Лидия Чарская

Паж цесаревны

Историческая повесть

Часть I

Глава I

«Слово и дело»

— Стой! Ни шагу дальше! — прозвучал громкий окрик в темноте сентябрьской ночи.

И трое людей, одетых во все черное, в нахлобученных на голову черных треуголках, выскочив из-за угла улицы, загородили дорогу одиноко шагавшему позднею ночью молодому офицеру.

Нападение было совершено столь внезапно, что офицер не успел даже выхватить шпагу. Трое неизвестных бросились к нему с двух сторон. Один крепко схватил его за грудь, двое других — за руки.

— Что вам от меня надо? И кто вы такие? — громко спросил офицер, пытаясь освободиться. В его голосе слышались негодование и гнев.

— Кто мы и зачем остановили тебя, ты узнаешь после, а пока ни с места дальше! — был короткий, резкий ответ.

Трое неизвестных крепко держали молодого офицера, тщетно старавшегося вырваться из их крепких рук. Мрачные глаза незнакомцев сверкали на офицера далеко не дружелюбным огнем.

Однако офицер не растерялся. Неожиданное появление незнакомых людей, очевидно, скорее изумило, нежели испугало его. При бледном сиянии месяца красивое, открытое лицо молодого человека поражало своим благородным спокойствием.

— Что же вам, однако, от меня нужно? — повторил он свой вопрос прежним, спокойным голосом.

Вместо ответа один из незнакомцев произнес повелительным голосом:

— Довольно разговаривать!.. Ступай за нами!

— Но, позвольте, однако! — уже значительно, в свою очередь повысив голос, произнес офицер, — тут кроется какое-то недоразумение. Вы принимаете меня, очевидно, за кого-то другого. Я — поручик гвардии Семеновского Ее Величества полка Юрий Долинский, возвращаюсь с товарищеской вечеринки и спешу домой…

— Вот именно тебя-то нам и надо, голубчик! — воскликнул один из закутанных плащом людей. — Да ты и сам это прекрасно знаешь и прикидываешься только непонимающим! Нас не проведешь!

— Да что тут долго разговаривать, — прибавил второй. — Вот что: «слово и дело!» Мы арестуем тебя!

— Слово и дело! — повторили остальные.

Молодой гвардеец вздрогнул. Лицо его покрылось смертельной бледностью. Фраза «слово и дело», произнесенная незнакомцами, точно молотом ударила его по сердцу. И не без причины.

Молодой гвардеец хорошо знал, что выражение «слово и дело» в те тяжелые времена (это происходило в начале царствования императрицы Анны Иоанновны) имело совершенно особое значение. Раз к кому обращались с подобным выражением, это означало, что тот уличен, или, по крайней мере, заподозрен либо в тяжелом государственном преступлении, либо в каком-нибудь неодобрительном отзыве об императрице или ее правительстве, — и за это виновного ожидала пытка и смертная казнь. Знал также молодой гвардеец, что не только по всему Петербургу, но и по всей России сновали доносчики, усердно шпионившие за народом и доносившие о каждом неосторожно сказанном слове.

Нередко бывали случаи, что они оговаривали совершенно невинных людей просто из личной злобы или ради денежной награды, которую выдавала за каждый донос так называемая «тайная канцелярия» — гроза и ужас всего населения. Достаточно было доносчикам произнести роковое «слово и дело», чтобы людей тащить к допросу, на пытку, на казнь.

Поэтому, когда незнакомцы в плащах произнесли страшную фразу, молодой гвардеец тотчас же понял весь ужас своего положения.

Он беспокойно оглянулся.

Кругом было тихо и безлюдно. Ни шелеста, ни звука… Только где-то поблизости плескали темные воды Фонтанной речки, одной из многих рек, перерезавших молодую еще тогда столицу Санкт-Петербург… Там, за этой рекой, пройдя темный переулок, находился его домик…

В голове молодого поручика блеснула мгновенная мысль: вырваться из рук предателей, добежать до своего дома, предупредить близких о случившемся, а может быть, если удастся, и скрыться совсем, спастись…

Да! Спастись во что бы то ни стало. Непременно спастись! Ведь у него жена, ребенок… Ему надо жить для них, нет: для России он должен жить, для дорогой родины, залитой слезами и кровью…

И с этой смелою мыслью юный офицер сильным ударом кулака свалил на землю одного из незнакомцев, все еще державшего его за грудь, оттолкнул другого, отбросил третьего и, размахивая добытой из ножен шпагою, со всех ног кинулся бежать.

Крики злобы и испуга и бешеные проклятия понеслись ему вдогонку.

— Держи! Лови преступника! — гремело следом за ним в осеннем ночном воздухе, и вскоре три пары ног гулко застучали о придорожные камни, устремляясь в погоню за беглецом. Но кругом было пусто и никто не прибежал на помощь преследователям. Молодой офицер, между тем, не медлил. Он перескочил ров, перелез через плетень и бежал, бежал, не переводя дух, не останавливаясь ни на минуту, едва касаясь ногами земли.

Отчаяние придало ему силы, страх — скорость ногам. Его преследователи остались далеко позади и, наконец, потеряли его след. По крайней мере, их бешеные крики долетали теперь глуше до его болезненно-напряженного слуха.

Добежав до небольшого домика, в темном, пустынном переулке, молодой офицер из всей силы толкнул калитку, незаметно вделанную в заборе, и очутился на крошечном дворе. Затворив наскоро ворота плотным засовом, едва переводя дыхание, он вбежал на крыльцо.

Глава II

На вечную разлуку

— Какую ты мне сказочку расскажешь сегодня, матушка?

Этот вопрос был сделан маленьким шестилетним человечком сидевшей с ним рядом молодой, худенькой, красивой женщине.

Женщина эта казалась нездоровой. На бледном лице ее играли два предательских пятна румянца. Огромные глаза казались черными от усиленного блеска, игравшего в них.

Маленький человечек был очень похож на свою мать, только белые пухлые щечки его были покрыты здоровым, свежим румянцем, а темные глаза горели мягким, радостным, детским огоньком.

Молодая женщина любовно погладила кудрявую головенку сынишки и спросила ласково:

— Какую же сказку рассказать тебе, Андрюша?

— Ах, матушка, — радостно залепетал ребенок, — ту, старую, знаешь? Про красавицу царь-девицу, которую злые великаны-люди прогнали далеко, далеко с ее родины и не пускают вернуться в царский дворец ее отца…

— Да ведь ты уже знаешь эту сказку, мой миленький, — с улыбкою ответила молодая женщина.

— Ах, я ее рад слушать сто раз! — восторженно вскричал малютка, — и знаешь, мама, я так хорошо ее помню, что стоит мне закрыть глаза, и я вижу милую, ласковую царь-девицу, и мне кажется, что она говорит мне: «Ах, как мне скучно, Андрюша, вдалеке от родимой стороны! Как мне хочется вернуться туда, а злые великаны меня не пускают!..» Как все это странно, матушка: сказка и вдруг точно взаправдашняя царь-девица является ко мне!

— Сказка-то эта — быль, мой милый, — печально проговорила молодая женщина. — Когда подрастешь немного, поймешь все, а пока слушай… Надо торопиться. Уже девятый час. Скоро вернется отец, будем ужинать, и мой мальчик пойдет бай-бай, на боковую…

— И опять увидит царь-девицу во сне, не правда ли, матушка? — радостно вскричал, сияя глазенками, Андрюша.

— Да, да, моя радость. А теперь слушай. Жил-был на свете ласковый и мудрый царь. Он страшно любил свое царство и старался сделать его могучей и сильной страной. Хотел он, чтобы на родине его были корабли и пушки, как и в других странах, и для этого отправлялся сам в чужие земли и под видом простого плотника изучал у иноземных мастеров как строить суда, как лить пушки. Чтобы расширить торговлю и сделать свою родину образованною страною, он завоевывал соседние страны, которые закрывали ему доступ в другие государства. Славное тогда было время для его страны. Когда мудрый царь умер, его жена, царица, продолжала дело своего покойного мужа. Но она недолго прожила после него и передала царство своему внуку…

— Которого звали Петром и который был маленький мальчик, вроде меня, — прервал мать Андрюша.

— Нет, он на целых шесть лет был старше тебя. Но и юный Петр недолго царствовал. После его смерти престол должен был перейти к красавице царь-девице, дочери мудрого царя, но злые люди…

— Великаны, матушка?

— Да, да, злые великаны не дали ей царствовать. И бедная царевна, дочь мудрого царя, ушла в дремучие леса, за широкие реки и, скрывшись в одном селе, зажила там с добрыми, полюбившими ее крестьянами…

Неожиданный стук в дверь внезапно прервал рассказ на полуслове.

— А вот и отец вернулся! — вскричала молодая женщина и, с легкостью девочки вскочив со стула, бросилась к дверям.

— Наконец-то, Юрий! — радостно произнесла она, устремляясь навстречу вошедшему мужчине, и вдруг с громким криком испуга отступила назад.

Лицо молодого офицера было смертельно бледно. Глаза тихо блуждали. Его гвардейский мундир был разорван в нескольких местах.

— Спасайся, Наташа! — произнес он глухим голосом. — Спасайся, пока не поздно, и спаси нашего сына!.. Меня арестуют агенты тайной канцелярии…

— Великий Боже! За что! Что ты сделал, Юрий? — смертельно бледная и, всплеснув руками, вскричала женщина.

— За что? И ты еще спрашиваешь? Да разве что-либо делается теперь по праву? Разве душегубы-немцы не придираются к каждому случаю, чтобы пить нашу русскую кровь?.. Я сидел на вечеринке Буланина… Мы дружески разговаривали… Вспоминали лучшие времена, покойного государя, Великого Петра, матушку Екатерину и юного императора… Как ни тяжело было при последнем, а все же дышалось легче. Про царевну Елизавету говорили тоже… про ее друга Шубина… И я говорил… А там, вероятно, поблизости присутствовал один из шпионов обер-гофмейстера… На улице уже меня догнали… Хотели арестовать… Я бежал… предупредить тебя хотел, Наташа… Думал спастись, уйти вместе с вами… но нет, нельзя… все равно накроют… Вас подведу только… Вам бы лишь уйти… А то розыск, пытки… Тебя пытать будут… Не допущу этого, родная ты моя! Не допущу!

И молодой офицер в смертельном ужасе обхватил руками жену и сына.

— Нет, нет, милый! И я за тобою! На пытку, на розыск! На самую смерть! — пылко вскричала молодая женщина, бросившись на грудь мужа.

Она трепетала всем телом. Обильные слезы текли по ее лицу. Она прижалась к широкой, могучей груди Долинского и судорожно билась на ней.

Андрюша, видя эту сцену, с громким плачем бросился к родителям, не понимая, в чем дело, — о чем тоскует матушка и отец.

— Что будет с ним, если нас запытают, зачем обоих? — взволнованным голосом произнес Долинский. — Нет, нет! — добавил он твердо и, отстранив от себя жену, пристально заглянул ей в глаза и заговорил почти спокойно: — Ты слаба и нежна, Наташа. Я силен и крепок. Чего не сможешь вынести ты, болезненная и хрупкая женщина, то буду в состоянии вынести я. Кто знает, может, дело обойдется простым допросом. А ты… ты… ты возьмешь Андрюшу, голубка, и сейчас же выберешься отсюда, чтобы злодеи не нашли тебя здесь… С первой же возможностью ты уедешь из Петербурга в Москву… Оттуда в слободу Покровскую. В Покровской слободе, при дворе цесаревны, живет наш друг Шубин, Андрюшин крестный. К нему-то и обратись за помощью. Пусть упросит, умолит царевну о ее высоком покровительстве Андрюше и тебе… Живите там с Богом… а как услышите, что выпустили меня, приезжайте немедля назад… А теперь… собирайся, во имя Бога, Наташа, пока не поздно… Нельзя терять ни минуты… Ради сына ты должна беречь себя, должна скрыться… Ведь злодеи не ограничатся одним моим арестом. Они притянут к розыску и тебя!.. Торопи…

Долинский не кончил. Громкий удар в ворота прервал его речь. Наталья Дмитриевна громко вскрикнула и повисла на шее мужа. Андрюша с плачем бросился к отцу.

Так длилась секунда, другая… Потом молодая женщина разом отпрянула от любимого человека. Смертельно бледное лицо ее приняло выражение решимости. Глаза вспыхнули недобрым огнем.

— Слушай, Юрий, жизнь моя! — произнесла она звенящим голосом, — если нам суждено увидеться, я буду самой счастливой женщиной в мире, но если… если, не дай Бог, случится что-либо, наш сын, наш Андрюша вырастет таким же честным и благородным человеком, как и его отец! Клянусь тебе в том!..

И, осенив широким крестным знамением мужа, она поцеловала его долгим прощальным поцелуем, потом кинулась во внутренние комнаты и, стараясь не производить шума и не будить прислуги, быстро отыскала нужное теплое платье себе и сыну.

В одну минуту Андрюша был одет, укутан, как в дальнюю дорогу. Его мать накинула на себя теплый платок и кофту, в которой было трудно узнать изящную, благородную жену гвардейца.

Надо было спешить. Каждое лишнее промедление несло гибель. Стук в ворота усиливался с каждой минутой. Слышно было, что стучало не двое и не трое людей, а целая толпа ломилась в крошечный дворик Долинских.

— Прощай, Наташа! Прощай, моя радость! Господь с тобою. Береги себя! — прошептал глубоко потрясенный молодой офицер. — Прощай, Андрюша, крошка мой, прощай! — продолжил он, высоко вскидывая на руки маленького человечка и прижимая его к своему сильно бьющемуся сердцу. — Слушайся мать и не забывай своего отца. Слышишь, мой Андрюша?

Мальчик только горько плакал, глядя на слезы матери и на печальное лицо отца. Но он мало понимал из того, что перед ним происходило. Ему только жутко было от таких странных стуков, которые, не умолкая теперь ни на мгновенье, потрясали до основания их небольшой дом.

— Пора! Идем, Андрюша! — произнесла наконец его мать, бережно принимая мальчика из рук мужа, и быстрыми шагами направилась к двери. Эта дверь вела в задние сени, откуда был выход прямо в огромный пустырь, находящийся на окраине города.

— А как же батюшка? Разве он останется здесь? — спросил Андрюша, беспокойно оглядываясь назад.

— Да, милый, он должен остаться, — произнесла молодая женщина, едва удерживаясь на ногах от горя, — а мы с тобой пойдем к царь-девице, к юной царевне из маминой сказки…

И вдруг голос, произносивший эти слова, разом затих, оборвался. Наташа с воплем протянула руки назад. Лицо ее исказилось мукой.

— Юрий, Юрий! — прошептала она в смертельной тоске, — беги с нами, пока не поздно…

Долинский взглянул ей прямо в глаза. Печаль, мука и бесконечная любовь отразились в его взоре.

— Ради блага Андрея, иди! — произнес он, благословляя жену издали, и махнул рукою.

С громким рыданием схватила Наталья Дмитриевна на руки сына и бросилась вон из горницы.

В тот же миг ворота, теснимые напором толпы, рухнули, и несколько человек с шумом ворвались во двор. Юрий ясно слышал теперь, как раздались шаги на лестнице, затем на крыльце, у самой двери… В то же время он чутко прислушивался к другим шагам, слабым, чуть слышным, доносившимся из сеней, шагам его Наташи. Вот, вот они тише… еще тише… Замерли совсем. Слава Богу, его жена и ребенок вне опасности! Тогда он медленно подошел к двери и ждал, все еще выгадывая время, когда и эта последняя преграда падет под руками его врагов. Ждать пришлось недолго.

Несколько сильных ударов, и дверь отскочила, сорванная с петель.

Долинский стоял перед нею со скрещенными на груди руками. В лице его не было страха. А между тем он знал, что за оказанное им сопротивление агентам «тайной канцелярии» он подлежал жестоким пыткам, может быть, смерти… Но он не хотел добивать этим известием свою Наташу и, как мог, успокоил ее.

— Берите меня. Я отдаюсь в ваши руки! — произнес молодой офицер, сделав несколько шагов вперед.

Знакомые ему три человека в черных треуголках с целой ватагой приспешников бросились к нему, повалили на пол и, связав по рукам и ногам, с бранью и проклятиями поволокли его с собою…

Глава III

Страничка прошлого

— Что мы делаем, россияне? Петра Великого погребаем? Скорбным, мучительным звуком пронесся под сводами храма голос новгородского архиерея и главы Синода, Феофана Прокоповича.

И оратор-пастырь, готовившийся произнести надгробное слово, глухо зарыдал, как ребенок. Зарыдал за ним и весь православный народ. Вся Русь зарыдала.

А мудрый преобразователь России, неустрашимый вождь Великой Северной войны, создатель русского флота, творец начала русского просвещения и основатель северной столицы лежал в гробу. На престол воссела его жена, Екатерина.

Около двадцати лет перед тем, во время войны со шведами, при покорении ливонского, подвластного шведам, города Мариенбурга, русские взяли в плен семейство пастора Глюка и его молоденькую служанку Марту Скавронскую… А через небольшой промежуток времени эта Марта так сумела понравиться Петру, что он женился на ней и сделал ее императрицей. После смерти великого царя Екатерина продолжала управлять Россией по образцу своего великого мужа. Но недолго царствовала императрица. Жестокая горячка унесла ее в 1727 году. Судьба лишь двумя годами позволяет ей пережить своего великого супруга. Две дочери остаются сиротами после матушки царицы. Одна из них, старшая, Анна, в год кончины государыни просватана за голштинского принца Фридриха-Карла, вторая, Елизавета, намечалась в невесты его двоюродному брату, принцу Карлу Ульриху, но молодой принц скончался почти единовременно с императрицей, и цесаревна Елизавета осталась в невестах вдовой.

Императрица Екатерина не успела назначить себе преемника.

Смерть ее вызвала вопрос — кому быть царем? Мужского потомства у императрицы не было. Правда, в Петербурге жил внук царя Петра от первой его жены, Евдокии Лопухиной, сын царевича Алексея Петровича, лишенного еще при жизни Петра престола. Этот внук, Петр Алексеевич, как прямой потомок Петра, мог бы сделаться царем, но Петруша слишком еще мал, чтобы управлять государством. Ему 12 лет только. Он должен еще учиться, чтобы пойти по следам своего могучего дедушки. А между тем юный Петр учиться не любил. Да и править государством он вряд ли полюбит когда-нибудь. Он ленив, бессилен от природы и любит только охоту, праздники и развлечения. Все государственные дела за него решает тайный совет во главе с Меньшиковым, этим знаменитым сподвижником покойного царя. Дочь Меньшикова назначена еще при жизни Екатерины в невесты юному Петру. Но юный царь ее не любит, не любит и знаменитого Данилыча, и в один прекрасный день Меньшиков с семьею лишен всех чинов, орденов и казны и сослан в Березов. Теперь уже никто не мешает развлекаться юному императору. Меньшиков в Березове, граф Остерман, воспитатель Петруши, не решается перечить своему воспитаннику, а тут новые друзья подоспели, князья Долгорукие, которые не докучают ему ученьем, как этот несносный Меньшиков, а напротив, всячески стараются увеселять и развлекать его. Особенно старается угодить ему молодой князь Иван. И невеста у него есть, княжна Долгорукая, сестра друга сердешного Вани Долгорукого, но ее не любит юный император. Он одну только девушку любит, красавицу собой: родную тетку, цесаревну Елизавету. Но она не отвечает ему. Ведь он ее племянник, маленький мальчик перед нею, восемнадцатилетней красавицей. Охоты, празднества, бессонно проведенные на пирах ночи незаметно подточили здоровье отрока-царя. А тут еще оспа привязалась, и изнеженный, избалованный, не созданный для роли правителя Петр умирает четырнадцати лет от роду. Теперь все глаза народа направлены на одну преемницу, законную, полноправную царицу. Дочь Великого Петра, Елизавета, и никто больше, должна взойти на престол после смерти юного императора. Так думает народ и гвардия, созданная, выросшая от руки отца этой русской царь-девицы. Но вельможи и генералитет думают иначе. Если цесаревна Елизавета займет престол родителя — она займет его по праву, и никто из сановников не посмеет пикнуть при ней. Не лучше ли им возвести на престол такое лицо, которому и во сне этого не снилось? Тогда, на радостях, лицо это согласится на их условия и отдаст всю правительственную власть в их руки, а само будет довольствоваться одним почетным императорским титулом. И думают властолюбивые вельможи, кого бы им из дальних родственников Петра возвести на престол.

У Петра I был брат, слабоумный царь Иван, сидевший с ним вместе в дни отрочества на престоле. Царя Ивана женили на девице Прасковье Федоровне Салтыковой. От брака этого было три дочери: Екатерина, Анна и Прасковья. Уже много лет спустя по смерти брата Петр выдал двух старших царевен замуж. Старшую Екатерину за Мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вторую, Анну, за курляндского герцога Фридриха-Вильгельма. Брак обеих царевен был несчастлив. Екатерине не повезло в замужестве по причине дурного, буйного нрава ее супруга, и она уехала вскоре от него со своей крошкой дочерью в Россию, к матери, царице Прасковье, и жила у нее, пока царица не скончалась. Молодая же герцогиня курляндская, Анна, овдовела через два месяца после свадьбы, по дороге в Митаву, столицу Курляндии.

Вот эту-то вдовствующую Анну Иоанновну и решено было призвать на русский престол, обойдя законную наследницу ее, двоюродную сестру Елизавету.

Так как сторонниками призвания курляндской герцогини явились почти все знатнейшие того времени сановники, то приверженцы Елизаветы не решились громко высказываться за юную дочь Петра. Точно так же умолкли и вельможи, намеревавшиеся посадить на престол обрученную невесту покойного юноши-императора, Екатерину Долгорукую, хотя сначала они ссылались на завещание юного царя, которым назначалась она в государыни.

Когда вопрос о призвании Анны Иоанновны был решен, четыре сановника — Головин, Голицын, Ягужинский и Остерман — составили условие, которым ограничивались права новой государыни, и она обязывалась во всех важнейших решениях подчиняться совету сановников, и послали это условие для подписи герцогине. Анна подписала условие, но, приехав в Россию, от исполнения его отказалась и провозгласила себя самодержавной императрицей.

Сановники ошиблись. Курляндская герцогиня обошла их. Она лишила их власти правления. Более того: между ними и императрицей встал по ее воле человек, взявший в свои руки судьбу России. Она привезла его из Курляндии, назначила его гофмейстером и обер-камергером, выхлопотала ему титул графа римской империи, поставила выше сенаторов и, наконец, возвела в звание курляндского герцога. Подчиняясь всецело воле этого человека, Анна Иоанновна дала ему широкое право карать всех, кого он считал своими врагами и недругами, и распоряжаться на правах правителя государства.

Этот человек происходил из семьи простого служителя-конюха бывших курляндских герцогов, но частью своими способностями, частью разными происками сумел стать первым советником, правой рукой курляндской герцогини, а затем всероссийской императрицы.

Звали этого человека Иоганн Эрнест Бирон.

Глава IV

Достойная семейка. Царская любимица

— Ваше сиятельство, извольте повторить последнюю страницу?

— М-м-м!

— Ваше сиятельство!

— М-м-м!

— Его сиятельство граф приказал мне строго следить за вашими успехами. Вы забываете, что его сиятельство, граф, предназначает вам высокую долю. Со временем вы будете генералом, командиром…

— Фельдмаршалом! — выпаливает до сих пор упорно молчавший во все время урока маленький восьмилетний граф Петр Бирон.

— Врешь, фельдмаршалом буду я… Папахен[1] мне сказал это! — кричит его брат, хорошенький, изнеженный, как девочка, длиннокудрый малютка Карл.

— Ну, так я буду генералиссимус,[2] — надменно сверкая глазами, перекрикивает старший.

— Врешь ты! Я генералиссимус, я фельдмаршал, я вице-канцлер! — вопит малолетний Карлуша, и слезы злобы и обиды брызгают из его глаз.

— Ты дурак! Не вице-канцлер, а просто дурак! — бросает ему в лицо разозлившийся Петр.

— Ты сам дурак! — надрывается Карл. — Я скажу государыне и она тебя… она тебя арестует… да, арестует!

— Ах, ты, дрянной мальчишка!

И старший брат хватает за длинные кудрявые волосы Карла и изо всей силы притягивает его к полу.

Немец-учитель в ужасе. Он мечется из угла в угол и лепечет в тоске:

— Ваше сиятельство! Ради Бога! Вы старший! Умоляю вас, граф Петр, остановитесь!

Но граф Петр и не думает останавливаться.

— Вот тебе фельдмаршал! Вот тебе вице-канцлер! Вот тебе генералиссимус! — повторяет рассвирепевший мальчик, награждая младшего графчика увесистыми шлепками.

Но вдруг он дико вскрикивает и оглашает комнату оглушительным ревом. Маленький Карлуша изловчился и изо всей силы укусил за палец старшего брата. Из руки Петра брызнула алая струйка крови.

— Ах, Боже, что за дети! Они убьют друг друга! — с ужасом возводя очи к небу, произнес учитель, сознавая свое полное бессилие помочь чем-либо.

Вдруг совсем неожиданно раздается тоненький голосок:

— Очень хорошо! Так ему и надо, Карлуша! Молодец, Карлуша! Вот так удружил!

Тяжелая портьера раздвинулась, и крошечная девочка появляется на пороге комнаты.

Девочка кажется совсем маленькой, несмотря на то, что по лицу она не моложе своего восьмилетнего брата. Но большой горб за спиною мешает развиться ее росту и делает безобразной маленькую графиню Гедвигу Бирон. Ее некрасивое, старообразное личико с ненавистью и злорадством обращено к братьям, черные, умные глазенки горят недоброю улыбкою. Эти глазенки да великолепные, на редкость густые черные кудри, которыми не может не гордиться бедная горбунья, составляют единственное ее достояние и красоту.

Она ненавидит обоих братьев, потому что они всегда обижают и дразнят ее. Она рада, что Карл укусил Петю. Петр важничает не в меру и заносится перед ней. Поделом ему. Будет долго помнить, что значит задирать других! И она желчно и злобно смеется, делая гримасы Петру.

— У-у! Противная уродка! Опять пожаловала к нам. Ну, погоди же ты!

И старший граф, забыв в одну минуту свой укушенный палец, налетает на горбунью с поднятыми кулаками. Карл следует его примеру.

Плохо бы пришлось Гедвиге, если бы в эту самую минуту снова не приподнялась тяжелая портьера и на пороге не появилась бы высокая, полная, смуглая дама, одетая в нарядный светло-голубой просторный халат.

Она медленно, величественною походкою вошла в комнату и остановилась, с изумлением глядя на поссорившихся детей.

При виде этой дамы оба мальчика мгновенно скрылись из комнаты. Учитель-немец поспешил за ними.

Маленькая графиня Гедвига горько плакала в своем уголку, не замечая вошедшей. Высокая дама быстрым взором окинула комнату, неодобрительно покачала головою и с легкой улыбкой на смуглом лице подошла к плачущей девочке.

— Они обидели тебя опять, моя малютка? — спросила она тихо.

При первых же звуках этого несколько грубоватого, скорее мужского голоса слезы девочки разом иссякли. Она подняла на вошедшую просиявшее личико и прошептала чуть слышно:

— Меня никто, никто не любит, танте.[3]

Смуглая женщина нежно притянула ее к себе, вытерла своим платком залитое слезами личико и шепнула на ушко ребенку:

— А про танте Анхен забыла, злая Гедя! Разве танте Анхен тоже не любит своей маленькой графинюшки? — и она легонько пощекотала шейку ребенка.

Девочка молча улыбалась и стала ласкаться к своей заступнице, как кошечка.

А та в свою очередь забавлялась малюткой, играя ее прекрасными, пышными, черными кудрями, перебирая крупный жемчуг на тоненькой шейке маленькой горбуньи.

Они были счастливы каждая по-своему: смуглая высокая женщина забыла свои заботы, маленькая Гедвига — свое горе.

Маленькая Гедвига думала, лежа на коленях своего большого друга: «Никто, никто не любит ее; ни отец, ни матушка, ни братья. Для всех она гадкая уродка, отвратительная горбунья. Одна тетя Анна любит. Тетя Анна никогда не бранит и не ругает ни за что, а всегда ласкает ее, бедненькую шестилетнюю Гедвигу, кормит лакомствами, задаривает подарками, и за это она, Гедвига, больше всего в мире любит добрую тетю».

И девочка украдкой целует большую смуглую руку, гладившую ее по голове.

В тот же миг быстрые шаги за дверью заставляют вздрогнуть обеих.

Гедвига вскакивает и настораживается, как заяц, готовый улизнуть каждую минуту.

Дверь широко распахивается, и плотная, коренастая фигура нарядно одетого в придворный костюм сановника появляется перед ними.

Это обер-гофмейстер русской императрицы, всемогущий Бирон.

— Ваше величество! — говорит он по-немецки с низким поклоном, почтительно останавливается в двух шагах от смуглой высокой женщины, — не знаю, как выразить мою благодарность. Вы не брезгуете, всемилостивая государыня, посещать уголок своего верного раба.

И он с благоговением приложился губами к протянутой ему милостиво руке императрицы.

Потом взгляд его, случайно скользнув по комнате, заметил Гедвигу.

— Марш отсюда! И не смей выходить без спроса из твоих апартаментов. Слышишь ты меня, гадкая горбунья?

Гедвига метнула испуганным взглядом на отца и в один миг исчезла из комнаты. Светлое настроение, навеянное ей доброй императрицей, разом исчезло. Она снова чувствовала себя одинокой и обиженной, бедная, обездоленная девочка.

Глава V

Неприятный доклад. Царское решение

— Зачем, граф, вы обидели дочку? — с укором спросила императрица, как только горбатенькая фигура Гедвиги скрылась за дверью.

Анна Иоанновна любила девочку, ласкала ее, забавлялась ею. Умненькая, смышленая горбунья интересовала ее. Она позволила маленькой графине называть себя попросту «танте Анхен» и приходить к ней без доклада во всякое время.

Оставшись бездетной после смерти мужа-герцога и любя всем своим существом детей, императрица страстно привязалась к маленьким Биронам. Она не замечала их недостатков и всячески баловала их. К обиженной Богом Гедвиге сердце Анны Иоанновны лежало больше, нежели к ее братьям. И теперь ей было досадно за своего любимца, незаслуженно оскорбившего нервную, впечатлительную девочку.

Но Бирон нисколько не обратил внимания на впечатление, получившееся от его выходки. В его руках была важная бумага, с содержанием которой он спешил познакомить императрицу.

— Измена и предательство кишат вокруг вас, государыня, — хмуря свои черные брови, мрачно произнес он. — С каждым днем люди мои доставляют все новых и новых изменников в тайную канцелярию, к генералу Ушакову.

— И, я думаю, много работы доставляют нашему Андрею Ивановичу? — усмехнулась Анна Иоанновна невеселой усмешкой.

Потом, помолчав немного, добавила:

— И когда ты только успокоишься, граф!.. Все-то тебе казни мерещатся да измены… Уж больно ты раздражителен стал, не в меру… Вам бы с Андреем Ивановичем только пытать да жечь…

— Я, как верный слуга вашего величества, строго соблюдаю интересы моего нового отечества, — произнес, снова нахмурившись, Бирон, — я не виноват, что в России слишком мало верных слуг и что приходится уличать.

— Уволь, граф! — нахмурилась в свою очередь императрица, — опять, небось, показания мне принесли с розыска?.. Скучно все это, да и тяжко… Людей зря на дыбу поднимают, мучают, они сдуру брякнут что-либо, а вы уж и придрались.

— Не совсем зря, ваше величество, — едко произнес Бирон. — Недавний новый арест открывает мне глаза на многое. Арестован прапорщик Семеновского полка Долинский и еще кое-кто из участников товарищеской вечеринки, во время которой мои агенты накрыли их…

— Ну, сболтнули спьяна что-нибудь… — угрюмо перебила докладчика императрица.

— То-то и дело, что не спьяна и не сболтнули. Целый заговор у них был задуман, ваше величество… Государыня, опасайтесь! Если вы не обратите на таких персон вашего внимания, спокойствию вашего величества угрожает беда.

— Какая беда? Что ты говоришь, граф? И от кого беда? — заволновалась Анна.

Ее любимец знал, чем можно повлиять на свою высокую покровительницу, и теперь остался очень доволен, что его слова, очевидно, произвели впечатление.

— Откуда же грозит мне беда, граф? — беспокойным тоном спросила еще раз Анна.

Бирон ничего не ответил. Быстрыми шагами подошел к окну, отбросил тяжелый занавес и величественным жестом указал прямо перед собою. За деревьями насаженного еще императором Петром Летнего сада, среди которого помещался Летний дворец, где жила Анна Иоанновна с семьею Бирона, раскинулся широкий Царицын Луг. На краю этого луга, совсем неподалеку от берега Невы, в то время возвышалось здание другого малого дворца. На этот дворец и указывала теперь красноречивым жестом рука Бирона.

— Из дворца цесаревны? — так и встрепенулась Анна Иоанновна. — Но ведь он необитаем. Царевна у себя в Покровском.

— То-то и худо! Не страшна нам, государыня, беда видимая, а страшна невидимая, — с многозначительной улыбкой произнес Бирон. — На офицерской пирушке произносилось имя цесаревны. Произносилось оно друзьями прапорщика Шубина, самого приближенного теперь лица к ее высочеству. Надеюсь, ваше величество, вы меня поняли, откуда грозит беда?

Да, Анна поняла своего верного слугу. Поняла ясно. Как бельмо на глазу, лежала на ее душе Елизавета. Она только что было успокоилась, зная, что цесаревна в отдалении от двора. А выходит, что так хуже. Вдалеке от столицы Елизавете легче строить козни и набирать себе приверженцев. И этот Шубин, о котором ей уже докладывали не раз! О, он умеет вербовать людей для своей цесаревны. Нет, положительно, надо поправить дело, пока не поздно.

Императрица встала, вытянулась во весь рост. Теперь она казалась огромной, величественной женщиной. Это уже была не прежняя ласковая «тетя Анхен», забавлявшаяся с маленькой Гедвигой. Теперь перед графом обер-гофмейстером стояла могущественная русская императрица.

— Допросить этого, как его… прапорщика и других… — произнесла она своим грубоватым голосом, — а в Покровское снарядить гонца и пригласить ко двору цесаревну. Случай прекрасный. Принцесса Христина переходит в лоно православной церкви, так ей, цесаревне, не грешно присутствовать при миропомазании племянницы. Так и вели отписать Елизавете…

— Слушаю-с, ваше величество! Все будет исполнено, — поклонился Бирон.

— А теперь в манеж. Выезжена та лошадь, что прислана нам в дар от шаха персидского?

— Самолично выездил, государыня, — ответил Бирон.

— Спасибо, граф! — произнесла, улыбаясь, Анна Иоанновна, и лицо ее, омрачившееся было под впечатлением неприятного известия, теперь ожило, просияло.

Императрица любила верховую езду и предавалась ей с удовольствием. При одной мысли об ожидавшей ее любимой забаве она забыла все неприятности и снова стала довольной и веселой.

— А Левенвольде что пишет из Вены? — спрашивала она своего любимца по дороге в свои внутренние апартаменты, где ее ждала свита и фрейлины.

— Граф Левенвольде сообщает, что принц Брауншвейг-Бевернский, которого ваше величество изволили наметить в женихи принцессе Христине, юноша вполне достойный для принцессы, и наш посол успешно ведет переговоры с его высокими родственниками. Надеюсь, принцесса останется довольна выбором жениха.

Говоря это, Бирон кривил душою. Маленькая принцесса, Дочь Екатерины Иоанновны, находившаяся с недавних пор при дворе ее тетки, императрицы Анны, составляла давний плод тайных мечтаний Бирона для его сына Петра, которого дерзкий курляндец задумал женить впоследствии на цесаревне. Но это была слишком дерзкая мысль и о ней пока следовало молчать до поры до времени. И смелый временщик, скрепя сердце, затаил эту мысль в себе.

Глава VI

В застенке

Позади Летнего сада или «огорода», где быстрая и узкая Фонтанка-река вытекает из величавой красавицы-Невы, стояло небольшое здание, со всех сторон окруженное забором.

Снаружи оно не представляло ничего особенного; здание как здание. Таких зданий много появилось со дня населения Петербурга Петром. Крепко сколоченные, они ютились там и тут, между огромными хороминами вельмож. Но зато внутри домик поражал своим необычайным видом. В домике была всего одна комната. Посреди этой комнаты был приделан к самому потолку какой-то огромный брус, который мог то подниматься, то спускаться. В стенах ввинчены были железные кольца, на скамьях лежали кнутья, плетки и большие связки веревок — орудия пытки. А под деревянным полом комнаты, в подвале, куда вела узкая лестница, были устроены тюрьмы и застенки.

Это был дом «тайной канцелярии».

Прямо перед окнами страшного учреждения, где по одному наговору бесчисленных агентов пытали и мучили людей, через весело журчащую, вечно хлопотливую Неву, на противоположном берегу ее, находилось огромное Самсониевское кладбище. Туда свозили тех, кому не суждено было вырваться из крепких оков тайной канцелярии.

Уже с первых лет царствования Анны Иоанновны началась обильная жатва на страшной кровавой ниве.

Мягкая и податливая на милость императрица отличалась подозрительностью и чрезвычайной доверчивостью к своему любимцу Бирону. А у Бирона было много врагов, которых ему необходимо было уничтожить. К тому же он довел до болезненности боязнь государыни потерять трон. Он всюду отыскивал измены, даже там, где их и в помине не было. Стоило произнести кому-либо на улице в простой болтовне имя Анны Иоанновны не с тем особенным уважением, которого требовали агенты тайной канцелярии, и ни в чем невинного по произнесении страшного «слово и дело» тотчас же тащили в тайную канцелярию. Там, под допросом на розыске, под страшными пытками люди невольно наговаривали на себя и на других в надежде избавиться от лютых мук и страданий. Оговоренных приводили, допрашивали и нередко тащили на дыбу по указу генерал-прокурора Андрея Ивановича Ушакова, начальника этой страшной канцелярии. И несчастные или погибали под пыткой, или отпускались из застенка истерзанными навеки калеками, непригодными к жизни. Но чаще всего из тайной канцелярии свозили безжизненные трупы замученных жертв на Самсониевское кладбище…

В темном, узком помещении тайной канцелярии, похожем на погреб, с единственным крошечным крылечком, приходящимся в уровень с землею, за крепкою решеткой сидел узник.

Это был Долинский. Его притащили из дома прямо сюда, в это ужасное помещение. Он сидит в нем уже давно.

Убийственно долгим кажется ему время. Маленькое окошечко едва-едва пропускает свет над его головою; около окошечка растут кусты, и от этого еще темнее в тюрьме несчастного.

Солнце всходило и скрывалось, и снова всходило, а он все сидит и сидит на одном месте. Кувшин с водою, и ломоть черного хлеба, поставленные подле него его тюремщиком, остались нетронутыми. Ему не до еды! Одна и та же мысль жжет его мозг: успели ли скрыться Наташа с сыном? А если успели, то как доберутся они до Покровского, как пройдут 600 верст, разделяющие Петербург с Москвою, подле которой находится вотчина цесаревны?.. Юрий Никитич с ужасом вспоминал о том, что его Наташа в волнении забыла взять денег, необходимых в дороге… Как они доберутся? Она такая слабенькая, худенькая! Она и раньше не отличалась здоровьем, а слухи о всяких розысках, да пытках, да гибели людей в недрах тайной канцелярии и совсем подточили ее слабое здоровье. Наташа с детства боготворит Россию; она помнит ее лучшие времена, и теперешнее тяжелое положение камнем лежит на ее впечатлительной душе… А тут еще взяли ее дорогого мужа. Страх за него, за сына доконает бедняжку… Долинский вздрогнул всем телом…

В ту же минуту за дверью зашумели. Кто-то вложил ключ в замочную скважину:.. Дверь скрипнула и распахнулась. Свет ворвался на миг в темную каморку. Долинский зажмурился Даже, так резок был переход к свету от темноты.

Двое служителей подошли к нему, грубо схватили за плечи и вытолкали за дверь в коридор, где находилась маленькая лесенка, которая вела куда-то кверху. Служители почти втащили по ней узника, и через минуту-другую он очутился в описанной уже комнате тайной канцелярии, прямо перед лицом сидевшего за столом вельможи.

В дорогом камзоле, с лентою через плечо, в парике и белоснежном жабо, из которого выходило тончайшее кружево манишки, в шелковых чулках и туфлях с бриллиантовыми пряжками сидел страшный, с седыми усами и сизым носом генерал Ушаков.

Странно было видеть этого нарядно разодетого вельможу в далеко не чистоплотной обстановке пыточного отделения. Но «страшный» генерал Ушаков был сегодня здесь на перепутье. Он торопился на прием к императрице. На его обрюзгшем, морщинистом лице и в проницательных ястребиных глазах, от которых ничто не могло укрыться, казалось, сквозило нетерпение. Он поминутно вынимал из кармана огромные золотые часы, в виде луковицы, бросал на них взор, сердито хмурился и, видимо, злился. Сидевший тут же, рядом, секретарь канцелярии старался не напоминать ничем о своем присутствии, чтобы не навлечь на себя гнев начальника.

Служители, приведшие Долинского, отошли к двери. К ним присоединились два незаметно явившихся плечистых молодца в красных рубахах со зверскими лицами. Это были заплечные мастера, или попросту палачи. Юрий Никитич угадал их значение здесь, в этой комнате. Острый холодок колючими искрами пробежал по его телу. Он быстро отвернул голову от «красных» молодцев и нечаянно встретился взглядом с суровым взглядом страшного генерала.

— Ты прапорщик Долинский? — спросил тот.

— Я, ваше превосходительство, — отвечал Юрий Никитич.

— Ты был в гостях у сержанта Буланина три дня тому назад?

— Был, генерал.

— Ты говорил на этой вечеринке о некоем сержанте, ныне прапорщике Семеновского полка Алексее Шубине?

— Да, говорил, генерал, об Алексее Шубине, которого считаю своим младшим товарищем-другом. Будучи еще совсем молодым мальчиком, рядовым нашего полка, Алексей крестил у меня сына, потом бывал у нас. Мы его любили с женою…

— Так, так! Значит, и жена у тебя есть! Может, она будет поречистее. Пригласим ее к нам в гости! Авось, от нее больше узнаем, — произнес Ушаков, не взглянув даже на смертельно побледневшего при этих словах Долинского, вынул из кармана табакерку с изображенным на ней портретом императора Петра I и, взяв щепотку табаку, поднес ее к своему сизому носу. Потом быстро вскинул глаза на Долинского и произнес:

— Каким образом задумали вы через посредство Шубина доставить престол известной персоне, у которой состоит сей упомянутый Шубин в ездовых?

Вопрос был неожидан и так непонятно дик для Юрия, что тот даже не смутился.

— В этих помыслах я не повинен, генерал! — произнес молодой человек, глядя в самые глаза «страшному» хозяину застенка.

— Ой, так ли? Подумай-ка, да припомни. Пораскинь-ка мыслями, сударь. Чай, память не девичья…

— Охотно бы припомнил, если бы было что вспоминать, ваше превосходительство! — твердо отвечал Долинский.

— Так не вспомнишь? Нет?

— Нечего вспоминать, генерал.

— Ничего не говорил на вечеринке Буланина? Не говорил, чтобы отписать всем товарищам сообща сему Шубину о том, что все здесь у вас к цесаревне изрядно склонны, что де она природная русская царевна и немцев не терпит, а, стало быть, буде царствование ее волею судеб, то она всех немцев настоящими людьми заменит? Не говорил?

— О царевне говорил. Но писать о том Шубину не собирался, и о царствовании ее высочества цесаревны ни слова не было сказано промеж нас! — тем же твердым голосом отвечал Долинский.

— Ой, припомни, государь мой, не говорил ты разве?

— Нет.

— Не желал перемены в благополучном ныне царствовании?

— Нет.

— Припомни.

— Нечего вспоминать…

— А нечего — так я напомню! — внезапно переходя из роли спокойного допросчика в грозного судью, вскричал Ушаков. — Эй, молодцы! Взять его!

Парни в красных рубахах кинулись к Долинскому. В одну минуту связали ему ноги, подтащили к блоку, протянули вдоль «дыбы» конец веревки, притягивающей руки к ногам несчастного таким образом, что при малейшем повороте блока спина его должна была изогнуться колесом, плечи подняться к самому темени, кости выйти из своих суставов. По этой изогнутой неестественно спине должен был пройтись кнут палача.

Долинский слышал уже не раз об этом роде пытки, очень распространенном в то время в застенке тайной канцелярии. При одной мысли о предстоящих страданиях у него потемнело в глазах.

Между тем «молодцы» связанного быстро подтащили к «дыбе»… Вот его руки касаются уже скользкого, противного бруса пресловутой дыбы… Сколько следов крови прежних мучеников осталось на ее почерневшем дереве!.. Вот и ноги его коснулись блока… Веревка страшно натягивает члены…

— И сейчас не вспомнишь? — допытывался Ушаков.

— Я ничего не знаю! — произнес твердым голосом Долинский. — Я говорил о Шубине, как о товарище, удостоившемся почетной доли получить место при цесаревне, которую все мы любим и помним…

— И ничего больше?

— Ничего.

— Так, так!

Ушаков делает рукою знак палачам. Один из них подходит к блоку, чтобы привести его в движение.

Холодный пот выступает на лбу Долинского. Жилы натягиваются, как проволока, на его лбу… Веревка мучительно вытягивает грудь… Сейчас, сейчас усилится ужасная пытка… Его вскинут под самый потолок на брусе и вывихнут все члены несчастного.

«Прощай, Наташа! И ты, сынишка милый, Андрюша, прощай! Слава Богу, если вы успеете скрыться!» — мысленно произнес несчастный и закрыл глаза; чтобы не видеть отвратительных лиц своих палачей.

— Раз!..

С визгом поднялся блок на ржавых петлях…

— Ваше превосходительство, ее величество государыня требует вас к себе… — послышался голос с порога.

Открыв глаза, Юрий увидел солдата-стражника, неожиданно появившегося в застенке.

— Спустить его и оставить до завтра! — прозвучал повелительный приказ Ушакова.

И смертельно бледного, но все же спокойного Долинского опустили на пол.

— Советую одуматься, государь мой, и поразмыслить до завтрашнего допроса, — строгим голосом произнес ему уже с порога Ушаков. — Знай одно, что только откровенность и раскаяние спасут тебя от лютой смерти. Подумай о том, сударь.

И вышел, дав знак служителям отвести обратно узника в тюрьму.

Глава VII

Черненькая и беленькая. Тайны подземелья

— Брось возиться с этим скучным мячом, Юля! Что за охота, право! Пойди сюда. Я нашла чудесное место в книге. Слушай! Прекрасная Кунигунда обратилась к рыцарю со словами: «Сударь, вы сожгли мое сердце на пылающем огне Зевеса, вы пронзили его стрелами Амура, ваша храбрость, отвечающая храбрости одного разве Марса, окружила вас ореолом бессмертия…»

— Ха, ха, ха!.. Зевес… Марс… Бессмертие… Смешная ты право, Христя!.. В двенадцать лет зачитываешься глупыми романами, когда время не ушло еще, чтобы бегать, резвиться и играть!

И говоря это, хорошенькая, смуглая, черноволосая девочка с бойкими, живыми глазенками и вздернутым носиком подбежала к своей белокурой подруге, чинно сидевшей с книгой на коленях в Летнем саду.

— Да, вот и гласите Адеркас, и духовный отец не позволяют мне читать светские книги, говорят, мне надо хорошенько готовиться к переходу в новую веру, — произнесла скучающим голосом беленькая девочка. — Тетушка-государыня все время твердит о предстоящей мне высокой доле… Я должна быть русской великой княжной и женою принца Брауншвейгского… Ах, Юля, Юля, зачем все это?

— Как зачем! Вот смешная ты девочка! Разве не сладко сознавать величие, глупенькое ты дитя?

И хорошенькая смуглянка со смехом Кинулась на грудь своей задумчивой подруги.

— Ах, не то, не то, Юля! Не хочу я ни высокого положения, ни славы… Тетя отдает меня замуж за принца Антона-Ульриха, чтобы потомству нашему передать престол… Тетушка не спрашивает даже, нравится ли мне принц Брауншвейгский. Вон Левенвольде прислал его портрет на днях. Ее величество показывала мне. Какой это рыцарь, Юля? Нос длинный, сам тощий, волоса, как у девочки, хоть косы плети. Настоящий индюшонок, право!

— А тебе рыцаря с лицом Марса хочется в мужья, Христина? — лукаво усмехнулась бойкая Юля.

— Ах, я и сама не знаю. Я не думаю совсем о замужестве… Мне бы хотелось жить в чудесном замке, бродить в подземельях, чтобы все было таинственно и жутко кругом, и слышно было бы про всякие ужасы и страсти, и чтобы самой быть в безопасности… Понимаешь?

— Вот потеха-то! — вскричала Юлия. — Ужасы! Страсти! Ишь, чего захотела! Да мало их что ли здесь, в России, этих самых ужасов, подумай только! Одна тайная канцелярия чего стоит… А знаешь? Мы, кстати сказать, совсем близко от одного из ее тайных отделений, — вдруг неожиданно таинственно зашептала смуглянка, — сюда привозятся самые важные преступники на розыск… Мне говорил это маленький граф Бирон. Он все знает от лакеев. Он даже сказал мне, где потайная тюрьма находится. Хочешь, сведу?

При последних словах смуглянки бледное личико белокурой девочки вспыхнуло румянцем. Голубые глаза ее оживились.

— Ах, Юля! Как бы я хотела взглянуть на то место… Только взглянуть…

— Так идем же!

— А madame Адеркас? — с тревогой произнесла принцесса Христина.

— Madame Адеркас? Вот хватилась, гляди!

И тринадцатилетняя, не по летам разбитная маленькая баронесса Юлиана Мегден, ближайшая фрейлина и друг малолетней принцессы, показала пальцем на группу деревьев со скамейкой под ними. Сквозь значительно опавшую уже листву можно было видеть сладко дремавшую красивую даму средних лет, сидящую на скамейке.

Это была госпожа Адеркас, француженка, воспитательница принцессы.

— Видишь, она спит самым сладким сном! Не беспокойся, не скоро проснется… Идем же, бежим скорее, чтобы вернуться вовремя!

И, недолго думая, проказница Юля схватила за руку принцессу и кинулась бежать с нею по направлению небольшого домика, стоявшего за дальними пристройками летнего дворца.

Девочки благополучно миновали самый дворец и его пристройки, не встретив в этот ранний час никого по пути. Вот и небольшое здание вроде сарая… Оно далеко отстоит от всех строений.

— Кажется, здесь! — шепотом произнесла Юлиана.

Христина только безмолвно стиснула руку сверстницы. Пылкое воображение восторженной девочки рисовало ей уже мрачные подземелья и страшные лица узников, заключенных в них.

Был двенадцатый час на исходе, час, когда караульные и сторожа обедали в своем помещении. Около серого домика бродил только один часовой, дремавший у калитки. Обе девочки прошмыгнули мимо него незамеченными и очутились в опрятном дворике, поросшем кустами лопуха и пожелтевшею травою.

— И совсем-то нет здесь ничего страшного: ни подземелья, ни узников! Точно простая изба для хозяйских надобностей, — произнесла разочарованным голосом принцесса Христина. — Вон и оконце проделано точь-в-точь как в кладовых и погребах для сушки плодов. Я уверена, что там груды яблок навалены.

— А вот я сейчас посмотрю, — вскричала бойкая, живая, как ртуть, Юлиана и, быстро присев на землю, наклонилась к окну.

Тихий стон раздался внизу глухо, чуть слышно. Обе девочки стремительно отскочили назад.

— Ради Бога, Христина! Там узник! — прошептала вся бледная Юлиана.

Глава VIII

Молоденькая спасительница. Узник на свободе

Первою мыслью Юлианы было бежать. Всегда бойкая и смелая девочка теперь растерялась от неожиданности.

Зато Христина как бы преобразилась. Вся природная робость белокурой принцессы куда-то мигом исчезла. «Если, — рассуждала она, — там стонут — значит есть горе. А есть горе — надо помочь», — пронеслось в ее мозгу. Доброе сердце молоденькой принцессы не переносило чужого страдания. И сейчас, не отдавая себе отчета в том, что делает, она быстро наклонилась к окошку, приблизила свое побледневшее от волнения личико к отверстию и тут только заметила решетку, приделанную изнутри камеры к окну.

— Кто вы? И что надо сделать, чтобы вы не страдали? — произнес ее нежный голосок, обращенный в черную мглу подземелья.

В ту же минуту бледное, изможденное лицо узника появилось перед решеткой.

С удивлением смотрел Долинский на белокурое видение, представшее так неожиданно перед его глазами. Он силился вспомнить, где видел когда-то этого миловидного, голубоглазого ребенка.

— Принцесса Христина! Я узнал вашу светлость! — произнес он наконец почтительно, — но, Бога ради, как вы сюда попали?

— Ах, не во мне дело! — быстро заговорила принцесса. — Вы — офицер? Вы заключены по приказу Бирона? Да? Невинны? Да? У вас есть семья? Дети?.. Бедный, бедный! — роняла она слово за словом. — Почему вы так бледны? Вас пытали, конечно? О, Боже! — и белокурая девочка схватилась за голову.

— Успокойтесь, ваша светлость, — я еще не был подвергнут пыткам, — глухо произнес Юрий Никитич, — но сегодня… сегодня мне обещано отведать дыбы самим страшным генералом Ушаковым.

— За что? — вырвалось взволнованным, подавленным звуком из груди принцессы.

Долинский слабым, срывающимся голосом в нескольких словах рассказал все как было.

— Это дело Бирона! Этого жестокого Бирона! — прошептала в трепете Христина. — О, как я ненавижу его за все его злые дела!

— Тише! Ради Бога тише, Христина! И Юлиана схватила принцессу за руку.

— Или ты хочешь подвести этого несчастного под еще большие пытки? — прибавила она.

— О, Юля! Юля! — прошептала принцесса, — мы должны его спасти во что бы то ни стало.

— Это безумие! Что можем сделать мы, две слабые девочки? Сейчас сюда для розыска съедутся сановники — и все пропало!

Принцесса на мгновение поникла головою. Потом лицо ее приняло сосредоточенное выражение.

— Юля! Юля! — прошептала она, — как это ужасно! Я бессильна помочь этому несчастному…

Но как ни тихо были сказаны эти слова, Долинский их услышал и отошел от крошечного оконца. Его лицо скрылось за решеткой. Он не хотел своим скорбным видом еще более увеличивать отчаяние бедных девочек. Вдруг Юлиана весело вскрикнула и захлопала в ладоши. Христина в ужасе зажала ей рот рукою.

— Безумная! Что ты делаешь! Там караульный! — вся трепеща, сказала она.

Но Юлиана в эту минуту все, казалось, забыла: и караульного, и опасность, и весь мир! Лицо ее так и сияло. Черные глаза лукаво блестели. Она протянула руку и указала на что-то подруге.

— Видишь? Видишь? Вот спасение! — лепетала она. Действительно, спасение было возможнее, нежели мог думать о том заключенный.

У наружной стены стоял большой ящик со старыми использованными гвоздями, пучками веревок и прочими принадлежностями хозяйства тайного пыточного отдела. Проницательный взгляд Юлианы заметил крошечную дверцу, чуть высунувшуюся из-за ящика своими ржавыми петлями. Если отодвинуть ящик и открыть дверцу, то узник очутится на дворике «тайной» и оттуда может бежать… Лишь бы только дверь оказалась не запертой на замок, а то… все пропало.

Хорошенькая юная фрейлина всплеснула руками.

— Скорее, скорее! Помоги мне, Христя!

— Что ты хочешь делать, Юля? — прошептала та, и обычная робость заменила недавнюю решительность девочки. Она уже отчаялась в спасении узника.

— Молчи! Не время теперь! — прошептала юная Мегден, — делай то, что буду делать я! — повелительно присовокупила она.

И обе подруги в четыре руки принялись за работу. В один миг ящик был опорожнен от гвоздей и прочей ветоши.

Обливаясь потом, девочки неслышно делали свое дело.

Теперь, когда все содержимое ящика валялось в траве, он легко поддался усилиям слабых ручонок. Вот ящик сдвинут. Перед ними дверь или, вернее, дверца, величиною не более входа в собачью конуру.

Юлиана бросила быстрый взгляд на запор двери.

— Слава Богу! Замка нет, одна задвижка! Бог смилостивился над несчастным заключенным!

Христина в два прыжка очутилась у окна тюрьмы.

— Господин офицер, выходите, скорее, выходите! — прошептала она взволнованно, вперяя лихорадочно загоревшиеся глаза в темноту подземелья.

Бледное лицо узника снова показалось за решеткой.

— Благослови вас Бог, принцесса! — произнес Долинский, осеняя девочку крестным знамением.

В тот же момент щелкнула задвижка под быстрой рукой Юли, и торжествующая смуглянка распахнула дверцу.

— Выходите же! — прошептала она, радостно сияя глазами.

Лицо Юрия исчезло за решеткой и сейчас же появилось в крошечном пространстве дверцы, откуда Долинский вышел, согнувшись, и вслед за тем предстал взволнованный и потрясенный перед обеими подругами.

— Нет слов благодарить вас! — произнес он вздрагивающим голосом, — но имена ваши будут произноситься постоянно в моих горячих молитвах…

И он снова обратил признательный взор к Христине.

— Даст Бог, я еще послужу вам верой и правдой, ваша светлость! — произнес он тихо и с благоговением поцеловал протянутую ручку молодой принцессы. Потом горячо пожал руку ее фрейлины и, перепрыгнув высокий забор «тайного» дворика, быстро зашагал по набережной, с трудом удерживая охватившее его безумное волнение.

Девочки снова старательно заперли роковую дверцу, придвинули к ней ящик, наполнили его гвоздями и рухлядью и незаметно выскользнули со двора.

Это было как раз вовремя, потому что по дороге к страшному дому ехала коляска с самим сиятельным Бироном, очевидно, пожелавшим лично присутствовать при розыске. За коляскою Бирона, в другой коляске, скакал во всю прыть генерал Ушаков со своим помощником и Никитою Юрьевичем Трубецким, генерал-прокурором того времени.

Вот они направились к «тайному» домику.

— Ха, ха, ха, ха! — весело расхохоталась Юлиана, когда промчавшиеся мимо них экипажи скрылись за поворотом летнего дворца.

— Что ты? — удивилась Христина. — Чему ты смеешься?

