ЧЕЛСИ КУИНН ЯРБРО

«КРОВАВЫЕ ИГРЫ»

Посвящается Майклу Муркоку с любовью и музыкой

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это – вымысел, хотя некоторые персонажи списаны с действительно существовавших людей. Впрочем, автор старался донести до читателя реалии Рима первого века с наименьшими искажениями.

События, описанные в романе, приведены в согласие с фундаментальными историческими работами и, насколько это возможно, со свидетельствами очевидцев. В тех случаях, когда источники о чем-то умалчивают или друг другу противоречат, повествование развивается скорее в угоду фабуле, чем академического толка доктринам.

Интерпретация же характеров персонажей целиком и полностью является плодом фантазии автора и не должна истолковываться как намерение снять слепок с неповторимых черт какой-либо ныне здравствующей или уже принадлежащей истории личности.

ЧАСТЬ 1

ЭТТА ОЛИВИЯ КЛЕМЕНС, СУПРУГА СИЛИЯ

Письмо египетского аптекаря и торговца пряностями к Ракоци Сен-Жермену Франциску в Риме.

«Человеку, называющему себя Ракоци Сен-Жерменом Франциском, шлет свои приветствия слуга Имхотепа[1].

В ответ на твое повеление прислать пряности и лекарства сообщаю, что сделаю для этого все. Впрочем, добыть некоторые редкие ингредиенты стало непросто, ибо римляне тут так и кишат. Наберись терпения, мой господин. Два твоих заказа пойдут по Шелковому пути, на их продвижение уйдет более года. Ты уверил меня, что можешь ждать долго, но, полагаю, предупредить о задержке все-таки надо. Из осторожности не называю то, что ты заказал.

Другое дело - земля из Дакии. Мы можем доставить ее сколько угодно, хотя я удивляюсь, зачем это тебе. Правда, ты пишешь, что строишь виллу за стенами Рима, невдалеке от преторианского лагеря [2],что ж, хорошая земля там нужна. С этим письмом к тебе прибудут девять больших бочек; если надо, приищем и еще. Посылаем также, как часть одного из заказов, выбранные тобой плитки, хлопок и полотно. К осени мы соберем достаточное количество киновари, бирюзы, сердолика, яшмы, агата, сардоникса, гипса и незамедлительно отправим все это в твой адрес. С селенитом заминка, ибо лунный камень ищется нелегко. Я пошлю агентов в Парфию, в Индию. Ты пишешь, что рубинов с алмазами у тебя вдосталь, но, буде обнаружится в них нехватка, знай, я могу восполнить твою недостачу.

Мне искренне жаль, что на ближайшие годы у тебя нет планов посетить наши края. Все тут тебя любят и помнят. Мы теперь собираемся тайно, ничего не поделаешь: римляне с греками развратили страну и даже наши соотечественники нам не доверяют. Жрецы Имхотспа занимаются куплей-продажей, им заказано врачевать! С твоим приездом все бы могло измениться.

Прости за невольный выговор, господин. В нем повинно мое отчаяние, а не твое отсутствие. Хорошо, что ты в Риме, а не у нас. Александрия - наш позор, Луксор [3] предан забвению. Что делать? Уйти в пустыню? Но ты сказал, что там меня ждет не мирная смерть, а изнуряющее безумие. Нет, в пустыню я не пойду, хотя и считаю, что зажился на этом свете. Знай, что любое твое повеление будет исполнено нами. Не порицай меня за уныние.

Прими наш привет и передай его моему брату Аумтехотепу.

Сенистис, верховный жрец Имхогпепа.

ГЛАВА 1

Небо над Римом сделалось ярко-синим, знаменуя последнюю схватку уходящего дня с наступающей ночью. В теплом вечернем воздухе разливалось кислое дыхание великого города, однако в стилизованном под греческий атриуме [4] пахло корицей и ароматами, исходящими от курильниц. Рабы развешивали фонарики, расставляли низкие столики и кушетки для пира.

Петроний [5] прогуливался по атриуму, наблюдая за ходом приготовлений. Для римлянина он был довольно высок. Темные, аккуратно подстриженные и чуть тронутые сединой волосы очень ему шли. В свои тридцать четыре он ничуть не утратил телесной крепости, хотя его темно-голубые глаза под прямыми бровями, были, казалось, утомлены и пресыщены жизнью. Тога владельца дома напоминала накидку возницы, ошибочно скроенную из тонкого белого шелка, а не из грубого полотна. Остановившись возле фонтана, Петроний зачерпнул воду ладонью и понюхал ее. Она пахла жасмином. Он удовлетворенно кивнул.

С ветки цветущего персикового дерева свешивалась связка металлических колокольчиков, еле слышно позвякивавших от дуновений вечернего ветерка. Петроний встряхнул ветку, атриум огласился серебряным звоном. В этот момент перед ним вырос Артемидор.

– Господин, к тебе посетитель.

– Посетитель? Не гость? – Петроний нахмурился. Вопрос был излишним. Гости обычно запаздывают, а не являются часом раньше.- Кто?

Раб поклонился.

– Сенатор. Петроний вздохнул.

– Что ему нужно? – И этот вопрос был излишним. Всем что-то нужно от человека, приближенного к императору, но мало кто станет излагать свои нужды рабу.

– Он не сказал, господин. Отослать его? – Старый грек позволил себе улыбнуться.

– Нет, лучше не надо. Он вернется в другой раз, и с большей настырностью. Проводи его… но куда? Cкажем, в приемную. Объяви, что я скоро приду.

Просителя следовало бы потомить часок-другой в ожидании, однако скоро съедутся гости… Петроний вздохнул.

– Ты его знаешь?

Грек помолчал, потом сказал, неприязненно морщась:

– Да, знаю.

– Так,- фыркнул Петроний.- Говори, не молчи.

– Это Корнелий Юст Силий,- сказал старик с

отвращением.

– Чего от меня хочет этот старый хорек? – Римлянин вскинул брови.- Тогда сделаем вот что… веди его прямо сюда.

Увидев приготовления к пиршеству, сенатор, возможно, захочет набиться в число приглашенных. Будет большим удовольствием ему отказать. Кроме того, аудиенция в такой обстановке унижала просителя сама по себе. Петроний отослал Артемидора и повелел одному из рабов принести в атриум кресло.

– Только одно, господин? – спросил раб, протиравший столы цедрой лимона.

– Да, для сенатора,- уронил Петроний, удобно устраиваясь на ближайшей кушетке.

Ему не пришлось долго ждать.

Буквально через минуту в атриум вступил римский сенатор Корнелий Юст Силий, сопровождаемый старым рабом.

– Доброго тебе вечера, Юст,- произнес учтиво

Петроний, указывая на одиноко стоящее кресло.

Юст бросил взгляд на окружающую обстановку, привычно игнорируя наносимые ему мелкие оскорбления. В свои пятьдесят он был тертый калач и более четверти века благополучно сидел в Сенате, пережив три жестоких политических шторма. Слегка пожимая плечами, он сел и искательно улыбнулся.

– Вижу, ты ожидаешь гостей, я постараюсь быть кратким.

Петроний кивнул и слегка прищурил глаза.

– Я бы не беспокоил тебя, но последнее время мне редко приходится бывать при дворе, а ты хорошо знаком с последними…- Посетитель замялся.

– Слухами? Сплетнями? Сногсшибательными скандалами? – закончил Петроний.

– Императорскими пристрастиями,- выдохнул Юст.- Мне поручили организацию очередных игр, и я хотел бы внести в их программу те состязания, какие пришлись бы Нерону [6] по вкусу. Силий умеют быть благодарными, и хотя я не очень богат…

– Кого же тогда считать богачом? – прервал его Петроний с обезоруживающей улыбкой.- У тебя восемь поместий, и никто из твоих родственников не бедствует – разве не так?

Юст смущенно заерзал в кресле.

– Верно, кое-какой достаток, у нас, конечно же, есть, однако мои недостойный кузен сильно скомпрометировал наше доброе имя, вступив с Мессалиной в необдуманный брак… Божественный Клавдий предал смерти и ее, и его. Гай уронил репутацию рода… [7]- Он смотрел исподлобья, пытаясь определить, сочувствуют ли ему.

– - Это было давненько,- со скучающим видом заметил Петроний.- Нерон не слишком чтит память предшественника. Ты хочешь, чтобы я за тебя замолвил словечко?

– Не словечко, о, нет,- смущенно пробормотал Юст.- Я пекусь лишь о том, чтобы празднество удалось и снискало мне расположение императора.

– Зачем? Чтобы опять затеять какую-нибудь интригу? – Вопрос был шутливым, но нес в себе подводные камни.

– - Я? – Сенатор покачал головой.- Нет. Полагаю, наше семейство пресытилось этим. Мы знаем, к чему такое ведет.

– И тем не менее ты стараешься завоевать благосклонность Нерона,- лениво заметил Петроний.

– Это другое дело.

Юст смерил придворного изучающим взглядом. Он слышал, что Тит Петроний Нигер при всем своем праздно-скучающем облике весьма проницателен и очень умен. И то сказать, стишки, какие ему приписывают, глупец сочинит вряд ли. Сенатор решился сыграть в откровенность и, разводя сокрушенно руками, сказал:

– Я, конечно, живу потихоньку, занимаюсь своими поместьями, наведываюсь в Сенат. Все вроде бы хорошо, но это благополучие очень непрочно. Нерон в любой момент может вспомнить о винах нашей семьи. Что с того, что Гая уже нет? Его преступление перед Клавдием будет достаточным основанием для того, чтобы захватить мои земли, а самого меня бросить в тюрьму. Или не бросить, но сделать бесправным, нищим. Иное дело, если Нерон обласкает меня. У меня просто гора с плеч упадет. Я ведь недавно женился, а это не шутка. Мне надо упрочить свое положение – не для себя, разумеется, для Оливии: я стар, она молода Она – мое утешение, она примет последний мой вздох. Она переживет меня, я это знаю.

– Первым двум твоим женам это не удалось,- пожал плечами Петроний.

– - Коринна еще жива,- возразил Юст.- Мне пришлось развестись с ней – нельзя же жить с сумасшедшей. Боги не дали нам наследников, но ей все равно обеспечен хороший уход, и ухаживают за ней достойные люди.- Он хотел поскорее оставить скользкую тему.- Валентина? Та умерла молодой. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но она сама была повинна во многих своих несчастьях. Мне жаль, я искренне чту ее память.

– - Надеюсь, теперь все несчастья обойдут твой дом стороной,- вежливо заметил Петроний. Нет, Корнелий Юст Силий определенно ему не нравился. ин сам загнал в гроб свою первую жену, лицемер. Да с Коринной дело было нечисто. Половина Рима сочувствовала двадцатилетней Этте Оливии Клеменс, фактически проданной старому негодяю своим аристократическим, но обнищавшим семейством.

– Благоденствие жен – счастье мужей,- ханжеским тоном откликнулся Юст.

– Да, безусловно,- согласился Петроний.- Но вернемся все-таки к играм. Как ты намереваешься все обустроить?

– Мне бы хотелось провести их в июне, пока нет особой жары. Я уже разговаривал с содержателями двух гладиаторских школ – дакийской и главной. Они готовы выставить хороших бойцов. Мне показали бой ретиария [8] с пешим германцем. Я остался доволен. Ретиарий прекрасно управляется с сетью и, даже утратив трезубец, сумел связать противника по рукам и ногам. В дакийской школе хорошо тренируют. Но германец порвал сеть руками. Я видел его без доспехов. Это гора мускулов, он рвется в бой. Необходимо взять его на заметку. Имечко у него, правда, варварское – Арнакс; впрочем, это всего лишь прозвище, а настоящие германские имена вообще невозможно выговорить без глотка чего-нибудь освежающего.

Юст выжидательно глянул на собеседника. Хороший хозяин мог бы понять намек, но Петроний не понял.

– Значит, ты делаешь ставку лишь на бойцов? – Юст, опешив, сморгнул, чем подтвердил справедливость упрека.- Нет, так не годится. Школ развлечений в Риме хватает, надо использовать их. Загляни к дрессировщикам, там есть на что посмотреть и с кем столковаться. Один малый из Лузитании обучил разным штукам свору медведей. Рим такого еще не видал. Кажется, его хозяин – Марк Секст Марко, но я могу и ошибаться.- Он знал наверняка, что Марк Секст уже продал кому-то этого дрессировщика, но ему доставляла удовольствие мысль, что эта рекомендация добавит Юсту хлопот.

– - Медведи? Думаю, для начала это неплохо.-Юст ерзал в кресле, ему хотелось вина,

– - Обратись также к этому чужестранцу – к Ракоци Сен-Жермену Франциску.- Петроний цедил слова снисходительно, со скучающей миной, словно оказывая посетителю огромное одолжение.- У него возницей – армянка, она правит упряжкой. Я видел эту женщину только раз, но был восхищен. Выясни, сможет ли он одолжить ее на какое-то время. Еще он может сыскать тебе каких угодно зверей, если, конечно, ты собираешься устроить охоту…

Юст никакой охоты устраивать не собирался, но покорно кивнул. Предложение показалось ему интересным.

– - Я не знаю этого человека. Ты говоришь – он не римлянин?

– - Нет. По всей вероятности, он из Дакии, но сам не дакиец. И раб у него – египтянин. Я удивлен, сенатор! Ракоци в Риме уже почти год, а ты говоришь, что не знаком с ним! – Петроний наслаждался замешательством Юста и решил подлить масла в огонь.- Сам император берет у него уроки игры на египетской арфе.

– Сам император? – Юст обомлел, но постарался не выказать этого и сказал нарочито небрежно: – Ему это скоро наскучит, и чужак останется на бобах.

– - Возможно. Но пока что он в силе.- Облокотившись на ложе, Петроний отвернулся от посетителя- Из-за колонны ему подавал знаки Артемидор. Скоро начнут собираться гости, а этот болван все не уходит. Боги, что за тоска!

Юст собирался по-умному возразить, но все его мысли словно заклинило от наглого поведения развалившегося перед ним сибарита. Больше всего на свете ему хотелось встать и, хлопнув дверью, уйти, однако он не мог это сделать. Все, что он мог, это опустить глаза и промямлить:

– Ты говоришь, он содержит животных?

– И один Бахус знает, откуда он их берет. Тигровые лошади, белые медведи, всевозможные тигры, индийские леопарды с густой шерстью, боевые верблюды, скифские гончие, широкорогие олени, огромные британские лоси – он может достать очень многое и еще сверх того. Он утверждает, что у него повсюду есть родичи, готовые ради него на все.- Петроний расхохотался.

Перечень был ошеломляющим. Сенатор, забыв о своих обидах, стал прикидывать выгоды предприятия.

– С такими зверями охота бы получилась,- произнес он раздумчиво.- Как мне его разыскать?

– Безусловно, кто-нибудь из приверженцев синих сведет тебя с ним. Синие, правда, не очень сейчас процветают,- елейно добавил он.

– Все потому, что Нерон – за зеленых,- вскинулся Юст.- Что ж тут удивительного? При Клавдии все было наоборот.- Он недовольно поджал губы.

– Разумеется,- согласился Петроний.- Я просто подумал, что это напоминание будет нелишним.- Он подождал ответа, и, не дождавшись, продолжил: – Если тебя по-прежнему влекут синие, держись с Нероном поосмотрительнее. Он искренне предан зеленым.

Юст громко фыркнул. – Пристрастие детских лет.

– - Он по-прежнему причесывается как возница,- ответил Петроний.- Впрочем, делай как знаешь- сибарит, не скрываясь, зевнул и принялся играть шелковой кисточкой, свисающей с его пояса.- У тебя есть ко мне что-то еще?

При Клавдии так держать себя с Юстом не осмелился бы ни один человек, но мир изменился.

– Нет, ничего срочного,- ответил сенатор.- Благодарю тебя за беседу. Я многое из нее почерпнул.

Петроний прекрасно знал эти уловки и не сомневался, что главную свою просьбу сенатор приберег на конец.

– Есть, правда, одна вещь…

– Я так и думал.- Римлянин подавил вздох.- Что ж, говори, только помни: времени у меня уже нет.

Словно бы подтверждая эти слова, в атриум торопливо вошел Артемидор.

– Господин, прости, но прибыли греческие актеры. Мимы. Ты хотел на них посмотреть.

– Отведи их в приемную. Я долго не задержусь. Если им надо подготовиться, пусть занимают террасу.- Он перевел взгляд на Юста.- Я слушаю, говори.

– Мимы? Клянусь седалищем Марса! – выдохнул Юст и виновато понурился.- Прости, я забылся и перестал следить за собой! – Он напряженно сжал громадными жилистыми руками расставленные колени.- Дело у меня деликатное, но мне шепнули, что ты можешь помочь.

– Постараюсь,- кивнул Петроний, все более раздражась. Льстивый и двоедушный Корнелий Юст Силий успел смертельно ему надоесть.

– Я уже не очень-то молод,- заговорил смущенно сенатор,- а жена моя молода.- Он многозначительно помолчал.- Она в самой поре, у нее неуемные аппетиты. Что тут поделаешь, молодежь всегда такова А моя энергия уже не та, что была, и поэтому мне бы хотелось…

Петроний вдруг ощутил прилив отвращения. Неужели же слухи, распускаемые об этом человеке, правдивы?

– Чего? Чтобы кто-то в твоем присутствии совокуплялся с твоей супругой? В таком случае ты обратился совсем не по адресу! Нам не о чем говорить.

Побагровевший Юст попытался выправить положение.

– Ты меня неправильно понял, любезный Петроний. Я и впрямь нуждаюсь в чем-то подобном, но… не совсем. И потом, мне сказали, что ты при дворе выполняешь различные деликатные поручения…

– Я назначен арбитром по вопросам изящных искусств. Согласись, эта область достаточно деликатна. Но подбор жеребцов для надругательств над Эттой Оливией Клеменс в нее, как ни странно, не входит. Обратись к гладиаторам, хотя бы к тому же германцу, о котором ты так красочно говорил. Он вполне подойдет для решения этой задачи.- Петроний мысленно выбранил себя за несдержанность.- Поверь,- сказал он совсем другим тоном, вставая,- я могу многое, но в отношения между супругами не мешаюсь. Это мое правило. Ты должен меня извинить.

Юст остался сидеть, как сидел.

– Ты меня неправильно понял,- мрачно пробормотал он.

– Возможно. Рим полнится лживыми слухами. Но все равно твой вопрос – не ко мне.- Он посмотрел на сенатора сверху вниз.- Мне и вправду пора идти, добрый Юст. Меня дожидаются мимы.

– Женоподобные греки с их гримом и развратными позами! Они лучше смотрелись бы в святилище Аттиса! [9] – Сенатор приосанился и скрестил на груди большие, мощные руки. Видно было, что он разозлен.

– Нерон восхищается греческой пантомимой почти в той же степени, что и возницами.- Слова Петрония прозвучали мягко, почти ласкаюше.

– Преходящее увлечение,- твердо вымолвил Юст-Ему еще нет и тридцати. Пройдет несколько

лет, и он позабудет об этих вещах.

– А если не позабудет? – Не дожидаясь ответа,

Петроний направился к выходу, но приостановился, чтобы добавить:

– Когда твои планы в отношении игр станут более четкими, загляни ко мне, и я уговорю нескольких презираемых тобой мимов выступить в перерывах между состязаниями. Многим из римлян они весьма нравятся. Публика буйствует, глядя на них.

Юст нехотя поднялся.

– В этом не будет необходимости.

– Если хочешь приглянуться Нерону, не будь столь упрям.- Советник императора тряхнул ветку персикового деревца, стоящего в деревянной кадке. Колокольчики вразнобой зазвенели.

– Намечаются ли на лето другие игры? – Юст через силу задал этот вопрос, но ему надо было знать, есть ли у него конкуренты.

– В июле, но не в Большом цирке. Действуй порасторопнее и, возможно, тебе удастся затмить игры Италика Фулциния Гракха.- Улыбка советника была пропитана ядом. Он явно сомневался в подобном исходе дела.- До встречи, сенатор. Желаю тебе удачи.- Петроний высокомерно кивнул и удалился.

Юст свирепо смотрел ему вслед. Глаза его хищно мерцали. С каким удовольствием он догнал бы этого щеголя и отстегал плетью, как самого последнего из рабов! Ничего, на то еще будет время. Когда Нерон перебесится и начнет внимать речам опытных и почтенных людей. Юст покосился на рабов, расставлявших в атриуме чаши для омовения. Плюнуть бы в эту воду. Он пообещал себе, что обязательно сделает это, когда император оценит его по достоинству, и с этой ободряющей мыслью зашагал к Артемидору, нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу возле колонн.

Письмо греческого каменщика Мнастидоса к Нерону.

20 октября 816 года со дня основания Рима.

«Мой император!

Ты оказал мне великую честь, позволив обращаться к тебе прямо и поручив высказать свои мысли по поводу урона, нанесенного городу летним пожаром.

Развалины говорят, что разрушения просто ужасны. Лавки возле Большого цирка восстановлению не подлежат., ибо свирепый огонь бушевал там достаточно долго. Однако потеря эта ничтожна в сравнении с катастрофическим состоянием многих и многих величественных и составлявших славу Рима строений. Сокровища храма Минервы утрачены безвозвратно. Скорблю, сообщая об этом, ибо знаю, как ты их ценил. Сам храм уцелел, но стал опасен. Колонны еще стоят, но они ненадежны. Чтобы их доконать, достаточно бури или суровой зимы. Прикажи снести это святилище, пока еще можно спасти мрамор и использовать его для отделки твоего нового, недавно заложенного дворца.

упомянутые тобой военные ордена и эмблемы расплавилисъ, почернели от пламени, превратились а кусочки искореженного металла. То, что можно восстановить, я отправил чужестранцу Ракоци Сен-Франциску. Он уверил меня, что отреставрирует их, и на это можно надеяться, ибо три поврежденные алебастровые урны, посланные ему ранее, уже пришли в практически первозданное состояние.

Дополнительные скамейки, установленные в Большом цирке для игр Корнелия Юста Силия, обрушились. Было бы разумно восстановить их, ибо толпа желающих полюбоваться на состязания была этим летом весьма велика. Люди сидели даже в проходах, и нет основания думать, что в будущем число их уменьшится, подумай о том. Гигантские британские лоси, не убитые во время охоты, погибли в огне. Мне жаль этих великолепных животных. Силий успел показать их, но не успел ими распорядиться. За него это сделал пожар.

С твоего разрешения я приказал моим людям извлекать из развалин любой каменный материал, могущий пригодиться в дальнейшем. Пусть твои архитекторы отберут что им надо, остальное я пущу на ремонт цирка. Если пожелаешь ускорить работы, могу указать на две группы, отменных каменщиков. Одной владеет сенатор Марцелл Сикст Тредис, другой - твой генерал Гней Домиций Корбулон [10]. Разумеется, ни сенатор, ни генерал не откажутся одолжить их тебе.

Иудейские заключенные для такой работы, совсем непригодны. Они не разбираются в мраморе.

Отправь их в другое место, о император, а сюда направь греков, иначе понесешь большие потери. Мрамор требует нежного обращения, это самый ценный строительный материал.

Некоторые особняки горожан, считающиеся погибшими, я смог бы восстановить, при условии что в это дело будут вложены деньги. Я уже уведомил о том их владельцев и теперь ожидаю ответа. Стройка пойдет быстрее, если этим людям поможет городская казна.

Для меня великая честь обращаться к тебе, о мой император!

Отпущенный тобой на свободу, я сделался еще большим твоим рабом. Вокруг тебя так много людей, отмеченных и знатностью, и талантами, но ты выбрал меня, и не ошибся.

До последнего вздоха преданный тебе и в большом и в малом

твой вечный раби родосский каменщик Мнастидос.

(писано рукой Евгения,писца из храма Меркурия)».

ГЛАВА 2

Вонь под трибунами стояла невыносимая – казалось, ее можно резать ножом. Шум цирка заглушался толстой каменной кладкой, и непонятно было, кто громче ревет – возбужденная публика или разъяренные звери. Настенные факелы чадили и красноватыми отсветами озаряли углы помещения, заваленные всяческим хламом.

Некред, владелец циркового зверинца, стоял в центре каморки возле дородного палача-далматинца.

Он деловито ощупывал ремни, охватывавшие запястья молодой девушки и привязанные к свисавшему с потолка кольцу.

– Тут все вроде бы хорошо, но подтяни ее выше.

Палач повиновался, едва увернувшись от удара коленом в пах.

– Боги оберегают меня от армян,- проворчал он, наклоняясь чтобы связать жертве лодыжки.

– Отпусти меня, негодяй! – Девушка задыхалась от гнева.- Ты не имеешь права так обходиться со мной! У меня есть хозяин! – Она таки пнула палача под ребро прежде, чем он опутал ей ноги.

– Ты не повиновалась,- важно молвил Некред.- Пренебрегла приказом.

Глаза девушки побелели.

– Я восемь лет дрессирую своих лошадей. И ни за что не отправлю их на арену со львами.- Черные короткие волосы заметались. Девушка не оставляла попыток вырваться, она была очень сильна Но главное – в ней не было страха.

Некред досадливо хмыкнул.

– Ты исполнишь то, что тебе прикажут, рабыня.- Он подал знак ожидавшему палачу.- Двенадцать плетей.

Палач подошел к низкому столику. Он сдвинул в сторону всевозможные колотушки, крючья, ножи и скребки, обратившись к хлыстам. На этот раз ему приглянулась длинная плеть с проволокой, вплетенной в кожаные косички. Далматинец пару раз взмахнул ей, разогревая руку. Зловещий посвист пыточного орудия на миг заглушил крики беснующейся толпы. Удовлетворенно кивнув, палач приступил к работе.

Плеть свистнула, девушка подавила в себе крик. Плечи ее обожгло острой болью. Она задержала дыхание, готовясь ко второму удару. «Главное, соберись и не бойся»,- так говорил отец, обучая дочку искусству спрыгивать со скачущих лошадей. Но тут творилось другое. Второй удар пришелся поверх первого, и девушка задохнулась от волны тошнотворной слабости, заставившей обмякнуть ее напряженное тело. Спине сделалось горячо – это хлынула кровь; она окрасила ржавыми пятнами ткань короткой туники. «Боги, еще десять ударов!» – мелькнуло у нее в голове.

– Еще,- буркнул Некред, облизнув губы. Маленькие его глазки масляно засветились.

Палач вскинул руку, готовясь к мощному, нацеленному чуть ниже удару. На плечах его обозначились бугры мышц.

– Прекратите немедленно.

Прозвучавший голос был очень негромким, но властным. Мучители повернулись, близоруко щуря глаза.

В мерцающем пятне света, исходящего от факелов, стоял высокий подтянутый человек, чье одеяние выдавало в нем иностранца. О том говорили черная персидская мантия, расшитая красной нитью и серебром, и плотные черные шаровары, заправленные в красные скифские сапоги.

Некред замер.

– Франциск?

Незваный гость щелкнул пальцами, и из тени выступил еще один человек, горло которого охватывал янтарный ошейник раба. Он был одет как возница, под красным плащом его, переброшенным через руку, что-то угрожающе шевельнулось – возможно, кинжал.

– Это экзекуция! – быстро проговорил Некред и кивнул палачу.- Продолжай!

Далматинец коротко размахнулся.

– Я сказал – прекратите.

Чужеземец вытянул руку, и удар пришелся по ней. Раздавшийся звук был ужасающе громким. Палач побледнел, не чувствуя под собой ног. Он – жалкий раб – ударил свободного человека.

Тот, казалось, не обратил на это внимания.

– Кто отдал приказ?

– Он.

Далматинец указал на Некреда и привалился к стене. Он засек до смерти многих и не хотел, чтобы то же проделали с ним. Если незнакомец подаст жалобу, его ждет свинцовая плетка.

Сен-Жермен повернулся к хозяину бестиария.

– - Говори.

– - Она…- Некред остановился, чтобы откашляться.- Она отказалась повиноваться приказу распорядителя.

– - Какому приказу? – Сен-Жермен посмотрел на хлыст, отобранный у палача, и резким движением отшвырнул его в сторону.- Ну?

– - Приказу…- попытался объясниться Некред и умолк: у него пересохло в горле.

– - Неизвестно какому,- закончил за него Сен-Жермен.- Кто внушил тебе мысль, что ты можешь наказывать чужую рабыню? – Он подошел к Некреду вплотную.- Я жду, отвечай.

– - Как владелец этого бестиария… Сен-Жермен сузил глаза.

– - Эта девушка только моя. Ей надлежит исполнять лишь мои приказания.

Некред поежился.

– Как владелец этого бестиария…

– Ты не владелец. Ты мерзкая, наглая и вонючая крыса.- Сен-Жермен с отвращением отвернулся.- Разрежь веревки,- приказал он палачу и посмотрел на рабыню.- Ну как ты, Тиштри? – Вопрос прозвучал неожиданно ласково.

– Я…

Тиштри попробовала улыбнуться, но вдруг заплакала, жалобно и совершенно неожиданно для себя. Странно, ведь опасность уже миновала… Путы ослабли, и она с ужасом ощутила, что валится на пол.

Сильная рука подхватила ее.

– Кошрод. Подай ей плащ.

Раб огляделся и молча двинулся к стене, на которой висела одежда.

– Поосторожнее,- предостерег Сен-Жермен.- Она сильно изранена. Аумтехотеп должен ее осмотреть.- Он помог Кошроду закутать рабыню в плотную темно-синюю ткань.

Тиштри овладела собой и вскинула голову.

– Мои лошади?…- Янтарный ошейник на ее шее тускло блеснул.

– Кошрод о них позаботится. К вечеру их переправят на виллу.

Нимало не успокоенная, она вцепилась в хозяйскую руку и указала ему на Некреда.

– Когда я уйду, он… он прикажет выгнать их к львам.

– Сомневаюсь, что у него хватит на это отваги.

– Но он этого хочет! – Голос Тиштри возвысился, в нем звучала мольба.

– Даю тебе слово, Тиштри, что к вечеру твои лошади будут с тобой. Это тебя устроит?

Темные глаза чужеземца внезапно посуровели. Тиштри кивнула. Ей был знаком этот взгляд.

– Тогда ступайте. Аумтехотеп ждет в колеснице.- Сен-Жермен посмотрел на раба.- Вернись, когда убедишься, что она в безопасности.

Кошрод повел Тиштри к выходу, задев плечом палача. Тот пискнул и вжался всем телом в стену. Однако Некред с уходом раба-охранника неожиданно осмелел. Он вышел из тени и заговорил, приосанившись:

– Любезный Франциск, ты не римлянин…

– - Хвала всем богам.

– -…И многого, возможно, не понимаешь. Игры есть игры, и распорядитель тут главный. А он не давал указаний щадить армянку и лошадей. Ты не имеешь права вмешиваться в программу…

Хозяин бестиария вдруг запнулся и смолк. Он испытал странное чувство. Впервые в жизни на него смотрели с брезгливостью, как на последнего из побирушек.

– - Скольких же дуралеев ты поддел на этот крючок? – спросил Сен-Жермен тихо.- Или ты не знаком с законами Рима? Тогда позволь тебе кое-что прояснить.- Он поиграл бровями.- В случае гибели лошадей я подал бы на тебя в суд и ты заплатил бы мне не только за них, но и за годы, потраченные на их воспитание. Это не клячи, Некред. И Тиштри не простая рабыня. Ты бы и сейчас разорился, вздумай я действовать по законам, установленным божественным Юлием,

Сдаваться нельзя, подумал Некред. Он надменно повел щетинистым подбородком.

– - А тебе известно, как усмиряются бунты? Твоя Девка пыталась меня заколоть. Меня – римского гражданина! Если бы это ей удалась, и она, и каждый твой раб – каждый, Франциск,- был бы казнен, и, возможно, прямо на этой арене.- Ему удалось выдержать пронзительный взгляд чужеземца. Он раздул ноздри, уверенный в своей правоте.

– - Нет,- мягко поправил его Сен-Жермен.- Это произошло бы лишь в том в случае, если бы она убила меня. Если бы умер ты, я бы отделался штрафом.- Он засмеялся.- Некред, ничтожество, не суйся к моим рабам.

Наблюдая, как чужестранец уходит, Некред поклялся себе, что однажды это унижение будет оплачено. А пока на досуге он спокойно и тщательно спланирует месть. Его взгляд упал на стол с пыточным инструментом, а затем и на самого палача, заползшего в дальний угол каморки.

– Ты! – взорвался Некред.- Одно твое слово кому-нибудь, один шепоток о том, что здесь было,- и я тебя брошу на съедение львам!

Палач только кивнул, но из угла не вылез. Пока хозяин не успокоится, его лучше не злить.

Ракоци Сен-Жермен Франциск быстро шагал по широкому полутемному коридору. Ярость не позволяла ему отвечать на приветствия встречных. Впрочем, его неучтивость мало кого задевала. Все иностранцы немного чокнутые – Рим это знал.

В дальнем конце коридора стояли трое ливийцев со сворой степных рысей на поводках. Меднокожие полуголые дрессировщики что-то напевали животным, успокаивая их перед выходом на арену.