— Нет! Нет, ты только вообрази, с каким длинным носом отъедет милейший граф Бирон, не найдя преступника на его месте! Ха, ха, ха, ха! Ах, как бы мне хотелось посмотреть на него хоть в щелочку!.. А генерал-прокурор?.. Ведь никому в голову не придет способ исчезновения. Ведь ключ хранится-то у самого страшного Ушакова! И солдат нельзя под ответ подвести! Все на месте. Я убеждена, что все припишут вмешательству злого духа и дьявольского наваждения! Ха, ха! ха! — с громким хохотом говорила Юлиана, но вдруг разом умолкла и притихла. В двух шагах от девочек очутилась рассерженная донельзя их таинственным исчезновением госпожа Адеркас.

Глава IX

Темною ночью — черным лесом

Черная непроходимая глушь со всех сторон, куда ни кинешь взор. Правда, лес поредел. Костлявая рука осени сорвала пышный зеленокудрый убор с кустов и деревьев, но деревья и кусты так плотно жмутся друг к другу, что делают затруднительным путь. А скрестившиеся ветки образуют чащу, в которой жутко и темно кажется даже в яркий летний полдень, а осенним октябрьским вечером и совсем страшно одинокому путнику, забредшему в эту глушь.

Лес спереди, лес сзади, лес со всех сторон…

Худенькая, маленькая, сгорбленная странница с котомкой за плечами одиноко бредет по лесной тропинке, опираясь на посох. С нею рядом шагает крошечная фигурка шестилетнего мальчика.

Странница эта — Наталья Дмитриевна Долинская. Крошечная фигурка, придерживающаяся за ее юбку, — Андрюша.

Вот уже более трех недель длится их путешествие. Ушли, когда еще было теплое и солнечное бабье лето, а теперь совсем осень на дворе установилась. Под самым Петербургом примкнули они к партии богомольцев, направлявшихся в Лавру под Троицу. Но вскоре пришлось отстать. Успеть за богомольцами слабой и болезненной Наталье Дмитриевне было не под силу. К тому же она простудилась дорогой, приходилось заходить в крестьянские избы ночевать, чтобы не дрожать на ночном воздухе, а богомольцы торопились. И вот снова мать с сыном очутились одинокими путниками.

Наталья Дмитриевна изнемогала. Кашель, усталость, невыносимая боль в груди, а пуще всего страшная томительная неизвестность о дорогом человеке — все это подрывало силы молодой женщины. А тут еще крошка Андрюша не мог идти. Поневоле приходилось его нести на руках большую часть дороги. Кое-где им удавалось, правда, подрядить телегу, едущую обратно с ярмарки из какого-нибудь города. Возница, проникнутый сожалением к молодой богомолке (как называла себя Наталья Долинская) и ее крошечному сынишке, сажал их к себе и подвозил немного.

Малютка Андрюша еще мало понимал всю опасность подобного пути. Напротив, долгое путешествие развлекало и забавляло мальчика, а ночлеги в курных избах и бесконечная прогулка по лесу, где на каждом шагу попадались и грибы, и красные ягоды брусники, доставляли ему огромное удовольствие. Он даже об отце не часто спрашивал. Матушка сказала ему, что скоро вернутся они к нему в Питер и что идут они к ласковой царевне, которую мальчик не иначе представляет себе, как царь-девицей из маминой сказки. И любо ему было увидеть воочию сказочную царевну. «Она, наверное, прикажет освободить батюшку, — думает Андрюша, — и сделает его генералом. Она ведь царевна. Ах, вот славно бы было!» Лучшей доли, как быть генералом, Андрюша и не знает. Генерал все может. К самой царевне может прийти и все у нее попросить, чего душе угодно. Одно только странно Андрюше: почему матушка в платочке и няниной кофте одета и на ночлегах не иначе себя как дворовой женщиной господ Щекиных называет и говорит, что они идут на богомолье в Лавру. Какое же богомолье — когда они прямо к царь-девице идут?

А время идет, бежит. Проходят дни, недели. Наталья Дмитриевна уже последние деньги выложила за покупку на постоялом дворе молока да хлеба, крендельков да яблочек ее ненаглядному Андрюше. Встречные путники говорят, что Москва близко, но силы падают и падают у несчастной женщины не по дням, а по часам, кашель надрывает больную грудь. Вот и последняя остановка… Большая харчевня стоит на краю дороги, под самой Москвою. Один лес ее от сел подмосковных отделяет. Из окон харчевни приветливо мигают веселые огоньки.

Наталья Дмитриевна боится харчевен и постоялых дворов пуще всего. Там могут ее открыть шпионы Бирона, которых, наверное, он уже разослал за нею следом, чтобы, как и мужа, привлечь к допросу. Наталья Дмитриевна знает, что целые семьи притягиваются под розыски, даже чуть ли не малые дети. Но делать нечего. Бояться харчевни нельзя, — надо войти: Андрюша изнемог от усталости, да и у самой голову ломит, ноги чуть слушаются, да и глаза слипаются от дремоты. Не добраться, пожалуй, до другого жилья.

И, недолго колеблясь, Наталья Дмитриевна вошла в избу.

В харчевне было людно и шумно. Пятеро приезжих, по виду и одежде — купцы, играли в карты. Какой-то служивый человек, собрав вокруг себя слушателей, говорил что-то бойко и громко, размахивая руками. Он был в коротком кафтане и при оружии. Форменная треуголка была сдвинута на затылок.

Наталья Дмитриевна тихо переступила порог и перекрестилась в угол на икону, поклонилась хозяину, стоявшему за стойкой, и попросила его собрать им ужин.

— Далеко ли путь держишь, молодка? — обратился к ней тот, поставив перед Андрюшей и его матерью горшок со щами и положив большой каравай черного хлеба.

— Под Лавру на богомолье, родимый, — произнесла Долинская, подделываясь под тон русских крестьянок.

— А это сынишка твой, что ли?

— Сынок, родимый! — пододвигая еду к сонному Андрюше, отвечала она.

При виде жирных щей Андрюша проснулся, оживился и стал быстро уписывать вкусную, горячую похлебку.

Наталья Дмитриевна с жалостной грустью смотрела на сынишку. Самой ей не хотелось есть. Мучительная боль в груди, непрерывный кашель и головокружение отнимали всякую охоту от еды.

«Бедный мальчик! Несчастный мой крошечка! — скорбно думает бедная мать, не отрывая взгляда от лица ребенка, — не к таким кушаньям привык ты, милый, не простые крестьянские щи и черный хлеб доводилось есть тебе раньше…» И она глубоко, тяжело вздохнула.

Между тем усталость начала брать свое. Глаза ее стали слипаться, голова отяжелела и, взяв на руки Андрюшу, молодая женщина задремала, сидя на лавке.

Но сон недолго сковывал веки Натальи Дмитриевны: горе, боязнь за участь мужа, страх перед будущим не давали ей продолжительного сна. К тому же зычный голос рассказчика не позволял забыться. Человек в треуголке продолжал рассказывать собравшимся вокруг него слушателям, не стесняясь ничем, как дома.

— И вот, государи мои, тут и пошла потеха. Мы его, это значит, хвать, а он тягу. Мы за ним, а он от нас. Он через тын — мы тоже. Он через ров — мы тоже. Он скорым маршем к себе. Мы народ собрали, кого можно. Дело ночное, знамо, да и что понапрасну шуметь. Взломали ворота, взломали двери, вошли к нему, а он, голубчик, тут как тут. Крутите-берите, мол, предаюсь вам. Ну, и скрутили его, голубчика, как зайца, и потащили в тайную канцелярию на допрос. А там — понятно что: милости просим, кнут да тиски никогда не устают работать!

И рассказчик грубо расхохотался, очень довольный своею шуткой.

При его словах остатки тяжелой дремоты выскочили из головы Долинской.

Она широко раскрыла глаза и загоревшимся взглядом впилась в лицо рассказчика.

— Ну, а дальше что? — задетые за живое интересным повествованием служивого, пристали к нему любопытные слушатели.

Тот, не торопясь, вынул кисет с табаком, набил трубочку, зажег ее у лучины и заговорил снова:

— Ну, посидел это он, сударики мои, день, другой, третий, и вздернули его на дыбу. Все по порядку. Значит, чин-чином. Да только, братики, дыбы он, значит, не вынес. Упокоился. Отнесли его в подземелье пока что, до времени. А на другое утро как пришли за телом, чтобы на Самсониевское тащить, глядь, а тела-то и нет. Исчез прапорщик-покойничек, точно сквозь землю провалился… Мне об этом мой кум сказывал, а он у генерала Ушакова в камердинерах служит. Так все они диву, говорит, дивились и чуду случай этот приписали…

Наталья Дмитриевна жадно ловила каждое слово рассказчика. Сердце ее подсказывало, что дело касается такого же несчастного узника, как и ее Юрий, такого же невинного страдальца.

Она вскочила со своего места и, как была с Андрюшей на руках, приблизилась к рассказчику, не будучи в силах удержать своего волнения.

— Что это, молодка, на тебе лица нет? — невольно обратив внимание на ее волнение, спросил последний.

— Уж очень заинтересовали, сударь, — произнесла Долинская взволнованным голосом. — Больно занятен ваш рассказ… А как звали того несчастного, позвольте вас спросить? — еще более дрожащим голосом спросила она.

— Ого! Ишь струхнула, молодка! Небось, думаешь, свата, кумонька или ближнего какого родича твоего на дыбе погладили. Нет, мать моя, не тебе, мужичке, чета был тот прапорщик покойный. Был он офицером гвардейского Семеновского полка. Звали его Егором Долинским, — не без важности произнес рассказчик.

Дикий, пронзительный крик потряс стены харчевни. Наталья Дмитриевна пошатнулась, схватилась за голову и с перекошенным от ужаса лицом со страшным воплем бросилась к дверям, не выпуская из рук Андрюши.

— Держи! Держи ее! Хватай, братцы! Лови! Недаром она это… На розыск ее!.. Родня она, знать, тому прапорщику… Одного поля ягода! — кричал служивый, мечась и бегая по харчевне.

Несколько человек бросились следом за беглянкой. Но в темноте ночи трудно было заметить бегущую. К тому же Долинская неслась стрелою, не чуя ног под собою. Безумное отчаяние, смертельный ужас гнали ее вперед и вперед, придавая нечеловеческую скорость ее бегу. Андрюша, обвив ручонками шею матери, едва мог удержаться на ее груди. Он громко кричал и плакал, не понимая, отчего так стремительно бежит его матушка и кто может гнаться за ними.

Да и сама Долинская вряд ли сознавала, куда и зачем несется она в темноте ночи. Одна мысль жжет ее голову, томит мозг, наполняет безумным отчаянием потрясенную душу.

— Юрий умер… Юрия нет… Юрий не вынес мучений и погиб на дыбе…

Все остальное отходило от нее. Сама жизнь замерла в ней и клокотала лишь в одном орошенном кровью сердце. Она не слышала ни плача, ни криков Андрюши, ни его детской жалобы.

— Остановись! Куда ты бежишь, матушка? Мне страшно, страшно! Матушка, остановись! — рыдал насмерть перепуганный мальчик.

А Долинская все бежит и бежит без передышки.

Харчевня осталась далеко за нею позади… Дорога становится глуше, чернее… По бокам, как привидения, вырастают деревья, протягивая к ним корявые сучья… Они в лесу… Долинская бежит по лесу, но уже не так скоро, как прежде… Она задыхается… Сердце перестает биться… Звон наполняет уши… Голова кружится… Что-то быстрой волной подкатывает к горлу, и с громким стоном молодая женщина падает на траву.

Глава X

Чудесный охотник. Неожиданная встреча. Сказка-быль начинается

— Ату! Ату его! — громким, веселым криком несется по лесу.

Старый лес дрогнул и оживился. Редкое октябрьское солнышко бросает сквозь обнаженные от листвы верхушки деревьев свою меланхолическую осеннюю улыбку. Высокие липы, стройные, гибкие белоствольные березки и кусты дикого орешника протягивают к нему свои оголенные ветви… Любо им нежиться в это на диво выпавшее октябрьское утро. Золотое солнышко — редкий гость в осыпавшемся осеннем лесу.

— Ату! Ату его! — несется по лесу.

Целая кавалькада всадников мчится в чаще, зеленые охотничьи кафтаны «верховых», опушенные мехом и расшитые позументами, ярким пятном выделяются среди темного фона оголившегося леса.

Веселые крики, свист арапника, тявканье гончих — все это сливается в один сплошной веселый гомон. Первая смена псов уже спущена. Она несется за небольшим живым клубочком, вынырнувшим из кустов и стрелой помчавшимся по лесной поляне. За гончими несутся охотники на своих быстрых конях.

Впереди всех, на прекрасной вороной лошади, какую трудно, пожалуй, найти в конюшнях самого султана Мароккского, несется юноша. Свежее, правильное лицо его пышет горячим румянцем. Синие, лучистые глаза сверкают, как звезды. Яркие, пурпуровые губы улыбаются счастливой, радостной улыбкой. Из-под лихо заломленной набекрень собольей шапки падают золотистые кудри, струясь волною по стройным юношеским плечам. Юноша так еще молод, что кажется мальчиком, ребенком.

На нем такой же кафтан, как и у остальных охотников, только много наряднее и богаче. Отороченный соболем, с драгоценными запонами по борту он подпоясан серебряным поясом, за который заткнут серебряный рог. На собольей шапочке — дорогой аграф из сапфира, дерзко спорящий в блеске с синими глазами юноши. На ногах широкие русские шаровары из тончайшего сукна и высокие сафьяновые сапожки.

Красавчик-юноша на своем черном, как уголь, арабском коне далеко опередил всех других охотников.

Впереди него только гончие да преследуемый ими зайчишка. Вот он белым снеговым комочком, протянув вдоль спины трусливые ушки, несется, почти не касаясь лапками земли, скосив и без того косые глазенки, наполненные ужасом смерти. Уйти бы от злых псов, укрыться…

Да нет, куда уж! Не спастись зайчишке!.. Вот он юркнул в кусты. Гончие за ним… Дико вскрикнул зайчик предсмертным криком, похожим на плач ребенка. В ответ на этот крик послышался лай собак.

— Марс!.. Быстрый!.. Сюда! Апорт! — громко произнес красавчик-юноша, и его звонкий голос бархатистою волною пронесся по лесу. Но собаки, обыкновенно покорные своему господину, теперь и не думали повиноваться. Они лаяли и тявкали, возясь в кустах.

— Сюда, Марс, сюда, Быстрый! — еще раз крикнул юный охотник и чутко насторожился на минуту. Но собаки не хотят повиноваться. Тогда красавчик-охотник, с трудом удерживая в себе закипающую досаду и гнев, быстро соскочил с коня, подвел его к дереву, привязал к нежному стволу березки и шагнул по направлению того места, где раздавался лай собак.

— Марс, Быстрый! Сюда! Ко мне! Негодные! — крикнул он еще раз и быстрой рукою раздвинул кусты.

Посреди крошечной полянки лежал мертвый зайчишка с перекушенным горлом. Неподалеку от него, глухо тявкая, стояли гончие. Но не заяц, не гончие, а нечто иное, необычное, привлекло внимание юного охотника: под развесистой липой стоял маленький мальчик с темными кудрями и очаровательным личиком и смотрел во все глаза на охотника. Малютка произнес шепотом:

— Тише… Тише, дядя! Уйми твоих собак, дядя… Они своим лаем разбудят мою матушку… Она спит, дядя!.. Пожалуйста, уйми твоих собак!

Неизъяснимая мольба стояла в прелестных, черных глазах ребенка.

Юный охотник с недоумением смотрел на малютку, так неожиданно появившегося в лесной глуши в ранний час октябрьского утра.

— Тубо, Марс, тубо, Быстрый! — грозно произнес юный охотник на собак, которые теперь при властном окрике их господина стали мирно обнюхивать мальчика.

— Кто ты и откуда забрел сюда, прелестный ребенок? — произнес юноша, быстро приблизившись к маленькому человечку и кладя руку на его чернокудрую головку.

— Ах, дядя, мы с матушкой издалека пришли, — спокойно произнес ребенок. — Из самого Петербурга… То шли, то ехали, когда добрые люди соглашались нас подвезти за серебряные грошики, которые давала им матушка… А потом пришли в большую избу… В избе было много, много народа… Все громко кричали и смеялись. Так громко, что мне стало страшно. Потом один из них, самый важный, должно быть, сказал что-то матушке, отчего она вдруг закричала и побежала из большой избы прямо на дорогу и в лес!.. Это было еще страшнее, дядя… Я плакал и кричал, и просил остановиться. А матушка и слышать не хотела! Все бежала и бежала, пока не упала на траву… И я упал вместе с нею, только не стукнулся, потому что попал в мох… Потом я уснул… и она уснула… Хочешь, я сведу тебя к ней? Она здесь недалеко и все еще спит, а я пробудился, только не стал будить матушку. Она так утомилась, бедненькая, за дорогу… Мы очень долго шли… Пусть отдохнет, думаю, хорошенько.

— Куда же вы шли, малютка? — спросил заботливо юноша, и взор его ласково остановился на чистых детских глазенках.

Личико мальчика вдруг разом приняло радостное выражение.

— Мы шли к царь-девице! — торжественным тоном произнес он. — Ах, ты ее не знаешь, дядя! Она живет далеко, далеко! Ее заточили в терем злые великаны и не пускают в родное царство ее отца… Ах, какая она ласковая и добрая! И как рвется к своему народу, и как любит его!.. В маминой сказке так говорится… И она такая красавица, что другой такой нет на свете… Глаза у нее — солнце. И как взглянет на кого-нибудь — так у того птички запоют в душе и так легко, легко станет…

Малютка даже разгорелся, рассказывая это. Ярким румянцем запылали нежные щечки, звездочками загорелись темные глазки.

Он был чудо хорош в это мгновение.

Юный охотник внимательно слушал его, не скрывая своего восхищения. В то же время назойливая мысль не переставала сверлить его мозг.

После недолгого раздумья он снова обратился к малютке:

— Ты очень любишь царь-девицу, крошка? Кстати, как тебя зовут?

— Меня зовут Андрюша. А царь-девицу я люблю больше всего в мире после матушки и отца!.. Ведь это в сказке она царь-девица только, а по-настоящему она царевна. Мой крестненький служит у нее. Она, бедненькая, обижена злыми людьми. Крестненький писал в письмах, что ей не легко живется.

Ей хочется скорее в родной город, где у нее верные слуги, которые не позволят ее обижать…

— А как зовут твоего крестненького, Андрюша?

— Алексей Яковлевич. Он ближний человек царевны. Ты его не знаешь, дядя? Мы шли к нему тоже сказать, что батюшку взяли злые люди и чтобы он заступился за него перед царь-девицей.

Что-то неуловимое, как луч зарницы, промелькнуло в светлых глазах юноши-охотника. Он сдвинул брови, отчего лицо его приняло скорбное и гневное выражение.

— Еще одна невинная жертва рук Бирона! — прошептал он чуть слышно и потом, снова обратясь к маленькому человечку, с ласковой улыбкой сказал:

— Ну, веди меня к своей матушке, Андрюша. Мы разбудим ее, и я провожу вас к твоему крестненькому и к самой царевне!

— Проводишь, да? — радостно вырвалось из груди малютки, и в одно мгновение он кинулся на шею молодого охотника и звонко чмокнул его в румяные губы. — Ах, какой ты добрый, ласковый, дядя! Идем же, идем к матушке, разбудим и порадуем ее!

И мальчонка быстро ухватил ручонкой полу щегольского кафтана юноши и потащил его за собою в кусты.

Под ветвями дикого орешника, разметав руки, лежала Долинская. Ее лицо было смертельно бледно. Густая коса, выбившаяся из-под платка, струилась волною вдоль тела. Глаза были сомкнуты. Рот полуоткрыт. Страдальческое выражение застыло в осунувшихся, измученных чертах спящей.

— Вот моя мама! Сейчас мы ее разбудим! — произнес шепотом Андрюша и быстро подошел к спавшей, нагнулся, взял ее руку и… с легким криком подался назад.

Рука Наташи была холодна, как мрамор.

Жизнь навсегда покинула измученное тело несчастной. Она была мертва…

Как раз в эту же минуту стук лошадиных копыт послышался поблизости, и несколько всадников выскочили на поляну.

Впереди ехали двое, одетые богаче и наряднее остальных. Черноусый мужчина не русского типа, средних лет, с довольным, веселым лицом, с искрящимся юмором и весельем взглядом живых, проницательных черных глаз, и молодой красавец-прапорщик, с честным, открытым и смелым лицом.

Черноглазый мужчина соскочил с коня, приблизился к странной группе и, обращаясь к юноше-охотнику, произнес почтительно:

— Ваше Высочество изволили опередить нас… Ваше Высочество соединяет в себе стремительность Дианы с ловкостью и быстротою Ахилла… Но что сие значит — этот малютка подле Вашего Высочества? — спросил он, глядя с недоумением то на труп женщины, лежащей на земле, то на маленького мальчика, уцепившегося за руку юноши-охотника.

— Мой верный Лесток, сам Бог посылает вас ко мне на помощь, и вас, ребята! — крикнул юноша-охотник. — Таврило Извольский, — вызвал он затем из толпы рыжего охотника-стремянного, — позаботься об этой покойнице. Тебе поручаю ее. Сделайте носилки и доставьте ее в слободскую церковь. А ты, Алексей Яковлевич, пойди сюда, — поманил он молодого прапорщика, при первом же звуке этого бархатного голоса соскочившего с коня.

— Не узнаешь разве? — и юноша-охотник выставил вперед Андрюшу перед изумленным взором прапорщика.

Тот окинул взором крохотную фигурку и, полный изумления, граничившего почти с испугом, вскрикнул:

— Маленький Долинский! Мой крестник!

— Крестненький! — послышался звонкий ответ, и Андрюша со всех ног кинулся в широко раскрывшиеся ему объятия. Крепко поцеловав своего крестника, Алексей Яковлевич Шубин, исполненный волнения, кинулся было к матери, но чья-то нежная рука легла на его плечо.

— Там все кончено, Алеша, — послышался над ним голос юноши-охотника. — Ей ничем не поможешь уже… Позаботься теперь о ребенке. Мальчик умен и хорош, как картинка. Я хочу сделать его моим пажем.

— Воля Вашего Высочества для меня священна, — произнес Шубин и, подхватив на руки ребенка, понес его к своему коню.

— Стой! Куда ты меня несешь от матушки и ласкового дяди, крестненький? — тревожно вырвалось из груди Андрюши.

— Не бойся, милый! Твою маму привезут следом за нами.

— А ласковый дядя? Он тоже поедет со мной? Он ведь обещал проводить меня к самой царь-девице… Подожди его!

Голос малютки достиг ушей юноши-охотника. Он оглянулся, быстрыми шагами приблизился к Шубину и, протянув руки к находившемуся в его объятиях Андрюше, произнес чуть слышно:

— Бедный малютка! Клянусь, я заменю тебе отныне тех, кого ты потерял по воле злодеев.

И потом, быстрым движением, с ласковым возгласом добавил, срывая шапку с головы:

— Андрюша! Милый! Ты не узнаешь меня разве?

От этого движения тяжелая русая с золотым отливом коса скользнула с головы и мягкими волнами заструилась вдоль зеленого кафтана юноши. Синие глаза лучисто засияли навстречу глазам ребенка. Румяные уста улыбались, нежной, кроткой девичьей улыбкой.

Темные глаза Андрюши широко, изумленно раскрылись. Несколько секунд растерянно мигали черные ресницы. Вдруг вдохновенная улыбка озарила вспыхнувшее личико ребенка.

— Да, да, я узнаю тебя! Ты царь-девица из маминой сказки! — вскричал он и изо всех сил рванулся навстречу прекрасному видению.

Глава XI

Добрый гений Покровского

Октябрьский день клонился к вечеру. Во многих избах Покровской слободы зажглись лучины, засветились огоньки, прорвавшие темноту ранних осенних сумерек. Круглолицый месяц выплыл из-за темного облака и озарил тихим причудливым светом и тесноватые, крепкие избы, и широкую слободскую улицу, и окруженный тыном цесаревнин дворец.

В 1730 году юная, восемнадцатилетняя дочь Петра I и Екатерины поселилась здесь, в своей родной слободе. И прежде, в царствование малолетнего царя Петра II, своего племянника, она наезжала сюда. Здесь она отдыхала от придворных затей, балов, «машкарадов» да пиров охотничьих, до которых юный царь был большой охотник. А как скончался юный император, и вступила на престол бывшая герцогиня Курляндская, да начались интриги да подкапывания не в меру рьяных слуг новой государыни под нее, цесаревну, Елизавета удалилась в свою подмосковную вотчину, Покровскую слободу, проживая то в ней, то делая из нее наезды в другое свое владение, село Александровское.

Здесь, вдали от шумной придворной жизни, мирно да тихо протекала жизнь цесаревны. Когда императрица, уговоренная Минихом и другими вельможами из сотрудников покойного царя-преобразователя и горячими его сторонниками, согласилась для блага правления переехать всем двором из Москвы в Петербург, одна цесаревна не последовала за шумной свитой государыни. Она осталась в Покровском, зная, что ретивые приспешники уже успели вооружить против нее императрицу своими наговорами и возбудили незаслуженный гнев Анны Иоанновны к ее сопернице по праву на русский престол. Поселившись в Покровском, красавица-цесаревна и не думала, однако, о своем праве быть русской царицей. Она вся ушла в веселые деревенские развлечения. В летнюю пору она собирала крестьянских девушек на широкий слободской луг и водила с ними бесконечные хороводы, запевая своим дивным голосом ею самою сочиненные песни. Зимою же устраивала катания с гор по широкой слободской улице с теми же девушками и парнями, молодыми слобожанами, готовыми в огонь и в воду идти за ласковую царевну. А осенью, в сопровождении своего неизменного гвардейского прапорщика Семенозского полка Алексея Шубина, врача или лейб-хирурга, горячо преданного цесаревне, Армана или Германа Лестока, да любимого стремянного, Гаврилы Издольского, ездила на охоту, то на псовую, то на соколиную, сообразно своему желанию, но всегда успешную и веселую, как сама царевна. В мужском костюме, смелая, ловкая, подвижная, похожая на красавца-мальчика в своих охотничьих шароварах и кафтане, она бесстрашно носилась по оврагам, по полям и болотам — прекрасная, смелая, молодая…

Но не одним весельям предавалась царевна. Она ходила по крестьянским избам, готовая помочь по первой просьбе, малейшей просьбе своих слобожан. Здесь даст денег на покупку новой коровы заместо павшей Буренки, тут справит приданое неимущей невесте и снарядит ее к венцу, там крестит ребенка у бедного мужика и щедрой рукой оделяет его родителей. А достаточным людям, которым не требуется помощи, так просто улыбнется да скажет ласковое слово. И от этого слова расцветают самые мрачные, самые унылые лица. От этого взгляда тепло и радостно становится у всех на сердце. Души не чают слобожане в ласковой царевне.

— Красавица, лебедка наша белая! Солнышко красное, — несутся возгласы всюду за нею.

Нет человека, который бы не знал о ней, не любил царевну. Любят ее слобожане, и любит русский народ. Несется о доброте и кротости царевны стоустная молва из слободы в Москву, из Москвы в Петербург. Боготворят ее слобожане-мужики, боготворят и солдатики-гвардейцы. Хоть далеко от них заехала царевна, но знают они, какая она ласковая да обходительная, знают они и то, что дочь она Петра, создавшего молодую русскую гвардию… И тихо, тихо, подобно шелесту ветра, несется чуть внятный, недоумевающий шепот по Руси: «Почему не родная дочь Петра Великого, прирожденная царевна, на престоле? Почему ласковая, кроткая русская красавица не занимает отцова места?»

Глава XII

Цесаревнины грезы

Ночь плывет тихо, крадучись, и окутывает своим темным пологом Покровскую слободу.

Слабые, томные лучи золотого месяца прокрадываются сквозь высокие деревья царевниного дворца, заглядывают сквозь кисейную занавеску в окно горницы и освещают пышную, высоко взбитую постель, богатый киот с серебряными складнями и хрустальную лампаду, тихо мерцающую перед строгими ликами святых угодников…

Цесаревне не спится. Цесаревна лежит, широко разметав свои полные руки и подсунув их под голову. Тяжелая русая коса вьется жгутом, перекинутая на грудь. Глаза ее широко раскрыты. В них тоска и печаль: недавняя встреча в лесу взволновала цесаревну. Эта мертвая женщина, убитая горем, этот сирота-ребенок не выходят из головы цесаревны. Женщина схоронена уже, как и подобает ее дворянскому званию, на церковном погосте. Ее ребенок — очаровательное создание — в надежных руках. Сам Алеша Шубин, любимый ездовой царевны, и ее приближенная фрейлина и друг неразлучный, Мавруша Шепелева, взяли его на свое попечение. Но что толку? Кто поручится за то, что новые жертвы Бироновых козней не будут нуждаться в такой же помощи? Русь переживает тяжелые времена. Любимцы прежнего царствования, Долгорукие, в ссылке. Что ждет их — неизвестно. Дело о них еще идет. В тайной канцелярии гибнут лучшие силы государства по одному только наговору усердных клеветников Бирона. А еще так недавно были лучшие времена! Правда, кровь лилась порою и раньше, но то было следствием справедливого гнева. Добрый отец, царь-преобразователь, заботясь о хороших всходах, вырывал плевелы с огромной нивы — России. И при одном воспоминании о том хорошем времени глаза цесаревны принимают снова счастливое выражение, губы улыбаются почти детской радостной улыбкой. И золотые сны кружатся над головкой юной красавицы. Картины прошлого встают перед ней…

Чудный летний день чудится царевне. Солнышко так и палит, так и жжет вовсю. Своим блестящим изумрудным убором сверкает в лучах его красавица-Нева. Словно жемчужными ожерельями заткана ее поверхность по зеленому полю. По Неве плывут ялики. Вот скользит весь в жемчужных брызгах один из них. В нем сидят две девочки и мужчина. На девочках красные шерстяные юбки, простые канифасовые кофточки и круглые шляпки — обычный костюм жен и дочерей саардамских плотников. Но лица у девочек не голландские, иноземные, а чисто русские, сияющие личики. А тот, кто сидит на веслах и быстрыми, мощными взмахами их разрезает блестящую поверхность реки, не простой лодочник. Печать величия лежит на его смелом, умном лице. Печать величия покоится в могучих орлиных взорах. При виде его колоссальной фигуры люди во встречных лодках поспешно вскакивают, срывают шляпы и отвешивают низкие поклоны. И при этом восторг и раболепный страх появляются на их смущенных лицах. Они трепещут перед могучим гребцом-богатырем, ведущим ялик. Только девоч-ки-голландочки не боятся его. Старшая из них — черненькая, миловидная, с кротким, немного мечтательным личиком — сидит спокойно на лавочке, чинно подобрав под себя юбку, как взрослая, и сложив на коленях руки. Зато младшей, белокурой, быстроглазой шалунье не сидится на месте. Она то оглянется, окинет быстрым взором реку, то устремляет прямо в лицо гребцу смелые и смеющиеся взоры.

«Ишь, как старается батюшка-государь, — думает проказница, — инда в пот ударило. Нешто освежить его маленько!»

И, недолго колеблясь, наклоняется к борту и почерпывает воды в пригоршню.

«Брызнуть или не брызнуть? — проносится вихрем шаловливая мысль в белокурой головке. — Ан, брызну!»

И сверкающие брызги летят в лицо Петру.

«Вот и брызнула!.. Ай да молодец царевна Лизута! — одобряет себя девочка, а у самой поджилки дрожат. — Не разгневается, чего доброго, государь-батюшка, не осерчает ли?»

Но государь-батюшка зажмурился только. Потом глаза его с недоумением скользнули по сторонам и вдруг встретились с широко раскрытым смеющимся взглядом шалуньи.

— Я тебе задам, егоза! Погоди вот, ужотко! — разом поняв в чем дело, грозит он пальцем, а сам утирается и смеется.

И любо, любо царевне Лизе. Хорошо ей и от ласки родимого батюшки, и от сочувствующей улыбки сестры Аннушки, и от изумрудного блеска красавицы-реки. Век бы кататься так! Хорошо, славно!

* * *

А вот и другая картинка далекого, милого детства. Морозный январский денек выдался на славу. Она, царица Лиза, сидит у окошечка за уроком французского языка у «мадамы». Урок кажется очень скучным. Царевну тянет в дворцовый сад, или, как его называют, «огород». Так государь-батюшка накануне велел устроить гору для потехи дочек. И вот сейчас принесли туда санки. За санками прибежали фрейлины, прибежала царевна Аннушка под надзором своей «мамы» (т. е. няньки), строгой Авдотьи Ильинишны. Кричат, шумят, хохочут. Громче всех раздается веселый голосок младшей фрейлины, одиннадцатилетней Маврушки Шепелевой. Подбежала она к оконцу, у которого сидела царевна Лиза, притиснула к нему свое лукавое, бойкое, курносое личико и кричит:

— Выходи, Ваше Высочество, без тебя скучно, царевна!

— И то выходи, кончай скорее урок, Лиза! — вторит ей голосок сестры, царевны Аннушки.

Хорошо им говорить «кончай да кончай», а каково ей — Лизе? «Мадама» Латур-Лануа глядит на нее строго-престрого и водит пальцем по мелко исписанным строкам французских писем. «Нос у Латурши длинный-предлинный, совсем как у фельдмаршала Шереметьева! — неожиданно решает, задумавшись, царевна, — или нет — подлиннее будет». И пошалить-то ей хочется, и на гору пойти к сестрице и фрейлинам до смерти хочется, но француженка не пускает. Хоть плачь… «Же ву при!.. Же ву при!» — только и слышно… «У-у, нос противный!» — царевна Лиза готова расплакаться от злости.

Вдруг широко распахивается тяжелая дверь.

— Что? занимаешься, умница? — слышится знакомый зычный голос, и сам отец-государь входит в комнату.

— А, ну, покажь-ка твое умение, разумница! — говорит он, ласково кивнув в ответ на почтительный реверанс «мадамы» и присаживаясь на табурет рядом с дочкой. В жар бросило Лизу. Крупные капли пота выступили у нее на лбу. С трепетом берет она страницы французских писем и начинает переводить их трепещущим голосом.

«Ой, совру, ой, перепутаю!» — стучит и мается ее трепетное сердчишко.

Но не соврала, не перепутала. Не осрамилась царевна. Государь доволен. Поцеловал курчавую головку.

— Молодец, Лизутка! Изрядно калякаешь. Быть тебе королевой французской! — смеется царь.

Но под этим смехом — знает царевна — истина скрывается, потому что ее родитель хлопочет сосватать дочку за короля французского Людовика XV.

— Молодец, дочка! — еще раз повторяет царь и потом прибавляет, раздумчиво глядя куда-то вдаль своими орлиными очами:

— Счастливы вы, дети, что вас учат с малолетства всяким наукам… Кабы меня так-то выучили в свое время, я на радостях, кажется, не задумываясь, палец дал отрубить на руке своей!..

И тут царь заявляет «мадаме», чтобы отпустила царевну в «огород»… И царевна, сломя голову, бежит к дожидавшим ее фрейлинам…

* * *

Новые сны… Новая картина…

Шумит, кипит веселая «ассамблея», как велел называть царь Петр Алексеевич устраиваемые и им самим, и вельможами вечеринки. Гостеприимные хозяева, князь Александр Данилович и его супруга, княгиня Дарья Михайловна Меньшиковы, умеют потешить, позабавить царя и его семейство. Просторны палаты «светлейшего», раскинутые на самом берегу Васильевского острова. Весело и людно в них, как никогда. Рядом со знатными русскими вельможами здесь и простые мастера-немцы из Немецкой слободы. Любит этих мастеров Петр за усердие в труде и чуть ли не предпочитает их русским в деле работы.

В одной из обширных горниц играют в шашки и шахматы, в другой — танцуют.

Под чарующие звуки собственного княжеского оркестра в плавном полонезе мерно выступают пары.

Танцует сама царица, танцуют царевны.

Старшая, Анна, высокая, черноокая, тоненькая, четырнадцатилетняя девушка, с мечтательным взглядом, грациозно выступает об руку со своим женихом, гольштинским принцем Карлом. Старательно выделывает «па» эта полудевочка-полудевушка, по всем правилам танцевального искусства, как учил ее и сестру нарочно царем из Италии вытребованный искусный танцмейстер Антонио Фузано. Не хочется ей выказываться неумелой и неловкой перед лицом жениха. Царевне Лизе не перед кем выказываться, ее время еще не пришло. Дело с французским королем сорвалось, и нету нее жениха покамест.

Но и она пляшет и резвится, как ребенок, вовсю, от души. Так и глядит кругом: как бы набедокурить. Поймала самого светлейшего за рукав, тянет.

— Со мною, Данилыч! Со мною, князь!

— И-и, что ты, царевна! Не мастер я плясать-то. Да и толст, отяжелел. Постойкось, я тебе другого кавалера достану, молоденького.

— Не хочу я молоденького! Хочу с тобою! — смеется девочка.

— Уволь, царевна!

— А не хочешь, так скажу батюшке, что от дамы отнекиваешься… Он тебя за это попотчует из кубка Большого орла,[4] — грозится царевна, а сама заливается, хохочет.

Нечего делать! Пускается старый, толстый Меньшиков в пляс с маленькой царевной.

А царевне того и надо только. Завертела, закрутила старика в сложных фигурах полонеза. Пыхтит, отдувается Данилыч. Пот с него градом льется.

— Смилуйся, пощади, матушка-царевна! — молит князь.

Смилостивилась Лиза. Да и надоел ей порядком ее неуклюжий кавалер. К тому же к ней направляется стройная, удивительно величественная фигура красавца-генерала. Быстрая, живая походка, смелый, соколиный взгляд, румяные щеки позволяют ему казаться много моложе его 40 лет.

— Ваше Высочество, удостойте! — низко склоняется он перед двенадцатилетней царевной в почтительно-рыцарском поклоне.

Царевна вспыхивает от удовольствия.

Еще бы! Как же ей не гордиться своим кавалером! Ведь этот кавалер — это генерал Миних, лучший танцор.

Плавный полонез сменяется степенным менуэтом. Царевна Лиза не любит менуэта. Встанут друг против друга кавалеры и дамы и ну кланяться. Что тут веселого? То ли дело английская кадриль! Ноги сами так и просятся в пляс! Но вот музыка заиграла кадриль. Наконец! Слава Богу!

Пляшет, резвится царевна. Глаза блестят, щеки пышут. Чудные звуки заморских скрипок так и вливаются в душу. Век бы так плясать да резвиться на Меньшиковской ассамблее…

Новая пора — новые думы…

Чудный весенний вечер. Голубоватый дымок скользит над Петровым городом. Город растет и строится не по дням, а по часам, а его великий основатель лежит в могиле… Горько плакала по отцу царевна Лиза. До тех пор плакала, пока не явился к ней утешитель. Недавно лишь приехал из Гольштинии «некто», и с тех пор точно переродилась семнадцатилетняя красавица-царевна. Что-то неведомое толкнулось ей в сердце. Какое-то незнакомое доселе чувство всплыло из глубины души…

Чудный майский вечер повис над столицей. Хорошо стало весною в зеленом «огороде», разросшемся вокруг летнего дворца. Липы цветут и сладким ароматом наполняют воздух. Царевна Елизавета сидит на скамейке. Рядом с ней «некто». Этот «некто» — двоюродный брат принца Гольштинского, жениха сестры Анны, принц Карл-Август Любский.

Липы тихо шелестят молоденькой, свежей листвою… Легкий ветерок пугливо прячется в их пахучих ветвях… И вот, откуда ни возьмись, дрогнула, зазвенела сладкая соловьиная песня. Длинными тоскующими переливами несется она над опущенной головкой царевны, то нежно, как будто жалуясь на что-то, то беспечно и звонко смеясь.

Заслушалась песни воспитательница царевны, Лискена Ивановна. Навеяла и на почтенную воспитательницу сладкие грезы эта песня, и точно забыла Лискена Ивановна про царевну Лизу, которая сидит рядом, на скамейке, одна со своим женихом.

Хорош, молод, пригож ласковый принц. — Милая! — шепчет он чуть слышно нежным, как звуки невидимой музыки, голосом. — Милая, скоро, скоро наша свадьба… Скоро увезу я в далекий Любекский замок прекрасную юную принцессу, одарившую меня сказочным счастьем…

И тоскливо, и сладко на душе царевны Лизы от этого нежного, мягкого голоса. Люб ей пригожий принц, но люба и Россия. Жаль расстаться ей с дорогой родиной, с любимой матушкой, с близкими сердцу русскими людьми… И рвется, мечется юное сердечко… Любит она своего жениха, но матушку-Россию еще пуще того, кажется, любит… Как же быть?.. Думает, думает цесаревна и долго решить не может… А песнь соловушки звенит таинственною, певучею сказкою, точно подсказывая царевне решение…

Но увы! — не суждено сбыться счастью цесаревны… Все прошло, все минуло, кануло в вечность. Золотые сны исчезли, как грезы; Скрылось светлое невозвратное времечко. Страшный мрак воцарил кругом. Умер прекрасный, нежный юноша, принц Любский, умерла матушка-царица. Уехала в Киль сестра Аннушка, и через год пришло известие оттуда, что скончалась бедная гольштинская принцесса, одарив сыном молодого супруга своего.

Горючими слезами обливалась цесаревна, потеряв почти единовременно троих близких людей. Но при дворе нельзя долго плакать. Там не любят убитых, тоскливых лиц. А юный царь Петр II особенно не любит. Веселье и потехи — вот его жизнь.

Кишит масками веселая «машкерада». Все, что есть лучшего среди вельмож, их жен и детей, собралось в Петергофском дворце. Празднует юный Петр свое избавление от тяжкой опеки Меньшикова, а заодно и от нелюбимой невесты, дочери всесильного до тех пор Данилыча. Веселится царь. На нем костюм какого-то олимпийского бога, и сам он хорош и светел, как юный греческий бог. Гремит музыка, журчат фонтаны, вьются пары в веселой кадрили. Поневоле веселый поток уносит за собой сироту-цесаревну. А тут еще сам император-юноша заботится о том, чтобы сошло печальное раздумье с лица его хорошенькой тетки. Не отходит от нее.

— Ах, Лиза, Лиза! — слышится царевне ласковый шепот венценосного кавалера. — Что бы я ни дал, Лиза, чтобы ты улыбалась снова весело и беспечно! Велика твоя потеря, но я всеми силами постараюсь успокоить тебя. Хочешь, не отойду от тебя ни на шаг, окружу тебя почестями, блеском, сделаю тебя царицей, женою своею? Хочешь, Лиза?

— Нельзя этого, Петруша, нельзя! Родня мы! Да и молод ты слишком. Я старше тебя, Петруша, — отвечает, покачивая головою, Елизавета.

— Вздор! — так и вспыхивает юный Петр. — Пустяки ты говоришь, Лиза. Вот и Остерман, Андрей Иванович, говорит, что можно это. А он умный, Лизанька, умнее всех в мире. Ах, Лиза, Лиза, согласись на мою просьбу, милая моя!

— Не могу! Не проси, Петруша! Молчи! Молчи! — молит царевна.

— Ага, знаю, отчего не можешь… Ты своего мертвого принца все помнишь! Или о Морице Саксонском, новом искателе, мечтаешь? Люб он тебе, да? — подозрительно выспрашивает молодую тетку юноша-племянник.

— Никто мне не люб, Петруша, — ни Мориц, ни другой кто. А принц Карл умер, — грешно тосковать по нем. Нет у меня любви ни к кому… Не томи ты меня зря допросами, Петруша!

— Ну, ладно, будь по-твоему. Не любишь меня, Бог с тобою. Возьму себе другую жену. Цари должны выбирать себе невест не по сердцу, а как для государства удобнее… Только смотри, чтобы худо от того не было. Привезут сюда какую-нибудь захудалую немецкую принцессу и сделают из нее царицу… Тебе же хуже будет потом: придется целовать ручки новой государыне, которая тебе по высоте рода в служанки годится. Увидишь тогда, худо будет! — желчно смеется Петруша.

Но не немецкая принцесса, а княжна Екатерина Долгорукая навязана усердными вельможами-родичами в невесты царю.

Царь был прав. «Худо» случилось, но по другой совсем причине. Схватил оспу юный император, и не пришлось цесаревне Елизавете целовать ручек его жене, государыне. Пришлось другую руку целовать ей, руку курляндской герцогини…

То светлые, то мрачные картины встают, всплывают из полумрака царевниной горницы… Целая вереница их вьется в Усталых мыслях цесаревны. Притомились эти мысли… Мешается быль с действительностью, правда со сказкой, и незаметно сон подкрадывается и смыкает усталые очи… Но и во сне не отстают от цесаревны далекие, милые призраки прошлого…

То счастливая улыбка, то облако грусти сменяются на прелестном сонном лице. А ночь тянется, тянется, бесконечно, октябрьская, темная ночь…

Глава XIII

Посланец. Веселая затея. Царевна-крестьянка. Ссора

— Проснись, вставай, Ваше Высочество! Курьер прискакал из Санкт-Петербурга, от самой, говорит, Юшковой… — сквозь сон звучит над ухом цесаревны знакомый голос.

Мавра Егоровна Шепелева, молодая, немногим старше своей госпожи, приближенная фрейлина цесаревны, наклоняется заботливо над спящей золотистой головкой.

— Проснись, цесаревна! — легонько тронув за плечо Елизавету, говорит она.

Ей бесконечно жаль прерывать сон красавицы. Сладко под утро спится цесаревне. Счастливая улыбка бродит по ее лицу. Верно, хорошие сны ей снятся. А будить надо. Курьер из дворца — дело не шуточное. Может, важное что им сообщит.

— Проснись! Проснись, Ваше Высочество! — снова теребит свою заспавшуюся госпожу верная Мавра.

— А? А? Что такое? Курьер, говоришь? Господи! Еще что занадобилось там? — с тревогой произнесла, разом приходя в себя, цесаревна, и сон, как по волшебству, соскочил с нее. — Одеваться, Мавруша, одеваться скорее! — вскричала она, быстро вспрыгивая из постели.

Ночных грез как не бывало. И сладкие, и мрачные воспоминания — все исчезло при утреннем блеске осеннего солнца. Жмурясь от его назойливых лучей, стала торопливо, при помощи Мавруши и кликнутых ею девушек-камеристок, одеваться цесаревна.

— День-то, день какой, словно тебе лето, — поглядывая в окна, весело говорила Шепелева. — В такой-то день не грешно и лето вспомнить. Созвать разве девок, да хороводы поводить напоследок перед зимним затишьем, а? Ты какую резолюцию на этот счет. Ваше Высочество, положишь? — лукаво сощурив свои бойкие, живые глазки, прибавляет она.

— И то дело! Погуляем на славу, — говорит, разом развеселившись, цесаревна. — Зови Чегаеву Марфуньку и других… Ах, а курьер-то! — вдруг неожиданно осеклась она, и оживленное за минуту до того личико приняло озабоченное выражение раздумья.

— Ну, что курьер! Курьер не зверь, носа не откусит, — грубовато отрезала Мавруша, всегда державшая себя попросту, без затей, с царевной. — Примешь курьера, а сама айда на луг…

— А то… знаешь что? — вдруг громко и весело расхохоталась Елизавета. — Я не выйду сейчас к курьеру.

Тут она живо притянула к себе голову своей любимицы и зашептала ей что-то на ухо, так, чтобы не могли услышать ее девушки-камеристки.

Верно, веселое что-нибудь сообщила своей любимице Елизавета, потому что та так и прыснула со смеху, так и покатилась, ухватившись за бока.

— Ай да ловко придумала, ай да царевна моя золотая! Вот-то разодолжила, Ваше Высочество! — хлопая в ладоши, радовалась Шепелева. И потом, обратясь к окружавшим Елизавету девушкам-камеристкам, спешно проговорила, все еще продолжая смеяться: — Бегите-ка, девоньки, к Марфутке Чегаехе, велите ей всех наших первых дишкантов созвать на луг. Скажите, цесаревна, глядя на солнышко, погулять напоследок в хороводе хочет. Гость, слышь, у нас из Петербурга… Так чтобы не осрамились, глядели бы певуньи наши… Да скорее вы лупите, стрекозы, слышь!

— Ладно, Мавра Егоровна, не сомневайся, живой рукой дело обделаем, — предвкушая новую затею веселой, изобретательной на шутки царевны, радостно отозвались камеристки и кинулись бегом исполнять приказание старшей фрейлины.

Через полчаса на большом пожелтевшем лугу, раскинувшемся на конце слободы, за дворцом царевны, собралась веселая, пестрая толпа слободских девушек, наряженных в лучшие пестрые сарафаны и шугаи, с яркими лентами, вплетенными в Косы, с разрумяненными на осеннем, утреннем холодке лицами. Среди них особенно выделялись две. Одна — статная, полная и высокая красавица, с золотистою косою ниже пояса, с синими, ясными глазами, она всех затмевала своей красотой; другая немногим уступавшая ей красавица, черноглазая, черноволосая, с румяным личиком и живым, смеющимся взглядом. Черноглазая бегала среди девушек, устанавливая их в хороводе голос к голосу, как опытный капельмейстер. Это была Марфа Чегаева, первая запевала Покровской слободы, обласканная и задаренная царевной, ее любимица.

Девушки с веселым смехом теснились вокруг белокурой красавицы и черненькой Марфы, с шутками, хохотом, с визгом.

Вдруг все затихло, как по мановению волшебной палочки. Только чуть слышный шепот пронесся по кругу.

— Идут! Идут! — зашептали девушки.

У крыльца дворца, выходившего на луг, появилась полная и рослая Мавруша Шепелева, а рядом с нею худой и тощий человек в сером дорожном камзоле, со шпагой и в треуголке, из-под которой висели рыжеватые волосы и зорко глядели маленькие рысьи глазки. Длинный, плачевного вида нос уныло глядел с худого, серого лица немецкого типа. Ноги были так тощи, что казались ходулями. Он препотешно передвигал их, откидывая как-то вбок при каждом шаге. Девушки не могли без смеха смотреть на эту тощую, как привидение, унылую фигуру. Лишь только появился он, хор девушек грянул:

Во селе, селе Покровском,

Среди улицы большой,

Расскакались, расплясались

Красны девки меж собой…

И на мгновенье разомкнувшийся хоровод принял в свой круг оторопелого немца и снова сомкнулся.

На лице курьера выразилось живейшее удовольствие. Он был очень польщен, очевидно, устроенной в честь его торжественной встречей и, замахав в воздухе треуголкой, низко поклонная девушкам. Те фыркнули себе под нос, не прерывая песню, которая так и звенела, так и лилась звучной волной в студеном воздухе ясного осеннего дня.

Особенно выделялись в хороводе серебристые голоса двух девушек: Марфуши Чегаехи и ее белокурой подруги. Разрумянившиеся от старания показать свое искусство девушки одна за другой, схватившись за руки, длинной чередою мелькали перед совершенно растерянным, но все еще не переставшим им любезно кланяться курьером. Но мало-помалу лица девушек смешались у него на глазах; от их пестрых, ярких костюмов зарябило в глазах у бедного немца, и звон пошел в голове от голосистого пения, лившегося прямо в уши.

Немец-курьер беспокойно завертелся на месте, бросая растерянные взгляды на Мавру Егоровну, стоявшую рядом с ним.

— Что, немчура, — произнесла она довольно громко, снабжая слова свои насмешливой улыбкой, — не любишь российской песни, небось! А и плох же ты есть немец, как я погляжу, мой батюшка!

— Oh,ja,oh,ja, gnaediges Fraulein![5] — закивал и заулыбался курьер, поняв, очевидно, что-то очень лестное для себя в словах пригожей Шепелевой.

— То-то! Заякал, курляндская образина! Небось оттелева приехал отъедаться на русских хлебах. Это вы умеете! А чтобы по-нашему говорить, так нет. Якает себе и горя ему мало. У-у! Ненасытная твоя рожа. Не люблю я вас! Да не понимаю, убей меня Бог, хоть я прожила с покойной принцессушкой Анной более года в вашем Киле…

— Киль — это Гольштинь, а наш Митава… — вдруг разом понял курьер и закивал головою.

— Ладно. Из одного теста будете. Что курляндцы, что гольштинцы. Глаза-то у всех завидущие. Россию объедать и те и другие рады. А только не в пользу, батюшка. Ишь, ты дохлый какой, ровно месяц не жравши гулял.

— Дохтор ни-ни… я не дохтор… Не Arzt,[6] а курьер. Mit einem Brief an Ihre Hoheit Prinzessin Elisabeth.[7]

— Ладно, не каркай… поняла… Знаю, что курьер, а не доктор… Дохлый, говорю… — закричала Мавра во все горло. И потом, хитро улыбнувшись, присовокупила: — Да ты знаешь ли, курляндская образина, которая из них принцесса-то? — и кивнула в сторону девушек. — Небось, к нам, в Россию валом валите, а в лицо прирожденной царевны русской не знаете. А ну-ка, мусье-немец, извини, по батюшке тебя как величать, не знаю, которая же будет из них Ее Высочество, угадай-ка и вручи ей грамоту, цесаревне нашей.

И тотчас же перевела эти слова на ломаный немецкий язык как умела.

Курьер понял, заулыбался и закивал головою и своим длинным, унылым носом.

— Gut! Gut![8] — произнес он с широкой улыбкой и обвел круг глазами.

Перед ним, одна подле другой, стояло около двух десятков крестьянских девушек более или менее одинаково одетых в пестрые, нарядные сарафаны. Между ними скрывалась принцесса. Курляндец внимательно окинул круг глазами. И вдруг ободрился, ожил. Одна из девушек показалась ему величавее других. Она вела весь хор, запевая песню, и все остальные беспрекословно повиновались черноглазому регенту.

— Вот она — принцесса! — решил немец.

И без дальнего колебанья он изогнул свою костлявую фигуру, подошел к черноглазой девушке с рыцарским поклоном, по всем правилам придворного этикета, и самым изысканным образом остановился перед нею, потом сделал еще два шага вперед и осторожно коснулся ее руки губами. Затем отступил немного, встал в позу и, прижав руку к сердцу, произнес ошеломленной девушке приветствие на немецком языке.

— Ай, промахнулся, немец! — так и взвизгнула Шепелева, бесцеремонно присев на землю и закатываясь от смеха. — Ой, уморил, заморыш!

Остальные девушки вторили ей. Поднялся такой шум и хохот, что несчастный курляндец рисковал оглохнуть.

А перед ним смущенная, раскрасневшаяся, как маков цвет, стояла Марфа Чегаева и в смущении закрывала рукавом шугая свое пылающее лицо.

И было чего смущаться крестьянской девушке. Важный барин в треуголке и при шпаге поцеловал руку у нее, мужички.

Но и сам «важный барин» был смущен не менее ее. С раскрытым ртом и недоумевающими глазами стоял он посреди круга, не зная, что предпринять.

— Ай да курляндец! Ишь ты, как опростоволосился! — послышался за ним веселый голос, и внезапно появившийся красавец-Шубин вбежал в круг и изо всех сил ударил по плечу растерянного посла рукою. — Ловко осрамился, сударь!

Курьер вспыхнул. Лицо его побагровело. С ним, с ближним человеком самого всесильного графа Бирона, первого вельможи императрицы, смеет так обходиться какой-то неведомый гвардейский прапор.

— Потише, mein Herr! — разом придя в себя, проговорил немец. — Я слуга его сиятельства графа Бирона. Прошу не забываться и не позволять никаких вольностей надо мной.

— А я слуга Ее Высочества цесаревны Елизаветы Петровны, и в ее присутствии говорю вам и вашему графу, что стыдно присылать гонцов к Ее Высочеству, которые не знают в лицо дочери Великого Петра! — сверкая глазами, произнес Шубин на чистейшем немецком языке.

— Но мне кажется, — весь багровея от оскорбленного самолюбия, произнес с насмешливой улыбкой-гримасой курляндец, — я не обязан знать в лицо всех покровских слобожанок и отличить из среды их принцессу…

— Молчать! Сию же минуту молчать, бездельник, или моя шпага научит тебя вежливости! — вскричал, выходя из себя, Шубин, так сильно тряхнув за плечо тщедушного немца, что он едва-едва удержался на ногах.

— О-о! Я — курляндский дворянин и слуга его сиятельства, метавец Берг, я не забуду вам этого, сударь! — едва сдерживаясь от бешенства, прошипел тот.

— А я — русский дворянин и прапор гвардии, Шубин, готов проучить тебя, если ты осмелишься еще раз сказать что-либо непочтительное, хотя бы намеком, о Ее Высочестве! Слышишь, курляндская немчура?

И Шубин грозно сверкнул глазами в сторону взбешенного Берга. Тот хотел ответить ему, но страх перед разошедшимся офицером удержал его. К тому же в этот миг передним появилась очаровательная, белокурая девушка-крестьянка и на правильном немецком языке произнесла своим бархатным голосом, глядя в лицо взволнованного Берга:

— Жду от вас известий, господин курьер. Можете вручить мне письмо. Я — цесаревна Елизавета.

Глава XIV

Письмо. Воля государыни

Весь гнев Берга разом исчез, и хотя рысьи глазки его с затаенною злобою метнулись в сторону Шубина сердитым, мстительным взглядом, но тотчас же он придал подобострастное выражение своему пронырливому лицу и низко, низко склонился перед цесаревной. Потом разлился в целом потоке похвал самой грубой и назойливой лести. Он изумлялся и негодовал на себя, как он мог не признать красивейшую из девушек и как это он не заметил сразу среди мерцающих звезд сверкавшего улыбкой солнца.

— Довольно! — прервала этот красноречивый поток цесаревна. — Я жду от вас письма, которое привезли вы мне из столицы.

— О Pinzessin! — засуетился немец и, отстегнув пуговицу камзола, вынул из-за пазухи конверт крупной величины и с изысканным поклоном, дрыгнув смешно своими длинными ногами, передал его цесаревне.

— На, Алеша, прочти! — передала Елизавета конверт Шубину. — А вас не смею более задерживать, сударь! — кивнула она головою курьеру и, поманив своего неизменного друга Шепелеву, сказала ей:

— Прикажи его угостить, Мавруша.

— Ладно, и без угощения хорош, курляндский заморыш! — резко отвечала та. — Слишком много чести ему, что Ваше Высочество заботится о такой дряни… Ишь как на Алексей Яковлевича раскалился, треклятый!

И она презрительно блеснула на злополучного курьера глазами. Тот низко поклонился принцессе, но прежнего подобострастного восхищения уже не было на его лице.

Около Елизаветы стоял Шубин. Берг окинул любимца цесаревны взглядом, полным злобы.

«Попадешься ты мне еще, голубчик, — говорил этот взгляд, — придет и мой праздник. Клянусь честью, курляндский дворянин Берг не умрет, пока не отомстит тебе кровавою местью!»

И еще раз поклонившись цесаревне, он заковылял вдоль луга, к слободе, широко вскидывая своими ходулями-ногами.

— Ну, читай, Алексей Яковлевич, что мне пишут! — произнесла цесаревна своим звучным голосом, опускаясь на скамью, стоявшую под обнаженной от листвы березой.

Шубин сорвал печать и вскрыл конверт.

«Ваше Высочество, всемилостивая моя цесаревна Елизавета Петровна! — начал он. — Доносит вам по поручению Ее Императорского Величества, благоденствующей ныне Божией милостью государыни, верная раба ее, Анютка Юшкова. Ее Императорское Величество государыня-царица шлет Вашему Высочеству, всемилостивейшей принцессе и кузине своей, низкий поклон и родственную сантименцию и велит мне довести до Вашего Высочества изрядную весть. Племянница Ее Императорского Величества принцесса Христина — Елизавета — Екатерина Мекленбургская имеет вступить в лоно православной церкви. Высокорожденная девица оная подлежит на днях сих, волею Господней, великому таинству миропомазания. Аза сим доношу я Вашему Высочеству, что едет к нам жених, нареченный принцессы Христины, принц Брауншвейгский, Антон-Ульрих, выбранный графом Левенвольде среди прочих иноземных принцев европейских дворов. А для какой цели — вам уже, я полагаю, ведомо: высокородный юноша сей волею Божею намечен в женихи принцессе Христине, будущей, после крещения, великой княжне Анне. А по случаю встречи оного принца мыслят здесь устроить пляс и машкараду в один из куртагов, на кои Ее Императорскому Величеству благорассудно было пригласить Ваше Высочество. Своим присутствием Ваше Высочество изрядное приятство доставите и большую атенцию государыне свою докажете. Так мне по поручению Ее Императорского Величества донести вам наказано. Аза сим, в ожидании счастливого лицезрения Вашего Высочества и Вашего благополучного прибытия к нам, остаюсь в глубоком решпекте усердной слугой Вашего Высочества

скромная служанка Ее Величества покорная Анютка женка Юшкова».

— Вот тебе раз! — произнесла Шепелева, как только Шубин кончил и сложил письмо. — Пропали наши красные дни… Тю-тю Покровское!

— Пропали, Мавра Егоровна! — в тон ей произнесла цесаревна. — Ты это верно сказала! — и печальная улыбка скользнула по ее лицу. — Прощайте, девушки! Не придется мне хороводов водить с вами больше. Требует меня ко двору императрица! — заключила она грустно, кивнув сбившимся в кучку и жадно ловившим каждое ее слово девушкам.

— Прощай, Марфуша! Прощай, мой Покровский соловушка! Не забудь песню, которую я вам оставила, — подойдя к Чегаевой и обняв ее, добавила цесаревна.

— Царевна-красавица! Ягодка наша! Лебедка белая, не покидай ты нас! — послышались здесь и там робкие голоса.

— Нельзя, родные вы мои! Самой уезжать, чай, невесело! — произнесла цесаревна. — А ослушаться нельзя. Воля государыни — закон! Сами, я чаю, знаете! А лучше вы меня еще раз побалуйте. Спойте мне мою песню, что сложила я вам на память о себе. Ну-ка запевай, голубушка Марфуша!

«Во селе, селе, селе Покровском»… — затянула Чегаеха и вдруг сорвалась, запнулась. Слезы градом хлынули из ее глаз. Она прильнула к плечу цесаревны и горько зарыдала.

— Голубушка! Светик наш ясный! Не покидай ты нас сиротинками, красное солнышко! — лепетала она.

За нею заплакали-заголосили и остальные.

На синих глазах цесаревны также блеснули слезы.

— Жаль мне их покидать, Алеша! — шепнула она Шубину. Вдруг тоненький голосок прервал всхлипывание и причитание слобожанок.

— Чего они плачут? — произнес маленький человек, одетый в нарядный камзол с красиво убранными по плечам кудрями, внезапно появляясь перед толпою девушек. — Чего они плачут, крестненький? — обратился он с самым серьезным видом к Шубину.

Елизавета, улыбаясь сквозь слезы, взяла на руки мальчика и объяснила, как могла, причину горя слобожанок.

Андрюша (это был он) с самым серьезным видом выслушал, что ему говорила его сказочная царь-девица. Потом обхватил ее шею руками и, любовно заглядывая в самые глаза цесаревны, спросил:

— Значит, ты едешь в твой родной город, царевна?

— Да, милый, государыня зовет меня туда.

— Значит, злые великаны выпустили наконец пленную царь-девицу? — продолжал спрашивать мальчик пытливым тоном.

— Да, да, милый!

— Так чего же вы плачете, глупые? — строго обратился он к девушкам, и на прелестном детском личике заиграла торжествующая улыбка. — Если великаны выпустили царь-девицу, значит, она должна ехать в царство своего отца, где ее ждут, наверное, те, кто ее любит, — заключил с уверенностью малютка.

Шубин встрепенулся и взглянул на цесаревну, цесаревна на Шубина. Их глаза встретились.

— Ваше Высочество, — произнес молодой гвардеец, — слышали? Устами младенцев Бог глаголет. Там вас ждут, цесаревна. Там нуждаются в присутствии дочери Великого Петра, и кто знает, может быть…

Он не договорил. Загадочная улыбка скользнула по его красивому лицу.

— Ты прав, Алексей Яковлевич! — произнесла Елизавета, — нам следует быть там, где мы нужны. А тебя, малютка. — произнесла цесаревна, нежно прижимая к своей груди прильнувшего к ней Андрюшу, — тебя я не забуду и не оставлю никогда!

Глава XV

Государыня развлекается. Злой дух Анны

Государыня Анна Иоанновна только что встала и теперь, сидя в своем обычном голубом широком одеянии, сверх которого был накинут богатый, из тончайшего батиста пудермантель, позволила придворному парикмахеру убирать свою голову в пышную прическу. Черные, как вороново крыло, густые волосы императрицы (Анне шел в эту пору 41-й год) рельефно выделялись на белоснежной ткани пудермантеля.

Государыня не имела обыкновения причудливо убирать голову; она постоянно носила ярко-красный платочек, повязанный по-мещански, вместо всякой прически, но сегодня был назначен куртаг во дворце с танцами по случаю приезда Мекленбургского принца Антона-Ульриха, назначенного в женихи недавно миропомазанной принцессе Христине-Анне, и государыня решила выступить торжественно.

Она была в духе. Вчерашний день был особенно удачен. Все утро Ее Величество забавлялась из окна своей спальни стрельбою по дичи, которую нарочно для этой цели сгоняли на дворцовый двор. Потом долго каталась по манежу на только что выезженной для нее самим графом Бироном красавице-лошадке.

Бирон был страстный охотник до верховой езды. Недаром же говорило предание, что всемогущий любимец Анны был родом из герцогских конюших. Он сумел передать страсть к лошадям и государыне, и та с наслаждением отдавалась приятному удовольствию. И теперь, сидя перед роскошным венецианским зеркалом, отражавшим ее полное, рябое, но не лишенное величия и привлекательности лицо, Анна думала о вчерашнем дне и улыбалась. Фрейлины, стоя в отдалении и видя довольное лицо государыни, улыбались тоже. На их лицах отражалось малейшее настроение Ее Величества, как на барометре отражается состояние погоды.

В ту минуту, как на голове государыни поднималась высокая башня из черных, хитро перевитых и взбитых волос по моде того времени, крик, визг и шумная возня послышались за дверью, которая с грохотом и шумом распахнулась, и через порог ее вкатились двое маленьких человечков со смешными, намалеванными лицами, одетые крикливо и ярко в разноцветные пестрые костюмы. Они плотно вцепились друг в друга, что не могли, казалось, вырваться из объятий один другого. За ними бежал вприпрыжку третий, худой, старый, морщинистый человечек; все трое были придворные шуты. Последний из них, погоняя двух первых, приговаривал:

— Вот тебе Турция… Вот тебе Франция… Матушка Россия больно дерется, когда захочет…[9]

— Ой! ой! Смилуйся, Россия! — кричал, ломаясь и гримасничая, один из шутов, португалец Лякоста.

— Боже мой! Остановись! Матушка-царица, заступись за верного слугу, братишку Педрило! — вопил черномазый, как сажа, шут-итальянец.

— Так вам и надо, иноземщина! — с самым серьезным видом произнес старый Балакирев, когда-то любимый шут Петра Великого, теперь доживающий свой век при дворе новой императрицы.

— Ну, довольно, дядя! — произнесла, обращаясь к нему с улыбкой, государыня, поняв выходку шутов и очень довольная ею.

Она любила окружать себя шутами и дурами, любила старину, так жестоко изгоняемую мощною рукою Петра из России. В этом сказывалось влияние ее матери, царицы Прасковьи. Мать Анны Иоанновны всю свою жизнь прожила старинною русскою барынею в своем подмосковном Измайлове, окруженная странниками, сказочниками, девками-калмычками, дурками и бесчисленными шутами. Любовь эту унаследовала от нее и Анна.

— Довольно, дядя, — обратилась она еще раз к Балакиреву, стоявшему с поднятой плеткой над живым клубочком шутов. — Изрядно показал, я чаю, русскую силу, старина.

— У меня спина болит! — плаксиво затянул Педрило.

— А мне голова пришибло, — подхватил Лякоста, — такая большой дирка в голова, что даже барон Остерман зашить не сумеет! А он куда мастер велик!.. Портная не портная, а прорешки чинил и дирка штопал и умен, как я. Нет, даже меня умнее! — заключил шут с глухим хохотом.

Императрица засмеялась. Засмеялись и фрейлины. Намек на ум и прозорливость кабинет-министра, Остермана, столь ценимого двором, понравился государыне.

— На тебе, дурак! Коли ты умен, как Андрей Иванович, — значит заслужил!

И, взяв с туалетного столика пригоршню червонцев, императрица бросила шуту.

— А мне, а мне, тетенька? — засуетился Педрило.

В эту минуту дежурная фрейлина сообщила, что барон Остерман просит разрешения явиться к Ее Величеству.

— А-а! Легок на помине, Андрей Иванович! — милостиво протягивая руку издали входящему сановнику, произнесла, государыня.

Граф вошел, прихрамывая, опираясь одною рукою на плечо дежурного камер-пажа, другою — на толстый костыль с золотым набалдашником.

Питомец Великого Петра, сразу угадавшего выдающиеся способности скромного, прилежного, молодого чужеземца, возведенный им из ничтожных секретарей коллегии в высокий чин одного из первых сановников, Остерман отличался змеиной мудростью и лисьей изворотливостью. Так думала о нем вся Европа, так думали и царствующие особы, дорожа его действительно выдающимся дипломатическим умом. Теперь, в царствование Анны, возведенной при его ближайшем участии на Российский престол, барон Андрей Иванович Остерман, страдая подагрой, чувствовал себя больным и разбитым. Впрочем, больным и разбитым он был преимущественно лишь в тех случаях, когда дело государственной важности требовало ответственного с его стороны решения. Крайне осторожный и тонкий дипломат, он умел прикинуться больным, когда следовало, и подавал свой голос лишь тогда, когда дело принимало более или менее решительный оборот.

— Легок на помине, барон, а говорят, что это признак злобности! — произнесла государыня, в то время как Остерман почтительно целовал протянутую ему руку.

— Ваше Величество, изволите говорить справедливо. Злобность, как и во всяком другом смертном, живет во мне. Но под лучами очей моей государыни черный мрак души моей озаряется светом. А свет и добро — два родные брата, как изволите знать, Ваше Величество, — тонко отвечал Остерман.

— Красно ты говоришь, Андрей Иванович, — милостиво пошутила императрица. — А теперь садись-ка, потолкуем. Передавал тебе вице-канцлер письмо нашего посланника?

— Как же, государыня! Граф Михаила Гаврилович читал это письмо на вчерашнем собрании. Из этого письма явственно, что если мы поможем курфюрсту Саксонскому стать польским королем и пошлем наши войска в Гданьск против его соперника, Станислава Лещинского, то курфюрст обещает содействовать избранию обер-гофмаршала Вашего Величества, графа Бирона, в герцоги курляндские.

— И ты думаешь, Андрей Иванович, что курфюрст сдержит слово?

— Ваше Величество, он не посмеет ответить неблагодарностью такому могучему союзнику, как моя государыня, — произнес с низким поклоном тонкий царедворец.

— И Эрнеста сделают герцогом курляндским?

— Если на то будет державная воля моей повелительницы…

— Значит, Андрей Иванович, вы советуете отправить войска в Гданьск против Станислава Лещинского и его приверженцев? — спросила императрица.

— Советовать не смею, но полагаю, что это будет умное решение со стороны Вашего Величества, — уклончиво ответил Остерман. — Умное и благородное, — прибавил он, — потому, что оно даст возможность наградить герцогством одного из преданных и верных слуг Вашего Величества… И раз войска будут находиться под руководством такого опытного и испытанного вождя, как граф Миних, то мы вперед уже можем быть уверены в успехе дела.

Эти слова были тонко рассчитаны лукавым бароном. С одной стороны, ему хотелось сплавить Миниха, соперничества которого он опасался при дворе; с другой — он знал, что благосклонность Анны могла только увеличиться к нему от его хлопот за ее любимца, Бирона. Последний ход был верен. Анна Иоанновна улыбнулась еще ласковее, еще милостивее.

— Итак, поход на Гданьск решен… А пока довольно о делах. Замучили меня ими. Сегодня не грешно и повеселиться. Надеюсь увидеть тебя на машкараде вечером, барон.

— Почту за особую честь, Ваше Величество!

И Остерман встал с легкой гримасой усилия, откланялся и пошел к двери. На пороге он столкнулся с обер-гофместером государыни, Бироном. Бирон вошел стремительно, почти вбежал в комнату императрицы. На лице его написаны были гнев и раздражение. Нахмуренные брови придавали еще более грозное выражение его и без того недобрым чертам.

— Что такое, граф? Что случилось? — произнесла государыня, которой сразу передалось волнение ее любимца.

Но тот только обвел красноречивым взглядом камер-юнгфер, фрейлин и шутов.

— Уйдите все! — коротко приказала всем им Анна Иоанновна.

Фрейлины повиновались, не исключая и старшей из них, любимицы Юшковой, неотлучно состоявшей при государыне. Шуты с громким кудахтаньем, которое обычно так тешило императрицу, кинулись к двери. Но на этот раз Анна Иоанновна даже не улыбнулась их выходке.

— Что опять такое? — взволнованно произнесла она, когда все присутствующие скрылись за дверью.

— Измена, Ваше Величество! — коротко произнес Бирон. Анна нахмурилась. Все ее светлое настроение разом исчезло.

— В чем дело? — обратилась она к своему любимцу. Тот быстрым взором окинул комнату, потом заглянул за дверь и, убедившись, что там никто его не подслушивает, подошел к государыне и, опустившись на стул, заговорил пониженным шепотом:

— Вчера был у меня известный Вашему Величеству Берг, который был отправлен курьером к Ее Высочеству цесаревне два месяца тому назад… Я уже имел честь докладывать вам о том, как непочтительно отнеслась свита цесаревны к гонцу от двора Вашего Величества. Берг перенес обиду, но в отместку стал усиленно следить за двором цесаревны с первого же дня прибытия ее в Петербург. Он узнал, что ездовой цесаревны, прапорщик Семеновского полка Шубин, ходит по казармам, собирает людей из гвардейцев и вербует их в пользу провозглашения императрицей цесаревны Елизаветы. В Смоляном дворе уже идут пирушки с новыми приверженцами цесаревны. Мало того, цесаревна ездит по домам солдат, кумится с ними, крестит у них детей и в два месяца своего пребывания в Санкт-Петербурге уже сумела найти себе достаточно друзей среди солдат и офицеров гвардии, чтобы…

— Полно, Эрнест! — произнесла Анна, прервав своего верного слугу. — Не ошибаешься ли ты? Не клевещет ли просто этот Берг на цесаревну?.. Лиза всегда была веселого нрава и любила якшаться с простым людом. Вон в Покровском…

— Государыня, в Покровском иное дело, — забыв всякую сдержанность, прервал Анну Бирон. — Покровское далеко, но если здесь принцесса таким образом будет действовать в свою пользу, то короне Вашего Величества грозит опасность.

— От Лизы? От этого веселого, ветреного существа? — усмехнулась царица.

— Ваше Величество изволили забыть, чья дочь Елизавета Петровна и сколь велика любовь и привязанность к ней в России потому только, что ее отец был Великий Петр…

Анна задумалась на мгновение. Перед ее мысленным взором выплыл образ цесаревны.

— Но где же и в чем же ты видишь измену, мой друг? — снова обернулась она к Бирону.

— Берг проследил за действиями Шубина. Подвидом простого лакея Бергу удалось проникнуть во дворец цесаревны. Более того: ему посчастливилось побывать и в Смоляном дворе, куда Ее Высочество приезжает веселиться. Последний раз, несколько дней тому назад, там собралось много гвардейской молодежи и говорилось… говорилось… что… — тут граф запнулся, — говорилось, что Ваше Величество изволите не по праву носить императорскую корону, — чуть слышным голосом заключил он.

Анна вспыхнула, встала с кресла и грозно вытянулась во весь рост.

— Доказательства! Дай мне доказательства, граф! — произнесла она, сверкая глазами.

— Они не замедлят явиться, Ваше Величество. Всякие инструкции в этом отношении уже даны Бергу. Кошелек с червонцами и обещание высочайших милостей придадут еще больше рвения его трудам. Он будет доносить о каждом шаге цесаревны и ее клевретов. Кроме того, я передал уже генералу Миниху, чтобы он от себя назначил урядника Щегловитого следить с внешней стороны за царевниным двором. Надеюсь, Ваше Величество, вы ничего не изволите иметь против этого?

— Следить за Лизой? — вздрогнув произнесла императрица, — окружить ее шпионами, доносчиками!.. Но, любезный Эрнест, ведь это…

Императрица недоговорила.

— Ваше Величество, иначе поступить нельзя. Придется прибегнуть, может быть, даже и к более строгим мерам. Этот Шубин уже давно на примете у меня. Таинственное исчезновение его друга Долинского из-под розыска, друга, с которым он вел деятельную переписку, теперешние старания Шубина сблизить цесаревну с гвардией, все это дает мысль видеть в нем важного преступника перед вами, государыня, и как только достаточно будет открыта его лукавая игра, придется его привлечь к самому строгому допросу, розыску.

— Допрос! Розыск! Пытки! О граф, как тяжело слышать все это! — произнесла скорбным голосом Анна.

— Еще более тяжело, что между слугами Вашего Величества попадаются изменники, которые грозят благосостоянию избранников престола! — с напыщенной торжественностью произнес Бирон и, помолчав немного, спросил:

— Угодно будет Вашему Величеству дать мне разрешение действовать по своему усмотрению?

— Ах, делай как знаешь, Эрнест! Только поменьше крови, если возможно, друг мой! — произнесла императрица и скорбным кивком головы отпустила своего любимца.

Бирон давно вышел, а Анна все еще сидела в глубокой задумчивости, облокотясь рукою на стол.

Скорбные мысли бродили в голове ее. Предстоящий разлад с кузиной, дочерью любимого покойного дяди, мучил ее. Тяжело и нерадостно было на душе.

— Ты одна, тетя Анхен? Могу я войти к тебе? — послышался с порога нежный голосок, и крошечная фигурка горбуньи появилась в комнате.

Императрица не слышала этого голоска, не заметила появления своей любимицы. Ее глаза были печально устремлены вдаль, губы скорбно шептали:

— Блеск… величие… престол… слава — все это мишурно и скоротечно, а вся эта придворная толпа льстецов раболепно поклоняется величию и блеску, а не мне, Анне… Все эти Головкины, Минихи, Остерманы, даже он, даже Бирон, все они заботятся только о своем положении, но не об интересах своей императрицы… По одному пустому наговору какого-то проходимца этот Бирон не задумывается лишать спокойствия свою благодетельницу… И у него, как у других, себялюбие и корысть превозмогают истинную преданность… Никого нет вокруг самоотверженного, верного, преданного до смерти… Одна на свете венценосная одинокая сирота! — с горечью заключила императрица, и крупные слезы блеснули в ее черных глазах.

Вдруг, неожиданно, две крошечные ручонки обвили ее колени. Анна вздрогнула от неожиданности и испуганно посмотрела вниз. Прямо у ног ее, свернувшись комочком, сидела Гедвига. Бледное личико горбуньи лежало на коленях императрицы.

— О танте Анхен! — лепетала девочка, — не горюй, ты не одинока… Не горюй, танте Анхен, милая, родная! Ты не одна, твоя Гедвига с тобою! Знаешь, я докажу тебе, как я люблю тебя, танте Анхен! Сейчас докажу. Я отдам тебе самое лучшее, что у меня есть на свете. Тебе нравятся мои черные локоны, танте Анхен. Ты любишь играть ими, да? Я их тоже люблю. Они одни только красят бедную Гедвигу. Возьми их себе, танте Анхен, я дарю тебе их.

И прежде чем Анна могла опомниться, горбунья, схватив с туалетного стола острые ножницы, быстро поднесла их к своей чернокудрой голове.

— Оставь, малютка! Я верю тебе! — схватив за обе руки горбунью, с испугом вскричала императрица. Потом нежно притянула к себе ребенка и произнесла, с неизъяснимой лаской глядя в прекрасные умные глаза Гедвиги:

— Дай Бог тебе великого счастья, милое дитя. Ты мой друг, мой верный маленький друг, и я верю твоей чистой детской любви, моя Гедя. Ты одна искренно и бескорыстно любишь твою тетю Анхен. Не правда ли, дитя?

И императрица крепко поцеловала просиявшее счастьем лицо девочки.

Глава XVI

Машкарада. Снова проказница Юлиана. Злополучный жених. Живая статуя

В зимнем дворце назначен бал-маскарад в честь юной принцессы Христины, по случаю ее перехода в православие.

На этот вечер принцесса Христина, после крещения ставшая великой княжной Анной Леопольдовной, должна впервые увидеть своего жениха, привезенного гофмаршалом Левенвольде из Вены от двора высоких родственников принца Брауншвейгского.

Гости на бал начали съезжаться рано, чтобы быть налицо к торжественному выходу императрицы.

Большие, роскошно убранные залы кишат избранной публикой. Блестящие камзолы сановников смешиваются с пестрыми костюмами масок.

Юная, двенадцатилетняя принцесса одевается еще в отведенных ей во дворце комнатах. Костюм Дианы со всеми принадлежностями его тщательно разложен на диване. Колчан со стрелою и лук, крошечные сандалии, похожие на бонбоньерки, все это лежит тут же. Принцесса Анна сидит перед зеркалом, поминутно вертясь и вскакивая, несмотря на увещания госпожи Андеркас и черноглазенькой Юлианы, вместе с двумя помощницами-фрейлинами одевающими принцессу.

— Не верти же головой, Анна, дай причесать тебя, — поминутно останавливает хорошенькая смуглянка Юлиана свою подругу.

— Ах, Юлечка, как это все скучно! — отвечает принцесса. — И неужели же богиня Диана, олицетворением которой я являюсь сегодня, должна была терпеть такие же муки! Ох, в таком случае я предпочла бы на ее месте жить в лесной хижине, а не среди богинь Олимпа.

— Но ты должна быть сегодня прелестна, как богиня! — не унималась Юлиана, — и я бы на твоем месте достигла этого, чтобы пленить твоего рыцаря-принца во что бы то ни стало.

— Ах, мне никого-то не хочется пленять, а принца-жениха и подавно! — сорвалось самым искренним образом с надутых губок Анны. — Я бы хотела только иметь около себя мои книги, милую madame Андеркас и тебя, моя Юлечка! — произнесла грустно юная принцесса, кидаясь на шею своей воспитательницы, а вслед за тем на грудь своего смуглого друга-фрейлины.

— Тише! Тише! Ваше Высочество, вы смяли целое облако газа! — вскричали испуганные камер-юнгферы, бросаясь оправлять костюм принцессы.

Маленькая Анна Леопольдовна только тяжело вздохнула, безмолвно подчиняясь их быстрым рукам.

Но вот она, наконец, одета. На ней нарядная роба с фижмами и пышным корсажем, такие, должно быть, и во сне не снились греческой богине. И только колчан, лук и стрела, повешенные через плечо на атласной ленте, да бриллиантовый полумесяц в волосах отдаленно напоминают, что наряд этот должен считаться одеждою Дианы-охотницы, обитательницы мифологического Олимпа.

В этом фантастическом костюме Анна Леопольдовна очень мила и привлекательна, и смуглая Юлиана, одетая аркадской пастушкой, громко, искренно заявляет принцессе, что она «прелесть».

Ровно в 8 часов гофмаршал императрицы, блестящий красавец граф Левенвольде, вышел из внутренних покоев в большой танцевальный зал, где толпились нарядные гости, и ударом гофмаршальского жезла возвестил о выходе Ее Величества. В ту же минуту загремели трубы, забили литавры и, предшествуемая пажами, в сопровождении блестящей свиты, вошла государыня.

На ней была великолепная роба, вся затканная драгоценностями, яркого пурпурного цвета, любимого более других Анной Иоанновной. Бриллиантовая диадема покоилась на пышных взбитых волосах. Опираясь на руку своего неизменного гофмейстера, Анна Иоанновна с милостивою улыбкою обходила гостей.

Как только императрица подошла к стоявшим в первом ряду сановникам, ей навстречу выступила робкою, застенчивою, мешковатою походкою маленькая, тщедушная фигура юноши с длинными, как у девушки, волосами, разбросанными по плечам, с некрасивым, опущенным книзу носом и крошечными подслеповатыми глазами.

— Имею честь приветствовать Ваше Величество! — произнес по-немецки, сильно заикаясь, юноша.

Государыня протянула ему руку, которую юноша мешковато поднес к губам.

— Рада вас видеть на моем вечере, принц Антон-Ульрих! — ласково произнесла Анна Иоанновна, стараясь всеми силами ободрить застенчивого принца. — Позвольте вам представить даму на первый танец. Надеюсь угодить ею вашей светлости!

И, лукаво улыбаясь, императрица сделала знак одному из находившихся в свите камергеров.

В тот же миг миловидная Диана, в сопровождении смуглой аркадской пастушки, с низким поклоном выступила вперед.

— Вот тебе кавалер, Анюта! — произнесла императрица, вкладывая в руку принца дрогнувшие пальчики племянницы, и, милостиво кивнув еще раз принцу, направилась дальше.

Принц очутился теперь наедине с двумя девочками — одной смуглой, другой — светловолосой, с дерзким любопытством и явною насмешкою во все глаза уставившимися на него.

Он неловко затоптался на месте, теребя свои кружевные манжеты, без всякой надобности хватаясь за шпагу и в замешательстве тряся головою. Длинные локоны его тряслись вокруг взволнованного, испуганного, побледневшего и еще более оттого подурневшего лица, губы судорожно дрожали.

Несколько минут длилось тягостное молчание, показавшееся вечностью бедному принцу. Наконец, потерявший последнюю смелость принц, страшно заикаясь, залепетал по-немецки:

— Несказанно счастлив, Ваше Высочество, при-н-цесса, встре-ти-ть-ся с вами!

— Батюшки, да он заика! — шепнула Юлиана на ухо подруге.

Та только плечами пожала. Явная недоброжелательность выразилась на юном личике принцессы. Полное разочарование отразилось в голубых глазах. Антон-Ульрих приводил в ужас принцессу и своим несчастным видом, и своей несказанной робостью, и всей своей комической фигурой, тут еще, вдобавок, оказывается, что он заика.

Принцесса не знала, что ответить своему кавалеру. Она как будто растерялась.

Ее выручила бойкая, смелая Юлиана.

— Ваше Высочество, у вас все говорят так в Брауншвейгии? — дерзко взглянув в самые глаза принца, спросила проказница.

— Ка-к го-во-о-ря-ят? — не понял тот.

— Да заикаются… Ах, если все, то мне очень жаль… Это, должно быть, очень неприятно — заикаться…

Принц понял насмешку, несмотря на мнимый тон сострадания, который Юлиана старалась придать своему голосу. Понял и смутился, не зная, что ответить.

Хорошо еще, подумал он вероятно, что не она, эта насмешница-смуглянка, а ее беленькая подруга намечена ему в жены. Эта, по крайней мере, не кажется такой сорвиголовой. Желая воздать должное доброй душе своей невесты, принц Антон с трудом поборол смущение и с самой любезной улыбкой произнес:

— Ва-а-ше Вы-со-со-чество, пре-ле-стней-шая из бо-гинь, ка-ка-ка-ку-ку-ку-ю толь-ко мож-мож-жно встретить, могу-ли я рассчитывать…

Но едва только он произнес это, как Юлиана отчаянно замахала руками.

— Не старайтесь расточать ваше красноречие, принц, Ее Высочество не понимает по-немецки, — произнесла самым искренним тоном шалунья.

— Но Ее Вы-ы-ы-сочество… — замямлил снова бедный заика.

— Ее Высочество с двухлетнего возраста живет в России и не говорит иначе, как по-русски, ваша светлость, — снова прервала на полуслове бедного принца Юлиана.

— Но по-фран-фран-цузски? Ведь го-го-го-во-о-рит принцесса по-фран-фран-фран-цузски! — в отчаянии переходя на французский язык, произнес совсем оторопевший принц.

— Ни-ни! — усиленно замотала головой Юлиана.

— Но как-же, мне гово-о-о-рили…

— Вам говорили сущие нелепости, — живо затараторила Юлиана. — Правда, у принцессы есть воспитательница француженка, но принцесса не хочет у нее ничему учиться. Она ужасно зла, принцесса, даром что выглядит тихоней, а когда ее кто-нибудь рассердит, принцесса кусается, как дикий зверек, или бьет нас, своих фрейлин, по щекам, — торжествующе заключила шалунья.

— О-о! — произнес в ужасе принц, со страхом косясь на свою невесту.

Та только губы закусила, чтобы не расхохотаться выходке проказницы Юлианы.

— Ну, держу пари, что он убежит теперь за сто тысяч верст от такой невесты, — успела шепнуть последняя своей подруге. — Вы должны, принцесса, благодарить меня.

Императрица все это время издали любовалась своею племянницею и ее женихом, не подозревая, какой травле был подвергнут несчастный принц.

— Гляди, генерал, — обратилась она к почтительно стоявшему перед нею Миниху, — как оживленно беседуют наши дети. О, из них выйдет славная парочка! Только он слишком еще робок, наш молодой принц. Надо отшлифовать его хорошенько. Ты возьмешь его с собою в польский поход, генерал, и вернешь возмужалым юношей!

— Слушаю, Ваше Величество, — отвечал тот и, мельком взглянув на принца, подумал тут же: «Ну, не знаю, где видит оживление государыня. Говорит одна только проказница Юлиана, принцесса же нема, как рыба, а что касается принца, то… Великий Боже, что за жесты, что за дикая мимика у этого молодца?»

Между тем, принц, поверив Юлиане, что Анна не поймет его речей, принялся объясняться с нею языком жестов и мимикой. Он то прикладывал руки к сердцу, то поднимал в потолок глаза и всячески старался показать ей, как восхищен ее грацией, костюмом и красотой.

Вид принца был настолько смешон и жалок, что принцесса окончательно отвернулись от своего жениха.

— О Юлиана! Это какой-то ощипанный цыпленок, а не принц! — произнесла она с негодованием и, поспешно отойдя от него, бросилась в соседние с залою апартаменты. Миновав целый ряд роскошно убранных покоев, юная принцесса вбежала в пустовавший в то время зимний сад, который находился на самом конце дворца. Посреди сада меланхолически звенела искрящаяся струя фонтанов. На диковинных заморских деревьях, расставленных в больших расписных бочках, сидели пестрые птицы. У каменного грота, устроенного в самом конце сада, стоял черный, как уголь, арап со скрещенными на груди руками, неподвижный, как каменное изваяние. На его черном лице сверкали лишь белки глаз, широко раскрытых и обращенных ко входу в зимний сад императрицы, стражем которого он был.

Принцесса Анна стремительно вбежала в сад, приблизилась к гроту, упала на белую мраморную скамейку, стоявшую в глубине грота, и громко зарыдала, лепеча сквозь всхлипывания:

— Ах, зачем, зачем я не простая девочка Христина, не бедная дочь какого-нибудь мекленбургского ремесленника! Зачем судьба мне сулит высокую долю! Выйти замуж за этого противного принца, всю свою жизнь проводить в этом скучном дворце, кланяться и приседать по этикету, наряжаться и блистать, и слушать лесть, и самой смеяться, и притворяться!.. Бедная, бедная Анна, невеселая участь ждет тебя! И одна ты, одна на свете, никто не заступится за тебя!

И горькие слезы новым потоком заструились по убитому личику маленькой Дианы.

— Ошибаетесь, Ваше Высочество! У вас есть друг преданный и верный! — раздался тихо приятный голос невдалеке.

Принцесса с изумлением подняла глаза.

Никого, ни одной души не было в зимнем саду, если не считать черного арапа, безмолвным каменным изваянием по-прежнему стоявшего у входа в грот. Но арап не мог знать по-русски, а если и знал, не сумел бы так чисто выразиться на этом языке.

Принцесса обвела грот испуганными глазами. По-прежнему глухая тишина царила в нем. Только крохотные птички порхали с ветки на ветку тропических деревьев, да меланхолически звучала фонтанная струя…

Тогда суеверный ужас охватил Анну.

С быстротою молнии вскочила она на ноги и кинулась бежать к выходу, чуть не сбив с ног на пороге входившую в сад новую группу.

Трое существ заняли через минуту покинутое в гроте место насмерть испуганной принцессы. Цесаревна Елизавета, одетая Психеей, в чудесной розовой робе и с бриллиантовой диадемой на пышно взбитых волосах, стремительно вбежала в грот. Крошечный паж, наряженный Амуром, нес ее шлейф с торжественной миной на очаровательном личике. Этот паж был Андрюша Долинский. За недолгое время своего пребывания во дворце цесаревны он, благодаря стараниям своего крестненького, успел научиться всем обязанностям пажа. Он не отходил от цесаревны, ловил взоры ее ласковых очей, старался предупредить малейшее желание своей высокой покровительницы.

И сейчас, как только Елизавета опустилась на скамью, он, не спуская с нее глаз, приютился у ног цесаревны, ловя ее мимолетные взоры.

Но сегодня Елизавета как бы забыла о присутствии своего маленького любимца-пажа. Она казалась очень взволнованной. Гнев и негодование выражались на ее прекрасном лице.

— Это ужасно! Это возмутительно!.. Поместить в мой дом шпиона, чтобы следить за мною!.. Это выдумки Бирона, даром что приказание идет от Миниха, — говорила цесаревна гневным голосом, обращаясь к почтительно стоявшему перед ней лейб-медику Лестоку.

— Приказание идет из уст государыни, — произнес последний, поднимая на принцессу значительный взгляд.

— Тем хуже, Лесток, тем хуже! — пылко сорвалось с уст Елизаветы. — Значит, Анна не доверяет мне.

— Коршун не может верить смирению дикого лебедя, чье гнездо он занял не по праву.

— Молчите, доктор, вы погубите и себя, и меня. Здесь сами стены наделены ушами, — произнесла цесаревна.

— Ваше Высочество могли бы не бояться теперь этих стен, если бы послушались в свое время меня. Вы помните, цесаревна, ту ночь, в которую блаженной памяти Петр II скончался в Москве? Я разбудил вас тогда среди ночи и умолял Ваше Высочество скакать из Покровского в Москву и заявить свое право на престол Российский. Что вы ответили тогда, цесаревна, вашему верному слуге?

— То же, что отвечу вам и теперь, мой верный Герман. Я не хочу короны. Так жить легче и беззаботнее. Не знаю, но мне кажется, я слишком молода еще и слишком люблю веселую, беспечную жизнь, чтобы желать престола… И потом, разве нельзя делать добро, не нося горностаевой мантии на плечах? Разве мои крестьяне и солдатики-гвардейцы недовольны своей цесаревной?

— Но ради них-то, ради пользы всей России вы и должны желать ко… — начал Лесток, но тут цесаревна схватила его за руку.

— Тише! — прошептала она, в то время как легкая дрожь пробежала по ее телу.

Глаза цесаревны встретились с умным, блестящим взглядом черного человека, застывшего в своей неподвижной позе у входа в грот.

— Он может понять нас! — произнесла она по-французски.

— Он не поймет ничего. Ты понял что-нибудь, чумазый приятель? — обратился Лесток к арапу.

Тот бессмысленно улыбнулся, не изменяя позы.

— Вот видите, Ваше Высочество, я прав! — торжествующе засмеялся лейб-медик.

— Ну почему он смотрел на меня? — тем же опасливым шепотом произнесла Елизавета.

— Это понятно. Арап тоже человек и, как человек, не может не воздать дань божественной красоте Вашего Высочества. Не правда ли, дружок, ты находишь цесаревну прекрасной? — снова обратился к черному человеку Лесток, ударив его по плечу.

По лицу арапа пробежала гримаса, заменяющая улыбку. Глаза его без всякого выражения взглянули на говорившего.

— Нет, он нем, как рыба, глух, как тетерев, и глуп, как гусь! Вашему Высочеству решительно нечего опасаться, — рассмеялся Лесток и тотчас же добавил:

— Однако надо уйти отсюда. Наше долгое отсутствие может быть истолковано не в вашу пользу. Скажут, пожалуй, что в зимнем саду государыни задуман тайный заговор… Идем же, принцесса! Идем, Андрюша! Великий Боже! Что это? Мальчик уснул!

И веселый, подвижный, как и подобает быть настоящему швейцарцу, Лесток быстро склонился над спящим у ног царевны ребенком.

— Не будите его, а положите на скамейку и в конце вечера пришлите кого-нибудь из фрейлин за ним. Бедный малютка утомился. Ему еще рано ездить по балам…

И, нежно поцеловав сонного мальчика, царевна вышла в сопровождении своего придворного врача.

Едва успели фигуры обоих исчезнуть за дверью, как арап, находившийся до сих пор в своей спокойной, закаменелой позе, вдруг разом встрепенулся, ожил. В два прыжка он очутился в гроте, наклонился над спящим мальчиком и, с трудом затаив дыхание, бурно вздымающее его грудь, впился в него долгим взором.

— Милый мой, радость моя, единственный! — шептали его дрожащие губы, в то время как слеза за слезой скатывались по черным щекам и мочили пышные кудри и мирным сном скованное детское личико.

— Милый! Теперь-то, теперь я уж не выпушу тебя из вида чего бы это ни стоило мне! — промолвил черный человек и, не будучи в состоянии противостоять своему порыву, стремительно обвил руками голову ребенка и напечатлел на его чистом лобике горячий поцелуй.

Все это произошло в один миг. И когда Андрюша открыл изумленные заспанные глазки, черный человек уже снова стоял у входа в грот в застывшей позе каменного изваяния.

Глава XVII

Из послов в лакеи. Граф-шпион. То, что было услышано за дощатой перегородкой

— Ну, и попомню же я вам, русские канальи! Никакие червонцы, никакие милости не смогут заплатить мне за все эти унижения. Я — курляндский дворянин, почтенный человек, истинный слуга своего отечества, должен прислуживать этим неотесанным мужикам, этим русским солдафонам. О! Если бы не вечная гнетущая жажда отплатить моему злодею-обидчику, если бы не мучительное желание подвести этого негодяя Шубина под плаху, я бы, кажется, ни за что не пошел на эту проклятую унизительную должность агента тайной канцелярии, клянусь!

И высокий, худой, в лакейской ливрее и в седом парике лакей, в котором едва ли кто-нибудь узнал бы Берга, того самого Берга, который курьером с приказом императрицы приезжал в Покровское, неистово загремел тарелками, расставляя их на длинном столе, покрытом белоснежной скатертью.

Прошло более трех недель со дня его поступления в качестве наемного лакея в Смоляной дом цесаревны. Елизавета не жила в этом доме; она только наезжала туда по временам, чтобы принимать и веселить на вечеринках своих друзей-гвардейцев и их семейства, живших по соседству с нею, в Преображенских казармах. Но царевна гащивала иногда по целым неделям в своем Смоляном доме, уединяясь сюда от шума придворной жизни. Дом этот стоял, окруженный садом и лесом, на берегу Невы, на самой окраине Петербурга, а кругом были расположены казармы гвардейских полков, и никаких знатных. Домов вельмож поблизости не было. Гвардейские солдатики знали «матушку-царевну», любили ее и без стеснения наведывались к ней во дворец. Тот просил крестить у него ребенка, этот приглашал царевну в посаженные матери. И никому не было отказа, никого не отпускали без ласковой улыбки и доброго слова. Алексей Яковлевич Шубин, любимец офицеров и солдат, частенько передавал деньги от имени царевны тем, кто нуждался в них; он же носил богатые подарки цесаревниным кумушкам, женам солдат. Добрая, заботливая Елизавета, как любящая мать, пеклась о своих детях-солдатиках, пеклась точно так же, как и о крестьянах Покровской слободы.

И после каждого ее приезда в Смоляной двор, или, попросту, Смольный, мнимому лакею цесаревны, Бергу, и шпиону-сторожу, уряднику Щегловитому, приходилось доносить Бирону о новых затеях царевны, о новых и новых друзьях-солдатиках, приобретенных ею среди огромной войсковой семьи.

Но ничего предосудительного, ничего противозаконного не пришлось пока услышать ни тому, ни другому. Берг изводился. Он ежедневно видел своего врага — Шубина. Больше того, ему приходилось прислуживать этому врагу, смертельно оскорбившему его в Покровском, однако уличить Шубина, подвести его под розыск ему не удавалось. Если бы Алексей Яковлевич был повнимательнее и не уходил весь в дело своей службы у обожаемой цесаревны, он бы мог заметить, как высокий, худой, в большом седом парике лакей, тщательно прятавший свое лицо, смотрит на него с нескрываемой ненавистью и враждой. Но Шубину некогда было замечать этого. То и дело цесаревна заваливала его все новыми и новыми поручениями: то надо было позвать к ней бедного солдата, у которого умерла жена, то отвезти подарок новорожденному унтер-офицерскому сынишке, то съездить купить материи на платье невесте сержанта, которую она обещала благословить к венцу.

Но если Алексею Яковлевичу не было дела до нового слуги цесаревны, то последний не пропускал ни единого взгляда, ни единого слова молодого прапорщика. И все напрасно. Берг уже начал отчаиваться и сходить с ума при одной мысли, что все его старания напрасны. Но вот, неожиданно, явился случай узнать кое-что важное, открыть целый заговор, уличить виновных. Накануне Берг узнал, что цесаревна приезжает на несколько дней в Смольный, чтобы отдохнуть среди друзей-гвардейцев. По этому случаю готовилась вечеринка, причем эта вечеринка назначена была как раз в тот день, в который три месяца перед тем исчез из тайной канцелярии прапорщик Семеновского полка, друг Шубина, Долинский. Из подслушанных разговоров Берг узнал, что вечеринка устраивается в память Долинского. Цесаревна Елизавета горячо чтила память каждого из погибших безвинно, по воле Бирона, людей, а Долинский считался в кругу цесаревны тоже одним из невинно погибших.

Узнав о затевающейся вечеринке и не сомневаясь, что на ней будут происходить важные совещания и разговоры, Берг дал о ней знать Бирону и получил очень благосклонный ответ и какое-то, очень важное, секретное сообщение.

Берг потирал руки. Дьявольская улыбка кривила губы мнимого лакея.

— Не будь я курляндский дворянин Берг, если ты, голубчик, не влопаешься сегодня! — грозя кулаком невидимому Шубину, произнес он и снова с особым рвением принимался за работу.

— Тарелки, кувшины с вином, чарки — все готово… Милые гости, дело за вами! — шептал он злобно, под нос, оглядывая стол.

Веселый звон бубенцов, раздавшийся поблизости, прервал его работу. Выглянув в окно, Берг увидел широкие сани, запряженные тройкой быстрых, как молнии, лошадей. На козлах сидел Шубин, в санях — Елизавета с ее неизменной Маврушей и маленький, черноглазый мальчик, ярко разгоревшийся от шибкой езды. За ними бежало около десятка солдат-гвардейцев без шапок и верхнего теплого платья, в одних мундирах, несмотря на декабрьский мороз.

— Царевна-матушка! Лебедка наша! Красавица! — кричали они, не отставая от саней.

Царевна кланялась, улыбалась, вся сияя счастливой улыбкой, от которой еще краше, еще свежее казалось ее чисто русское разрумянившееся на морозе лицо.

— Ко мне прошу, братцы! — кричала она, продолжая кивать и улыбаться сопровождавшим ее солдатам. — Алексей Яковлевич, зови их всех ко мне, — весело обратилась она к Шубину, — для всех, надеюсь, хватит угощения.

— Как не хватить! Хватит! — ответила бойкая Мавруша. — У нас чтоб не хватило пирогов да водки!.. Не немцы мы, прости Господи, какие, которые едят, как цыплята: тяп-тяп, хляп-хляп и кончено! Пожалуйте, служивые, на всех хватит! — крикнула она в толпу солдат.

— Спасибо, красавица, спасибо! — отвечали те, не отставая от саней. — Мы не ради угощенья, сама знаешь… Нам бы царевну нашу золотую повидать подольше.

— Ладно, повидаете! Бегите уж, быстроногие! — звонко крикнула в ответ Мавруша.

Шубин лихо осадил сани перед крыльцом цесаревны.

— Вот как мы! — самодовольно крикнул он, обернувшись со своего облучка и блестя глазами.

— Славно, Алеша! Смерть люблю езду такую! — весело улыбнулась ему царевна и вместе с Маврой Егоровной Шепелевой и Андрюшей выскочила из саней.

В большой горнице уже все было готово. Берг, вместе с другими, настоящими лакеями, суетился и хлопотал вокруг огромного стола.

Скоро стали съезжаться гости. Но блестящих нарядов и шелковых роб не видно было здесь. Офицеры и солдаты-гвардейцы явились сюда в обычных затрапезных мундирах, их жены — в простых платьях. Сама хозяйка вышла по-простецки, по-русски, в шерстяном сарафане без фижм и со спущенной по-девичьи косой.

Этот костюм, изгнанный из России Петром I и замененный немецкой робой, как нельзя более оттенял красоту Елизаветы.

— Кушайте, гости дорогие, — произнесла она, низко по-русски кланяясь в пояс. — Милости просим, не побрезгуйте моим хлебом-солью.

Едва была подана первая смена кушаний, как седой лакей в большом парике незаметно исчез из горницы. Он быстро пробежал ряд комнат Смоляного Дома и, выскочив на заднее крыльцо, тихо свистнул. Ответный свист раздался подле, и в кустах, покрытых пушистым декабрьским снежком, зашевелился стоявший там человек. При рано сгущающихся сумерках зимнего дня Берг различал плотную фигуру, одетую в простой, серый кафтан бедного ремесленника.

Фигура, оглядываясь, приблизилась к крыльцу.

— Ты, Берг? — произнес быстрым шепотом вновь прибывший.

— Я, ваше сиятельство, пожалуйте за мною… Я проведу вас в сени… Там от слова до слова слышно, что говорится в горнице…

— Хорошо придумал, Берг. Только курляндская голова способна изобресть что-либо подобное, — произнес довольным голосом странный ремесленник.

— Рад служить вашему сиятельству! — восторженно отвечал Берг и почтительно склонился перед своим собеседником.

— Веди меня и награда за мною! — снова проговорил тот и последовал в сени за мнимым лакеем.

Тот весь просиял от удовольствия, заковылял вперед. Миновав сени и темный переход, он быстро толкнул низкую дверку и впустил своего спутника в крошечную каморку без окон, где не было видно ни зги.

— Вас никто не приметит здесь, ваше сиятельство, — с глубоким поклоном произнес Берг, — и всякое слово, произнесенное в горнице, долетит к вам сюда через дощатую перегородку.

— Хорошо! Ступай отсюда! Твое отсутствие может быть замечено. И помни: верные слуги графа Бирона никогда не остаются без щедрой награды.

И кивком головы мнимый ремесленник отпустил от себя мнимого лакея.

Глава XVIII

Пирушка. Шпион-казак. Речь Шубина

Вкусные яства, тонкие вина, ласковые улыбки гостеприимной хозяйки — все это приятно действовало на собравшуюся молодежь.

Урядник Щегловитый, рослый, рябоватый казак, стоящий у входа в горницу вроде как бы почетного караула, а на самом Деле присланный сюда по приказанию Бирона, только хлопал базами при виде всех этих питей и яств. У бедного казака давно уже текли слюнки при виде всех этих угощений. С затаенной завистью смотрел он во все глаза, как ласковая цесаревна собственноручно обносила гостей серебряной чаркой. Сам Щегловитый был лихой казак и любил выпить. Он уже ощущал во рту вкус анисовки, рассылавшей далеко по горнице свой душистый аромат. Всякий раз, как кто-либо из присутствующих подносил чарку к губам, он так и впивался глазами в рюмку. Почти до бешенства доходил бедняга при виде того, как потчуются гости из рук самой цесаревны. И вдруг — не сон ли это? Перед ним стройная русая девушка, румяная, полная, с быстрым взором. В руках ее поднос, на подносе — чарка.

— Выпей, родимый, что зря стоять-то. За здоровье благоверной Анны Иоанновны выпей.

И Мавруша Шепелева, лукаво блестя своими карими глазами, поднесла чарку уряднику.

Тот вдохнул полной грудью. Выпить за здоровье Ее Величества не смел отказываться ни один верноподданный. Таково уже правило. И дрожащей рукой Щегловитый принял с поклоном чарку и духом опорожнил ее.

— А теперь за долголетие государыни. Дай Бог ей царствовать многие лета! — послышался снова бархатный голос над ухом казака, и он увидел в двух шагах от себя красавицу-царевну.

Подле нее стоял Шубин с чаркой, вдвое больше первой, и протягивал ее Щегловитому.

И от этой чарки не смел отказаться урядник.

Потом снова быстроокая, румяная Мавра Егоровна подносит ему бокал французской шипучки, прося выпить за силу Христолюбивого воинства, за Гданьский походи за его превосходительство генерала Миниха.

За Миниха тоже нельзя не выпить: он главное начальство урядника, то же самое, что «атаман-батька» — главный начальник всех войск и председатель военной коллегии.

Как не выпить за генерала-батьку!

Чарка за чаркой, бокал за бокалом, и, через полчаса усиленного угощения, Лесток коротко приказал столпившимся у стола слугам:

— Убрать этого каналью. Он мертвецки пьян.

И, к большому удовольствию присутствующих, лакеи выволокли из горницы лепечущего себе под нос Щегловитого.

— Ну, теперь мы одни! Никто не станет следить за нами, — вскричал Шубин, лишь только Бироновское «ухо» исчезло за дверью, — теперь мы можем говорить, не опасаясь, что слово наше передастся проклятому курляндцу.

— Проклятый курляндец! Вот как! Ну, да тебе это зачтется, милейший, — мысленно злорадствуя, прошептал Берг, скосив глаза в угол горницы, где находилась каморка с притаившимся в ней Бироном, переодетым ремесленником.

— Друзья мои, — произнес снова Шубин, поднимая чарку, — сегодня минуло три месяца со дня гибели одного из среды нашей: верного слуги отечества, умершего на дыбе. Он был схвачен Бироном лишь за то, что отзывался с любовью о нашей высокой хозяйке!

И низким поклоном Шубин склонился в сторону Елизаветы. Потом, помолчав немного, продолжал:

— Почтим же память нашего друга и пожелаем, чтобы сын его был таким же верным слугой цесаревны, как и его отец!

И, бросив взгляд на прелестного, чернокудрого мальчика, не отходившего от Елизаветы, Шубин духом осушил бокал. Все присутствующие последовали его примеру.

— Да, уменьшаются в числе верные слуги отечества! Все они гостеприимно принимаются под своды пыточных отделений и не выходят оттуда, — произнес высокий, статный семеновец, бросив угрожающий взор кому-то вдаль.

— А кто виноват? Кто виноват в этом? — пылко вскричал Алексей Яковлевич. — Кто мешает нам объединиться и подать челобитную государыне-царице? Так мол и так, матушка-царица, защити и помилуй, народ твой гибнет по прихоти курляндца. Россия залита кровавыми слезами. Прерви коварное дело. Все в твоих руках. Прогони немцев, государыня. Разве среди своих верных русских людей, любящих Россию, не найдется достойных тебе помощников?..

И, говоря это, Шубин весь трепетал от волнения. Ему казалось, что он видит перед собой саму императрицу, что она Милостиво выслушивает его. Вся великая любовь его к родине сосредоточилась в сверкающих взорах.

— Да, да, просить, просить государыню, просить ее прогнать немцев и умолять ее утереть кровавые слезы России, прервать страшные дела таинственных канцелярий!.. Нести челобитную, умолить ее!.. — раздались короткие, взволнованные возгласы среди гостей.

— Умолять можно, да что толку-то? Вишь, императрица не надышится на проклятого Бирона. Она считает его первым своим помощником и слугою и не согласится его прогнать. Что тогда-то? — послышался звонкий голос Мавруши.

— А тогда…

Глаза Шубина блеснули из-под черных бровей.

— Тогда… созвать всех лучших людей со всей Руси великой и требовать, да, требовать от них спасения Родины! — произнес он, восторженным взглядом окинув присутствующих.

— О-о! — неожиданно раздался не то вздох, не то возглас негодования позади него.

Шубин быстро обернулся. Маленькие рысьи глазки Берга впились в него сверкающим взором.

На мгновение Шубин застыл на месте. Потом, грозно подступая к курляндцу, произнес:

— Что ты хочешь этим сказать, холоп? Но Берг уже успел побороть себя.

— О, я только удивлялся мужеству вашего благородия, — произнес он ломаным языком, склоняясь перед молодым офицером.

— То-то! — усмехнулся Шубин. — А ты лучше удивляйся тем ужасам, какие ввел в нашей святой Руси твой одноплеменник Бирон.

И, обращаясь к обществу, Шубин заговорил опять горячо и вдохновенно:

— Я верный слуга Ее Величества. Я присягал матушке-императрице, я желал видеть в ней мать-заступницу всего русского народа. И государыня-царица должна защитить нас от рук кровопийцев-немцев, ищущих погибели России. Должна во что бы то ни стало! Сам Господь вступится умудрить ее на это! Я верю в справедливость государыни и желаю ей здравия на многие лета.

Быстрым движением Шубин поднял чарку и опорожнил ее до дна.

Нежная, белая рука цесаревны легла на его плечо.

— Спасибо, Алеша! — произнесла она, — спасибо, родной. Было бы побольше таких слуг у государыни, не погибла бы тогда родимая Русь-матушка!

Прекрасные синие глаза Елизаветы блеснули мимолетной слезой. Она закручинилась на минуту, потом прежняя ласковая улыбка засияла на ее лице.

Мысль, поданная ее любимцем, плотно засела в ее голове. А что, ежели и впрямь просить, молить государыню освободить страну от владычества курляндцев? Что если открыть ей глаза на то, что делается за ее спиною? Открыть можно, да что пользы, как говорит Мавруша? Не поверит Анна и всех челобитчиков выдаст с головой.

И при мысли о том, что может ожидать этих добровольных ходатаев за народ русский, цесаревна вздрогнула от ужаса и закрыла рукою глаза.

Глава XIX

Андрюша не спит. Загадочные тени. Арест Шубина

— Ах, крестненький, как воет ветер, как гудит за окном! — робко озираясь по сторонам, говорил своим тоненьким детским голосом Андрюша, беспокойно ворочаясь в своей постели.

— Полно, голубчик, что ты? Чего ты боишься? Я с тобой! — И Алексей Яковлевич ласково провел рукою по кудрявой головке своего крестника. — Спи! Уже поздно, миленький.

— И царевна спит?

— Эк, хватился! Гляди, не видать и свету в окнах дворца.

И Шубин быстро отдернул кисейную занавеску. Черная зимняя ночь беззастенчиво глянула в окно. Деревья, глухо шумя под напором ветра, шевелили своими обнаженными сучьями.

Маленький домик Шубина был расположен неподалеку от Смольного дворца цесаревны. Он выходил окнами с одной стороны на двор Елизаветиного запасного дворца, с другой стороны — на огромное снежное поле и рощу, плотно примыкающую к маленькому домику. Кругом было глухо и безлюдно. От домика до дворца приходилось идти по крайней мере шагов сто по протоптанной между двумя снеговыми сугробами дорожке. Во время наезда в Смольный запасной дворец Елизаветы Алексей Яковлевич пристраивался в маленьком домике со своим крестником, готовый по первому зову из большого дома бежать туда.

Андрюша взглянул в окно, приподнявшись с постели. У-у, какая жуткая темнота царит кругом! Только и слышны шум ветра да свист метелицы.

К ним присоединяются еще какие-то странные звуки. От этих звуков мороз проходит по телу мальчика. Это волки воют недалеко за рощей в лесу… Андрюша знает, что они не посмеют прийти сюда, а все же жутко слышать их страшный вой. Мрачные картины встают в памяти мальчика под эти звуки: долгий путь с покойной матерью, харчевня, смерть любимой…

— Крестненький! — снова говорит Андрюша, — а как ты думаешь, видят меня матушка с батюшкой сию минуту с небес?

— Видят, голубчик. Как же не видеть!.. Мертвые могут знать и видеть все, что ни делается на земле.

— И царевну они видят?

— Конечно!

— И тебя?

— Всех, всех, конечно, милый мой мальчик.

— И видят, как ты и царевна любите меня?

— И это видят!

— Значит, они счастливы! — произнес мальчик, улыбнувшись мечтательно, и потом, подумав минуту, снова произнес:

— А злого Бирона они тоже видят и, наверное, проклинают его?

— Нет, мальчик. Там, в небесах, нет ни ненависти, ни вражды, ни проклятий. Только здесь на земле, дитя мое, ненавидят и мучают сильные слабых, — произнес задумчиво Шубин.

— Но я ненавижу его, крестненький! Он взял у меня отца, из-за него матушка умерла!..

— Спи с Богом, Андрюша, спи! Меня самого клонит ко сну.

И, заботливо прикрыв крошку-пажа шелковым одеяльцем, Алексей Яковлевич быстро разделся и лег. Скоро ровное дыхание его донеслось до Андрюши.