Сен-Жермен, подойдя ближе, обратился к одному из них на его родном языке.

– Что за охота ожидается, друг? Пораженный ливиец вскинул глаза, удивленный,

что наречие его родины так чисто звучит в устах этого странного чужестранца, и посмотрел на товарищей.

– Против них выставят кабанов из Галлии и Германии.- Ливиец покачал головой.- Нашим маленьким сестрам не поздоровится. Мы очень боимся, что их покалечат. Они ведь натасканы только на птиц и небольших антилоп.

Другой дрессировщик нервно потер щеку.

Мы пытались возражать, но…- Он обреченно пожал плечами, потом протянул руку и потрепал свою кошку. Рысь выгнулась и, прикрыв глаза, замурлыкала.

– Великолепные звери,- пробормотал Сен-Жермен и присел, не обращая внимания на испуганный окрик ливийца.- Ты хорошая девочка, ты просто потрясающая красотка,- тихо произнес он и почесал рыжее, увенчанное кисточкой ухо. Рысь наклонила голову, отдаваясь ласке, потом фыркнула и встряхнулась.

– Господин, это опасно. Наши звери не подпускают чужих.

– Возможно, я им не чужой,- предположил Сен-Жермен. Поглаживая густой мех, он почувствовал, что гнев понемногу отпускает его.

Дрессировщики обменялись быстрыми взглядами и стали подступать к чужаку. Один из них потянулся к кинжалу.

– В этом нет необходимости,- сказал Сен-Жермен, вставая.

Ближайший к нему ливиец нервно улыбнулся.

– Господин, нам не до шуток. Тебе лучше уйти. Сен-Жермен молча стоял и ждал. Его охватила апатия. Ливийцы переглянулись и сочли за лучшее удалиться. Изящные кошки, подергивая ушами, жались к их медным ногам.

– Бедняги,- произнес сочувственный голос. Сен-Жермен все стоял, провожая компанию взглядом.- Ты понравился кошкам, мой господин. Дрессировщики просто ревнуют.

– Да, мой Кошрод, ты, наверное, прав.

В следующий момент ему пришлось сдвинуться в сторону. По коридору шагал взвод греческих воинов с поднятыми копьями и прижатыми к торсам щитами. Их вел хмурый седой ветеран.

– Им предстоит сражаться с армянскими лучниками,- безразлично сказал Кошрод.

– Кто, по-твоему, победит?

– Грекам придется туго.- Молодой человек поразмыслил: – Если армяне начнут их обстреливать с дальних позиций. Главное, соблюдать осторожность и не подпускать копейщиков близко.

Сен-Жермен покачал головой.

– Что-то мне плохо верится в осторожность армян.

Шум на трибунах усилился и сделался возбужденным. Мужчины одновременно потянулись к одному из узких окошек, но оно было пыльным, к тому же над ним болталась какая-то тряпка и заслоняла обзор.

– Что там происходит?

Кошрод неохотно и с явным отвращением в голосе отозвался:

– Ослы покрывают приговоренных к смерти преступниц.

Вой толпы все нарастал, потом как по команде затих. В наступившей тишине прозвучали три душераздирающих вопля. Толпа вновь загомонила, но эти вопли, казалось, все еще продолжали висеть в зловонном воздухе коридора.

– Что ж,- сказал Сен-Жермен, отворачиваясь от окна,- все кончено.- Положив руку на плечо Кошрода, он повел его прочь.- Ты сегодня опять участвуешь в скачках?

– Да, И еще завтра. Красным на этих играх не очень везет, они делают на меня ставку.- Потухший взгляд молодого перса несколько оживился. Он провел в Риме семь лет, но так и не смог привыкнуть к царящим здесь нравам.

– Может, тебе вообще нет смысла за них выступать? Я не римлянин, в скаковые фракции меня не берут У тебя имеется выбор. Можешь примкнуть к синим, к зеленым, к белым…

– К пурпурным, к золотым,- добавил Кошрод.- Цвет не имеет значения. Скачки есть скачки, во что ни рядись.

– Тогда шел бы к зеленым. Император их любит, он щедро награждает возниц. Через лабиринты залов, лестниц и переходов они двигались к той части цирка, где располагались конюшни и колесницы.

– Когда они побеждают. Когда проигрывают, он столь же рьяно карает своих любимцев. Сегелиона из Гадеса [11] привязали к его же упряжке и хлестнули коней. Он умер.- Кошрод помолчал и взглянул на хозяина.- Возницы здесь долго не живут.

– Очередная жестокость,- задумчиво произнес Сен-Жермен.- А ведь всего несколько лет назад он сам наложил запрет на кровопролитие в цирках. Теперь же…- Лицо его помрачнело, он надолго умолк.

Когда вдалеке послышались голоса и ржание лошадей, Кошрод схватил хозяина за руку. Сен-Жермен остановился, вопросительно глядя на перса.

– Мой господин, я… мне надо… могу я задать вопрос?

Раб говорил шепотом и казался смущенным. Сен-Жермен помолчал, потом произнес:

– Говори.

– Ты… ты ляжешь спать с Тиштри? Сен-Жермен сам был когда-то рабом и не удивился вопросу. Он высвободился из хватки.

– Нет. Она ранена.

– Ты будешь один? – Кошрод зажмурился, ожидая удара.

– Один? – переспросил Сен-Жермен с едва уловимым оттенком иронии.

– Есть ли у тебя кто-то еще? – Раб знал, что зашел далеко, но готов был идти дальше.

В глазах Сен-Жермена мелькнула тень, и на какой-то миг его взгляд сделался отстраненным.

– Нет. Кроме Тиштри, у меня нет никого. Кошрод потупился, собирая всю свою храбрость в

кулак, потом, глядя в сторону, прошептал:

– Тогда… не захочешь ли ты взять меня?

Он понимал, что за дерзость его могут продать. Или сослать – в Тревири, в Диводур, в Петовион, но главное было сказано. Раб ждал приговора.

– Я очень стар, мальчик,- мягко произнес Сен-Жермен.

– Ты одинок,- пробормотал Кошрод.- Так же, как я. Мы оба…

Губы того, к кому он стремился, насмешливо искривились.

– Мы оба с тобой одиноки как отпрыски государей, потерявших корону? Не это ли ты хочешь сказать, принц Кошрод Кайван? – Молодой человек вздрогнул.- Да-да, я знаю, кто ты такой. Тебе повезло, что тебя продали в рабство. Другой узурпатор мог бы быть менее сердобольным.

– Он поджарил на вертеле моего отца! – вскричал Кошрод.

– Но пощадил его детей. И даже не оскопил мальчика. То есть тебя. Помни об этом. Нравы Персии улучшаются, это отрадно.

Один из пробегавших мимо конюших обернулся и прокричал:

– Эй, парень, поторопись! Я приготовил твою колесницу!

– Сейчас, Брик.- Глаза молодого перса стали печальны.- Ты продашь меня? Или сошлешь?

Сен-Жермен усмехнулся.

– Надо бы, но не стану. Я… тронут твоим… вниманием.- Он резко переменил тон: – Ступай. Желаю удачи.

Кошрод сделал последнюю попытку спасти положение.

– Тиштри однажды призналась, что… что ты ведешь себя не так, как другие.

– Очень возможно,- сухо сказал Сен-Жермен.

– Это бы не имело значения,- настаивал перс.

– Ты уверен?

Очередной долгий вопль, вырвавшийся из шестидесяти тысяч глоток, заглушил все посторонние звуки. Когда он затих, Сен-Жермен произнес:

– То, с чем ты можешь столкнуться, граничит со смертью.

От слов этих веяло холодом, но молодой человек рассмеялся:

– Смерть? А разве сейчас она далеко?

Он повернулся и, не взглянув больше на хозяина, направился к ожидавшей его колеснице.

Письмо к Нерону.

«Нерон, цезарь и повелитель мира, взываю к тебе!

Как гражданин Рима, пусть низкого звания, прошу тебя обратить свой августейший взор на моих братьев по вере, неправедно осужденных на жестокую смерть.

Ты говорил, что Рим будет терпим ко всякой религии, и в этом городе, без сомнения, довольно храмов, якобы подтверждающих эту терпимость, однако на деле она является иллюзорной, и тому подтверждением твои собственные поступки. Зачем ты обрушиваешься на тех, кто избрал смиренное поклонение истинному Спасителю единственной стезей для себя, зачем направляешь против них всю мощь римского государства?

Возможно, ты по-прежнему смешиваешь нас с непокорными иудеями, поднявшими мятеж против твоего правления на их земле? Верно, мы следуем учению человека, который был иудеем, но мы не подвергаем сомнению политику Рима. Мы всего лишь стараемся жить в соответствии с заветами Иисуса Христа, сына Иосифа, наши взгляды отличны от иудейских. У них существует, правда, великое множество сект, но в большинстве своем они сходятся на одном, веруя, что однажды в мир явится Божий посланник и укажет им путь к спасению. Мы же, называющие себя христианами, верим, что таковое уже свершилось с рождением Иисуса шестьдесят пять лет назад. Мы почитаем Иисуса сыном Господним и единственным Спасителем всего человечества, что иудеями отрицается, и отрицание это нас рознит.

Ты вознамерился преследовать нас - но за что? Ведь разница между нами и иудеями очевидна. Многие наши братья томятся в тюрьмах и на триремах [12] лишь потому, что ты и твои ставленники даже и не пытаются это себе уяснить.

умоляю, прислушайся к своему сердцу, о государь, обрати внимание на собственные законы и не причисляй к мятежникам неповинных. Ты без предубеждения позволяешь всем покоренным Римом народам почитать своих ложных богов. Почему же нам, способным указать тебе единственную дорогу к спасению, запрещено исповедовать нашу религию с той же открытостью и свободой, с какой сбившиеся с пути •римлянки посещают храмы Исиды? [13] Наверняка египетская Исида не менее чужда Риму, чем мы. Почему для тебя невозможно распространить ту же протекцию и на нас? Успокой свое сердце и прекрати неправедные гонения, иначе весь мир содрогнется, узнав, что хваленая римская справедливость есть ложь, а тебя возненавидят при жизни и низвергнут во тьму после смерти за пренебрежение к тем, кто нес тебе свет истины, почитая заповеди истинного Спасителя, благосклонного к каждому уверовавшему в него человеку.

Ты убиваешь мое тело, но я все же молюсь за тебя перед троном Господним.

Именем Христовым

Филип, гражданин Рима».

ГЛАВА 3

В дальнем углу роскошно убранной спальни, затолкав под голову собственную одежду, похрапывал голый Арнакс. Воздух спальни был душноватым, висячие лампы отбрасывали мягкий свет на скомканную постель, где взмокший от напряжения Корнелий Юст Силий пытался покрыть собственную супругу. Этта Оливия Клеменс закусила губу.

– Юст,- дернувшись, пробормотала она.

– Лежи смирно! – хрипло скомандовал он. Ей пришлось подчиниться.

Она уставилась в потолок, желая лишь одного: умереть и тем самым освободиться от ненавистного брака.

Немного погодя Юст слез с нее, недовольно ворча.

– Ты делала все неправильно,- пробурчал он, разглядывая свою вялую плоть.

Оливия, отвернув в сторону опухшее от побоев лицо, натянула на себя простыню.

– Я подчинялась ему,- устало сказала она.- Даже когда он стал меня бить. Ты хочешь, чтобы я умерла? Это тебя устроит?

Дурная слава Юсту была не нужна. О его третьей женитьбе и так слишком много болтали.

– Нет, твоей смерти я, конечно же, не хочу. Но, думаю, ты все же в состоянии найти то, что мне требуется.

– Но разве он не хорош? – Она брезгливо поморщилась и ткнула пальцем в Арнакса.- Ты говорил, что мужчина должен быть сильным. Ты видел его! Какая еще сила нужна тебе, Юст? – Женщина передернулась и умолкла.

– Грубая сила – это одно,- медленно произнес Юст, разглядывая спящего гладиатора,- но существуют и другие виды соитий. Думаю, тебе надо лучше искать. Среди мужчин, чьи вкусы… сомнительны.- Он позволил себе слегка улыбнуться.- Среди тех, кто получает удовольствие… скажем так… странными способами.

Оливия села.

– Насколько странными? – спросила она тонким, сорвавшимся голосом.

– Оставляю это на твое усмотрение, дорогая. Но предупреждаю: выбирай хорошенько. Я не хочу, чтобы новая ночь была столь же удручающей, как и эта.- Приподнявшись, он протянул руку за парфянским халатом, валявшимся на полу.

Оливия попыталась кивнуть и вдруг поняла, что не может пошевелиться. Ее тело одеревенело и, казалось, принадлежало не ей, а какому-то уродливому существу.

– Юст,- сказала она жалобно,- не надо больше этого, умоляю. Отошли меня – куда хочешь. Я уеду тихо, без упреков в любую глушь. Буду жить впроголодь, в бедности. И никогда не попрошу у тебя помощи. Отпусти меня. Ну пожалуйста, отпусти.

Он широко раскрыл свои маленькие глаза. В тусклом свете ламп они казались белесыми.

– Раз ты этого хочешь, Оливия, я, разумеется, тебя отошлю.- Говоря это, Юст надевал халат, стягивая широкие складки на поясе ярким шнуром.

– О, благодарю тебя.- Она молитвенно стиснула руки.- Когда мне можно уехать?

– Когда пожелаешь,- пробормотал он рассеянно.- Уверен, твой отец все поймет, когда его потянут в тюрьму.- Он искоса посмотрел на жену, упиваясь ее растерянностью.

– Но…- Она подыскивала слова, не замечая слез, струящихся по лицу.

– Я уже объяснял тебе это,- Юст снисходительно усмехнулся.- Пока ты со мной и подчиняешься мне, я не трону твоего отца, да и всех твоих родичей тоже. В конце концов, у меня с ними всего лишь финансовые разногласия. Моя добрая воля позволяет твоим братьям делать долги, а отцу твоему – содержать дом и поместье и к тому же предаваться некоторым безобидным страстишкам. Но в тот самый день, когда ты покинешь меня, моя обожаемая супруга, все обязательства твоего отца будут ему предъявлены, а твоим братьям придется искать приют в домах мужеи твоих милых сестричек.- Смехего прозвучал издевательски – впрочем, он этого и хотел.

– Нет! – выкрикнула она и задохнулась от страха, ибо гладиатор в углу заворочался.

Арнакс не проснулся.

– Тебе надлежит быть осторожной,- сказал Юст, предостерегающе поднимая палец.- Я не допущу никаких сплетен. Мужчины, тебя покрывающие, должны думать, что ты распутна. Иначе им расхочется тебя посещать.- Он протянул руку и взял ее за подбородок.- А я ведь люблю смотреть на все это. Но молись всем богам, чтобы о том никто не прознал. Весь Рим меня осмеет, и месть моя будет ужасной!

– Божественный Клавдий тоже любил такое,- возразила она.- Над ним никто не смеялся.

– Божественный Клавдий был цезарем! – Юст отвесил супруге затрещину.- Он сделал из своей женушки шлюху. И она оставалась такой, пока мой кузен не попробовал ее изменить. Гай повел себя глупо.- Юст тяжело задышал, глаза его затуманились. Оливия напряглась, ибо знала, что это означает.- Тот галльский солдат,- прошептал Юст.- Ты ведь хотела его? Ты сама его на себя завалила.

Все это уже обсуждалось тысячу раз, и Оливия устало напомнила мужу:

– Ты сам попросил меня помочь ему, Юст. Он был пьян, ему не хотелось. Ты велел мне расшевелить его, и я сделала это.- Она говорила спокойно. Она делала и не такое в течение этих кошмарных полутора лет.

– Ты помнишь его? – Юст придвинулся ближе.

– Я помню все, Юст,- выдохнула она. В ее окаймленных тенями глазах вспыхнула ненависть.

Он толкнул ее на подушки.

– Замышляешь месть, Оливия? – Юст распахнул халат.- Не забывай о своем отце. О братьях, о сестрах. Пока я доволен тобой, они в безопасности.- Он грубо развел ей колени.

В душе Оливии вспыхнула ярость. Она долго сопротивлялась напору, а когда он все же вошел в нее, принялась колотить кулачками по толстой спине, задыхаясь и извиваясь всем телом.

Получив свое, он распластался на ней и проворчал почти благодушно:

– Перестань меня злить, или я кликну мавританина из конюшен.

Оливия похолодела. Из всего, что ей пришлось вынести, это было самым ужасным. От уродливого огромного и безжалостного дикаря несло прогорклым маслом, навозом, мочой и еще чем-то приторно сладким, настолько мерзким, что она и сейчас ощутила приступ удушья.

– Что, не нравится? – спросил Юст, сползая с нее.- Раб из конюшен тебе не по вкусу? В борделе встречаются и не такие! Хочешь, чтобы я отправил тебя туда? – Он вновь начинал злиться.- учти, к этому все и придет, если ты не найдешь кого-нибудь позанятнее.- Лицо его вдруг расплылось в улыбке.- Интересно, пойдет ли тебе желтый парик?

– Их носят лишь шлюхи,- возмутилась она.- Я – честная женщина, а не девка- Гнев ее рос, заглушая страх.- Ты становишься просто невыносимым. Если бы не семья, я давно бы подала на развод, и, будь уверен, нас развели бы. Ты мой супруг, ты вправе творить со мной всякие мерзости, но только под этой крышей. Предупреждаю, если ты начнешь принуждать меня сходиться с мужчинами где-то еще, я тут же убью себя, предварительно объяснив всему свету, что меня на это толкнуло.- Она говорила тихо, чтобы не разбудить гладиатора, но именно эта сдержанность делала ее шепот зловещим, похожим на клятву.

Уверен, твой батюшка будет аплодировать тебе из тюрьмы. Если успеет узнать о твоем героизме.- Юст встал, зевнул и сказал будничным тоном: – Сейчас я пришлю Сибинуса, он выставит эту скотину. Гладиаторы мне надоели!

– Надоели? – переспросила Оливия, не веря своим ушам.

– Разумеется. Я устал от мужланов. Тебе надо найти любовника поизящнее.- Он сложил на груди массивные руки.- Я хочу видеть тебя изнывающей от сладострастия, а не покорной подстилкой.

Он пошел к выходу, Оливия не знала, плакать ей или смеяться. Одно хорошо – то, что гладиатор уйдет.

– Я учту твои пожелания, мой добрый супруг.- В тоне ее было нечто, заставившее его обернуться.

– Да уж, смотри не оплошай, дорогая. Признаюсь, твоя строптивость даже меня забавляет. Только не думай, что это дает тебе какую-то власть.- Он потеребил в пальцах тонкий льняной полог, окружавший постель.- Помни: судьба твоей семьи в твоих же руках. Делать меня врагом было бы неразумно.

– Ты и так мой враг,- вырвалось у нее.

– Ты полагаешь? Как ты наивна.- Юст хохотнул.- Не приведи тебе небо увидеть, как я расправляюсь с врагами.- Он наклонился и поцеловал ее в лоб.- Ну же, милая, не так уж все страшно. В твоем распоряжении все мое состояние, как и мое благородное имя. Не сделай я тебе предложение, твой отец бы с радостью отдал тебя за какого-нибудь заезжего офицера. Вряд ли тебе бы понравилось мерзнуть от стужи или умирать от жары на дальнем кордоне в окружении полудюжины голодных детишек и делить свое ложе с грубым солдатом, имея единственную надежду, что он все-таки выслужит крошечный хуторок прежде, чем погибнет в очередной пограничной стычке.

– Мне бы это понравилось, Юст.- Он недоверчиво поднял брови, и она поспешила добавить: – Если бы этот солдат вел себя благородно, я бы себя почитала счастливейшей женщиной на земле.

– У тебя извращенное представление о благородстве- заметил Юст, поворачиваясь, чтобы уйти.- Завтра я уезжаю на несколько дней. Надеюсь, к моему возвращению ты сыщешь достойного кандидата на место отставленного гладиатора.- Он пошел к выходу, длинный парфянский халат тащился за ним, как хвост. Приоткрыв дверь, Юст негромко хлопнул в ладоши.- Сибинус,- приказал он,- с этим малым покончено. Проследи, чтобы он поскорее отсюда убрался и был должным образом вознагражден.

В комнату проскользнул востроносый, как хорь, доверенный раб Юста. Оливия всегда чувствовала себя в его присутствии неуютно. Длинные тощие руки обирали тунику, узкие глазки быстро ощупывали то хозяина, то хозяйку.

– Наградить должным образом,- кланяясь, повторил он.

– Только не говори, что деньги мои. Представь все так, будто они от твоей госпожи.- Юст давал подобные инструкции много раз, и Сибинус, разумеется, знал, что ему делать, но Оливию всегда коробили эти слова, так почему бы не повторить их.

– Я заверну монеты во что-нибудь этакое.- Губы хорька растянулись в улыбке.

– Прекрасно. Поручаю тебе все уладить.- Засунув монету в рукав раба, Юст удалился.

Сибинус передвигался бочком, будто опасаясь подвоха. На мгновение он приостановился, чтобы взглянуть на Оливию, затем заспешил к обнаженному гладиатору. Склонившись над спящим, раб осторожно потряс его за плечо и что-то шепнул.

Арнакс заворочался и с бранью открыл глаза. Потом дико вскинулся, пытаясь нашарить оружие.

– Нет-нет, доблестный воин,- пробормотал Сибинус.- Не шуми так, или кто-нибудь доложит хозяину о том, что ты делал сегодня ночью с его женой.

Это слова возымели волшебное действие. Арнакс тут же притих и боязливо взглянул на постель, одарив Оливию робкой улыбкой.

– Не беспокойся, за свою удаль ты будешь вознагражден, только молчи обо всем и собирайся быстрее. Моя госпожа очень тобой довольна, однако время не терпит.

Востроносенький раб уже помог великану подняться и теперь держал наготове тунику и плащ, пока Арнакс второпях зашнуровывал обувь.

Наконец он был одет, и Сибинус, раболепно кланяясь, повел его к выходу, не преминув стянуть с комода шелковую салфетку.

Охваченная стыдом и отчаянием Оливия молча глядела на закрытую дверь. Она потакала гнусным желаниям Юста, чтобы защитить своих родичей от грозившей им нищеты, но с каждой такой ночью на душе ее делалось все горше и горше. Однажды она рассказала матери о том, как с ней поступает супруг. Та выслушала дочь с напряженным вниманием и посоветовала ей не принимать это близко к сердцу. «Почаще заглядывай в храм Венеры,- сказала участливо мать,- та может переменить его вкусы». С тех пор Оливия замкнулась в себе и старалась пореже видеться со своими. Зачем с ними видеться, если они пекутся лишь о собственном благополучии, если им дела нет до того, каково ей теперь?

На глаза молодой женщины навернулись слезы, она нетерпеливо смахнула их. Слезы тут не помогут.

Оливия поднялась и привернула лампы, затем, обернувшись простыней, подошла к окну.

Там стихала последняя зимняя буря. Ледяной ветер расчистил небо, и над спящим Римом висела луна, наполняя великий город мягким обманчивым светом, придавая величие даже оставшимся от пожара руинам и набрасывая на воды Тибра серебряный флер.

Рим был огромен. Сколько же в нем людей, спросила она себя и не нашла ответа. Множество, великое множество. И неужели же в этом множестве нет никого, кто мог бы посочувствовать ей? Она отошла от окна, гоня прочь глупые мысли. Муж приказал ей найти себе не утешителя, а любовника, причем… с сомнительными пристрастиями. Кожа ее вдруг покрылась пупырышками – это от холода, сказала она себе. Оливия вернулась в постель, внезапно охваченная приступом слабости. Точно так же ее трясло после выкидыша Юст уже в первые дни супружества стал делать ей странные предложения, однако ее беременность удерживала сластолюбца от конкретных шагов. Оливия не вполне его понимала, а когда поняла, утешилась мыслью, что материнство оградит ее от унижений. После боли и крови надежды рухнули. Греческий врач высказал мнение, что она никогда не сможет иметь детей. Юст страшно расстроился, но теперь ей казалось, что втайне он был доволен.

Она натянула одеяло до подбородка и брезгливо поморщилась. В ноздри ей ударил острый запах пота Арнакса. Раздраженная Оливия выбралась из постели и зашлепала к двери. Ее служанка рабыня Нестулия Должна была спать в коридорной нише, хотя сегодня Юст мог ее и отослать.

Ниша была пуста. Оливия вернулась в комнату, содрав с кровати все простыни и одеяла, она швырнула их в дальний угол спальни и только после этого улеглась, завернувшись в плотное персидское покрывало. Остатки ненавистного запаха вскоре перебил аромат жасмина, идущий от ламп.

Афиша Театра Марцелла.

(817-й год со дня основания Рима).

«Театр Марцелла спешит уведомить римлян о том, что 6 начале марта император Нерон изъявляет желание лично продекламировать эпическую поэму "НИОБА", аккомпанируя себе на греческой лире Шестеро греческих мимов будут сопровождать декламацию танцем.

Примечание:

В прошлом году император дважды одаривал Рим эпическими поэмами, посвятив первое выступление летнему катастрофическому пожару, а второе -падению Трои».

ГЛАВА 4

Теплый ветерок осенял площадку для выездки ароматом цветов. Весна была мягкой и многое обещала новенькой вилле, а заодно ее саду и виноградникам, убегающим вверх по холмам.

Тиштри тренировала большого сирийского мерина. Он шел легким галопом по кругу, а она летала над ним, как птица, гортанно выкрикивая команды и перескакивая с одного бока коня на другой.

Удовлетворившись, армянка перевела красавца на рысь, коленями направляя его к воротам.

Там ожидал ее Сен-Жермен, небрежно облокотившись на верхнюю перекладину невысокой ограды.

– Я вижу, тебе уже лучше?

– Похоже, что так,- с улыбкой ответила Тиштри- Ширдас потерял форму.

– Смотрелся он просто прекрасно,- возразил Сен-Жермен на чистом армянском, чересчур, правда, правильном, по мнению наездницы, росшей в деревне; впрочем, ни эта правильность, ни легкий акцент не мешали им хорошо понимать друг друга.

– Лишь потому, что я понуждала его.- Тиштри ловко спрыгнула с мерина и подступила к хозяину.- Я чувствую себя хорошо. Позволь мне вернуться к моим выступлениям. Скоро начнутся Нероновы игры, там можно взять куш.

– В обмен на немалый риск,- уронил он, откровенно любуясь черноволосой красавицей с резкими, чуть крупноватыми чертами лица.

– Риск есть во всем,- беспечно сказала Тиштри.- Верховая езда – моя жизнь. Я рождена для нее, как и мой отец, и отец моего отца.- Она собралась открыть ворота.- Мне надо почистить Ширдаса.

– Это может сделать любой из рабов,- заметил Сен-Жермен, помогая ей отвести в сторону тяжелую створку ворот.

– Я сама ухаживаю за своими лошадьми,- резко возразила наездница и покосилась на привязанного в отдалении хозяйского скакуна.- А ты гляди за своими, ладно?

Сен-Жермен усмехнулся и пошел через двор.

– Как тебе это чудо? – спросил он, указывая на вороного жеребца, стоящего у коновязи.

Это был великолепный скакун, массивный, мускулистый, с прямой шеей, широкой прямоугольной мордой и умными живыми глазами. Его очень красили роскошная грива, пышный хвост и густая опушка вокруг копыт. Почуяв хозяина, жеребец вскинулся и навострил чуткие уши.

– Нравится? – Сен-Жермен положил руку на гладкий бок скакуна.- Я приказал доставить его из бельгийской Галлии.

– Он просто великолепен. Но… что у него с копытами? Песок арены их не сотрет?

– Они потверже, чем у иберийских лошадок, но, конечно, помягче, чем у ливийских. Я думаю, его можно поставить в один ряд с сицилийскими скакунами, правда те порезвей.- Сен-Жермен отступил в сторону, чтобы армянка могла рассмотреть получше его новое приобретение.- Зато он вынослив и у него ровный нрав.

– Это заметно.- Тиштри опытными руками ощупала спокойно стоящего жеребца- Можешь гордиться. За такого коня я бы много дала. Но у меня, во-первых, нет таких денег, а во-вторых, ты ведь его не продашь.

В устах рабыни эти слова звучали вроде бы странно, но на деле в них не было ничего необычного. У часто выступавших на аренах римских цирков рабов деньги водились, и достаточно крупные. Сама Тиштри, например, владела десятью лошадьми, чего не могли себе позволить очень и очень многие вольные граждане Рима.

– Нет, не продам. Но подарю. Он – твой.- Сен-Жермен отвязал поводья и бросил их ошеломленной армянке.- Теперь твои кобылки смогут дать хороший приплод.

Тиштри изумленно моргала глазами.

– Ты не шутишь? Сен-Жермен улыбнулся.

– Нет, не шучу. Ты оправилась, и мне вдруг захотелось сделать тебе подарок.

Она все еще не могла опомниться.

– Он мой? Это правда? – Наездница обняла жеребца.- Это царский дар, господин.

Сен-Жермен не ответил. Он радовался ее восторгу, но несколько отстраненно. Мысли его были явно заняты чем-то другим.

– Что ж ты стоишь? Проверь ему зубы, копыта.

– Они отличные, я знаю, они просто отличные,- радостно прокричала она.

– Надеюсь,- с нарочитым сомнением в голосе пробормотал Сен-Жермен, хотя он уже осмотрел жеребца и знал, что с ним все в порядке.

Тиштри расхохоталась, она оценила шутку.

– Мне бы хотелось провести его по манежу, мой господин. Мне не терпится посмотреть, на что он способен.

– Он твой. Поступай как знаешь. Манеж сейчас мне не нужен. Я собираюсь прокатиться с возницами. Хочу взглянуть, как ведет себя этот британец – Глинт.

– Глинт не очень-то ловок,- скривилась Тиштри.- Я наблюдала за ним утром. У него странная стойка. В колесницах так не стоят.

– Он еще не привык,- сказал Сен-Жермен.- Ты когда-нибудь видела британские колесницы? Они тяжелые, как телеги.

– Но он все же неплохо управляется с лошадьми,- кивнула армянка.- Для варвара – очень неплохо.

– Для варвара? – переспросил Сен-Жермен, глядя сверху вниз на потную, припорошенную пылью манежа красотку в свободной рубахе и потертых штанах, увешанную медными кольцами и оберегами.

– Британия – край дикарей,- серьезно кивнула она.- Говорят, они разрисовывают себя красками.

– Понятно.- Он вскользь коснулся ее руки.- Нам надо бы поговорить. Тиштри вскинула голову.

– Что такое' Ты мной недоволен? – Неужели этот вороной жеребец – прощальный хозяйский дар. Она призадумалась и осторожно сказала; – Мы долго не виделись, но… я ведь была нездорова.

– Сейчас тебе лучше.- Он взглянул ей в глаза.- Ты хочешь вернуться?

Она пожала плечами.

– Ты мой господин. Рабам хорошо в господской постели.

– Разумно.- Он ожидал услышать нечто подобное, но все же был разочарован.- Ты бы хотела уйти к кому-то другому?

– В свое время,- ответила женщина, поразмыслив.- Мне нравятся твои ласки.

Он улыбнулся.

– Тогда до встречи. Приходи ближе к- вечеру. Аумтехотеп тебя впустит.

Тиштри нахмурилась. Мрачный египтянин казался ей высокомерным, холодным. Она знала, что именно благодаря его заботливому уходу ее силы восстановились так быстро, но ничего поделать с собой не могла,

– Что-то не так? – Сен-Жермен пристально вгляделся в нее.- Говори, не стесняйся.

– Нет, ничего. Я просто вспомнила о своих болячках.- Тиштри прищелкнула пальцами, словно бы отгоняя нечто дурное.- Но все уже позади. Через неделю я о них и думать забуду.

Забудешь, подумал Сен-Жермен, но шрамы останутся. Уродливые, ужасающие – и на всю твою жизнь.

Он, повинуясь порыву, погладил ее по лицу. Она приняла его ласку, но мыслями была с вороным. Сен-Жермен понял это и покачал головой.

– Тиштри, ты когда-нибудь задумываешься о том, что может с тобой статься?

Наездница вновь пожала плечами.

– Я не люблю много думать. Но о твоем предупреждении помню. Хотя мне все равно. Я, наверное, не верю тебе и поверю, когда все случится. А до тех пор- Она положила руку на холку коня.- Вот что реально. А гадать, что будет или чего не будет, я не хочу.

– Ладно, ступай.

Получив легкий шлепок, она рассмеялась и вскочила на вороного. Галл интересовал ее больше, чем что-то еще. Это одновременно и забавляло, и удручало.

Сен-Жермен повернулся на каблуках и двинулся к своему скакуну.

Возницы нуждаются в тренировках, решил он, возвращаясь на виллу. Британец и впрямь очень неловок. Он, правда, сумел управиться с четырьмя лошадьми, но ему не хватало опыта и артистизма. Остальные выглядели еще хуже, исключение составлял лишь Кошрод. Его стойка, столь восхищавшая праздных завсегдатаев скачек, была, как всегда, небрежно-изящной, и угадать в ней военную выучку мог лишь редкий знаток.