— Уснул крестненький! — произнес мальчик и, повернувшись набок, всеми силами старался забыться и сам.

Но дремота, всегда послушная детской головке, теперь будто с умыслом бежала от нее. Андрюше не спалось. Дикие завывания ветра и волчий вой не давали ему покоя. Страшная ночная мгла, таившая в себе какую-то притягательную силу, так и тянула, так и манила его к себе. Малютка неслышно встал, быстро и бесшумно оделся, и вскоре крошечная фигурка, примостившаяся на подоконнике, прильнула к окну.

Глаза малютки устремлены на небо. Там сияли, кротко мигая, золотые, ласковые звезды. Они точно улыбались, кланялись ему. Андрюша вспомнил красивую легенду, которую рассказывала ему когда-то мать. В этой легенде говорилось, что звезды — глаза праведных, хороших умерших людей и маленьких детишек.

«Верно, там и матушкины, и батюшкины глазки!» — мелькало в голове мальчика, и он еще с большей нежностью устремил в небо свой взор.

Вдруг легкий шорох привлек внимание Андрюши. Прямо под окном мелькнула какая-то темная фигура, за ней другая, третья.

— Это, верно, слуги из дворца. Цесаревна, должно быть, послала звать к себе крестненького! — решил мальчик.

Но за первыми темными тенями промелькнуло еще несколько, четыре-пять других. Потом еще и еще. Андрюша стал считать их и сбился.

Неясный страх и испуг своими ледяными тисками сжали сердце Андрюши. Он быстро вскочил с подоконника и стал будить крестного, сбивчиво толкуя ему что-то про черных, неясных людей.

— Крестненький, проснись! Проснись, дядя Алеша! — весь дрожа и трепеща от непонятного ему самому волнения, кричал мальчик.

Шубин живо открыл глаза и, дико озираясь, вскочил с постели.

— Что? Что такое? — лепетал он спросонок.

— Гляди… гляди… крестненький! — зашептал, подтаскивая его к окну, Андрюша. — Там они… Их много, много… И все крадутся, словно воры… Сюда идут… к крыльцу… Гляди! Гляди!

Шубин быстро накинул на себя платье и побежал к окошку, но во дворе не было видно ни одной души.

— Полно, почудилось тебе. Ложись спать, милый! — произнес, обращаясь к мальчику, молодой прапорщик.

Вдруг он чутко насторожился.

Чуть слышные шаги в сенях привлекли его внимание. В тот же миг наружная дверь жалобно заскрипела под сильным ударом. Еще такой удар — и в сенях послышалась глухая возня, шум, топот.

Андрюша с испуганным криком метнулся к Шубину. Тот привлек его к себе одной рукой, другой обнажил шпагу.

— Господи! Спаси и помилуй невинного ребенка, не дай погибнуть вместе со мной! — прошептал он, подняв глаза к небу.

Страшная, роковая догадка осенила его голову.

Шаги между тем приближались с каждой минутой. Вот уже совсем ясно, что несколько человек хозяйничают в соседней комнате. Шубин нервно сжал рукою рукоятку шпаги… Минута… другая… третья… О, как мучительно долго тянется время!

Но вот кто-то подошел к двери и изо всех сил ударил в нее.

— Открывай, што ли! — послышался грубый громкий окрик.

И новые удары посыпались в дверь.

Ударял теперь не один человек, не двое. Должно быть, много их пришло за ним — Шубиным.

Алексей поднял шпагу. Он пронзит ею первого, кто появится на пороге… Он недешево продаст свою свободу и жизнь…

И вдруг страшный, оглушительный треск… Дверь, подавшись вперед, валится с шумом к ногам ошеломленного прапорщика, и целая толпа неизвестных людей врывается в комнату. Впереди всех торжествующий Берг.

— Вот он, берите его! — кричит курляндец с пеной у рта и с диким бешеным блеском в глазах, — берите его! Он порицал милостивое царствование нашей государыни и грозил бунтом… Он изменник. Хватайте его!

Несколько человек кинулись к Шубину и схватили его. Шубин взмахнул шпагой. Но чьи-то сильные руки выбили ее из рук его, другие руки вырвали из его объятий плачущего Андрюшу и в один миг обезоруженного офицера скрутили веревками по рукам и ногам, вынесли его из домика и положили в сани, стоявшие у крыльца. Берг и его спутники уселись туда же. Кто занял козлы, кто встал на запятки, и сани тронулись, чуть скрипя полозьями по снежной дороге.

— Остановитесь! Остановитесь! Возьмите и меня с собою! Я не хочу оставаться без крестненького! Не хочу! Не хочу! — кричал взволнованный голосок кинувшегося следом за санями Андрюши.

Но никто не слышал, никто не хотел слушать несчастного ребенка. Возница хлестнул лошадей. Сани помчались быстрее.

Андрюша побежал за ними, продолжая громко плакать и кричать:

— Возьмите меня! И меня возьмите!

Но только вьюга и ветер отвечали ему, заглушая его крики и плач. Вьюга кружилась и пела вокруг него. Ветер свистел в уши. Мальчик бежал, спотыкаясь на каждом шагу. Его крошечные ножонки вязли в сугробах… а сани уже были далеко, далеко… Вскоре они повернули за угол и исчезли из вида.

— О злые! Злые люди! Отдайте мне моего крестненького! — неутешно зарыдал несчастный мальчик.

И ветер и вьюга рыдали вместе с ним… Андрюша остался совсем одиноким среди пустынной дороги.

«К цесаревне. К ней, родной, ласковой, милой! — неожиданно мелькнула быстрая мысль в крошечной детской головке, — она поможет крестненькому, она освободит его, велит догнать злых людей, прикажет вернуть дядю Алешу!»

И со всех ног малютка пустился назад к Смоляному дому.

Но бежать ему было больше не под силу. Темнота и снежные сугробы утруждали путь. Сделав несколько шагов, Андрюша окончательно выбился из сил, опустился на снег и горько заплакал…

Бедный мальчик так горько плакал и рыдал, так ушел весь в свое горе, что не расслышал скрипевших по снегу быстрых шагов, не заметил приближающейся к нему высокой фигуры. А незнакомец приближался и приближался быстро, быстро к маленькой фигурке. И вот он уже в двух шагах от нее…

Андрюша поднял голову, взглянул перед собою затуманенным слезами взглядом, и трепет ужаса пробежал по его маленькому телу: перед ним стоял страшный черный человек со сверкающими в темноте белками, точно сатана в образе человека.

Андрюша громко вскрикнул, протянул вперед крошечные ручонки, отталкивая ими страшное видение, и… лишился чувств.

Вскрикнул и черный человек и быстро склонился над ребенком. При слабом свете луны он успел рассмотреть прелестное, смертельно бледное личико и тихо, испуганно закричал:

— Он! Опять он, мой мальчик! Само небо посылает меня к нему! И один в эту пору в темном поле… Скорее, скорей отнести его во дворец Елизаветы!.. Доктор Лесток приведет в чувство ненаглядного крошку…

Говоря это, черная фигура заботливо склонилась над бесчувственным ребенком и легко подняла его. Потом, прижав Андрюшу к сильно бьющемуся сердцу, черный человек быстро зашагал с ним по снежной дороге по направлению Смольного дворца, всячески стараясь своим теплым дыханием согреть закоченевшего малютку…

В то время сани с похищенным Шубиным находились уже далеко-далеко от Смоляного двора.

Глава XX

В каменном мешке. Берг отомщен

Алексей Яковлевич лежал связанный на дне саней, у ног своих похитителей. Его тело томительно ныло, веревки, перетягивавшие члены, вонзались в него, вызывая нестерпимую боль. Ко всему этому прибавлялось мучительное чувство полнейшего недоумения — за что его взяли? Каким страшным преступлением заслужил он это разбойничье нападение в эту ночь? Из нападавших на него врагов он узнал только одного — торжествующего лакея дворца цесаревны. Но каким образом немец-лакей мог попасть в число его недругов, Шубин никак не мог сообразить. Ему и в голову не приходило, что этот лакей в седом парике — обиженный им в слободе Покровской курляндец Берг.

А сани все неслись и неслись по снежной дороге. Вот они вынырнули на так называемую «Большую Прешпективу», вот миновали Аничковскую слободу с примыкавшей к ней огромной рощей, вот пролетели мимо Казанской церкви и очутились у ворот адмиралтейской крепости. Здесь возница разом осадил лошадей. Сани остановились. Сидевшие в них выпрыгнули и вынули связанного по рукам и ногам Шубина. Два караульных солдата, по данному знаку, широко открыли ворота, которые вели в крепостной двор, где, по самой середине, горел одинокий фонарь.

Неведомые враги Алексея Яковлевича пронесли своего пленника через двор, мимо фонаря, по направлению к небольшой площади, отделенной забором, и, пройдя через узкое, маленькое отверстие, опустили его на землю рядом с глубокой, темной, четырехугольной ямой, имевшей вид могилы. Вслед за тем они, по приказанию шедшего впереди, сняли с арестанта веревки.

Шубин, не подозревавший, какая участь грозит ему, с удовольствием расправил затекшие члены, вытянул руки. Но тут чей-то неожиданный толчок заставил его пошатнуться, оступиться, и черная бездна поглотила несчастного.

Каменный мешок принял свою жертву…

Ер Страшная, черная, узкая четырехугольная яма давила заключенного со всех сторон. Бедный узник не мог пошевелиться, Не мог двинуться с места. Черные стены, выложенные камнями, почти вплотную приходились к его плечам. Это был тесный гроб, в котором, к тому же, заживо погребенный должен был находиться стоя. Алексей Яковлевич сразу понял весь ужас своего положения. Понял и содрогнулся. Он знал, что заключение в «каменный мешок» — была страшнейшая из пыток, ужаснейшая из казней. Только самых страшных преступников и пытали таким способом. Несчастные лишь в редких случаях выносили свое мучительное заключение. Многие задыхались, многие сходили с ума, не преодолев томительной пытки. Это была смерть, но смерть медленная, мучительная. Алексей Яковлевич приготовился к ней. Он не кричал, не звал на помощь. Он знал, как бесполезно будет это все. Его не спасут, не вынут отсюда. Черный каменный гроб должен заключить его, полную светлых надежд, молодую жизнь. А эта жизнь была до сих пор так прекрасна! Прекрасна с той поры, как он встретил цесаревну… О, как он помнит этот день! Сама смерть, кажется, не заставит его забыть эту благословенную встречу. В темных воронежских лесах, неподалеку от границы родной вотчины его матери, встретил он Елизавету. Она выезжала на соколиную охоту с небольшою свитою, в неизменном мужском охотничьем кафтане, прекрасная и смелая, как всегда. Шубин и прежде много слышал о ней, много говорил про нее со своим приятелем Долинским, но видеть ее не доводилось. В дни его пребывания в Петербурге цесаревна находилась то в Москве, то в селе Покровском. Но он думал о ней много, часто мечтая о пленительном образе настоящей русской царь-девицы. И вот, в осеннее свежее утро, когда деревья оделись в багряно-золотистый наряд, стройное, дивное видение предстало перед ним, с белым кречетом на плече предстала дочь Великого Петра. И с первого же взгляда, с первого взмаха бровей, царственного и смелого, Шубин был очарован и красотою цесаревны, и ее добротою, и ее царственным величием. И с этой минуты он поклялся служить ей, поклялся отдать ей все свои силы и — его дерзкие мечты зашли далеко — помочь ей стать спасительницей России от курляндского ига и добыть для нее похищенный престол…

Но все рушилось в один день… Кара была незаслуженной, мучение непосильно… Шубин поднял лицо к небу, горевшему в отверстии его гробницы золотыми очами ночных созвездий, и в тот же миг испустил крик неожиданности, изумления, почти суеверного страха.

Передним, высоко над его головою, как в раме, опоясанное отверстием каменного мешка виднелось слабо освещенное ближним фонарем перекошенное лицо Берга. Мнимый лакей давно уже сорвал с головы парик, совершенно изменивший его лицо, и с дьявольской улыбкой торжества смотрел на Шубина.

— Узнаешь меня, не правда ли, приятель? Вот где пришлось встретиться. Небось, попомнишь теперь, как оскорблять прирожденного курляндского дворянина! Не забудешь того рокового дня в селе Покровском и курьера Берга, умеющего мстить за обиды!

Алексей Яковлевич от слова до слова слышал злорадную речь. И резким пятном встало перед ним недавнее происшествие. Он внимательно взглянул на перекошенное лицо рыжего курляндца, узнал его и разом понял все. «Донос! Клевета из мести!»

— Убью, негодяй! — вскричал он и дико рванулся вперед, но сильный удар каменных стен о его грудь, голову и спину разом напомнил ему о его бессилии. Торжествующий хохот Берга еще больше подтвердил ему, что его угроза теперь неисполнима. Несчастный мог только испустить мучительный стон, почти лишаясь сознания.

Глава XXI

Собираются тучи. Жертва застенка

— Государыня гневается. Государыня не в духе изволила подняться.

Напрасно безотлучно окружавшие Анну Иоанновну девки-дурки, во главе с любимицей государыни Бужениновой, всячески старались увеселить свою высокую госпожу; напрасно Анна Федоровна Юшкова, безотлучная фрейлина императрицы, кликнула шутов, и те, умостившись в лукошки, принялись кудахтать по-куриному, что всегда так забавляло Анну; напрасно курляндка Зарленд, приставленная в надзирательницы к любимому говорящему попугаю государыни, заставляла своего питомца повторять чуть ли не сотый раз: «Нет могущественнее на свете русской императрицы. Да здравствует на многие лета императрица Анна Иоанновна!» Все напрасно! Государыня даже не улыбнулась на проделку шутов, обыкновенно заставлявшую ее смеяться, и не приласкала своего пернатого любимца.

Прибежала любимая собачка императрицы Цитринка; прибежал следом за нею специально приставленный к ней шут Никита Волконский, бывший знатный дворянин и князь, обращенный в шуты императрицей по личной вражде ее величества к его супруге, ныне заточенной в монастырь. Но и на Цитринку императрица не обратила внимания.

Прибежали, наконец, маленькие Бироны и начали шуметь и возиться, но Анна только морщилась в ответ на веселую болтовню детей. Даже Гедвига, приютившаяся у ее ног и рассказывавшая о новых своих обидах, причиненных ей братьями, не произвела на государыню обычного впечатления.

Анна Иоанновна была не в духе, и весь двор затих. На лицах фрейлин застыло почтительно-печальное настроение. Лица камергеров вытянулись, прилично случаю.

У императрицы были на этот раз уважительные причины к тоске и грусти. Вести из Польши не приносили ничего утешительного. Союзница Станислава Лещинского, Франция, обещала последнему усиленную помощь. Русский фельдмаршал Ласси с двадцатитысячным войском готовился к осаде Гданьска и слал с дороги предупреждения, что победа достанется не так-то легко, благодаря вмешательству французов, и что придется пролить много крови для того, чтобы одолеть врагов.

Но, помимо военных дел, еще другие заботы угнетали государыню. Принц Антон Брауншвейгский не понравился своей невесте, и принцесса Анна явно сторонилась его. Положим, принцесса была очень молода, и подрасти она немного, все могло бы измениться к лучшему. Но и самой государыне был не по душе робкий, заикающийся, бесцветный принц, хотя она всячески старалась не показывать этого приближенным. Отослать же принца обратно — значило оскорбить австрийского императора, которому он приходился близким родственником.

А тут еще принцесса Елизавета. Бирон открыл новые козни ее близкого приближенного и настаивает на привлечении его к розыску. Это будет удар для цесаревны и порвет и так уже натянутые отношения между ними… Но верный Эрнест открыл такие важные тайны, такие козни, что…

Анна Иоанновна даже вздрогнула при одной мысли о них…

И глубоко, глубоко задумалась она, положив голову на руку и глядя куда-то вдаль.

Потом она быстро окинула взором толпившихся вокруг нее приближенных. Что-то жесткое теперь мелькнуло в ее суровом, но далеко не злобном обычно лице.

— Эрнест прав, — произнесла она мысленно, — только строгостью и крутыми мерами можно создать благополучие России!

И решив это, государыня приказала позвать дежурного пажа. С ним она послала наказ торжествующему любимцу: допросить нового арестанта-прапора со «всевозможным пристрастием», т. е. со всею строгостью.

Маленький, темный застенок адмиралтейской крепости с сырыми сводами, освещенный единственною сальною свечою, поражал своим угрюмым видом. Кольца, дыбы, гнутые «виски» — все орудия пытки того времени нашли гостеприимство в этой страшной комнате, со скользким от обильно орошаемого человеческой кровью полом, с тяжелым, смрадным запахом сырости и тленья.

За столом, сдвинутым к стене, сидел не менее страшный, нежели сам застенок, генерал Андрей Иванович Ушаков, прибывший сюда только что из своей тайной канцелярии. Секретарь его, приготовившийся записывать показания, сидел тут же. Несколько заплечных мастеров находились у двери. Между ними был и необходимый в пыточном деле костоправ-лекарь, которому приходилось вправлять суставы, вывороченные на дыбе у несчастных мучеников.

За дверью послышался повелительный голос, и сам Бирон в сопровождении извивающегося змеей Берга вошел в застенок.

— Добились чего-нибудь на утреннем розыске, генерал? — коротко обратился он с вопросом к Ушакову.

Андрей Иванович почтительно поднялся с кресла перед лицом всесильного временщика.

— Ничего не могли поделать, ваше сиятельство. Арестованный нем, как рыба, — разведя бессильным жестом руками, произнес тот.

— Но я приведу еще новые доказательства вины его… Ввести сюда обвиняемого! — приказал сурово Бирон.

Секретарь стремительно выскочил из-за стола и кинулся в смежную горницу. Вскоре послышались шаги за дверью, и на пороге появился еле передвигавший ноги и поддерживаемый двумя стражниками Шубин, предшествуемый секретарем.

Трудно было узнать теперь прежнего молодца-гвардейца. Опустившаяся, сгорбленная фигура, землянисто-серое лицо, потухшие глаза и мертвенно-белые губы — вот что осталось от недавно еще прекрасного лица молодого прапорщика. Две недели, проведенные в каменном мешке, не прошли даром. Красавец Шубин стал неузнаваем.

Он равнодушным взглядом обвел обоих вельмож, секретаря, палачей, стражников, всех присутствующих, и вдруг лицо его вспыхнуло, глаза засверкали негодованием и гневом.

— Негодяй! — произнесли его трепещущие губы, и сверкающий взор с таким гневом остановился на Берге, что тот счел за лучшее юркнуть за спины караульных солдат.

— Сегодня последний допрос, — прозвучал в наступившей затем тишине жесткий голос Бирона. — Если ты раскаешься и добровольно укажешь нам твоих сообщников, как бы высоки ни были они родом, как бы ни близки были они к престолу, государыня императрица помилует тебя! Но если ты будешь настаивать, если будешь отмалчиваться и упорствовать, — продолжал Бирон, все сильнее и сильнее коверкая русские слова, что происходило с ним обычно в минуты возбуждения и гнева, — то клянусь применить к тебе такие строгости, какие только имеются в нашем распоряжении…

И он красноречиво скосил глаза на угол, где чернела дыба и поблескивала своими металлическими кольцами страшная «виска», говорящая о нечеловеческой муке.

Но Шубин не вздрогнул, не ужаснулся.

За долгое пребывание в «мешке», прерываемое лишь допросами в тайной канцелярии, нервы его как-то упали и притупились. Ему, казалось, было все равно теперь, и предстоящая последняя пытка даже не волновала его души. Ведь эта последняя пытка могла освободить его от этого томительного пребывания в черной могиле. Она одна могла перебросить его в вечность из этой жизни, которая стала теперь сплошным мучительным томлением для него. И Шубин ждал пытки, как избавления. «Скорее! Скорее бы только!» — мучительно ныла его душа.

— Слушай, — вызвал его из оцепенения новый голос, в котором он, как во сне, расслышал голос Андрея Ивановича Ушакова, — тебе предъявляется новое обвинение: ты не только ходил по казармам с целью вербовать новых сторонников в ряды цесаревны, не только вооружал всех против милостивой нашей государыни, но еще и замыслил жениться на Ее Высочестве Елизавете Петровне, чтобы открыть путь к престолу дочери Петра, потом захватить самому власть в руки…

Гнев, негодование, ужас сковали все существо Шубина. Этого обвинения он не ждал. Оно было дико, нелепо, почти смешно. Он — простой смертный, скромный прапорщик Семеновского полка, облагодетельствованный милостями своей высокой покровительницы-цесаревны, он, Шубин, мог иметь эту предерзостную мысль!

Лицо его вспыхнуло. Взгляд засверкал огнем.

— Это ложь! — вскричал он, и губы его исказились страданием.

— Допустим, друг мой, что так, что тебя оболгали, — произнес спокойно генерал Ушаков. — Я верю в твою бескорыстную службу цесаревне… Но кто поручится, что сама цесаревна не желала брака с тобой, чтобы сделать себе слепое орудие в твоем лице и чтобы ближе соединиться через тебя с гвардией, на услуги которой она рассчитывала? Слушай, сударик мой, и старайся запомнить каждое мое слово: тебе стоит только сказать, что цесаревна Елизавета навеяла тебе мысли сближения ее с гвардейцами, и ты свободен. Мало того, что граф Бирон заставит тебя забыть твое печальное прозябание в этом скверном подземелье, щедро наградит тебя и даст о тебе блестящую аттестацию самой императрице… А ты знаешь, как скора на милости наша щедрая государыня. Тебя ждут награды, почет… Подумай, голубчик, хорошенько об этом. Тебе стоит только сказать, что ты действовал по приказанию цесаревны Елизаветы, и ты свободен и на пути к славе. Не бойся за цесаревну. Дочери Великого Петра не может грозить никакая опасность, и тем, что ты назовешь ее, — ей, прирожденной русской царевне, не можешь повредить ничем, а себя самого спасешь от лютой пытки и, может быть, от казни…

Едва только окончил свою речь «страшный» генерал, как Шубин затрепетал всем телом. Лицо его, пылавшее до этой минуты, вдруг покрылось смертельной бледностью. Он знал, что действительно немного требует от него начальник тайной канцелярии. Знал, что цесаревне он не повредит чистосердечным признанием того, что действительно по ее желанию призывал к ней солдат, потому что ею руководила в этом не какая-нибудь корыстная цель. Нет. Ему лучше, чем кому бы то ни было, известно, что одна только любовь, бесконечная любовь ко всему русскому, близкому ее чуткому сердцу, руководила обожаемою цесаревною. Но если бы он сознался, что все-таки звал солдат, — кто знает, — допросчики истолковали бы иначе его слова и приписали бы совсем иную цель действиям цесаревны… Нет, пусть его пытают лютой пыткой, казнят, он ни одним звуком не исторгнет из себя признания. Имя Елизаветы не должно быть произнесено здесь, в этих ужасных стенах, перед людьми, готовыми приписать ей, — ласковой, доброй матушке-цесаревне, — самую гнусную, самую отвратительную измену! Нет, тысяча раз нет! Это было бы святотатством с его стороны, — произнести драгоценное имя своей благодетельницы! О! Нет, он будет молчать. Молчать во что бы то ни стало!

И ясным, торжествующим взглядом посмотрел Шубин прямо в суровые лица своих судей.

— Мучайте, пытайте меня, — произнес он громким, разом окрепшим голосом, — вы не дождетесь от меня ни слова!

Бирон сделал знак Ушакову, Ушаков — палачам. Те бросились к несчастному, раздели его и потащили к «виске». Минута, другая, третья, и металлические кольца обвили руки Шубина… Веревка натянулась… Петли заскрипели под напором повисшего на них тела… Кости затрещали… Кнут взвился и с визгом опустился на обнаженную спину… Кровь хлынула ручьем.

Глухой стон пронесся по застенку. Глаза Шубина, широко раскрытые, устремились куда-то вдаль. Точно неведомый образ предстал перед мысленным взором мученика.

— За тебя, цесаревна! За тебя, красное солнышко, готов на самую смерть! — шептали запекшиеся горячие губы пытаемого.

— Одно слово, одно указание на деятельность принцессы Елизаветы и ты спасен! — прозвучал где-то под ним голос Бирона.

— Никогда! Слышите ли вы, никогда! — громким, внятным голосом крикнул несчастный.

Новый знак палачам… Хрустнуло что-то… Еще стон, еще вопль, уже нечеловеческий, дикий, и безгласное, бесчувственное тело вынули из колец и опустили на пол…

Заплечные мастера уступили свое место костоправу. Тот долго возился над бесчувственным мучеником. И долго хрустели вправляемые кости, входя в суставы.

Когда Шубин пришел в себя и открыл глаза, казавшиеся теперь огромными среди осунувшегося после нечеловеческих мучений мертвенно-бледного лица, его, полуживого от пытки, вынесли из застенка и опять бросили в каменную гробницу.

Глава XXII

На волосок от смерти. Тяжелые вести. Отчаянное решение

— Милая моя! Родная моя! Золотенькая царевна! Не отходи ты от меня! Не отходи, пожалуйста! Батюшку отняли, матушку, крестненького, и тебя отнимут! — метался Андрюша, ловя руки сидевшей на краю постели Елизаветы.

Две недели тому назад дворцовый арап, случайно проходя в тот вечер по пути к Смоляному дворцу, постучался в дом цесаревны и передал насмерть перепуганным фрейлинам малютку-пажа, найденного им среди снежных сугробов. Доложили Цесаревне. Арапа наградили по-царски и отпустили домой. Андрюшу уложили в постель, в горнице самой цесаревны, и передали наблюдению лейб-медика Лестока.

Ночное путешествие и потрясение не прошли даром маленькому пажу. Мальчик заболел горячкой. Его бессвязные речи, постоянные упоминания о крестненьком, взятом какими-то незнакомыми людьми, открыли глаза Елизавете. Долгое отсутствие ее любимого ездового досказало остальное. Цесаревна была безутешна. С одной стороны, неожиданное и таинственное исчезновение ее любимца, с другой — опасная болезнь пажа-малютки сильно повлияли на цесаревну. Как один, так и другой, — и взрослый прапорщик, и крошечный пажик, — своею неподкупной, бескорыстной привязанностью не могли не привлечь к себе благородное, чуткое сердце Елизаветы. Она любила обоих: и верного своего слугу Алешу, и этого чернокудрого крошку, метавшегося перед ней в жесточайшей горячке.

— Царевна-матушка! голубушка! Звездочка моя ясная! Не уходи от меня! Мне легче, когда ты со мною! Не отходи, царевна! — кричал в забытье ребенок, хватая нежные, белые руки той, которая была ему всех дороже.

— Я не ухожу! Я с тобою, мой мальчик! Видишь меня? Узнаешь, крошечка?

И цесаревна, забывая собственные муки, склонялась к самому личику ребенка, заглядывая своими кроткими глазами в его дико блуждающие глаза.

Но напрасно приближалось встревоженное, полное неизъяснимой любви прелестное лицо ее к лицу Андрюши, напрасно нежная рука гладила черные, слипшиеся кудри маленького пажа: мальчик не узнавал своей милой сказочной «царь-девицы».

— Он умрет, Лесток! Не правда ли? — обращалась взволнованным голосом к своему лейб-медику Елизавета.

— Все мы смертны, Ваше Высочество. Но надо надеяться, что наука…

— Используй же всю свою науку, доктор, сделай чудо, но верни мне к жизни моего пажа!

И, не будучи более в силах сдержаться, Елизавета отошла к окну и зарыдала.

Она плакала тихо, чуть слышно, чтобы не потревожить больного. Слезы одна за другой скатывались по ее прелестному лицу…

Вдруг легкие, быстрые шаги послышались в соседней горнице. Цесаревна живо отскочила от окна и стремительно кинулась к двери. В тот самый миг на пороге появилась раскрасневшаяся от мороза, в меховой шапочке и шубке Мавра Егоровна Шепелева.

— Ну, что, Мавруша? Узнала? — так и кинулась к ней царевна.

— Ох, матушка Ваше Высочество, умаялась, — тяжело переводя дух, говорила, падая в первое попавшееся кресло, верная Мавруша. — Не взыщи, села! Устала, мочи нет!

— Сиди, сиди! Только говори скорее, что узнала, что выяснила?

— Сейчас, сейчас! Дай дух перевести. Ведь намаялась как! Повсюду катала, вестей ищущи. Была у Никиты Юрьевича Трубецкого — нет его дома; у вице-канцлера Головкина — тоже нет; у Остермана барона — тоже ни-ни! Нигде не узнала и, представь, к самому угодила!

— К Бирону? — изумилась цесаревна.

— К нему самому, к курляндцу, к нехристю… Не взыщи, пожалуйста, — с мимолетным поклоном в сторону Лестока проговорила она, — ведь и ты из того же роду, из немецкого…

— Нет, нет, мадемуазель Мавра. Изволите ошибаться, я швейцарец, — тихо рассмеялся последний.

— И полно — швейцарец? Эко сказать: да по мне — что француз, что немец, что швейцарец, все едино — нехристи.

— Да молчи ты, молчи, Христа ради, болтунья! — остановила ее цесаревна. — И больного тревожишь, да и толку не дождешься от тебя. Ну, попала к Бирону и что же?

— Самого нет. Вышла эта самая индюшка его, супружница, Бе-Бе-ниг-на Гот-Гот-либ. Тьфу, и не выговоришь! Вышла это ко мне дура-дурой. Глаза выпучены, сама важная, разодетая. Разговорились. Так мол и так. Я говорю: хочу самого видеть, говорить с ним насчет одного прапора. А она на это мне: «Не насчет того, которого неподалеку от Смоляного дворца арестовали? Хороша, говорит, цесаревна ваша, таких к себе лиц приближает, которые государыне-царице изменники». А я и говорю: «За всеми не уследишь, ваше сиятельство, мало ли что у кого на уме. А только мне подлинно известно, что Шубин изменничеством не отличался». А она то: «клы-клы-клы-клы», как индюшка расфыркалась. Я ей так, а она мне этак, а я ей опять…

— Мавруша! Не мучь меня, не томи! — взмолилась цесаревна, в то время как Лесток не мог удержать улыбки при виде бойкой фрейлины, умело передразнивающей напыщенную графиню Бирон.

Но цесаревна и не заметила комической выходки Мавры. Она вся дрожала от нетерпения.

— Скорее, скорее говори, что узнала, Мавруша!

— Узнала, матушка! Ох, узнала! — вздохнула фрейлина. И за минуту до этого оживленное лицо изобразило смущение, печаль, тревогу.

— Что? Худо? Убили его? — так и вскинула на нее испуганные глаза Елизавета.

— Не убили! Нет, а почитай хуже того сделали… Пытали его сегодня… поднимали на «виску», — чуть слышно заключила она.

— О! — глухо простонала цесаревна и, всплеснув руками, схватилась за голову.

— Его, верного слугу, Алешу, его пытали! Проклятые! Проклятые! За что? За что?

— Пытка что! Впереди горше! — прошептала также тихо Мавра, — впереди еще хуже ждет Алексея Яковлевича.

— Что? Что такое ждет его впереди?! Говори, я готова все услышать, все, все! — схватив за плечи свою подругу и приблизив к ее лицу свои горящие глаза, произнесла глухим голосом цесаревна.

— А то, что нету больше теперь Алексея Яковлевича. Есть безымянный арестант в каменном мешке адмиралтейской крепости. И безымянного арестанта этого отсылают на вечные времена в Камчатку. А там ждут его пожизненные кандалы и безобразная невеста-камчадалка, с которою его окрутят насильно.

И Мавруша, всегда веселая, не унывающая Мавруша, залилась слезами при последний словах.

Лесток нахмурился. Ему было жаль молодую жизнь. В глазах жизнерадостного лейб-медика блеснули непритворные слезы.

Одна цесаревна не проронила ни единой слезы.

При последних словах своей подруги-фрейлины она гордо выпрямилась. Глаза ее засверкали царственным величием и гневом. Никто бы в этом грозном облике не узнал теперь прежней кроткой, мягкой, сердечной цесаревны.

— Слушай, Мавра, и ты, доктор, слушайте! — обратилась она громким, мощным голосом, отчеканивая каждое слово. — До сих пор цесаревна Елизавета смотрела со скорбным смирением на гибель лучших русских людей. До сих пор она сносила безропотно издевательство над Россией пришлых чужеземцев. До сих пор была покорной слугой существующего порядка. Но лучшие друзья гибнут невинно на дыбах и гниют в мрачных застенках тайной канцелярии. Святая Русь залита кровью. Стоны слышатся все явственнее и слышнее, невинные души взывают к мщению. Не пришло еще время освобождения, но когда оно придет, — тут цесаревна подняла глаза кверху и, глядя вдохновенным взором вдаль, произнесла еще громче, — когда оно придет, цесаревна Елизавета сумеет спасти свою погибающую родину!

Она умолкла. И Лесток, и Мавра Шепелева с восторгом смотрели на нее. Что-то пророческое учудилось им в речах Елизаветы.

Минуту длилось молчание. Потом Елизавета вся вздрогнула, встрепенулась.

— Едем, едем, доктор, — заторопилась она.

— Куда? Зачем? — взволновались ее друзья.

— Как куда? К нему! К Шубину! Я должна его видеть! Должна благословить на трудный путь своего верного слугу.

— Но это безумие, Ваше Высочество! Что, если вас увидят? — произнес взволнованно Лесток.

— Надо приложить все старания, чтобы этого не случилось. Конечно, не в моем виде должна буду я явиться туда. И тебе придется сыграть комедию, мой друг! Решишься ли ты на это? — обратилась к своему лейб-медику цесаревна.

— Хоть на самую смерть, если это угодно Вашему Высочеству, — поспешно ответил тот.

— Нет, до этого, даст Бог, далеко! — с грустной улыбкой произнесла цесаревна.

— Располагайте мною, Ваше Высочество, — с низким поклоном произнес Лесток.

— Хорошо!.. Мы выедем, когда стемнеет… Мавруша останется подле больного… Кстати, осмотри его еще раз.

С новым поклоном лейб-медик поспешил исполнить приказание своей госпожи и занялся ребенком.

— Ему хуже? — с тревогой осведомилась цесаревна.

— Все в руках Божьих! Один Господь может помочь ему! — произнес Лесток, избегая скорбных глаз Елизаветы.

— Господи! Ты видишь мое сердце! — вырвалось из груди последней. — Оно далеко лихих помыслов и зла. Но клянусь жизнью этого ребенка Тебе, Господи, что отныне все мои силы положу на пользу моей бедной родины! Сохрани же мне, Господи, этот великий залог моей клятвы.

И, боясь рыданиями нарушить покой больного, цесаревна стремительно вышла из горницы.

Глава XXIII

Снова арап. Чудесное средство. Он умер! Спасенье

Долгий зимний вечер уже плотно окутал со всех сторон столицу.

В домах обывателей потушили огни, когда к небольшой пригородной слободке быстрыми шагами приблизилась одинокая фигура закутанного в шубу человека.

Сделав несколько поворотов по темной, кривой улице, фигура внезапно исчезла, точно провалилась, уйдя в черную, зиявшую дыру у ее ног.

Это было небольшое отверстие входа в подземное жилище.

Длинным подземным проходом незнакомый человек подошел к крошечной дверце и постучал в нее.

— Войдите! — раздался голос оттуда, и дверь поддалась под толчком сильной руки.

Сальный огарок освещал комнату. Седой, как лунь, старик, в очках, с худым лицом и умными, проницательными глазами сидел у стола и растирал что-то в глиняной чашке. Вокруг него стояли склянки и пузырьки, наполненные жидкостями всевозможных оттенков и цветов. Всюду: на полу, на деревянных подставках, — были расставлены разные приборы, в шкапу лежали, стояли и валялись книги.

При появлении вошедшего старик поднял голову, с трудом оторвавшись от работы.

Перед ним стоял закутанный в шубу стройный, высокий арап.

— Добро пожаловать! Чем могу служить вам снова? — очевидно, сразу признав старого знакомого в лице черного человека, произнес старик.

Тот почтительно поклонился ему.

— Простите, что я опять беспокою вас, мудрейший из ученых, — произнес на чистейшем русском языке арап. — На этот раз еще более сильное и безысходное горе, чем в прошлый раз, толкает меня в ваше жилище… Мне нечего повторять, что если я жив еще, если меня, несмотря на самые тщательные поиски, не могли поймать искуснейшие слуги Бирона, то этим я обязан всецело вам. С помощью вашей я, после моего бегства из застенка тайной канцелярии, превратился в черного арапа. Благодаря вашим снадобьям мое тело стало похоже на уголь… Это не только помогло мне укрыться от преследователей, но дало возможность проникнуть во дворец императрицы, где менее всего могли догадаться искать бежавшего узника… Я бесконечно благодарен вам, мудрейший из ученых, но теперь, теперь иную просьбу, и не просьбу, а мольбу услышите вы… Спасите жизнь, спасите юное существо, маленького ребенка от смерти. Ребенок болен, опасно болен, и вы один можете ему помочь… Спасите его, и я всеми моими мыслями, всем сердцем буду благодарить вас!

И, говоря это, черный арап упал на колени. На глазах его сверкали слезы. Он весь трепетал, как былинка, от охватившего его волнения.

— Встаньте, сударь. Вам не следует унижать себя перед скромным ученым, не успевшим ничем прославить своего имени. Встаньте и расскажите, чем болен ребенок, жизнь которого вам так дорога.

— Чем он болен, я не знаю. Я нашел его две недели тому назад полузамерзшим на дороге, — проговорил, поднимаясь с колен, дрожащим голосом арап. — И когда пришел через некоторое время справиться р нем, мне сказали, что дитя накануне смерти. Вы мудры настолько, что постигли все тайны природы, — снова обратился он с мольбою, простирая руки к старику, — вы один можете помочь мне. Я не пожалею ничего. Я получил большую сумму из рук одной высокой особы, покровительницы больного ребенка. Возьмите все, но спасите мне эту маленькую жизнь.

И говоря это, черный человек стремительно запустил руку в карман и вынул оттуда целую пригоршню червонцев, рассыпав их по столу.

Старик с негодованием отстранил их рукою.

— Оставьте это себе. Не ради золота и наград я ломал голову над величайшими тайнами природы, — произнес он с благородным негодованием, — не для того, чтобы продавать свои знания. Когда я встретил вас, бегущего из тюрьмы, и привел сюда, в мою лачугу, чтобы превратить вас из белого европейца в сына африканских лесов, не действовал ли я, руководимый одним желанием: принести пользу человеку? Людская благодарность мне заменит золото. Дружеское отношение ко мне — богатство. Мне ничего не надо. Я уединился в своей землянке с целью изведать все, что еще не постигнуто человеческим умом. Забудьте же о награде…

— Вы говорите, что нашли ребенка полузамерзшим, да? — прибавил он другим уже тоном.

— Да, — ответил арап, — и вот этот ребенок лежит теперь уже две недели в жару, мечется, бредит, не узнает никого и…

— Довольно, я догадываюсь, что с ребенком, — прервал старик, неторопливо встал, открыл дверцу шкапа и вынул оттуда небольшой пузырек, передал его черному человеку.

— Вы вольете это в рот больного дитяти, — сказал он. Потом он собрал червонцы со стола и передал их обратно арапу.

— Когда вам понадобится снова принять прежний облик, приходите, старый ученый и химик будет рад видеть вас всегда, — сказал он с ласковой улыбкой. — Я друг всех страдающих, а вы, по лицу вашему видно, страдаете немало. Благослови вас Бог!

С благодарностью взглянул на старика его посетитель, крепко пожал руку ученого и исчез за дверью, прижимая пузырек к груди.

Теперь он зашагал еще быстрее. Перед ним живо промелькнули невзрачные домики слободки, потом потянулись широкие улицы и большие дома вельмож, к которым робко прижимались мазанки ремесленного люда.

Петербург того времени представлял из себя соединение больших и роскошных палат и крошечных домиков мастерового и рабочего люда, смесь широких улиц и узких, кривых переулков, какие едва теперь можно встретить в уездных городках.

Арап миновал и те, и другие и через час усиленной ходьбы постучался у заднего крыльца цесаревниного дома. Там было тихо. Ее Высочество принцесса Елизавета, как объяснил ему открывший двери камер-лакей, с час назад отлучилась куда-то. Одна фрейлина Шепелева находится при больном ребенке. И, узнав в позднем посетителе дворцового арапа, слуга предложил вызвать цесаревнину фрейлину к нему.

Но, прежде чем камер-лакей успел удалиться за Маврой, черный человек предупредил его и чуть не бегом пустился по направлению внутренних покоев.

«Верно, какое-либо важное известие из дворца, — подумал лакей, — ишь помчался, сердешный, самому, вишь, надо видеть фрейлину! И пущай его…» — заключил он, садясь на прежнее место в углу сеней.

А черный человек не шел, а бежал рядом небольших комнат скромного Смоляного дома. Вот он достиг последней из них. Это была спальня цесаревны. Он уже был в ней, когда принес сюда полузамерзшего ребенка.

С трудом переводя дыхание и сжимая в руке драгоценный пузырек, он толкнул дверь спальни.

Больной ребенок без движения лежал на постели. Нагоревшая в шандале свеча озаряла мертвенно-бледное личико. Темные тени лежали на нем. Около постели, в глубоком кресле, спала Шепелева.

В два прыжка арап очутился подле больного, наклонился над ним и… слабый стон вырвался из его груди.

— Опоздал! Ребенок мертв! Все кончено теперь!

С отчаянием упал арап головою на крошечную грудку, но неясное слабое биение сердца малютки сказало ему, что жизнь еще не отлетела от маленького существа. Оно билось чуть слышно. Андрюша еще дышал.

Тогда, с трудом удерживая в себе крик восторга, готовый вырваться из груди, арап быстро откупорил пузырек, осторожно раскрыл ротик ребенка своими большими черными пальцами и вылил ему в горло все содержимое пузырька.

Лицо Андрюши подернулось судорогой, потом разом осунулось и потемнело, как у мертвеца. Малютка вытянулся во всю длину. Рот его покривился, закрытые веки сжались плотнее.

Дрожь ужаса прошла по телу арапа.

«Я убил его! — вихрем пронеслось в его мыслях, — старик, верно, перепутал лекарства!»

И он схватился за голову и широко раскрытыми безумными глазами смотрел в лицо больного.

Легкое, чуть заметное трепетание ресниц Андрюши разом дало иное направление мыслям черного человека.

Он склонился над мальчиком, жадно ловя каждую маленькую перемену в его чертах.

Теперь уже первый трепет ужаса прошел… Он ждал, он надеялся. Старик не ошибся — ребенок возвращался к жизни. Черные тени исчезли, легкий, едва приметный румянец заиграл в лице. Новый вздох, новый трепет ресниц, и глаза больного широко раскрылись.

Арапа уже не было в комнате. Арап исчез за дверями, превознося имя Бога.

Андрюша был жив.

Глава XXIV

Сон наяву. Преследование. Ее Высочество

В то время, как фигура арапа скользила темным привидением по горницам Смольного дворца, к воротам адмиралтейской крепости подкатили сани. Двое седоков проворно выскочили из них и направились к караулке.

Впереди шел плотный мужчина в дорогой шубе и треуголке, надвинутой на лоб. За ним следовал молоденький офицер-гвардеец.

Караульный солдат проворно выбежал им навстречу.

— Позвольте удостовериться в пропуске, ваше благородие! — произнес он почтительно и в то же время преградил вновь прибывшим дорогу к воротам крепости.

— А и глуп же ты, братец! — произнес быстрым шепотом молоденький офицерик, подступая к солдату. — Не видишь разве? Его сиятельство сам граф Бирон перед тобою… Ну, да молодец, что не пропускаешь без всякого внимания! За это хвалю. Граф не забудет твоей заслуги, — заключил офицерик, одобрительно похлопав по плечу солдата.

Солдатик опешил, засуетился и, бормоча извинения, поспешил открыть ворота.

На крепостном дворе было темно, как на дне колодца. Единственный фонарь освещал небольшую площадку его.

Подле фонаря темнела невысокая изгородь. К ней и направились спешным шагом двое прибывших.

— Должно быть здесь! — произнес молоденький офицер и, опередив своего спутника, толкнул калитку, вделанную в заборе.

— Ваше Высочество изволите играть в опасную игру, — произнес по-французски человек в шубе.

— Я должна, должна видеть его во что бы то ни стало! Не останавливайте меня, доктор! — пылко прозвучал на том же языке ответ, и молоденький офицер смело шагнул вперед. За ним последовал его спутник.

Через секунду-другую они были на краю тюрьмы-ямы.

— Он здесь! Сердце мне говорит это! — чуть слышно прошептала скрывшаяся под видом юного офицера цесаревна и бросилась на колени у самого края ямы.

— Ваше Высочество, вы все равно не увидите его. Здесь темно, как в могиле. И каждую минуту караульные могут сюда сбежаться, — снова взволнованно убеждал цесаревну Лесток.

Но Елизавета и не слышала его замечаний. Она прилегла теперь на снегу, почти свесившись над ямой, и тихо шептала:

— Шубин!.. Алексей Яковлевич!.. Откликнись, если еще жив ты!.. Говори же ради Бога, подай голос, Алеша!..

И, смолкнув, ждала ответа.

Сначала ничего не было слышно. Ни единого звука не долетало со дна каменного мешка.

— Алеша! — громче, явственнее произнесла Елизавета, — откликнись!.. Здесь свои… Скажи хоть слово, жив ли ты?..

Молчание. Ни единого звука ответа. Но спустя мгновение вдруг легкий, чуть слышный слабый голос, похожий на стон, едва внятным звуком донесся со дна ямы:

— Жив!.. Вижу тебя… светлая, милостивая цесаревна… Вижу и благодарю Господа, что удостоился еще раз перед смертью увидеть тебя… Теперь мне легко умереть…

— Нет! Нет! Ты не умрешь, Алеша! Ты не будешь казнен… Казнь отменена… Ты приговорен только к ссылке… Я узнала… Бодрись, Алеша!.. Пока я не могу еще ничем тебе помочь… Но ссылка не казнь… Я узнала… Тяжело, конечно, но надейся на Бога… молись… и жди… А я верю, что скоро наступит светлое время… Я надеюсь, что мне удастся спасти тебя и других несчастных не теперь, так после… потом…

Голос цесаревны зазвучал вдохновенно. И этот голос отозвался в самом сердце несчастного узника.

— Верю, верю и я, — прозвучал из глубины ямы его тихий отклик, — верю, что еще ярко заблестит звезда цесаревны! Благослови тебя Бог!

Голос смолк. Тихий вздох послышался оттуда. В это время несколько пар ног гулко прозвенело в темноте ночи.

— Сюда идут! — произнес Лесток, хватая за руку и увлекая за собою Елизавету.

— До свиданья, Алеша! — еще раз, прежде чем уйти, прозвенел ее бархатный голос, — до свидания! Слышишь — молись и жди! — и она зашагала подле своего спутника, потрясенная тяжелым свиданием.

Надо было торопиться. Шаги приближались. Едва успели оба путника выйти на наружный двор, как позади них, в недалеком расстоянии, появилась кучка солдат караульных.

— Бежим! — шепнул Лесток, — бежим, пока еще не поздно, бежим, Ваше Высочество, или нас схватят.

Но бежать было немыслимо. Прямо перед ними, как из-под земли, выросла костлявая отвратительная фигура Берга.

— Вот они! Берите их! Это враги государыни, предатели и изменщики России! Они сносились с заточенными!!! — бешено потрясая своими длинными руками, завопил он.

Солдаты кинулись исполнять его приказание.

— Берите их! — еще раз вскричал Берг и кинулся к младшему спутнику, более слабому, как ему казалось, между тем как солдаты рванулись к Лестоку, который уже схватился за шпагу с твердым намерением защищать до последней капли крови свою высокую спутницу.

— Именем закона я арестую вас!.. — загремел в тишине ночи скрипучий и резкий голос курляндца.

И он схватил за руки стоявшего перед ним юного офицера.

— Прочь, холоп! Или ты не видишь, кто перед тобою? — прозвучал хорошо знакомый всем голос, заставивший Берга отскочить на несколько шагов. — Я цесаревна Елизавета Петровна, и никто не смеет заграждать мне дорогу куда бы то ни было!

И, сделав знак Лестоку, цесаревна, с величием настоящей «Петровской дщери», прошла вперед мимо растерявшихся и изумленных солдат и насмерть перепуганного этой неожиданною встречею Берга.

Часть II

Глава I

Тяжелые годы

Тянутся бесконечной, томительной чередою долгие нерадостные годы, нерадостные для России, изнемогающей под владычеством ненавистных иноземцев, но радостные для обер-гофмейстера Бирона.

Прошло не более девяти лет с того дня, как началось полное могущество Анны Иоанновны. Курляндское дворянство, после долгих рассуждений, понуждаемое введением русских войск в их герцогство и желанием пользоваться покровительством России, предложило всесильному Бирону герцогскую корону. Таким образом, из сына простого конюшего честолюбивый временщик был превознесен в герцоги курляндские, жена его стала герцогиней, дети получили звание принцев и принцесс. Их стали называть «светлостями», им стали воздавать почти царское достоинство. Казалось бы, теперь честолюбивому Бирону нечего желать. Но, раз уже поднявшись по лестнице тщеславия, герцог стремится шагнуть еще выше. Остановиться трудно, нельзя.

И он шагает. Правая рука императрицы, без советов которого она не может обойтись, курляндский герцог имеет в душе своей еще более дерзкие мечты…

А вокруг него по-прежнему слезы, трепет, кровь и проклятия. По-прежнему усиленно работает тайная канцелярия под бдительным надзором страшного генерала Ушакова; по-прежнему пресловутое «слово и дело» шлет за собою пытки и смерть…

Едва кончился розыск по делу Долгоруких за то, что по смерти юного Петра II они хотели возвести на престол его обрученную невесту, их близкую родственницу Екатерину, едва только успели заключить одних из них в крепость, других в вечную ссылку и казнить любимца покойного императора, князя Ивана Долгорукого, как новые розыски, новые пытки заставляли правых и виновных судорожно извиваться в лютых муках. Россия страдала, Россия задыхалась от крови и слез. А между тем с внешней стороны все говорило о ее величии и славе.

В марте 1734 года Миних принял, наконец, главную команду над войском, осадившим в ту пору Гданьск с засевшим в нем Станиславом Лещинским. Благодаря бомбам и мортирам, а еще более благодаря опытности талантливого полководца, жители Гданьска сдались. Станислав Лещинский бежал, и корона польская была торжественно вручена курфюрсту Саксонскому, вступившему на польский престол под именем Августа III.

Вслед за этим новые, славные военные подвиги прибавили свежие лавры в венок России.

Турция вела войну с Персией много лет. Данники турок, крымские татары, помогали турецкому султану и нападали на Персию, бесцеремонно вторгаясь туда через русские владения.

Не получив удовлетворения от султана на свои жалобы против набегов крымцев, Россия решила, что теперь самое время начать войну с Турцией, чтоб получить заодно возмездие за неудачный Прутский мир, заключенный при самых неблагоприятных условиях Петром Великим.

Начальство над войском было поручено Миниху. Первым был взят Перекоп, затем Хадлейва,[10] Бахчисарай, тогдашняя ханская столица, Кинбурн и Азов. Зиму войска простояли в Украине, а весною, переправившись на Буг, Миних направился к Очакову. После чудовищного взрыва, происшедшего от русских снарядов, турки, засевшие в Очакове, сдались.

Спустя пять лет, в марте 1739 года, был объявлен новый поход на турок, последствием которого, благодаря мужеству русской армии и военному искусству ее предводителя, Миниха, явилось взятие Хотина и Ясс. Миних намеревался уже идти к Бендерам и при содействии союзников-австрийцев взять самый Константинополь, но неожиданное обстоятельство рушило все планы гениального фельдмаршала. Дело в том, что Австрия, союзница России, воевала далеко не так счастливо с турками. В то время, как русские войска брали один город за другим, австрийцы терпели поражения. Австрийский генерал Нейперг вследствие этого поторопился заключить с великим визирем мир, по которому Турции возвращались все приобретенные австрийским императором города, и в том числе Белград, где еще мужественно держался австрийский гарнизон. Миних, узнав о позорном мире, был в отчаянии. Он надеялся на полную над турками победу в случае поддержки со стороны австрийцев, стремился овладеть Константинополем и смело рассчитывал, что ему удастся достигнуть намеченной цели. И все-таки пришлось прекратить военные действия и, по примеру Австрии, согласиться на заключение мира.

Несмотря на невыгодный конец войны, Россия рядом побед доказала свое могущество всем прочим европейским государствам, а фельдмаршал Миних вернулся в Петербург окруженный ореолом славы и осыпанный почестями.

Вместе с Минихом вернулся и деливший с ним походы молодой брауншвейгский принц Антон, жених принцессы Анны.

За все это время жизнь внутри дворца Анны Иоанновны была все та же. Те же дурки и шутихи, те же карлы и арапки, та же стрельба из окон по дичи, загоняемой во дворцовый двор. Одного только удовольствия, едва ли не самого любимого, лишена была императрица: она не могла больше ездить по манежу в сопровождении герцога. У императрицы болели ноги, и она уже не в состоянии была садиться на лошадь. Но тем сильнее, тем усерднее старались развлекать государыню приближенные шуты и шутихи, дурки и карлы…

Между тем в воздухе нависла гроза. Откуда она — никто не знал, но грозовая туча была близко, и никакие потехи, никакие торжества не могли устранить эту тучу, которая приближалась медленно, но верно с каждым днем, с каждым часом царствования Анны.

Глава II

Дела принца Антона плохи. Бирон — защитник

Весна широко распахнула свои ласковые объятия. Зазеленел пышнокудрою листвою Летний сад. Душистые липы зашуршали клейкими листочками. Освобожденные от зимнего покрова реки Фонтанная и Мия, между которыми разрослись тенистые аллеи сада, веселым журчанием приветствовали душистый, радостный май.

Наступил день последнего куртага у императрицы, после которого Ее Величество собиралась уехать на некоторое время в Петергоф.

По принятому обычаю, в больших залах поставили столы для карт. Карточная игра процветала на куртагах. Сама Анна Иоанновна часто принимала участие в игре, причем если выигрывала, никогда не брала денег от проигравших; проигрывала же очень охотно и тотчас же поручала расплачиваться из собственных сумм.

За одним из столов сидела сама императрица, фельдмаршал Миних, гофмаршал Левенвольде и шведский посланник барон Нолькен.

Анна Иоанновна милостиво шутила, улыбалась и, видимо, была в духе. Ее настроение отражалось, по обыкновению, на лицах всех присутствующих. Сухое, красивое лицо фельдмаршала Миниха с почтительным вниманием следило за картами. Играли в «фараон», любимую карточную игру императрицы.

Карта значительно шла Анне в этот вечер. Через полчаса государыня обыграла и Миниха, и остальных.

— Что, не везет, фельдмаршал? Небось, бить турку полегче будет! — засмеялась императрица.

— С таким замечательным противником, как Ваше Величество, нельзя и думать состязаться, — любезно заметил шведский посланник.

— В картах, барон, — улыбнулась государыня.

— Ваше Величество слишком скромны, не замечая своих преимуществ! — тонко отвечал дипломат.

— А вот граф думает иначе, — произнесла снова Анна, кивнув на Миниха, — он очень и очень не прочь бы помериться со мною в споре за несостоятельность Белградского мира. Не правда ли, фельдмаршал?

С низким поклоном Миних склонил свою старую, красивую голову.

— Все, что ни делается Вашим Величеством — все к лучшему, — произнес он.

— Спасибо, любезник. Умеешь красно сказать. Да чего ты не умеешь, спрашивается? — и глаза императрицы красноречиво направились в угол, где стоял принц Брауншвейгский, выросший, загорелый, но не ставший от этого ни мужественнее, ни смелее за эти шесть-семь лет.

— Я уже имел честь доложить Вашему Величеству о военных успехах его высочества принца…

— Да, да! — рассеянно произнесла государыня и заговорила со шведским посланником о посторонних вещах.

Миних взглянул по направлению тщедушной фигурки Антона, затянутого в полковничий мундир кирасирского Брауншвейгского полка, и подумал:

«Что можно было сделать из этой куклы? Приходилось поневоле писать о его храбрости… Это одно могло придать ему некоторый ореол в глазах принцессы. А сделать его иным мог бы один только Бог… Не слишком ли многого требуют от победителя турок?»

Между тем принц беспокойно вертелся и оглядывался во все стороны. Он, очевидно, искал кого-то. И вот лицо его прояснилось. Довольная улыбка мелькнула на губах. Робко, бочком, по свойственной его застенчивой натуре привычке, он пробирался к окну, у которого весело разговаривали и смеялись две девушки-однолетки: одна худенькая, некрасивая блондинка, но с милым, усталым и не то капризным, не то наивным личиком; другая — быстроглазая, пышная брюнетка со смуглым, красивым, румяным лицом.

Одна из них была принцесса Анна; другая — Юлиана, баронесса фон-Мегден, ее фрейлина.

За эти 6 лет они успели превратиться из девочек-подростков во взрослых стройных девушек-невест.

Около черноглазой смуглянки Юлианы стоял высокий красивый вельможа и весело рассказывал веселые анекдоты, вызывавшие громкий хохот обеих девушек. Это был недавно пошедший в гору бывший казанский губернатор и егермейстер, теперь кабинет-министр, Артемий Петрович Волынский.

Принц прибавил шагу и заметил, что кабинет-министр что-то удивительное проделывает со своим выразительным лицом. Красивые, правильные черты Волынского приняли старческое выражение; свежие, румяные щеки отвисли книзу, глаза сощурились. Прикрывая их рукою, наподобие зонтика, Артемий Петрович, брезгливо морщась и подрыгивая ногами, тянул глухим старческим голосом:

— Не до дел мне теперь, ваша светлость, я чаю, видите… Проклятая подагра одолела. Ни стать, ни сесть. Ой, ой, ой, хо, хо, хо!

— Да это граф Остерман! — громко расхохоталась Юлиана. — Смотри, смотри, Анна, как похоже!

Принцесса не могла не расхохотаться остроумной выходке кабинет-министра.

— Ну, и затейник же вы, Артемий Петрович, — произнесла она, смеясь, ласково взглянув на Волынского.

Но тот уже успел преобразиться. Приподнял плечи, гордо вскинул голову, выправил грудь, нахмурил брови, закусил губы, — и перед обеими девушками точно предстал сам светлейший герцог Курляндский.

— Бирон! — прошептала Юлиана, давясь от смеха, в то время как принцесса Анна испуганно схватила за руку разошедшегося кабинет-министра.

— Ради Бога, Артемий Петрович, что выделаете? Кто-нибудь может подсмотреть и донести герцогу.

— Я не боюсь, принцесса, — смело, блестя своими большими глазами, произнес Волынский. — Самое дорогое, что у меня есть — моя жизнь, но она уже отдана родине и государыне. Стало быть, взять с меня нечего и опасаться, значит, мне нет основания.

Затем, сразу изменив тон своей речи и низко поклонившись подошедшему принцу Антону, он произнес:

— Ваша светлость, рад изъявить вам мое почтение.

Обе девушки закусили до боли губы, чтобы не расхохотаться: лицо, манеры и фигура Волынского разом превратились в лицо, фигуру и манеры принца Антона.

Между тем Волынский в том же тоне, картавя и заикаясь, продолжал:

— К величайшему моему сожалению, дела заставляют меня покинуть столь прекрасное общество.

И он бочком, как это делал всегда принц, отошел от громко расхохотавшихся уже теперь молодых девушек.

— Ваше Высочество веселы сегодня, — заикаясь и краснея, произнес Антон-Ульрих, обращаясь к своей невесте.

— Мне всегда весело, когда я с моими друзьями, — колко отвечала ему принцесса.

И за минуту до этого оживленное, горевшее румянцем личико снова приняло свое обычно скучающее выражение.

Принц, точно не замечая ее настроения, продолжал, все более и более оживляясь:

— Как бы мне хотелось побеседовать с вами, принцесса, но, но…

Его растерянный взгляд скользнул по Юлиане Мегден. Та поняла сразу, что принц стесняется ее присутствия, сделала почтительный реверанс и спешно удалилась, несмотря на красноречивые взгляды всеми силами старавшейся ее удержать принцессы.

Принц Антон и принцесса Анна остались одни. Принц растерянно теребил свою шпагу. Принцесса смотрела на него с затаенной насмешкой.

Обливаясь чуть ли не девятым потом, принц начал:

— Ваше Высочество немилостивы ко мне, хотя я во все время Турецкого похода не переставал думать о вас, принцесса… И под небом Ясс, и под Очаковым я… я… я…

Принц окончательно запутался, заикнулся и остановился на полуслове, встретив на своем лице далеко не доброжелательный взгляд.

— Не мечите стрелы вашего красноречия, ваша светлость, — произнесла, насмешливо улыбаясь, Анна. — Я все равно не пойму вас никогда!

— Ах, принцесса, как больно мне это слышать! — в отчаянии произнес принц. — Я дрался с вашим именем на устах там, в далекой Турции… Я люблю вас, Анна, поймите меня…

И он схватил принцессу за руку.

Анна Леопольдовна вспыхнула. Глаза ее блеснули гневом.

— Вы забываетесь, ваша светлость, — произнесла она гордо, выдергивая свои пальцы из руки принца и, высокомерным взором окинув с головы до ног его тщедушную фигурку, отошла от окна.

Принц остался один, растерянный, испуганный, смущенный.

Неподалеку от карточных столов Анна Леопольдовна снова увидела Волынского.

— Что с вами? Кто вас обидел, Ваше Высочество? — живо обернулся к ней Артемий Петрович.

— Вот что вы наделали, господа министры! — произнесла, вся пылая гневом, девушка. — Из-за вашей гадкой политики я должна выйти замуж за этого жалкого, смешного, противного брауншвейгца!

И слезы готовы были брызнуть из ее глаз.

Волынский растерялся. Он еще никогда не видал принцессы в таком возбуждении. Он не знал, что сказать, что подумать.

В эту минуту хорошо знакомый голос прозвучал за ними:

— Ваше Высочество, утрите ваши глазки. Всякое горе в ваши годы есть только полгоря и оно поправимо. Не угодно ли пройтись в сад со мною? Мне необходимо поговорить с вами, и я надеюсь утешить вас.

Анна Леопольдовна живо обернулась.

Перед нею в почтительной позе, предлагая ей руку, стоял сам герцог Курляндский, всесильный Иоганн-Эрнест Бирон.

Глава III

Выбор. Горе Анны. Союз заключен

Благовонная прозрачная тишь майской ночи, шепот фонтана, запах цветущих лип — все это разом охватило Анну, как только она вошла в сад, опираясь на руку герцога.

Герцог подвел Анну к стоявшей одиноко, в глубине сада, белой мраморной скамейке.

— Ваше Высочество недовольны своей судьбою? — произнес Бирон ласковым, вкрадчивым, совсем не свойственным ему голосом.

— Могу ли я быть довольна ею, герцог? — вопросом на его вопрос ответила принцесса.

Но прежнего гнева и возбуждения не было уже в тоне ее голоса. Минутная вспышка прошла, и Анна Леопольдовна снова погрузилась в обычное спокойное равнодушие.

— Ваше Высочество не любит принца Брауншвейгского, — стараясь говорить тем же ласковым голосом, продолжал Бирон.

— О, зачем вы мне о нем говорите? — с ненавистью в голосе произнесла Анна.

— Он не нравится вам, принцесса, я знаю. Еще бы! Принц Антон далеко не тот прекрасный рыцарь, о котором вправе мечтать такая прелестная девушка, — и герцог смело вперил свои льстивые взоры в унылое личико Анны.

— Ах, да! — вырвалось из груди ее живым, трепетным звуком.

— Вашему Высочеству представляется юный, прекрасный образ смелого, предприимчивого, гордого юноши с отважной речью, с прекрасным лицом и уверенностью в себе, в своей силе… Этот юноша, как рыцарь из сказки, должен проникнуть силою в терем, в котором заключена принцесса и, назло всему миру, увезти ее в прекрасную страну! Хотите ли вы этого, принцесса?

Бирон говорил по-немецки и говорил красноречиво, но все время смотрел на принцессу, чтобы не пропустить ни одного движения в лице внимательно слушавшей его девушки.

Его красноречие не пропало даром. Пылкая, мечтательная головка Анны, обожавшей с самого детства все таинственное, все необычайное, сразу поддалась его горячим речам. Сердечко принцессы усиленно забилось. Лицо загорелось румянцем, глаза заблестели.

— Ах, таких рыцарей у нас нет! — с легким разочарованием произнесла она, вздохнув невольно.

— Есть, принцесса! — суверенностью произнес Бирон.

— Прекрасный юноша, смелый и гордый, который не задумается вырвать меня из этой обстановки и упросить государыню отказать принцу Антону? — с удивлением спросила она.

— Да! Да! Все это он сделает из любви к вам, принцесса.

— Он любит меня, этот рыцарь?

— Преданно и глубоко!

— И я не замечала этого?

— Он слишком скромен, Ваше Высочество, чтобы позволить себе выражать свое чувство, когда весь двор только и ждет того момента, когда вы дадите формальное согласие на брак с принцем.

— Значит, ко всем его достоинствам можно прибавить и благородную скромность? О, как он хорош, как рыцарски хорош ваш прекрасный принц! — произнесла Анна Леопольдовна, побежденная вполне пленительным образом неведомого рыцаря. — Но его имя? Его имя, герцог? — взволнованно произнесла она.

За высокой фигурой Бирона ей уже чудился стройный, неясный силуэт неведомого красавца, готового для нее на самую смерть.

— Кто он? Его имя, герцог! — еще раз повторила она дрогнувшим голосом.

— Ваше Высочество, этот рыцарь, предлагающий вам свою жизнь, руку и сердце — мой сын Петр. От его имени умоляю Ваше Высочество быть его женой, — отчеканивая каждое слово, тихо и почтительно произнес Бирон.

Легкий крик вырвался из груди Анны. Она вскочила на ноги, небольшая ее фигура выпрямилась, белокурая головка гордо приподнялась.

— Герцог Бирон! — произнесла она, отделяя каждый слог, в то время как глаза ее загорелись негодованием, презрением и гневом. — Герцог Бирон! Вы не смеете так оскорблять меня. Никогда, слышите ли, никогда принцесса Анна, внучка великого Петра, родная племянница русской императрицы, не снизойдет до того, чтобы быть женою сына бывшего курляндского служителя!

И гордым жестом, исполненным величия, она дала знать Бирону, что он может уйти и оставить ее одну.

Последний машинально повиновался. В первую минуту он был до того ошеломлен необычайной смелостью этой всегда робкой и нерешительной девушки, что не нашелся, что ответить ей. Но теперь, идя от нее по направлению дворца, он весь поддался охватившему его бешенству.

Ему отказали в сватовстве, ему, всесильному герцогу Курляндскому, любимцу императрицы! И кто же? Какая-то Мекленбургская принцесса, о существовании которой никто бы и не слышал, если бы императрица Анна Иоанновна не была бездетной. О, он не простит ей этого! Он отомстит ей за все!

— Я попомню тебе этот отказ; попомню тебе и «курляндского служителя» и «Петрову внучку»! — почти в голос прокричал герцог и бешено топнул ногою.

А принцесса Анна, оставшись одна, горько зарыдала. Все ее недавнее возбуждение разом прошло. Оскорбленное самолюбие, бессильный гнев и полная невозможность отомстить за него — все это разом поднялось в ее душе. К тому же ко всему этому примешивался страх. Принцесса далеко не была героиней, и она понимала, что вражда с таким могущественным сановником, как Бирон, не сулит ей ничего хорошего в будущем.

Слезы струились все сильнее и сильнее по лицу принцессы, а рыдания все больнее и больнее теснили грудь, когда чья-то рука неожиданно легла на ее плечо.

— Это ты, Юлиана? Наконец-то! О, как я несчастна, милая! — вырвалось из груди обиженной девушки. И уверенная, что увидит перед собою свою неизменную подругу, она кинулась к ней на грудь, но тотчас же откинулась назад.

Перед нею стоял принц Антон-Ульрих. Прежнего робкого и жалкого вида не было уже в фигуре принца. Вдали от тысячи насмешливо устремленных на него глаз, среди молчаливых деревьев, на лоне чудной майской ночи, принц чувствовал себя куда свободнее и лучше. К тому же он видел неподдельное горе, несчастье в лице этой молодой девушки, рыдающей на скамье. Он сам, принц Антон, был несчастлив и потому не мог не сочувствовать чужому горю. Он был добр и мягок по природе, и это составляло единственное преимущество его бесцветной, робкой особы.

Забыв все недавние оскорбления, нанесенные ему своенравной принцессой, принц Антон осторожно приблизился, присел подле и, ласково взяв за руку все еще плачущую девушку, произнес ласково и кротко:

— Успокойтесь, Ваше Высочество! Утрите ваши слезы!.. Что делать? Каждому дан свой крест, чтобы терпеть… И я несчастлив, и я желал бы лучшей доли, но не в силах изменить роковой судьбы. Надо смириться…

Его голос дрожал.

В голубых майских сумерках лицо принца показалось значительнее и лучше взглянувшей на него принцессе. Беззаветной преданностью сияли его маленькие глазки, и губы ласково улыбались девушке. Он не казался ни смешным, ни гадким. Перед Анной был такой же несчастный, такая же слепая игрушка судьбы, как и она сама. Ей стало жаль принца. Горе сближает людей. Она его не ненавидела больше. К тому же быстрая, как молния, мысль подсказала ей, что в нем одном ее спасение. Что, если Бирон пойдет сейчас к государыне и будет сватать ей своего любимца, ведь императрица не найдет в себе силы отказать герцогу и… и тогда… Как зло, как жестоко посмеется над нею ее будущий свояк!

Дрожь пробежала по всем членам Анны. Надо было выбирать, выбирать как можно скорее, сейчас. С одной стороны, ют ее впереди ужасное унижение стать женою сына курляндского конюха, который, несмотря на молодые годы, успел прославиться своей чванливостью и жестокостью, с другой стороны, ее решения ждет этот робкий, застенчивый принц, домогающийся ее расположения.

И Анна решилась.

— Ваша светлость, — проговорила она тихим, сочувствующим голосом. — Мы оба несчастливы… Постараемся же улучшить участь друг друга… Ваше участие ко мне тронуло меня. Не скрою: не глубокое чувство толкает меня к вам, а страх козней Бирона. Он сейчас только сватал мне своего сына Петра. Вы, принц, являетесь моим спасителем от этого нового дерзкого выскочки, и я, клянусь, сумею отблагодарить за это спасение вашу светлость и буду вам доброй женой.

Говоря это, Анна Леопольдовна протянула принцу обе руки.

Осчастливленный Антон-Ульрих склонился к ним и горячо поцеловал.

Глава IV

Торжество горбуньи. Новое знакомство

А время не шло, а бежало. Точно на крыльях неслось оно.

Наступило 2 июля, день, назначенный государыней для бракосочетания ее племянницы принцессы. Целые полчища народа запрудили все протяжение от Летнего дворца до Невской першпективы, вплоть до самого Казанского собора, где ждет невесту, окруженный большою свитой, жених. Принц Антон, в вышитом золотом мундире, с кавалерственной лентой через плечо, с лицом, выражающим одно смущение, не знает, как встать, куда повернуться. Сотни любопытных глаз обращены на него. И несчастный принц не знает, куда деть собственные глаза, чтобы не встречаться со всеми этими взглядами, выражающими плохо скрытую насмешливость, — как ему, по крайней мере, кажется.

«Ох, скорее бы привезли невесту! Скорее бы кончилось все это и оставили бы меня в покое!» — думает бедненький принц.

Судьба, точно подслушав это скромное желание, смилостивилась над ним. Волны народного потока, наводнявшего собою улицы, заколыхались, зашумели.

— Едут! Едут! — загудело кругом.

Прежде всех показались великолепные кареты придворных сановников. Каждой из них предшествуют не менее десяти лакеев и скороходов, переряженных арапами, в платьях, плотно обтянутых бархатом, с перьями на голове, как у индейцев. За ними едет великолепная карета, предшествуемая, помимо двенадцати слуг, четырех скороходов, двух гайдуков, еще двумя дворянами верхами. Это карета принца Карла Курляндского, младшего сына Бирона. Белокурый мальчик выглядывает из-за граненых стекол, с трех сторон окружающих пышный экипаж, и детское любопытство борется на лице его с недетским гордым высокомерием, так свойственным семейству герцога. Еще в более пышной обстановке едет его брат, наследный принц курляндский, неудачный жених принцессы Анны. Этот не любопытничает, не высовывается из экипажа, как его младший брат. На его юном лице написано гордое тщеславие. Красивые, тонкие черты лица, похожего как две капли на лицо герцога, обезображены надменностью. Он достойный сын своего отца и гордится этим.

Но вот и сам отец его, всесильный герцог. Более двух десятков слуг, двенадцать скороходов, двадцать четыре пажа, камергеры верхами, конные лакеи, дворяне, — вот поезд могучего Бирона, поражающий всех своим величием. За ним следуют: егермейстер Волынский со всей своей конной охотничьей прислугой, одетой в особую одежду, затем обер-гофмаршал граф Левенвольде и, наконец, раскинутая на обе половины, предшествуемая сорока восемью слугами, скороходами и дворянами, запряженная восемью лошадьми цугом, едет карета, в которой сидит сама государыня с невестой.

За ними, с тою же подобающею пышностью, цесаревна Елизавета, затем герцогиня курляндская, ее дочь, принцесса Гедвига, предшествуемые их свитами, и в конце кортежа экипажи с супругами сановников и их детьми.

Все веселы, оживлены. Все кажутся довольными и своим пышным выездом, и веселым июльским днем, и кликами беснующегося народа.

— Ура! Ура! Да здравствует государыня-матушка Анна Иоанновна! — вопит толпа, и шапки летят в воздух при виде золотой царской коляски.

— Виват! Виват! — подхватывают войска, и клик этот несется могучей лавиной, сливаясь в одно целое с горячими приветствиями народа.

Одна невеста кажется печальной и угрюмой. В своем подвенечном наряде, сотканном из серебряной ткани, вся залитая бриллиантами, с бриллиантовою же коронкой на белокурых, пышно взбитых кудрях, Анна Леопольдовна похожа на мраморную статую отчаяния среди всей этой роскоши и блеска.

Три месяца тому назад там, в саду, оскорбленная герцогом, она не нашла ничего ужасного — вручить свою судьбу принцу Антону. Но теперь, теперь, когда уже нет возврата назад, ее поступок ей кажется ужасным. Точно кошмар давит грудь несчастной принцессы. Она выплакала все свои слезы, одеваясь к венцу, на груди своего неизменного друга, Юлианы, и теперь сидит заплаканная, скорбно-печальная в своей золоченой коляске.

«Уж скорее бы! — мысленно говорит она, едва находя в себе силы отвечать чуть заметными кивками головы на восторженные клики народа, — скорее бы кончилось все это! Скорее бы вернуться во дворец и, пока идут приготовления к балу, уйти, скрыться от всей этой докучливой свиты в какой-нибудь уголок с другом Юлианой и вместе с нею покручиниться, посетовать на судьбу…»

Желание принцессы исполняется, как и желание принца. Поезд останавливается. Обер-камергеры бросаются к раззолоченным дверцам коляски. Духовенство встречает невесту в притворе. Дивное пение оглашает своды храма. Императрица вкладывает руку Анны в руку принца Антона. Еще громче, еще торжественнее раздаются голоса певчих…

«Точно хоронят!» — вихрем проносится в мыслях принцессы.

Архипастырь Амвросий Юшкевич подводит принцессу к аналою. Драгоценные венцы поднимаются над склоненными головами жениха и невесты. Анна взглядывает машинально на крест и евангелие, лежащие перед нею на аналое.

Все кончено. Возврата нет!

Ее прежняя девичья свобода потеряна навеки… Она отныне супруга принца Антона Брауншвейгского…

Медленные, нежные, сказочно-пленительные, плавные и важные звуки менуэта оглашают зал.

Нарядные красавицы, залитые орденами и золотым шитьем сановники, все это плавно кружится, двигается и приседает в такт невидимой музыке, спрятанной на хорах. Обер-гофмаршал отдает приказание движением своего жезла, и танец сменяется танцем.

В нарядных робах, с головы до ног залитые бриллиантами, придворные красавицы: Трубецкая, Наталья Лопухина, Ягужинская, Долгорукая, баронесса Мегден — все они здесь, налицо. Но больше всех выделяется цесаревна Елизавета. Правда, цесаревна уже перешла границы первой молодости. Ей уже около тридцати лет. Прежняя хохотунья Лизута скрылась; прежняя слободская певунья, соперница соловья Чегаихи, исчезла навсегда. Но не менее хороша, если не лучше, теперешняя пленительная красавица Елизавета. Что-то затаенно-грустное, задушевно-печальное кроется в глубине ее синих очей, но нежные губы улыбаются ласково, весело и приветливо, золотистые косы так же пышны, как и прежде, улыбкой сверкающие зубы так же красивы и роскошны. Она только пополнела за последние годы, но от этого еще стройнее, еще грациознее кажется гибкая фигура. Плавно выступает цесаревна об руку с Густавом Бироном, братом герцога, и приветливо улыбается своему кавалеру. Не терпит его Елизавета, как и все семейство герцога, но, делать нечего, приходится смиряться, затаить в душе своей ненависть. Этого требует придворный «этикет», требуют и другие соображения… «В придворном кругу нельзя быть ни искренней, ни откровенной, надо скрывать свои чувства и постоянно носить маску притворного довольства», — учил ее друг и наставник Лесток, и цесаревна научилась притворяться, носить маску любезности, даже в те минуты, когда на душе ее кипит вражда, негодование и гнев. С того самого вечера, как поклялась она своим друзьям всеми силами служить на благо отечества, она решила, что открытой враждой нельзя спасти Россию от ее мучителей. Иные планы роились в голове ее. И любезно улыбаясь графу Бирону, Елизавета думает все ту же затаенную думу, как спасти Россию от корыстного влияния ее врагов.

За цесаревной и ее кавалером следует странная пара. Высокая, статная фигура старого фельдмаршала поминутно сгибается к его маленькой даме. Даме старого графа Миниха не более двенадцати лет. Она очень некрасива, дурно сложена, горбата. Но ее огромные черные глаза горят таким умом, такою недетскою душой, а большие, неправильные губы улыбаются так тонко и лукаво, горб так ловко скрыт в нарядном платье, что никто, вероятно, не считает теперь уродом, ни дурнушкою молоденькую принцессу Гедвигу Бирон. Густые, черные, перепутанные с жемчугом локоны, не напудренные, как у взрослых девиц и дам того времени и не свитые в безобразной высокой прическе, свободно падая на плечи, обрамляют пышною рамой смышленое личико девочки. Она впервые появилась сегодня в «свете», будучи «дружкой» на свадьбе принцессы Анны. Она так боялась этой свадьбы, этого бала. Боялась, что ее нескладная фигура, смешной горб, неловкая походка будут встречены насмешкой. Все домашние — отец, мать, братья — смеются над нею; они не называют ее иначе, как горбуньей и уродкой. А между тем сегодня — о! она это чувствует — она обращает общее внимание, производит на всех впечатление… Жгучее самолюбие придало ей силы, ловкости, уменья. Она во что бы то ни стало хотела доказать им всем, ее гонителям, что, несмотря на ее горб и на некрасивое лицо, она будет заметна, благодаря своему уму и начитанности, благодаря уменью быть интересной и остроумной собеседницей. И она доказала. Целый вечер ее окружают лучшие из кавалеров, толпятся вокруг нее, чтобы получить возможность танцевать с ее «светлостью», поймать мимолетную улыбку ее лица. Сам фельдмаршал Миних пригласил ее на танец, а это одно уже много значит. Несмотря на свои шестьдесят лет, победитель турок, герой минувшей войны, граф Миних не будет танцевать с первой попавшейся девушкою. Он бывает кавалером только или самых красивых, или самых умных, или самых обаятельных дам. А сегодня он от нее не отходит. Значит… значит…

И принцесса Гедвига улыбается счастливой улыбкой. Она чувствует себя такой радостной, такой счастливой! Ее кривые, некрасивые ножки так и скользят по полу. Черные локоны вьются вокруг разгоревшегося румянцем лица.

Ах, как хорошо сейчас ей, Гедвиге! Ни упреков, ни жалоб! Не слышно столь часто повторяемых ее отцом обидных и жестоких слов: «Ни за кого-то не пристроить тебя, уродку-горбунью, даже принц Дармштадтский, уж не Бог весть что такое, и тот не желал жениться на тебе, такой дурнушке». Сколько раз уж она слышала эти слова! Сколько слез пролила она, думая о них!..

Но теперь Гедвига только хитро и тонко улыбается, припоминая эти слова. Лукавая, сметливая девочка отлично понимает, почему не пожелал жениться на ней принц Дармштадтский. В ответ на посланное ему предложение от герцогского двора принц Дармштадтский объявил довольно прозрачно, что не желает родниться с «курляндским конюхом», а ее уродство и горб тут ни при чем… Да, кроме того, разве она уж так уродлива? Сама императрица считает ее своей «миленькой», своей «хорошенькой» Гедей, а этого достаточно…

И лицо Гедвиги разгорается все сильнее и сильнее, и чернокудрая головка поднимается выше и окидывает сияющими глазами весь зал…

Но вот менуэт кончается. Камер-лакеи разносят на подносах бальные яства. Тут и «шалей», и сладости или «цукерброды» в виде хитро сделанных из сахара зверюшек и цветов, и пастилы, и мармелады, и имбирь в патоке.

Фельдмаршал Миних с глубоким поклоном целует ручку Гедвиги и отходит от своей дамы. Блестящая молодежь сменяет его и окружает ее со всех сторон: тут сын фельдмаршала, молодой граф Миних, статный, юный гвардеец Лопухин, брат Юлианы барон Мегден, Алексей Петрович Бестужев, только что начинавший появляться при дворе красавец Волынский и, наконец, самый элегантный, самый безукоризненный светский кавалер, не молодой уже граф Левенвольде, обер-гофмаршал императрицы. Они говорят ей комплименты, сравнивая ее красоту с красотой Венеры, ее ловкость — с ловкостью Дианы, ум — с умом Афины Паллады. Они наперерыв ловят ее улыбки, ее слова, ее остроумные и меткие замечания. Она счастлива, она сияет…

Вдруг… глаза Гедвиги встречаются с другими глазами… Там, неподалеку от цесаревны Елизаветы, стоит улыбающийся мальчик. Какое чудесное, смелое, открытое личико, какой прекрасный чистый взор! Но почему он смотрит на нее так насмешливо, этот стройный мальчик-красавец? Что он нашел смешного в ней, Гедвиге? Смеется над нею!.. О, если это так, она сумеет проучить его!.. Или ей так это кажется только?

— Кто это? — обращается она к графу Миниху-младшему.

Но тот не знает. Она спрашивает Лопухина — тот же ответ. Наконец Волынский исчезает в толпе придворных и через минуту, возвратившись, говорит Гедвиге:

— Это мальчик из свиты цесаревны, Андрюша Долинский. Он паж ее высочества.

— Ах, какое у него странное лицо! Позовите его ко мне, я хочу его видеть! — говорит она капризным голосом.

Несколько кавалеров бросаются исполнить ее поручение. Через минуту паж цесаревны стоит уже перед Гедвигой Бирон.

Его черные глаза смотрят на нее с легкой насмешкой. Губы улыбаются без всякой застенчивости.

— Вот счастливец мальчик! На него обратила внимание принцесса Гедвига! — слышится вокруг завистливый шепот.

— Я хочу танцевать с вами! — говорит Гедвига, обращаясь к мальчику тоном, не допускающим возражений, — и хочу знать ваше имя.

— Мое имя Андрей Долинский и, если ваша светлость желает, я исполню ваше желание… — и свободным движением он взял руку Гедвиги и повел ее в ряды танцующих.

— Вы не рады, не счастливы разве быть моим кавалером? — обратилась к нему девочка после только что исполненной фигуры английской кадрили.

Андрюша взглянул на нее равнодушным взглядом.

— Право не знаю, — произнес он, — я не люблю танцев, и танцы не доставляют мне никакого удовольствия…

— Но ведь вы танцуете с самой принцессой Курляндской! — произнесла уязвленная его ответом Гедвига.

— Знаю, ваша светлость, и благодарю за честь.

— И все-таки танцы не приносят вам удовольствия? А между тем, — тут темные глаза Гедвиги гордо блеснули, — вы слышали, как все эти важные господа добивались чести танцевать со мною?

— Слышал, — просто отвечал Андрюша.

— Ну?

— Принцесса-голубушка, вы обидитесь на меня, что я вам скажу? — произнес задушевным, ласковым голосом Андрюша, и чудесные глаза его мягко вспыхнули хорошим, добрым чувством.

Гедвига, пораженная необычайной формой разговора с нею, только молча кивнула в ответ головою.

— Видите ли, — начал горячо и искренно Андрюша, — все эти господа говорят вам неправду… потому что боятся вашего отца и хотят только угодить вам, как дочери Курляндского герцога, первого вельможи при императрице, а будь у вас отец не столь важный сановник, они и не стали бы разговаривать с вами…

Точно свет померк в глазах Гедвиги и точно мрак воцарился кругом, так тяжело и мрачно стало на ее душе… Этот смелый мальчик говорил с нею так, как никто еще не осмеливался говорить!.. Он был искренен и чистосердечен, и эта искренность-то и убивала все радостное настроение Гедвиги. Но она все еще не хотела признать, что он прав и, цепляясь за последнее средство, она спросила взволнованным голосом:

— Так, значит, я не хороша собою, как Венера, с которою сравнивали меня эти господа?

Андрюша быстрым взглядом окинул тщедушную фигурку с небольшим горбом на спине.

— Нет! — отвечал он просто, без малейшего колебания.

— И моя ловкость и грация?..

— Я не сравнил бы их с ловкостью Дианы.

— Значит, я ничтожна и…

В гордых, черных глазах Гедвиги мелькнуло злое выражение.

— Вы умны и, должно быть, очень добры, принцесса, — произнес мальчик ласково, идя навстречу горбуньи своими честными, славными глазами.

— Добра? — вскричала девочка, — но знаете ли вы, что все меня считают отвратительной маленькой злючкой?! И отец, и братья, и мать…

— О, они ошибаются! — уверенно произнес мальчик, — и крестненький, и матушка, и цесаревна говорили мне всегда, что дети не могут быть злыми.

— Кто это крестненький? — поинтересовалась Гедвига. На минуту оживленное личико мальчика затуманилось.

Глаза его приняли тоскливое выражение.

— Крестненький — это Шубин… — ответил он печальным голосом, — его сослали в Камчатку, дали ему жену-дикарку, предварительно пытав и продержав его долго в каменном мешке…

Гедвига вздрогнула и побледнела.

Она знала печальную судьбу Шубина, знала, что не кто иной, как ее отец, виновник его несчастий.

Чтобы как-нибудь выйти из тяжелого положения, она снова спросила, тщательно избегая взгляда своего юного кавалера.

— А отец ваш кто?

— Мой отец умер еще до ссылки крестненького; он умер на дыбе, — произнес он так тихо, что Гедвига едва могла расслышать его.

Еще большая бледность покрыла ее лицо. Губы девочки дрогнули, когда она спросила:

— И тоже по приказанию моего отца?

Красноречивый взгляд был ей ответом.

Что-то необычайное свершилось с Гедвигой. Ей хотелось схватить за руку этого милого юношу-ребенка, увести его далеко-далеко из бальной залы и, упав перед ним на колени, говорить ему, задыхаясь от слез:

«Я не виновна, что отец мой оказался злодеем по отношению твоих близких… Но я готова какими угодно мерами вознаградить тебя за то ужасное горе, которое ты испытал, милый ты, милый мальчик!.. Вместо того, чтобы проклинать меня, дочь твоего злейшего врага, ты называешь меня доброй без лжи и лести!»

Жгучий, мучительный стыд охватил душу Гедвиги и, прежде чем танец был окончен, она вырвала руку из руки юного пажа и, расстроив ряды танцующих, вышла из залы.

Глава V

Юный паж и старая императрица

— Какой красавец-мальчик! Я хочу принять его в свиту моих пажей! — послышался грубоватый голос за спиною растерянного, смущенного, молодого Долинского в минуту внезапного исчезновения его дамы.

Андрюша поднял голову.

Перед ним, опираясь на руку герцога Курляндского, стояла императрица.

Мальчику и прежде издали приходилось видеть государыню, но так близко еще никогда он не был перед нею. Перед ним было смуглое, рябое, постаревшее лицо, черные, проницательные глаза и полная, грузная фигура государыни, с трудом передвигавшей ноги по скользкому полу.

— Я хочу принять его в свиту моих пажей, — повторила еще раз Анна. — Прикажи, герцог, от моего имени графу Левенвольде, чтобы он занялся судьбою этого красивого мальчика. Он мне нравится.

Последние слова императрица произнесла, ласково глядя на Андрюшу и положив свою толстую руку на чернокудрую голову мальчика.

Окружающие императрицу вельможи и нарядные красавицы, при виде неожиданной милости к незнакомому юноше, заулыбались и закивали ему. Десятки прелестных женских ручек протянулись к Андрюше, десятки улыбок посылались ему. Вся бальная зала, казалось, занялась этим, до сих пор никому неведомым, мальчиком.

К государыне между тем спешил Левенвольде, осторожно прокладывая себе дорогу среди блестящей толпы.

— Вот тебе новый подчиненный, граф! — произнесла Анна Иоанновна, чуть-чуть выдвигая вперед Андрюшу, — обучи его как следует всему, что требуется в нашем придворном этикете. С сегодняшнего же дня он будет считаться моим личным пажом.

— Никак нельзя этого сделать, государыня! — произнес, сосредоточенно глядя в глаза своей повелительнице, обер-гофмаршал.

Императрица нахмурилась. Она не терпела противоречий.

— Нельзя? Почему? — резко сорвалось с ее уст.

— Этот мальчик, — спокойно выдерживая гневный взгляд Анны, произнес Левенвольде, — этот мальчик — паж Ее Высочества цесаревны Елизаветы.

— А… — протянула значительно государыня, и тотчас же лицо ее приняло прежнее довольное выражение. — Что ж, цесаревна не поскупится сделать нам удовольствие, я чаю, и уступить нам своего пажа… Тем более, что мы осыпем его милостями, какие он может получить, только состоя при особе нашей… Мальчик, кажется, не глуп, он поймет, какая будущность ждет его, если он с этих пор получит место личного нашего пажа. Не правда ли, мальчик, ты счастлив перейти на службу нашу? — обратилась Анна к Андрюше, ласково приподняв его лицо за подбородок.

Теперь на нее смотрели два прекрасных, черных глаза, не умевшие скрываться и лгать. Смелое, отважное лицо мальчика ясным взором впилось в лицо государыни.

— Нет, Ваше Величество, я не буду счастлив в этом дворце! — произнес Андрюша своим звонким, молодым голоском.

Казалось, молния ворвалась в эту минуту в огромную залу и опалила всех присутствующих, лишая их зрения, голоса и слуха, так неожиданно, так поражающе дерзок был ответ юного пажа. Гробовое молчание воцарилось в зале.

Императрица стояла с грозно-нахмуренными бровями, с внезапно засверкавшим гневным негодованием взором. Безмолвный ужас был написан на лицах присутствующих. Все молчали.

— Ты смел и отважен, мальчик, — произнесла императрица после долгой паузы, — а я люблю смелых и отважных. Скажи же мне, чем мы заслужили твою немилость, что ты не хочешь состоять при особе нашей?

Последние слова звучали худо скрытой насмешкой, которой не заметил Андрюша.

— Ваше Величество, — произнес он, выходя вперед и низко склоняясь перед императрицей, — я не могу уйти из дворца цесаревны. Ее Высочество облагодетельствовала меня. Ваше Величество, я сирота, и цесаревна Елизавета приютила меня, обласкала меня и заменила мне моих умерших родителей. Всем своим счастьем, всем благополучием я обязан Ее Высочеству… Нет, милостивая государыня, никакие почести, никакие награды не смогут соблазнить меня уйти от нее… Всю мою жизнь я отдам ей до последнего вздоха, все мои дни до конца жизни посвящу цесаревне моей! — пылко заключил мальчик, обводя сверкающим взором тесно сплотившуюся вокруг него и Анны толпу придворных.

— Жизнь следует посвящать только Ее Величеству государыне! — прозвучал резкий голос за его спиною. Эти слова сказал герцог Курляндский с трудно скрываемым гневом.

— Оставь, герцог! — недовольно произнесла государыня, — сама истина говорит устами этого ребенка!.. Как счастлива должна быть Лиза, имея такого преданного и бескорыстного слугу! — тихо, чуть слышно добавила она.

— Вы имеете не менее преданных и бескорыстных слуг, государыня, — почтительно произнес Бирон.

Анна холодно взглянула на своего любимца.

— Нет, ты не понимаешь меня, — произнесла она досадливо. — Русская императрица имеет возможность щедро награждать своих слуг… Их преданность и верность хорошо оплачиваются и деньгами, и почестями… Это знает каждый… А вот этот мальчик…

Тут Анна Иоанновна прервала свою речь и, взглянув на приближающуюся сзади толпы придворных фигуру, протянула руку. Толпа расступилась, давая дорогу цесаревне Елизавете, которая предстала перед императрицею с обычною легкою улыбкою вежливости на лице, слегка помахивая веером.

— Ваше Высочество, можете быть счастливы, имея такого пажа! — произнесла любезно государыня, легонько подтолкнув Андрюшу навстречу цесаревне, — более верного слугу нельзя найти, — прибавила она тише.

На лице цесаревны появилась теперь уже широкая улыбка. Глаза лучисто засияли юному пажу.

Елизавета Петровна, стоя в отдалении, слышала все, что говорил Андрюша, и теперь сердце ее рвалось навстречу мальчику, который так и просиял от улыбки своей обожаемой благодетельницы.

Впрочем, не одна цесаревна следила за своим молоденьким пажом. Две пары черных горящих глаз впивались в лицо Андрюши. Эти глаза принадлежали юной принцессе Курляндской, Гедвиге Бирон.

Глава VI

Ледяной дом. Соперники. Гибель Волынского

А дни все тянулись и тянулись бесконечно длинной вереницей… Отпраздновав свадьбу Брауншвейгского принца, императрица удалилась в Петергоф, где решила прожить до осени в надежде поддержать на свежем воздухе, вдали от столицы, свое ухудшающееся здоровье. С ней удалился и весь двор. Но вот наступил и сентябрь, жуткий и дождливый. Деревья в Летнем саду пожелтели и одну за другой усеивали широкие аллеи своим пышным золотисто-багряным ковром. Двор вернулся в Петербург, и снова заработала тайная канцелярия, снова прибавилось дела страшному генералу Ушакову.

Бирон, видя, как падают силы императрицы, делался все злее и злее, как бы предчувствуя скорый конец своему владычеству и точно упиваясь своею случайною властью.

С некоторых пор подозрительный временщик стал замечать некоторую холодность к нему со стороны государыни.

Новая яркая звезда начинала разгораться на придворном небосклоне и если не грозила потушить блеск звезды герцога, то, во всяком случае, умерить, ослабить ее сияние.

Эта новая звезда был Артемий Петрович Волынский.

Умный, ловкий, всегда веселый кабинет-министр своим ровным характером сумел приятно действовать на настроение часто болевшей теперь императрицы. В то время как герцог появлялся к ней с вечно нахмуренным, недовольным лицом, с постоянными открытиями новых и новых заговоров, беспрестанно пугал императрицу всевозможными изменами, — Волынский поступал иначе. Уместной шуткой, веселым словом, удачной остротою и полным презрением ко всем черным слухам, усиленно доводимым до императрицы ее курляндским любимцем, он умел успокоить и развлечь Анну.

Вскоре Артемий Петрович занял близкое место у трона государыни и уже начал работать против Бирона, которого ненавидел всей своей чисто русскою душой. Не раз он намекал императрице про вред, наносимый ее любимцем России. Не раз намекал ей, что Бирон ведет страну к бедствиям. Не раз вскользь упоминал о той ненависти, которую питают лучшие люди к всесильному советнику Анны. Услужливые люди донесли об этом герцогу, и Бирон поклялся погубить Волынского во что бы то ни стало.

Зима стояла студеная и жестокая в 1740 году. Императрица чувствовала себя еще хуже этой зимою и почти не выезжала из своего дворца. Главное развлечение, которому она предавалась теперь, была стрельба из окон по загнанной на дворцовый двор дичи. Под страхом жесточайшего наказания запрещено было охотиться кому-либо на дичь на 30 верст расстояния вокруг Петербурга, для того, чтобы как можно более доставить живой дичи во дворец для охоты государыни. Другое развлечение Анны Иоанновны было — слушать и смотреть всякого рода выходки шутих. Со всего государства сгонялись дурки и «болтуньи», попросту женщины, умевшие говорить всякий вздор без устали, для потехи императрицы. И дурки болтали без умолку, шуты и карлы кривлялись и неистовствовали, оглашая дворец своими криками и песнями. А за окнами дворца неистовствовал мороз, неумолимый и трескучий в этом году. И благодаря этому морозу, кому-то из придворных пришел в голову новый способ потешить государыню — устроить «ледяную потеху».

Анна Иоанновна одобрила мысль и с радостью скучающей и больной женщины отдалась ей. А потеха состояла вот в чем: женить придворного шута, князя Голицына, на карлице, придворной калмычке Бужениновой и свадьбу их отпраздновать в нарочно для этого устроенном на Неве ледяном доме. И вот кабинет-министру Волынскому, как самому расторопному и способному на всякого рода потешные дела, была поручена постройка этого дома.

Сказано — сделано. Словно в сказке, с поражающей быстротой выросло посреди Невы, между Адмиралтейской крепостью и Зимним дворцом, большое ледяное здание. Оно было все вылито из льда; даже мебель, утварь и мелкие вещи были художественно сделаны из него же. У дверей дома стоял огромный ледяной слон, изрыгающий горящую нефть из пасти.

Из разных концов России было нарочно созвано на свадьбу до 150 пар из народностей, подвластных русскому престолу. Здесь были и цыгане, и остяки, и финны, и калмыки, и башкиры. Каждая пара должна была плясать свой национальный танец в ледяном дворце для забавы государыни.

В день свадьбы новобрачных и их разноплеменных гостей угощали во дворце. Поэт того времени Тредьяковский, писавший оды ко всякому торжественному случаю, прочел свое вновь сочиненное стихотворение в честь «молодых». Потом новобрачных со всевозможной пышностью отвезли в Ледяной дом, где они чуть было совсем не замерзли, оставаясь там до утра…

Анна Иоанновна осталась очень довольна «ледяной потехой» и благодарила Волынского за эту выдумку.

А через три месяца этот же самый Волынский, оклеветанный Бироном, был предан суду за оскорбление «величества». Анна Иоанновна, душевно расположенная к своему кабинет-министру, всячески хотела выпутать его. Но все первые вельможи, составлявшие суд над Артемием Петровичем, в угоду Бирону в один голос приговорили его к смертной казни. После мучительных пыток, которыми Бирон хотел исторгнуть признание в несуществующей вине у бессовестно оклеветанного кабинет-министра, герцог понес для подписания императрицы смертный приговор своему врагу. Анна Иоанновна долго колебалась, пока наконец, выведенный из себя ее нерешительностью, герцог вскричал:

— Вот другая бумага, ваше величество, — мой смертный приговор. Если вы дорожите этим изменником более чем мною, я готов идти на плаху и умереть вместо него.

Анна Иоанновна тяжело вздохнула и дрожащей рукой подписала Волынскому смертный-приговор. 27 июня прекрасная голова Артемия Петровича скатилась на плаху.

Бирон торжествовал.

Глава VII

Таинственное предсказание. Жизнь за жизнь

— Смотри, смотри, какой он маленький, Юлиана, совсем, совсем крошка!

И Анна Леопольдовна, супруга принца Брауншвейгского и русская великая княгиня, взглянула с необычайной нежностью на крошечное личико лежавшего около нее новорожденного малютки-мальчика, объявленного наследником русского престола, — принца Иоанна Антоновича.

Какая-то печать старческой сосредоточенности лежала в едва обрисованных детских чертах малютки. Точно маленький мозг ребенка уже работал над какою-то тяжелою думою.

— У него странное личико, — не могла не заметить Юлиана, пристально разглядывая новорожденного сына своей подруги.

— Слушай, Юля, а как же наше решение? — робко произнесла принцесса Анна. — Ты сказала о нем кому следует?

Юлиана молча кивнула головою.

— Арап говорил, — зашептала она, наклонившись над молодой матерью, — что приведет человека, который может предсказать судьбу ребенка…

— Так зови же его! Зови сюда, Юлиана! А я найду возможность удалить отсюда всех.

И, говоря это, Анна Леопольдовна закрыла глаза, давая знать присутствующим статс-дамам, что хочет уснуть, забыться.

Все поспешно покинули комнату принцессы.

Вслед за всеми проскользнула неслышной тенью и хорошенькая Юлиана.

Комнаты были пусты в этот полдневный час. Все, что было во дворце, устремилось на большую его половину, в апартаменты государыни, поздравить Анну Иоанновну с рождением ее внука.

За окнами дворца глухо раздавались восторженные крики. Это войска и народ приветствовали появление на свет объявленного наследника русского престола.

Юлиана легкой походкой пробежала ряды опустелых покоев и вошла в зимний сад, теперь пустынный. Ветвистые пальмы с их широкими листьями, бесконечные вьющиеся нити дикого плюща и бесчисленные клетки, наполненные птицами, до которых императрица была большая охотница, — вот что представилось глазам молодой фрейлины. Но Юлиана не обратила внимания ни на птиц, без умолку щебетавших в клетках, ни на бархатистые, в виде растопыренных пальцев, листья пальм. Она миновала фонтан с его гремучей струею и, приблизившись к гроту, заглянула в него.

— Абас! Ты здесь? — тихо крикнула Юлиана. Высокая, черная фигура тотчас же появилась у входа искусственно выложенной из камня пещеры.

— Я здесь, баронесса, — ответил, ясно произнося по-русски каждое слово, арап.

Этот арап был уже не первой молодости. Все свои лучшие годы провел он здесь, во дворце, прилежно учась по-русски и старательно служа обитательницам императорского дворца. Никто не знал, откуда он явился. В один осенний, ненастный день, в первые годы царствования Анны Иоанновны, семь лет тому назад он пришел во дворец, прося принять его на службу. Он говорил, что остался здесь по отъезде персидского посольства, у которого считал невыгодным для себя долее служить. Он был тих, скромен, незлобен и отличался рабской преданностью к особам императорской фамилии. Особенно привязался он к принцессе Анне и старательно служил Брауншвейгской семье. Любил он проказницу Юлиану и всячески старался оказывать ей маленькие услуги. И принцесса, и ее верная подруга оказывали полное доверие своему слуге.

Накануне Абас пришел поздравить Анну Леопольдовну с рождением сына и, желая сделать приятное молодой матери, предложил принцессе доставить во дворец ученого алхимика и астролога, который по линиям руки и тела новорожденного мог бы рассказать ожидавшую его судьбу. Мечтательнице Анне понравилась эта мысль, и она дала свое согласие. В тот же вечер арап отправился в поиски за предсказателем.

Сегодня Юлиана поспешила узнать о результате его затеи.

— Ученый здесь! — произнес Абас в ответ на вопрошающий, устремленный на него с любопытством взгляд, — и, если госпожа баронесса позволит, я отведу его немедленно в апартаменты ее высочества…

«Госпожа баронесса», разумеется, позволила.

В ту же минуту Абас кивнул головою, и из глубины грота вышел седой старик в старом потертом плаще, с седыми кудрями, небрежно разбросанными по плечам.

Юлиана дала знак головою и помчалась обратно по огромным пустым комнатам. Старик-ученый и арап едва успевали за нею.

— Он здесь, Анна, я привела его! — произнесла молодая девушка звонким шепотом, быстро распахивая дверь в спальню принцессы.

Анна Леопольдовна подняла голову с подушки.

— Подойдите сюда, достойный старец, — произнесла она, посылая приветствие рукой старику, — предначертайте моему сыну его будущую судьбу!

— Предначертывать судьбу может только один Бог, принцесса! — медленно произнес ученый, — я могу лишь, благодаря долгим усилиям науки, прочесть то, что определено ею этому новорожденному младенцу. Разрешите приступить, принцесса?

Анна Леопольдовна кивнула головою. Юлиана быстро развернула пеленки, и перед лицом старого ученого показалось худенькое, сморщенное тельце малютки-наследника.

Старик склонился над ним, осторожно взял своей сильной рукою крошечную ручку новорожденного и долго-долго смотрел на маленькую ладонь, напрягая все свое зрение, точно стараясь разобрать, что написано в едва видных складках и линиях крошечной ручки. Синие жилы вспухли и надулись на старом лице ученого. Спустя несколько минут старик вытянулся во весь свой рост, точно вырос, помолодел… Глаза его вспыхнули юношеским огнем.

— Корона великой Российской Империи в недалеком уже будущем ждет этого царственного младенца… — произнес он разом окрепшим, властным, пророческим голосом, — да, корона… Я вижу толпы народа, склоняющегося перед ним, малюткою, ему присягают… он император… потом… дорога… долгая… бесконечная… затем крохотная келья… и снова близко корона… снова императорский престол впереди… но… но…

Старик разом смолк. Лицо его побледнело. Последние слова он прошептал чуть слышно.

— Корона великой Российской Империи… — словно в чаду проговорила принцесса Анна, — корона на голове моего Иоаннушки!.. Мой Иоаннушка — император! Мой Иоаннушка даст величие своей матери!.. Он днями могущества заставит ее забыть дни унижения и скорби, несчастный брак и выходки Бирона… О, Юлиана, как хорошо все это!.. Как чудно хорошо!

Принцесса не слышала конца пророчества старика. Слова «корона» и «император» захватили ее, подняли в ней прежние силы… Дней печального супружества, в которые она была несчастна, благодаря своему робкому, трусливому мужу, боявшемуся всего и всех, как ни бывало. Ее мысль стремилась только к одному: Иоаннушка будет императором и даст ей спокойствие и счастье!.. И она быстро наклонилась к крошечному тельцу будущего государя… В ее сердце, кроме глубокого чувства материнской привязанности, нарастало еще новое, могучее чувство благодарности к нему, благоговения пред ним. Она уже видела его на троне красавцем-юношей с короной на кудрях… На его плечах — царская мантия… Скипетр и держава в сильных, молодых руках… И она — его мать, она, государыня, она окружена нежнейшими заботами молодого государя…

— О, Иоаннушка! Сын мой! радость моя! — прошептала принцесса, опьяненная счастьем, и нежно прижала к груди ребенка, в то время как старик-ученый тихо, с сосредоточенным взглядом направился к двери.

— Корона великой Российской Империи… узкая келья… снова близость трона и… Чего-то еще не договорил старик?

И арап Абас, молча последовавший было за стариком-алхимиком, вышедшим из комнаты следом за Юлианой, вдруг остановился посреди комнаты.

— Тесная келья и что-то еще худшее, очевидно, ждет этого царственного крошку! — пронеслось вихрем в мыслях черного человека. — Но, что бы ни было, он будет охранять покой этого ребенка, он отплатит добром за все добро этой милой молодой принцессы… Недаром судьба толкнула его на их путь…

— Я заплачу жизнью за покой крошки-императора и его матери, если понадобится это! — вырвалось горячо из груди черного человека, — я отдам всю жизнь мою на служение им обоим!

Принцесса точно очнулась… и вздрогнула, пораженная этим возгласом… Но арап уже исчез.

И кроме ее самой и будущего императора-крошки никого не было в комнате.

Глава VIII

Дерзкая выходка. Заступница. Горбатенькая девочка узнает ужасную новость

Госпожа герцогиня Бенигна-Готлиб Бирон, урожденная фон Тротта-Трейден, важно восседала в проходной гостиной, вперив лишенные всякого выражения глаза на дверь кабинета ее мужа.

Некрасивое, болезненное, изрытое оспой лицо герцогини было старательно набелено и нарумянено по обычаю того времени. Насурьмленные брови как-то нелепо выделялись двумя черными червяками над бесцветными ее глазами. Вся фигура герцогини изображала одно высокомерное величие, величие без конца. Фрейлины герцогини в почтительном молчании стояли за ее креслом. По залу бегал хорошенький, белокурый принц Карл, младший сын герцогини. Принцесса Гедвига стояла у окна и сосредоточенно смотрела, как кружился по ветру пожелтевший сентябрьский лист.

Герцогиня Бенигна-Готлиб недаром сидела в этом зале, находящемся по соседству с кабинетом. Каждый приходящий в кабинет сановник останавливался перед креслом герцогини и воздавал ей чуть ли не царские почести.

Сейчас у ее мужа, она это знала, Алексей Петрович Бестужев. Он чаще, чем кто-либо, теперь бывает принят герцогом; очевидно, Бирон благоволит к нему. Но почему? Еще так недавно отец его, Петр Бестужев, бывший гофмейстер Анны Иоанновны, в бытность ее в Курляндии, был нетерпим принцем, а теперь его сын пользуется его полным доверием. Это ли не странно? Но что бы ни было, если это делается, так, значит, это надо, чтобы так делалось. Иоганн Бирон, которого герцогиня считала умнее всех в мире, ничего не делает зря…

И Бенигна-Готлиб почти с раболепным ужасом взглянула на дверь кабинета, за которой находился ее умный супруг.

Она благоговела перед ним, сумевшим ее, простую курляндскую девушку-дворянку, сделать герцогинею Курляндскою и первою статс-дамой русской государыни! Самые знатные сановники и вельможи считали за честь приложиться теперь к ее руке, ловили каждый ее взгляд, каждое слово. И при одном воспоминании об этом Курляндская герцогиня гордо выпрямлялась, ее напыщенное, надутое лицо принимало все более и более важное выражение. Она казалась нелепой и смешной в своем глупом высокомерии и походила на распустившего перья индейского петуха.

Между тем зал наполнялся все новыми и новыми лицами, желавшими видеть герцога и засвидетельствовать свое почтение герцогине.

Принц Карл перебегал от одного лица к другому, бесцеремонно размахивая своим хлыстом, дергая за камзолы вельмож и дерзко заглядывая в лица всем этим важным господам, а те почтительно улыбались избалованному мальчишке.

Снуя между разодетыми, как на парад, сановниками, толпившимися вокруг его матери, принц Карл увидел старого, сгорбленного генерала, единственного из всех посетителей, неодобрительно поглядывавшего на слишком буйно разыгравшегося мальчика. В ту минуту, как Карл, как бы нечаянно, изо всех сил хлестнул своим хлыстиком по ногам проходившего мимо него вельможу, сгорбленный старик выпрямился. В лице его вспыхнуло негодование. Он вызывающе вскинул глазами на девятилетнего принца. Карл поймал этот взгляд.

«Ага, зашипела русская лисица!» — мысленно произнес мальчик и понесся во всю прыть мимо старика, размахивая хлыстиком перед самым его лицом.

— Вы забылись, ваша светлость! — произнес старый вельможа негодующим голосом.

Карл уже собирался ответить дерзостью, поднял голову, вызывающе взглянул на старика и — разом осекся. Перед ним было грозное, багровое, налившееся кровью лицо, перекошенное от гнева. Сверкающие глаза с бешенством вонзились в глаза мальчика-принца. Костлявые старческие пальцы впились в плечо шалуна.

Дерзкий и отважный со слабыми, Карл, как и отец его, оказывался жалким трусом перед теми, кто были сильнее его. И при виде дышащего гневом лица он громко вскрикнул и дико заревел на весь зал.

— Что случилось? Что с вами? — так и кинулись к нему толпившиеся в зале дамы, сановники, лакеи; подбежала даже сама застывшая в своем величии герцогиня.

В то же время дверь кабинета распахнулась и в сопровождении Алексея Бестужева и князя Черкасского в зал стремительно вошел Бирон и пронзительным взором окинул всех присутствующих.

Все головы низко склонились перед ним. Только оскорбленный вельможа и плачущий Карл не заметили появления герцога. Каждый из них переживал бурю в душе в этот миг.

— Что такое? Почему ты плачешь, Карл? — начал герцог вопросом.

— О, папахен! — с новым потоком слез мог только выговорить мальчик.

— Ваша светлость, успокойтесь, — послышался не совсем твердый голос старого вельможи. — Ваш сын плачет потому, что я — русский генерал-аншеф и один из помощников покойного императора Петра I — не позволил оскорблять себя курляндскому принцу.

Последние слова князь Барятинский (имя старого вельможи) произнес с гордым достоинством, отвечающим его званию.

Бирон вспыхнул. Он почуял ноту презрения в словах старика. Обида закипела в сердце надменного временщика.

«Эта русская каналья, очевидно, желает оскорбить моего сына», — подумал герцог, но, сдерживая свой гнев, обратился к мальчику с мнимым спокойствием:

— Правда ли это, Карл?

— Генерал Барятинский не будет лгать тебе, папахен. Карл — грубый и дерзкий мальчишка, — послышался нежный голосок позади герцога.

Бирон живо обернулся. Перед ним стояла Гедвига.

Взбешенный жалобою на сына одного из ненавистных русских, которых он так презирал в душе, Бирон теперь, при неожиданном вмешательстве дочери, пришел окончательно в неистовство. Он готов был поднять руку и ударить при всех смело поднятую к нему черную головку. Он никогда не любил дочери, теперь же он просто ненавидел ее. Но он не мог выбранить, наказать ее тут же при всех. И, едва сдерживая бешенство, он прошипел ей чуть слышно, по-немецки:

— Молчи, гадкая горбунья! — и тотчас же, обернувшись к Барятинскому, произнес с плохо скрытою злобой: — Если вы недовольны чем-либо, князь, можете подать жалобу… Никто вас не держит! — и, круто повернувшись к нему спиной, исчез за дверью кабинета.

Гедвига с глазами, полными слез, бросилась вон из залы.

Стыд, гнев, злоба душили ее.

«Гадкая горбунья! Гадкая горбунья! Гадкая горбунья! — шептали ее дрожащие губы, — но разве она виновата в этом? И за что, за что ей постоянно это твердят отец и братья? За что оскорбляют ее? Правда, отцу было бы приятнее, если бы она, Гедя, родилась красавицей. Ее выдали бы тогда за какого-нибудь владетельного принца, отец мог бы породниться с царствующим двором… и тогда как бы осыпали ласками ее, Гедвигу!.. А теперь? Кому нужна такая уродка? Государыня, правда, милостива к ней, но императрица болеет все это время, и отец не позволяет им, детям, часто ходить на царскую половину Летнего дворца… Она, Гедя, одна, одна на свете… Все гонят, ненавидят ее… И если ею восторгаются на придворных балах, то потому только, что она дочь Бирона. Одна ложь, лесть, притворство кругом… Тот чернокудрый красавец-мальчик сказал ей правду тогда… Где он теперь, этот чернокудрый мальчик? Она часто, часто думает о нем… Он так и стоит перед нею: смелый, честный, отважный! Как он бесстрашно отказался тогда при всех от чести быть пажом ее величества! Никто другой не сделал бы этого… Кому не захотелось бы чинов, почестей, славы? А он всем этим пренебрег из любви к цесаревне! Милый, смелый, отважный мальчик! И как он тепло и задушевно говорил тогда с нею на свадебном балу принцессы Анны. „Вы некрасивы, но умны и, должно быть, очень добры“, — сказал он ей тогда. И эти слова не были лестью. Она почувствовала это. Да, она добра! Она хочет быть доброй. Только люди делают ее такою злючкой. Ведь сегодня же заступилась она за князя Барятинского, не побоялась гнева отца, и за это ее оскорбили снова, оскорбили публично!»

И при одном воспоминании о публичном оскорблении бедняжка Гедвига залилась новыми слезами.

Ей казалось, что за нею все еще раздаются злые, торжествующие возгласы отца, матери, братьев: «Поделом тебе, поделом, не суйся, гадкая уродка!»

И она бежит от них все скорее и скорее… Вот она миновала ряд роскошных комнат Бироновской половины. Вот и широкие задние сени, вот и лестница наверх. Гедвига знает эту лестницу; она ведет в башню, из которой она с братьями не раз любовалась иллюминацией Петербурга в торжественные царские дни. Из окна башенки виден, как на ладони, весь Зимний дворец. Но теперь он пустынен. Никто не живет в нем. Государыня поместилась на зиму и лето в Летнем дворце, чтобы не разлучаться с герцогскою семьею. Черные окна закинутого огромного здания дворца зловеще смотрят на проходящих своими мглистыми очами. Гедвига с некоторых пор любит забираться сюда вечером одна и смотреть и на черные окна, и на обнаженные от листвы деревья Летнего сада, и мечтать здесь о том смелом чернокудром мальчике, который поразил ее своей отвагой на придворном балу. И сейчас, усевшись в крошечной комнатке-башенке, горбатенькая Гедя задумалась о нем. О! как ей бы хотелось быть такой же смелой и отважной, чтобы этот чернокудрый мальчик мог сказать ей: «Ты благородна и прекрасна душой! Да! ты прекрасна, несмотря ни на твой горб, ни на длинное бледное лицо и на уродливую походку». И Гедвиге кажется, что она уже совершила какой-нибудь подвиг благородства и бесстрашия, от которого пришел в восторг этот чернокудрый мальчик. И теперь, при одной мысли об этом, гордо выпрямляется маленькая горбатая фигурка. Черная головка с достоинством поднимается на безобразно узких плечах. Гедвига устремляет глаза в даль, через окно башни, и тихий крик неожиданно срывается с ее уст.