Теплые сумерки охватили округу, когда Сен-Жермен спешился во внутреннем дворике своего загородного имения. Сдернув седло со спины жеребца, он велел рабу унести его прочь. Другому рабу было отдано приказание как следует вычистишь притомившегося красавца.

У входа в дом его встретил Аумтехотеп.

– Бассейн наполнен, мой господин,- произнес он на своем родном языке.

Сен-Жермен ответил ему на том же наречии.

– Прекрасно. Это как раз то, что мне нужно.- Он стащил через голову пропыленную ездовую тунику и покосился на египтянина.

– Сегодня из Остии прибыли еще два ящика,- сообщил тот, принимая одежду и подавая халат.

– Камни? – Сен-Жермен снял шаровары уже под халатом, ибо полностью обнажаться ни перед кем не любил, хотя цивилизованные римляне рабов не стеснялись и зачастую разгуливали в своих домах нагишом.

– Да, и еще пара бочек земли из Дакии.- Голос Аумтехотепа был совершенно бесстрастным и походил на шелест тростника в плавнях Нила.

– От Сенистиса?

– Да.- Раб пристально посмотрел на хозяина.- Ему нездоровится, господин. Он считает, что скоро умрет.

Сен-Жермен прикрыл глаза ладонью. Бедный верный Сенистис, подумал он, и сказал:

– Я этого опасался.

– И я, господин.

Аумтехотеп внешне не проявлял своих чувств, но он служил своему господину уже многие годы, и тот понимал, как ему сейчас тяжело.

– Ты хочешь поехать к нему? – В темных глубоких глазах светилось искреннее сочувствие.- Только скажи, и я отправлю тебя. Если пожелаешь, можешь вернуться в Египет свободным. Я отпишу тебе одно из своих старых поместий.

Аумтехотеп смотрел в сторону.

– Это ничему не поможет. Если брату суждено умереть, тут ничего не исправишь. Египет стал мне чужим. Как Рим, а возможно, и хуже.

Ответа не находилось, да его никто и не ждал. Мужчины вошли в дом, Сен-Жермен хорошо знал это состояние отчужденности. На мгновение он прикрыл глаза, чтобы вернуть себе душевное равновесие.

– Тебе понадобится еще что-нибудь, господин? – спросил Аумтехотеп.

Сен-Жермен мысленно поблагодарил египтянина за тактичность.

– Не думаю… Нет, постой. Когда вернется Тиштри, пришли ее прямо сюда.- Он кивком указал на открытую дверь, за которой клубился душистый пар.

– Как пожелаешь.- Аумтехотеп удалился. Предоставленный себе Сен-Жермен вошел в

купальню, ощущая босыми ступнями прохладу мраморных, хорошо отшлифованных плит, местами инкрустированных мозаичными вставками. Вокруг бассейна, освещая поверхность воды красноватыми отблесками, висели настенные лампы, заправленные ароматизированными маслами. Он пригасил все светильники, кроме двух, и в помещении сделалось полутемно.

Солнце уже зашло, миром овладевала ночь. Сен-Жермен устало сел на деревянную резную скамью и с наслаждением пошевелил пальцами ног. Посидев так какое-то время, он сбросил халат и встал, после чего побрел вниз по ступеням. Теплая вода постепенно окутывала усталое тело, доставляя ему ни с чем не сравнимое удовольствие. А ведь некогда он шарахался даже от лужиц. Вода таила в себе угрозу, и даже крошечный ручеек становился для него неодолимым препятствием. Но он научился справляться с этой напастью, засыпая землю своей родины в подошвы сапог и окружая защитным слоем из той же земли стены ванн и бассейнов.

Откинувшись, он лег на спину и расслабился, чувствуя как напряжение дня покидает его.

Скрипнула дверь, послышались звуки несмелых шагов.

Сен-Жермен встал в воде вертикально.

– Тиштри? – тихо окликнул он.

– Я, господин,- прозвучало из мрака. Он улыбнулся.

– Иди сюда. Выкупайся со мной.- Он вскинул руку, вода заплескалась.

Она вышла из тени и остановилась, колеблясь.

– Ты этого хочешь?

– Да.- Он придвинулся ближе.- Не бойся, Тиштри.

– Я не боюсь,- грубовато ответила Тиштри.- Просто я еще никогда не купалась с мужчинами.- В сказанном не ощущалось ни тени кокетства. Развязав кушак, маленькая наездница быстро стянула через голову блузку, потом скинула сапоги и штаны. Каждое ее движение было аккуратным и четким.

– Тиштри.- Он пошел ей навстречу, потом взял, как ребенка, за руку и повел дальше, в ароматную мглу.

– Тут глубоко,- выдохнула она боязливо.

– Дальше еще глубже – в два моих роста.- Он отпустил ее руку.- Вот так. А теперь ложись на спину. Вода удержит тебя.

– Я не умею плавать,- призналась она, но попыталась проделать то, что сказали. И принялась в страхе барахтаться, почувствовав, как ступни ее отрываются от надежного дна.

Сен-Жермен подхватил Тиштри на руки и поддержал.

– Расслабься. Представь, что ты спишь. И ничего не бойся, я рядом.- Он вновь отодвинулся от нее, внимательно наблюдая.

На этот раз все получилось. Поначалу Тиштри робела, но постепенно ей стало нравиться непривычное ощущение невесомости, а царящий вокруг полумрак позволял пренебречь стыдливостью. Привольно раскинув руки и ноги, Тиштри нежилась в теплой воде. Так приятно было покачиваться в уютной тиши, что осторожное прикосновение вкрадчивых рук ничуть ее не смутило. Сен-Жермен словно бы и не ласкал ее, он действовал с водой заодно, то усиливая, то ослабляя нажимы.

Когда он осторожно подтянул ее ближе к себе, приятное возбуждение в ней переросло в обременительное томление. Теперь она сама подавалась навстречу его рукам, с каждым толчком все явственнее ощущая настоятельную потребность разрешиться от сладкого бремени. Потом на помощь рукам пришли губы.

Вода уже начинала заплескиваться на бортик бассейна, но исступленная схватка двух тел все продолжалась. Тиштри изнемогала от сладкой боли, отбросив всяческий стыд, однако желанное облегчение не приходило. Она вцепилась ногтями в мокрые мускулистые плечи и жалобно простонала: – Да сделай же что-нибудь…

– Именем всех забытых богов,- выдохнул он и утроил свой натиск.

Через какое-то время тишину одетой в мрамор купальни огласил прерывающийся ликующий крик.

Когда Сен-Жермен вынес ее из бассейна, она все еще пребывала в прострации и спокойно стояла, пока мужские сильные руки бережно заворачивали ее в новенький, пахнущий чем-то приятным халат.

Взяв Тиштри за руку, он отвел ее в смежную комнату и уложил на постель. Глядя на него снизу вверх, она улыбнулась.

– Я могла утонуть. Ты никогда не проникал так глубоко.

– Раньше ты этого не хотела.- Сен-Жермен присел рядом с ней.- Ты движешься к совершенству.

– А как же ты? – спросила она.

– Время у нас еще есть,- сказал он, раздвигая полы ее халата.

На этот раз Тиштри возбудилась от первого прикосновения, ибо жар недавнего выброса еще не остыл. Она извивалась всем телом и приникала к нему, пытаясь пробиться через присущую ему отстраненность. Когда сильные спазмы вновь сотрясли все ее существо, к ним примешался легкий укол в области горла, но это странное ощущение было мгновенным и бесследно прошло.

Письмо сенатору Корнелию Юсту Силию от Субрия Флава.

«Приветствую сенатора Силия!

Я и мои сподвижники имеем основание полагать, что ты, подобно многим и многим, не одобряешь то, что происходит в стране. Если решишь примкнуть к нам, милости просим. Если нет, заклинаем тебя хранить обо всем, что ты. узнаешь, молчание, ибо на карту поставлено нечто большее, чем наши жизни.

Положение в империи и впрямь отвратительное. То, что было создано Юлием [14] и Августом [15], теперь деятельно разрушает Луций Армиций Агенобарб, обрядившийся в порфиру и называющийся Нероном. Ты можешь возразить, что поначалу он обещал многое, но никто и не отрицает, что некогда он был очаровательным малым. Однако юношеские пороки его не исчезли, а разбились, что же до рассудительности и здравого смысла, то их нет и в помине. Пока он заслуживал уважения, я был одним из самых преданных его слуг. А теперь может ли любой римлянин -от высокородного патриция до последнего раба - испытывать к нему что-либо, кроме растущего омерзения? Он приказал убить своих родственников - отчима, мать, жену. Я возненавидел его уже за одно это, но жестокостям не видно конца. Просвещенный, воспитанный, благородный юноша на наших глазах превратился в алчного и распутного тирана, бездарного лицедея, влюбленного в греков, в зеваку, аплодирующего возницам, и поджигателя городов.

Этого человека надо отставить от власти, если мы хотим сохранить то, что дорого нам, и восстановить попранную добродетель. С нами философ Сенека [16], он воспитал Нерона, он лучше других, знает, как далек ныне его воспитанник от истинного пути, Учитель отрицает ученика! Это ли не знак, что император более не заслуживает любви и преданности народа?

С нами согласны и многие другие рассудительные римские граждане, готовые предоставить нам деньги и любую поддержку, дабы способствовать скорейшему воплощению нашего замысла в жизнь.

Теперь о преемнике. Он уже выбран. Это Гай Кальпурний Пизон. Конечно, в нем наблюдается некая легкомысленность. Нет нужды отрицать, что он играет в азартные игры и воображает себя певцом, но все это - дань моде, не больше. Народ его любит как за удачливость, так и за красивую внешность. Чернь гораздо охотнее прельщается формой, чем родовая знать. И это нам на руку, к тому же Кальпурний дал слово, что будет прислушиваться к нашим советам. Не сомневайся, он станет хорошим правителем, более скромным и менее своевольным, чем настоящий Нерон.

Скоро начнутся опрометчиво затеянные императором игры, и это даст нам возможность выступить против него. Рыбку легче ловить в мутной воде, к тому же большому скоплению народа проще продемонстрировать праведность наших намерений и устремлений.

Наш девиз – честь и порядок. Надеюсь, ты с нами, любезнейший Юст. Верно, что предприятие в чем-то опасно, но выигрышстоит риска. Ты находился в опале, теперь у тебя есть возможность войти в окружение нового императора. Как человек мудрый и рассудительный, ты, безусловно, не захочешь упустить этот шанс.

В ожидании твоего скорого и положительного ответа

с совершенным к тебе почтением

Субрий Флав».

ГЛАВА 5

Под навесом, увитым виноградной лозой расставлялись чаши для омовения, воздух теплого майского вечера освежали шесть специально сооруженных фонтанов.

Артемидор, одетый в греческом – любезном императору – стиле, в последний раз оглядел II-образно расставленные кушетки, образующие три пиршественные зоны, каждая на девять персон. Он хмурился, боясь упустить какую-нибудь мелочь. Его хозяин – советник Нерона по изящным искусствам – безостановочно и быстро чихал.

– Цыплят уже утопили? – спросил советник, задыхаясь, и вновь расчихался.- Мне кажется, я велел тебе срезать все розы.

– Их срезали еще утром, как ты приказал. Но у соседа цветут четыре куста,- с грустью сообщил раб.- Я говорил с Коррастом, но он уперся и не желает с ними расстаться. Ни за какие за деньги, мой господин.

Петроний вздохнул.

– Боги, тогда я пропал. Я прочихал весь вечер, это вряд ли понравится императору, а Тигеллин [17] не упустит случая раздуть его недовольство… Надо было заблаговременно послать кого-нибудь к Сен-Жермену. Как-то он приготовил мне зелье, унявшее эту напасть.

– Я пошлю курьера сейчас,- предложил Артемидор.

– Это было бы очень разумно.- Петроний еще раз вздохнул и промакнул слезящиеся глаза краем тоги- Да. Сделай так. Пошли к нему кого-нибудь попроворнее. Он сейчас в городе, гостит у греческого врача. Так что же цыплята?

– Тригес утопил их в красном лузитанском вине.

– Хорошо.- Лицо патриция сморщилось. – Розы – это сущее наказание! Ну ладно, давай прикинем, что у нас есть. Пироги с вином на меду, аспарагус, козленок в молочном соусе, галльская ветчина, приправленная мавританским гранатом, устрицы из Британии, овощи, свежие и маринованные, цыплята, миноги в соусе, красная икра со сливками,- он загибал пальцы,- сони, запеченные в тесте, телячья печень с грибами, гусь с чесноком и улитками, груши, яблоки, виноград… Как думаешь, этого хватит? Нерон клялся, что отказался от изысканных трапез, но уверенным в том быть нельзя.

В последнее время ни в чем нельзя было быть уверенным. Нерон капризничал, и чего он захочет в следующую минуту, не мог бы сказать никто. На днях он заявил, что чревоугодие отвратительно. Петроний взял это на заметку и распорядился приготовить скромный обед, но теперь он сомневался в правильности принятого решения. Да и сотрапезников Нерон выбрал себе очень странных. Корнелия Юста Силия, например. Вечер определенно мог провалиться, и для владельца дома при нынешних обстоятельствах это означало бы катастрофу. Петроний и так постепенно терял расположение императора. Ох, только бы индийские танцовщики не подвели! Впрочем, на Сен-Жермена можно вроде бы положиться…

– Господин,- вмешался в его мрачные размышления Артемидор.- Позволь мне отправить курьера.

– Да, безусловно. Я буду в своем кабинете. Пришли ко мне госпожу.- Петроний еще раз придирчиво осмотрел кушетки, фонтаны, навес и поспешил через сад к дому.

Он стоял за конторкой, проверяя счета, когда в дверь постучали.

– Входи, Мирта,

– Ты хотел меня видеть?

Вошедшая женщина была рослой, статной и, можно сказать, привлекательной, с темно-каштановыми незатейливо уложенными волосами и особенным, безмятежно-спокойным, выражением глаз.

– Я вне себя.- Как и всегда, он не стеснялся быть с ней откровенным.- Боюсь, этот прием принесет нам хлопот.

– Почему? – Она опустилась в кресло.- Что-то идет не так?

– Нет, но может пойти.- Петроний потер подбородок.- Нерон непредсказуем, и надо готовиться ко всему. Я хотел, чтобы ты это знала.

– Очень мило с твоей стороны.- Они обменялись взглядами, полными понимания и взаимной симпатии, но без какого-либо намека на большее. Их брак был заключен по расчету, и, уважая друг друга, супруги зажили обособленной жизнью. Мирту влекли философия и религия, Петрония – сочинительство и развлечения.

– Нерон теперь проповедует сдержанность. Я наметил ужин в саду. Скромный и без излишеств. Приглашены танцоры. Не греки, а нечто новенькое – индийцы.- Он покачал головой.

– Новое всегда притягательно,- сказала она,- Ты извлечешь из этого пользу. Даже если все пойдет вкривь и вкось.

– Надеюсь,- улыбка Петрония была бледной.- Если гости поднимутся раньше полуночи, знай, что праздник не удался.

Мирта внимательно оглядела свои ладони.

– Муж мой,- заговорила она – я знаю, ты все сделаешь правильно и глупостей не совершишь. Тем не менее, если что-то не сложится, мы всегда можем уехать на мой хуторок в Далматии, объяснив это моими недомоганиями. Я редко бываю на людях, никто в том не усомнится.- Она улыбнулась, лицо ее посветлело.- Там хорошо. Ты сможешь писать.

– Я подумаю,- пробормотал он, зная, что никуда не поедет.- А ты все-таки подготовься к отъезду, жена.

– Ты так внимателен,- вновь улыбнулась она, вовсе не собираясь хлопотать по-пустому.

– После раскрытия заговора Субрия Флава Нерон за каждым деревом видит врага.- Он повертел в руках стиль и отбросил.- И, в общем-то, прав. Он был на волосок от гибели, но его, хвала небу, предупредили…

Женщина искоса наблюдала за мужем.

– Так ли ужасно было бы его потерять? Ты сам говорил, что он уж не тот, что прежде.

– Да, говорил. Однако Гай Кальпурний Пизон, облаченный в порфиру, ничего бы хорошего нам не принес. Он стал бы марионеткой Субрия.- Петроний внезапно умолк.- Мне надо идти. Не могу представить, кто из богов мог бы быть ко мне благосклонен, но сделай все-таки подношение какому-нибудь.

Мирта засмеялась. Ей хотелось унять его страхи.

– Я поклонюсь греческому Дионису. Он любит развлечения и вино.

– И безумные выходки,- прибавил Петроний.- Ладно, Мирта, не беспокойся. Я, как всегда, сгущаю краски. Прости, что потревожил тебя.

Он потрепал жену по плечу и быстрым шагом вышел из кабинета. Что станется с ней и с детишками, если… Нет, оборвал он себя, ничего не случится. Думать об этом – значит кликать беду.

У садовой калитки его догнал Артемидор. Старый грек раскраснелся и запыхался.

– Господин. Раб, посланный к Сен-Жермену, вернулся.

Петроний замер как вкопанный.

– Ну?

Артемидор протянул ему маленький темный флакончик.

– Тебе надо смешать это с вином. Все как рукой снимет» на вечер.

Мелочь, но чувство облегчения было огромно. Петроний ухватился за склянку, как утопающий за соломинку. По крайней мере, ему теперь не придется чихать.

– Я уже послал за вином,- сказал Артемидор, бросая взгляд в сторону кухни.

– Превосходно.- Петроний внезапно развеселился. Впервые за несколько дней будущее перестало казаться ему ужасным.

Гости задерживались, но так было принято. Первым прибыл Секунд Марцелл и, увидев, что никого еще нет, надулся. Хозяину волей-неволей пришлось его развлекать. Впрочем, недолго, почти все приглашенные собрались в течение получаса. Одним из последних пришел Сен-Жермен. Сопровождали его две рабыни и три раба, завернутые во что-то цветное. Сам чужеземец был одет в длинную черную мантию персидского кроя, в складках которой поблескивал медальон, инкрустированный ониксом и янтарем.

– Благодарю тебя,- сказал с чувством Петроний.

– За что же, мой друг? Я обещал привести танцоров и просто-напросто выполнил обещание.

– За целебное снадобье. Оно очень мне помогло- Советник досадливо сморщился.- Мой насморк несносен. Глупейшее недомогание.

Сен-Жермен улыбнулся.

– Ничего страшного в нем нет. Посмотри вокруг. У каждого что-то свое. Адриана Туллия выворачивает от рыбы. Ты чихаешь от запаха роз. Я…- Он не стал говорить о себе и вошел с Петронием в сад.- О, да тут просто чудно! Сад, ночь, фонтаны и фонари. Это настраивает на возвышенный лад.

Петроний просиял.

– Мне хотелось обойтись без излишеств.

– Роскошь враждует с изяществом,- кивнул Сен-Жермен. Он посмотрел на навес, увитый лозой.- Совершенно в аркадском духе.

Петроний уловил в голосе гостя оттенок иронии и встревожился.

– Это тебе не по нраву?

– Нет-нет.- Сен-Жермен рассмеялся.- Я припомнил Аркадию. Трудно вообразить себе более пустынный и скучный кусочек земли. Однако молва создала этому краю славу. Совсем незаслуженную, уж ты мне поверь.

Начало беседы было приятным, но тут звучание труб возвестило о прибытии императора. Петроний, извинившись, поспешил навстречу августейшему гостю.

Нерон был приветлив и сдержан. Он одобрительно покивал, оглядевшись, и словно бы невзначай оправил свой простой ионийский хитон.

Три преторианских гвардейца молча прошли в сад и расположились там в точках, наиболее выгодных для наблюдения.

– Извини, мне приходится быть осторожным,- томно произнес император.

– Я понимаю,- кивнул Петроний. Он действительно все понимал. Преторианцев прислал Тигеллин, ибо хотел в подробностях знать, как будет принимать Нерона соперник. Сам он сопровождать императора по вполне понятным причинам не пожелал.

Император поглядел на гостей.

– Вижу, ты оказал мне услугу, пригласив Юста

Силия. Благодарю. Недавно он сослужил мне хорошую службу.

– Неоценимую, государь.- Петроний, не уставая кланяться, шел за Нероном. Где же музыка? Почему медлит Артемидор?

– А, вот и наш чужестранец из Дакии, но он не дакиец,- Нерон увидал Сен-Жермена. Тот поклонился на взмах августейшей руки.- Он познакомил меня с чертежами водяного органа. Мне захотелось установить его в цирке. Возьми себе на заметку этот вопрос.

Петроний пробубнил в ответ что-то невнятное. Он дивился тому, как постарел и обрюзг этот двадцатисемилетний, совсем еще молодой человек. Что сталось с румяным улыбчивым юношей? Отчего так выцвели его небесно-голубые глаза? И в какой момент они стали ему ненавистны?

– Боги, да это пастушья беседка! – в восторге воскликнул Нерон.- Ах, милый Петроний, ты не устаешь меня удивлять! В Риме, задыхающемся от роскоши, огромное наслаждение отыскать такой вот скромный и непритязательный уголок!

Еще бы! Рабы старались неделю, да и художникам пришлось хорошо заплатить. Непритязательность обходится дорого, но Нерону об этом незачем знать. Петроний был счастлив. Он знал, что слова императора непременно дойдут до Тигеллина, и уже не чувствовал неприязни к молчаливым гвардейцам, застывшим в тени едва освещаемых фонариками кустов, из которых о, наконец-то! – полилась тихая музыка.

Когда Нерон опустился на широкое ложе, установленное чуть выше других, все гости заторопились к своим местам – и только один человек направился к дому.

– Сен-Жермен? – удивленно окликнул Петроний.- Куда это ты?

– Я полагаю, следует взглянуть на танцоров. Это их первое выступление в Риме, да еще перед самим императором. Я хочу убедиться, что все пройдет хорошо.

Это действительно было нелишним. Петроний кивнул.

– Благодарю. Может быть, приказать послать тебе угощение?

– Я отужинаю попозже.

В темных властных глазах промелькнула усмешка.

– В таком случае выпей вина.

– Я сторонник трезвого образа жизни.

На это трудно было что-либо возразить. Петроний потупился.

– Как пожелаешь. Еще раз благодарю тебя, и возвращайся скорей.

Ответом ему был вежливый отстраненный кивок.

Сен-Жермен отсутствовал более часа. За это время гости насытились, а голоса их успели охрипнуть от нескончаемых разговоров и неразбавленного вина, щедро подливаемого в их чаши наемными красавцами-виночерпиями. Он занял место на крайнем ложе, отослав жестом руки приблизившегося к нему раба.

На возвышении, картинно откинувшись, возлежал подгулявший Нерон. По его обычно раздраженному лицу блуждала улыбка довольства. Прижав к животу небольшую лиру, император задумчиво пощипывал струны, пытаясь вторить напеву свирели, доносившемуся из кустов. Собравшиеся, уже несколько утомленные этим дуэтом, благоразумно молчали. Никто не осмеливался пошевелиться или что-то сказать.

Один Корнелий Юст Силий счел себя вправе сделать императору комплимент.

– О августейший, ты походишь на Аполлона! – воскликнул он восхищенно и потряс головой.

– На Аполлона? – переспросил Нерон, откладывая в сторону лиру.

– Да, на бога света и музыки! – проревел восторженно Юст.

– И медицины, милейший Юст,- глубокомысленно высказался Нерон.- Заметь, и медицины. Да это и неудивительно, ведь музыка исцеляет. Музыка – самое редчайшее и высочайшее из искусств.- Он снова притронулся толстыми пальцами к струнам.

Оливия попыталась одернуть мужа, не доверяя благодушию императора, но тот отмахнулся. Втершись каким-то способом в доверие к порфироносцу, Юст возгордился и сделался совершенно невыносимым. Дома он днями бранил супругу за то, что она никак не может найти себе любовника позанятнее. Сирийский купец – страшный зануда, маг из Британии – просто мошенник, рет-вольноотпущенник – свихнувшийся слезливый дурак… Оглядывая собравшихся, Оливия покусывала губу. Юст вновь стал поговаривать о мавританине из конюшен, он знал, что ее мутит при одной мысли о нем. Положение молодой женщины было просто отчаянным. «Уж не обольстить ли Петрония?» – подумала вдруг она.

Тот, изысканно-вежливый, томный и элегантный, как раз обращался к гостям:

В этой непритязательной обстановке, так ненавязчиво напоминающей нам о том, что все лучшее человеку дарит природа, уместно ли мне будет предложить вам новое развлечение, вполне отвечающее нашим сегодняшним ощущениям?

Нерон приподнялся на локте; в блеклых глазах его вспыхнули искорки интереса.

– Новое развлечение?

– Абсолютно,- уверил Петроний,- и в том порукой всем нам известный Ракоци Сен-Жермен Франциск.- Он жестом указал на ложе, где возлежал Сен-Жермен: – Этот достойнейший чужеземец еще осенью пообещал мне найти нечто такое, чего Рим еще не видал, а слова его, как известно, не расходятся с делом.

Петроний умолк, ожидая вопросов, и засмеялся, когда они посыпались на него.

– Нет-нет, о достойнейшие, это вовсе не греки, не фокусники и не укротители змей! Это,- он сделал эффектную паузу,- служители древнего индийского культа. Из тех, что не возносят молитв своим божествам и не делают им каких-либо подношений, а выражают свое к ним почтение по-иному. В несколько экцентричной и довольно затейливой форме…

– В какой же? – быстро спросил Нерон, чье любопытство все разгоралось.

– С помощью культовых телодвижений, отражающих в самых мельчайших подробностях все многообразие удивительных разновидностей плотской любви. Танцовщики практикуются в этой области с ранней юности и довели свое искусство до совершенства.

Петроний услышал, как Нерон скептически хмыкнул.

– Одно твое слово, и я прикажу им уйти, августейший.

– Нет-нет,- Нерон капризно поморщился.- Пусть танцуют… раз уж пришли.

Петроний придвинулся к императору – на случай, если тому понадобятся какие-нибудь пояснения, Сен-Жермен тем временем подошел к индийцам и обратился к ним на их родном языке:

– Сейчас вы будете исполнять все то, что проделываете в своих храмах. Человек, возлежащий на возвышении,- правитель многих земель. Если вы угодите ему, он хорошо наградит вас.

Невысокий худощавый мужчина влажно блеснул глазами.

– Тут ведь не храм, господин?

– Наверное, нет,- кивнул Сен-Жермен.- И все же танцуйте, как в храме: Смотрите, не разочаруйте его.

Миниатюрные индианки испуганно переглянулись.

– Он – большой человек? – выдохнула одна.

– Да,- уронил Сен-Жермен, отступая в тень.- Но все обойдется.

В ночи зазвучали барабанчик и флейта. Танцовщик и две танцовщицы, скинув одежды, скользнули в освещенный лампами круг. Их смуглая кожа блестела, как полированное железо, и первые откровенно чувственные движения сверкающих торсов и бедер повергли зрителей в шок.

Корнелий Юст Силий наклонился к жене.

– Смотри, Оливия, мне бы хотелось того же. Только ты должна двигаться побыстрей.

Оливия сглотнула подкативший к горлу комок. Три гибких тела сплетались и расплетались, то приникая друг к другу, то стремясь уклониться от натиска, образуя единую, туго закрученную спираль, пульсирующую в нескончаемых вариациях любовной игры. Она всегда считала соитие чем-то уродливым, и все, что проделывали танцовщики, какое-то время казалось ей попросту глупостью. Но, странно: в этой уродливой глупости вдруг стала проглядывать какая-то красота Оливия растерялась. В ней ворохнулось смутное подозрение, что вся эта красота существует на деле и что в возможности оценить ее по достоинству, скорее всего, отказано лишь ей одной.

Нерон млел, пожирая глазами танцовщиц. О, как они соблазнительны, эти дикарочки, как смелы, как бесстыдны! И вытворяют такое, что и не снилось его драгоценной Поппее. К тому же сейчас ее трогать нельзя. А почему, собственно? Да потому, что в ней зреет ребенок. Нерон стиснул зубы и застонал. Его грызла ревность. Ревность к собственному неродившемуся ребенку! Это было нечто ужасное, совсем уж ни с чем не сообразное. Император поморщился и потянулся к чаше с вином.

Петроний сиял довольством. Вечер явно удался. Танцовщики оказались на высоте. Он боялся, что их выступление сведется к разжигающим похоть ужимкам и скабрезным позам, но страхи развеялись. Гости следили за выступающими в молчаливом оцепенении, завороженные пластикой танца – исступленного, самозабвенного, страстного, восславляющего искусство плотской любви.

Сен-Жермен, отстранение наблюдавший за действом, первым ощутил, что оно подходит к концу, и, рассеянно улыбнувшись Петронию, выскользнул из беседки. Он знал, что вскоре пирующие захотят поразвлечься с танцорами, и ему представлялось необходимым их к этому подготовить. Пересекая лужайку, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и обернулся. Женщина опустила ресницы. Этта Оливия Клеменс, вспомнил он ее имя. Молодая жена Корнелия Юста Силия. Странно, но в синих огромных глазах высокомерной аристократки светилось, как ему показалось, отчаяние затравленного животного, а вовсе не любопытство или банальный призыв.

Когда барабанчик смолк и теплый ночной ветерок унес последний звук флейты, рабы убежали, а гости разразились восторженными восклицаниями. Петроний непринужденно принимал поздравления. Танцовщики эти теперь, несомненно, войдут в моду и продолжат свои выступления, но все будут помнить, что первым открыл их именно он.

– Нет, но каков у них арсенал! – воскликнул Нерон, перекрывая всеобщий гомон.- Тут есть чему поучиться, а я перепробовал всякое, скажу не хвалясь!

Собравшиеся поспешили с ним согласиться, причем совершенно искренне, ибо слухами о похождениях императора полнился Рим. Глаза гостей возбужденно поблескивали, движения их исполнились неги, мужчины поглядывали на женщин, женщины – на мужчин.

Оливия тоже ощутила в себе все возрастающее томление и в испуге отпрянула в темноту. Чувство было сладким и расслабляющим, но Юст его не должен заметить, иначе ей нынешней ночью несдобровать.

– На меня снизошло вдохновение! – заявил император, усаживаясь на ложе. Свет взошедшей луны посеребрил его белокурые волосы, лицо тирана казалось совсем молодым. Он встал, подхватив лиру.- Позвольте мне воздать дань тому, что мы только что с вами увидели. Искусство вознаграждает искусство, это лучшая из наград.

На этот раз реакция публики была менее бурной, хотя восторг не преминули выразить все. Музицировать император любил, и волей-неволей его приходилось слушать. За невнимание пришлось бы дорого заплатить.

Петроний нашел Сен-Жермена возле скамеек, где отдыхали танцовщики. Глянув через плечо в сторону беседки, откуда доносились звуки настраиваемой лиры, он произнес:

– Он жалок. Сен-Жермен ответил не сразу.

– Возможно, ты прав.

– Я не хочу сказать ничего обидного. У него есть некоторый талант. Он мог бы его развить, но… все впустую. Его портит власть.

– Власть убивает творческое начало,- кивнул Сен-Жермен. Он знал об этом не понаслышке, ибо однажды судьба поставила его много выше других. Заплаченная цена была огромной, и память об этом все еще жгла

Петроний отвел взгляд.

– Агриппина – она ведь была ему не только матерью, но и…

– Да, я знаю.

– Это она внушила ему, что для него ничего запретного нет. Нерон рос, ни в чем не зная отказа, и теперь попросту не способен ограничить себя. Возможно,- продолжил он, немного поколебавшись,- причина его великой любви к музыке заключается именно в том, что она одна остается ему неподвластной, хотя сама безраздельно властвует им.

– А он понимает это? – спросил Сен-Жермен, приподняв брови.

– Может быть. Не знаю. Сейчас о том трудно судить.- Петроний нахмурился, потом улыбнулся и заговорил другим тоном: – Ты принес мне успех.

– Пустяки,- Сен-Жермен усмехнулся и спросил, помолчав: – Прислать в беседку танцовщиков? Или это не очень разумно?

– Наверняка неразумно, но… непременно пришли.

Тишину ночи прорезали первые звуки греческой песни, исполняемой звучным надтреснутым баритоном.

– Он начал. Я должен вернуться и выказать полный восторг,- торопливо прошептал Петроний, нервно оглядываясь, как будто император мог его видеть.- Когда он умолкнет, пришли к нам танцовщиков. Их, я думаю, уже заждались.

– Как пожелаешь.

Какое-то время Сен-Жермен наблюдал, как Петроний впопыхах ломится через чернеющие в полумраке кусты, потом отвернулся. Лицо его было отстраненно-бесстрастным, но в темных глазах светились сочувствие и печаль.

Обращение архитекторов Севера и Целера [18] к гражданам вечного города. 24 августа 817 года со дня основания Рима.

«Досточтимые римляне!

Золотой дом Нерона строится на ваших глазах. По завершении стройки он станет самым роскошным и великолепным дворцом на земле. Вы это знаете, ибо его вестибюль и внутренние сады уже доступны для всеобщего обозрения.

Архитектурная часть проекта одобрена императором; что до убранства здания, то здесь мы. рассчитываем на вас. Стены его должны вобрать все наилучшее в Риме. Возможно, кому-то из вас известны какие-либо шедевры искусства, способные подобающим образом украсить дворец. Или кто-то из вас владеет затейливыми устройствами или оригинальными предметами быта. Мы поощрим любое желание нам содействовать и просим никого не смущаться малостью или внешней простоватостью предлагаемой вещи. Подлинное величие оттеняется мелким, стройку любого размаха красит завершающий штрих.

Император уверил нас, что любой горожанин, принявший участие в этом достойном деянии, завоюет его признательность и похвалу. А что, как не благосклонность порфироносца является высочайшей наградой в глазах истинных римлян? На любовь ответят любовью, на взаимность – взаимностью, на участие - опекой и всемерной поддержкой. Одушевившись единым порывом, мы сумеем сделать Золотой дом самым ярким свидетельством славы, могущества и размаха сердца нашей огромной империи - Рима, привольно раскинувшегося над неизбывными водами Тибра.

От себя и от тысяч других работников, воплощающих в жизнь грандиозный замысел нашего императора, шлем вам слова искреннего привета и призываем к плодотворному сотрудничеству.

Римские архитекторы Север и Целер».

ГЛАВА 6

Трибуны Большого цирка заполнялись в течение трех часов. На вершинах высоких мачт висели матросы, разворачивая над публикой огромный многоцветный навес, призванный уберечь ее от лучей палящего римского солнца. Сквозь плотную толпу проталкивались разносчики еды и питья, перекрывая своими криками немолчный гул людских голосов.

Наконец к нижним мраморным ложам, над многими из которых были установлены дополнительные навесы, стала стекаться и знать. Аристократы усаживались на специально приготовленные подушки, периодически поднося к своим лицам ароматические футлярчики и мешочки, призванные заглушить кисловатый запах более чем шестидесяти тысяч распаренных человеческих тел.

Толпа шумно приветствовала появление знати, ибо оно означало, что игры вот-вот начнутся. Время от времени кто-то из черни пытался задеть соленым словцом какого-нибудь чиновника или сенатора, но эти выкрики игнорировались. Подобное было чем-то вроде привычного ритуала и считалось в порядке вещей.

Через какое-то время взревели трубы, возвещая о прибытии императора Трубачей больше заботила громкость, нежели чистота звучания инструментов, что возымело действие: публика мигом утихла. Когда трубы смолкли, Нерон, одетый в сверкающую зеленую тогу, проследовал к своей ложе, и, как только он в ней появился, шестьдесят тысяч глоток исторгли приветственный рев:

– Слава! Слава! Слава!

Нерон улыбнулся, он выглядел по-мальчишески молодо, рев словно утроился, чернь обожала его. Когда император воздел обе руки в благодарящем актерском жесте, крик уплотнился и стал оглушающим, он стих лишь минут через пять.

Удовлетворенный Нерон сделал знак свите присоединиться к нему. Четыре раба внесли в ложу подушки разложили по креслам. Один из них подал порфироносцу очки из тонкого зеленого хрусталя. Нерон тут же надел их, ибо день был солнечным и он не хотел, чтобы у него устали глаза.

Удобно расположившись, император замер в скучающей позе. Кресла вокруг него заняли Тигеллин с военным трибуном и двое преторианских центурионов. Слева от Тигеллина сидел Вибий Крисп [19]. Он уплетал холодную куропатку, по-честному поделившись ею с Авлом Вителлием [22], отменно организовавшим Нероновы игры и заработавшим на том неплохой политический капитал. В правом углу ложи чинно посиживал Марк Кокцей Нерва [21], оказавший власти огромную помощь в раскрытии недавнего заговора. Молодой человек негромко переговаривался с Гнеем Домицием Корбулоном; впрочем, генералу эта беседа вскоре наскучила, и он, отвернувшись от Нервы, сказал что-то императору. Видимо, замечание имело успех, поскольку Нерон откинул назад голову и захохотал.

Дождавшись, когда Нерон отсмеется, Корбулон спросил:

– Я вижу военных тут много, а где же ценитель изящного?

Нерон скорчил гримасу.

– Петроний отказывается посещать игры, поскольку я снял запрет на кровопролитие в цирках.

Услышавший это Тигеллин ухмыльнулся.

– Вкусы римлян Петронию не по нутру. Нерон вдруг нахмурился.

– Мой славный преторианец, я тоже не жалую бойню. Я сам ее, собственно, некогда и запретил.

Не зная, что на это сказать, Тигеллин озадаченно выпрямился и замер, слегка изменившись в лице.

Новые завывания труб возвестили о прибытии группы весталок. Девственницы вошли в свою ложу. Чернь почтительными рукоплесканиями одобрила их появление и ударилась в свист. Весталки прибыли, император на месте – чего еще ждать?

И опять рявкнули трубы, затем водяной орган, встроенный в барьер ограждения, издал мощный рык, после чего разразился бравурным маршем. Врата жизни широко распахнулись, начался гала-парад.

Организатором этой серии игр был Вивиан Септим Корвино, ставший в свои двадцать девять сенатором и недавно унаследовавший титул и поместья отца. Он был полон решимости сделать карьеру, однако римская чернь всяким выскочкам не очень-то потакала, и молодого сенатора освистали, как только он выехал на арену, чтобы сделать по ней первый крут. Корвино смутился, к тому же он заметно побаивался двух львов, влекущих его колесницу, хотя за ними присматривали закованные в серебряные доспехи рабы. Улюлюканье все усиливалось и к тому времени, как сенатор доехал до подиума, достигло своего апогея. Красный от ярости Корвино взошел по ступеням и, плюхнувшись в кресло, свирепо уставился на императора. Испытанное унижение слегка помутило ему мозги.

Громкие нестройные завывания труб вновь слились с хриплым мычанием водяного органа, провозвещая явление публике всех участников состязаний, зная, чем ублажить римское население, распорядитель игр на сей раз отошел от традиции и пустил вперед колесницы, хотя игры открывались вовсе не гонками. Завидев три четверки упряжек, толпа бурно возликовала, ибо такое количество колесниц означало, что состоятся три заезда, вместо заявленных двух.

Кошрод уверенно правил своей упряжкой. Лошади нервничали, но он давно свыкся с их норовом и не обращал внимания на царящий вокруг шум. Рядом шла колесница синих. Перс изучающе взглянул на возницу, выискивая изъяны в его стойке, и натолкнулся на ненавидящий взгляд.

Следом за колесницами шли отряды бойцов. Мускулистые гладиаторы мирно соседствовали с вооруженными сетями и трезубцами ретиариями, хотя еще до захода солнца они должны были превратиться в смертельных врагов. За бойцами вышагивали охотники и звероловы, многие – со своими живыми трофеями. Два огромных нубийца вели страусов и от всех приотстали, чтобы их подопечные не затеяли драку. У гигантских птиц был скверный характер, с этим приходилось считаться.

Толпа подобрела, ее вопли становились все более благожелательными. Парад обещал хорошее зрелище, эти три дня не будут потеряны зря.

Когда мимо императорской ложи покатился отряд боевых колесниц с высокими передками, Корбу-лон подался вперед.

– Интересно? – усмехнулся Нерон.

– Очень,- последовал быстрый ответ.- В Армении мы могли бы использовать их против пехоты. Несколько подобных отрядов, и никакие персы нам были бы не страшны.

– Тебе бы хотелось вернуться в Армению? – вопрос звучал простодушно, но в нем таился подвох.

– Я воин, мой император. Мое место – рядом с моими солдатами, и если бы не безрассудство зятя, тебе не пришлось бы разлучать меня с ними. Но я не в обиде. Заго хорошая тактика, несмотря на то что особой надобности в ней нет.- умный ответ, однако он не помог генералу. Император вскипел.

– Твоему зятю надо было держаться подальше от заговорщиков, но тебе почему-то не пришло в голову урезонить его! Если бы у Юста Силия не достало отваги предупредить меня, ты бы сейчас восславлял Пизона! Не так ли, мой генерал?

– Вряд ли Юст Силий – единственная опора трона,- невозмутимо откликнулся Корбулон.- Народ слишком любит тебя, чтобы променять на кого-то другого.

Инцидент был исчерпан. Нерон успокоился. Корбулон обычно не льстил.

Парад подходил к концу; участники покидали арену. Толпу развлекали карлики, скакавшие на быках.

Сен-Жермен стоял возле конюшен.

– Как лошади? – спросил он, когда молодой перс подъехал к нему.

– Все, похоже, в порядке. Титан,- он кивнул на самого крупного из коней, задачей которого было удерживать остальных от падения на поворотах,- очень силен. Я много с ним занимался, это должно сказаться.- Сходя с колесницы, Кошрод бросил поводья одному из подбежавших рабов.

– Когда твой заезд?

– Достаточно скоро. Полдень – хорошее время. Жара не успеет набрать силу. А вот Иосту не повезло. Он скачет вечером, а к тому времени цирк раскалится как печка.- Перс шел за хозяином, уводившим его в сторону от остальных возниц.

Когда они отошли достаточно далеко, Сен-Жермен повернулся к Кошроду.

– Я переговорил Друзом Стелидой. До него дошли слухи, что синим дали команду добиться победы любой ценой.

Кошрод припомнил злобный взгляд соперника в синем плаще и кивнул.

– Я буду иметь это в виду.

– Белым не выиграть, они в сговоре с синими и собираются сбить с дорожки зеленых.- Сен-Жермен помолчал.- Тебе придется туго, Кошрод. Я не вхожу ни в одну фракцию, тебя некому защитить. Красные слабоваты.

Мимо прогрохотали галльские конники. Кошрод проводил их взглядом.

– Они будут драться с парфянами. У них хорошие шансы.

Сен-Жермен мельком глянул на удаляющийся отряд.

– Я бы отдал предпочтение кочевникам – у тех лошади поувертливее и доспехи полегче. Сомневаюсь, что галлы сумеют что-либо сделать. Их топоры коротки, а копья чересчур тяжелы.- Он вновь посмотрел на перса.- Я понимаю, что это против всех правил, и все же пристегни это к ноге.- Он наклонился и вытащил из сапога длинный нож с тонким и узким лезвием.- Надо же чем-то резать постромки. Помни, синие вооружились цепами. Не подпускай их к себе.

Кошрод взял нож.

– Благодарю за заботу, хозяин.

– За заботу? – язвительно переспросил Сен-Жермен.- Я забочусь лишь о себе. Ты обошелся мне слишком дорого, чтобы позволить всякому сброду.- Громкий рев труб заглушил конец его фразы, избавив Кошрода от необходимости отвечать. Вокруг поднялась лихорадочная суета. Заскрипели ремни, рабы потащили к выходу на арену огромные клетки.

– Похоже, они решили начать с охоты? Кошрод кивнул.

– Да. На белых медведей, волков и диких быков. Сенатор Силий выставляет дюжину гиперборейцев. Это охотники, каких поискать.

Лицо Сен-Жермена скривилось в брезгливой усмешке.

– Корнелий Юст Силий вошел в силу и полон решимости упрочить свое положение.

– А где же твои звери, хозяин? – спросил Кошрод, чтобы что-то спросить. Он уже думал о гонке.- Я их сегодня не видел.

– Их выход завтра. К вечеру они будут здесь.- К этим играм Сен-Жермен владел более чем пятьюдесятью бестиариями, и они приносили ему хороший доход. Как иностранец он мог гордиться столь обширным хозяйством.

Кошрод рассеянно мотнул головой.

– Мой господин, мне надо подготовиться к скачкам. Охота вот-вот начнется. После нее состоится первый заезд, потом на арену выйдут сорок пар гладиаторов, а дальше идем мы.- Подобно другим возницам, перс перед состязаниями основательно разминал руки и плечи.

– Удачи тебе на песке! – кивнул Сен-Жермен и, повернувшись, пошел прочь – под трибуны. Во-первых, так ему было легче добраться до места, а во-вторых, кровавые зрелища давно не прельщали его.

Когда он вошел в ложу трибуна Эгнация Бальба, многие из выпущенных на арену животных были истреблены. Охотникам тоже сильно досталось: продолжить действо могли только семеро. Им противостояли два белых медведя и бык.

– Ба, Сен-Жермен, я рад тебя видеть! – трибун указал жестом на кресло.- Какая жалость, что ты задержался! Тут творилось что-то невероятное! Волки загрызли трех бравых парней! – Он не сводил глаз с медведей, вставших на задние лапы и готовых накинуться на приближающихся врагов.

– Я занимался с возницой,- коротко пояснил Сен-Жермен.

Чаша цирка все раскалялась, запах бойни мешался с запахами толпы. Зловоние одуряло, ибо миазмы не улетучивались: их удерживал гигантский навес

Теперь в живых оставался лишь один белый медведь, но шатался и он. Бык и другой медведь пали, пронзенные копьями. Через широко распахнутые врата смерти на арену уже выбегали рабы с крючьями и веревками, чтобы утащить трупы людей и туши зверей.

Издав ужасный захлебывающийся рык, последний медведь рухнул, сердце его пробили два дротика, брошенные с разных сторон.

– Прекрасная работа! – воскликнул Эгнаций, но восклицание потерялось в реве толпы.

Миг – и опустевшее поле арены заполонили тележки с песком Рабы трудились на совесть, присыпая кровь и разравнивая площадку. Ездовые лошади заартачатся, если почуют присутствие смерти, а тот, кто сорвет состязания, поплатится головой.

– После обеда ожидается водная феерия. Египтяне будут охотиться на крокодилов и гиппопотамов с плотов. Кто-нибудь обязательно свалится в воду.- Лицо Эгнация порозовело.- Надеюсь, мы полюбуемся этим зрелищем вместе.

– Я тоже,- пробормотал Сен-Жермен. Позже он найдет вежливую причину уйти, а пока не стоит разочаровывать влиятельного знакомца.

Молодая жена Эгнация капризно надула губы.

– Говорят, Телкордес не будет сегодня драться. Он еще не оправился от полученных ран.

Трибун рассмеялся, похлопав жену по бедру, и доверительно сообщил:

– Селия без ума от этого увальня с Кипра. Спит и видит, как бы затащить эту скотину в постель.

Селия удрученно вздохнула.

– С ним уже спит супруга сенатора Силия. Правда-правда, все рабы об этот судачат.

Эгнаций презрительно хмыкнул.

– Обернись правдой хотя бы половина из того, что болтают рабы, все римляне были бы не здесь, а в постелях.

Песок арены уже разровняли. Ложа трибуна была расположена далеко от линии старта, и, когда выкатились колесницы, пришлось щуриться и напрягать глаза.

– У белых неплохая упряжка,- пробормотал Эгнаций.- Что ты о ней скажешь? Ты ведь знаешь толк в лошадях.

– Они очень эффектны,- откликнулся Сен-Жермен,- но слабоваты и не выдержат скачки.

Предсказание оправдалось. Уже на первом круге колесница белых стала приотставать. Лидером гонки стала упряжка синих, ее доставали зеленые. Б надежде выйти вперед возница красных направил свою колесницу к барьеру, чтобы получить преимущество на повороте, но ее левое колесо задело за ограничительный столбик. Колесница опасно накренилась, возница красных потерял равновесие. Еще секунда, и он должен был упасть под копыта нагоняющих лошадей.

Толпа завопила, но вопли сменились стонами разочарования: возница сумел устоять. Правда, он потерял скорость и в результате закончил гонку последним.

Нерон, напряженно следивший за состязаниями, довольно расхохотался. Зеленые победили, их колесница, завершив круг почета, остановилась напротив императорской ложи.

– Гиацинт! – когда чернь успокоилась, воскликнул Нерон.- Гиацинт, это твоя пятидесятая победа' – Реакция публики на эти слова была шумной, но разнородной. Кто-то восславлял победителя, кто-то, негодуя, свистел. Нерон поднял руку, призывая трибуны к молчанию.- В знак признательности я дарую тебе свободу. Отныне ты больше не раб, а полноправный римлянин!

Щедрый жест императора встретила буря восторга, шум не стихал, пока колесница не укатилась.

– Нерон знает людей,- заметил Эгнаций.- Сегодня к вечеру каждая римская шлюха будет божиться, что переспала с Гиацинтом и что именно потому он и победил.

– Я думала, хозяин Гиацинта – Крисп,- пробормотала озадаченно Селия.

Супруг отмахнулся.

– Он получит хорошую компенсацию. Если только уже ее не получил.

И опять рабы разровняли песок, разметанный колесами экипажей.

Трубы вызвали гладиаторов. Те не замедлили явиться на зов. Восемьдесят вооруженных мужчин выстроились у подиума, чтобы приветствовать императора и рукоплещущих им римлян.

– Ты ведь не держишь гладиаторов, друг мой? – спросил Эгнаций, когда сражение началось.

– Нет, они обходятся дорого. На обучение бойцов тратятся годы, а потерять их можно в считанные часы.- Сен-Жермен повернулся так, чтобы не видеть того, что творится внизу. Мечи у смертников были широкими, а щиты смехотворно маленькими, щеголеватые коринфские шлемы не держали удар.- Кроме того,- добавил он,- таким, как я, чиновники ставят палки в колеса. Чужестранцу незачем содержать вооруженный отряд.

– Перестраховщики,- рассеянно пробурчал Эгнаций, увлеченный кровавым зрелищем.

– Ах! – вскрикнула, хватая его за руку, Селия.- Посмотри-ка, там Плавд! Это он в прошлом месяце зарубил Муренса! А сейчас он рубит кого-то еще!

Схватка еще не утихла, а Плавд уже покидал поле боя, подцепленный крюком за ребро.

Когда арена вновь стала чистой и гладкой, у стартовой линии выстроилась вторая четверка упряжек. Синим досталась самая выгодная позиция – возле внутреннего барьера, Кошрод встал рядом. Он уже обвязался поводьями и теперь пробовал их натяжение.

– Эй, перс, твое место сзади,- сказал, усмехаясь, возница в зеленом.

– Только в том случае, если мы обменяемся лошадьми!

Судьи закончили совещаться, рявкнул орган, состязание началось. Первые два круга Кошрод выжидал и не торопил лошадей. Им предстояло пройти еще пять кругов, он не хотел, чтобы они растратили силы.

Красная колесница дважды прошла под ложей. Сен-Жермен внимательно за ней наблюдал. Перс держался превосходно, бестрепетно и на двух следующих этапах стал понемногу доставать синего лидера, идущего впритирку к барьеру.

– Твой возница очень хорош,- заметил Эгнаций.- Через круг он может выйти вперед.

– Не исключено,- согласился Сен-Жермен, когда со счетной тумбы сняли еще одного гипсового дельфина.

Колесницы опять ушли из поля зрения наблюдателей, скрывшись за дальней перегородкой. Публика, сидевшая на трибунах в той стороне, ахнула, зрительская масса заволновалась и разразилась громкими криками. Там что-то случилось, но что – Сен-Жермен видеть не мог. Ему, как и многим его соседям, оставалось лишь ждать, когда упряжки выскочат к повороту.

Ожидание, впрочем, было недолгим. Гонщики вскоре вынырнули из-за барьера. Первой неслась зеленая колесница, за ней, вихляясь, шла красная. Белая выкатилась в поле обзора только через какое-то время, а синяя так и не показалась, однако цирк этого не заметил. Все внимание публики переключилось на возницу в красном плаще. Кошрод пытался удержать лошадей на дорожке, хотя одно из колес его повозки почти соскочило с оси. Он сумел-таки войти в поворот, но колесо отлетело, и колесница упала.

Над трибунами повисла зловещая тишина, и дробный топот копыт заполонил чашу цирка Потом из десятков тысяч глоток вырвался дружный вопль. Упряжь лопнула, Кошрода выдернуло поводьями из повозки, и лошади потащили его за собой.

Сен-Жермен побледнел. Кошрод, влекомый к мраморным столбикам ограждения, отчаянно извивался, пытаясь вытащить спасительный нож.

На какое-то мгновение показалось, что ему это удастся, поскольку он подтянулся и сумел ухватить поводья одной рукой. Но скаковые лошади, демонстрируя отменную выучку, пошли вплотную к барьеру. Цирк вновь умолк, и глухой шлепок прозвучал в воцарившейся тишине неожиданно громко. Последовавщий за ним жуткий крик покалеченного возницы потерялся в вое толпы.

Сен-Жермен мгновенно вскочил с места и бросился вон из ложи. Он скатился по мраморной лестнице и лабиринтами переходов поспешил к месту трагедии, бесцеремонно расталкивая всех, кто не успевал убраться с дороги. Кошрод, несомненно, сильно расшибся, и каждая секунда была теперь на счету.

– Владелец? – лаконично осведомился хирург, бросая инструменты в котелок, подвешенный над жаровней.

– Да.

– Синего вынесут через другие врата- Хирург, как ветеран многих военных кампаний, держался невозмутимо, за свой век он успел повидать всякое и философски смотрел на жизнь и на смерть.

Сен-Жермен поглядел на арену. Рабы уже поймали испуганных лошадей, но те все еще бесновались, не подпуская их к опутанному ремнями Кошроду.

– У этих парней нелегкая работенка Очень многое зависит от случая. Что поделаешь? Судьба есть судьба.

Сен-Жермен отмахнулся и побежал к открытым вратам. Игнорируя лошадей и изумленные восклицания окружающих, он склонился над телом возницы.

Перс, к счастью, был без сознания. Досталось ему крепко. Сквозь искромсанную кожу плеча торчали осколки кости, правая, неестественно подвернутая нога, кровоточила.

Охваченный состраданием, Сен-Жермен вынул нож, пристегнутый к раненой голени, и одним взмахом перерезал поводья. Жестом отказавшись от помощи, предложенной топтавшимися в отдалении рабами, он легко, как ребенка, подхватил юношу на руки и понес на конюшенный двор.

– Надо иметь много сил, чтобы носить таких молодцов в одиночку,- заметил хирург, когда Сен-Жермен опускал свою ношу на соломенный мат, раскатанный под стеной.

Сен-Жермен растерялся, не зная, что на это сказать.

– Ему очень плохо.

– Вижу,- последовал раздраженный ответ.- Надо сходить за пилой, придется ампутировать руку.

– Нет! – вскинулся Сен-Жермен, хватая врача за тунику.- Этому не бывать. Я запрещаю!

Ветеран терпеливо вздохнул.

– Послушай, любезный. Дело ведь не в том, хотим мы этого или не хотим. Посмотри сам. Плечо сломано в трех местах. Рука эта двигаться больше не сможет. Если ее оставить как есть, она воспалится и он умрет. Ампутация даст ему шанс выжить.

– Я сказал – нет.

– У тебя нет выбора.- Хирург начинал злиться.- Я повидал множество переломов и…

Он осекся, увидев, что чужеземец вновь подхватывает возницу на руки, и сделал шаг, чтобы ему помешать.

– Прочь! – голос чужака был столь грозен, что ветеран отступил, но к нему неожиданно подоспела поддержка.

– Франциск, если ты заберешь раба, никто не будет в ответе за то, что с ним станется дальше.- Это сказал владелец местного бестиария и смотритель цирковых конюшен Некред, взиравший на своего недруга с плохо замаскированной неприязнью.

– Меня это устраивает,- Сен-Жермен поморщился, ему не хотелось терять время попусту.- Мы составим все документы на этот счет, но сначала я должен отправить раненого на виллу.

– Откуда мне знать, что ты не передумаешь? Нет уж, сначала давай все оформим.

– Тебе придется поверить мне на слово,- Сен-Жермен шагнул к аркам, ведущим на улицу.

Некред встал у него на пути.

– Ты, кажется, собираешься меня облапошить? Сбежишь, а потом, заявишь, что это я нанес увечье рабу! Или придумаешь что-нибудь хуже!

Темные глаза Сен-Жермена сверкнули.

– Я уже дал слово. Прочь с дороги, наглец! Назревал скандал – и нешуточный, но в дело вмешался случай. К хозяину бестиария подбежали.

– Некред, большой крокодил вырвался из загона! Нам без тебя с ним не справиться!

– Что?! – изумился Некред.

– Он уполз на второй нижний уровень. Мы ума не приложим, как его оттуда достать.

Сен-Жермена все это не волновало нимало. Главное, путь был свободен, и он поспешил уйти.

Возле арок сгрудились портшезы и паланкины. Тут же слонялись носильщики, ожидая клиентов. Время клонилось к обеду, и в играх вот-вот должен был наступить перерыв. Сен-Жермен выбрал самый удобный портшез с роскошными подушками и узорчатым покрывалом.

– Любезные! Чье это кресло?

Самый долговязый из носильщиков обернулся.

– Мое.

– Я беру его.- Сен-Жермен опустил юношу на сиденье.

– Эй, господин! Так не годится. Он истекает кровью и перемажет там все.

– Я оплачу весь урон.- Убедившись, что Кошрод удобно устроен, Сен-Жермен приложил к его ране маленькую подушку. Кровотечение уменьшилось, но не прекратилось.

– Я кликну стражу! – уперся носильщик. Сен-Жермен резко выпрямился и посмотрел нахалу в глаза.

– Я нанимаю тебя. Это мое законное право. Стража ничем тебе не сможет помочь.

Носильщик потупился, но не сдавался.

– Откуда нам знать, что господин платежеспособен?

Сен-Жермен собрал всю свою волю в кулак.

– Ты не кажешься дураком и должен видеть, чего стоят камни в моих перстнях. Кроме того, на ошейнике раба выгравировано мое имя. Стоимость вашей услуги за стенами Рима…

– За стенами? Господин не в своем уме?

– …Составляет два сестерция за тысячу шагов. Вы за пробег в три тысячи шагов получите восемнадцать сестерциев. Отнесите этого человека на виллу, расположенную возле преторианского лагеря, и скажите, что я приказал заплатить. Не беспокойтесь, вас не обманут.- Сен-Жермен извлек из своей поясной сумки четыре золотые монеты.- Это задаток. Поторопись.

Носильщик недоверчиво хмыкнул, но все же подал товарищам знак.

– Взяли, парни,- скомандовал он. Через какое-то время портшез пропал в клубах пыли, поднятой резвыми пятками тугодумов, внезапно сообразивших от какой выгодной работенки они чуть было не отказались.

Сен-Жермен облегченно вздохнул и, повернувшись, побрел к цирку. В лицо ему било яркое солнце, и он приостановился под арками, чтобы дать глазам отдохнуть. От ближайшей колонны отделилась какая-то тень.

– Сен-Жермен Франциск? – Тихий, немного дрожащий голос был, без сомнения, женским.

Он кивнул, близоруко щуря еще не привыкшие к мраку глаза. – Да.

– Я многое слышала о тебе.- Тень придвинулась ближе.- Почему бы нам не узнать друг друга получше?

– Получше? – Сен-Жермен был озадачен. Где же он видел этот испуганный, исполненный тайного отчаяния взгляд. Он напряг память и с изумлением узнал в незнакомке Оливию – жену Юста Силия. Вот так встреча! Интересно, что же ее сюда привело?

Она пояснила – что.

– Я хочу… я хочу, чтобы ты… навестил меня. Как-нибудь. Ближе к ночи.- Лицо женщины запылало, она явно смутилась и опустила глаза.

Представительниц прекрасного пола Сен-Жермен отнюдь не чурался, он охотно шел на контакты и умел поддерживать подобные разговоры, но сейчас все помыслы его были сосредоточены на Кошроде, и ответ его прозвучал много резче, чем диктовал амурный неписаный кодекс.

– Мне жаль, госпожа Чужестранцу вроде меня неблагоразумно принимать подобные предложения.- Он придал лицу жесткое выражение.- Я должен идти.

– Нет, нет.- Она задрожала,- Прошу, не отказывай мне. Если я буду отвергнута.- Губы ее искривились, глаза потускнели, и от всего облика аристократки вдруг пахнуло такой безнадежностью, что Сен-Жермену стало не по себе. Странно, ему назначали свидание, совсем не пытаясь его обольстить, в повадках бледного, растерянного существа, стоящего перед ним, не было и намека на чувственность. Сен-Жермен нахмурился и покачал головой. Он припомнил ходившие об этой женщине слухи, но то, что он видел воочию, совсем не вязалось с образом ненасытной распутницы, совратившей пол-Рима и помешанной на плотских утехах.

– Когда, госпожа? – услышал он собственный хриплый голос.

Она облегченно вздохнула.

– Через три дня. После полуночи. Дверь черного хода со стороны сада будет открыта. Тебя впустит раб.- уголки ее рта болезненно дрогнули.- Я буду в спальне.- Этта Оливия Клеменс, молодая супруга сенатора Силия, порывисто повернулась и побежала прочь, нервно взмахивая руками, словно пытаясь что-то от себя оттолкнуть.

С арены доносились деловитые стуки, там устанавливали бассейн. По разноголосице на трибунах можно было понять, что объявлен обеденный перерыв. Столбом стоящего господина задевали спешащие к цирку разносчики пищи. Но Сен-Жермен едва ли что-либо замечал – он провожал Оливию взглядом. В дальнем конце коридора худенькая фигурка пересекла пятно света, потом вновь нырнула во тьму, потом опять, как мотылек, мелькнула на светлом фоне. Ему вдруг показалось, что эта женщина пытается убежать от ужасов жестокого мира. В таком случае зачем ей усугублять свое положение, ловя в подворотнях мужчин? И что заставило его самого согласиться на встречу? Связь с ней опасна, она – знатная римлянка и жена влиятельного сенатора, а он, Сен-Жермен, не более чем не имеющий в Риме особенных прав чужестранец.

Вопросы накапливались, но вывод получался один: он не мог ей отказать, ибо его сочувствие было продиктовано жалостью к мечущемуся в поисках выхода человеку.

Письмо Нимфидия Сабина, второго префекта преторианской гвардии, к римскому генералу Гнею Домицию Корбулону.

«Привет тебе, досточтимый и прославленный Гней Домиций!

Коль скоро длань императора и фортуна поставили меня вместе с Офонием Тшеллином над доблестными преторианцами, полагаю, что эта честь заключает в себе и возможность коротко к тебе обратиться.

Наш император многое претерпел в этом году. Его не столь глубоко задел сам заговор Гая Кальпур-ния Пизона, как то, что среди заговорщиков оказались дорогие его сердцу люди. Сенека и Лукан [22] умертвили себя. Некоторым утешением может служить то, что они приняли свою участь с достоинством, присущим истинным римлянам.

Вторым жестоким ударом для августейшего явилась трагическая гибель его супруги Поппеи. Это случилось, когда она уже готовилась подарить Нерону ребенка. Император скорбит, обвиняя в ее кончине себя.

Ты не раз выражал настоятельное желание вернуться к своим легионам, мы сочувственно относились к тому. Однако наряду с этим сочувствием нам приходилось проявлять осмотрительность к человеку, чей зять замышлял убийство порфироносца, и тем не менее в последние месяцы многое переменилось. Теперь император не станет препятствовать твоему возвращению в строй.

Ты славен как талантливый полководец, завоевавший любовь солдат и превыше всего ставящий императора, сенат и отечество. Мы просим тебя найти время обсудить с нами возможность твоего участия в укреплении римских границ. Негоже бравому генералу попусту посиживать в Риме, когда империю окружают ревнивые и завистливые враги.

Позволь заверить тебя, что, буде мы придем к соглашению, Нерон не преминет упрочить твое положение и даст возможность навсегда смыть клеймо предательства, которым ныне отмечен твой дом.

Пришли мне ответ через гонца, который доставит тебе это письмо, и укажи в нем время и место встречи.

Уверенный в твоем неизбывном энтузиазме и почитающий себя твоим другом

Нимфидий Сабин,

префект преторианской гвардии,

совместно с Таем Офонием Тигсллином».

ГЛАВА 7

В северном атриуме виллы Ракоци горели огни, хотя было уже далеко за полночь. Эта часть здания включала в себя не только личные апартаменты хозяина, но и особые комнаты, куда допускался лишь сумрачный египтянин Аумтехотеп. Рабы, проживавшие в бараках, примыкавших к конюшням, часами гадали, что может там находиться.

Сейчас в одной из этих комнат стоял Сен-Жермен, склонившись над мертвенно-бледным телом

Кошрода Он с сумрачным видом осматривал его воспаленные раны.

– Ты уверен, что удалены все осколки костей?

– Все, что я смог найти,- ответствовал египтянин.

– Пойми, я вовсе тебя не корю. Ты и так практически сотворил чудо. Однако-.- Сен-Жермен безнадежно махнул рукой.- Дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. И хотя кровотечение остановлено…

– Существует предел умению и искусству,- голос Аумтехотепа звучал ровно.- Господин это знает не хуже, чем я. Сейчас ему не помог бы и сам Сенистис.

В темных глазах вспыхнула боль.

– Как думаешь, сколько ему лет?

– Семнадцать, восемнадцать – наверняка не больше двадцати.- Аумтехотеп подошел к угловому шкафчику.- Может быть… достать инструменты?

– Такой молодой,- размышлял Сен-Жермен.- Не могу вспомнить свои семнадцать.- Он положил на лоб юноши маленькую ладонь.- Лихорадка усиливается.