Обычно темные окна верхнего этажа Зимнего дворца, там, где находился тронный зал, были ярко освещены. Давно уже необитаемый, пустынный дворец казался точно ожившим. Странный, таинственный и такой необычайный в это позднее ночное время свет перебегал от окна к окну, как раз из того зала, который открывался только в особенно торжественных случаях, когда императрица принимала иностранных послов. Окна казались как будто залитыми светом, между тем как все здание и вся площадь перед ним терялись в темноте.

Несколько минут Гедвига смотрела в оцепенении на непонятное зрелище. Потом, объятая ужасом, кинулась в апартаменты императрицы.

В эту минуту часы на башне глухо пробили полночь.

Глава IX

Две императрицы. Паника

«Государыня, проснитесь!.. Свет в Зимнем дворце. Ваше Величество… какие-то дерзкие люди забрались в тронный зал!..»

Гедвига не могла докончить. Ее зубы стучали, мысли путались…

Минуты две тому назад она ворвалась сюда вихрем, промчавшись мимо изумленных статс-дам, дежуривших эту ночь подле спальни государыни, и направилась прямо к постели Анны Иоанновны. Статс-дамы и фрейлины, привыкшие к тому, что императрица часто звала к себе дочь Бирона и разрешала ей приходить во всякое время, без всяких затруднений, не решились остановить мчавшуюся девочку, тем более, что это была дочь Бирона.

Гедвига, между тем, забыв всякий этикет, бесцеремонно будила, тряся за руку, только что уснувшую немощную императрицу.

— Проснитесь, государыня, проснитесь! — лепетала девочка, в то время как испуганные фрейлины, не зная, остановить ли дерзкую девочку или нет, толпились у дверей.

Императрица открыла глаза.

— Что тебе, дитя, и зачем ты тревожишь меня в этот поздний час? — спросила она.

Сбивчивым, взволнованным голосом Гедвига рассказала, в чем дело.

Анна Иоанновна слушала ее молча. Равнодушная ко всему, что творилось вокруг нее, она в первую минуту не придала никакого значения словам девочки. Но постепенно какой-то страх обуял ее. Откуда, в самом деле, глухою ночью мог взяться свет в тронном зале? Не заговорщики ли собрались там и совещаются, каким путем лишить ее престола?.. Нет! Нет! Это не может быть!.. Заговорщикам не пробраться в Зимний дворец, который находится под строгим наблюдением верных ее слуг… Нет, что-нибудь другое… Но что?.. И как это узнать? Какие принять меры?.. Она, Анна, так привыкла, чтобы за нее решал все дела и вопросы Бирон, что не могла ничего придумать… Разве велеть разбудить герцога?.. Нет! достаточно будет распорядиться, чтобы не выпускали оттуда никого до утра, а утром сам Бирон все разберет…

— Отрядить караул гвардейцев в Зимний дворец и приказать, чтобы никого оттуда не выпускали до моего приказания… — коротко произнесла Анна Иоанновна.

— Как?! — вся встрепенувшись, вскричала Гедвига, — вы, государыня, не пожелаете сами убедиться, кто дерзкие люди, забравшиеся в тронный зал? В зал, куда никто не смеет вступить без вашего разрешения! Вы не убедитесь лично, кто там и что они там замышляют?!

— Малютка права, — произнесла после недолгого раздумья императрица, — я должна знать, кто участники этой злой шутки, и наказать виновных. Пока ни слова герцогу и дежурной свите. Прикажите заложить сани и велите караулу следовать за мной. Я сама поеду во дворец узнать, в чем дело, — заключила повелительным тоном государыня.

С быстротою молнии дежурные фрейлины кинулись исполнять приказание Ее Величества. Через четверть часа сани уже стояли у подъезда дворца. Караульные гвардейцы, во главе с офицером, выстроились в стройном порядке.

На половине герцога в это время все спали мирным сном и не подозревали, что предпринимает в эту ночь императрица.

Когда окруженная статс-дамами Анна Иоанновна села в большие сани, с трех сторон оцепленные караульными, к ней поспешно подбежала закутанная в платок Гедвига.

— Возьмите и меня с собою, государыня! — прошептала она, — я хочу с вами быть там, — прибавила она, мотнув головкой по направлению Зимнего дворца, светящегося своими окнами, — я хочу быть подле вас, государыня. Возьми меня, танте Анхен, возьми! Я хочу разделить все тревоги с тобою. Я так люблю тебя!

И, поймав в темноте руку императрицы, она прижала ее к своим губам.

Анна Иоанновна как будто колебалась: исполнить ли желание девочки или нет, а затем сказала:

— Будь по-твоему, дитя, садись со мною!.. Дайте ей место в санях! — приказала она окружающей свите.

Маленькая горбатая фигурка проворно юркнула вперед и заняла место между потеснившимися фрейлинами.

Сани тронулись. Караульные солдаты-гвардейцы почти бегом со своим офицером побежали за ними.

Шибко бились сердца у Анны Иоанновны и окружающих ее, когда, миновав ряд пустынных, словно вымерших в эту полночную пору, улиц, они остановились у подъезда Зимнего дворца.

Караульный у ворот с недоумением, почти со страхом взглянул на подъезжающие сани, но, узнав государыню, отдал ей воинскую честь и по первому же слову открыл ворота, входные двери и хотел уже побежать будить придворную прислугу, но Анна Иоанновна повелительным жестом дала ему понять, что никого звать не надо.

Все окна дворца были темны, один только тронный зал поражал своим ярким освещением.

Тихо, бесшумно двигалась по темным сеням к громадным хоромам императрица, крепко держа руку своей любимицы Геди. В этой маленькой ручонке преданной горбуньи государыня как бы искала себе поддержку в охватившем ее волнении. За нею следовали насмерть испуганные фрейлины. Караульная команда шла в некотором отдалении от них. Длинными, огромными, темными горницами, освещенными теперь лишь светом ручного фонарика, находящегося в руках караульного офицера, молчаливое шествие подошло к дверям тронного зала. Из дверной щели его вырывалась яркая световая полоса. Полная тишина царствовала в зале. Никакого голоса не раздавалось там. Все присутствующие замерли и в трепете ждали рокового момента…

Государыня первая протянула руку к дверной скобке. Легкое усилие… и дверь широко распахнулась. Анна Иоанновна и ее свита переступили порог и замерли на месте, охваченные ужасом.

Посреди огромного белого зала возвышался трон. На троне, в роскошной горностаевой мантии, с Андреевской лентой через плечо, в золотой короне, осыпанной драгоценными камнями, со скипетром и державой в руках, сидела большого роста, смуглая и рябая женщина с мрачно горевшим зловещим взглядом. Ее голова медленно повернулась в сторону вошедшей в зал небольшой группы людей, и горящий взор остановился прямо на лице императрицы и впился в ее сонные глаза…

Испуганный крик вырвался из груди всех присутствующих. Все глаза обратились к сидевшей на троне женщине. Ужас сковал всех, мучительный ужас, заставивший леденеть сердца и волосы подниматься дыбом…

И не без причины.

В тронном зале в эту минуту были две государыни, две императрицы, две Анны Иоаныовны: одна бледная, испуганная насмерть, стоявшая на пороге дверей, другая — величественная, строгая и грозная, сидевшая на троне и освещенная невидимым светом со всех сторон…

Минуту, другую длилось молчание, пока, наконец, чуть слышно раздался дрожащий детский голос:

— Государыня… танте Анхен… ради Бога вели прогнать ее… Вели прогнать эту чужую женщину, осмелившуюся сесть на твое место. Вели прогнать, государыня! Скорей! скорей!..

Это говорила Гедвига Бирон.

Детский голос разом нарушил оцепенение ужаса. Он как бы вернул бодрость остальным. Сама императрица встрепенулась, провела рукой по глазам, как бы отгоняя этим ужасное видение.

— Ребенок прав, — произнесла она вслед за этим твердым голосом, — чего вы испугались?.. Мои верные гвардейцы! Проучите дерзкую, вздумавшую изобразить меня… Ей не должно быть пощады!.. Ваша государыня велит вам стрелять!..

Едва только успела императрица вымолвить последние слова, как солдаты уже навели ружья, прицеливаясь, и оглушительный залп потряс белые стены тронного зала.

Клубы дыма наполнили огромную комнату. Несколько минут ничего нельзя было в ней разобрать. Но когда дым рассеялся, взоры всех присутствующих, как по команде, снова обратились к трону.

И новый крик ужаса потряс своды зала… Женщина, сидевшая на троне, осталась невредимой… Несколько десятков пущенных в нее пуль не сразили ее… Она медленно поднялась со своего места и, вся исполненная величия, стала тихо спускаться по обитым сукном тронным ступеням… Вот ее полная фигура двигается, словно плывет, прямо к дверям навстречу оцепеневшим от ужаса присутствующим… Вот она уже близко, близко, в двух шагах от самой императрицы.

Две женщины, как две капли воды похожие друг на друга, две императрицы Анны стоят одна против другой, одна потрясенная, другая — олицетворенная кара и гнев…

Последняя медленно поднимает руку и большим белым прозрачным пальцем, какой можно только видеть у мертвеца, строго грозит государыне… Потом медленно и тихо, в том же безмолвном величии, проходит мимо ошеломленной, помертвевшей от ужаса свиты и скрывается за дверью…

* * *

Грозный призрак исчез. Исчез и таинственный свет вместе со страшной женщиной. Темнота воцарилась в зале.

И среди непроглядной тьмы испуганный голос Гедвиги громко вскричал:

— Государыне дурно! Государыня падает! Сюда, ко мне, скорее!

В ту же минуту императрица Анна Иоанновна тяжело грохнулась, без чувств, на пол.

Глава X

Коршун и лисица. Императрица преставилась. Герцог-регент

— Простите, граф, что я врываюсь к вам так внезапно, но положение дел требует вашего мудрого вмешательства… Вы знаете, ваше сиятельство, что государыня очень плоха, что врачи потеряли надежду сохранить ее жизнь… Россия накануне страшного удара… Назначенный императрицею государь-наследник, принц Иоанн Антонович, еще младенец… Невольно возникает вопрос о том, что до его совершеннолетия надо передать власть в твердые руки. Надо подумать о регентстве…

И, закончив свою взволнованную, сбивчивую речь, герцог Бирон впился глазами в своего собеседника, сидевшего или, вернее, лежавшего в огромном кресле с ногами, вытянутыми на приставленном к нему табурете, укутанными платками и обложенными подушками.

Это был вице-канцлер граф Андрей Иванович Остерман.

Граф был болен и всячески старался показать это. Он то охал и стонал, то нервно потирал себе ноги, то в невозможных гримасах дергал свое серое, рыхлое, обрюзгшее лицо, то поправлял зелейый зонтик, закрывавший его глаза, не выносившие будто бы света.

— Подагра… проклятая подагра одолела… Вы не поверите, ваша светлость, как она дает себя чувствовать в эти осенние дни…

«Ладно, подагра! Знаю я эту подагру, хитрая лисица! — мысленно выругался Бирон, — у тебя всегда подагра, когда приходится принимать какое-либо ответственное решение. Ну, да меня не проведешь, я тебя раскусил вполне, лукавый ворон!»

И герцог почти с ненавистью глянул на коверкавшееся перед ним, обрюзгшее лицо вице-канцлера.

«Нет, я вижу, мой милейший, с тобою надо действовать решительно!» — произнес он мысленно и, помолчав минуту, спросил громко:

— Ее Величество, государыня императрица не сегодня-завтра преставится. Что мы будем делать?

— Дай, Господи, долголетия Ее Величеству! — набожно скрестив на груди руки, произнес барон, — молю Бога денно и нощно о здравии моей благодетельницы.

— Но она на пороге вечности! — чуть не закричал герцог, потеряв всякое терпение, — войска уже, как вы сами знаете, приводятся к присяге новому императору.

— Дай, Господи, долголетия Его Величеству государю Иоанну Антоновичу! — снова возвел очи горе под своим зеленым зонтиком Остерман.

— Но государь-то в пеленках… Он грудной младенец… Нужно поэтому выбрать регента, чтобы управлять Россией… Кого же следует выбирать?

И Бирон почти преклонял голову к коленям, чтобы умудриться заглянуть под зеленый зонтик, за которым Остерман скрывал свои лукавые глаза. Но под зеленым зонтиком ничего не было видно. Зеленый зонтик бросал длинную тень на лицо, и разобрать выражение этого лица не было никакой возможности.

Тогда, едва сдерживая свое нетерпение, герцог спросил не совсем твердым голосом:

— Кого же мы выберем в регенты, ваше сиятельство? — и, тяжело переводя дух, ждал ответа.

Тут Остерман снова неожиданно заохал, застонал и схватился за ногу:

— Ох! ох! Эта боль… Врагу не пожелаю… убивает она меня окончательно, ваша светлость, не дает возможности дышать, не говоря уже о службе Ее Величеству. Приходится совсем оставлять службу… Да уж и не удел я, впрочем, все последнее время, ваша светлость. Ох, ох! Умирать пора!

— Кого мы выберем в регенты? — вторично произнес герцог, пропустив мимо ушей жалобы и стоны Остермана.

Тут хитрый Остерман понял, что ему не отвертеться, что он прижат к стене. Зеленый зонтик чуть-чуть приподнялся над его морщинистым лбом. Лукавые глаза блеснули.

— Кому же, как не матери государя, поручить регентство? Ведь она ближе всех стоит к престолу. Ее Высочеству принцессе Брауншвейгской подобает быть правительницей.

И граф Остерман впился своими змеиными глазками в лицо Бирона.

Герцог вспыхнул. Его кулаки сжались.

«Опять эти Брауншвейгские! Опять в их лице преграда моему величию и власти!» — мысленно произнес он и сейчас же добавил уже вслух, громко:

— Это невозможно, граф. Принцесса-мать еще слишком молода, чтобы принять на себя правление. Она не подготовлена для такой великой роли… Ей не под силу будет это, в особенности теперь, когда государство, больше чем когда-либо, нуждается в зрелом и твердом правителе… Не можете ли вы, граф, указать на такого именно твердого, энергичного регента?

И снова глаза Бирона впились в бесстрастное, болезненное лицо вице-канцлера.

Несколько минут длилось молчание, пока герцог уже много настойчивее не спросил:

— Кому же быть российским регентом, ваше сиятельство? — Снова молчание.

— Достойному человеку, ваша светлость, — прозвучал наконец тонкий ответ, заставивший герцога позеленеть от злости.

Поняв, что от Остермана не добиться ответа, Бирон быстро встал и, едва пожав пухлую руку своего собеседника, стремительно выбежал из кабинета.

* * *

— Государыне худо! Государыня умирает!

И Бенигна-Готлиб с красными глазами и опухшим от слез лицом бросилась навстречу своему светлейшему супругу.

— Бестужев здесь? — спросил ее Бирон мимоходом.

Но герцогиня не успела ответить. Алексей Петрович Бестужев, как из-под земли, вырос перед своим покровителем.

— Собрал подписи? — коротко бросил ему герцог.

— Так точно, ваша светлость. Около двухсот человек, чающих видеть вас государем-регентом, поставили свои имена на сем листе.

И Бестужев передал герцогу какую-то бумагу.

— Прекрасно, — кивнул тот головою, — я никогда не забуду твоей услуги. А теперь слушай: мои сани стоят у ворот дворца. Садись в них и поезжай к Остерману. Дай понять старой лисице, что большинство желает видеть регентом меня, а не принцессу Брауншвейгскую. Если эта каналья согласится пристать к нам, то можно считать наше дело улаженным. Ступай.

С низким поклоном Бестужев бросился исполнять приказание, в то время как Бирон прошел в спальню государыни.

Миновало уже около двух недель с того дня, когда императрица, во время совместного обеда с семьей герцога Курляндского, упала в обморок. Бесчувственную государыню отнесли в постель, и с тех пор она стала медленно угасать.

В тот день она почувствовала, что правая нога ее отнялась, и, предвидя близкую смерть, приказала созвать всех близких и родных в свою опочивальню. Был вызван и Бирон.

Когда герцог вошел туда, все уже были в сборе. Бирон молча протиснулся вперед и встал у изголовья государыни.

В опочивальне присутствовали все особы императорского дворца: цесаревна Елизавета, принц и принцесса Брауншвейгские, герцогиня Бенигна-Готлиб с дочерью и сыновьями, многие высшие сановники, статс-дамы и фрейлины.

Государыня забылась часа на два, потом открыла глаза, окинула всех присутствующих взглядом, остановила его на герцоге и сделала знак рукою, точно желая дать понять, что хочет ему что-то сказать.

Как раз в это время за дверью послышался шорох, и дежурные пажи ввели под руки в усыпальницу государыни графа Остермана.

В руках графа была бумага. Он подошел к кровати, склонился перед Анной Иоанновной и подал ей принесенный с собою лист, на котором крупным почерком было написано всего несколько строк.

Слабеющими глазами умирающая пробежала строки, потом знаком потребовала перо. Кто-то подал его ей, вложил в руку.

— Кто писал это? — спросила она тихим голосом.

— Я, недостойный раб ваш! — послышался ответ Остермана, почтительно склонившегося к больной.

Чуть передвигая пальцами, государыня, с большими усилиями, начертила на листе свое имя.

Это был манифест, которым Бирон назначался регентом русской Империи.

Вслед затем Анна Иоанновна закрыла глаза, тяжело вздохнула и голова ее тяжело упала на подушки…

Началась агония. Императрица уже не узнавала никого…

Потянулись мучительные часы… Умирающая то металась, стоная, то стихала. Ее лицо, мертвенно-темное, то корчилось в судорогах, то без движения лежало на подушке.

Только к вечеру Анна Иоанновна открыла глаза. Взор ее встретился с глазами Миниха, стоявшего в ногах ее постели.

— Прощай, фельдмаршал! — произнесли ее помертвевшие губы.

Она тяжело вздохнула и… отошла в вечность.

В комнате усопшей поднялись стоны, слезы, стенания. Но громче всех рыдала Бенигна-Готлиб Бирон.

Она, в порыве отчаяния, рвала волосы на себе, металась в руках державших ее фрейлин и громко вопила:

— Улетел наш ангел-хранитель! Умерла наша государыня! Что мы будем делать без нее? Что станется со всеми нами?! Сироты мы, сироты! Каждый может обидеть теперь нас и не у кого будет искать защиты…

В другом углу усыпальницы тихо плакала принцесса Брауншвейгская. Слушая громкие причитания герцогини, она думала в эту минуту, что если кто вправе жаловаться теперь, так это она, потому что со смертью тетки она должна бояться, что Бирон и его сторонники будут всячески притеснять ее.

Подобно герцогине Бенигне-Готлиб и принцессе Брауншвейгской, все остальные заливавшиеся слезами лица только и думали в эти минуты о себе, думали о том, что со смертью Анны Иоанновны они теряют свое благополучие…

Одна только маленькая фигурка, припавшая к ногам усопшей, не думала о себе. Она вся отдалась своему горю. Эта маленькая фигурка — Гедвига Бирон — не плакала, не стонала. Ее горе было слишком для этого велико. Она более всех здесь собравшихся любила покойную императрицу. За последние дни болезни государыни она похудела, осунулась до неузнаваемости. Лицо ее стало прозрачно-бледным, худым. Черные глаза казались огромными. Они впивались теперь в лицо мертвой сухим, пылающим горячечным блеском взглядом, в то время как пересохшие губы повторяли с тоской:

— Зачем ты умерла, танте Анхен? Ах, зачем?

Кроме маленькой тринадцатилетней Гедвиги в усыпальнице был еще один человек, который не мог плакать и рыдать над холодеющим трупом императрицы, несмотря на то, что горе его было велико. Этот человек был Бирон. В лице императрицы Анны герцог Курляндский терял высокую покровительницу, поднявшую его на высшие ступени людских почестей и величия. А почести герцог Бирон любил больше семьи и себя самого, больше всех радостей земных, больше государыни. Стоя у изголовья кровати умирающей, герцог успел уже пробежать подписанный ею манифест, и теперь сердце его наполнилось безумным тщеславием и восторгом и заставило забыть тяжелую утрату… И лишь только первый момент потери был пережит, Бирон поспешил удалиться от праха императрицы. Он сделал несколько шагов вперед, окинул принца и принцессу Брауншвейгских злым, торжествующим взором и с высоко поднятой гордой головой прошел в соседний зал.

Там появления его уже ждали все высшие сановники: граф Остерман, князь Черкасский, граф Левенвольде, фельдмаршал Миних, Бестужев, граф Головкин, князь Трубецкой, князь Куракин и другие.

— Господа, вы поступили, как древние римляне! — произнес Бирон с напускной торжественностью и общим величавым поклоном поблагодарил всех, способствовавших его назначению на высокий пост.

И все головы склонились перед только что назначенным регентом русской Империи.

Глава XI

В тихом уголку снова буря. Решение Андрюши Долинского

Стройно и мелодично звучит звонкая бандура. Стройно и мелодично вторит ее серебристым струнам сочный, прекрасный голос певца.

Высокий, со смуглым точено-прекрасным лицом и черными, огромными, как черешни, глазами, певец-бандурист не сводит глаз с цесаревны Елизаветы Петровны, примостившейся в уголку дивана.

Взор Елизаветы устремлен куда-то вдаль, поверх головы красавца-певца.

Невесел взор этот. Невесела царевна. Нерадостные мысли у нее в голове.

Две недели прошло со смерти государыни, а уже новые опасения за свою участь мелькают у нее в голове. Правда, герцог-регент добр и любезен с нею. Он назначил ей пятьдесят тысяч ежегодной пенсии и отдает ей открыто предпочтение перед принцессой Анной и ее супругом, которых он буквально сживает со свету своими преследованиями. Но в этой любезности кроется нечто еще более страшное, нежели гонение и вражда. Она слышала мельком о планах герцога. Бирон спит и видит во сне о том, как бы навязать ей в мужья своего безусого сына Петра, того самого Петра, которого с такой ненавистью отстранила принцесса Анна. И цесаревна знает, что Бирон не простит этого Анне никогда, ни за что. Он уже начал свое мщение, и житья от него нет Брауншвейгской фамилии. А ведь они родители самого императора, значит, уж с нею, Елизаветой, он, доведись что, еще менее поцеремонится, нежели с теми. Но, с другой стороны, как смеет этот дерзкий курляндец-выскочка думать о том, что она, цесаревна Елизавета, дочь Великого Петра, и этот вчерашний конюший могут породниться! О!

И гневом закипает сердце цесаревны, и глаза ее, затуманенные было печалью, гордо сверкают.

А бандура плачет, звучит… И в тон ей нежно, мелодично тает-поет голос красавца-певца. Синим небом Украины, вишневым садочком, теплым южным солнцем веет от этой песни… Сам певец — типичный представитель того сильного племени, «чернобриваго», «черноглазаго», которое умело так лихо биться в рядах Запорожской Сечи, так ловко откалывать «бисов гопак» в мирное время… Типичный хохол этот Алеша Разум, которого три года тому назад цесаревна увидела случайно. Нет, не увидела, а услыхала, вернее. Был тогда день рожденья покойной императрицы Анны. Она присутствовала в числе других приглаженных в придворной капелле на торжественном богослужении. Служил архиерей величаво, пышно. Певчие выводили тончайшие рулады своими молодыми голосами. Один голос особенно поразил слух цесаревны. Бархатный, нежный, он прямо в душу вливался мелодичной волной…

Взглянула цесаревна на клирос, чтобы увидеть удивительного певца, да так и обмерла от неожиданности: два знакомых, сверкающих беспредельной преданностью и готовностью жизнь пожертвовать за нее глаза так и впились в нее… Прекрасное, смуглое лицо певчего облилось румянцем счастья, уловив на себе ее пристальный взгляд.

«Алеша Шубин! Господи! Да откуда? И впрямь Алеша! Или похож только?.. Но как похож, Господи Боже!..» — даже испугалась тогда Елизавета. После службы подозвала она обер-гофмаршала Левенвольде, расспросила его о красавце-певце. Оказался он простым казачьим сыном Алексеем Разумом из Черниговской губернии, из самого сердца Малороссии, из деревни Лемешей, откуда взяли его сначала за хороший голос в соборные певчие в ближний город, а оттуда уже перевели в столицу. Все это подробно доложил цесаревне граф, и тут же она упросила Левенвольде уступить ей Разума. С этой минуты и поселился во дворце цесаревны Алеша в качестве бандуриста-певца, испытывая готовность, как и все окружающие ее люди, умереть по первому ее приказу. А она в этой преданности, в этой песне соловьиной, да в мелодичном звоне сладкозвучной бандуры черпала себе утешение…

Тихо, тихо поет Алеша Разум. Громко нельзя петь — тело государыни еще не предано земле. Цесаревна незаметно задремала под эту песню.

Вдруг смолкла бандура. Затих певец.

— Серденько-царевна, до тебе идуть! — послышался над нею мелодичный голос.

— Что тебе надо, Алексей Григорьевич? Зачем разбудил? Только ведь и забудешься, когда уснешь малость! — проговорила цесаревна, открывая сонные глаза, и сейчас же замолчала.

Шум голосов послышался за дверью, и в комнату вбежал Лесток. Лицо его было взволновано, движения быстры. За ним следовали два брата Шуваловых, Александр и Петр, камер-юнкеры цесаревны, и ее камергер Михайло Илларионович Воронцов. Между ними появилась пышная, полная фигура цесаревниной любимицы Мавруши, превратившейся за это время в настоящую, степенную, но все еще молодую, свежую и бойкую Мавру Егоровну. Вслед за ней проскользнула тоненькая, подвижная фигурка Андрюши Долинского.

Словом, вся маленькая свита Елизаветы была здесь в сборе.

— Что случилось? Почему вы так всполошились? — недоумевающе вскинула глазами на своих друзей Елизавета.

— А вот то, матушка, что ты вот тут песенками тешишься, — с обычной своей грубоватой манерой подступила к своей повелительнице Мавра Егоровна, — а за тебя люди на дыбе корчатся.

— Кто? Кто опять на дыбе? — так и встрепенулась цесаревна.

Лицо ее смертельно побледнело, глаза потухли. Ее кроткая, мягкая душа всегда мучительно страдала при одном слухе о казнях и пытках.

— Вот то-то и дело — кто! Послушай-ка, что тебе дохтур натявкает… Не зря он, прости меня Господи, как пес бездомный, по улицам с утра до ночи шлепает, — тем же грубоватым голосом роняла Мавра.

— Что же такое? Да говорите же! Говорите, не мучьте меня, Лесток! — прошептала, едва держась от волнения на ногах, цесаревна.

— Ваше Высочество, ужасная новость! — произнес последний. — В Кронштадте во время присяги малолетнему императору матрос Толстой публично говорил о том, что не немецкой отрасли следует быть на престоле, а настоящей русской цесаревне. А в гарнизонном полку на Васильевском острове армейский капрал Хлопов громко изъявил то же желание видеть на троне, Ваше Высочество, цесаревну Елизавету…

— Ну, и что же? — так и впилась цесаревна глазами в рассказчика.

— Их схватили… привели к Бирону… Сам регент занялся этим делом. Несчастных заперли в его дворце… Их будут, конечно, пытать…

— Пытать за меня! О, как это жестоко! — схватившись за голову, прошептала Елизавета. — Когда же кончится все это? Когда прекратятся эти ненужные жертвы? Надо узнать, во что бы то ни стало, что ждет этих несчастных! И если… если… Нет, я сама поеду к Бирону и буду умолять его отменить казнь.

— Еще что! — резко вскричала Шепелева, — русская царевна пойдет унижаться перед этой курляндской лисицей!

— Тише, тише, Мавра Егоровна! — остановил расходившуюся девушку Петр Иванович Шувалов. — Курляндская лисица — ныне регент Российской Империи.

— Опомнись, батюшка! Что мне за дело, регент он или нет? Знаю я одного государя-императора, да солнышко мое, цесаревну, а до всего прочего мне дела нет!

— Это ужасно, ужасно! — повторяла между тем Елизавета. — Надо узнать, что с ними, выведать все и спасти, непременно спасти… Ведь из-за меня пошли они на дыбу!

— Да, да, надо помочь им и как можно скорее! — произнес всегда готовый одолеть всякие препятствия смелый и решительный Воронцов.

— Но как? Как? — в один голос произнесли братья Шуваловы, Мавра и цесаревна.

— Оба молодца сидят под караулом во дворце регента. Чтобы узнать о них, надо проникнуть во дворец. Нам, как лицам вашей свиты, этого нельзя. Нас тотчас же арестуют, как шпионов, — произнес с уверенностью Лесток.

— Вы правы, доктор. Нам идти нельзя, — согласился Воронцов.

— Но оставить так тоже нельзя! Нужно же помочь! — отозвался Александр Шувалов, у которого так и закипала кровь при известии о новых казнях ненавистного курляндца.

— Но как пробраться во дворец к регенту? — произнесла цесаревна, — как проникнуть к несчастным?

— Я проникну! — послышался молодой голос, и Андрюша Долинский, сверкая глазами, выступил вперед.

— Ты? — проронили в один голос присутствующие, изумленные заявлением юного пажа.

— Да, я, если ты мне позволишь, матушка-цесаревна! — произнес отважный мальчик, обращая горевшие неизъяснимой преданностью и любовью глаза в лицо Елизаветы.

— Но они арестуют, они погубят тебя! — в волнении произнесла цесаревна.

— Нет! Погубить не погубят, — успокоительным тоном проговорил Лесток, — не такой же зверь Бирон, чтобы учинять над детьми кровавую расправу. И потом мальчик не так глуп, чтобы отдаться им в руки… Не правда ли? — обратился он к Андрюше.

Тот только блеснул глазами в ответ.

В его отважной голове уже зрели планы.

— Отпусти меня к этим несчастным, матушка-цесаревна! — заговорил он с мольбою, — я проберусь к ним, я успокою и обнадежу их. Они узнают от меня, что цесаревне Елизавете, для которой они не призадумались отдать жизнь, ведомо об их преданности, и она благословляет их… Я знаю, как это должно их утешить… А они нуждаются в утешении, цесаревна. Их участь не весела! У них, может быть, маленькие дети… Мой отец подвергнут был той же участи и, в память отца, я пойду к этим несчастным!

Не просьбою, а твердою решимостью звучали последние слова Андрюши. Горячая кровь прилила к его лицу. Глаза с нежностью смотрели на цесаревну. Но не робкая мольба сияла теперь из этих твердых, смелых, прекрасных глаз.

— Пусти его, Ваше Высочество! Видишь, сам не свой, рвется мальчишка. Не простак наш Андрей, не осрамит! — произнесла Мавра Егоровна, — а не пустишь, все едино убежит! — прибавила она, махнув рукою. — Убежишь, Андрюша? Ведь правда?

— Убегу, Мавра Егоровна! Убегу, чтобы все вызнать и потом успокоить цесаревну нашу! — смело тряхнул кудрями мальчик.

Елизавета наградила своего пажа долгим ласковым взглядом.

— Бог с тобой, мальчик! Ступай! Сам Бог тебя посылает на доброе дело! — проговорила она, любовно гладя своими нежными пальцами припавшую к ее руке чернокудрую головку.

Андрюша радостно вскрикнул и осыпал эти пальцы градом горячих поцелуев.

Глава XII

Закостюмированный. В саду герцога

Ноябрьский денек выпал на славу… Солнца, правда, не было видно, солнце пряталось в морозном небе, но снег, выпавший рано в этом году, заменял своим белым ослепительным блеском скрывшееся за седыми облаками капризное солнце.

По берегу Фонтанной речки шел чернокудрый мальчик, одетый в простой крестьянский полушубок, с шапкой на голове, нахлобученной по самые уши. Теплые валенки были надеты на его ноги, большие, вязаные рукавицы — на руки, но все же мороз давал себя чувствовать, и мальчик то и дело похлопывал руками и притопывал ногами, чтобы как-нибудь избавиться от несносного мороза.

Подпрыгивая и приплясывая таким образом, он миновал несколько улиц и очутился перед воротами дворцового сада.

— Куда лезешь? — неожиданно остановил его караульный солдат, грубо схватив за плечо.

— К дяденьке моему, дворцовому истопнику иду в гости, — смело отвечал мальчик, — дяденька, слышь ты, у регента состоит на службе.

И он гордо вытянулся перед свирепым стражем. — «Знай нас, мол! Не простые мы люди, а истопники самого герцога».

— А ну тебя! — махнул солдат и пропустил его в ворота. Мальчик проворно юркнул в них и зашагал по аллее.

В саду было чудно хорошо в этот светлый, зимний, студеный день. Кругом стояли деревья, разукрашенные инеем, словно невесты, готовившиеся к венцу. Но мальчику некогда было любоваться ими. Он увидел вдали огромное здание и вздохнул облегченно.

Слава Богу! Он у цели! Вот и дворец!

И Андрюша Долинский (это был он, чернокудрый мальчик, одетый простолюдином) смело зашагал по главной аллее по направлению к дворцу.

Треск сучьев, громкое карканье и падение чего-то на землю неожиданно привлекли внимание мальчика.

Андрюша взглянул вперед и увидел маленькую белочку, в спину которой вцепился своими острыми когтями огромный ворон. Бедный зверек беспомощно бился в цепких лапах хищника. Юный паж с минуту задумался, потом быстро запустил руку за пазуху и вытащил оттуда небольшую пистолю. Нацелиться в ворона и спустить курок было делом одной минуты. Раздался выстрел. С пронзительным криком хищник опрокинулся на спину и забился в предсмертных судорогах. Белка вскочила на ноги, бросилась с быстротою стрелы к соседнему дереву, взобралась по широкому его стволу и исчезла на нем среди сучьев, покрытых снегом.

В то время, как Андрюша, надеясь, что спас бедного зверька, хотел двинуться дальше, тяжелая рука опустилась на его плечо. Мальчик живо обернулся. Передним стоял худой, длинный, как палка, человек с рыжими космами, выбивающимися из-под зимней шапки. Он был одет в придворный мундир, который висел, как на вешалке, на его худой, костлявой фигуре.

Точно гром небесный упал на Андрюшу, так неожиданно было появление незнакомца передним.

— Стой! — вскричал рыжий человек в самое ухо пажа, — именем государя-регента я арестую тебя!

— Как? За что? За что вы хотите меня арестовать? — произнес Андрюша, скорее изумленный, нежели испуганный этими словами.

— За то, что ты вздумал здесь заниматься охотою. Разве ты не знаешь, что строжайше запрещено охотиться ближе тридцати верст расстояния от столицы? — сурово произнес рыжий человек.

— Я вовсе не охотился здесь, — ответил Андрюша, — но, увидя, как ворон схватил белку, решил наказать хищника и избавить этим от смерти несчастного зверька.

— А каким образом у тебя очутилась пистоля, дружочек? По твоему виду ты крестьянин, а крестьянам носить оружие не полагается, — произнес рыжий, хитро сощурив свои бесцветные крошечные глазки и вонзая их подозрительным взором в лицо мальчика.

Андрюша вспыхнул. Рыжий был прав. Пистоля, которую он захватил из дома на всякий случай, выдала его. Об этом он не подумал раньше и теперь уличен на месте преступления.

Беспомощным взором взглянул Андрюша на дымящееся еще в его руках оружие, потом перевел глаза на ехидно улыбавшееся лицо рыжего человека.

В одну минуту тысяча мыслей промелькнула в голове мальчика. Он и проклинал себя за излишнее мягкосердечие, заставившее его во зло себе заступиться за слабого зверька, и обдумывал в то же время, как избавиться от ареста. Но главное, что заботило его, это то, как бы предстоящий арест не помешал бы ему узнать о судьбе двух несчастных заключенных и доставить сведения о них цесаревне.

И неожиданная мысль огненной полосою прорезала мозг Андрюши: во что бы то ни стало вырваться из цепких рук этого худого и, по-видимому, далеко не сильного человека, и бежать.

Он окинул быстрым взглядом окрестности. Кругом была непробудная тишь; одни только белые деревья высились кругом.

Рыжий человек между тем крепко впился в его плечо. Андрюша внимательно взглянул в его лицо. Неожиданное сходство с кем-то далеким, позабытым поразило его. Но задумываться и вспоминать было некогда. Не успел рыжий опомниться, как Андрюша неожиданно громко, пронзительно вскрикнул, потом оттолкнул его от себя обеими руками и, ловким движением вырвавшись из его рук, со всех ног кинулся бежать.

Ошеломленный в первую минуту неожиданным бегством рыжий, однако, быстро пришел в себя и пустился за беглецом.

Но молодые ноги Андрюши были куда проворнее худых, длинных ходулей рыжего человека. Мальчик далеко опередил своего преследователя и вскоре достиг выхода Летнего сада. Вот и знакомая караулка, вот и ворота… Вот около них все еще бродит солдат, вступивший с ним было в пререкания… Еще несколько шагов — и он за оградою… Рыжий отстал далеко, его даже не видно…

И Андрюша, несомненно, успел бы скрыться от своего преследователя, если бы у самых ворот ему навстречу не попался неизвестно откуда мчавшийся всадник на белом коне. Всадник был молод, лет 16 на вид. На нем был золотом шитый гвардейский мундир. Ордена Андрея Первозванного и Александра Невского красовались на его груди. Юное безусое лицо молодого всадника носило на себе не столько печать величия, сколько напыщенности и высокомерия. За всадником, на почтительном расстоянии, следовали верхом два конюха в богатых одеждах. Молодой всадник наскочил на Андрюшу и сбил его с ног. Рыжий человек, все время бежавший по стопам убегавшего мальчика, весь запыхавшийся и облитый потом от усиленного бега, успел в это время очутиться подле.

— Что с вами, Берг? Куда вы так стремительно летели, любезный? — произнес юный полковник, обращаясь к рыжему и едва удерживая улыбку при виде представшей перед ним костлявой фигуры. Берг!

Несмотря на сильное волнение Андрюша хорошо расслышал эту фамилию. Берг!

Так вот откуда оно, это роковое сходство, которое так бросилось ему в глаза! Берг, шпионивший в доме цесаревны и подведший под пытки и каторгу его милого крестненького! Берг, враг дяди Алеши, Берг, осмелившийся под видом лакея наблюдать и следить за самим «солнышком», цесаревной! Так вот где привелось встретиться с ним!

В один миг Андрюша был уже на ногах и, сжав судорожно кулаки, подступил к Бергу. Бесконечная ненависть пылала в его детских глазах. Он знал из слов доктора Лестока, самой цесаревны и веселой Мавры Егоровны, что этот человек — виновник многих несчастий, которые за последнее время постигли преданных Елизавете лиц, и жгучая жажда мщения поднималась в его груди.

Казалось, и Берг узнал в скромном юном крестьянском мальчике пажа цесаревны.

— Кто ты? — вскричал он, грубо хватая за шею Андрюшу. Андрюша выпрямился. Глаза его засверкали.

— Кто я, тебе знать не надо! — произнес он дрожащим от негодования голосом, — а кто ты, я знаю! Ты изменник и шпион Берг…

— Молчать! Ты забылся, мальчишка, и получишь за это по заслугам! — раздался позади него громкий голос, и юный всадник, все время молча и не без любопытства наблюдавший эту сцену, поднял хлыст, который держал в руке.

Еще секунда — и удар пришелся бы по лицу мальчика, но Андрюша отскочил вовремя. Весь дрожа от гнева, он устремил пылающие негодованием глаза на всадника, сжал кулаки бросился вперед, пытаясь стащить с седла непрошеного заступника Берга, несмотря на то, что тот был старше и сильнее.

— Эй, сюда! Схватить этого дерзкого мальчишку и связать его! Пусть знает, как нападать на принца Петра, будущего герцога Курляндского! — прозвучал над его головой грозный голос, и Андрюша почувствовал себя схваченным чьими-то сильными руками.

Два конюха, следовавшие за молодым принцем, быстро прискакали к мальчику, спешились с коней, связали его по рукам и ногам своими поясами и, взбросив на спину одного из коней, повезли по дворцовой аллее.

Глава XIII

Высокая доля. Открытие. Черноглазый пленник

Герцог-регент недоволен. Он только что прошел в свой кабинет из застенка, где старательно допрашивали поднятых на дыбу двух заподозренных его врагов Хлопова и Толстого, но те ничего нового не показали. Привлекать их к вторичной пытке могущественному Бирону не хотелось. Все равно — эти упрямцы ничего не скажут. Умрут — не скажут. Но, главное, они были ярыми сторонниками цесаревны, а на цесаревну имел свои виды регент. Он решил поэтому отпустить виновных, ограничась их высылкою в дальние губернии. Пусть знает цесаревна, что он, Бирон, бывает великодушен к своим врагам…

Но не только неудачный допрос в застенке был причиной неудовольствия Бирона: сегодня он получил прямые указания о кознях против него со стороны родителей императора-малютки, принца и принцессы Брауншвейгских. О! Эти Брауншвейгские! При одной мысли о них кулаки регента сжимались, и сердце билось так сильно, точно хотело выскочить из груди. Но никогда он их так сильно не ненавидел, как теперь. И не без причины. Арестовав тайным образом адъютанта принца Брауншвейгского, Грамотина, и подвергнув его пытке, герцог-регент узнал многие ужасные вещи. Узнал, что принц Брауншвейгский, подогреваемый его супругой, хочет устранить его, Бирона, и завладеть правлением. Он, этот косноязычный, этот заика-трус, принц-девчонка, каким его считали все окружающие, смеет тягаться с ним — регентом! Если этот Грамотин, измученный и напуганный пыткой, не налгал на своего начальника, то ему, регенту, грозит опасность. И он уже велел утренним указом собраться назавтра сенату и генералитету и послать такой же указ принцу Брауншвейгскому с приказанием явиться в качестве обвиняемого перед судом из сенаторов и вельмож. Пусть только он запрется, негодный! О! Он, регент, сумеет побороть этого жалкого, ничтожного врага! Он запытает его, сошлет, уничтожит. Он доберется и до принцессы Анны, сумевшей оскорбить его отказом и презрением полтора года тому назад. Он докажет им, докажет России, всему миру, каково бороться с ним, государем-регентом, герцогом Бироном! Недаром же он с такими усилиями, всеми существующими средствами, прокладывал себе дорогу к трону!.. Теперь он на высоте величия и могущества. Его имя поминается в церквах сряду после имени малолетнего государя императора Иоанна Антоновича. Он пойдет еще дальше. Его сын, принц Петр, женится на принцессе Елизавете. Она не посмеет отказать ему, как осмелилась когда-то эта ненавистная Анна Брауншвейгская. А раз дочь Великого Петра станет супругой юного Бирона, он, регент, сумеет со своими сторонниками отнять престол у малютки… Но он не передаст его Елизавете, нет. Елизавета ненадежное лицо. Она, пожалуй, захочет быть «настоящей» императрицей.' И притом у нее много сторонников, которые ненавидят его, Бирона. О, он это знает!.. Нет!.. Если он и решится сделать ее императрицей, то только на самое короткое время… У него другие планы: надо выписать из Голштинии племянника цесаревны, принца Голштинского Петра, сына покойной принцессы Анны Петровны, умершей в Киле, и подготовить его в императоры российские, под условием, что этот Петр согласится жениться на особе, которая будет указана ему Бироном… И этой особой будет Гедвига Бирон… Да, да, Гедвига… А потом, потом, если, паче чаяния, Петру Голштинскому суждено прожить недолго, то… — мечты государя-регента летели вперед, как на крыльях, — то Гедвига Бирон, уродка Гедя, станет императрицей, самодержавной русской императрицей…

И при одной мысли об этом гордо поднялась голова Бирона. Он уже видел императорскую корону на черной головке своей горбатенькой дочери. И впервые отеческое чувство, заговорило в этом черством, жестоком человеке. Впервые что-то похожее на любовь почувствовал он в сердце к этой девочке, которую до сих пор только высмеивал и презирал за то, что она физическим недостатком мешала всем его смелым планам.

— Попросить сюда ее светлость принцессу! — коротко приказал герцог почтительно ожидавшему его приказаний дежурному пажу. Через пять минут на пороге кабинета показалась нескладная горбатенькая фигура.

— Ты звал меня, папахен? — робко осведомилась Гедвига, трепетавшая при одной мысли о свидании с отцом. Она знала, что ее зовут сюда только для того, чтобы выбранить за что-либо или жестоко высмеять ее физическое уродство. Она знала, что отец не сможет ей простить никогда ни ее горба, ни ее некрасивого лица, мешавшего исполнению его заветных планов.

И теперь, когда паж почтительно доложил ей, что его высочество государь-регент послал за нею, Гедвига вся встрепенулась, предчувствуя что-то недоброе впереди. Она вошла, вся трепеща и робея, в ожидании выговора или колкостей со стороны отца. Но, к великому изумлению принцессы, сумрачная складка неудовольствия, прорезавшая лоб герцога, тотчас же расправилась при виде маленькой фигурки, появившейся на пороге.

— Я рад тебя видеть, Гедвига! Садись сюда и потолкуем! — проговорил Бирон, с особенною вежливостью подставляя кресло дочери и усаживая ее.

Гедвига изумленно взглянула на отца. Она не привыкла к такому обхождению с его стороны.

Между тем герцог встал напротив дочери и начал вкрадчивым голосом:

— Ты уже взрослая барышня, Гедвига. Пора подумать и о замужестве. Любишь ты кого-нибудь, Гедвига?

Девушка испуганно подняла глаза. Что это? Не заметил ли чего-либо отец? Не догадался ли?.. Перед ее мысленным взором мелькнула чернокудрая, совсем еще почти детская голова юного пажа, встреча с которым оставила в ней сильное впечатление… Сердце Гедвиги забилось сильно, сильно… Но она собрала все свои силы и заговорила:

— Нет, папахен, я еще не думала об этом.

— Вот и отлично, что не думала! — обрадовался регент, — зато я, твой отец, подумал об этом. Я нашел тебе славную партию, моя девочка, и если ты пожелаешь быть умницей и слушаться во всем желающего тебе добра отца… то, то…

Тут герцог-регент быстро поднялся со своего места, оттолкнул ногою кресло и почти в фамильярной позе склонился перед дочерью, проговорив торжественно:

— Будущая императрица всероссийская, прошу не оставить вашими милостями.

«Это, верно, новая насмешка над нею? Новая травля?» — подумала Гедвига, побледнев, и тоже вскочила со стула.

— Что это значит, папахен? — бессвязно произнесла она.

— Что это значит? Это значит, девочка, что я желаю отдать тебя замуж за принца Голштинского Петра, которому, рано или поздно, не миновать русского престола.

Гедвига тихо вскрикнула, пошатнулась и закрыла лицо руками.

Теперь она поняла все!

Из корыстных целей отец будет сватать ее принцу Петру. Она не знала этого принца, но слышала о нем много. Это был взбалмошный, недалекий юноша, приводивший странными выходками в ужас своих воспитателей. Дикий и необузданный, он был неразвит и невоспитан. И такому жениху прочили ее в невесты! Ее, бедную принцессу Гедвигу!

Не помня себя, она с мольбою вскинула на отца глазами и прошептала чуть слышно:

— Папахен! Милый, дорогой папахен! Я не хочу замуж! Я хочу остаться с вами!

Бирон нахмурился. Губы его сжались.

— Глупое дитя! — произнес он, — ты не знаешь, не понимаешь своей выгоды! Я хлопочу для тебя же, но ты слишком еще молода, чтобы понять это. Через год или два ты будешь супругой Петра Голштинского, а теперь ступай, мне некогда возиться с тобою, я должен заниматься делами правления.

И повелительным жестом Бирон указал трепещущей дочери на дверь.

Юная принцесса ни жива, ни мертва вышла из кабинета. Рядом роскошно убранных зал пробежала она весь регентский дворец, не чуя ног под собою, вся поглощенная своими горькими думами. Вот и обширные сени, ведущие на другую половину дворца. За ними тянется длинный полутемный коридор, в конце которого стоит огромный ларь. Гедвига быстро, в несколько шагов, добежала до него и, повалившись на сундук, залилась слезами.

Принц Петр!.. Предстоящее замужество с ним!.. Горькая доля жить бок о бок с грубым, невоспитанным человеком, которого навязывает ей в мужья ее корыстолюбивый отец. О!.. Пусть императорская корона ждет ее в будущем… Ей не надо ни короны, ничего! Ей нужно только…

Тут перед взорами Гедвиги мелькнуло снова прекрасное, смелое лицо, такое прекрасное, какое можно только выдумать в сказке, мелькнули черные, горящие огнем отваги глаза и весь стройный облик юного пажа Елизаветы. Слезы ее разом высохли, иссякли…

Она молча протянула руку к чудному виденью… Протянула и сейчас же отпустила. Лицо ее помертвело от ужаса. Глаза обезумели и округлились, глядя вперед. Едва внятный стон привлек внимание принцессы. Она чутко прислушалась, насторожилась. Стон повторился. Вся дрожа от страха и ужаса, она замерла на месте. Теперь она ясно поняла, что стон выходил из-за двери, плотно запертой на задвижку, подле которой стоял деревянный ларь. За этой дверью находилась гардеробная со старыми, ненужными платьями ее брата, принца Петра.

Гедвига стояла неподвижно, как вкопанная. Но вот новый стон, еще более явственный, заставил ее разом еще более насторожиться.

Что бы ни было, она не должна бояться: там спрятан, очевидно, новый несчастный, требующий спасенья, — вихрем пронеслось в ее голове. Но почему он заперт здесь, а не в тюрьме или в застенке, прилегающем к их дворцу, этого она не могла понять.

— Помогите! Спасите! — послышался между тем вполне явственный возглас за дверью.

Принцесса не колебалась далее. Сильным движением руки она отдернула засов и быстро распахнула дверь гардеробной.

В вечерних сумерках ноябрьского дня она с трудом различила стройную, небольшую фигурку юноши с черными кудрями, разбросанными по плечам, и бледное лицо, белым пятном белевшее во мраке.

Сердце Гедвиги забилось усиленно, быстро.

Она сразу узнала Андрюшу.

— Вы, вы здесь? — вскричала она не своим голосом, бросаясь навстречу заключенному.

— Принцесса Гедвига!

— Паж цесаревны!

Они обменялись этими быстрыми возгласами, и теперь, исполненные волнения, не знали, что сказать, стоя друг перед другом бледные, трепещущие, потрясенные.

Принцесса Гедвига опомнилась первая.

— Как ты попал сюда? — спросила она нетвердым голосом.

В нескольких словах Андрюша Долинский рассказал ей все — как его накрыл негодяй Берг, как он увидел принца Петра, как принц Петр хотел его оскорбить, как он пытался стащить принца с лошади и как конюхи приволокли его сюда, в эту темную, холодную горницу.

Гедвига слушала с большим вниманием, что говорил ей этот смелый четырнадцатилетний мальчик, боясь проронить хоть слово.

— Но каким образом ты очутился у нас в Летнем саду? — снова спросила Гедвига, когда он кончил свое печальное повествование.

Паж замолк. Глаза его не без тайного страха впились в лицо принцессы.

«А что, если она подослана сюда своим негодяем братом и этим проклятым Бергом? — подумал Андрюша. — Что, если она пришла выспросить все, чтобы потом предать его суду и дыбе, как доказанного преступника?» Но нет. Печальные, полные грусти и сочувствия к нему глаза Гедвиги смотрят на него так искренно, так правдиво, так сочувственно. Длинное, бледное, некрасивое личико так и светится каким-то особенным лучистым светом. «С таким лицом, с такими глазами лгать нельзя!» — решил Андрюша и, повинуясь непреодолимому желанию открыть всю истину этой ласковой принцессе, рассказал ей все: как он шел сюда проведать несчастных, пострадавших за цесаревну, и как он думал помочь им.

— О! Ты можешь быть спокоен за них! — едва выслушав мальчика, вскричала Гедвига. — Они завтра же будут освобождены! Я слышала, как говорили об этом во дворце.

— Будут освобождены! — вскричал юный паж, разом забывая свои собственные горести и невзгоды, — будут освобождены! О, как я счастлив! Как я безумно счастлив, принцесса!

— Но ты сам!.. Ты сам в заточении, и Бог весть, что ожидает тебя! Ты оскорбил самого Курляндского принца и за это…

— Меня ждет казнь, не правда ли, ваша светлость? — спокойным голосом произнес мальчик.

— Если не казнь, то во всяком случае дыба и виски, — убитым голосом произнесла Гедвига. — Принц Петр не забудет оскорбления и постарается оклеветать тебя перед лицом отца.

— Так что же? Я уже приготовился к этому, принцесса, когда шел узнавать сюда о судьбе преданных слуг цесаревны Елизаветы! — проговорил без малейшего трепета смелый мальчик.

— Но я не дам тебя истязать! Ты еще так молод; ты — дитя! — вскричала Гедвига, — и я вырву тебя отсюда! — добавила она с уверенностью.

Затем, подумав немного, она произнесла взволнованным шепотом:

— Ты должен бежать! И бежать как можно скорее!

— Увы, это невозможно! — произнес юный пажик. — У всех ходов и выходов дворца стоит караульная стража. Меня остановят тотчас же, и я подведу только под ответ вашу светлость, принцесса Гедвига!

— Принцесса Гедвига ничего не боится! Принцесса Гедвига сделает доброе, честное дело: освободит тебя, милый, благородный юноша! — горячо произнесла та, гордо подняв голову, и, надменно сверкнув глазами, прибавила:

— Посмотрим, как стража осмелится остановить меня, принцессу Курляндскую! Идем!

И, быстро схватив за руку ошеломленного неожиданностью Андрюшу, она бросилась с ним к дверям.

— Принцесса Курляндская ошиблась в своих расчетах! — послышался позади их резкий голос, и два темных силуэта обрисовались в промежутке дверей.

Громкий хохот покрыл слова говорившего.

— Брат Петр! — вскричала девочка, отступив назад в глубину комнаты и увлекая за собой пленника.

— Сестричка Гедвига! — отвечал насмешливый голос юного принца.

— Беги! Беги! — прошептала принцесса на ухо Андрюше, — беги, а я попытаюсь как-нибудь задержать его.

Но — увы! — бежать было поздно. Бегство являлось немыслимым. Оба — и Гедвига, и паж — поняли это.

— Связать арестованного и запереть его накрепко, чтобы никакие мысли о бегстве не смущали его! — приказал молодой принц следовавшим за ним слугам. — А вам, милейшая сестричка, я придумал достойное наказание, — насмешливо обратился он к Гедвиге. — За то, что ты хотела вырвать у меня из-под носа негодного мальчишку, я отплачу ему такими пытками, какие тебе и не снятся… Я буду пытать вашего друга-приятеля, пока не вытяну все жилы из него. Отец разрешил мне это, отдав пленника в полное мое распоряжение. Поняли вы меня!

Гедвига громко вскрикнула и бросилась вон из комнаты.

По знаку принца слуги подбежали к юному пажу, повалили его на пол и через минуту-другую мальчик почувствовал свои руки и ноги в тяжелых железных кандалах.

Глава XIV

Тревога. Неожиданный спаситель. Победа или смерть

Ласково и кротко мигает лампада в большой просторной комнате малютки императора Ивана Антоновича. Нарядная, пышная кормилица-немка тихо мурлычит себе под нос какую-то песенку. Эта песенка говорит ей о родных горах и уютных домиках, о зеленых лугах и белокурых крестьянках-подругах далекой родины…

Задумалась кормилица и не слышит, как в детскую вошла сама принцесса Анна, мать императора, и, быстрыми шагами приблизившись к колыбельке, склонилась над сыном.

— Спит мой Иванушка, — прошептала Анна Леопольдовна, — спит и не чует, как мучают, как оскорбляют его мать. Не можешь ты защитить меня, родной, милый мой крошка!.. Тяжело мне, Иванушка! Голубчик мой! Сынок мой ненаглядный! Обижает меня регент… Жестоко обижает… Расти же, расти, мой мальчик! Вырастешь, заступишься за свою бедную матушку, отплатишь ее врагу… Только бы ты вырос поскорее, милый мой, ненаглядный мой государь-сыночек!

И Анна Леопольдовна, исполненная тоскливого горького чувства, осторожно нагнулась и с нежностью прижалась к крошечному лобику спящего императора.

Шум за дверью привлек ее внимание.

— Боже мой, они его разбудят! Что еще случилось? — невольно вслух произнесла она, не без трепета устремляя глаза на дверь.

На пороге показался принц Антон, за ним Юлиана.

— Что такое? Зачем вы так ворвались? Иванушка спит. Вы его разбудите! — тревожно проговорила принцесса.

— Но вы не знаете, не знаете, что Бирон сделал со мною? — сильно волнуясь и заикаясь, залепетал принц. — Ведь это же ужас! Ведь дальше идти некуда! Мы пропали! — не слушая увещеваний жены, все громче и громче говорил принц.

— Почему пропали?

— Нас обвиняют в измене, в покушении на власть регента… Грамотин схвачен. Его подвергли пытке. Его и других офицеров. Замешаны наши имена… Очевидно, эти несчастные, не выдержав мучений, оговорили, оклеветали нас… Сейчас я из собрания кабинет-министров, куда меня утром потребовали, как мальчишку… Меня судили там как преступника… Меня обвинили в том, что я хочу с твоего согласия вырвать регентство из рук Бирона… О! Они все, все подкуплены, затравлены Бироном… А этот негодяй Ушаков, который еще недавно так заискивал у меня и говорил мне всякие любезности, осмелился сказать мне… мне…

Тут принц Антон задохнулся и остановился, тяжело переводя дыхание.

— Что же он сказал вам? Не томите меня, ради Бога! — тоскливо вырвалось из груди Анны.

— Он сказал… он сказал… — стуча зубами и трясясь, произнес принц, — что поступит со мною… с нами… сурово, как с изменниками, несмотря на то, что мы родители императора…

Принцесса тихо вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Он прикажет нас пытать? — дрожа всеми членами, прошептала она чуть слышно.

— Все возможно… — ответил принц. — От Бирона и Ушакова всего можно ожидать… Но всего вероятнее, что эти негодяи сошлют нас куда-нибудь в глушь, предварительно отняв от нас Иванушку…

Новый крик, вырвавшийся из груди принцессы, огласил комнату. Но это уже не был крик ужаса, нет! Страх матери за свое детище, отчаяние потерять его — вот что целиком завладело сердцем Анны.