– Она продлится недолго.- Аумтехотеп открыл шкафчик.- У нас есть и сердечные, и болеутоляющие средства.

– Они бы понадобились только в том случае, если бы нам вздумалось привести его в чувство.- Сен-Жермен выпрямился и потер глаза.- Незачем его мучить. Он умирает. Жаль.

– Да.- Голос Аумтехотепа ничего не выражал, но он старательно избегал взгляда хозяина.

– Ты полагаешь, нам нужно решиться на крайние меры? – спросил Сен-Жермен холодно.- Так или нет? Отвечай!

Повисла напряженная пауза Аумтехотеп изучал дверцу шкафчика, потом, не оборачиваясь, сказал;

– У него бы срослись кости. И он мог бы опять участвовать в скачках.

– О да! И как же потом это все объяснить? – Сен-Жермен в раздражении потряс головой.- Почему ты на меня не смотришь?

Аумтехотеп оставил второй вопрос без ответа.

– Мужчины переживают и не такое – и возвращаются к любимому делу.

– Только не возницы,- возразил Сен-Жермен.

– Возможно. Но, господин, ты говорил, что хирург осмотрел его вскользь. Никто ведь не знает, насколько тяжело он был ранен. Иногда легкие повреждения выглядят хуже смертельных.- Египтянин наконец закрыл дверцу шкафчика и посмотрел Сен-Жермену в глаза.- Он не готов к смерти.

– Никто не готов,- парировал Сен-Жермен, но в лице его что-то дрогнуло.- Да и примет ли он перемену?

Аумтехотеп шевельнулся.

– Примет, если узнает, кто за него все решил. Ты ведь не спрашивал того ассирийца…

Боль в глазах Сен-Жермена не вязалась с ледяным сарказмом его улыбки.

– Это было очень давно, и условия были другими.

– Возможно, но этот мальчик влюблен.- Сен-Жермен вздрогнул при этих словах.- В тебя. Он влюблен в человека с каменным сердцем.

Темные глаза помрачнели.

– Ты никогда ни о чем таком не просил. Что случилось сейчас?

– Господин одинок.

– Одинок? – Сен-Жермен попытался рассмеяться, но ему это не удалось.- Прекрасно, я одинок. И что же?

Аумтехотеп помолчал.

– Привязанность многое значит.

– Привязанность? – эхом откликнулся Сен-Жермен.- уж не полагаешь ли ты, что этот мальчик, узнав всю правду, испытает ко мне что-либо, кроме сильнейшего отвращения? – В его голосе было больше печали, чем гнева.- Этот молодой дуралей,- он указал на недвижное тело юноши,- предложил мне себя, не понимая, с кем его сводит случай.

– Когда в Луксоре случилась чума, господин забрал меня из храма Тога. Господин пожалел меня, и я выжил. Почему же сейчас в его сердце нет жалости?

– Аумтехотеп…

– Почему? – Египтянин не повышал голоса, но чувствовалось, что напряжение в нем достигло предела.

– Потому,- медленно и внятно произнес Сен-Жермен,- что я должен соблюдать осторожность. Эти славные и беспечные римляне терпят мои странности, ибо не сознают их природу. Они любят кровь и купаются в ней, но вряд ли одобрят мои… вкусы.

– Тем не менее господин не раз говорил, что одной крови для насыщения мало.- Раб скрестил на груди руки, не собираясь сдаваться.

– Разумеется, необходимы и какие-то чувства. Лучше – сильные, например такие, как ужас. Но достаточно и симпатии… как в случае с Тиштри. Мне с ней легко. Ей со мной, я думаю, тоже.- Под самоиронией скрывалась растерянность, но выказывать ее ему совсем не хотелось.- Завтра у меня свидание с одной римской аристократкой. Мне придется нагнать на нее жути, ибо взаимной приязни между нами, похоже что, нет.

– И господина устраивает все это? Сен-Жермен опустил глаза.

– Прекрати меня доставать.- Он поморщился и спросил будничным тоном; – Нет ли у нас персидской земли?

Аумтехотеп понял, что победил, в уголках его глаз залучились морщинки.

– Есть немного… в лаборатории. Господин собирался извлечь из нее какие-то элементы.

– Позже мы закажем еще.

Решение было принято, и Сен-Жермен обрел прежнюю властность.

– Набей этой землей тюфяк, приготовь постель и уложи его на нее. Мне понадобятся усыпляющие и сердечные средства, нюхательная соль, чистое полотно, паста, снимающая воспаление и настойка из мака. Прокипяти инструменты и найди два чистых хитона. Я не хочу предстать перед ним в крови. Кажется, все.- Он направился к двери.- Мне надо выкупаться. Ожидай меня через час. Не забудь про воду и мыло.

Аумтехотеп поклонился и принялся за работу. Хозяйское сердце вовсе не камень, и он это знал.

Ко времени возвращения Сен-Жермена все было готово. Рядом с постелью, на которой лежал юноша курилась ароматическая жаровня, на ней побулькивал котелок. Тут же стоял небольшой столик, на котором располагались необходимые инструменты, прикрытые сверху длинными полосами чистого полотна

– Одежда готова?

– Она в боковой комнате. Там два хитона – белый и черный. Ему будет привычнее увидеть вас в черном.- Аумтехотеп наклонился и сполоснул руки в ведре с мыльной водой.

– Разумеется,- кивнул Сен-Жермен и удалился в смежную комнату, чтобы переодеться.

– Может быть, привязать его? – крикнул раб.

– Нет, не стоит. Он очень ослаб.- Сен-Жермен накинул на себя белый хитон и вернулся к Кошро-ду.- Где прутья для прижигания?

– Я думал, будет достаточно полотна.

В темных глазах мелькнуло легкое раздражение.

– Если кровотечение усилится, раны придется прижечь. Он и так потерял много крови.

Пристыженный Аумтехотеп вернулся к шкафчику и достал из него три тонких железных прута.

– Я положу их на угли. Этого хватит

– Если не хватит, его уже ничто не спасет.- Сен-Жермен обошел тахту, прикидывая, все ли в порядке.- Здесь мало света. Установи еще несколько ламп. Ты давал ему что-нибудь усыпляющее?

– Да. Кувшинчик на полке. Там же стоят и другие снадобья.- Раб выждал с минуту, ожидая других вопросов, потом повернулся и побежал за светильниками.

Сен-Жермен поглядел на юношу и вздохнул, подавляя в себе внутренний трепет. Он так и не научился относиться к этой работе бесстрастно, хотя за двадцать столетий через его руки прошло немало израненных и искалеченных тел.

Он вправлял кости более часа, потом уступил место Аумтехотепу, а сам занялся ранами на бедре. Египтянин тщательно и плотно перебинтовал больное плечо юноши и чуть позже проделал то же с его ногой. Удовлетворенный, он выпрямился и посмотрел на хозяина.

– Думаю, все хорошо,- кивнул Сен-Жермен.- Через какое-то время он будет совершенно здоров… если согласится на перемену.

Аумтехотеп склонился к ведру. Вода окрасилась кровью.

– Вы дадите ему отдохнуть?

– С час, хотя надо бы больше. Однако ночь на исходе, а до следующей ему не дожить. Придется поторопиться.- Сен-Жермен оглядел себя.- Мне надо вымыться. Дай ему болеутоляющее, но только не мак – мак его одурманит. Возьми настой ивовой коры и смешай с отваром из анютиных глазок. Влей в него это прямо сейчас. Средство сильное, но воздействие оказывает не сразу.

– Хорошо, господин.- Аумтехотеп собрал окровавленные инструменты и опустил их в ведро.- Я займусь этим, как только прокипячу ножи и щипцы.

– Вот и прекрасно.- Сен-Жермен приостановился в дверях.- Скоро я отпущу тебя… поглядывай на бинты. У него все же может начаться кровотечение.

Египтянин кивнул и продолжил работу. Уверенность, с которой он ее выполнял говорила о многолетней практике. Поставив котелок на огонь и покидав окровавленные тампоны в ведро, Аумтехотеп подошел к полке со снадобьями. Повозившись там какое-то время, он, морщась, понюхал кувшинчик с полученным зельем, потом вернулся к Кошроду. Тот был мертвенно-бледен и часто дышал. Аумтехотеп наклонился и осторожно приподнял голову умирающего. Вялые губы раздвинулись неохотно, Кошрод закашлялся, и половина снадобья пролилась на бинты, но египтянина это ничуть не смутило. Выпитой порции было достаточно, чтобы унять боль на срок, необходимый для проведения основного обряда.

Молодой перс очнулся от резкого и жгучего запаха, бьющего в ноздри. Он пробовал отвернуться, но тяжелая голова не послушалась, и попытка оттолкнуть флакончик также не привела ни к чему. Руки отказывались подчиняться командам мозга. Кошрод застонал. Что-то ему говорило, что он покалечен и что все тело его жутко болит, но боль эта отстояла от него далеко и казалась чужой, нереальной. Он замигал, перед глазами завертелись круги.

– Кошрод.- Это был голос хозяина, правда непривычно сочувственный. Кошрод попытался ответить, но язык плохо повиновался ему. И все же одно слово вымолвить удалось:

– Скачки?

– Да, Ты сильно расшибся. Сен-Жермен закупорил флакон.

– Как это было?

И кто тут лежит? Неужели он сам, а не какая-нибудь огромная кукла? Правое плечо тупо ныло и казалось раздутым, будто в него накачали воздух.

– Одно из колес соскочило с оси. Тебя потащили лошади.

– Лошади? Меня? – Кошрод попытался напрячь память, но ничего в ней не нашарил.- Я шел вторым…- неуверенно пробормотал он.- На четвертом круге возница синих…- Что же сделал возница синих? Определенно он что-то сделал – но что?

Юношу охватило отчаяние. Сен-Жермен попытался его успокоить.

– Все позади. Не думай об этом.- Он много раз наблюдал подобное у людей, переживших шок. Память щадит сознание, отсекая ужасное.

– Где я?

– На вилле. В одной из тех комнат, о которых судачат рабы. Как видишь, тут нет ни пыточных приспособлений, ни прикованных к стенам девиц, ни магического инвентаря, ни оружейного арсенала- Кошрод смутился, ибо подобные предположения приходили на ум и ему.- Здесь просто хранятся некоторые из памятных мне вещей.- Он не стал уточнять, что это за вещи.

Кошрод кивнул, недоумевая, почему хозяин словно бы оправдывается перед ним.

– Я хочу, чтобы в отношениях между мной и тобой не было никаких недомолвок,- заговорил, помолчав, Сен-Жермен, но осекся и закончил более резко: – Безрассудство твоего отца привело к тому, что ты теперь раб, а не принц. Ты в Риме, а не в Персии, ты просто возница, а не полководец, и у тебя есть все основания не доверять никому, включая меня. И все же, Кошрод, отнесись очень внимательно к тому, что сейчас будет тебе сказано.

Мысли Кошрода и так-то путались, а от странной речи хозяина он и вовсе пришел в сильнейшее замешательство.

– Господин, объясни мне, в чем я виноват…

– Ни в чем, Кошрод. Тебе просто не повезло. Колесница опрокинулась, и тебя потащило к барьеру. Твое правое плечо переломано, на левом бедре рваные раны, а все остальное представляет собой один огромный ушиб. Два дня ты пролежал без сознания, а мы с Аменхотепом перепробовали все известные средства, пытаясь тебе помочь. Как мы ни бились, попытки не привели ни к чему, и спасти тебя теперь может только одна вещь, на которую я не могу пойти своевольно. Ты можешь выжить, но организм твой сильно изменится. Тебе надо решить, хочешь ты того или нет.

– Сказав нет, я умру? – уточнил юноша Странно, но мысль о смерти нисколько его не пугала. Впрочем, подумал он, страх этот, скорее всего, где-то прячется. Там же, где боль, глубоко-глубоко.

– Похоже на то,- Сен-Жермена обеспокоила невозмутимость Кошрода.

– Что ты собираешься сделать? – Юноша попытался пошевелиться, но тело не подчинилось, и он затих, превратившись в слух.

– Одну малость.- Сен-Жермен нервно побарабанил пальцами по колену.- Я… ммм… не совсем человек.

– Ты – мой господин,- сказал с чувством Кошрод, и его карие глаза потеплели.

Сен-Жермен сделал нетерпеливый жест.

– Я говорил тебе однажды, что нечто во мне граничит со смертью. Эта смерть одолима, за ней следует жизнь.

– Это причинит тебе вред? – быстро спросил Кошрод.

– Нет.- Сен-Жермен усмехнулся и вынул из рукава хитона крошечный ритуальный кинжал.- Ты напьешься моей крови, и даже не вдосталь, достаточно сделать глоток. Она, как и кровь мне подобных, обладает определенными свойствами. Испив ее, ты превратишься в такого, как я. Ты станешь практически неуязвимым для многих вещей и почти не будешь стареть. Силы в тебе прибудет безмерно. Однако тебе придется таиться от прочих людей и питаться лишь кровью. Кроме того, ты потеряешь способность брать женщин в привычной манере. Тебе придется привыкнуть ко многому, но главное – к одиночеству.- Он выжидательно смолк, поигрывая кинжалом.- Это не все, но основное все-таки сказано. Теперь выбирай.

– Ты сожалеешь о своей участи? – Глаза умирающего засияли.

– По временам. Мы все о чем-либо сожалеем.- На Сен-Жермена нахлынули воспоминания, но он отогнал их прочь.

– Ты предлагаешь мне это, потому что я могу умереть? – Сен-Жермен кивнул, и молодой перс произнес с расстановкой: – Если бы впереди у меня были жизнь и свобода, я все равно бы принял твой дар.

Сен-Жермен отвел глаза. Ох, дуралей! И все же как трогательны его выспренность и наивность! Быстрым движением обнажив свою грудь, он сделал на ней короткий надрез. Из небольшой ранки хлынула кровь, через мгновение оросившая губы раба

Письмо Тигеллина к Нерону.

«Приветствую тебя, августейший!

Многие поговаривают, что моя неусыпная бдительность превратила Рим в город глаз и ушей. Не скрою, я рад это слышать, ибо злодейству и лжи, таким образом, не остается возможности где-то укрыться от скорой и справедливой расправы, и они прячутся там, где их меньше всего ожидает встретить тот, кого им не терпится уязвить.

Великий Нерон, я говорю о тебе, ибо щедрость твоей натуры давно всем известна. Ты отказываешься верить в недобрые помышления людей, тебя окружающих, по мягкости своего душевного склада и доверяешься всем без разбору, против чего я не раз восставал. В данном случае ситуация осложняется тем, что эти недобрые замыслы лелеются человеком, который пользуется твоей благосклонностью – столь же огромной, сколь велика моя к нему неприязнь.

Мой император, ты многие годы благоволишь к Титу Петронию Нигеру, осчастливив его своим покровительством. Он обласкан тобой, он вхож к тебе во всякое время и даже имеет при дворе должность арбитра изящных искусств. Сердце любогодругого римлянина должно было бы переполниться благодарностью в ответ на эти великие милости, но наш арбитр не таков. Вместо того чтобы выказывать всемерную преданность твоим начинаниям, он без стеснения подвергает их критике и якшается с оппозицией, невзирая на то что вокруг великое множество лояльных и достойных людей. Мне досконально известно, что Петроний проявлял сочувствие к заговору Пизона, тот провалился, но арбитру неймется. Он рыщет по Риму, выискивая себе новых сообщников, способных сбиться в злобную стаю и при удобном случае тебя растерзать.

Сообщаю о том, не ища личных выгод, но единственно ради сохранности имперской порфиры и заклинаю тебя дать мне санкцию на арест этого человека. Доколе вершить ему свои плутни? Доколе глумиться над всем, что свято для сердца каждого римлянина? За его улыбками, любезностью и обходительными манерами прячется зло. Ты со своей прямодушностью не способен это постичь.

Учитывая твою склонность взвешивать каждый свой шаг, я приготовился к ожиданию, но, умоляю, реши его участь как можно скорее. Еще хочу подчеркнуть, что ссылка не явится приемлемым выходом из ситуации. Опальная личность такого ранга, вышедшая из-под контроля Рима, несомненно сплотит вокруг себя твоих недоброжелателей. В провинциях теперь неспокойно, и кто знает, чем обернется подобный пассаж.

Не хочу злоупотреблять твоим вниманием, августейший, но прими во внимание еще вот что. Мне представляется неразумным выходить с этим делом в сенат. У этого человека там слишком много друзей, способных предупредить его о грозящей опасности, что даст ему возможность сбежать.

Засим заверяю, о мой император, что я почитаю для себя главным неусыпно и неустанно блюсти твои интересы и оберегать твой покой.

Всегда и во всем тебе преданный

Офоний Тигеллин,

префект преторианской гвардии,

совместно с Нимфидием Сабином.

10 ноября 817 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 8

К дому Корнелия Юста Силия Сен-Жермен приближался с большой неохотой. Супруга сенатора Этта Оливия Клеменс в сердитом послании, порицавшем адресата за то, что тот не явился на условленное свидание, назначила ему новую встречу с настоятельной просьбой не обмануть ее ожидания. Он хотел было отправить назойливой римлянке свои извинения, но что-то в записке его взволновало. Сочувствие улетучилось, однако к ночи ему все же пришлось облачиться в тунику персидского шелка, и вот теперь он покачивался в колеснице, запряженной парой норовистых рысаков.

Садовая калитка была и впрямь приоткрыта, там ждал раб – тонкий как щепка и с крысиным лицом.

– Госпожа сгорает от нетерпения. Один из конюхов позаботится об упряжке. Не угодно ли господину пройти со мной'

Сен-Жермену не понравился раб, и он совсем не горел желанием отдать своих лошадей в чьи-то руки, однако пришлось сдержаться. Обстановка не располагала к скандалу, грозившему неприятностями нетолько ему одному.

– Хорошо. Но… эти лошадки стоят недешево. Раб снова кивнул и поднял лампу, чтобы осветить

тайному гостю путь.

Комната госпожи располагалась в северо-западном крыле дома, очевидно пристроенном к маточной части здания не так уж давно. О том говорили свеженастеленный пол из зеленого мрамора и резная новая дверь спальни. Стукнув в нее один раз, раб сделал знак Сен-Жермену войти.

Оливия приподнялась на локте, прижимая свободную руку к груди; глаза ее блестели от слез.

– Ты все же пришел?

– Не припомню, чтобы мне был оставлен какой-то выбор,- холодно откликнулся он.

Она вздрогнула и, чтобы скрыть смущение, принялась разглаживать покрывало.

– Да, конечно,- голос ее звучал еле слышно. Сен-Жермен огляделся. Настенная роспись выглядела довольно изящно, хотя и казалась несколько приторной. Марс с Венерой, Елена с Парисом, Юпитер с Семелой – парочки беззастенчиво обнимались, женщины были розовы, мужчины – смуглы.

Оливия снова заговорила.

– Поскольку ты не захотел меня навестить, пришлось проявить настойчивость.- Она бросила быстрый взгляд на потайную дверь, за которой прятался Юст.- Пришлось,- повторила она, не понимая, что происходит. Гость должен был проявить хоть какую-то инициативу, но он стоял и молчал.- Привлекательные мужчины сейчас так редки! – Нет, ей не удалось придать своему тону игривость. Она поняла это и закусила губу.

– Помыкать лучше рабами,- спокойно произнес Сен-Жермен.- Я не люблю, когда меня понуждают, любезная госпожа

Оливия подтянула к себе подушку и обхватила ее, чтобы унять дрожь в руках. Он слишком властен, она в нем ошиблась. Он, может быть, даже хуже, чем муж. Этот одетый в черное чужестранец вдруг показался ей пришельцем из какого-то страшного мира.

– Подойди ближе,- пробормотала она.

– Госпожа этого хочет? – Сен-Жермен ощущал ее страх, он мог им воспользоваться, но… осторожничал, ибо тоже не понимал, что происходит.

– Ты ведь пришел не для того, чтобы отвергнуть меня еще раз? – спросила она с тоской.

Что мне в ней? – спрашивал себя Сен-Жермен, не двигаясь с места. Красавица попыталась принять соблазнительную позу, однако тело ее казалось ему напряженным и смотрела она не на него, а мимо. Он знал римлянок, охотно идущих на мимолетные связи, многие были просто прелестны, но ни в одной из них не таилось загадки.

– Чего же именно хочет любезная госпожа?

– Разве это не ясно? – выдохнула Оливия. Почему же он медлит? Юст пригрозил, что в случае еще одной неудачи он пришлет сюда не только зловонного мавританина, но и огромного, недавно нанятого им беотийца, чтобы те вдвоем позабавились с ней. Дрожа от страха и унижения, она приподняла шелковый пеньюар.

– Гладиаторы и чужестранцы,- заговорил Сен-Жермен, делая шаг к ложу.- Мы надежны, ибо неприхотливы и умеем молчать, а если что-нибудь скажем, кто нам поверит? – Черное его одеяние зловеще шуршало, скифские полусапожки задевали подковками пол.- Зачем тебе я? – спрашивал он, приближаясь.- Зачем? Что – на аренах мало безмозглых рабов?

Она вздрогнула, задетая его грубостью.

– Я… они меня больше не интересуют.- О, как жесток и холоден этот презрительный взгляд! Ей вдруг отчаянно захотелось его отослать. Руки ее сделались ледяными, сердце учащенно забилось, мозг пронзила острая боль. Оливия вновь закусила губу, набираясь храбрости перед решительным жестом. Чужеземцу следует дать отставку, и не важно, что потом выкинет Юст.

– Я не люблю, когда меня используют, госпожа.

– Используют? Тебя? – она невесело рассмеялась.

Только что он был далеко, и вдруг оказался рядом. Губы впились в губы, глаза заглянули в глаза. Запустив пальцы в волосы странной римлянки, он рывком запрокинул ей голову, собираясь повторить поцелуй, и в удивлении замер. Тело, которое он обнимал, было равнодушно-безвольным. Озадаченный, Сен-Жермен оперся на локоть и посмотрел на женщину, лежащую рядом. Может быть, она ждет, что ее возьмут силой? Чтобы справиться с замешательством, он протянул руку с намерением прикрутить фитильки подвесных ламп.

Она встрепенулась.

– Нет.

– У тебя нет выбора, госпожа.- Одна лампа погасла, свет другой замигал и постепенно стал меркнуть.

– Нет.

Ее охватило отчаяние. Свет до сих пор не мешал ни одному из мужчин. Юст ничего не увидит, он придет в ярость. Тихо, почти беззвучно, Оливия прошептала'

– Мой муж…

– Может прийти? – тоже шепотом спросил он. Это было бы очень некстати. Юст Силий слыл человеком жестоким, а его влияние при дворе все возрастало. Ему ничего не стоило стереть в порошок какого-то чужестранца.

Она покачала головой.

Рука, протянутая к очередной лампе, застыла.

– Тогда что же? – Ее лицо запылало, и он вдруг все понял.- Подсматривает?

Маленькая женская ручка метнулась к его губам, призывая к молчанию. Она поспешно кивнула и отвернулась, страстно желая, чтобы ночь поглотила ее. Боги видят, она пыталась держаться, но это признание отняло у нее последние силы.

– Оливия? – Он прикоснулся рукой к щеке, мокрой от слез. Небо, сколько же вынесла эта бедняжка! Он знал гладиаторов, сама их профессия диктовала им грубость. Быть игрушкой в руках смертников ради ублажения прихотей развратного мужа – доля, хуже которой ничего и представить себе нельзя. Как она терпит все это? – Оливия!

Голос его был сочувственным, и она повернулась к нему и увидела в темных глазах жалость. Капля переполнила чашу, она уже давно не надеялась на чье-либо сострадание – ужас, унижение, стыд едва не убили ее. Оливия затряслась в беззвучных рыданиях, пытаясь вырваться из объятий. То, к чему понуждал ее Юст, предстало вдруг пред ней во всем своем отвратительном свете и сделалось невозможным. Она лучше умрет, чем даст к себе прикоснуться тому, кто ее пожалел.

Сен-Жермен понимал, что с ней творится, и терпеливо ждал, не размыкая рук. Потом еле слышно шепнул:

– Пусть смотрит.

На этот раз его поцелуй был вдумчивым и неторопливым.

– Нет. Не могу. Не надо,- выдохнула она.

– Надо.- Он целовал ее влажные веки, брови, виски.- Надо, Оливия.- Нежный и настойчивый, он был терпелив. Он позволил ей полежать спокойно рядышком с ним и почувствовать себя защищенной. Он перебирал пальцами звенья ее позвоночника, едва их касаясь и спускаясь все ниже и ниже. Он чувствовал, как содрогается плоть, обремененная жарким желанием, долгие годы не находившим себе разрешения. – Отдыхай, Оливия, отдыхай.

Она сделала последнюю нерешительную попытку его отстранить, потом свободно вздохнула и замерла в ожидании. Ей не хотелось больше сопротивляться. Ей хотелось лежать вот так и лежать. Если уж ей приходится потакать низменным склонностям собственного супруга, то почему бы не получить от этого что-нибудь для себя? Шелк одежд странного чужеземца приятно холодил ее кожу, его небольшие руки были ласковы и осторожны. Оливия изогнулась всем телом, потом повернулась и, повинуясь порыву, прижалась к нему.

Между ними внезапно вспыхнули понимание и приязнь, они оба такого не ожидали, и оба были потрясены. Столетия минули с тех пор, как Сен-Жермену довелось испытать нечто подобное; он растерялся, не зная, как быть. Только что жажда и вожделение влекли его к роскошному женскому телу, и в один миг все это схлынуло, вдруг не плоть Оливии, а сама Оливия сделалась средоточием всех его устремлений. Он встревожился, ибо стал уязвимым, и снял свою руку с ее бедра.

Глаза их встретились: в синих цвела робкая радость, темные словно бы опечалились.

– Что с тобой? – спросила Оливия, трогая узким пальчиком его губы. Ей нравится это лицо, решила она. Ей нравятся эти большие магнетические глаза, широкий лоб, темные брови, высокие скулы и классический, не совсем, правда, прямой, нос, ироничный рот и твердо очерченный подбородок. Хорошее лицо, сказала себе она, очень хорошее, замечательное, таких не бывает.

Он отдавался ее взгляду, ощущая, как внутри поднимается новое, неодолимое и давно не тревожившее его чувство зарождающейся любви. Охваченный щемящим смятением, он лежал оглушенный и обездвиженный, еле слышно повторяя лишь одно:

– Позволь, о позволь мне жить для тебя… Оливия не знала, что на это ответить. Она и сама

трепетала как в лихорадке, все теснее и теснее прижимаясь к мужскому сильному телу, такому крепкому, такому надежному, и томление, в ней разраставшееся, исторгло из уст ее жалобный стон. Он понял, он услышал призыв, и его руки с удвоенным пылом вернулись к прерванному занятию. Она разворачивалась навстречу изнуряющим ласкам, слабея от разгорающегося желания, и с каждым касанием в ней все туже и туже закручивалась огненная, неизвестно кем помещенная в ее ставшее невероятно податливым тело спираль.

Сен-Жермен умело вел ее к извержению и, когда оно состоялось, откинулся на подушки, наблюдая за ней. Оливия запрокинула голову, лицо ее, искаженное сладостной мукой, пылало, рот приоткрылся, тело обмякло, по нему пробегали волны мучительных содроганий. Он радовался тому, что ему так легко удалось пробудить в ней дремавшую чувственность, но сам далеко не был насыщен и не решался дать ей это понять.

Она, казалось, прочла его мысли.

– А ты? Ты ведь не…

– Нет. Мне этого мало.- Он гладил ее бедро, чувствуя, как оно напрягается и дрожит.- Но я не хочу причинять тебе боль.

Оливия прижалась к нему и беспечно пробормотала:

– Других это не стесняло. Не смущайся таким пустяком.

Ее слова больно задели Сен-Жермена

– В мои планы не входит пополнить ряды твоих истязателей,- ответил он сухо, ругая себя за несдержанность. Чувство к ней сделало его излишне ранимым.

Оливия растерянно заморгала Почему он так груб?

– Прости. Я не хотела…- Она обиженно смолкла, замкнувшись в себе.

Он испугался, он не хотел ее потерять.

– Я знаю, милая, но… послушай. Мое желание может… озадачить тебя и даже в каком-то смысле вызвать ко мне отвращение, а этого я никак не хочу. Поэтому пусть тебя не заботит то, без чего я свободно могу обойтись.

Не так уж свободно, но, в конце концов, у него есть для этого Тиштри. Он сам поразился, насколько пустой и никчемной показалась ему вдруг эта мысль.

Ее лицо смягчилось, она судорожно вздохнула и потерлась о его руку щекой.

– Никто никогда не был нежен со мной. Никто никогда не дарил мне такого восторга. Разве могу я быть неблагодарной? Делай что хочешь, я в твоей власти, я хочу лишь тебя.

На этот раз он разжег ее много быстрее и в пиковый миг приник к беззащитно-хрупкому горлу губами.

Расстались они через час с небольшим. Оливия проводила его до двери.

– Я тебя никогда не забуду,- шепнула она

– Я не дам тебе к этому повода,- усмехнулся он. Она покачала головой.

– Это не в нашей власти.

Ей вспомнился муж, мавританский конюх – все возвращалось на круги своя.

Брезгливость, мелькнувшая в ее взгляде, отозвалась в нем болью.

– Что-то не так? – встревожился Сен-Жермен.

– Нет. Просто мой муж…- Она прильнула к его груди, сожалея, что не может все ему высказать.

– Твой муж не имеет права так с тобой обращаться! – вскипел он.- Ты можешь обратиться в сенат.

Сенат заступится за Корнелия Юста Силия, и они оба знали о том.

Оливия только кивнула.

– Ему вряд ли понравилось то, что он видел.- Она разрыдалась бы, если бы ей позволила гордость.- Берегись, он может начать тебе мстить.

– Ничего у него не получится.- Он нежно поцеловал ее и исчез.

Через мгновение она уже медленно брела через комнату к мужу, и ее обнаженное тело поблескивало в мягком свете ароматических ламп.

Грубое лицо Юста, выскочившего из своего тайника, оскорбленно пылало.

– Что, во имя Приапа [23], тут было? – грозно вопросил он, вздымая жирную длань.

Она пошатнулась от хлесткой пощечины.

– Я получала свое.

– Как ты посмела? – Он схватил ее за плечи, пытаясь повалить на постель.

– Нет! – вскричала она. Это было уже слишком – попасть из объятий, возносивших ее к вершинам восторга, в ненавистные лапы, внушавшие отвращение и причинявшие боль.

– Не смей мне противиться! – прорычал Юст.- Еще один такой вечер, и твои родичи горько поплатятся, обещаю тебе! Ты тоже не уйдешь от расплаты! – Он подумал о беотийском охраннике. Возможно, придется его пригласить прямо сейчас.

– Я же не знала, что он такой,- попыталась оправдаться она и, оступившись, села на краешек ложа.

Он глянул вниз и вдруг ухмыльнулся. На подушках была кровь. Возможно, этот чужак – малый не промах. Похоже, он не очень-то нежничал с ней.

Оливия тоже заметила кровь и поспешно сказала:

– Я порезалась о застежку.- Ложь была убедительной, муж засопел.

– И это все? Почему ты его не разгорячила? – Он возвышался над ней, сжав кулаки.

– Но как – Она видела, что ему это тоже не ясно.- Я же не представляла, как все пройдет. Я думала, это вот-вот начнется.- Оливия отшатнулась и попыталась прикрыться скомканной простыней.

Юст отобрал у нее защитную тряпку.

– Тебе надо было отделаться от него.

– Ты хочешь сказать, что мне надо было затеять скандал?1 Созвать всех рабов на защиту хозяйки? Или вопить, призывая на помощь тебя? Я же не знала, как это будет, Юст. Я правда не знала! – Протесты звучали правдоподобно, и все же их надо было чем-нибудь подкрепить.- Вспомни, ты сам хотел чего-нибудь странного. Ты сам приказал мне его пригласить!

– Лгунья! – Он хлестнул ее тыльной стороной кисти, потом ладонью.

– Сам, сам! – закричала она, поднимая обе руки для защиты.- В доме Петрония, после того как вернулись танцоры. Петроний тогда расхваливал Сен-Жермена, и ты велел мне его обольстить. Ты сам мне велел! – Она знала, что ее могут услышать рабы, но продолжала кричать, всхлипывая и задыхаясь.

Юст помнил эту пирушку и помнил ужас в глазах жены, когда Нерон облапил маленькую плясунью. Да, он действительно тогда ей что-то такое сказал.

– С тех пор прошло несколько месяцев! – Ему не хотелось сдаваться.

– Он не явился на первое свидание, Юст! Ты был тогда очень разгневан! Нет, не надо, не бей меня,- молила она, протягивая к нему руки.

– У него… подозрительные повадки.- Поставив одно колено на ложе, сенатор принялся методически хлестать свою третью супругу по плечам, по лицу, по животу, по грудям.- Ложись,- проворчал он, насытившись, и распахнул халат.