— Не отдам! Не отдам Иванушку! — вскрикивала она, обвив руками сына и заслонив его своей худенькой, миниатюрной фигуркой.

Глаза ее дико сверкали, отчаянная решимость запечатлелась на обычно апатичном, сонном лице. Но длилось это недолго. Вслед затем принцесса тяжело опустилась в кресло и залилась слезами.

— За что! За что! — повторяла она, рыдая. Юлиана молча обняла ее.

— Успокойся, Анна! — шептала верная фрейлина. — Милая моя! Господь сохранит тебя и императора!

— Как успокоиться! — взвизгнул принц, — разве мыслимо успокоиться, когда каждую минуту могут сюда прийти люди регента и всех нас пота тут в застенок, а потом…

Он недоговорил, вздрогнул, насторожился, бросил взгляд по направлению двери и шепотом произнес:

— Слышите шуршание шагов?.. Кто-то идет по коридору… Я отлично различаю звук сабли… Это пришли за нами… Спасайся, Анна, и вы, Юлиана… спасайтесь… Берите Иванушку и бегите… Я за вами тотчас…

И принц отчаянно заметался на месте, то хватаясь за голову похолодевшими руками, то бросаясь к колыбели сына…

Крошка-император проснулся и заплакал. Пышная кормилица давно уже не спала, ровно ничего не понимая во всей этой сумятице, и беспокойно таращила на присутствующих свои испуганные глаза.

Анна Леопольдовна бросилась к своему ребенку, торопливо вынула его из колыбели и, прижав к сильно бьющемуся сердцу, молча ждала, вперив расширенные от ужаса глаза на дверь.

Рядом с нею встала Юлиана, стараясь закрыть собою любимую принцессу.

Все мучительно толпились в ожидании роковой минуты. Бежать было немыслимо. Шаги раздавались теперь совсем уже близко за дверью. Спустя минуту на пороге показалась высокая, статная фигура Миниха.

— Все кончено! Вы пришли арестовать нас, фельдмаршал? — произнес, весь замирая от ужаса, принц Антон.

— Арестовать вас, ваша светлость?! — с недоумением произнес старик. — Что за мысли пришли вам в голову, принц! Я приехал к вам прямо из собрания кабинет-министров…

— Где меня отщелкали, как мальчишку, — вырвалось из груди принца.

— Я приехал переговорить с ее светлостью принцессой, — проговорил граф Миних самым почтительным тоном.

— Так, значит, вы не пришли нас арестовывать? — едва скрывая свою радость, вскричал мигом успокоенный принц.

— Бог с вами, ваша светлость!

— В таком случае очень рад, очень счастлив, любезный фельдмаршал! — произнес, захлебываясь от восторга и пожимая руки графа, принц Антон. — А мы тут уже…

Взгляд Анны, негодующей на излишнюю его болтливость, остановил дальнейшие излияния Антона.

— Ну-ну, вы тут секретничайте, а я пойду!.. — неловко затоптался он на одном месте и бочком-бочком, смущенный, выскользнул из комнаты.

Анна Леопольдовна передала ребенка кормилице и, пригласив Миниха следовать за нею, прошла в свою приемную. Юлиана Мегден осталась в детской. Она задумалась, хитро сощурила свои черные глазки и, подойдя к закрытой двери будуара принцессы, приложила к щелке свое розовое ушко.

«Мое присутствие было, очевидно, излишним в глазах старого фельдмаршала, потому что они не позаботились пригласить меня! — произнесла самой себе девушка, — но я все-таки узнаю, в чем дело, благо Анна раз и навсегда разрешила мне слушать у дверей все, что ни говорится в ее будуаре».

И плутовка чутко насторожилась, чтобы не проронить ни одной фразы из этой таинственной беседы.

— Вы очень страдаете, принцесса? — было первым словом старого фельдмаршала, когда он поместился на стуле против кресла правительницы. — Регент не дает вам жить?

— Вы это знаете, граф, — печально проронила Анна.

— Он лишает вас самого необходимого, сократив ваши доходы до крайности…

— Да.

— Он непочтительно обходится с вами?

— Да.

— Он оскорбляет вашего супруга, кричит на него публично и вам не воздает должного, как матери императора, уважения.

— Да, да, да!

— Он арестовывает и подвергает пытке верных слуг ваших. А сегодня он дошел даже до крайности. Я сам слышал угрозы Ушакова принцу, навеянные, конечно, самим герцогом… И регент пойдет еще дальше, он не остановится, поверьте и…

— О, молчите, ради Бога, молчите! — схватив за руку графа, вскричала принцесса.

Наступила долгая пауза.

— Хотите, Ваше Высочество, избавиться от него? — вдруг неожиданно спросил фельдмаршал.

— Что?!

Анна даже привстала с кресла, так дико и невероятно для нее прозвучал этот вопрос.

Она взглянула в лицо старого героя, думая, что он шутит. Но нет. Лицо Миниха смотрит на нее и без тени улыбки.

— Хотите, я избавлю вас от него, принцесса? — еще настойчивее звучит его вопрос.

— Вы?.. От… Него?.. Вы, фельдмаршал?.. Но вы рискуете своей жизнью! — лепетала она, чуть живая от волнения.

— Да, я рискую ею ради моего императора и вас, принцесса! — произнес твердо Миних. — Но Россия гибнет в клещах тирана… Я сочту за счастье помочь вам спасти страну. Мне нужно только ваше согласие, чтобы действовать вашим именем… и все будет сделано…

— А если не удастся? — вся замирая от ужаса, прошептала Анна.

— Тогда… тогда… Но надо верить в лучший исход, принцесса. И я верю в него! Бог поможет правому делу… Все зависит теперь от вас, от вашего согласия. И я жду его от вас, мать моего государя!

Старчески-красивое лицо Миниха сияло теперь необычайным светом.

Но Анна Леопольдовна все еще колебалась. Ей чудились кровавые картины, неудачный исход, допросы, пытки, сама казнь и кровь, кровь без конца.

Вдруг тяжелая дверь распахнулась с грохотом, и в комнату, как пуля, влетела Юлиана.

— Анна! Радость моя! — возбужденно лепетала девушка, кидаясь на шею принцессе. — Сам Бог говорит его устами! Согласись! Ты должна это сделать, Анна, должна, для того чтобы у тебя не отняли твоего ребенка, твоего Иванушку…

При одном напоминании о сыне принцесса вздрогнула всем телом. Обычная ее робость миновала.

— Согласна, фельдмаршал, и да поможет вам Бог! — произнесла она, протягивая обе руки старому боевому герою.

Миних почтительно приложился губами к трепетным слабым женским рукам принцессы.

Прошло три дня с того вечера, когда тайный договор установился между старым фельдмаршалом и принцессой. Наступила темная жуткая ноябрьская ночь. В Зимнем дворце все спали. Спал безмятежным сном крошка-император, спала его «мама-кормилица», спал принц Брауншвейгский и видел во сне, что он набрался, наконец, храбрости и говорит дерзости, как расходившийся школьник, его тирану — Бирону… Спала Юлиана, спала даже принцесса, хотя и вздрагивала постоянно во сне.

А в это время целый ряд темных фигур крался к заднему крыльцу Зимнего дворца. Впереди, чуть слышно скрипя полозьями, ехала карета. В ней сидел фельдмаршал Миних, бодрый, смелый, готовый на все.

Весь Петербург спал. Ни одна душа не видела ни темной кареты, ни кравшихся следом за нею черных фигур. У заднего дворцового крыльца Миних приказал остановиться и вышел из экипажа. Черные фигуры подошли тоже в этот миг к крыльцу.

— Подождите здесь, друзья… Я вернусь и проведу вас к принцессе, — произнес старик и быстро вошел в сени мимо вытаращившего на него глаза лакея и направился в комнаты.

Черный Абас случайно попался ему навстречу.

— Пойди, разбуди баронессу Юлиану и попроси доложить обо мне принцессе, — приказал он арапу, — да только осторожнее, чтобы не проснулся принц Антон.

— Слушаю, господин! — был короткий ответ, и арап побежал к комнате фрейлины.

Через минуты три взволнованная Анна Леопольдовна стояла перед Минихом в белом ночном пеньюаре со спущенной, как у девочки, косой. Ночной чепчик упал с ее головы, и вся она имела вид насмерть перепуганного, взволнованного ребенка.

— Неужели… сегодня? Сегодня все это должно случиться? — хватая за руку Миниха, шептала она.

— Сейчас или никогда! Офицеры внизу и ждут ваших приказаний. Вы должны принять их, принцесса. Ведь они, может быть, идут на смерть, — серьезно и торжественно проговорил старый фельдмаршал.

— Да, да, зовите их! — пролепетала Анна чуть слышно.

Черный Абас метнулся из комнаты, и вскоре горница принцессы наполнилась офицерами. Среди них находились и оба адъютанта Миниха — Манштейн и Кенигсфельс.

— Я призвала вас сюда, господа, — произнесла неуверенным голосом Анна, — чтобы просить защиты вашей от регента. Он обижает меня и принца, родителей вашего государя. Готовы ли вы схватить и арестовать его?

Она стояла передними такая бедная, жалкая, худенькая, с глазами, полными слез, похожая на маленькую, хрупкую девочку, обиженную и оскорбленную всем светом. Сердца офицеров дрогнули от жалости. К тому же она была матерью их императора, эта обиженная худенькая женщина.

— Готовы умереть за тебя, государыня-принцесса! — дружно в голос прозвучал ответ.

— Благодарю вас, друзья мои! — произнесла растроганным голосом принцесса и протянула руки.

Они бросились целовать их. Потом Миних сказал:

— С Богом! Пора! Возьмите караульных солдат и в путь!

— Принцесса, через два часа мы вернемся или…

Анна только тихо прошептала:

— Помогай вам Бог!

И, почти лишившись чувств, она упала в кресло. Офицеры с восторгом последовали за любимым фельдмаршалом.

Юлиана пошла проводить их со свечою по темным коридорам дворца.

Анна Леопольдовна осталась одна.

Страх, отчаяние и сомнение охватили ее душу.

Ей хотелось бежать за ними, за этими храбрецами, вернуть их, сказать, что их замысел ведет к плахе, что она не хочет их гибели. Нет! Нет!

И не помня себя, охваченная ужасом, она рванулась вперед. Но две сильные, черные руки неожиданно посадили ее обратно. Анна вскрикнула и широко раскрыла глаза. Перед нею стоял арап.

Принцесса с недоумением и страхом взглянула на него.

— Что с тобою, Абас? — спросила она в волнении. — Ты весь дрожишь. Ты взволнован? Ты боишься, что смелый замысел не удастся? Да?

— Нет, не боюсь, принцесса! — прозвучал твердый ответ. — Я дрожу от радостного волнения. Мой враг, которого я проклинаю всеми силами души, должен пасть. Я лелеял надежду на его гибель все мои молодые годы… Я ненавижу Бирона, ненавижу всем своим существом… Сколько зла он наделал, сколько людей разорил, сколько семейств сделал несчастными, сколько погубил!.. И не сосчитать его жертв!.. И мою жизнь погубил этот жесточайший человек… Он вычеркнул мое имя из списка живых, заставил скрываться под этой темной кожей! Но вот час расплаты настал! Я умоляю вас, принцесса, отпустить меня следом за этими храбрецами, чтобы и я мог разделить с ними все опасности…

— Кто вы? — произнесла Анна Леопольдовна, изумленная плавною речью всегда молчаливого арапа, и устремила пристальный взор на него.

— О, принцесса, теперь, в этот роковой час, когда решается ваша судьба, когда решается судьба всей России, не стоит заниматься мною… — ответил уклончиво арап.

— Нет, нет, я желаю знать: кто вы? — настойчиво произнесла Анна.

— Кто я? Пока просто придворный арап, простой слуга, — ответил черный человек. — Но…

— Но?..

— Но с первой вестью о гибели Бирона перестану быть простым арапом…

— Я не понимаю вас, Абас, — сказала принцесса. — Не волнуйте меня больше напрасно и скажите: кто вы?

— Я тот, которого семь лет назад принцесса Христина Леопольдовна спасла от пыток и казни и который тогда же поклялся отдать на служение ей все свои силы, всю свою жизнь. Больше я пока сказать не в состоянии, принцесса. Но умоляю вас разрешить мне теперь идти за этими храбрецами, идти на жизнь или на смерть.

И, не ожидая ответа принцессы, арап, как безумный, кинулся из комнаты мимо появившейся на пороге Юлианы.

Глава XV

Мучители. Избавитель. Оживший мертвец

Темная ноябрьская ночь подкралась незаметно и своим черным крылом накрыла и шумный город, теперь разом затихший, и широкие, занесенные снегом аллеи Летнего сада, накрыла собою и дворец государя-регента, и маленькую гардеробную, где сидел скованный Андрюша.

Юный пленник не мог двигаться в своих тяжелых кандалах. Он сидел много часов на деревянном табурете, стоявшем в углу комнаты. Невеселые думы толпились в его голове. Более четырех дней находился здесь юный паж цесаревны. Ежедневно, каждый полдень, входил к нему рыжий Берг, приносил скудную еду и всячески издевался над ним. Принца Петра больше не видел Андрюша, но каждый раз, когда Берг приходил к нему, этот ненавистный слуга Бирона не упускал случая пугнуть мальчика:

— Погоди! Вот получишь!.. Его светлость, молодой принц, в отлучке, а как только вернется, то и примется за тебя…

Но эти угрозы мало действовали на Андрюшу. Его отец умер на дыбе, его «крестненький» перенес те же мучения, так неужели же ему, молодому и сильному, бояться их? О, он с радостью умрет ради горячо любимой цесаревны! Лишь бы ее светлый образ не покидал его в последние минуты. И, умирая, он не откроет своего имени, как этого ни добивается его тюремщик, изменник Берг, который никак не может припомнить, где он видел эти черные искры детских глаз, это смелое гордое лицо мальчика. Он неоднократно обращался к своему пленнику с вопросами, но пленник не обмолвился ни одним звуком на этот счет. Не скажет юный пленник своему тюремщику и цели своего появления в Летнем саду. Сознаться во всем — значило бы замешать в это дело имя цесаревны, ласковой родной цесаревны, его светлого солнышка. Нет! Тысячу раз нет! Он, ее паж, не способен на это. Пусть они мучают его, пусть терзают, — он не скажет ни слова своим мучителям… Но что же они медлят, однако? Почему не приходят пытать его?.. Почему не тащат на дыбу, в застенок, на лютые муки?.. Утром Берг принес ему еду и сказал с торжествующей злобой:

— Дождался, голубчик!.. Сегодня, как только уедут все на вечер к князьям Черкасовым, его светлость и пожалует к тебе… Дожил ты у нас до светлого праздника! Будешь помнить, как оскорблять его светлость и скрывать свое имя, негодный мальчишка!

И Берг наградил своего пленника таким грозным взглядом, что невольная дрожь ужаса пробежала по телу последнего.

«Сегодня! — произнес мысленно мальчик. — Наконец-то!.. Что же ждет его?.. Но что бы ни было, сегодня должны кончиться его мучения, кончиться, хотя бы даже смертью. Да и лучше смерть, нежели это мучительное бесконечное прозябание здесь, в этой комнате, и полное неведение о том, получит ли он когда-нибудь свободу… Но что же они медлят, его мучители?»

И Андрюша в сотый раз устремил глаза на дверь, ожидая, что вот-вот войдут его палачи и приступят к пытке.

«Уж скорее бы, скорее! — мыслил несчастный мальчик, — пускай пытки и смерть, но лишь бы она наступила скоро, сейчас, сию минуту!..»

Но умереть он все-таки не хотел. Он был еще слишком молод, чтобы желать умереть в эти годы, и невольные мечты и надежда на спасение появились в его голове: авось снова неожиданно явится сюда эта смелая, горбатая девочка и попытается спасти его? Она добрая, очень добра к нему, Андрюше, и кто знает — может быть…

Шаги за дверью прервали мечты пажа.

Идет кто-то… Это она, она, наверное, она, ласковая, черноглазая девочка, так сочувственно отнесшаяся к нему!

И сладкая надежда охватила сердце мальчика.

Шаги приблизились. Дверь распахнулась, но не горбатая девочка, а принц Петр, в сопровождении Берга, несшего фонарь в руке, переступил порог гардеробной.

Сердце упало в груди Андрюши. Его мысленный взор уже отличал горбатенькую фигурку своей недавней спасительницы, и вот, вместо нее, перед ним, Андрюшей, его палачи.

— Ну, что, насиделся, узник? Будешь помнить, как грозить мне, светлейшему наследнику курляндского герцогства? — насмешливо проговорил принц Петр. — Вперед, надеюсь, будешь умнее… Теперь слушай, я не так зол, как это говорят обо мне, и охотно дарую тебе свободу, если ты честно расскажешь, зачем пришел к нам в сад в то утро и кто ты такой… Говори без утайки. Можешь верить, что я освобожу тебя. Принц Петр сдержит данное слово.

— Я не скажу вам, кто я и зачем я пришел в ваш сад, — произнес Андрюша твердым голосом. — Открыть вам правды я не могу, не смею, а лгать не хочу. Я никогда не лгал в моей коротенькой жизни, и никакие обещания не заставят меня прибегнуть ко лжи.

Говоря это, мальчик выпрямился во весь свой стройный рост.

От его небольшой фигурки повеяло смелостью и благородством. Но ни смелость, ни благородство не могли повлиять на темную, черствую душу принца Петра. Он видел в своем юном пленнике только упрямство и желание досадить ему — будущему герцогу.

Побагровев от гнева и сжимая кулаки, он подступил к Андрюше.

— Так ты не скажешь, чего от тебя требуют?! — прошипел он, наклоняясь к самому лицу пажа.

— Нет! Клянусь, вы не узнаете от меня ни полслова! — твердо отвечал мальчик.

— Посмотрим! — грозно произнес Петр и, обратившись к своему спутнику, сказал с жестокой насмешливостью: — А ну-ка, Берг, пощупай этого молодца!

Последний только и ждал этого момента. Он поставил фонарь на пол и, запустив руку за пазуху, вынул оттуда пук веревок и небольшую плетку, заканчивающуюся металлическим крючком. Каждый удар такой плетки вырывал клочьями тело наказуемого. Потом он быстро приблизился к Андрюше, легким движением снял с него кандалы, сорвал одежду и закрутил несчастному руки на спине так сильно, что грудь мальчика надулась пузырем, а плечи сблизились так за спиною, что грозили выйти из своих суставов. И по этому, напряженному донельзя телу, должна была пройти ужасная плетка с ее крючком!

— Ну, что? Согласишься ты теперь назвать твое имя? Согласишься сказать все, что я от тебя требую? — шипящим, исполненным затаенного злорадства голосом произнес принц Петр.

Он весь отдался сладкому чувству мщения, отдался настолько, что не слышал, как за дверью раздался странный шорох, а вслед за тем чей-то возглас, задавленный, придушенный…

Но принцу Петру не до этого. Все его мысли и чувства сводились к одному: во что бы то ни стало исторгнуть признание из груди упрямца, стоявшего передним в бесстрашном ожидании пытки.

— Так ты не скажешь? Нет?

Андрюша поднял голову. Его лицо из бледного стало багрово-красным. Страшное напряжение груди и плеч мучительно давало себя чувствовать. Его голова горела. Звон заполнял уши. Все суставы нестерпимо ныли. А тут еще перед глазами эта ужасная плетка в руках рыжего курляндца. Он взглянул на нее, потом перевел глаза на своих мучителей.

— Убейте меня! Я не скажу вам ни слова! — произнес он, собрав последние силы.

Принц Петр в бешенстве топнул ногою, потом сделал знак Бергу. Последний весь извился змеею, подпрыгнул и, очутившись перед Андрюшей, поднял плетку.

Но он не успел нанести удара: дверь, поддавшаяся под напором чьих-то сильных рук, сорвалась с петель, и в комнату вбежал высокий черный человек с кинжалом в руке. Сзади него толпились солдаты с ружьями наготове.

Быстрым взором арап окинул комнату, остановил его на Андрюше и с криком боли, ужаса и муки бросился к нему. Перерезать ударом кинжала веревки, стянувшие руки и плечи несчастного мальчика, было делом одной минуты.

Что-то страшное было во всклокоченных волосах арапа, в его дико блуждающих глазах, в искривленном бешенством лице.

Принц Петр и Берг в ужасе отскочили назад. Арап, указывая на них солдатам повелительным жестом, произнес громовым голосом:

— Взять их, связать и убрать отсюда! Солдаты немедленно исполнили приказание.

— Что вы делаете? Как вы смеете так обращаться со мною, наследным принцем курляндским! — отбиваясь всеми силами, кричал молодой Бирон.

— Ладно, молчи, волчонок, если хочешь остаться цел! — прикрикнул на него здоровый капрал, и наследный принц Курляндский был связан и вынесен на руках. За ним следом выволокли и курляндца Берга, скрученного по примеру принца.

Арап Абас и Андрюша Долинский остались одни. Ошеломленный неожиданностью мальчик не мог произнести ни слова. Но, когда охватившее его изумление рассеялось, он подошел к черному арапу и проговорил взволнованным голосом:

— Благодарю тебя всем сердцем. Ты спас меня от пытки и, может быть, от смерти, добрый человек. Мне нечем отблагодарить тебя, но Бог и цесаревна Елизавета воздадут тебе сторицей.

— Мне не надо людской награды, дитя! — послышался тихий, печальный голос. — Я не мог поступить иначе! Сердце мое сказало, что ты в опасности, и я поспешил сюда.

— Разве ты знаешь меня? — произнес Андрюша.

— Не только знаю, но и живу тобою… Восемь лет я слежу за тобою, как может только человек следить за единственным, оставшимся ему в жизни сокровищем… Ты помнишь склоненную перед тобой, замерзшим на дороге малюткой, фигуру черного человека? Это был я! А потом, когда ты лежал больной, на волосок от смерти, помнишь, к твоей постели подошел черный человек и дал тебе спасительную микстуру, сохранившую твою жизнь?.. Это был опять я… Я следил за каждым твоим шагом, я старался знать всегда, где ты и что ты делаешь… Ради тебя я затаил в себе гордость и стал черным слугою, забыл себя самого, чтобы хоть издали следить за тобою. Веришь ли ты мне?

— Я верю тебе! — произнес Андрюша, — я не могу тебе не верить — столько благородства и силы в твоей речи. Но кто же ты и что заставило тебя поступить так?

Черный человек взглянул ярко загоревшимися глазами в лицо юного пажа. Неизъяснимую любовь и нежность прочел мальчик в этом красноречивом взоре…

Дрожь пробежала по телу Андрюши. Какое-то отдаленное, как сон, воспоминание толкнулось в его сердце… Эти нежные, ласковые глаза напоминали ему что-то забытое, светлое, родное… Этот голос звучал в его ушах когда-то давно, давно, в дни его младенчества…

Не смея верить себе, не смея догадываться, Андрюша, весь трепеща, приблизился к арапу и, бледный как смерть, прошептал чуть слышно:

— Во имя Бога, скажи, кто ты?

— Андрюша! Милый! Родной мой! — послышались тихие, нежные звуки родного, близкого голоса.

Паж цесаревны вздрогнул с головы до ног. Глаза его широко раскрылись. Безумная радость загорелась в них.

— Отец! — раздирающим душу криком муки и счастья вырвалось из груди Андрюши, и он упал в широко раскрытые ему объятья.

— Андрюша! Сынок мой ненаглядный… дорогой!.. — прозвучал сдавленный голос Юрия Долинского.

Глава XVI

Ночное нападение. Великая жертва

Гедвига Бирон только что вернулась с вечера из роскошного дома князей Черкасских. Отец, мать и братья приехали раньше и теперь уже спали, она одна замедлилась со своими фрейлинами в доме князя. У принцессы Курляндской были свои фрейлины и пажи, и она могла выезжать самостоятельно с ними во всякое время и возвращаться отдельно от родителей.

Сегодня на вечере опять ее, Гедвигу, окружала блестящая толпа молодежи, опять все эти первые придворные кавалеры ловили каждое ее слово, опять наперерыв старались угодить ей. Но ничего не веселило, не радовало ее.

С того самого вечера, когда она узнала, что за узник сидит в гардеробной ее брата Петра, Гедвига не знает себе покоя. Неудачный его побег еще более ее терзает. Брат Петр, жестокий, бессердечный юноша, не простит ей ее вмешательства, не простит и попытки побега ее новому другу. Он тогда еще сказал ей: «За то, что ты хотела вырвать у меня из-под носа негодного мальчишку-арестанта, я отплачу ему такими пытками, какие тебе и во сне не снятся». О, как задрожала она тогда вся! Как трепетала тогда, охваченная жгучей ненавистью к этому бессердечному Петру! Она готова была броситься на него, вцепиться ему в волосы, исцарапать ему ногтями его надменное, злое лицо. Но она была бессильна, бедная Гедя! И тогда же новый план мести создался в ее чернокудрой головке. Да, она выйдет замуж за этого «Голштинского чертушку», как называла его покойная императрица Анна, она сумеет понравиться ему, обворожить его, а когда он предложит ей корону и когда она будет русской императрицей, тогда… «тогда берегитесь, братец Петр: чего не сможет сделать принцесса Курляндская, то сумеет совершить всесильная русская императрица!» — произнесла она и гордо выпрямилась. Ей уже чудилась императорская корона, придавливавшая своей приятной тяжестью ее черные кудри, и слышался подобострастный шепот вокруг нее, скромной, горбатенькой принцессы.

— Я отстраню отдел отца… отошлю его в Курляндию! — шептала она, упоенная призраком власти, — подвергну тяжелому аресту брата Петра… Пусть знает, каково мучить других!.. Попугаю его пыткой! О! Я буду торжествовать над ним! Над всеми ними! — шептала, захлебываясь от восторга, девочка, и лицо ее принимало злое, нехорошее выражение.

И вдруг радость ее иссякла. Торжество исчезло куда-то. Ей неожиданно почудился слабый крик, стон.

— Они пытают его! Они его пытают! — вскричала она, и недавние мечты о величии были забыты разом.

Ей показалось, будто перед нею снова предстал чернокудрый красавец-мальчик, но на этот раз окровавленный, трепещущий, безгласный. Он протягивал к ней руки и глазами, прекрасными, черными и печальными, молил о помощи.

— Я должна спасти его! Я должна спасти его во что бы то ни стало! — прошептала принцесса и стремительно выбежала из своей комнаты.

Какая тишина кругом!.. Какая зловещая, таинственная тишина!.. Все спят во дворце, и отец с матерью, и Карл, и дежурная свита. Только там, в далекой гардеробной брата, происходит что-то зловещее, роковое… Она знает, она чувствует это. Недаром сердце ее сжимается тупым, мучительным, холодным ужасом.

Вот и спальня отца и матери. Легкий храп доносится от ее двери. Надо миновать эти двери, чтобы никто ее не видел, и незамеченной добежать до темного перехода, примыкающего к сеням.

Принцесса Гедвига прибавила ходу. Вот она уже против спальни, сейчас минует ее плотно припертые двери и… Чья-то темная тень обрисовалась на стене в двух шагах от Гедвиги.

Девочка с трудом удержала в себе крик ужаса и, прижавшись к стене между двумя огромными шкапами, замерла на месте, стараясь ничем не выказать своего присутствия.

Перед Гедвигой, спиною к ней, крадучись, двигался высокий человек в военном кафтане. Принцесса разом узнала эту спину и эту фигуру. Это адъютант фельдмаршала Миниха, полковник Манштейн приближался к дверям спальни ее родителей. Узнав его, девочка немного успокоилась, но не надолго. Неожиданное появление его в эту пору во внутренних апартаментах дворца не сулило ничего хорошего. Гедвига задрожала снова. Ее взгляд с жадностью следил за каждым движением офицера. Манштейн, между тем, сделав еще несколько шагов, вынул саблю из ножен, стремительно вбежал в спальню и громким голосом произнес над самым ухом регента:

— Проснитесь, герцог! Именем его императорского величества я арестую вас!

Гедвига, еле веря глазам, стояла с расширенным от ужаса глазами, не смея тронуться с места. Она видела, как вскочил ее отец, как удивленно открылись его большие глаза.

Потом она услышала новую фразу полковника: «Я арестую вас!..» — и увидела, как герцог бросился под кровать, заметив обнаженную шпагу.

В эту минуту проснулась герцогиня и огласила пронзительным визгом покои Летнего дворца. Гедвига, не помня себя, хотела бежать на помощь, но целая толпа вооруженных солдат, ворвавшихся в спальню, оттеснила принцессу.

Гедвига теперь ничего не могла видеть, что происходило там за их широкими спинами. Она слышала только визг матери, громкую ругань отца, потом какую-то возню и тяжелые глухие удары. Кого-то повалили на пол и били, били без конца…

Потом она увидела, как четверо солдат пронесли закутанного в солдатскую шинель человека. Она увидела избитое, окровавленное лицо, лицо когда-то надменное и исполненное величия власти, и голые ноги, беспомощно торчавшие из-под шинели… Потом мимо нее пробежала ее мать, в одной сорочке, босая, с безумно вытаращенными глазами, с дикими криками, оглашающими дом.

Пронесли связанного принца Петра и его рыжего служителя, помощника по розыскам ее отца, Берга. Пронесли плакавшего навзрыд принца Карла. Все это видела своими глазами обезумевшая от страха девочка и разом поняла все…

«Ее родных арестовали… подвергнут пыткам и казни… Это ясно, как день… Арестуют и ее… и казнят как дочь человека, сумевшего заставить проклинать и ненавидеть себя за его десятилетнее пребывание в России. Сейчас найдут ее… откроют ее убежище, свяжут, возьмут, подвергнут пытке».

Думы Гедвиги прервали быстрые шаги по коридору и чей-то голос, произносивший ее имя.

«Что это? Кто это может звать ее теперь? Кто вспомнил о ней в эту ужасную минуту?» — подумала девочка.

— Принцесса Гедвига, вы здесь! — раздался знакомый голос.

Подняв глаза, она увидела перед собою хорошо знакомое лицо, черные кудри и ласковые глаза, глядевшие на нее с сочувствием и печалью.

— Принцесса, как я счастлив найти вас! — прозвучал милый молодой голос у ее уха, — я спасу вас, я помогу вам, ваша светлость, скрыться во дворце цесаревны… Там вас полюбят как родную… Мы вымолим вам прощение у правительницы, и вы снова будете счастливы, ваша светлость! Бежим же, бежим скорее, пока есть время!

И он схватил ее за руку и увлекал за собою.

Гедвига вся поддалась обаянию пылкой детской речи юноши-пажа. Да, да! Бежать скорее! Уйти из этого ада, во что бы то ни стало уйти! Она еще молода! Она хочет жить и радоваться. Ей ведь четырнадцать лет только, и она еще не знала счастья… Там, во дворце ласковой Елизаветы, о доброте которой так часто ей приходилось слышать, вместе с этим милым мальчиком она забудет былые невзгоды, попреки отца, злые выходки братьев… Там над нею никто не будет смеяться!.. Только скорее, скорее вон отсюда, пока не появились снова эти ужасные солдаты!

Но вдруг жгучая мучительная мысль пронзила ей мозг: «Как? Она оставит свою семью в эту роковую минуту? Она умела широко пользоваться всеми благами, доставленными ей ее отцом, а теперь, когда он из всемогущего государя-регента превратился в жалкого, избитого своими же подчиненными, арестанта, оставить его и свою несчастную семью?! Нет, она, горбунья Гедвига, не способна поступить так. Каков бы ни был с нею раньше отец, — он ее отец, и она должна разделить его долю. Прочь же, прочь обольстительный призрак будущего счастья! Не ей веселиться и пользоваться свободной радостной жизнью, когда ее семья идет на дыбу, на пытку, на казнь! Что бы ни было, она разделит их участь. Она забудет все зло, причиненное ей, она должна помнить одно: она дочь и сестра и обязана разделить горькую участь ее близких!»

Принцесса Гедвига разом остановилась, вырвала свою руку из руки Долинского. Глаза ее загорелись ярко, ярко… Какой-то тихий свет разлился по ее лицу, и от этого света длинное, некрасивое лицо горбуньи стало как будто красивее, привлекательнее.

— Благослови тебя Бог, милый юноша, за твою помощь, за твою доброту, — проговорила тихо и взволнованно принцесса, — но я не пойду с тобою. Мое место с моими родными, с моим несчастным отцом!

И она стремительно бросилась бежать по пустым покоям прямо в сени, на крыльцо, у которого несколько человек солдат усаживали в сани ее обезумевших от страха братьев и мать.

— Я принцесса Гедвига Курляндская, — проговорила она бодрым и звонким голосом, — и хочу разделить судьбу моего бедного отца! Возьмите меня с ними!

Глава XVII

Регентша — правительница и ее приближенные. Миних обижен. Новое придворное светило

Когда избитого солдатами Бирона привезли в Зимний дворец в одной солдатской шинели, Анна Леопольдовна, провозглашенная уже регентшей-правительницей, не захотела воспользоваться своею властью, чтоб предать своего злейшего врага пытке и казни. Вопреки желанию тех, которые полагали, что бывший регент должен лютой смертью окупить все свои козни и преступления, добрая и мягкая Анна ограничилась лишь ссылкою герцога, его семьи и приверженцев в отдаленный город Пелым, с лишением его орденов, титулов и имущества.

Началось новое правление. Избавитель императорской семьи от бироновского гнета и главный виновник падения герцога, граф Миних, занял прочное место у престола. Объявив себя первым министром, старый фельдмаршал дал Остерману чин, столь давно желаемый им — генерал-адмирала. Черкасский был произведен в вице-канцлеры. Все участники государственного переворота получили награды. Подарки, чины, ордена так и сыпались щедрою рукою принцессы. Принц Брауншвейгский, загнанный и забытый во время Биронова регентства и лишенный своих воинских чинов, теперь назначен был главным начальником всех русских войск — генералиссимусом. Но так как на звание генералиссимуса рассчитывал Миних, то Анна Леопольдовна, чтобы не обидеть старого фельдмаршала, в манифесте о назначении принца Антона велела включить слова, что хотя фельдмаршал Миних, по всей справедливости, заслужил этот почетный чин, однако, принцу Брауншвейгскому, как отцу императора, должно быть дано преимущество.

Однако Миних считал себя все-таки оскорбленным и не мог примириться с мыслью, что его обошли и что неспособный, трусливый принц занял самый высокий пост в армии. Принц Антон, в свою очередь, не мог простить Миниху, что арест Бирона произошел без его ведома. Кроме того принц Антон завидовал тому, что Миних пользовался в армии симпатиями, что его любят и уважают. Ловкий, лукавый Остерман воспользовался неприязнью принца к фельдмаршалу, соперничества которого он всегда опасался при дворе, и стал наговаривать принцу на Миниха. Результатом всех этих наговоров и нашептываний было то, что гордый и независимый герой-фельдмаршал решил подать в отставку. Но при этом он смутно надеялся, что его попросят остаться. Слишком уж велика была, как казалось фельдмаршалу, услуга, оказанная им Брауншвейгским. Однако он ошибся. Отставка его была принята, о чем и был извещен Петербург с барабанным боем. И Миних, так быстро поднявшийся на высоту, так же скоро упал с нее, уступив невольно свое место новому восходящему придворному светилу.

Это светило был молодой, красивый и блестящий саксонский посланник граф Линар, произведенный Анною Леопольдовною в обер-камергеры русского двора.

Ловкий, тонкий и умный, немногим уступающий разве в дальновидности самому Остерману, этот саксонский граф сумел влезть в доверие к правительнице, сумел понравиться ей, внушил ей доверие к себе и стал самым близким человеком. Стараясь угодить во всем Анне Леопольдовне, он в то же время стал усиленно ухаживать за хорошенькой Юлианой, и при дворе поговаривали уже о предстоящей свадьбе двух любимцев правительницы. Сама правительница оставалась все такой же беспечной, ленивой и мечтательной женщиной-девочкой, не имевшей ни малейшего понятия о правлении огромным государством и очень мало интересовавшейся. И многие важнейшие дела, требовавшие решения или, по крайней мере, подписи правительницы, оставались подолгу без движения, в ожидании, когда, наконец, Анна Леопольдовна вздумает заняться со своими министрами. Но проходили дни, недели — и правительница не только не думала приниматься за дела, но даже не допускала к себе никого и сама нигде не показывалась. Она проводила все свое время в своем будуаре не причесанная, не одетая, в белом капоте, с неизменным платочком на голове, заменяющим ей пышную прическу того времени. Она или читала рыцарские романы, или играла в карты, или нянчила детей, императора малютку Иванушку и новорожденную дочку Екатерину, или болтала со своей неизменной Юлианой и красавцем Линаром, получившим все бразды правления, за которые так крепко держались когда-то цепкие руки Бирона.

Линар, Остерман, Левенвольде, Мегдены, все немцы и немцы без конца, окружали теперь престол крошки-императора и его матери-регентши. И не только окружали, но и распоряжались по-своему, устраняя всех тех, которые хотели работать только для блага России и не дорожили ни хорошим и доходным местом при дворе, ни высоким чином или положением.

Особенно Линар заставлял задумываться не одну удалую русскую голову.

— Что же это такое? Свергли одного Бирона, а вместо него, как гриб, другой вырос, — говорили кругом. — И как долго еще продолжится над Россией владычество немцев?

Многие громко жаловались: «Когда низвержен был жестокий курляндец, мы думали — немецкому господству приходит конец, а оно до сих пор продолжается, только с другими особами». Рассказывали анекдоты о высокомерном обращении немцев-начальников с подчиненными-русскими, сожалели об унижении России, вспоминая с сочувствием времена Петра Великого, когда один за другим выдвигались русские люди.

Виною неурядиц и унижения все считали Анну Леопольдовну. И все громче и громче, все настойчивее и настойчивее раздавались голоса против незаконно, будто бы не по праву, царствующей правительницы, против ее малютки-сына и против принца Антона.

Ходили к тому же и темные слухи среди солдат, будто люди, близкие к правительнице, а в особенности принц Антон, настаивают на том, чтобы Анна Леопольдовна устранила из Петербурга гвардейские полки, которые будто бы замышляют что-то подозрительное, и что на место лихих семеновцев и преображенцев будут поставлены брауншвейгские солдаты.

Недовольство в гвардии росло с каждым днем. Не того ждала гвардия, когда присягала новой правительнице. И невольная мысль о защите мелькала среди рядов молодцов-гвардейцев: «Кто поднимет русский дух в дорогой каждому русскому сердцу родине? Кто вынесет на должную высоту онемеченное, приниженное отечество?»

И глаза всех этих жаждущих защиты и спасения обращались к скромному «Малому» дворцу истой русской величавой красавицы, сказочной царевны, царь-девицы, которую лишили злые великаны-людоеды скипетра и короны ее отца…

Но все было тихо в сером дворце-домике на так называемом Царицыном лугу, где жила цесаревна Елизавета Петровна. Там только звучала мелодичная бандура, да за душу хватающий голос Алексея Разума наполнял комнаты…

Часть III

Глава I

Невеселые думы. Предложение французского посланника. Новая обида

Нудный дождик, не переставая, бьется об окна дворца цесаревны Елизаветы, и не первый уже день стоит такая погода. Лето в 1741 году выпало дождливое, скучное.

Цесаревна почти не покидает комнат. Невесело ей, нехорошо… В то время, как в Зимнем дворце все радостно, весело, привольно, здесь, в доме цесаревны, гнет и тоска. Даже веселая Мавруша приуныла. Не смеется своим грубоватым смехом, не поддевает никого. А сегодня за обедом так и очень удивила цесаревну своей выходкой Мавра Егоровна. Только что надумала Елизавета взять с тарелки приглянувшийся ей кусочек разварной кабаньей головы, как Мавруша вырвала из-под самого носа тарелку у цесаревны и, дико глядя на нее, зашептала:

— Не ешь, не ешь, Ваше Высочество! Не ешь, говорю, отравят…

И впрямь отравят…

С некоторых пор замечает цесаревна косые взгляды правительницы. Не мудрено. Враги не дремлют и всячески стараются ее оклеветать перед Анной. Все эти Линары, Мегдены, Остерманы не могут не сознавать, что обошли короной Елизавету, что царствует почему-то внук дочери царя Ивана, сын немецкого принца и полунемки матери, а она, русская царевна, Петрова дочка, осталась в стороне, и всеми силами оговаривают ее перед Анной.

Елизавета знает доброту Анны, этой милой девочки Анюты, которую она не раз ласкала в детстве. Правительница мягкосердечна, но окружающие ее люди всячески клевещут на нее, царевну. Они чувствуют, что народ и гвардия встанут за Петрову дочку по одному ее слову. Они готовы, пожалуй, и известь ее, не боясь греха. А оскорбления, которые переживает Елизавета! О, даже при Бироне было ей во сто раз лучше, чем теперь… Ей не хватает самого необходимого; ей отказывают в деньгах. Когда она попросила заплатить ее долг, который она сделала из-за того, чтобы помогать окружающим ее беднякам-солдатам, от нее потребовали счет, не поверили ей!..

А потом этот Линар! С каким высокомерием смотрит он на нее при встречах. А принц Брауншвейгский, этот жалкий трус, он едва-едва здоровается с нею, царскою дочерью! И все они так боятся, что вот-вот Елизавета заявит свои права на престол, пожелает стать императрицей — и что тогда, конечно, всех их ждет невеселая участь, во всяком же случае, придется расстаться со двором… О, если бы они знали, как далеко ее сердце от мечты надеть на свою голову корону!..

Пусть Лесток, Воронцов, Шуваловы и даже мало вмешивающийся в политику Алеша Разум твердят ей, что настало ее время, нет, оно не настало еще! Она, Елизавета, не может изменить присяге, данной ею крошке-императору, пока России не грозит действительная опасность. Правление Анны, этой слабой, безвольной, мягкой женщины не вечно. Император вырастет и вступит на престол. И — кто знает? — может быть, он поднимет Россию до прежнего ее величия. А она, Елизавета, хочет только добра своей родине, а самой ей не привыкать терпеть!

— Что тебе, Мавруша? — неожиданно прервала свои думы царевна, увидя на пороге любимицу.

— Да опять с тем же! «Тот» к дому опять подъехал! — быстрым шепотом заговорила Мавра Егоровна.

— Кто тот?

— Да тот, что намеднясь был! Верченый такой, крученый И по-французскому только, знай себе, лается…

— По-французски?

— Нуда, гунявый такой… Тот, что виляет так туловищем, ровно его, батюшку, колики схватили!

— Так это Шетарди! Французский посланник Шетарди! — догадалась цесаревна, — а ты — виляет… гунявый… выдумала тоже, Мавра!

— А нешто не виляет? И почем я его знаю, кто он такой… Шляется здесь, шляется, прости Господи, словно одержимый мечется. Ух, подведет еще чего доброго тебя, матушка. Верь ты дуре-Мавре… Отвадь ты его от себя…

Она еще хотела прибавить что-то, но разом прикусила язык.

Эластичной, легкой походкой в комнату входил элегантный, нарядный французский посланник, маркиз де-ля-Шетарди.

С грациозным поклоном он склонился перед цесаревной, изогнув свой стан с особенной ловкостью, и произнес витиеватое приветствие на французском языке. Потом сделал вольт и в одно мгновение ловким движением очутился перед Маврой Егоровной и приветствовал ее.

— Ишь, как тебя, батюшку моего, подбрасывает! — не могла не подивиться та и, сделав очень недвусмысленные знаки цесаревне, с предупреждением еще раз не доверять «французишке», скрылась за порогом, причем бесцеремонно хлопнула дверью.

Изящный маркиз с удивлением взглянул на грубоватую, полную девушку и, сравнив ее с красавицами французского королевского двора, невольно подивился, как не умеет выбирать себе фрейлин русская принцесса.

— Вы опять решили попробовать вывести меня из моей неподвижности, любезный маркиз! — с обычной очаровательной улыбкой проговорила цесаревна. — Чувствую уже, что вы поведете снова разговор о возможности надеть на мою голову императорскую корону…

— Эта корона пристанет вам более, чем кому бы то ни было, принцесса, — почтительно возразил маркиз.

— И вы предлагаете мне прежний ваш план!

— Я не могу себе представить ничего иного, Ваше Высочество. Это так просто, так ужасно просто, принцесса. Осчастливьте меня одной минутой внимания, Ваше Высочество! Его Величество, король французский, мой повелитель, предлагает вам денег, чтобы вы могли завербовать в ваши сторонники новых людей… Шведский посол, барон Нолькен, говорит с своей стороны, что шведы помогут вам иным путем. Они подступят к русским границам, объявив, что явились завоевать силою престол в пользу дочери Великого Петра и за это, за это…

— Из-за этого я, став императрицей, обязана буду уступить Швеции завоеванные у нее Великим Петром провинции? — забывая свою обычную любезность, резко спросила Елизавета.

Молчаливый поклон маркиза был ей ответом. Елизавета выпрямилась. Что-то неуловимое, как молния, промелькнуло в ее лице.

— Нет, маркиз, — произнесла она холодно, — только крайность заставит меня воспользоваться услугами шведов. И потом, я готова вознаградить их какими угодно суммами, но ни одной пяди русской земли, приобретенной ценою крови и завоеванной моим великим отцом, я не отдам им, маркиз! Этого не разрешит моя совесть. Что же касается французских денег, которые так любезно предлагает мне ваш король, я приму их в случае надобности, если дела повернутся так, что мне придется спасать Россию, поднявшись на ступени трона.

— Вам придется это сделать, принцесса! — вскричал маркиз, — я вижу уже царскую корону на прекрасной головке Вашего Высочества!

Елизавета благодарно улыбнулась.

— А я к этому не стремлюсь, маркиз, по крайней мере теперь, когда не вижу надобности вмешаться в дело для спасения дорогого отечества.

— Но когда понадобится наша и шведская помощь, вы кликните мне клич, и я у ваших ног, принцесса! — с изысканной любезностью врожденного царедворца произнес Шетарди.

Елизавета молча наклонила голову.

Едва только скрылась изящная, нарядная фигура ее гостя, на его месте точно из-под земли вырос камергер цесаревны Воронцов.

— Поздравляю, матушка цесаревна, мы под арестом! — произнес он недовольным, сердитым голосом.

— Что такое? Как под арестом? — так и встрепенулась Елизавета.

Вместо ответа Михаил Илларионович быстро подошел к окну.

— Взгляните сюда. Ваше Высочество! — произнес он, живо отдергивая занавеску.

Серые фигуры, не одна и не две, а с добрый десяток, сновали тенью подокнами цесаревны. Их можно было отличить в наступающих сумерках позднего вечера.

— Что это? Откуда они? — изумленно спрашивала Елизавета.

— Не что иное, как стража, приставленная к нам его светлостью принцем Брауншвейгским. Офицер Чичерин и солдаты по приказанию его светлости переоделись в серые кафтаны, чтобы удобнее шпионить за вами, царевна. Разве это не арест?

Елизавета молчала. Сердце ее заныло. Это была такая обида, на которую открыто не решился бы сам Бирон.

Глава II

Что услышал паж у закрытой двери

Вечер. Дождь. Слякоть. Конец июля кажется октябрем. Андрюша, плотно закутавшись в теплый плащ, низко надвинув на глаза треуголку, бодро шагал по размытым дождем сумрачным петербургским улицам. Днем ему нельзя было отлучиться из Малого дворца. Приезжал опять вертлявый маркиз Шетарди, сидел долго и о чем-то жарко спорил с цесаревной. Приходил Лесток и тоже говорил без конца, убеждал, горячился. После отъезда маркиза Андрюшино «солнышко» — царевна — помрачилось. Даже песней Разума да тихим звоном любимой бандуры не удалось ее развлечь. Подойти к ней, печальной и тоскующей, и отпрашиваться из дома не смел и думать мальчик. И прождал, он до позднего вечера, пока не улеглись все во дворце.

Он шел к отцу. С тех пор, как узнал он, что жив его батюшка, мальчик не переставал чувствовать и переживать острую, жгучую радость. На другой же день по аресте Бирона он увидел своего отца в его настоящем виде. Тот самый старик-ученый, который при помощи каких-то, ему одному известных, химических составов превратил спасшегося от пыток и казни Юрия Долинского в абиссинца и ухитрился придать его коже черный цвет арапа, теперь таким же странным, чудесным образом вернул ему прежний вид и облик. И прапорщик Долинский, которого восемь лет считали мертвым, заявил о своем существовании. Тайна черного Абаса открылась сама собой. Правительница, спасшая когда-то жизнь несчастному заключенному, осыпала его теперь милостями, повысила в чинах и зачислила в свою свиту, сделав его одним из своих адъютантов. Юрий Долинский был щедро награжден за былые печали. Но ни награды, ни почести, ни самое свидание с сыном, за которым он неустанно следил все эти долгие годы, не могли вытеснить из груди Долинского образ бесконечно любимой им когда-то жены Наташи. Он не забывал думать о ней в дни таинственного своего существования под черной оболочкой и теперь, став прежним офицером Долинским, он еще острее чувствовал боль потери. Один Андрюша мог утешить его своим присутствием, своею заботливостью и лаской. Глядя в большие, прекрасные глаза мальчика, лаская его мягкие кудри, он вспоминал такие же кудри, такие же глаза — увы! — потерянные для него навеки. И ему становилось легче, отраднее на душе. Но сын не мог быть с ним постоянно. Андрюша был пажом цесаревны и имел свои обязанности как паж. Он же, Долинский, должен был посвящать всего себя службе женщине, которой поклялся быть до самой смерти верным и преданным рабом. Их дороги расходились. Юрий знал, что правительница недолюбливала цесаревну. Знал, что про цесаревну ходят темные слухи о ее желании захватить престол. Значит, они с сыном являлись в двух противоположных лагерях — и это обстоятельство наполняло новым горем сердце Долинского.

Было почти темно, когда продрогший в этот далеко не летний, холодный июльский вечер, Андрюша подошел к Зимнему дворцу. Дежурный по караулу офицер узнал его сразу и, ласково кивнув ему головою, без всяких затруднений пропустил. Андрюша направился в комнату, где обыкновенно помещался его отец, как дежурный адъютант принцессы Анны Леопольдовны. Но Юрия Долинского там не было. Очевидно, правительница отослала его с поручениями. Мальчик уселся на мягком диване и стал терпеливо ждать.

Переход от холода и сырости к теплой уютной комнате разломал, расслабил Андрюшу. Приятная теплота разлилась по его телу. Легкая дремота закружила голову. И, сам не замечая как, Андрюша очутился лежащим на мягком диване и сладко забылся… Он спал недолго. Громкий разговор в соседней горнице разбудил его. Андрюша быстро вскочил, протер глаза, не понимая, где он… Темная уютная комната… Мягкие диваны… Тяжелая портьера над дверью, а за дверью голоса, возгласы, смех…

Юный паж был далек от мысли подслушивать, что говорилось за дверью, но разговаривавшие не стеснялись, и их голоса звучали так весело и громко, что не слышать их нельзя было.

— Ну, вот, ты должна быть вполне счастлива, Анна, — говорила своим сочным здоровым и громким голосом Юлиана. — Теперь все улыбается тебе… И если бы не цесаревна Елизавета…

— О, я не боюсь Лизы! Не говори ты мне о ней! — прозвучал детски-нежный голосок правительницы. — Я не боюсь Лизы, — повторила она, — не боюсь, по крайней мере, с тех пор, как принц Антон нарядил следить за нею десяток своих сыщиков… Признаться, мне далеко не по вкусу то, что сделал принц, но… войска целиком на стороне цесаревны, и не принять своих мер было бы рискованно… Мне не нужно власти и звания регентши, но Иванушка должен иметь защиту…

— Она далеко не прочная, эта защита! — прозвучал мужской голос, в котором Андрюша сразу узнал голос саксонского посланника Динара.

— Как? — вскричали обе женщины сразу.

— До тех пор, пока, Ваше Высочество, вы только регентша, положение крошки-императора внушает опасения… — произнес твердым голосом Линар. — Вы подумайте только: гвардия спит и видит возвести на престол дочь Петрову… Народ любит ее… Ведь только слепой не заметит счастливых улыбок солдат и народа, провожающих Елизавету, когда она совершает свою прогулку в санях… А дружба гвардейцев с цесаревною во дни царствования покойной императрицы, не думаете ли вы, принцесса, что она иссякла теперь?

— Но что же делать? Что делать, Линар? — услышал Андрюша трепещущий голос правительницы.

— Возложить на свою голову императорскую корону! Объявить себя самодержавной государыней, а принцессу Елизавету или выдать за принца Людвига Вольфенбютельского, брата Его Высочества принца Антона, или заточить ее в монастырь! — произнес Линар.

Андрюша тихо вскрикнул. Разговор сразу умолк. На одну минуту воцарилась тишина.

— Что это? Я слышала чей-то голос! — произнесла после непродолжительного молчания Анна Леопольдовна. — Как будто кто-то подслушивает нас…

— Я посмотрю сейчас, — проговорила Юлиана, и едва только Андрюша успел отскочить в угол и припасть за большое кресло, стоявшее в углу, как дверь скрипнула, портьера раздвинулась и черненькая голова фрейлины просунулась в дверь.

— Никого нет! — произнесла она, быстрым взором окидывая комнату, и снова юркнула обратно.

— Ну, что же, Анна, решайся! Линар прав. Враги окружают тебя. Одна только императорская корона может дать хорошее, спокойное положение тебе и твоим детям, — произнесла она, очутившись опять в соседней горнице.

С затаенным волнением, с сильно бьющимся сердцем Андрюша ждал в своем уголку ответа на слова фрейлины.

И вот он услышал взволнованный голос правительницы:

— Да, вы правы!.. И вы, Линар, и вы, Юлиана… Я последую вашим советам… Скоро, скоро я объявлю себя русской императрицей, а Лизу, если она будет упорствовать с замужеством, отдам в монастырь…

Андрюша весь вздрогнул, встрепенулся. Дыхание захватило у мальчика. Спазма стиснула горло.

«Скорее к ней, к цесаревне, — вихрем пронеслось в его мыслях. — Надо сказать ей скорее, сказать все без утайки, какая ужасная опасность грозит ей!»

И забыв всякую предосторожность, мальчик выскользнул из своего угла, выбежал из комнаты и, помчавшись стрелою мимо изумленных стражей, кинулся по пустым и темным улицам домой. Не помня себя, домчался он до дворца цесаревны, вбежал в сени и, ворвавшись в комнату Мавры Егоровны, без церемонии растолкал спящую фрейлину.

— Разбудите цесаревну сейчас же, сию минуту, матушка Мавра Егоровна! — произнес чуть живой от волнения мальчик.

— Что тебе, непутевый! Ишь, точно с цепи сорвался, — недовольно заворчала та. — Второй Лесток точно… Тот тоже по ночам, ровно оглашенный, мечется… Батюшки, да что с тобой приключилось, молодчик? — взглянув попристальнее в бледное, взволнованное лицо Андрюши, вскричала она. И все недовольство ее мигом пропало.

— Горе опять какое, што ль?

— Горе и есть, Мавра Егоровна, буди цесаревну!

Та только заохала и бросилась исполнять желание Андрюши. Прошло несколько минут, и в горницу быстрой и легкой походкой вошла Елизавета.

— Что тебе, мальчик, какие еще злые вести принес ты с собою? — спросила она, и заметная тревога открылась на ее красивом лице.

— Цесаревна!.. Матушка!.. Солнышко!.. — И прерывающимся голосом Андрюша рассказал все, что слышал в горнице Зимнего дворца. Корона… правительница… принц Людвиг Вольфенбютельский… монастырь… — срывались с его дрожащих уст слова, непонятные кому бы то ни было другому, но вполне ясные Елизавете. Она то хмурилась, то судорожно закусывала губы во время его рассказа. То яркая краска приливала к ее нежным щекам, то прекрасное лицо ее покрывалось смертельной бледностью. Когда Андрюша кончил свой рассказ и взглянул на цесаревну, он не узнал своей кроткой, ласковой «матушки».

Лицо Елизаветы было грозно и величаво. Она вся выпрямилась, словно выросла в этот миг.

— Бог видит, — произнесла она раздумчиво и веско, — я не хочу употреблять насилия, не хочу причинять горя никому. И не опасенье заточения в монашескую келью заставит меня действовать. Нет. Но не дай Боже, слова Анны сбудутся — Россия погибнет в ее неумелых, слабых руках или новые Бироны захватят ее в свои руки. Нет! Довольно страданий и слез! Прочь личные, дружеские побуждения и чувства! Принцесса Анна погубит Россию, и цесаревна Елизавета обязана спасти родину!

— Слава Богу! Надумалась, матушка! — всплеснула руками Мавра Шепелева.

— Да, Мавруша! Решено теперь!.. — произнесла, улыбаясь и блестя глазами, цесаревна. — А теперь будите Лестока. Скажите ему, чтобы утром же ехал к Шетарди… Пусть скажет маркизу, что я принимаю его помощь. И да поможет мне Бог.

— Да поможет тебе Бог, матушка, и будущая царица! — произнесла набожно Шепелева, крестя свою любимую госпожу.

— Царица? Нет, кто знает, быть может, инокиня! — с загадочной улыбкой произнесла Елизавета, но так тихо, что ни паж ее, ни верная Мавруша не могли расслышать ее слов.

Глава III

Тайное собрание. Смерть шпионам. Бегство. Мнимый капрал

Поздним ноябрьским вечером несколько серых фигур, безотлучно дежуривших подокнами цесаревны, обратили внимание на двух маленьких солдат, которые вышли с заднего крыльца цесаревниного дома, робко оглядываясь кругом, прошмыгнули в соседнюю улицу и скрылись в темноте. «Серые кафтаны» пошли доложить об этом офицеру Чичерину. Но тот только выругался на своих, не в меру ревностных, подчиненных.

— Ну, вышли — так вышли, — сердито буркнул он, — мало что ли их с заднего крыльца к цесаревне шляется. За всеми не уследишь. Вон у нее полгвардии кумовье, у того ребят крестила, у другого… Вы лучше, чем хорьков мне вылавливать, лисицу бы приволокли. Слышно, Лесток каждый вечер в бабьем платье в французское посольство шляется. Вот если бы его накрыли, так сам бы его высочество принц Антон вас за это наградил по-царски…

Но солдаты знали, что такую «лисицу» накрыть трудно, и отошли со вздохом от раздосадованного начальника, окончательно забыв про «хорьков»… А «хорьки», спешно прошмыгнув мимо них, быстро зашагали по улице. Один из них был безусый молодой капрал в гренадерской форме; другой — совсем еще молоденький мальчик — барабанщик.

— Ух, слава Богу! Вынесла судьба! — проговорил младший из спутников. — Легко ли! Промахнули под самым носом у шпионов.

— Тс! Будь осторожнее!..

— Далеко они… не слышат…

— То-то, не слышат… А ты смотри, не забудь, капрал Петров перед тобою.

Маленькая, чересчур изящная для солдата, рука легла на плечо юного барабанщика.

— Ты помнишь пароль, который сказал нам Лесток для входа?

— «Жизнь за цесаревну», — без запинки отвечал юноша и, помолчав немного, добавил: — Но как это далеко! Дьявольски далеко отсюда… Боюсь я, что устанете вы!

— Да, не близко, мальчуган. Но чтобы увериться в верности и преданности своих друзей, можно пройти вдвое большее расстояние.

— Так точно, господин капрал! — произнес черноглазый барабанщик.

Дождь, мокрый снег и ветер слепили путникам глаза, но они бодро шли, с усилием вытаскивая ноги из жидкой грязи. Миновав ряд мертвенно-тихих и таинственно-темных улиц, они вступили в Рабочую Слободу. Здесь уже не было ни высоких зданий, ни роскошных хоромин сановников. Маленькие избенки бедных тружеников, выписанных сюда со всех уголков Европы еще могучим Петром, попадались теперь на каждом шагу юным солдатикам. Вот и ярко освещенная изба блеснула им в глаза своими светлыми окнами.

— Здесь! — произнес радостно капрал.

— Здесь! — эхом откликнулся ему барабанщик.

И оба, быстро взбежав по ступеням крыльца, стали кулаками стучать в дверь что было мочи. Пригожая, полная женщина открыла им дверь.

— «Жизнь за цесаревну!» — произнес твердым голосом юный барабанщик и, смело взглянув в самые глаза женщины, спросил:

— Друзья уже собрались?

— Пожалуйте, господа! — произнесла женщина и повела их в сени. Здесь она быстро приблизилась к какой-то двери и ударила в нее рукой три раза.

— Войдите во имя чести, храбрости и отваги! — послышался за дверью громкий голос.

Юный барабанщик первый кинулся к двери, распахнул ее, и оба друга очутились в большой просторной комнате, где вокруг длинного стола сидело около тридцати гвардейцев-гренадеров.

— Здорово, братцы! — весело приветствовали юношей несколько голосов.

Свет фонаря, поставленного в углу, на полу, слабо освещал лица собравшихся. Но, тем не менее, по всему было видно, что молодцы были подобраны один к одному и дышали мощью, силой и готовностью постоять за себя.

Молодые солдатики поклонились всему собранию и скромно уселись в конце стола. Беседа, прерванная было их появлением, снова возобновилась. В другом конце длинного стола поднялся мужчина крупный, плотный, широкоплечий, с энергичным лицом и большими черными глазами.

— Братцы! — произнес он громким, зычным голосом, — во имя цесаревны, прошу слова…

— Пусть говорит! Пусть говорит! — послышались со всех сторон сильные голоса.

— Говори, брат! Ты старше нас всех и слово за тобою! — произнес один из сидевших за столом.

— Говори, говори! Пусть говорит! — загудело снова со всех сторон.

— Государи мои! — откашлявшись, начал молодец-гренадер с черными, сверкающими отвагой, глазами. — Прошло уже три с лишком месяца, как шведы подошли к русским границам. И что же? Левенгаупт взял Вильманстранд, шведы разбиты, Ласси и Рейт одерживают мелкие победы. Воззвание к русским, в котором говорится о том, что шведы заключат мир, лишь только цесаревна водворится на престол, не имеет силы… Брауншвейгские торжествуют. Принцесса Анна, с помощью своих приверженцев, не сегодня-завтра, оденет на голову русскую корону. В городе слышно, что цесаревну хотят насильно выдать замуж за брата принца Антона, Людовика, а если она будет противиться, грозят ей монастырем… Петрова дочка, русская цесаревна, ласковая матушка наша, должна схоронить свою красоту в недрах монастырской кельи!.. А нас, братцы, отошлют в Выборг, всю гвардию, чтобы никто из нас не мог помешать правительнице…

— Не пойдем! Не пойдем в Выборг, братцы! Останемся здесь! Постоим за матушку нашу! — раздались взволнованные голоса.

— Да, да, постоим за лебедку нашу! За ласковую, любящую свой народ цесаревну! — вторили другие.

— Не позволим отсылать нас, братцы! Ишь что выдумали Брауншвейгские! Сплавить хотят нас из столицы, а в это время… Нет, не позволим совершить неправое дело! Валим, братцы, на утро к государыне цесаревне-матушке: так мол и так, родная, мочи нет видеть твое посрамление, ослобони, разреши, дай постоять за тебя, красное солнышко наше…

— Да, да! К ней, цесаревне! Гуртом! Просить, умолять ее принять корону русскую! — зашумело, загудело три десятка мощных голосов.

И вдруг звонкий, сочный, бархатистый голос покрыл все остальное:

— А присяга? Вы забыли присягу, данную государю-императору Ивану Антоновичу, братцы!

Это сказал молоденький капрал, сидевший до сих пор тихо и спокойно на конце стола.

Все головы повернулись к нему. Все глаза впились в дерзкого, осмелившегося идти против других.

Черноглазый молодец-гренадер вскинул на юношу свои сверкающие глаза.

— Мы присягали Ивану, это верно ты сказал, молодчик; но Иван Антонович — незаконный наследник престола. Не он должен царствовать, а цесаревна Елизавета, и присяга малютке-императору была исторгнута у нас силой. Да к тому же не он, а его родители будут владеть престолом и немцы, снова немцы окружат их со всех сторон.

— Но цесаревна Елизавета — слабая женщина. Что можно ожидать от женского царствования? — снова заговорил молоденький капрал.

— Она дочь Петрова… Она цесаревна русская! — горячо подхватил противник. — Иль ты не видел ее, молодчик?.. Вид у нее царицы… Глаза — синие, так и блещут умом… Поступь осанистая, царская… Одно слово — императрица! А кротость ее? А ласка ко всему русскому? А доброта? Кому же, как не ей, быть на престоле!

— А я слыхал, что она согласна выйти замуж за принца Вольфенбютельского! — снова произнес молодой капрал, — и что за нею дает правительница Курляндию, Эстонию и Семигалию…

— Царевна Елизавета замуж?! Да опомнись ты, малец! — послышались со всех сторон грубые голоса… — Цесаревна одного жениха имеет — Россию! Со своей родиной обручилась цесаревна на жизнь и на смерть. Никогда она не пойдет замуж. Слишком любит она свое отечество, чтобы покинуть его… Да и не оставит нас цесаревна!

— Не оставит! Не оставит! — загудели голоса.

Но молоденький капрал не унимался. Он быстро вскочил со своего места, вспрыгнул на скамью и заговорил громким, взволнованным голосом:

— Все это один разговор, братцы! Послезавтра все одно все вы должны будете покинуть Петербург и отправиться в Выборг, как будто на шведа, а в это время принцесса Анна провозгласит себя императрицей, и никто и слова не посмеет сказать…

— Врешь! Этому не быть! Понимаешь, не быть! — сердито закричал, ударяя кулаками по столу, черноглазый оратор, вытягиваясь перед молоденьким капралом во весь свой богатырский рост. — Да ты что, стоишь за Анну, что ли? — вдруг грозно наступил он на юношу.

— И впрямь, он точно стоит за правительницу! — послышались голоса. — Обманно проник сюда, значит… Шпион он, верно… Пронюхали, знать, Брауншвейгские и подослали к нам шпионов, братцы, — послышался сдержанный шепот то здесь, то там.

— Шпионы, шпионы и есть! — подхватили несколько голосов.

Юный барабанщик схватил за руку капрала.

— Идем! — шепнул он ему чуть слышно. — Здесь нам оставаться не безопасно!.. Идем, идем скорее!

Вокруг были суровые, угрожающие лица. Сверкающие взоры горели гневом. Руки сжимались в кулаки.

— Смерть шпионам! Их подослали Брауншвейгские! — еще раз зычно выкрикнул богатырь-гренадер.

Пользуясь замешательством и суматохой, которые вызвал этот возглас, юный капрал быстро кинулся к двери; за ним последовал тотчас же барабанщик. Оба они юркнули в сени, оттуда на крыльцо и в три прыжка очутились на улице. Но черноглазый гренадер заметил их исчезновение и пустился вдогонку.

— Нет, брат, шалишь, не уйдешь так легко из наших рук! — вскрикнул он, одною рукою хватая капрала за плечо, другою обнажая свою саблю.

— Остановись, безумец! — прозвучал испуганный голос барабанщика. — Перед тобою цесаревна Елизавета!

И юный барабанщик повис на поднятой уже кверху руке гренадера.

Тот вскрикнул, подался вперед, заглянул в лицо капрала и тяжело рухнул на колени, бросая саблю.

Во время схватки у капрала упала шляпа с головы и при свете выплывшего из-за туч месяца черноглазый богатырь мог увидеть знакомые, прекрасные синие глаза и золотистые локоны той, во имя которой он только что хотел нанести мнимому шпиону смертельный удар.

— Матушка! Ваше Высочество! Казнить меня мало! — вскричал гренадер, кланяясь в ноги мнимому капралу. — Как мог я не узнать сразу Вашего Высочества! Как осмелился поднять руку на вас!..

— Не казни, а награды ты достоин, храбрец! — произнесла ласково цесаревна. — Не виноват ты, что не признал меня в капральском мундире. А что касается меня, то я явилась среди вас переодетая капралом, чтобы самой убедиться вполне в готовности моих славных гренадер постоять за свою цесаревну. И теперь я спокойна: я знаю, что мои гренадеры все, как один человек, постоят за меня!..

— Постоим, матушка! Умрем за тебя! — произнес пылко солдат.

— Спасибо, голубчик! Вскоре вы понадобитесь мне, и ты, и товарищи твои, — произнесла Елизавета.

— Располагай нами, матушка! Да скорее! Ждем не дождемся… Слышь, гонят нас в Выборг на шведа…

— Ждите меня на днях! — шепнула Елизавета и, кивнув ласково головою все еще не поднявшемуся с колен солдату, позвала барабанщика. — Идем, Андрюша. Пора! Я все узнала, что хотела, и теперь готова на все.

И мнимый капрал вместе со своим верным пажом скрылись в темноте улицы.

Гренадер долго не мог опомниться. Дивное видение давно уже исчезло, а он все еще стоял на коленях.

«Что это? Сон ли это был, аль нет?» — думал бравый солдат. — Нет, нет, не сон! — весело воскликнул он и побежал обратно, чтобы рассказать товарищам, кого он принял за шпиона.

Глава IV

Час пробил!

— Итак, настал решительный день! — произнесла цесаревна, просыпаясь рано утром и нервно потягиваясь в своей постели. — Сегодня должно все свершиться!.. Больше ждать нельзя!..

События складывались так, что медлить с исполнением плана, задуманного окружавшими Елизавету ее приверженцами, значило погубить все дело. Во дворце Анны Леопольдовны уже давно подозрительно смотрели на Елизавету и на ее близких. Сама Анна, долго не верившая в возможность какого-либо заговора со стороны цесаревны, тоже стала подозрительнее относиться к Елизавете. Накануне чуть не арестовали друга цесаревны, Лестока, а на последнем куртаге правительница холодно и резко запретила Елизавете принимать Шетарди, заподозрив, что французский посланник — сообщник цесаревны. Вопрос об отправке в Выборг преданных Елизавете гвардейцев, как узнала цесаревна от нескольких тайно ночью пробравшихся к ней офицеров, был окончательно решен. А ведь вся надежда Елизаветы на гвардию! Значит, медлить больше немыслимо!

Цесаревна уже давно сознавала необходимость силою завоевать корону, принадлежащую ей по праву, одной ей. И когда накануне, на куртаге, Анна с несвойственной ей строгостью сказала: «Ты должна выйти замуж, Лиза, и уехать из России, чтобы положить конец всем сплетням!» — цесаревна решила, что настало время — ее время…

Ей жаль Анюту, эту милую, ленивую, безалаберно беспечную Анюту, которую она должна лишить престола. Но что же делать! Россию еще более жаль ей… А Россия погибает в руках разных иностранцев-проходимцев, корыстных советников слабой и безвольной правительницы. Елизавета чувствует в себе силы удалить всех их и отдать себя на служение святому делу обновления исстрадавшейся родины. О, она поднимет на недосягаемую высоту милое, дорогое ей отечество! Она покроет ее прежним могуществом времен Преобразователя-Царя!

И при одной мысли об этом цесаревна вскочила с постели, чувствуя себя бодрой, предприимчивой, смелой…

Вошла Мавра Егоровна с кружкой горячего сбитня на подносе, с горячим караваем только что испеченного белого хлеба.

— Сегодня, Мавруша! Сегодня наш день! — вскричала весело Елизавета и звонко чмокнула подругу.

Мавра Егоровна удивленно вскинула на нее глазами.

«Батюшки-светы, да чего она радуется словно шальная! — подумала верная фрейлина. — Ведь как еще с рук сойдет… Может, и корона ее ждет, а может, и клобук иноческий! А чего доброго и казнь!»

И девушка вздрогнула, вспомнив о том, что, на худой конец, может ожидать ее «золотую цесаревну». Но она ни одним словом не выказала своего волнения и быстро стала одевать свою госпожу.

Весь этот день прошел в каком-то мучительном ожидании. Он тянулся бесконечно, этот долгий, как вечность, осенний день…

Когда стало смеркаться, в приемную горницу принесли свечи, и цесаревна принялась играть в карты с братьями Шуваловыми и Воронцовым. Игра была затеяна нарочно, дабы следившие за каждым шагом цесаревны шпионы не могли допустить и мысли о том, что в эту ночь задумано выполнение смелого заговора. Но сегодня не везло Елизавете, она поминутно делала промахи. Впрочем, и ее партнеры отличались не меньшей рассеянностью.

А на дворе шел снег, пела метелица, и в окна смотрел студеный ноябрьский вечер.

В самый разгар игры скрипнула дверь. Все вздрогнули невольно.

«Не открыт ли замысел и не явились ли за ними, чтобы тащить в тюрьму всех, не исключая и цесаревны?..» — мелькнуло в голове играющих.

Вошла запушенная снегом фигура в старом, рваном полушубке и валенках. Это был Лесток.

— Что за маскарад? — невольно рассмеялся Петр Шувалов.

— Нельзя… следят… Этот дьявол Чичерин днюет и ночует около моей квартиры, стараясь знать каждый шаг, который я делаю… Думал, не уйти… Но Бог помог…

— Вы были у казарм, доктор? — с кажущимся спокойствием спросила Елизавета.

— Да, принцесса… Все тихо снаружи… Но ваши молодцы работают вовсю… Я слышал разговор под окном… Произносилось ваше имя… И если бы вы знали, Ваше Высочество, какой верой, какой теплой надеждой на вас горят все эти солдатские сердца!

— Но я ужасно боюсь за них… По городу ходят шпионы… — в волнении произнесла Елизавета.

— О, Ваше Высочество, не беспокойтесь! Когда «шпионы» пойдут с доносом, «там» уже все будет кончено! — с тонкой усмешкой значительно произнес Лесток, указывая жестом на Зимний дворец.

В горнице воцарилось молчание. Слышно было только, как шуршат карты, падая на стол, под руками играющих, и как ветер жалобно завывает под окном.

— Жутко! — проговорила Мавра Егоровна, ежась и кутаясь в платок.

— Полно, что за жутко! Смелым Бог владеет, — произнес Воронцов и весь, по-видимому, углубился в игру.

В это время из соседней комнаты понеслась, зазвучала нежная мелодия… О буйных запорожских набегах говорила она, о былой удали казаков-удальцов, о львиной храбрости атамана Батаки. Эту песню сложила Украина в память славной Запорожской Сечи, и эту песню пел в эту ночь догадливый Алеша Разум…

Цесаревна вся поддалась очарованию чудной песни. Хвалебный гимн, сложенный в честь могучих храбрецов, заставил ее задуматься глубоко-глубоко. Вот если смелый замысел удастся, кто знает, может быть, и в честь ее сложится такая же дивная, как и эта, хвалебная песнь!..

Но вот песня оборвалась. Бандура стихла. Не слыхать больше голоса Разума… Снова скрипнула дверь, и снова все вздрогнули и переглянулись. На пороге появилась стройная, грациозная фигура пажа.

— Пора! — произнес мальчик, — ты приказала ровно в одиннадцать часов напомнить тебе про время. Теперь одиннадцать. Пора ехать… государыня-царица!

Государыня-царица!

Благодаря какому счастливому случаю обмолвился этот милый юноша? Или это пророчество, вложенное самим Богом в полудетские уста? Что бы ни было, но оно дает уверенность, силы. Цесаревна встала. За нею встали остальные.

— Пойдем в спальню, Мавруша. Не хочется мне оставаться одной. Я пойду молиться.

И легкой, спешной поступью Елизавета вышла из гостиной.

Суровый лик угодника, милостивые, скорбно кроткие очи Спасителя и Божья Матерь с всеобъемлющей любовью в лице — вот что встретил взгляд цесаревны в небольшой уютной спальне, где ей так часто снились золотые сны и где приходилось переживать тяжелую горькую действительность.

Елизавета упала на колени и подняла глаза на киот.

— Господи! Помоги мне, мой Боже! Ты видишь, не по злобе на врагов, а из любви к родине замышляю я свое страшное дело, — шептала она. — Дай же мне силы довести мой замысел до конца, Боже! И если мне суждено погибнуть, великий милосердный Господь, пусть я погибну одна, но не карай других, безвинных…

И синие глаза цесаревны наполнились слезами… Они потекли по щекам, падали на высокую и бурно вздымавшуюся грудь ее, мочили ковер спальни.

— Спаси, сохрани, помоги, помилуй! — лепетали побледневшие губы Елизаветы.

Но вот она встала с колен. Яркой надеждой горели теперь ее синие очи. Необычайная кротость милой улыбкой разлилась по лицу.

— Пойдем! Я готова, Мавруша! — произнесла тихо-тихо цесаревна, — проводи меня!

— Стой, милая, стой, родная моя! — послышался не прежний грубый, а грудной и странно размягченный голос Мавры. — Дай я по-своему провожу тебя… Ведь одна ты, одна на свете, сиротка ты моя! И некому тебя благословить на великий, но опасный замысел в эту минуту… Дай же твоей верной Мавре перекрестить тебя, пожелать тебе всего лучшего, бедная ты моя!

И прежде чем опомнилась Елизавета, Мавра Егоровна быстро обняла ее одной рукой, осенила другою широким крестным знамением и, поцеловав в обе щеки, прошептала:

— Теперь с Богом! Поезжай цесаревной, Лиза, моя прежняя маленькая родная подружка, а возвращайся русской императрицей Елизаветой! А я тут помолюсь за тебя. За тебя… за всех!

Что-то стеснило грудь цесаревны, тяжелый клубок подкатился ей к горлу. Хотелось разрыдаться навзрыд, хотелось выплакать все свои слезы на преданной, любящей груди подруги, но время не ждало. Из гостиной долетали нетерпеливые шаги Лестока и зовущие ее голоса.

Быстрыми шагами вышла из спальни цесаревна и спокойная, без тени недавнего трепета, приближалась к своим друзьям.

— Кирасу мне! — послышался ее повелительный голос.

Андрюша кинулся во внутренние покои и через минуту появился снова с тяжелой металлической кирасой, которую ловко и быстро надел на свою повелительницу. Его глаза так и следили за нею, так и впивались в ее лицо.

— Что тебе, молодчик? — поймав нечаянно этот молящий взгляд, спросила Елизавета.

— Возьми меня, возьми с собою, государыня! — прошептал юноша-паж.

— Ты не знаешь, чего просишь, дитя! — проговорила с горькой улыбкой цесаревна. — Судьба своенравна и капризна. Может быть, всех нас ждет верная смерть впереди!

— Так что же? Неужели ты не позволишь мне умереть с тобою? — пылко проговорил Андрюша и с такой беззаветной преданностью, с такой бесконечной любовью взглянул в синие глаза цесаревны, что та не могла ему противоречить больше.

— Будь что будет, я не разлучусь с тобою, мой милый, милый мальчик! — произнесла она тихо и крепко обняла его.

Андрюша с безумным восторгом и благодарностью взглянул на цесаревну.

Все двинулись в сени, но на пороге цесаревна остановилась внезапно, вынула из-под кирасы золотой крест и произнесла каким-то новым, вдохновенным голосом.

— Быть может, сегодня придется пролить кровь из-за меня… Но будьте вы все свидетелями моей клятвы: если Господь Милосердный поможет мне занять родительский престол, клянусь именем Господа не подписывать ни одного смертного приговора во всю мою жизнь…

И сказав это, она поцеловала крест, и вся трепещущая вышла на крыльцо и села в ожидавшие ее там сани.

Глава V

Роковой шаг. Все за тобою! Тревога

Быстро скользили сани по рыхлому снегу, тихо поскрипывая полозьями. Морозное небо, усеянное звездами, улыбалось теперь ласково и кротко. Метель улеглась, ветер стих.

Сани неслись едва видимым призраком по сонным улицам молодого Петрова города. Цесаревна, чуть дыша от охватившего ее волнения, сидела рядом с Лестоком; впереди ее занимали место Воронцов и юный паж, взор которого не покидал ни на минуту лица Елизаветы. Братья Шуваловы стояли на запятках.

Как сон, промчались сани мимо оторопевших «серых камзолов», выскочивших было из караулки и не понявших спросонья, кто, куда промчался и зачем? Пронеслись сани мимо Летнего сада и Адмиралтейской крепости и остановились неподалеку от маленьких домиков, разбросанных по полю и составлявших казармы Преображенского полка. Вот и огромная съезжая изба. Яркий огонек горит в ее окнах.

Лесток первый вышел из саней, Андрюша за ним. Отстегнули полость, помогли выйти цесаревне. Братья Шуваловы соскочили с запяток. Елизавета, по протоптанной до самого крыльца снежной тропинке, проследовала к съезжей.

Вот она поднялась по широким ступеням и взялась за скобку двери.

«Сейчас! Сейчас! — усиленно выстукивало ее сердце. — Сейчас! Сейчас начнется!» — клокотало что-то в ее груди.

Тяжелая дубовая дверь сразу поддалась под нежной рукой Елизаветы. Цесаревна вошла, прижимая крест к груди обеими руками.

Горница была полна солдат. Мундиры, мундиры и мундиры. Очевидно, цесаревну ждали, потому что, когда появилась она, свежая, взволнованная, прекрасная, с лучистым сиянием в глазах, все слилось в одном сплошном, радостном гуле:

— Матушка!.. Цесаревна наша!.. Лебедка!.. Солнышко красное!

И все загрубелые солдатские лица улыбались навстречу Елизавете просветленными детскими улыбками. Сильные руки тянулись к ней. Они хватали край ее платья, подносили к губам. Слезы навертывались на смелые глаза, текли по мужественным лицам, видевшим не одну битву, не один тяжелый поход. Верою, бесконечной преданностью сияли честные, отважные взоры…

К бывшим уже в горнице присоединялись все новые и новые товарищи. Скоро изба была битком набита гренадерами.

Цесаревна сделала знак, и все смолкло. Лишь изредка затаенный вздох нечаянно вздымал отважную грудь, да брякала чуть слышно ненароком подвернувшаяся сабля…

И вот знакомый и бесконечно милый всем этим мужественным людям голос звучно и громко произнес:

— Ребята, помните, чья я дочь? Хотите идти за мною?

— Веди нас! Веди! Мы все готовы умереть за тебя! — одним сплошным, могучим гулом ответили солдаты.

— Клянитесь служить мне верой и правдой, как служили моему отцу! — снова громким голосом произнесла Елизавета, поднимая крест перед собою.

Шляпы в один миг полетели наземь.

— Клянемся! Все клянемся! — одним общим звуком отвечали гренадеры и, набожно крестясь, стали подходить к кресту. Когда обряд присяги кончился, цесаревна сказала:

— Идем, верные мои гренадеры, идем с Богом, избавить Русь от врагов!

— Веди нас, веди, матушка-цесаревна! Мы всех их перебьем! — снова гаркнули молодцы-гренадеры.

— Нет, я не желаю кровопролития, убийства, и если вы прольете напрасно хоть одну каплю крови, я не иду с вами! — произнесла решительно цесаревна. — На императорской короне, которую дочь Великого Петра наденет на свою голову, не должно быть крови!..

— Приказывай, цесаревна, мы все исполним, как ты велишь! — раздалось в ответ.

В немногих словах цесаревна разъяснила солдатам, что им предстоит делать, отделила часть гренадер и приказала им идти арестовать Миниха, Остермана, Головкина, Левенвольде и Мегдена, остальным же гренадерам приказала следовать за собою.

— А теперь, — заключила она, — с Богом! Да поможет всем вам Господь совершить великое дело на пользу и славу нашей дорогой родины!

Сказав это, цесаревна осенила низко склонивших свои головы солдат крестом и быстрой походкой направилась к стоявшим на дворе саням.

Солдаты поспешили за ней и бегом пустились по сторонам, стараясь не отстать от саней ни на шаг.

Луна в это время спряталась за облака, и темнота заволокла сонный город.

Услышав тяжелое дыхание своих бегущих друзей, Елизавета приказала остановить сани.

— Матушка, что ты хочешь делать? — послышались взволнованные голоса.

— Идти вместе с вами! — бодро прозвучал ее бархатный голос.

И она легко и быстро выпрыгнула из саней и бодро зашагала впереди толпы гренадер.

— Вы устанете, государыня… Обопритесь на меня, — прошептал подле нее звонкий, молодой голосок.

Цесаревна скорее почувствовала, чем увидела того, кто очутился подле.

— Это ты, мой мальчик? — произнесла она ласково и положила свою мягкую, нежную руку на плечо Андрюши.

— Господи! Дай мне умереть за нее! Дай мне умереть за нее, Господи! Я ничего не прошу у Тебя больше! — шептали во тьме дрожащие губы юного пажа.

Шествие быстро подвигалось вперед. Посреди своих верных гренадер шла, тяжело переступая в грязном снегу, цесаревна. Ее маленькие ножки едва успевали за их большими сильными ногами, привыкшими к походам. К тому же тяжелая кираса затрудняла движение. Все тише и тише двигалась вперед цесаревна.

— Нет! Не могу больше! Я слишком устала! — произнесла она, наконец, чуть слышно. — Так мы не скоро дойдем.

— Матушка, дозволь поднять тебя на руки! — послышался чей-то голос, и в один миг солдаты бережно подняли с земли хрупкую, дорогую ношу и на своих сильных плечах понесли ее дальше.

Так прошли темную улицу, затем какой-то закоулок.

Вот и окна Зимнего дворца. Ни единого огонька нет в них. Видно, все спят и не чуют приближающейся беды. Только в караульне свет.

Елизавета приказала нести себя прямо туда.

Еще несколько минут, и гренадеры бережно опустили на землю цесаревну около самого входа в караульный дом.

Громкий крик неожиданности вырвался из груди десятка солдат, находящихся там, когда вдруг распахнулась дверь и на пороге показалась закутанная в шубу цесаревна. Один из караульных схватил было барабан и забарабанил в него что есть мочи.

Но в тот же миг Лесток вынул кинжал из ножен и сильным ударом проколол кожу на барабане. Барабан сразу затих.

— Связать его, — кивнул он на поднявшего тревогу солдата. Несколько гренадер в одну минуту исполнили приказание лейб-медика цесаревны.

— Ребята! — пронесся мелодичной музыкой под сводами караульни голос Елизаветы, обращенный к караульным солдатам, — ребята, я зову вас служить мне верой и правдой. Согласны ли вы?

— Цесаревна! Матушка наша! Это ты? — раздались одиночные голоса. — Прости, не распознали, матушка! Горленка наша, мы все за тобою!

И караульные рухнули все на пол, земно кланяясь «матушке». Темными, длинными залами, где царствовала зловещая тишина, шла цесаревна впереди своих верных телохранителей-гренадер. Рядом с нею шел, ни на шаг не отставая, Андрюша. Вот еще, еще немного — и они у цели.

Вдруг юный паж замер от неожиданности. Он своим зорким взглядом заметил закрытую дверь, из-под которой пробивался свет. Андрюша узнал эту дверь и вспомнил, что в комнате за этой дверью помещался неотлучно дежуривший в апартаментах Анны Леопольдовны его отец. За этой дверью была другая, которая вела в спальню правительницы и ее сына-императора. Что-то болезненно заныло в груди мальчика… Какое-то темное предчувствие сжало ему сердце…

Минута — и дверь бесшумно отворилась.

— Кто здесь? — послышался громкий возглас, в котором Андрюша сразу узнал голос отца.

— Сдавайтесь! Дайте вашу шпагу! — послышался другой голос, нежный и сильный в одно и то же время. — Государыня Елизавета Петровна требует покорности!

— Я знаю одного только государя Ивана Антоновича! — отвечал Долинский и, быстро выхватив шпагу из ножен, взмахнул ею.

Дикий крик огласил внезапно комнату и… шпага Юрия со звоном упала на пол. Перед ним, как из-под земли, вырос чернокудрый мальчик с пламенными глазами.

Андрюша бросился вперед, чтобы получить удар, предназначенный для цесаревны.

Глаза Долинского, почти обезумевшие от ужаса, впились в лицо сына. Он пошатнулся, отпрянул назад.

Все это длилось лишь одно мгновение. Гренадеры быстро подскочили к Юрию, схватили его за руки, зажали рот, связали.

Долинский не противился. Он ослаб теперь как ребенок. Вся его мысль была занята одним: еще минута — и он бы мог нечаянно пронзить того, кто ему был дороже всего в мире. И переведя глаза с Андрюши на стоявшую передним стройную фигуру в кирасе, он только теперь узнал ее и понял все.

Цесаревна Елизавета сделала знак своим спутникам и, приблизившись к двери, которая вела в следующую комнату — спальню правительницы, — подняла тяжелую портьеру.

Глава VI

Розовые сны и черная действительность

Правительница Анна Леопольдовна в этот вечер легла спать очень поздно. Она долго сидела перед зеркалом и в то время, как одна из камер-фрейлин тщательно расчесывала ей при свете нескольких свечей ее волнистые густые волосы, без умолку болтала с Юлианой.

— Какая ты хорошенькая стала, Анна, за последнее время! — произнесла молоденькая баронесса, когда дежурная фрейлина, окончив прическу, ушла.

— Ты находишь, Юлиана? — ответила вопросом Анна Леопольдовна и прибавила: — Это, вероятно, потому, что теперь у нас все тихо и спокойно, и я уже не боюсь так за будущее… Даже мой трусливый супруг поуспокоился немного… Он сознал, что опасаться нам нечего… Кстати, вчера вновь приходил Головкин и опять советовал мне объявить себя императрицею и выпустить об этом манифест в день моего тезоименитства… У Остермана даже готов уже этот манифест. Остается только скрепить его моей подписью, и я стану императрицею России!

— И славно же мы повеселимся в день твоего коронования! — весело воскликнула Юлиана и даже в ладоши захлопала по старой детской привычке.

— Когда я стану императрицей, то… — начала опять Анна, но легкий стук в дверь заставил ее замолчать.

— Кто там? — звонко крикнула Юлиана.

— Это я, принц Антон. Мне нужно сказать моей супруге два слова…

— А нельзя их сказать завтра, эти два слова, Ваше Высочество? — весело откликнулась Анна.

— Не время теперь смеяться! — послышался уже явно раздраженный голос на пороге, и принц Брауншвейгский стремительно вошел в комнату.

— Сейчас был у меня Левенвольде, — без всякого вступления начал принц, — он говорит, что в гренадерских казармах неспокойно, что принцесса Елизавета…

— О, как вы мне все надоели с принцессой Елизаветой! — раздраженно вскричала Анна. Ведь она уже поссорилась с Лизой благодаря стараниям всех этих Остерманов, Левенвольде, Головкиных…

— Да, но она опять… Левенвольде получил сведения о каком-то заговоре… — начиная усиленно заикаться от волнения, лепетал принц.

— Опять заговор!.. Сколько раз я это слышу. Точно нарочно пугают… Я уверена, что все это пустяки… Никакого заговора нет… На Елизавету напрасно наговаривают… И потом, что говорить о заговоре, когда уже решено выдать Лизу замуж…

— Но она не выйдет!

— Ну, тогда удалим ее…

— В монастырь? — подхватил принц. — Уж скорее бы постригли ее!.. А то буквально у меня нет ни минуты покоя. Какое-то предчувствие подсказывает мне, что не сегодня-завтра она со своими приверженцами выкинет что-нибудь… Но я боюсь не за себя, нет, — прибавил принц, — а за наших детей…

— Пострижем ее хоть завтра, если вы находите, что это надо для благополучия наших детей, — прервала Анна Леопольдовна, — а пока спокойной ночи, мой друг. Юлия и я умираем от усталости.

— А как же Левенвольде? Что ему сказать? Он заставил меня непременно переговорить с тобою… — заикнулся было принц.

— Отошлите спать вашего Левенвольде и пожелайте ему спокойной ночи! — весело заключила принцесса, подставляя мужу щеку для поцелуя.

Принц Антон поцеловал жену, поклонился Юлиане и ушел из комнаты, бормоча что-то себе под нос о беспечности своей супруги.

— А теперь спать! Спать! Спать! — весело вскричала Анна и, быстро раздевшись, бросилась с размаха в свою пышную постель и, как в волнах, провалилась в лебяжьей перине.

— Славно! — проговорила она, окинув счастливым взглядом Юлиану, улегшуюся неподалеку на мягкой софе.

Давно уже Анна Леопольдовна не была так довольна и собою, и окружающими, как в этот вечер. И ей все нравилось. И эта пышная, мягкая постель, и ласковый полусвет в комнате, и легкое посапыванье маленького Иванушки, сладко спавшего в своей золотой, царской кроватке… Она с удовольствием потянулась в постели и вся отдалась своим грезам. Вскоре грезы эти перешли в дрему, дрема — в сон, крепкий и приятный…

Мягкий свет ночника по-прежнему тихо обливает комнату; Иванушка по-прежнему чуть посапывает и вкусно чмокает губами во сне, а его маленькая сестра, недавно родившаяся дочь Анны Леопольдовны, принцесса Екатерина, от времени до времени шевелилась в своей люльке. Правительница вся поддалась тихому сну, навеявшему на нее сладкие грезы.

И снится молодой принцессе, что не правительница она больше, не будущая императрица, а крошечная Христинька-малютка. И живет она с матерью в подмосковном селе Измайлове, у своей бабушки, вдовы-царицы Прасковьи Федоровны… Много всякого народу во дворце бабушки: все больше странники, да юродивые, да Божьи люди… А рядом с ними — дурки, шутихи, карлы, калмычки… Бабушка очень любит и тех, и других, целые дни с ними проводит… И саду бабушки большой… Водят туда Христю мамушки да нянюшки…

Вот и сейчас привели, посадили на лавочке под душистою яблоней… Ах, хорошо! Солнце печет, пригревает. Старая мама песню мурлыкает, а кругом букашки да мушки, то с зеленой спинкой, то с красным брюшком. Хочется поймать хоть одну букашку — да лень как-то… Руки не поднимаются. Дремота одолевает. Так бы и уснула… А вон бабушка, важная, строгая, идет по дорожке… Со всеми она строгая, а с ней, Христей, ласковая, добрая, как ангел. Увидела ее, приближается к ней, остановилась, наклоняется.

— Что это, никак, спишь, внучка? Среди бела дня-то?! И соня же ты у меня!.. Стыдно, стыдно, проснись скорее!..

И бабушка тормошит ее за плечо своей нежной, пухлой рукою…

И кажется Христе, что сама она вдруг становится все меньше и меньше под пухлой рукой бабушки и совсем стала маленькая, как те пестрые жучки и букашки. И спинка у нее, как у них, красненькая, и щупальца выросли, и крылья. Окружили ее со всех сторон букашки, кружатся подле и чуть слышно будто стрекочут, словно кузнечики:

— Полно спать! Пора вставать, сестрица!

И все громче этот писк, все звучнее. Уж это не кузнечики стрекочут, а будто людским голосом, повелительным, строгим звучит над самым ее ухом:

— Пора вставать! Пора вставать, сестрица!

Глава VII

Арест Брауншвейгских. Первая встреча новой императрицы

— Пора вставать, сестрица!

Анна быстро открывает глаза.

Что это? Ни солнца, ни сада, ни зеленых стрекоз и букашек, ни бабушки-царицы.

Перед ней стоит какая-то странная женщина-воин. Блестящая кираса охватывает ее высокую полную грудь, золотистые кудри окружают прекрасное лицо.

При свете ночника Анна с трудом узнает ее. И вдруг смертельная бледность покрывает лицо правительницы. Что-то ударяет в голову, что-то отзывает в сердце нестерпимой, мучительной болью. Все разом становится ясным как день… Она беспомощным взором окидывает комнату. Вон, в дверях толпятся солдаты… Обнаженные шпаги, суровые лица…

С диким воплем Анна падает к ногам Елизаветы:

— Пощади моих детей, Лиза! Пощади! И, рыдая, бьется на ковре.

Шум и вопли разбудили Юлиану.

— Анна… Анна! Я с тобою! Не бойся, я защищу тебя! — и с громким криком верная фрейлина бросается на помощь своей госпоже.

— Не бойтесь! Вам и вашим детям не грозит опасность, — своим мелодичным голосом произнесла Елизавета. — Будьте только покорны и одевайтесь скорее… Вас отвезут в мой дворец. Я даю вам честное слово, что не желаю ни вашей жизни, ни жизни ваших детей… Я являюсь только за императорской короной, которая мне, как дочери Петра, принадлежит по праву…

И, подойдя к гренадерам, Елизавета дает им знать, чтобы они вышли из комнаты, пока Анна Леопольдовна будет одеваться.

Солдаты скрылись за тяжелою портьерою, но лязг их сабель слышен хорошо в спальне.

Дрожащими руками Юлиана одевает свою госпожу. Вот они готовы, наконец, обе… Снова появляются солдаты… Подходят к колыбели императора. Один из них сильной рукою сорвал полог, наклонился, хочет вынуть дитя из люльки.

— Не тронь его! Не тронь моего Иванушки! — полным отчаяния криком вырывается из груди правительницы.

— Не тронь его! Я возьму бывшего государя! — послышался звонкий молодой голос, и перед насмерть перепуганной правительницей появился Андрюша Долинский. Осторожно и бережно протянул юноша руки к люльке и вынул из нее крошечное существо.

— Я должен отнести его государыне, но будьте покойны, сыну вашему не причинят вреда! — успокоил юноша Анну.

— Благодарю вас! — чуть слышно прошептала бывшая правительница.

Юлиана взяла на руки маленькую принцессу Екатерину и, окруженные гренадерами с саблями наголо, они прошли через ряд пустых залов дворца, прямо на площадь, где стояли сани.

Уже светало, когда сани цесаревны подъехали к крыльцу Елизаветиного дворца. В них сидела она сама с крошкой Иваном на руках и с неизменным Андрюшей. В следующих двух санях везли принца и принцессу Брауншвейгских, ближайшую ее свиту, верную Юлиану и крошечную принцессу Екатерину.

Несмотря на ранний час, весть об удавшемся заговоре уже успела облететь столицу с быстротою молнии. Улицы кишели народом. Громкие, восторженные крики приветствовали Елизавету от самого Зимнего дворца. Народ бежал за санями своей общей любимицы, народ устилал ей одеждами путь, народ кричал:

— Наконец-то дождались мы светлого праздника, царица наша желанная! Голубка сизокрылая!.. Радость наша… Царствуй, царствуй над нами!

Елизавета кланялась направо и налево, улыбалась, протягивала руки и шептала в ответ:

— Милые вы мои! Родные мои! Всю душу положу за вас! Всю душу!

Но вот остановились сани. Елизавета лихо и быстро выпрыгнула из них, не выпуская из рук крошки-императора, и вошла на крыльцо. На пороге ее встретила хорошо знакомая фигура.

— Матушка… родная… деточка моя, цесаревна милая! — всхлипывая, запричитала Мавра Егоровна и вдруг осеклась, вытянулась в струнку и с низким и ясным поклоном проговорила:

— Приветствую Ваше Императорское Величество многия, многия лета!

Елизавета протянула руку, крепко обвила шею своего верного друга. Но напряженные нервы не выдержали. Молодая государыня громко зарыдала.

Глава VIII

Государственные пленники. Просьба Андрюши. Монах

— Нет, тысячу раз нет! Я не хотела короны, не хотела объявлять себя императрицей! Окружающие вскружили мне голову, убедили, что ради благополучия детей и друзей моих я должна занять престол. И теперь расплата, какая жестокая расплата!

И Анна Леопольдовна горько зарыдала на груди своей неизменной Юлианы.

Брауншвейгское семейство сидело под крепким караулом в одной из отдаленных комнат дворца. В соседней комнате были заперты приверженцы свергнутого правительства в лице Миниха, Остермана, Головкина, Левенвольде, Мегдена и других. А еще дальше, в крошечной комнате, находился связанный верный слуга правительницы Юрий Долинский.

Юрий Долинский знал уже, что Анна Леопольдовна удалена от власти, и что она, ее муж и дети арестованы, и Елизавета Петровна провозглашена императрицей. Угрызения совести терзали Долинского. Исполнил ли он свой долг? Сдержал ли клятву — отдать жизнь за ту, которая спасла от пытки и казни? Не должен ли он был в момент, когда явились заговорщики, забыть о том, что он отец, и уложить на месте первого из попавшихся ему навстречу, будь то даже его собственный сын?.. Но в то же время Долинский сознавал, что ничего, ровно ничего не мог он сделать для защиты правительницы и что, нанеси он удар саблею Андрюше, рассвирепевшие гренадеры отомстили бы, пожалуй, его смерть убийством Анны и беззащитного крошки-императора. Ведь удержать гренадер, проникнутых злобою и ненавистью к брауншвейгцам, было бы почти немыслимо. Да притом в душе Долинский преклонялся перед Елизаветой и считал, что для счастья и славы России было бы лучше, если бы она, а не разные принцы Антоны, Остерманы, Левенвольде и другие правили страною. Он был предан Анне Леопольдовне только потому, что она была его спасительницею. Но, как и многие другие, он ненавидел окружавших правительницу корыстных сановников. И лишь за нее, а не за них он был готов отдать свою жизнь. Он останется верным своей клятве и разделит ее участь: если она пойдет на плаху, и он потребует смертной казни, если сошлют или посадят в тюрьму, он добровольно последует за нею…

Невеселые думы наполняли головы и остальных пленников. Особенно бывшая правительница горевала и плакала, сетуя на судьбу. Но не за себя страдала Анна: участь детей, мужа и друга Юлианы пугала ее. Она то сидела молча, скованная тяжелым оцепенением, то снова бросалась на шею подруге и, рыдая, говорила:

— Я знаю Лизу… она добра и сердечна. Она не пожелает нашей казни, но народ? За былые унижения его любимой цесаревны не потребует ли он нашей жизни?

— О, если бы мы послушались тогда Левенвольде, приняли меры! — прошептал принц.

— Тише, идут! — остановила их Юлиана.

— О, это за нами! вести нас в тюрьму, на казнь! — в отчаянии вскричала Анна. — Дети мои! Бедные дети, Иванушка мой! Бедный дорогой Иванушка! Не отдам, не отдам его!

И судорожным движением Анна прижала к своей измученной груди ребенка.

Шаги приблизились. Вот брякнул замок открываемой двери, и на пороге показался Михаил Илларионович Воронцов. В руках его была свернутая в трубку бумага с большой печатью, очевидно, указ новой императрицы.

Анна Леопольдовна взглянула на сверток, побледнела, затряслась вся и воскликнула диким голосом:

— Вы принесли наш смертный приговор?! Да? Мы должны умереть!.. О, Боже! И неужели сейчас!.. Сегодня!..

— Успокойтесь, принцесса, — ответил Воронцов, — государыня императрица Елизавета Петровна милостиво решила забыть все причиненные ей вами невзгоды и отнюдь не желает ни вашей смерти, ни смерти кого-либо из ваших близких. Императрице известно, что главные виновники всего — Остерман, Миних и Левенвольде, Ее Величество знает, что они побудили вас незаконно взять в руки власть, что они внушили вам намерение сделаться императрицей всероссийской и что они препятствовали занять престол законной наследнице Петра. Они будут преданы за это суду. А вам, принцесса, и вашему семейству Ее Величество не желает причинять никаких огорчений, предает все ваши поступки забвению, дарует вам свободу и распорядилась лишь отправить вас с мужем и детьми за границу, в ваше отечество. Но, — прибавил Воронцов, отчеканивая каждое слово, — Ее Величество велела предупредить вас, принцесса, что если вами или вашими приближенными будут сделаны какие-либо попытки вновь захватить власть, то, вместо свободы, вам и вашему семейству предстоит заточение в крепости или ссылка в самые отдаленные места Сибири, и вы будете разлучены с вашим сыном навсегда. — Сказав это, Воронцов с поклоном удалился из комнаты.

— Антон! Юлиана! Иванушка! Мы не умрем, мы не умрем, слышите ли? — вся задыхаясь от счастья, вскричала Анна и вслед затем вся побледнела, зашаталась.

Переход от страха к радости был слишком велик, и принцесса без чувств грохнулась на руки подоспевшего мужа.

В то время как Воронцов объявлял милостивую весть новой государыни, ближайший друг этой государыни, Мавра Егоровна стояла на заднем крыльце перед большой толпою гренадер-преображенцев.

— Матушка, вызови ты к нам Ее Величество на единую минутку, повидать нам ее надоть, — просили солдаты фрейлину.

— Ну, еще что выдумали? Ее Величество манифест с Петром Ивановичем о вступлении на престол составляет, а они «вызови»… Ишь вы, быстроглазые.

— Будь милостива, матушка! Не откажи!

— Ладно, не откажу; ждите уж, непутевые! — полная, высокая фигура первой статс-дамы государства скрылась в сенях.

Вскоре на ее месте появилась другая фигура, величественная, царственная, прекрасная, в андреевской ленте. Опираясь на руку юного пажа, она быстро приблизилась к гренадерам.

Едва она ступила на крыльцо, как раздались громкие, восторженные крики:

— Да здравствует государыня императрица Елизавета Петровна! Да здравствует матушка-царица! Да здравствует дочь Великого Петра!

— Что вам надобно, дорогие друзья мои? — прозвучал нежный голос недавней опальной царевны, теперь уже всесильной русской государыни, когда восторженные голоса приутихли.

Как один человек все 300 гренадер повалились в ноги.

— Матушка! Родная! Не оставь! Разреши! Лебедь наша белая!

— Что? Что такое? Не пойму вас, милые!

Тогда поднялся один из гренадер на ноги, вытянулся в струнку, выступил вперед. Елизавета увидела перед собой черноглазого богатыря-солдата с открытым, честным лицом.

«Где я встречала этого молодца?» — произнесла она мысленно. И тотчас же вспомнила темную ноябрьскую ночь, безумный бег, безумное преследование, занесенную над ее головою саблю, крик насмерть перепуганного пажа и упавшего к ее ногам гренадера, принявшего ее за шпиона… Яркой картиной пронеслась перед ней вся эта недавняя сцена. Елизавета узнала в черноглазом гренадере того, который чуть было не убил ее несколько дней назад, и ласково положила руку на плечо стоявшего перед ней богатыря.

— Говори, голубчик, что надо? — произнесла мягко государыня.

— Матушка-царица! — произнес взволнованно солдат. — Будь милостива… исполни первую нашу просьбу: прими на себя звание капитана нашей первой гренадерской роты…

Елизавета задумалась на минуту. Чудесная улыбка скользнула по ее алым устам. Глаза сделались влажными от слез.

— Спасибо за честь, братцы! Охотно принимаю вашу просьбу. Отныне объявляю себя капитаном лейб-компанской гренадерской роты. Л вам всем, верные мои гренадеры, за то, что вы помогли мне добыть отцовский престол, дарую дворянское достоинство…

— Ура! — громовым раскатом раздалось из глоток. Но все сразу смолкло, когда Елизавета подала знак рукою, что еще желает что-то сказать.

— Представляю вам первого поручика новой роты. Прошу любить и жаловать! — произнесла громко императрица, выдвинув вперед Андрюшу.

— Спасибо, матушка! Спасибо, родная, голубушка наша! Слыхали мы про верную его тебе службу, и счастливы, что он будет в нашей роте, — зашумели солдаты, снова повалившись в ноги государыне.

— Доволен ты? — обратилась Елизавета к своему пажу, когда, распростившись с друзьями-гренадерами, она снова вошла в горницу.

— Государыня! Светлое солнышко мое! Не по заслугам награда! — произнес Андрюша, рухнул на колени перед императрицей и зарыдал.

— Что с тобой? Что с тобой, мой мальчик? — произнесла Елизавета, не привыкшая видеть слез на глазах своего любимца.

— Государыня, золотая моя! Царица моя ласковая! — судорожно шептал Андрюша, — не надо мне ни чинов, ни наград… одна просьба только к тебе будет — пощади моего отца, государыня!

Елизавета молча взглянула на своего верного пажа. Что-то необычное, непонятное для мальчика сквозило в ее взоре.

— Твой отец был верным слугою Анны? — спросила она.

— Да, государыня! — отвечал тихо Андрюша.

— Он со шпагой в руках хотел защитить свою правительницу?

— Да! — еще тише произнес Андрюша, чувствуя, что вина его отца велика.

— Он готов был убить первого, кто поднял руку на тех, кому он поклялся служить верой и правдой?

— Да! — чуть слышно прошептал мальчик.

— Твой отец верный и честный подданный, — задумчиво произнесла Елизавета. — Пойди объяви своему отцу, что императрица не только жалует ему свободу, но награждает его за верную службу и храбрость чином полковника и призывает его служить отныне себе. И если он присягнет так же верно служить мне, как служил до сих пор принцессе Анне Леопольдовне, то его ждут еще другие милости.

С тихим криком восторга Андрюша бросился целовать руки своей благодетельницы…

— Бог и государыня даруют тебе жизнь, батюшка! Ее Величество жалует тебя чином за храбрость и верность! — широко распахнув двери каморки и бросаясь в объятия к отцу, вскричал Андрюша, быстро разрезая кинжалом связывающие веревки.

— Дитя мое! Дорогое дитя! И не кто иной, как ты явился ко мне вестником радости! — произнес арестованный, горячо обнимая сына.

Андрюша покрыл руки отца поцелуями.

— Как я счастлив, батюшка! Родной мой! — шептал он, ласкаясь к нему. — Теперь мы снова будем вместе, уже неразлучны с тобою… Теперь оба отдадим себя целиком на службу милостивой царице. Не правда ли, батюшка?

— Нет, Андрюша, милый сын мой, нам не суждено служить вместе, — произнес тихим, взволнованным голосом Долинский. — Ты служил верой и правдой твоей государыне. Отдай все силы свои за нее, отдай твою молодую жизнь, если этого потребует судьба… Не мне учить тебя. Ты Долинский, а Долинские умеют быть верными слугами отечеству. А… я… я… пойми меня, Андрюша, мальчик мой любимый, я не могу служить новой государыне, не могу принять ее милостей… Я дал торжественную клятву служить государю Иоанну Антоновичу и его государыне-матери и должен сдержать ее.

— Батюшка! — весь дрожа, кинулся к отцу Андрюша.

— Да, милый! Мы, Долинские, не созданы клятвопреступниками, нарушителями присяги… Я знаю свой род. Служи же верой и правдой новой царице, мальчик, а я… я… если мне не позволят следовать за принцессой Анной Леопольдовной, келья монастыря будет мне теперь убежищем… Я постригусь в монахи и буду молиться за тебя и за покойную Наташу!.. А теперь ступай. Отнеси мой ответ государыне, поблагодари ее за милость, оказанную мне. Мы еще увидимся. Иди же, мальчик!

Андрюша бросился, стоная, к отцу, обнял его ноги, покрыл поцелуями руки и быстро выбежал из комнаты, боясь разрыдаться.

Он нашел императрицу на балконе. Она стояла там, глядя на собравшуюся под окнами ее дворца толпу.

Колокола всех петербургских соборов и церквей звонили как в светлый праздник. То сзывали народ присягать новой государыне. Улицы кишели тем же народом. Царский дворец был окружен со всех сторон. Елизавета стояла, кланялась, улыбалась. Утро чуть брезжило первой улыбкой. Ноябрьские утра темны, но, тем не менее, народные толпы разглядели стоявшую на балконе государыню и приветствовали ее шумными радостными кликами.

Андрюша приблизился к ней, тихо взял ее руку и молча прижал к губам.

— Это ты, господин поручик? — весело окликнула его Елизавета. — Принес вести от отца? Да?

— Государыня, — скорбным голосом сказал мальчик, — прости его… он отказывается от милостей… Он хочет идти в монахи…

— Я так и знала! Отец такого сына не мог ответить иначе! — произнесла Елизавета. — Дай Бог, чтобы и у меня было побольше таких слуг.

И государыня нежно обняла склоненную перед ней черную головку пажа.

— Но мне бы все-таки хотелось обрадовать тебя чем-нибудь, мой милый, дорогой, верный Андрюша! Проси у меня каких хочешь милостей, мальчик! — произнесла она твердо.

Андрюша задумался на мгновение. Быстрой зарницей пронеслась его мысль, сердце его забилось сильно-сильно, глаза сделались влажными.

— Государыня-царица! — произнес он тихо-тихо, — там, далеко, в камчатских тундрах живет мой крестненький… мается в неволе… Верни его, государыня… А в Пелыме черноглазая девочка, дочь Бирона, тоже, поди, невинно страдает в ссылке… Обоих их возврати, солнышко, а Бог наградит тебя!

— Обоих верну… Всех верну, всех пострадавших, — произнесла императрица, крепко сжимая руку своего юного пажа, — всех верну, мой мальчик. Даю клятву тебе в этом… И тебе, великий Боже, даю клятву! — поднимая мягко залупившиеся глаза к прояснившемуся небу, произнесла Елизавета чуть слышно. — Даю еще раз клятву Тебе, Могучий, Милосердный Бог: не допускать ни казней, ни смертей на плахах. Твоя смиренная раба Елизавета торжественно клянется тебе в том!

Императрица умолкла… Ясное солнце как раз в это время прорезало морозное ноябрьское небо. Золотые лучи его брызнули и застряли на куполах церквей, на белом снегу и на золотых волосах красавицы царь-девицы…

Казалось, сам Господь услышал клятву, вырвавшуюся из трепетной, благодарной груди. Государыня протянула к солнцу дрожащие от волнения руки. Синие глаза ее зажглись горячим огнем.

— Все для славы России! Все для могущества милой родины! — прошептали губы царь-девицы, и она окинула любовным взором собравшиеся под балконом народные толпы.

КОНЕЦ

Примечания

1

Отец.

2

Главный начальник всех войск.

3

Тетя.

4

На Петровских вечеринках, выдуманных самим царем, был установлен штраф за малейшую виновность в смысле нарушения этикета. Провинившегося заставляли в наказание выпить огромный бокал вина, носивший название «кубка Большого орла». Сам царь следил за исполнением приговора.

5

О да, о да, милостивая государыня (нем.).

6

Врач (нем.).

7

С письмом к Ее Высочеству принцессе Елизавете (нем.).

8

Хорошо! Хорошо! (нем.).

9

В то время затевалась война с Турцией, в которой Франция вела политику, враждебную России.

10

Евпатория.

Content

Лидия Чарская
Паж цесаревны

Часть I

Глава I «Слово и дело»

Глава II На вечную разлуку

Глава III Страничка прошлого

Глава IV Достойная семейка. Царская любимица

Глава V Неприятный доклад. Царское решение

Глава VI В застенке

Глава VII Черненькая и беленькая. Тайны подземелья

Глава VIII Молоденькая спасительница. Узник на свободе

Глава IX Темною ночью — черным лесом

Глава X Чудесный охотник. Неожиданная встреча. Сказка-быль начинается

Глава XI Добрый гений Покровского

Глава XII Цесаревнины грезы

Глава XIII Посланец. Веселая затея. Царевна-крестьянка. Ссора

Глава XIV Письмо. Воля государыни

Глава XV Государыня развлекается. Злой дух Анны

Глава XVI Машкарада. Снова проказница Юлиана. Злополучный жених. Живая статуя

Глава XVII Из послов в лакеи. Граф-шпион. То, что было услышано за дощатой перегородкой

Глава XVIII Пирушка. Шпион-казак. Речь Шубина

Глава XIX Андрюша не спит. Загадочные тени. Арест Шубина

Глава XX В каменном мешке. Берг отомщен

Глава XXI Собираются тучи. Жертва застенка

Глава XXII На волосок от смерти. Тяжелые вести. Отчаянное решение

Глава XXIII Снова арап. Чудесное средство. Он умер! Спасенье

Глава XXIV Сон наяву. Преследование. Ее Высочество

Часть II

Глава I Тяжелые годы

Глава II Дела принца Антона плохи. Бирон — защитник

Глава III Выбор. Горе Анны. Союз заключен

Глава IV Торжество горбуньи. Новое знакомство

Глава V Юный паж и старая императрица

Глава VI Ледяной дом. Соперники. Гибель Волынского

Глава VII Таинственное предсказание. Жизнь за жизнь

Глава VIII Дерзкая выходка. Заступница. Горбатенькая девочка узнает ужасную новость

Глава IX Две императрицы. Паника

Глава X Коршун и лисица. Императрица преставилась. Герцог-регент

Глава XI В тихом уголку снова буря. Решение Андрюши Долинского

Глава XII Закостюмированный. В саду герцога

Глава XIII Высокая доля. Открытие. Черноглазый пленник

Глава XIV Тревога. Неожиданный спаситель. Победа или смерть

Глава XV Мучители. Избавитель. Оживший мертвец

Глава XVI Ночное нападение. Великая жертва

Глава XVII Регентша — правительница и ее приближенные. Миних обижен. Новое придворное светило

Часть III

Глава I Невеселые думы. Предложение французского посланника. Новая обида

Глава II Что услышал паж у закрытой двери

Глава III Тайное собрание. Смерть шпионам. Бегство. Мнимый капрал

Глава IV Час пробил!

Глава V Роковой шаг. Все за тобою! Тревога

Глава VI Розовые сны и черная действительность

Глава VII Арест Брауншвейгских. Первая встреча новой императрицы

Глава VIII Государственные пленники. Просьба Андрюши. Монах

Примечания