Оливия отшатнулась от мужа, выставив вперед локти, но Юст был силен. Слишком скоро! – мелькнуло в ее мозгу. Слишком мала пауза между светом и мраком! Она все еще была окутана аурой пережитого счастья, и все это собирались теперь растоптать.

– Помни о своих родственниках, Оливия,- осклабился Юст, безжалостно подминая ее под себя. Возможно, подумал он, этот чужак не такая уж неудача. Оливия никогда так рьяно ему не противилась. Он торжествующе хмыкнул. В их отношениях появилась приятная новизна.

Оливия заставила себя покориться. Его запах был омерзительным. Ее чуть не вытошнило, ей пришлось стиснуть зубы и зажать ладонями рот. Всего четверть часа назад она лежала на этом же месте и таяла от наслаждения. А теперь на ней ворочался ненавистный супруг. С него стекала какая-то жижа, его толчки сопровождались омерзительным хлюпаньем. О, добрая матерь Исида, яви свою милость несчастной и закончи все это как можно скорее

Письмо от Ракоци Сен-Жермена Франциска, написанное на его родном языке и адресованное Аумтехотепу.

«ДружищеАумтехотеп!

Я все-таки еду в Кумы. Петроний очень обеспокоен и попросил о приезде повторно. Жаль покидать наше хозяйство, когда у нас столько хлопот.

Твоя мысль о постройке личных жилищ для выступающих на арене рабов просто великолепна. Я должен был сам додуматься до нее. Обязательно проследи, чтобы тем, кто водит зверей, достались двухкомнатные коттеджи, а Кошрода и Тиштри посели в отдельных домах. Чтобы не было разговоров, надели такими же обиталищами и кого-то еще. Впрочем, стройка закончится не раньше чем через месяц, а к тому времени я, наверное, вернусь.

Клетки для тигров будут доставлены дня через два. Смотрите, не вздумайте ставить их возле конюшен, иначе лошади будут нервничать, и это отразится на них. Я обещал Тиштри тигренка. Его надо ей передать в первые двенадцать часов после рождения, тогда он всю свою жизнь будет ручным.

По пути в Кумы я остановлюсь в Остии, чтобы договориться о новых поставках. Чертежи мозаик для галереи найдешь в библиотеке, и как только привезут камни, поставь Протия с его людьми на их обработку.

К письму прилагаю записку, которую необходимо доставить супруге сенатора Силия. Будь осмотрителен, ибо Юст Силий запретил ей под страхом побоев иметь со мной какие-либо сношения. Не доверяйся его рабам и попробуй с ней встретиться в цирке. Момент улучить несложно, ибо Юст обязательно пошлет ее к гладиаторам под трибуны.

Ожидай меня через три недели. Сомневаюсь, что управлюсь быстрее. Ходят слухи, что Нерон собирается выслать Пстрония, с ним следует достойным образом попрощаться, что я и собираюсь сделать, хотя бесконечно грущу.

Всегда благодарный тебе за преданность и заботу

Р. Сен-Жермен Франциск (печать в виде солнечного затмения)».

ГЛАВА 9

Вилла Петрония располагалась в прибрежных скалах и смотрелась просто великолепно. С одной стороны ее в море вдавался усыпанный кипарисами мыс, с другой вырубленная в камне тропа спускалась к песчаному пляжу. Длинная галерея с приземистой колоннадой выходила в сад, смыкавшийся с атриумом неправильной формы. Стены здания были выкрашены в бледно-коралловый цвет, но сейчас вечернее солнце делало их золотисто-червонными.

В окнах кабинета опального советника императора тяжело колыхался морской простор, сам Петро-ний сидел за рабочий столом, созерцая краски заката. В одной руке он держал стило, в другой – какой-то внушительный свиток с уже сломанной, но не утратившей зловещего вида печатью. Стук в дверь вывел его из забытья.

– Кто там?

– Это я, Сен-Жермен. Твой слуга сказал, что ты хочешь меня видеть.

– Входи же.- Петроний отвел взгляд от окна и встал, чтобы приветствовать гостя.- Садись. Ты, полагаю, все понял?

Отрицать не было смысла.

– Да, я видел, как они выходили. Трибун оставил шестерых солдат у подножия скалы, один занял пост на мысу. Они словно ждут чего-то.

Петроний вздохнул.

– Мне вручили указ.- Он встряхнул документ.- Меня ждет тюрьма, а потом смерть. И семью мою тоже. Тигеллин настроен решительно.- Он отложил стило в сторону и хлопнул ладонью по стопке бумаг.- Вот мое завещание. Я сделал для тебя копию на тот случай, если возникнут недоразумения.

Сен-Жермен покачал головой.

– Вряд ли они возникнут, Петроний.

– Могут. И потому копия должна храниться у достойного и, желательно, незаинтересованного лица В противном случае все будет отдано на милость нашего августейшего императора, а он, оказывается, не очень-то ко мне расположен.

Отвечать было нечего. Сен-Жермен взял бумаги.

– Что мне надлежит с ними сделать? Петроний взглянул на море. Солнце почти село, от

горизонта тянулась золотая полоска

– Какое-то время просто держи их при себе. Они датированы и скреплены моей личной печатью. Основное в них – вольные для моих некоторых рабов. Я хочу, чтобы ты проследил, дадут ли им ход, и, если понадобится, вмешался. Не в первый раз Нерон норовит заграбастать имущество своих, как он полагает, врагов.- Советник побарабанил пальцами по столу.- Я составил также записку для императора, но отправлю ее с трибуном. Хотелось бы мне видеть, как он будет ее читать.

– Это твое похвальное еловой – спросил Сен-Жермен, наслышанный о некоторых неписаных римских традициях. Согласно одной из них патрицию, обвиняемому в злоумышлениях против монарха, полагалось посылать тому покаянные вирши, восхваляющие порфироносца. Это делалось вовсе не из надежды смягчить свою участь, хотя вероятность подобного разрешения ситуации все же существовала.

– Мое похвальное слово, да.- Улыбка Петрония больше напоминала гримасу.- Боюсь, Нерон найдет в нем больше пчел, нежели меда [24]. Хочу совершить единственный честный поступок в жизни, мой друг.- Словно сраженный внезапной усталостью, советник тяжело опустился в кресло и кивнул гостю на длинную кушетку возле стены.- Прости, что обременяю тебя своим поручением, но здесь больше нет никого, кому я мог бы довериться. Все мои гости – римляне, а значит, так или иначе принадлежат к команде Нерона, Ни на одного из них нельзя положиться, поэтому я обращаюсь к тебе.

– Хорошо.- Сен-Жермен спокойно кивнул.- Не беспокойся, все будет в порядке. Если сочтешь нужным что-то добавить, сделай это в ближайшее время. Я хочу уехать еще до того, как им вздумается проявить служебное рвение. Солдаты могут потребовать у присутствующих отдать им все твое, и мы попадем в сложное положение.- Свернув бумаги, он аккуратно обвязал их протянутой ему лентой.- Когда едешь ты?

– Я не поеду,- довольно рассеянно ответил Петроний, поглядывая на сверток.- Потом спрячь это, чтобы их не дразнить.

– Не поедешь? – Сен-Жермен внимательно посмотрел на советника. В комнате становилось темно.

– Император хочет полюбоваться, как меня запорют бичами. Я не доставлю ему этого удовольствия.- Петроний поднялся и взял с полки огниво, чтобы зажечь ближайшую лампу.- Мне всегда нравилось одиночество, но никогда не хватало времени на него. Я привык думать, что оно еще меня ждет. Что я когда-нибудь удалюсь от людей и напишу что-нибудь стоящее.- Огниво чиркнуло, засветилась вторая лампа. Петроний вышел из-за стола.- Я обманулся!

– А как же гости? – тихо спросил Сен-Жермен.

– Гости гостями. Я обещал им хорошее развлечение, и оно у них будет. Мне самому надо развлечься. Я хочу насладиться пьесами греческих музыкантов и твоей игрой на египетской арфе, иначе зачем бы ты вез ее в эту даль. Танцовщики-сицилийцы нам спляшут, а модный римский поэт прочтет свои вирши. Право, это будет замечательная пирушка.- Теперь горели все шесть ламп, и римлянин потянулся, чтобы опустить ставни.- Ты ведь поиграешь мне, верно?

Сен-Жермен сидел совершенно недвижно.

– Да,- сказал он через мгновение.- Я буду играть.

– Спасибо.- Петроний повернулся, чтобы открыть стоящую на столе шкатулку.- Это моя печать.- Он протянул Сен-Жермену вычурное кольцо.- Хочу, чтобы ты сравнил гравировку на камне с отпечатками на бумагах, которые я тебе дал. Если сочтешь, что печать подлинная, сломай ее прямо при мне.

– Сломать? – Сен-Жермен встал. Ему была знакома эта печать, и он нимало не сомневался, что оттиски ей отвечают. Документы, свернутые неплотно, позволили удостовериться в том,- Печать безусловно подлинная. Почему ты хочешь ее уничтожить?

Петроний оглядел свои ногти и спокойно сказал:

– Мне хочется застраховаться от всяких сюрпризов. Печать эта может попасть к Нерону или к кому-то еще. А потом освобожденных мною рабов сошлют на галеры, у моих друзей найдут мои письма с призывами обезглавить империю, а мои земли окажутся заложенными под вздорные обязательства. Такое уже бывало с другими, и я свидетель тому.- Тон его был беспечен, но лицо оставалось серьезным. Темно-голубые глаза подернулись поволокой. Он словно бы что-то видел в никому не доступной дали. Он и впрямь сейчас видел внутренним взором десятилетней давности Рим, императорский двор и себя – молодого, уверенного, пользующегося искренними симпатиями юного императора.- А ведь это все было когда-то! – вырвалось вдруг у него.

– Что было? – эхом откликнулся Сен-Жермен, вопросительно вскинув брови.

– Ничего,- проронил Петроний.- Не было ничего. Не теряй времени, друг. Выполни мою просьбу.

Сен-Жермен оглядел печать и невольно залюбовался вырезанной из сардоникса фигуркой Дианы с оленем и луком в руке.

– Жаль,- выдохнул он, бросая кольцо на пол и дробя его ударами каблука.

– Отлично,- сказал Петроний, поддевая носком сандалии то, что осталось. Камень, разбитый в крошку, вылущился из оправы, само кольцо было смято и сломано.- Так-то надежнее. Осталось еще кое-что.

– Что ж, позволь мне уйти,- сказал Сен-Жермен и повернулся к двери.

– Нет.- Петроний поймал его за руку.- Нет, ты должен быть здесь. Останься, мне нужен свидетель.

Ответом ему было молчание. Через короткую паузу Петроний отвернулся к окну и сказал:

– Я поступаю вполне обдуманно. И доверяю тебе. Мне нечего больше добавить.

– Хорошо.- Сен-Жермен изучал римлянина, пытаясь представить себе, каким он мог бы стать лет через десять… или через двадцать. Ведь повернись все по-другому… Он отогнал от себя эту мысль. Подобные размышления лишены всякого смысла, и он это знал.- Делай что должен.

Петроний облегченно вздохнул.

– Я бесконечно тебе благодарен.- Подойдя к двери, он дважды хлопнул в ладоши и обратился к секретарю: – Скажи жене, что я готов встретиться с ней и детьми.

Секретарь – вышколенный и обученный многому раб, один из тех, кому была обещана вольная,- сдержанно поклонился.

– Да, господин.

– Что теперь? – спросил Сен-Жермен, ощущая усталость.

Петроний подошел к стоящему у стены комоду и, открывая его, проговорил:

– Небольшие предосторожности. Не хочу полагаться на волю случая.- Он взял в руки чашу из халцедона, ножка которого изображала Атласа, взвалившего на плечи небосвод, и с видимым удовольствием ее оглядел.- Ты помнишь, когда подарил мне эту ве-шицу?

– Да, помню.

Тогда Петроний принес ему свеженький экземпляр только что написанной книги стихов, весьма отличающихся от других его виршей – поверхностных и циничных. Это была лирика, тонкая, проникновенная, сравнимая лишь с поэзией Катулла [25] или гречанки Сапфо [26]. Сен-Жермен, глубоко тронутый этим знаком приязни, в свою очередь одарил его одной из своих лучших поделок.

– Я время от времени перечитываю твои стихи. Они просто великолепны.

– У тебя неплохой вкус,- усмехнулся Петроний. Он поставил чашу на стол, в пятно яркого света- Нерон жаждал заполучить ее. уж и не знаю, как удалось мне ему отказать.

Сен-Жермен кивнул.

– Ты не назвал имя мастера?

– Нет. Я не хотел, чтобы по настоянию Нерона ты изготовил другую. Думаю, ты меня понимаешь.- Он опять загляделся на чашу.- Она восхитительна. И уникальна – чему я очень рад.

– Я польщен.- Сен-Жермен сказал это без тени рисовки, он знал, что Петроний воспримет все правильно.

– Тогда, думаю, ты простишь мне то, к чему я ее назначил?

Из той же шкатулки, в которой хранилась печать, римлянин извлек маленькую стеклянную бутылочку с плотно закрытой пробкой, заполненную густой темной жидкостью. Осторожно откупорив бутылочку, он вылил ее содержимое в чашу, потом щедро разбавил его вином из старой греческой амфоры, стоящей на полке. Перебалтывая смесь в чаше, римлянин задумчиво произнес:

– Знаешь, были времена, когда Нерону показался бы мерзким его нынешний замысел, В те годы он ни за что не пошел бы на это. И вовсе не из любви ко мне,- советник невесело хохотнул,- а из отвращения к самой идее убийства Он переменился не так уж давно.

– Оружие просвещенных монархов – ссылка,- сказал Сен-Жермен, чтобы что-то сказать.

– Им он и оперировал, с огромным, надо отметить, рвением.- Удовлетворенный состоянием смеси, Петроний вернул чашу на стол.- Людей ссылали по поводу и без повода. Убийство, как превентивная мера – это что-то совсем новенькое в его арсенале.- Римлянин торопливым движением взъерошил свои мягкие каштановые волосы.- Да, конечно, он приказал казнить свою мать, но с ней дело другое. Ты ведь не знал Агриппину? А если бы знал, уверяю тебя, сам захотел бы ее задушить.

– Но… тебя ведь тоже могут сослать,- осторожно сказал Сен-Жермен.- Придворным, попавшим в немилость, голов не снимают.

– Обвинение этого не позволит,- с горечью произнес Петроний.- Тигеллин не дурак. Доносы его шпионов недвусмысленно говорят, что я причастен к заговору Пизона и сплетаю вокруг Нерона новую сеть. Я, по их мнению, слишком опасен, чтобы оставить мне жизнь. А Нерон с удовольствием этому верит. Он верит сейчас всякому вздору. Вот почему я и попросил тебя сломать родовую печать. Ее могли бы использовать для фабрикации новых наветов. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то еще. Хотя кое-кто все-таки пострадает.

Сен-Жермен ничего не ответил. Он окинул бесцельным взглядом ярко освещенную комнату, обставленную с большим вкусом, потом покосился на стопку бумаг, с которыми работал Петроний. Внимание его привлекла придавливающая их металлическая фигурка, изображающая фантастическое танцующее существо.

– Эта отливка…

– Эта? – Петроний взял в руки прессик.

– Да. Она этрусская, верно? – Отсвет лампы упал на фигурку, и маленькое существо ухмыльнулось.

– Думаю, да Я купил ее у одного центуриона, вернувшегося из похода. Он откопал ее в какой-то глуши. Весьма изящная безделушка, ты не находишь? -Римлянин протянул статуэтку гостю.

– О да! – Сен-Жермен взял статуэтку, и существо ухмыльнулось ему. Нечего ухмыляться, приятель, подумал он. Тебе, конечно, пять-шесть веков от роду, но я все же постарше тебя.

– Если она тебе нравится,- улыбнулся Петроний,- возьми ее. Мне это будет приятно.

Сен-Жермен вытянул руку, существо казалось живым. Оно словно прикидывало, можно ли спрыгнуть с ладони, его поддерживающей, или лучше не рисковать.

– Ты любишь изящное, ты коллекционируешь такие вещицы. У тебя останется обо мне какая-то память.- Римлянин описал рукой полукруг.- Нерон наверняка присвоит все это. Кровь уже перестала его смущать.

Послышался стук в дверь, мужчины вздрогнули.

– Это Мирта и дети,- буркнул смущенно Петроний.- Входите же, я вас жду!

Мирта оделась изысканно, как на вечерний прием. Ей очень шло зеленое одеяние из индийского шелка, перехваченное в талии пояском. Прозрачную и почти невидимую накидку, укрывавшую ее плечи, удерживала золотая застежка, она чуть подрагивала при ходьбе. Женщина держалась непринужденно и, подойдя к мужу, устремила на него спокойный полувопросительный взгляд.

Дети нервничали. Девочка лет девяти была очень бледна, она тут же схватила отца за руку. Шестилетний мальчик остался у двери и, когда отец поманил его, отвернулся, вытирая глаза кулачком.

Одной рукой прижимая к себе дочь, Петроний двинулся к сыну.

– Марцелл,- сказал он серьезно и ласково.- Страшное позади. Солдаты ушли. Они не заберут ни тебя, ни Фаусту. Мы с мамой тоже останемся здесь. Они хотят нас забрать, но мы их надуем.- Спазм, перехвативший горло, мешал ему говорить.- Сейчас я угощу вас вином. От него и тебе, и сестренке, и маме захочется спать, вы пойдете и ляжете… совсем ненадолго.- Почувствовав, как шевельнулась Фауста, он наклонился и поцеловал ее в теплый пробор.- Шесть лет это не так уж много, Марцелл, но я хочу, чтобы ты держался как взрослый.

Марцелл повернулся и, разрыдавшись, уткнулся лицом в отцовский живот. Фауста, исполненная решимости вести себя лучше, чем брат, попробовала усмехнуться, но по щекам ее заструились слезы, а нижняя губа предательски затряслась. Подошедшая Мирта встала возле нее и обхватила мужа за шею.

Сен-Жермен пожалел, что не решился уйти, поддавшись на уговоры. Чужаку не пристало быть соглядатаем горя близких людей. Он отвернулся, сосредоточенно разглядывая этрусскую статуэтку.

Первой опомнилась Мирта; лицо ее оставалось спокойным, хотя глаза увлажнились. Она обвела языком пересохшие губы и хрипло сказала;

– Что ж, муж мой, где же питье? Нет смысла затягивать это.

Петроний, двигаясь медленно, словно во сне, повернулся к конторке.

– Здесь…- собственный голос показался ему чужим, он кашлянул.- Тут немного, но каждому хватит.

Мирта взяла чашу.

– Это… связано с чем-нибудь неприятным?

– Что? – спросил Петроний, делая вид, что не понял вопроса.- Оно, кажется, немного горчит, но это проходит.

– Петроний,- она чуть возвысила голос.- Ответь.

Он произнес с большим напряжением:

– Меня уверяли, что это не больно и вскоре навеет сон. Ты и так достаточно натерпелась, чтобы я…- Советник осекся, наблюдая, как она пьет.- Мирта, мы жили вместе, но розно. Ты хотела покоя, я же его никогда не искал, но всегда ценил тебя и искренне сожалею. Мне тяжело видеть, что мое безумие довело тебя до…- Нет, не то хотел он сказать ей, совсем не то, но она, кажется, поняла недосказанное. Мирта передала мужу чашу и на мгновение прильнула к нему.

– Не имеет значения, дорогой. Рано или поздно смерть приходит ко всем. Я рада, что ты не оставил нас во власти тирана.- Она взглянула на притихших детей.- Ну же, Фауста, Марцелл, хлебните вина. Отец его сам для вас приготовил.

Мальчик взял чашу первым и быстро отпил из нее.

– Кислое,- сказал он, вытирая губы тыльной стороной кисти.

– Зато крепкое,- ласково произнесла Мирта.- Это хорошее вино.- Она положила ладонь на плечо сына.- Скоро я отведу тебя в спальню и посижу с тобой, пока ты не уснешь.

Фауста смотрела в чашу.

– Отец, там осталось совсем немного. Тебе может не хватить.

Петроний нежно провел ладонью по светлой, только-только начинавшей темнеть головке.

– Не волнуйся, родная. Я найду, чем утолить свою жажду.- Теперь и его охватило спокойствие. Пропасть между ним и семьей все разверзалась, и рке никакими силами нельзя было повернуть события вспять.- Я вас всегда любил и люблю,- сказал он, забирая у девочки чашу, потом опустился на колени и обнял детей. К тому времени, как придет его черед, тела их станут холодными и недвижными. Пути назад не было. Петрония кольнуло чувство вины. Ему отчаянно захотелось как-нибудь оправдаться, сказать им, например, что однажды они все поймут и… Он покраснел от смущения. До него вдруг дошла вся нелепость вскочившей в голову мысли. У них уже не будет времени, чтобы что-то понять. Медленно поднявшись с колен, Петроний поцеловал жену. Их губы встретились и разошлись – так они целовали друг друга на ночь. Они были просто товарищами, и никогда не испытывали от этого каких-либо неудобств.

– Нам пора, дорогой. Тебе еще многое надо сделать, и наше присутствие будет тебя стеснять.- Мирта слегка улыбнулась, потом повернулась к детям: – Идемте же, Фауста, Марцелл. Мы погуляем в саду, я расскажу вам сказку, а там придет время ложиться…- Она повела сына с дочерью к выходу, не взглянув больше на мужа.

Когда дверь закрылась, Петроний потер ладонью лицо и судорожно вздохнул. Потом, овладев собой, поднял чашу.

– Сен-Жермен,- сказал он, глядя на мускулистого Атласа,- прости мне это кощунство.- В следующее мгновение чаша ударилась о пол и превратилась во множество разлетевшихся по кабинету осколков.

Пока Петроний с ведомыми только ему одному целями копался в позолоченном шкафчике, Сен-Жермен оставался недвижен. Сердце его ныло, но говорить ничего не хотелось. Да и что тут можно было сказать? Гордый римлянин больше нуждался в молчаливой поддержке, чем в проявлениях никчемного сострадания. Скоро все кончится, но самое трудное было еще впереди.

– Ночью они умрут,- проронил Петроний совершенно обыденным тоном, вновь направляясь к двери. Происходящее казалось ему нереальным, словно вместо него действовал кто-то другой.- Это все равно случилось бы через день или два.- Он хлопнул в ладоши и приказал опечаленному рабу: – Позови Ксенофона.

Сен-Жермен кашлянул.

– Мне тоже пора. Если ты хочешь услышать мою игру, я должен настроить арфу.- В какой-либо сложной настройке великолепный египетский инструмент ничуть не нуждался, но ему хотелось побыть одному. Плакать он давно уже не умел, а горечь внутри все копилась, ей надо было дать какое-нибудь разрешение. Арфа может утешить, она – преданный друг.

– Еще одна вещь, и я отпущу тебя, Сен-Жермен.- Римлянин усмехнулся.- Не так уж давно в приемной моей толпились сенаторы и генералы. Я не отказывал никому. Где они все теперь? Никто за меня не вступился!

– Возможно, никто и не знает о твоем положении,- неуверенно предположил Сен-Жермен.

– Не говори чепухи. Я стал прокаженным. Все избегают меня, опасаясь заразы.- Он опустился в кресло – Через месяц сад будет в цвету. Я этого уже не увижу.

– М-да.- Сен-Жермен повертел в руках танцующую фигурку.- Я сохраню твой подарок, Петроний.

Тот равнодушно кивнул.

– Можешь хранить, можешь – нет. Все суета, все тщетно.

Послышался осторожный стук в дверь.

– Это Ксенофон, господин,- произнес старческий голос.

Римлянин не шевельнулся.

– Входи, Ксенофон.

Старый раб внес деревянный ящичек и маленький тазик с ворохом перевязочного материала. Подойдя к Петронию, он замер.

– Я готов, господин.

Секунду помедлив, Петроний выложил на стол обе руки.

– Тогда делай свое дело. И учти, вечер мне еще нужен. Я хочу хорошенько повеселиться.

Грек освободился от ноши и принялся аккуратно раскладывать ножи и бинты.

– Это древняя и почитаемая традиция,- вновь усмехнулся Петроний, покосившись на длинный нож.- Женщины предпочитают ванну, чтобы выглядеть поопрятнее.- Он поморщился, когда лезвие прикоснулось к запястью. Кровь забила толчками, стекая в таз. Грек, смазав рану каким-то составом, занялся перевязкой. Петроний прислушался к своим ощущениям. Боль перемещалась вверх по руке. На мгновение ему сделалось дурно, но он быстро справился с приступом тошноты.- Два моих предка умерли так же. И по той же причине.- Грек обратился ко второму запястью, но рука соскользнула, и кровь хлынула на пол. Плечи Петрония задрожали, однако через мгновение дрожь унялась.- Как долго это продлится?

– До утра, господин. Ослабишь бинты, все случится скорее. Снимешь повязки, умрешь через час.- Лицо грека ничего не выражало, но глаза его были большими и скорбными. Он бросил нож в тазик.- Я вымою пол.

– Оставь,- буркнул Петроний, вставая. Первая боль прошла, вместе с ней улетучились страхи. Голова его сделалась ясной, а тело стало удивительно легким. Выйдя из-за стола, римлянин подошел к Сен-Жермену.- Вот все и кончилось. Ты можешь идти. Не могу высказать, как я тебе благодарен. Эта благодарность теперь мало чего стоит, но тем не менее прими ее как мой последний дар.

Сен-Жермен приобнял его за плечи.

– Для меня она многое значит.- Он внутренне покривился. Любые слова сейчас были никчемны. Петрония уже уносило отливом в те дали, где все человеческое теряло свой смысл.

Римлянин пошевелился, освобождаясь, и отступил на пару шагов.

– Пустое.- Он кивком отпустил Ксенофона и покачал головой.- Ты и сам это знаешь.

Внутренне Сен-Жермен с ним согласился, но все же сказал:

– Мир появился из пустоты. Многие мудрецы утверждают, что в ней-то и заключается средоточие всех наших чаяний и устремлений.

В темно-голубых глазах Петрония мелькнули веселые искорки.

– Спасибо, дружище. Кто мы такие, чтобы игнорировать мнение мудрецов? – Он дернул щекой и сказал другим тоном; – Не будем произносить прощальные речи, ибо пафос в любой его форме всегда душе претил. Возьми эту безделушку, бумаги и вспоминай меня… хотя бы какое-то время.

– Мы ведь еще не прощаемся,- пробормотал Сен-Жермен.- Надо перенести в атриум арфу. Скажи, что бы тебе хотелось услышать? – Беспечный тон давался ему нелегко.

– Оставляю это на твое усмотрение. Возможно, я буду уже слишком пьян, чтобы что-то воспринимать.- Петроний нахмурился, глаза его помрачнели.- Нет,- резко сказал он,- планы меняются. Забудь о пирушке. Спрячь подальше бумаги и уходи. Сегодня, сейчас же. Или я разбинтую руки. Тебе не следует видеть, во что я этим вечером превращусь. Остальные пусть думают обо мне все, что угодно. Но только не ты. уходи.

– Хорошо, раз ты этого хочешь,- кивнул Сен-Жермен. Он смертельно устал, его очень устраивала такая развязка.

– Да, я так хочу. Твои вещи пришлют позже. Ты не вызовешь подозрений, если уйдешь налегке. Ступай же, именем охраняющего тебя божества! – Голос Петрония сделался хриплым, он тяжело и часто дышал.

Сен-Жермен отступил к двери. Он молчал, не в силах что-либо сказать.

– Прощай, чужеземец. Ты был моим другом. Ты больший римлянин, чем кто-то другой.- Петроний резко поворотился и пошел к письменному столу.

Дверь еле слышно скрипнула и закрылась. Оставшийся в одиночестве человек облегченно вздохнул и потянулся к бумагам. Час пиршества приближался. Самое время заняться приветствием для гостей.

Письмо трибуна Доната Эгнация Бальба к своему бывшему сослуживцу Луцинию Урсу Статиле.

«Урс, старый медведь!

Ходят слухи, что наш легион вскоре может отправиться в Грецию, ибо Нерону вздумалось поучаствовать в тамошней Олимпиаде. Хорошо, если так.

У нас новость. Петроний покончил с собой, закатив перед смертью банкет, каких не бывало. Один из моих родичей там был и унес с собой с десяток золотых чаш. Советник осыпал подарками всех. Он был весел и умер достойно. Его обвинили в заговоре против Нерона, что, разумеется, полная чушь. Ти-геллин высосал все это из пальца.

Он копает и под Корбулона, но наш командир еще крепок и рассчитывает на Грецию, а с ним и все наши офицеры. Императорская благосклонность более способствует служебному продвижению, чем войны. Ох, как высоко мы бы взлетели, если бы генералу в свое время не подгадил зятек!

Что еще? Император наш теперь льнет к Статилии Мессалине [27], бывшей супруге Вестина. Почему бы и нет, раз уж Вестин умерщвлен по глупому обвинению в связях с Сенекой? Кто запретит Статилии вновь выйти замуж (не помню, в четвертый иль ужев пятый раз)? Хотя зачем это ей – непонятно. Император и так от нее без ума. Но Статилии все приелось, ее манит власть. Она не подозревает, что движется по зыбкой дорожке. С кем, с кем, а с Нероном ни в чем уверенным быть нельзя.

Помнишь Задуккура, гладиатора-каппадокийца, в одночасье прикончившего девяносто семь человек? Он выкупился на свободу и теперь на паях со своим бывшим хозяином заведует гладиаторской школой. Это большая потеря для игр, а впрочем… как посмотреть… Ему уже двадцать пять - для гладиатора это старость, самое время передавать свой опыт другим. Нерон пришел в ярость, но что он может поделать? Задуккур ходит гоголем, весталки уже украсили его дубовым венком.

Золотой дом все строится и потрясает! Только для одного крыла его снесли три римских квартала. Сады, в нем возросшие, уже не сады, а леса – с лужайками, тропками и полянами, как в сельском краю. Стройка вобрала в себя озеро близ виа Сакра и двинулась дальше. Внутренние помещения набиты такими диковинами, что занимается дух! Расписывать стены и потолки поручили известному живописцу Фабуллу. Слов нет, работы его хороши, но ведет он себя просто несносно. Сварится со строителями, трудится мало, в день по паре часов, а деньги дерет как за полную смену. И никогда не снимает тогу! Экое щегольство!

Ожидай меня в конце мая. Я обещал отцу, что заеду его навестить, и не премину заскочить и к тебе. Аавненько мы не трепались о бабах!

Жди меня и будь здоров!

Донат Эгнаций Бальб,

трибун XIV легиона "Кошачья лапа".

19 апреля 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 10

В мягко освещенной парильне построенных еще Клавдием бань стоял приглушенный гомон мужских голосов. Общий большой бассейн был заполнен, но в глубине помещения имелись купальни поменьше. В одной из них восседал Гай Офоний Тигеллин, распаривая больные суставы. За спиной его на почтительном расстоянии возвышались два прокуратора преторианской гвардии – в плащах, кирасах и сандалиях с высокой шнуровкой; жара жутко мучила их.

В той же купальне сидел и Корнелий Юст Силий, потея скорее от волнения, чем от горячей воды. Он сосредоточенно вслушивался в слова префекта.

– Петроний обманул правосудие, но тут ничего не поделаешь. Возникают другие вопросы, которые нужно решать. Как тебе нравится это местечко?

Юсту местечко не нравилось, но вслух он осторожно сказал:

– В каком-то смысле тут можно уединиться.

– Весь Рим ходит в бани, а есть ли от них толк? Впрочем, мой врач наказал мне дважды в день принимать горячие ванны, а я не хочу терять время зря.- Он вздохнул и слегка пошевелился, взволновав поверхность воды. Кожа его казалась красной даже в приглушенном свете парильни.

– Надеюсь, это приносит тебе какое-то облегчение? – спросил заботливо Юст.

– Иногда. Но чаще кажется, что мне уж ничто не поможет. Что ж, все в руках Юпитера, нечего думать о том.- Голос префекта сделался твердым.- Ты намекал, что у тебя есть информация для меня. Какого она рода?

Юст покосился на двух охранников и прошептал, словно сообщая великую тайну: – Я очень обеспокоен.

– Как и все мы,- поморщился Тигеллин.

– Нет, досточтимый Офоний, тут дело другое.- Сенатор подался в вперед, ощущая, как у него под мышками весело заплескалась вода. Ну разве можно в такой обстановке говорить о чем-то серьезном? Можно или нельзя, а гнуть свое следует, одернул себя Юст.- Кое-какие вещи не дают мне покоя. Римские всадники недовольны Нероном. Еще немного, и новый заговор оплетет своей сетью весь Рим. Надвигается смута, неразбериха.

– Мне это известно,- со скучающим видом заметил префект.

– Да, досточтимый, но, может быть, ты не знаешь, что ко мне уже подступаются, уже ищут пути. Людям, что пока еще остаются в тени, нужен лидер для открытого бунта.

Это делалось интересным. Что ж, продолжай.

– Конкретные имена мне пока неизвестны, однако я хочу быть уверенным, что мои действия в этой области не навлекут на меня недовольство властей. Я могу пойти этим людям навстречу, и тогда мне откроется многое, но, защищая моего императора, я должен быть и сам защищен. Однажды я уже сослужил подобную службу.

– Честь тебе и хвала.- Осведомителей у Тигеллина хватало, но пренебрегать услугами Юста не стоило, хотя он, похоже, большой негодяй и дурак. Префект со стоном пошевелился. Купание не помогало ему.- Поскольку у тебя есть возможность войти к интриганам в доверие, я даю тебе полномочия на проникновение в их ряды без риска навлечь на себя подозрения.

– Благодарю тебя, досточтимый префект,- с жаром откликнулся Юст.- Сделать что-то для императора – величайшая честь для любого из римлян.

Его сладкоречие покоробило Тигеллина, и он не удержался от едкого замечания.

– Намного лучше, когда делается не что-то, а все.

Юст разозлился. Унизительно было обхаживать этого сицилийца, в прошлом рыботорговца, а потом коновода, достигшего власти благодаря умению объезжать лошадей.

– Ну, разумеется, я приложу все свои силы. Но, досточтимый префект…- Он не смог справиться с искушением поддеть Тигеллина и добавил с плохо скрываемой злобой: – Разоблаченных может оказаться гораздо больше, чем ты сейчас себе представляешь. Римская знать погрязла в интригах и косо поглядывает на Палатинский холм. А уж тем более на всех тех, кто селится ниже.

– Пусть тебя это не занимает,- пробормотал рассерженно Тигеллин, раздраженный намеком на свое низкое происхождение. Ему захотелось прогнать жирного индюка. Однако Юст мог держать за пазухой что-то еще, и потому поболтать с ним было не лишним.- Твоя супруга из рода Клеменсов, так?

– Да. Этта Оливия Клеменс. Печально наблюдать захирение столь известной семьи. Впрочем, Максим Тарквиний Клеменс позволяет мне иногда оказывать ему помощь.- Юст надулся от важности, затеянный разговор ему льстил.

Тигеллин кивнул. Все ясно, девушку ему отдали за какие-то крохи, падающие с его обеденного стола Впрочем, вряд ли и эти крохи достаются Клеменсам даром. Тигеллин вдруг подумал, что этот сенатор – последний из тех, к кому он пошел бы одалживаться в случае крайней нужды.

– Не сомневаюсь, что тесть твой весьма тебе благодарен,- произнес он почти благодушно, отчетливо понимая, что Тарквинию Клеменсу вряд ли удастся вывернуться из этих лап.

Беседа практически закончилась, Юст изнывал от жары. Пора перейти в соседнее помещение. Там, погрузившись в прохладную воду, можно хорошенько расслабиться, а заодно поглазеть на поджидающих клиентов девиц. Но…

– Меня беспокоит еще кое-что, любезный префект,- медленно произнес он.

– Что? – вопрос прозвучал уже недовольно.

– Тот чужестранец, что предъявил бумаги Петрония… Боюсь, он замышляет недоброе.- Юст глубокомысленно подвигал бровями.- Он странно себя ведет и держится обособленно…

– Ну, не совсем обособленно,- возразил Тигеллин.- Он бывал у Петрония, император к нему благосклонен.- Префект угадал в Юсте стремление свести личные счеты и не хотел этому потакать.- Он не содержит гладиаторов, что едва ли пристало человеку с политическими амбициями, а в конюшнях его менее четырехсот лошадей. Повышенный интерес к музыке, а также тяга к изящному еще не делают людей подозрительными, милейший мой Юст.

Интересно, чем же сумел насолить чужестранец этому толстому проходимцу?

– Весьма распространенное заблуждение,- парировал Юст, задетый равнодушием преторианца.- Петроний тоже тянулся к изящному, а что обнаружилось – Толстяк в своем рвении слишком поздно припомнил, что улики против Тита Петрония Нигера сфабриковал сам Тигеллин.

– Да,- сказал префект со скучающим видом – что там обнаружилось, мне досконально известно

Юст был смущен, но не хотел отступать.

– Возможно, внешне это и не заметно, но, уверяю, он очень опасен. Он всюду вхож, постоянно что-то вынюхивает, его принимают во многих домах,- По ночам, мелькнуло у него в голове, и с распростертыми объятиями.- Предупреждаю, Рим содрогнется, когда откроется истинное лицо этого чужака!

– Ну-ну,- пробормотал Тигеллин,- Рим удивить трудно. Впрочем, за ним можно понаблюдать. Он, кажется, живет возле преторианского лагеря. Страже, несущей охрану двух ближайших к его вилле ворот, будет приказано отмечать его приходы-уходы.

– А почему только там? Почему не оповестить другие посты? – Проявляя напористость, Юст стукнул по воде кулаком, чем поднял тучу брызг и превратил себя из защищающего интересы империи мужа в великовозрастного шалуна. Тигеллин усмехнулся.

– В стенах, окружающих Рим, семнадцать ворот, сенатор. Стража должна охранять порядок, а не следить за каждым прохожим.- Префект помотал головой, стряхивая с себя брызги, и погрузился в воду по шею.- Не могу не заметить, что твое рвение кажется мне излишним. Предъявишь что-то конкретное, будет другой разговор, а сейчас мы это оставим. Чужеземцы приносят немалый доход, Рим относится к ним терпимо. Возможно, он и знавал неподходящих людей, а с кем из нас этого не случалось?

Юст скрипнул зубами.

– Я намеревался предупредить об опасности, но вижу, что беспокоился зря.

Он встал, вода потекла с его тела ручьями. Выбравшись из купальни, сенатор свирепо уставился на двух прокураторов. Стоят, как будто префект под арестом, мелькнуло у него в голове. Мысль позабавила Юста. Спрятав в карман неприязнь, он учтиво сказал:

– Надеюсь, тебе станет лучше, любезный Офоний.

убедившись, что Юст ушел, Тигеллин сделал знак ближайшему из двух прокураторов.

– Антоний,- сказал он,- что ты знаешь о Корнелии Юсте Силии?

Прокуратор ответил не сразу.

– У него репутация хитрого человека. Однако он никогда не обвинялся ни в чем, хотя один из его родичей был любовником…

Тигеллин нетерпеливо вздохнул.

– Валерии Мессалины, жены Клавдия. Это старая песня. Нет ли чего поновей?

Антоний поджал губы.

– Поговаривают, что его жена спит с гладиаторами. Силий, похоже, не возражает. Одно время его недолюбливал Клавдий, и даже подверг неофициальной опале. Возможно, из-за кузена…

– Возможно, из прихоти.

Тигеллин снова вздохнул. Он привык полагаться на интуицию, а та ему говорила, что за Корнелием Юстом Силием что-то стоит. Но прямых оснований аля подозрений не было, и префект ограничился тем, что сказал:

– Люди, однажды лишенные императорских милостей, редко о том забывают. Этим, пожалуй, и объясняется его излишняя суетливость.

Прокуратор счел за лучшее промолчать.

– Тот, другой человек, чужестранец. Что ты знаешь о нем? – Тигеллин медленно повернулся в купальне, старясь найти удобное положение.

– Он разводит мулов и лошадей. В основном для арены, хотя воспитывает и боевых скакунов, и тяжеловозов. Армия покупает их у него, нареканий пока что не поступало. Виллу Ракоци Сен-Жермен Франциск выстроил себе необычную – с двумя атриумами и колоннадой в греческом стиле. Во второй атриум, как и в помещения, к нему примыкающие доступ кому-либо закрыт. Там бывают только сам Сен-Жермен и его раб-египтянин.- Антоний в нерешительности умолк.- А еще поговаривают, что он спит кое с кем из своего персонала.

– С мужчиной? – Тигеллину не доносили об этих наклонностях у поселившегося возле военного лагеря чужестранца Обычно такие люди любвеобильны и пытаются совратить солдат.

Антоний позволил себе улыбнуться.

– Нет. Это армянка-наездница. Ты, возможно, видел ее на арене.- Он вновь посерьезнел.- Мы можем попробовать с ней столковаться. Полагаю, куш, позволяющий ей выкупиться на свободу, привлечет ее больше, чем фаллос хозяина.

Тигеллин неторопливо кивнул.

– Действуйте, но… осторожно, чтобы его не спугнуть и не нажить себе неприятностей. Плати этой девчонке частями, так будет надежнее.- Он не чувствовал, что от чужеземца исходит угроза, но проверить все стоило… раз уж появился сигнал.

– Это… расследование? – спросил, помедлив, Антоний.

– Нет. Обычное проявление бдительности. Предупреди стражу в воротах, пусть кто-нибудь походит за ним. Из бездельников, каких у нас много. Работенка будет нехлопотной. Этот малый всегда одевается в черное и довольно высок, чтобы потеряться в толпе…

Рассеянно отдавая распоряжения, Тигеллин, уже мыслями был в своем кабинете. Утром пришли важные документы. Нимфидию Сабину с ними не разобраться, пора выбираться из горячей водички. С усилием вставая на ноги, префект вдруг подумал, что эти ванны, пожалуй, становятся его единственным развлечением. Он кинул взгляд в сторону общей купальни завидуя беззаботности плескавшихся там мужчин, впрочем, у него есть и еще одна вещь, приносящая острое и ни с чем не сравнимое удовольствие,- власть. Вспомнив о том, Тигеллин резко выпрямился и не терпящим возражений тоном велел:

– Прикажи подать мою колесницу.

Антоний кивнул, отсалютовал командиру и быстрым шагом ушел.

Тигеллин обратился к оставшемуся прокуратору:

– Я хочу, чтобы за Антонием наблюдали. Найди кого-нибудь, кто предложит ему за сходную цену раба, и позаботься о том, чтобы этот раб всегда был с ним рядом.

– Что? – изумился молодой прокуратор, растеряв на мгновение всю свою сдержанность.

– Антоний ведет тайную переписку с Гаем Юлием Виндексом [28]. На днях мы перехватили одно из его сообщений. Предъяви я его императору, Фулвий, и Антоний тут же спознается со свинцовым бичом.- Тигеллин уже вытерся простыней и протягивал руку к своей ржаво-красной преторианской тунике.

– Это ошибка,- выпалил прокуратор.

– Луций Антоний Сулпер ведет рискованную игру. Он и его сообщники поплатятся за легкомыслие.- Префект облачился в сияющую позолотой кирасу.- Я намерен любой ценой искоренить измену в рядах нашей гвардии.- Он недвижно стоял, пока Фулвий возился с застежками.- Мой плащ! – Прокуратор поспешно подал ему плащ, тоже красный, с простым капюшоном. Завернувшись в него, Тигеллин присел на скамью, чтобы натянуть форменные сапожки, потом пристегнул к поясу меч. Он был коротким. Даже преторианцам в пределах Рима не разрешалось носить длинные мечи, и Тигеллин о том сожалел, хотя и понимал всю мудрость такого указа. В просторном зале для отдыха шестеро молодых людей обучались борьбе под присмотром рослого, мускулистого вольноотпущенника непонятной национальности. В другой раз Тигеллин с удовольствием бы за ними понаблюдал, но сейчас у него на это не было времени. Усаживаясь в колесницу он уже смотрел на разговор с Юстом как на что-то незначащее. Куда важнее было решить, как поступить с прокуратором, спокойно удерживающим под уздцы упряжку норовистых лошадей.

Письмо Максима Тарквиния Клеменса к своему старшему сыну Понтию Виргинию Клеменсу, не дошедшее до адресата, ибо судно, идущее в Нарбон, затонуло во время шторма у берегов Сардинии.

«Возлюбленный сын!

Пишу с неохотой, ибо не могу сообщить тебе ничего ободряющего, и все же, имея обязательства по отношению к собственному семейству, решаюсь на это, уповая на помощь духов-хранителей домашнего очага.

Внутри нашей семьи циркулируют упорные слухи, что ты держишь сторону Тая Юлия Виндекса. Он прекрасный военачальник, но тебе, как отпрыску почтенного рода не следует так поступать, особенно если учесть всю шаткость нашего нынешнего положения.

Твои настроения не лишены резона, однако я должен напомнить, что у власти стоит Нерон, а не ты, и что бунт против него - серьезное и ужасное преступление, тем более что и мы теперь далеко не могущественны. Мне пришлось влезть в долги к Корнелию Юсту Силию, что само по себе неприятно, а ты собираешься навлечь на наш дом еще больший позор вкупе с немилостью порфироносца. Силий намекнул, что всех нас сошлют, если вдруг откроется, что ты впутан в какую-нибудь интригу. Я и так уже уронил имя Клеменсов достаточно низко, а ты, кажется, хочешь и вовсе втоптать его в грязь, умоляю, отстранись от участия в этом и, если мои слова тебе безразличны, прислушайся к мольбам твоих братьев, матери и даже, сестер, которые также могут поплатиться за твое легкомыслие. Силий говорит, что и Оливию может постичь печальная участь, ибо закон суров как к заговорщику, так и ко всему его роду. Вспомни о том, сколько она для нас сделала, и вернись с кривой тропки злоумышления на широкую стезю преданного служения императору и сыновней любви.

Если же ты намерен упорствовать в своих заблуждениях, мне не останется ничего другого, как публично и во всеуслышание проклясть тебя, чего я, конечно же, никак не хочу. Ты – мое любимое чадо, хотя и не надо бы в том признаваться. Я люблю тебя со всем пылом, на какой только способно сердце родителя. Для меня было бы смертной мукой навсегда потерять тебя, но я должен заботиться о твоих братъях, сестрах и матери. Не толкай же меня на столь горестное деяние.

Собственноручно

Максим Тарквиний Клеменс.

19 мая 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 11

Его походка была изысканно-грациозной, ее пластика нарабатывалась веками, пока не стала естественной для него, так же как.магия низкого голоса и магнетизм глубоко посаженных глаз. Сен-Жермен вошел в Рим с южной его стороны. Ему не хотелось, чтобы об этой прогулке узнали преторианцы. Из дополнительной предосторожности он надел длинный красный плащ и широкополую шляпу, чтобы сойти за греческого наемника. Он говорил с офицером-охранником на обиходной латыни и с сильным акцентом призывал в свидетели Ареса, что не замышляет недоброго, когда у него забирали на хранение меч.

В воздухе ощущалось дыхание лета, и римские улицы были еще людными, хотя солнце село около часа назад. Возле Большого цирка шли нарасхват вино с лотков и шлюхи с панели, вдали посверкивала огнями громада Золотого дома.

Сен-Жермен сбросил красный плащ и шляпу у входа в лавку, где продавались хлебцы с колбасками, зная, что это не привлечет внимания, ибо тут всегда толпилось много солдат. Потом он пошел вверх по Авентину, обходя храм Юноны и направляясь в сторону богатых кварталов, лепившихся к гребню холма. Теперь его темное персидское одеяние сливалось с ночной темнотой, а мягкая поступь была почти не слышна.

У дома Корнелия Юста Силия он взобрался на старое дерево, потом по длинной и прочной ветке перешел через высокую стену и замер в недвижности, прислушиваясь к разговору рабов. Они вычищали конюшни, и речь их представляла собой странную смесь обиходной латыни с диалектами римской Африки. суля по доносившимся звукам, конюхи понемногу прикладывались к кувшину с вином. Это занятие наконец так их разгорячило, что они затянули непристойную песенку – без склада и лада, зато очень громко и вразнобой.

Воспользовавшись ситуацией, Сен-Жермен спрыгнул с ветки и благополучно перебежал через двор. Он двигался быстро и вскоре обошел дом кругом, подобравшись к крылу, где находилась спальня Оливии.

Прижавшись на миг к стволу искривленной яблони, он стал оценивать обстановку. Слуха его коснулись тихие вскрики, идущие от окна. Эти звуки пронзили ему сердце: Сен-Жермен узнал голос Оливии. Потом в комнате завозились, что-то упало, раздался еще один вскрик, но его пресек голос Юста, до странности приглушенный.

– Не дергайся! Ну же! Или я прикажу ему высечь тебя!

Сен-Жермен рванулся к окну, но краем глаза заметил, что за кустом возле двери стоит крысовидный раб. Он прянул в тень, проклиная свое положение, не дававшее ему вступиться за женщину, которая с недавнего времени сделалась бесконечно ему дорога.

Ночь прорезали хриплые характерные вздохи, они перешли в гортанные взревывания и оборвались; потом Юст приказал:

– Пошел прочь! Теперь я с ней управлюсь!

В душе Сен-Жермена бушевал тихий ад. Только страх за Оливию заставлял его оставаться на месте. Но его попытка вмешаться в происходящее могла ей дорого обойтись.

Некоторое время спустя дверь распахнулась, на крыльцо вывалился толстобрюхий носатый детина.

Самодовольно отдуваясь, он сказал крысовидному часовому:

– О-о, теперь он не успокоится, пока не развалит ее надвое своей куцей морковкой.- Его хриплый смех был презрительным. Через мгновение носатый грек и крысовидный раб направились по садовой дорожке к конюшням.

Звуки в комнате еще не утихли, но Сен-Жермен уже стоял у стены. Цепляясь за выступы в каменной кладке, он стал подниматься к высокому сводчатому окну.

Юст наконец ушел. Оливия лежала не шевелясь. Яркие равнодушные лампы освещали скомканную постель. Боги, как все это ужасно… Она горестно сморщилась. Юст может быть доволен своим беотийцем, лоно ее ныло от его скотских толчков. Ей хотелось прикрыть ладонями груди, но они тоже болели, покрытые царапинами и синяками.

Легкий шум испугал ее, она встревоженно села. Что это? Юст? Неужели он не насытился? Она прикусила пальцы, чтобы не закричать, и решила, что лучше умрет, чем позволит ему повторить все это еще раз.

Но тайная дверца не шелохнулась. Зато ворохнулись занавески окна. На секунду ей показалось, что сама ночь спрыгнула с подоконника и направилась через комнату к ней.

Сен-Жермен!

Оливия протянула к нему руки, голова у нее пошла кругом. уж не призрак ли это? Почему он молчит? Но призрак заговорил.

– Оливия? – Имя прошелестело, как дуновение ветра.

– Сен-Жермен? – Ее голос был не слышнее. Это ты?

Он взял ее за руки.

– Да, дорогая. Утром я получил записку, и вот я здесь. Что стряслось? Он опять тебя мучил? – Вопрос ее нуждался в ответе.

Она прикрыла глаза

– Да, но… В этом нет ничего нового.- Она сжала ею пальцы.- Я просто устала. Я боюсь, Сен-Жермен… И не знаю, как быть.

– Но твоя семья? – быстро спросил он, вдруг подумав, что это действительно выход. У родичей больше прав и возможностей переменить ее положение, чем у какого-то чужестранца.

– Нет.- Она сглотнула ком, подступивший к горлу. Ей не к кому обратиться, ей некому больше довериться, и записку она написала в приступе жесточайшей депрессии, но теперь стало ясно, как все это глупо. Он тоже ничего не может поделать. Да, собственно говоря, и не будет. Кто она для него? Всего лишь женщина, доставляющая ему удовольствие.

Сен-Жермен понимал, что творится в ее душе, и все же попытался прояснить ситуацию.

– Они ведь тебе не враги. Почему же они не вступаются за тебя?

Она покраснела и вырвала руки.

– Они не могут помочь.

– Не могут, Оливия? Или не хотят? – Он придвинулся ближе.- Почему они это терпят? Ты говорила с отцом?

– Нет, не могу,- выдавила она из себя.

– Хочешь, я поговорю с ним? – Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Нет. Я запрещаю. Он… ни на что не способен. С ним никто не считается. И в первую очередь – Юст.- Она сдержала рыдание. Отец давно начал сдавать, но все хорохорился и учил сыновей философии стоиков, мать призывала дочек к смирению перед невзгодами жизни.

– Юст вел себя так всегда?

– Нет, не всегда, но… Он продает моих рабов! – воскликнула вдруг она.- Я с пятью рабами пришла к нему в дом, а теперь он продает их, заменяя своими.- Голос ее осекся и задрожал.- Он обещал отцу, что они будут со мной и больше года держал обещание. А теперь…- Негодование мешало ей говорить.- Они не его! Они мои! Муж не имеет права лишать жену собственности, даже если он разорится. Этот закон ввел еще Клавдий! Но ему плевать на закон! – Внезапно она поняла, что кричит, и умолкла.- Там кто-то есть?

Сен-Жермен замер, прислушиваясь, и закрыл ей ладонью рот. Они ждали в молчании, но все было тихо.

– Где он обычно прячется?

Она кивнула в сторону потайной дверцы.

– Ты ведь не думаешь, что он там? Он оставил вопрос без ответа.

– Встань и пойди туда, словно ему навстречу. И улыбайся, чтобы он не почуял неладного.- Сен-Жермен скользнул в тень прикроватного полога, когда Оливия поднялась.

Идя через комнату, которая вдруг стала громадной, Оливия вся тряслась, понимая, что сейчас может случиться. Тон Сен-Жермена не оставлял сомнений в участи, уготованной Юсту. Она молила небо, чтобы каморка оказалась пуста.

Боги вняли ее молитвам. В тайной клетушке Юста не оказалось, и наружная дверь была заперта. Из груди женщины вырвался вздох облегчения.

– Никого,- сообщила, вернувшись, она.

Сен-Жермен выскользнул из укрытия. Взгляд его был мрачным.

– Сколько времени все это длится?

– Более года. Поначалу это происходило не часто – поспешила она пояснить, словно это как-то оправдывало поведение Юста- Он умолял меня быть к нему снисходительным и время от времени указывал на мужчину, которого я должна была обольстить. Я делала это, но без всякой охоты.- Оливия смолкла и взглянула на Сен-Жермена, но ничего не смогла прочесть на его бесстрастном лице.- Я думала, это когда-нибудь прекратится или я сумею привыкнуть, но…- Она снова запнулась.- Сегодня ночью он впервые принял в этом участие. Он держал меня за руки… для беотийца- Лицо Оливии побледнело.

Сен-Жермен, протянул руку, чтобы прикрутить фитили ламп, и, когда свет их померк, сказал напряженно и глухо:

– Не в моих силах уничтожить последствия того, что эти животные вытворяли с тобой, но я попробую дать тебе то, что им недоступно. Иди же ко мне.

Три разделяющих их шага дались ей с огромным трудом. Он ждал не двигаясь – высокий, сильный, надежный. Она ощутила внезапную слабость и, пошатнувшись, припала к нему.

Сен-Жермен стоял, задыхаясь от неожиданной нежности. Ему вдруг показалось, что произошло невозможное, что его тело наконец обрело совершенство, соединившись с недостающей и самой важной своей частью, и что возникшее единение – главное, из-за чего стоит жить.

Он поцеловал ее, она задрожала, он поднял ей голову и заглянул в лицо.

– Ты рядом, Оливия,- шепнул он еле слышно.- л не могу в это поверить, но ты рядом со мной.

У нее не нашлось слов для ответа; впрочем, в нем никто не нуждался. Он подхватил ее на руки и, отшвырнув в сторону смятые покрывала, опустил на чистую простыню. Она закрыла глаза, отдаваясь его ласкам и ощущая себя маленькой девочкой, выбежавшей под освежающий дождь.

Он не знал, что чувствовала она, он прислушивался к себе. Вернее, к новому упоительному ощущению, растущему из глубин его сущности и по накалу сходному с религиозным восторгом. Правда, вспышки религиозности, со времен сравнительной молодости практически Сен-Жермена не посещавшие, никогда не имели четкого адреса, это же ощущение было направленным. Оно пробуждалось Оливией, оно устремлялось к Оливии и ожидало отклика лишь от нее. Каждое прикосновение к ее телу немедленно отзывалось в нем волной сладкого трепета, а сама она давно уже нежилась на гребне созвучной волны. Эта волна росла и росла, чтобы, внезапно обрушившись, поглотить мироздание, и, когда это случилось, Оливия разрыдалась от счастья и тут же уснула – прежде чем кто-то большой и настойчивый успел осушить поцелуями ее слезы.

Утолив первую жажду, он лежал, удивленный, счастливый, рассматривая сквозь мрак плафон потолка, Оливия спала, положив ему руку на грудь и уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Возможно, Аумтехотеп все-таки прав? Неужели в привязанности имеется что-то? Сен-Жермен крепче прижал к себе спящую и вновь задохнулся от острого, непривычного чувства единения с другим существом. Что в этой женщине так привлекает его? Почему ей с ее неуверенной улыбкой без всяких усилий удалось сокрушить его оборону? Сложись жизнь Оливии по-другому, выйди она замуж за достойного человека, где бы он был? Она бы и не взглянула в его сторону, она бы сочла все его притязания мерзкими… Оливия повернулась во сне, и он подвинулся, чтобы дать ей устроиться поудобнее. Он слушал ее дыхание, любуясь божественным блеском ее медно-золотистых волос.

Оливия потянулась и сонно зевнула.

– О-ох, ты не спишь?

«Он здесь,- подумалось ей сквозь дрему.- Хочу, чтобы так было всегда!»

– Спи, Оливия,- пробормотал он, целуя ее в затылок.- Спи.

Предложение было заманчивым, но в его голосе ей почудились печальные нотки, и она приподнялась на локте.

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке.- Его руки шевельнулись в успокоительном жесте.- Молчи.

Она помолчала, потом сказала:

– Я вижу, что тебя что-то мучит. Я взрослая девочка и ничего не имею против того, что ты со мной делаешь. Успокойся и спи.- Она запустила руку ему в волосы, перебирая пальцами жесткие короткие завитки.

– Не все так просто, Оливия.- Он откинулся на подушки и уставился в потолок, не зная, с чего начать.- Большинство из тех, с кем я сближаюсь, взирают на меня либо с благоговением, либо со страхом. Эти чувства понятны и обоснованны. Некоторые, очень, впрочем, немногие, не испытывают ни того ни другого, а просто уступают мне из каких-то соображений.- Например, Тиштри, добавил мысленно Сен-Жермен. В глазах его промелькнула горечь. Тиштри довольно неплохо относилась к нему, но никогда не отрицала, что, будь у нее выбор, она бы предпочла более ординарные удовольствия,- Я привык к отношениям, замешанным на обожании, ужасе, или уступчивости. До сих пор это устраивало меня. А теперь не знаю. Не знаю.- Он закрыл глаза, но это не помогло. В голове его теснилась какая-то мешанина из фрагментов воспоминаний, в которой ничего нельзя было разобрать. Издав горлом странный звук, выражавший скорее печаль, чем досаду, он обнял Оливию и крепко сдавил ее плечи.

Оливия почти механически прижалась к нему. Ее не особенно тронула эта тирада. У нее хватало своих кошмаров, чтобы еще разбираться в том, чем мучится Сен-Жермен. Сейчас все хорошо – и ладно, а завтра… До завтра еще нужно дожить.

Он взял в ладони ее лицо.

– И все-таки по какой бы причине ты ни принимала меня, я тебе более чем благодарен. Обещаю, что не покину тебя и не предам нашу связь.

– И она есть – эта связь? – задумчиво спросила Оливия.- Ты ведь не берешь меня как мужчина.

Сен-Жермен усмехнулся.

– С существами моей породы ничего большее не возможно.

– Но должно быть возможно,- возразила она.- Иначе как же бы вам удавалось продолжить свой род?

Вопрос был щекотливым, ему не хотелось на него отвечать, однако рано или поздно все равно бы пришлось объясниться. Сен-Жермен вздохнул и сказал:

– Мы продолжаем свой род… посредством иного. Те, с кем мы сближаемся, если встречи становятся регулярными, в конце концов делаются такими, как мы.- Он говорил ровно, без выражения, стараясь не смотреть на нее.

– А я? Я тоже стану такой, как ты?

– Это возможно. Если мы будем встречаться и дальше.- Ему с трудом дались эти слова Оливия встрепенулась.- Наверное, мне надо было предупредить тебя, но… все случилось так скоро,- заволновался он.- Впрочем, сейчас с тобой все в порядке. Две встречи мало что значат. Ты можешь прогнать меня и успокоиться. Перерождение тебе не грозит.

Прогнать его? Одна эта мысль перевернула ей сердце, и она выдохнула беззвучно:

– Нет. Ни за что. Никогда.

Сен-Жермен неправильно понял ее, взгляд его омрачился.

– Не тревожься, прошу тебя, все пустяки. Опасности нет. Она станет реальной только через пять-шесть свиданий. Послушай, Оливия, не знаю, что творится со мной, но тебе вовсе не обязательно меня прогонять, я могу быть с тобой просто так, без всего остального. Я буду тебе другом, я буду тебя утешать, я придумаю что-нибудь, чтобы жизнь твоя стала полегче…

Его вдруг прорвало. Он говорил, говорил, говорил – безостановочно, страстно, бессвязно, мучаясь от того, что может ее потерять, и несказанно себе удивляясь. Разве у него прежде не было женщин? И даже более красивых, чем эта? Одни обожали его, другие боялись, третьи терпели, но навещал он их, только проголодавшись. И уходил, насытившись, нимало не сожалея. С этой, казалось, он был бы сыт одним тихим светом ее беспомощных глаз…

Маленькая ладошка закрыла ему рот. Сен-Жермен смолк, растерянный и смущенный.

– Все уже сказано. Ты – мой, я – твоя. Только не покидай меня,- прошептала Оливия тихо.

Она вновь прижалась к нему и шевельнула бедром, сама провоцируя его на дерзкую ласку. Ответ был немедленным – узкие сильные пальцы тут же пришли в движение, причиняя сладкую боль. Если вот это все, мелькнуло в ее голове, означает стать такой же, как он, она с радостью примет обещанное перерождение. Потом эта мысль пропала вместе с постелью, комнатой и всей вселенной, остались только его близость и окрыляющий душу восторг.

Они все не расплетали объятий, хотя холодок, потекший со стороны окна, явственно говорил о приближении утра.

– Еще чуть-чуть,- пробормотала Оливия, прихватывая его ухо зубами.

– Еще чуть-чуть,- он провел пальцем по соблазнительному изгибу ее шеи,- и встанут рабы.

Она неохотно отпустила его.

– Уходи же, иначе я опять потеряю голову. Сен-Жермен встал. Движения его были быстрыми и неслышными.

– Не томи меня долго, Оливия. Когда я снова увижу тебя? – Он уже вспрыгнул на подоконник и стоял в проеме окна.

– Скоро. Я дам тебе знать.- Без него постель тут же стала холодной, и простыня, которой она накрылась, не согревала ее.

– Каждый день на закате,- прошептал Сен-Жермен,- мимо твоего дома будет проходить разносчик фруктов. Спросишь у него ягод из Дакии и скажешь, когда их тебе доставить. В тот же вечер я появлюсь.- Он прощально махнул рукой, и окно опустело. Оливия осталась одна.

Сен-Жермен, никем не замеченный, пересек маленький сад и уже прикидывал, как взобраться на ветку, служившую своеобразным мостиком между улицей и двором, когда за спиной его раздался гортанный голос.

– Эй, малый, постой! – Обернувшись, Сен-Жермен увидел верзилу зловещего вида с грубой, обезображенной шрамами физиономией. Акцент выдавал в нем жителя римской Африки.- Кто ты и откуда ты взялся? И почему бродишь тут по ночам? – вопрошал Мавритании, поднимая большую дубинку.- Ну, что молчишь?

Сказать было нечего. Сен-Жермен мысленно обругал себя за беспечность. Дело принимало дурной оборот.

– Что – нынче даже вонючие персы шпионят за господами сенаторами? – взревел Мавритании. Дубинка его описала дугу. Удар, попади он в цель, разбил бы голову «вонючего перса», но тот был начеку.

Пригнувшись, Сен-Жермен подался в сторону и резко дернул раба за плечо.

Мавритании, споткнувшись, грянулся оземь, но неудача лишь разъярила его.

– Вероломный перс! – заорал он, вскочив на ноги, и вновь замахнулся дубинкой.

Крик мог разбудить рабов, и Сен-Жермен, высоко подпрыгнув, выбросил вперед обе ноги, стремясь поразить каблуками скифских сапожек плоский мускулистый живот мавританина. Конюх, согнувшийся пополам, упал на колени. Сен-Жермен схватил его за подбородок и отработанным резким рывком свернул ему шею. Мавритании тяжело опустился на землю, чтобы больше не встать.

К тому времени, как из хибарки выбежали охранники, Сен-Жермен был уже далеко. Он направлялся к Большому цирку, где утром намечалась охота, для которой ему было велено поставить зверей.

Скользнув в темный коридор под трибунами, ведущий к тому бестиарию, где содержались его подопечные, он услышал покашливание леопарда и сонные оханья шлюхи, ублажавшей то ли подгулявшего гладиатора, то ли ночного смотрителя, которому не спалось.

Письмо Нерона к Ракоци Сен-Жермену Франциску.

«Чужеземцу из Дакии, хотя сам он и не дакиец, шлет свои приветствия император Нерон!

Ты, конечно, слыхал о том, что царь Армении собирается меня навестить, и, без сомнения, понимаешь, насколько союз с Арменией важен для Рима.

Как мне кажется, среди твоих рабов есть армянка по имени Тиштри, она владеет упряжками дрессированных лошадей. Эта Тиштри на многих играх завоевала себе добрую славу. Ты окажешь мне большую любезность, если раба твоя выстутит с чем-нибудь новеньким перед Тиридатом, ибо поскольку она армянка, то любые воздаваемые ей почести будут рассматриваться как комплимент высокому гостю, что, несомненно, приятно ему польстит.

Есть и еще вещи, в которых ты, надеюсь, окажешь мне помощь. Я планирую большую охоту, а твой зверинец по-прежнему выше всяких похвал. У тебя сейчас там около полудюжины леопардов, я знаю, ты можешь достать и больше, займись этим прямо сейчас. Я возьму всех. Эти великолепные кошки наверняка порадуют своим видом наших армянских и персидских гостей. Хорошо бы также вывести на арену большерогих африканских оленей и густошерстных азиатских козлов. Озаботься отловом вепрей - они сильны, вспыльчивы и непредсказуемы - и подумай, нельзя ли найти где-нибудь ирбисов. Аео-парды, бесспорно, весьма замечательны, но ирбисы превосходят их в грации и красоте. Мне нужен и черно-белый медведь, которого ты вывез с Востока.

Моя настойчивость – лишь знак моего уважения к твоему опыту и способностям. Я мог бы озадачить всем этим и владельцев других бестиариев, но никто из них не в состоянии справиться с таким объемом поставок. Ты – дело другое. Аля тебя невозможного нет.

Времени мало, я понимаю, что затрудняю тебя, но полагаю, что ты войдешь в мое положение. Можно было бы обойтись и меньшим количеством перечисленных мною животных, однако те, с кем я поначалу имел дело, меня подвели. Гиппопотамы и носорог задерживаются в пути. Аьвов, правда, доставили, но их еще надо натаскать на людей. Жду хороших вестей, надеясь на твою расторопность.

Собственноручно

Нерон.

6 июня 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 12

Когда раб ушел, Юст повернулся к посетителю.

– Что ж, Друзилл, весьма жаль, что твоя сестра не может встретить тебя. Оливия уехала на денек – выкупаться в целебном источнике Фелия. Могу ли я помочь тебе вместо нее? Или, если хочешь, оставь ей записку.

Друзилл, легко в свои восемнадцать смущавшийся, переминался с ноги на ногу. Он понимал, что новоиспеченному трибуну Девятого легиона не пристало бы тушеваться, но ничего не мог с собою поделать и сильно робел в присутствии зятя, без чьей поддержки ему этой должности было бы не видать.

– Прошу прощения, любезный Юст, но я пришел с разговором к тебе.

Атриум в жилище сенатора был старомодным – квадратное отверстие в потолке почти не давало света.

– Если хочешь поговорить, нам лучше устроиться поудобнее.- Юст дважды хлопнул в ладоши.- Эй, рабы, подайте вино и пирожные в мой кабинет.

Следуя за хозяином, Друзилл удрученно покачивал головой. Дом Клеменсов и дом Силия были построены примерно в одно время, но если в первом настенная роспись потрескалась и потускнела, то во втором она ярко посверкивала, подновленная стараниями опытных мастеров. Новые двери сияли золотом ручек, а в богато обставленном кабинете вдоль стен тянулись стеллажи с книгами в дорогих кожаных переплетах, там же лежали и аккуратные стопки «Городских ведомостей» – ежедневной и весьма популярной римской газеты. Широкое, распахнутое настежь окно открывало вид на часть сада и флигель, пристроенный к зданию лет пять назад. Воздух в помещении был теплым и душным, как одеяло.

– Почему бы тебе не присесть? – предложил Юст, указывая на одно из двух кресел, стоящих возле окна.

Друзилл осторожно сел под звон и бряцанье своей новой кирасы.

– Я постараюсь быть кратким,- пообещал он. «Клюв орла тебе в печень!» – подумал Юст и ласково улыбнулся.

– Уж не принес ли ты новости о ночном соглядатае, убившем лучшего из моих рабов? – предположил он – Я разговаривал с Тигеллином, но толку от этого мало. Префект не уверен, что тут замешаны персы, хотя охранники в один голос клянутся, что мавританин назвал своего погубителя персом. Я хочу, чтобы этого негодяя поймали. И отрубили ему голову- добавил сенатор, скрестив на груди толстые руки.

– Нет, разговор не о том,- с несчастным видом промолвил Друзилл.- Этим занимается стража- Он постарался изобразить на лице извиняющуюся улыбку – Есть другие вопросы, которые надо бы обсудить.

– Прекрасно,- сказал Юст, начиная выказывать нетерпение,- говори. Уверен, что ты меня удивишь.

Робко поглядывая на Юста, Друзилл обнаружил, что решимость его улетучивается. Он потупился и принялся изучать шнуровку своих сандалий.

– Ты ведь знаком с моим братом Виргинием?

– С тем, что сейчас в Галлии? Я виделся с ним раз или два. А что? – Юст почуял запах жареного. В Галлии всегда все расплывчато, смутно, неясно, а рыбка хорошо ловится в мутной воде.

– Да, он там. В Нарбоне. Брат поручил мне сообщить тебе кое-что.- Молодой человек запнулся, впервые задаваясь вопросом: надежен ли Юст? Не побежит ли он после беседы с доносом к префекту? – Дело частного свойства,- счел нужным предупредить он.

– Ты хочешь сказать, тайное? – спросил Юст, внутренне возликовав. Вот еще один случай разоблачить предателей и заслужить благосклонность императора. Он глубокомысленно кивнул и подался вперед.- Вопрос касается Луция Домиция Агенобарба? – - Это имя Нерон носил до того времени, пока его не усыновил божественный Клавдий, и Юст таким образом давал дуралею, сидящему напротив, понять, что относится к порфироносцу не очень-то уважительно.- Со времени раскрытия заговора Винициана [29] прошло очень недолгое время.- Сенатор выжидающе смолк, посверкивая хитрыми глазками.

– Люди из окружения Пизона и Винициана вели себя слишком беспечно,- заявил молодой Клеменс, слегка задыхаясь от собственной смелости.- Риму не составляло труда добраться до них. Но Виндекс, по чьему поручению к тебе обращается мой брат, находится в Галлии, и за него будет стоять вся мощь его легионов.

Юст вновь напустил на себя глубокомысленный вид.

– Кровь неудачников еще не остыла. Да и потом, нужно подумать, так ли уж он мешает нам, этот Нерон. Он еще молод и необуздан и подвержен порочным наклонностям, однако можно надеяться, что со временем это пройдет. Многие в Риме думают так.- Он бросил взгляд на кипу газет.- «Ведомости» Виндекса хвалят. Значит, во-первых, они ни о чем еще не пронюхали, а во-вторых, это свидетельствует, что командир твоего брата – достойный кандидат на императорский трон.

Друзилл приободрился и решил пустить в ход аргументы, которые держал про запас.

– Да, Нерон еще молод, но я моложе его. Много моложе, и все же не потакаю себе и не считаю, что юность есть оправдание для буйства или распутства.- Бедность семейства Клеменсов не оставляла Друзиллу возможности вести себя по-другому, но юноша этого, похоже, не сознавал.- Нерон проводит ночи в разнузданных кутежах и строит дворец, обобрав пол-Рима. Зачем? Чтобы декламировать в нем греческие трагедии? Он пресмыкается перед армянским царем, вместо того чтобы послать легион Корбулона и прихлопнуть этого Тиридата как мышь! – Голос молодого трибуна возвысился, его щеки пылали.

– Нерон,- произнес Юст с мягкой усмешкой,- недолюбливает войну. Мир есть идеал, так он считает. В этом много греческой чепухи, хотя Сенека учил его истинно римскому отношению к жизни.

– От которого он отказался в угоду изнеженной греческой философии! – Друзилл порывисто встал, сжав кулаки.- Рим наводнен греками! Как будто завоеватели они, а не мы. Виндекс не носит порфиры, но сейчас в Галлии он выглядит большим императором, чем Нерон! – Голос юноши сорвался на мальчишеский дискант, и он в смущении забегал по кабинету.- Не понимаю, как это выносит сенат?

Юст по-отечески улыбнулся.

– Мы не сидим сложа руки и противостоим Нерону и его фаворитам.- Игра с ребенком в доспехах забавляла его.- Иначе Рим давно стал бы провинцией Греции из-за недомыслия тех, кто им правит.

– Недомыслия? – пылко переспросил Друзилл.- Скорее, безумия.

– Возможно,- елейно произнес Юст.- Не нам об этом судить. Нет,- он вскинул руку,- не поминай о безумии, мальчик. Ты не знал Гая Калигулу [30]. Тот был настоящий безумец. Нерон ничто в сравнении с ним. Меня до сих пор поражает, как сословие всадников смогло уцелеть после четырех лет кровавых расправах.

Сенатор нахмурился и посмотрел на юного заговорщика.

– Итак, чего же ты хочешь, Друзилл? Денег? Гарантий? Поддержки? Защиты? Чего?

Друзилл, облегченно вздохнув, плюхнулся в кресло и подался вперед.

– Мы хотим, чтобы ты был с нами. Мы хотим, чтобы ты вошел в элиту, возглавляющую наше движение. Мы – это те, кто хочет провозгласить Виндекса цезарем, свергнув размалеванного актеришку, глумящегося над всем, что свято для истинных римлян. Каков будет ответ?

– Я человек осторожный, Друзилл. Я выжил в те времена, когда падали люди покрепче. И все же твои слова ласкают мне слух. Ваше недовольство Нероном вполне резонно, и я разделяю его. Позволь мне согласиться на следующее: я окажу вам прямую поддержку, когда Виндекс пойдет походом на Рим. До тех пор проявлять активность с моей стороны будет не очень разумно, ибо это подвергнет опасности не только меня, но и весь твой дом: твоего отца, твоих братьев, сестер и твою мать. Если, не приведи Юпитер, ваши планы раскроются, я, оставшись ни в чем не замешанным, смогу их защитить.- Сенатор любовался собой. Восхитительный ход – убедить паренька в том, что лишь забота о его же семействе мешает ему присоединиться к безумной затее.- Я высоко ценю доверие, которое вы мне оказали, но ты должен понять, что на карту поставлено нечто большее, чем моя жизнь. Вступив в рискованную игру и бросив на произвол судьбы дорогих мне людей, смогу ли я называть себя истинным римлянином? – Он широко развел толстые руки.

– Да,- кивнул Друзилл, глубоко тронутый заботой Юста о своих близких.- Ответственность за тех, кто опирается на тебя, истинно римская добродетель.

Он хотел произнести еще что-нибудь высокопарно-внушительное, но не нашелся. До сих пор его робость перед сенатором подпитывалась сомнениями в благополучном исходе беседы, теперь все сомнения улетучились. Перед ним сидел пожилой мудрый римлянин, обремененный грузом добровольно взятых на себя обязательств и ни при каких обстоятельствах не собирающийся отказываться от них.

Боги, до чего же он легковерен, улыбнулся мысленно Юст, помянув в припадке восторга гениталии Марса. Он придал своим чертам строгое выражение и тяжело вздохнул.

– Я бы со всей душой подключился к вашему благородному делу, но обстоятельства предписывают поступить именно так. И все же мне хотелось бы быть в курсе событий.- Положив ладонь на ладонь и слегка ими прихлопнув, он переплел пальцы рук.

Друзилл поспешил утешить закручинившегося сенатора.

– Почту за счастье осведомлять тебя о наших делах. Счет ведь идет на месяцы, а не на годы.- Он встал с кресла, весьма довольный собой.

С ним даже и хитрить-то не надо, сокрушался Юст про себя. Друзилл столь же слеп, сколь горяч.

– Впрочем, у вас ведь есть и другие союзники,- произнес он, нарочито светлея лицом.- Я почему-то не думаю, что вы одиноки.

– О, разумеется,- усмехнулся Друзилл, небрежным взмахом руки показывая, что таких союзников много.

– Тогда… не позволишь ли ты мне узнать их имена, чтобы при случае я мог оказать им какую-то помощь? – Такая просьба, обращенная к более искушенному человеку, тут же пробудила бы подозрения но Друзилла она ничуть не смутила.

– Естественно, уважаемый Силий. Я сейчас же составлю список и перешлю его со своим личным рабом.

– Ты считаешь, ему можно довериться? – спросил Юст раздраженно. Если все люди Виндекса, столь же глупы, восстание обречено на провал, еще не начавшись.

– О да. Кинкадис абсолютно мне предан.- Этого сирийского мальчика греческого происхождения подарили Друзиллу еще в детстве, и с тех пор они росли вместе, как близнецы. Молодой Клеменс никогда не придавал значения неравенству в их положении и искренне изумился бы, открой ему кто-нибудь, что Кинкадис ненавидит его.

– И все же давай сделаем по-другому,- задумчиво произнес Юст.- Я, пожалуй, пришлю к тебе одного из рабов Оливии. Он, правда, тебе не знаком, мне пришлось в убыток себе заменить всю ее прежнюю разболтавшуюся прислугу. Хлопот было много, но чего не сделаешь для любимой жены.- Сенатор покивал головой.- Да, так мы и поступим, чтобы не вызывать подозрений. Сестры и братья частенько обмениваются записками, разве не так?

Друзилл кивнул, идея показалась ему очень разумной.

– Прекрасно, уважаемый Силий. В этом случае и впрямь все будет выглядеть безобидно.- Он распрямился, чешуйки его кирасы тоненько зазвенели.

– Надеюсь, что так,- нахмурился Юст. Он знал, что у Тигеллина много шпионов и что за армией ведется особая слежка. Нет сомнений, что взят на заметку и визит Друзилла к нему. Впрочем, брату не возбраняется посещать дом сестры, и обмен записками между родичами тоже вряд ли кому-то покажется чем-то серьезным.- Лишняя осторожность не помешает.

– Да.- Юноша важно кивнул.- Мне надо идти. Когда ты пришлешь раба?

– Примерно за час до захода солнца. Твои подчиненные в это время будут собираться на ужин, и этот визит не причинит тебе неудобств.- Юст встал и положил ладонь на плечо своего шурина.- Надо же, такое серьезное дело и доверяется таким молодым! – вырвалось вдруг у него.

– Люди и помоложе меня рушили государства,- ответил Друзилл, и его щеки вновь запылали.- Быть офицером в моем возрасте – вполне нормальная вещь.

– Верно,- согласился покладисто Юст, вспоминая, сколько таких зеленых юнцов уничтожил Калигула.- Ты рассчитываешь на быстрое продвижение?

– Не при Нероне,- надулся Друзилл.- Нерон не ведет войн, а Иудея набита солдатами. Если там и вспыхнет очередное восстание, то участвовать в его усмирении доведется не каждому.

– А тебе бы хотелось? – Вопрос был излишним, Юст попросту развлекался.

– Каждый воин мечтает себя проявить!

– Ну конечно,- примирительно вымолвил Юст, на мгновение пожалев солдат, служащих под началом этого дурака. Впрочем, судя по всему, ему недолго осталось ходить в командирах.- И тем не менее заговор не война. Тропки к власти скользки и тернисты. На них сложили головы люди познатнее и поизворотливее нас. Вспомни о Пизоне, о Винициане. Казалось, им улыбалась фортуна, и где же они теперь? Где мудрый Сенека, где весельчак Петроний? – Он тяжко вздохнул и по-отечески потрепал юношу по плечу.- Будь осторожен, Друзилл. Даже завоевание Персии представляется мне делом менее сложным.

– Все будет в порядке,- вздергивая подбородок, пообещал Друзилл. Чего-чего, а нотаций он не терпел, особенно если они исходили от штатских. С юношеской горячностью повернувшись на каблуках, молодой Клеменс вышел из кабинета, длинными шагами пересек атриум и вышел из дома, сопровождаемый поклонами носатого беотийца, охранявшего в этот час наружную дверь.

Юст опустился в кресло и долго сидел в недвижности, прижав толстый палец к нижней губе. Как поступить, спрашивал он себя, но ответа не находилось. Его искушало желание подождать и посмотреть, кто числится в списке Друзилла, но в этом случае его могли заподозрить в сочувствии заговорщикам. Как ни крути, а придется, пожалуй, без промедления известить обо всем Тигеллина. Это, конечно, насторожит преторианских ищеек, однако дает возможность выйти сухим из воды. Толстяк рассеянно оглядел комнату, и вдруг осознал, что ему не подали заказанных вина и пирожных. Он поднялся и, выйдя в атриум, резко хлопнул в ладоши.

– Господин? – Перед ним склонилась рабыня с толстой светло-русой косой.

– Я приказывал принести вина и пирожных. Где это все? – Голос его звучал ровно, бесстрастно, предвещая грозу.

– Сейчас принесут. Я видела, как Низон пошел вниз, повинуясь вашему повелению.- Девушка сжалась.

– Тогда где же он? – прозвучал новый вопрос.

– Еще не вернулся. Может быть, он дожидается управляющего. Теперь, по вашему же приказу, только управляющий отпускает вино.

Наглости Юст не терпел, он сильным ударом сшиб строптивицу с ног, а когда та упала, с силой двинул ее сапогом под ребро. Не успев даже вскрикнуть, нахалка потеряла сознание и скорчилась на мозаичном полу.

Трое других рабов, прибежавшие на хозяйский хлопок, замерли в страхе, тревожно поглядывая на лежащую без движения служанку, в уголке рта которой уже появилась кровь.

– Где пирожные и вино, которые я велел принести? – подступился к ним Юст.- Где Низон?

– На… на кухне…- торопливо ответил ближайший к хозяину малый.- Привести его, господин?

– Ну нет, дружок.- Юст начинал входить во вкус.- Не хочу, чтобы вы его предупредили. Заберите эту мерзавку,- он толкнул рабыню ногой,- и вытащите отсюда. Волоком, а не на руках. Бросьте ее во дворе, возле конюшен.- Рабы обменялись быстрыми взглядами, двое из них, ухватив девушку за ноги, поволокли ее к выходу. Третий остался стоять, как стоял.

Юст прогуливался по атриуму, ожидая Низона и время от времени поглядывая на оставшегося раба.

– Принеси-ка мне прут,- наконец процедил он сквозь зубы.- Тройной, оплетенный ремнем, ты его знаешь.

Раб побледнел и побрел к хозяйскому кабинету. Он двигался очень медленно, с видимой неохотой.

– Поторопись, или разделишь участь Низона.- "НД раба, затрусившего через атриум, доставил ему Удовольствие. Сложив за спиной руки в замок, Юст качнулся на каблуках и принялся насвистывать бодрый мотивчик.

Раб вернулся с орудием пытки, держа его в отдалении от себя.

– Предупреждаю, хозяин,- произнес он с отчаянным видом,- ты творишь противозаконные вещи Если ты изобьешь Низона, он обратится в суд. Если накажешь меня, я сделаю то же. Мы не проявляем непослушания и повинуемся всем приказам. Мы не воруем, не посягаем на благополучие членов твоей семьи, не извлекаем выгоду из твоих неудач и не подкупаем никого из живущих в стенах твоего дома.- Он зажмурился и сложил молитвенно руки, ожидая расправы.

Юст озадаченно уставился на наглеца, вызубрившего закон назубок. В нем закипела дикая ярость, ему захотелось спустить со спины ослушника мясо, а потом подвесить его за ребро на крюк, чтобы он сдох, истекая кровью. Невероятным усилием он удержался от глупых поступков, подозревая, что права свои теперь будут отстаивать и другие рабы. Им надо дать хороший урок… с помощью все того же закона.

– Ты хочешь избавиться от меня как от хозяина? – с издевкой спросил он, овладев даром речи.

– Да,- прозвучало в ответ. В голосе негодяя не было страха.

– Прекрасно. Не имею ни малейшей охоты держать в доме бездельников, которые не хотят или не могут делать то, что от них требуется. Значит, тебе нужен новый хозяин. Да будет так. Идем-ка со мной.- Резко повернувшись, он прошел в кабинет и, усевшись за стол, подтянул к себе чернильницу и чистый пергамент.

Итак этим дурням понадобился новый хозяин/ Что ж, они получат его. Он принялся быстро писать,

издевательски улыбаясь. Низон и… Как зовут этого? Вроде Фиделий. Да, Фиделий. Оба передаются в распоряжение. Жаль, что у него нет прав послать их на галеры, но существуют и другие виды работ. Например, в каменоломнях Тита Флавия Веспасиана [31]. Юст закончил письмо и поставил росчерк, потом нацарапал короткую сопроводительную записку. Поднявшись из-за стола он, не поворачиваясь, обратился к Фиделию.

– Я удовлетворил твою просьбу. Будет тебе новый хозяин. Через пять дней, когда в Египет отправится морской караван, вы с Низоном поедете с ним. Завтра стражники сопроводят вас на пункт пересылки.

Раб, раздавленный страхом, молчал.

– Там, под палящим солнцем, ворочая камни, вы не раз вспомните о своем прежнем хозяине и о доме, из которого захотели уйти.- Взглянув на Фиделия, он остался доволен.- Все, любезный, ступай.

Фиделий, спотыкаясь, вышел из комнаты, ощущая свинцовую тяжесть в ногах.

Юст понаблюдал за ним, потом снова уселся, чтобы написать донос Тигеллину. Он почти закончил его, когда в дверь проскользнул Сибинус и замер в углу.

– Ну, что? – Юст даже не поднял глаз, поглощенный работой.

– Я нашел для вашей жены гладиатора,- сказал раб с неприятным смешком

– Гладиатора? – спросил разочарованно Юст. Гладиаторов в доме перебывало достаточно, но жестокие и грубые на арене, в спальне жены они теряли все эти качества и становились робкими. Возможно, на них действовала непривычная обстановка.

– Думаю, этот – что надо. Полагаю, он тебя удивит.- Сибинус придвинулся ближе.- Возможно, ты слыхал о нем, господин? Говорят, эта штуковина у него доходит почти до колен.

– Да неужели? – поморщился Юст. Он знал цену подобным сказкам.

– Сам я не видел,- ответил Сибинус, и его крысиное лицо оживилось.- Я лишь знаю, что по длине она превосходит ступню. Это когда он спокоен. А когда неспокоен…- Он смолк, предоставляя хозяину возможность додумать все остальное.

– Это уже кое-что интересное,- признал Юст.- Продолжай.

– Я пытался потолковать о нем с тремя уличными девицами, но те от меня отмахнулись. Сказали только, что он слишком горяч. Больше удалось вызнать в борделе. Тамошним шлюхам он вовсе не нравится. Пульхерия говорит, что никогда с ним не ляжет, потому что после него она три дня не могла никого принимать, а он отказался ей оплатить время простоя.- Сибинус вопросительно посмотрел на хозяина.- Он придет вечером, если я дам ему знать. Говорит, что никогда не имел дела с патрицианками и хотел бы попробовать. Я думаю, он тебе угодит.

– Да уж пусть постарается,- пробормотал Юст.- Как зовут этого Геркулеса?

– Невозможно произнести. Он откуда-то из-за Дакии. Откликается на имя Маиус. Или Муаус. Что-то вроде того.

– Короче, варвар,- скривился Юст, презрительно пожимая плечами.- Им все трын-трава. Попыхтит и отвалится.

– Шлюхи такого не говорят,- осторожно напомнил Сибинус.- Он огромен, хозяин, и очень высок, с грудью шире сельской телеги. Ходят слухи, что он был у своих палачом, но вошел во вкус и от него решили избавиться. Ты ведь видел его на арене. Ты еще похвалил его и сказал, что этот дерется из удовольствия.

На мгновение Юсту припомнился звероподобный боец – с бревнами вместо ног и окороками ручищ. Он не стал добивать партнера мечом, а методично втоптал его в землю. Юст улыбнулся.

– Что ж, ты, возможно, прав. Прекрасно. Зови своего палача. Оливии после вод это должно будет понравиться.- Бросив взгляд на лежащее перед ним письмо, он сложил его и запечатал.- Сибинус!

– Да, господин?

– По пути к этому… Мааасу загляни в преторианский лагерь.- Это было не совсем по пути, а даже наоборот, но раб промолчал.- Вот письмо, отдашь его лично Офонию Тигеллину. Скажешь, дело весьма важное и секретное. Сделаешь что-то не так, сгниешь на строительстве Золотого дома- Он оглядел раба и строго предупредил: – Я написал, что печать нетронута. Если окажется по-другому, с тобой разделаются прямо на месте.

Сибинус засунул письмо под тунику.

– Все будет сделано, господин. Можешь на меня положиться.- Втянув голову в плечи, он деловито засеменил к двери.

Юст, оставшись один, решил скоротать время за чтением. Он выбрал книгу греческих мифов и, читая, воображал гладиатора Гераклом, а Оливию – Иолой, так что время и впрямь текло незаметно.

Письмо префекта преторианской гвардии Гая Офония Тигеллина к римскому гарнизону в Афинах.

«Легионеры Афин'.

Вам шлет привет преторианская гвардия и се префект Тигеллин'.

Император Нерон вознамерился посетить Грецию и, возможно, примет участие в Олимпиаде в знак особенного уважения к великой и древней стране. Вам оказывается высокая честь охранять императора во время его визита.

Нечасто Рим таким образом выражает благоволение подчиненным народам, но император Нерон давно известен своим миротворческим нравом, о чем неоспоримо свидетельствует его недавняя встреча с армянским царем, и мирное соглашение с Парфией.

Я хорошо понимаю, что армии необходимо сохранять воинственный дух, однако прошу принять во внимание следующее. В данном случае ваша мирная служба может принести вам выгоды гораздо большие, нежели самый кровавый конфликт, ибо Нерон выражает желание вознаградить всяческое усердие и осыплет ваши подразделения милостями, если его поездка в Грецию пройдет без каких-либо осложнений.

Знаю, многие из вас спрашивают себя: а надо ли уделять столько внимания культуре, когда опорой империи прежде всего является военная мощь? Со своей стороны смею заверить всех патриотов, что в окружении императора имеются люди, разделяющие подобное беспокойство и умеющие деликатно влиять на формирование политики Рима в этой связи. Вы можете по любым волнующим вас вопросам без промедления обращаться прямо ко мне или кмоим ближайшим помощникам. Истинно, наш правитель – человек многих талантов, страстно пекущийся о благе империи, но верно также и то, что его опыт в военной области мал.

Дй не усомнится никто из вас в том, что намечающееся мероприятие послужит укреплению Рима, и да воспримется мое обращение как предостережение ворчунам. Наш император Нерон оказался более проницательным, чем было принято считать, и заблуждающиеся на этот счет уже поплатились, недооценив его прозорливость и преданность близких ему людей. От всей души желая порфироносцу проявлять большую политическую жесткость в некоторых вопросах, мы приветствуем успехи его дипломатии, к чему призываем и вас.

Это послание отправлено с расчетам на то, чтобы дать вам время на подготовку к прибытию Нерона и свиты. Сейчас август, визит намечается на сентябрь. Не сомневаюсь, что вы окажете своему императору достойный прием.

Собственноручно

префект преторианской гвардии

Гай Офоний Тигеллин,

совместно с Нимфидием Сабином.

19 августа 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 13

Колесница и подскакавший к ней всадник держались бок о бок. Над тренировочной дорожкой, огибающей озеро и вьющейся в виноградниках, висели облака пыли, поднятой другими, умчавшимися вперед колесницами.

– Ну как они? – поинтересовался Сен-Жермен, хотя видел и сам, что гнедая рке притомилась.- Не туговато ярмо?

– Может быть.- Тиштри вздохнула.- Я работаю с ними неделю, а они все еще не готовы. Взять Канвона,- она кивком указала на крупного жеребца, не связанного общим ярмом с тремя молодыми кобылками,- он, разумеется, знает свое дело на внутренних поворотах, но я не могу заставить его разогнаться по внешней дуге. Это привычка. В Большом цирке он всегда льнет к барьеру, а сейчас крутится. Найти бы способ объяснить ему, что к чему.

Будто не одобрив ее слова, Канвон потянул в сторону. Тиштри схватилась за поводья, обмотанные вокруг ее талии.

– Видишь, что он вытворяет? – сказала она Сен-Жермену.- И так длится с тех пор, как я расшиблась в цирке Нерона. Думаю, он обалдел, не увидев барьера, потому и понес.

– Ты не хочешь больше там выступать? Я могу отказать всем заявителям.- Он склонился к ней с мягкого, набитого волосом седла без стремян.- У тебя все в порядке, Тиштри?

– В порядке? – повторила она, чуть вскинув широкие брови, но ее волевое угловатое, бронзовое от загара лицо по-прежнему было спокойным.- Думаю, да. Лошади мои кое-что постигают, я зарабатываю неплохо и сама понемногу учусь тому и сему.- Говоря это, она не сводила глаз с лошадей.

– И все? – Сен-Жермен чувствовал, что отдаляется от нее, но не был уверен, что ей это внятно. Поглядывая на крепко сбитую девушку, освещенную ослепительным солнечным светом, он вдруг подумал, что его привязанность к ней все же сильна

– Этого мне достаточно.- Она ощутила волну исходящего от него напряжения и сочла нужным кое-что пояснить.- Мне нравилось делить постель с господином, но господину хочется большего. Правильно это или неправильно, но того, что ему нужно, во мне нет. Это,- она притронулась к опоясывающим ее тело поводьям,- моя жизнь. Другая – что ж – довольно приятна, но она для других. Я не хочу никаких перемен. И мои чувства не изменились. Когда ты впервые взял меня, я сказала тебе о них. Если ты хочешь меня отослать, это твое право.- Она поднесла руку ко лбу, пытаясь вглядеться в его лицо, но солнце все равно било в глаза, и ей пришлось удовольствоваться лишь созерцанием размытого силуэта.

– Всегда ценил твою откровенность,- разочарованно пробормотал Сен-Жермен. Сравниться с Оливией Тиштри, конечно, никак не могла, да он никогда и не сравнивал их, и все же его самолюбие было задето. Ему было жаль, что за четыре года сожительства с Тиштри, ни одна из их чувственных встреч не пробудила в ней ничего мало-мальски похожего на взаимность. Он спрашивал себя, что она ощутит, когда восстанет из мертвых. Да ничего особенного, подумалось вдруг ему. Побежит к своим лошадям и будет счастлива с ними.

– Ты отошлешь меня? – В вопросе звучала опаска. Тиштри нравился Рим, она наслаждалась своей славой, но хозяин мог с этим и не посчитаться.

– Нет. Уйдешь, когда пожелаешь уйти, я не стану перечить.- Он выпрямился в седле.- Если я пришлю за тобой, ты придешь? – Он не видел Оливию много Аней, дом ее теперь походил на крепость, ибо Силий все еще опасался персидских шпионов.

– Ты – мой господин,- сказала Тиштри, слегка Дернув плечами.

– Это тебя огорчает?

Девушка посмотрела на холм, покрытый садами.

– Ты никогда не огорчаешь меня, господин, в том смысле, какой придаешь этому слову. Думаю, что скорее я огорчаю тебя, хотя мне бы этого не хотелось. Мы с тобой очень разные и потому плохо понимаем друг друга.- Она кивком указала на ногу Сен-Жермена.- Ты, например, всегда носишь скифские сапоги. Я хожу в сандалиях, видишь?

Сен-Жермен усмехнулся.

– Не в обуви дело,- он знал, что она говорила совсем о другом.- Принимаю твои условия, Тиштри. Не буду навязываться тебе. Благодарю тебя за то, что не отказываешься разделить со мной ложе, и за честность.

– Допустим, я отказалась бы' - спросила она, рассеянно отмечая, что он в лучах солнца походит на тень.- И что же? Ты мог бы мне приказать.

– Дя, мог бы,- устало сказал Сен-Жермен.- Это право хозяина. Но вспомни, воспользовался ли я этим правом хоть раз.- Годы рабства даром для него не прошли, и, хотя это было очень давно, он хорошо их помнил.

– Пока еще нет,- согласилась она- Господин, лошадки мои расслабились, мне надо бы их подбодрить.

Сен-Жермен придержал своего чалого и, когда удаляющуюся колесницу окутала пыль, стал спускаться по склону к своей вилле.

Она разрослась. К U-образной конюшне добавились две такие же и еще загон для хищных животных с массивным забором. Бараки и домики, где жили рабы, тянулись вдоль виноградников к восточной границе ее территории. Само здание виллы обрело законченный вид, в обширном саду между атриумами цвели экзотические растения, с ними соперничали красочные роскошные птицы, порхавшие в больших клетках. Три замысловатых фонтана, привносящие в воздух прохладу, мелодично журчали, от них каскадами через двор конюшни и далее вдоль бараков убегали два ручейка, вливаясь за стенкой загона в небольшое искусственное озерцо, на берегу которого валялись два тигра.

Подъехав к портику с колоннадой, Сен-Жермен соскользнул с седла и кликнул мальчишку-раба, чтобы тот отвел чалого на конюшню.

– Я позже приду его покормить,- сказал он, передавая поводья.- Не забудь сразу же положить седло на колодку. Иначе оно может испортиться.- Набитые волосом седла еще не были приняты Римом, и многие из пожилых конюхов относились с презрением к хозяйской причуде. Чтобы избежать недоразумений, Сен-Жермен специально купил двух молодых парфян, знавших, как обращаться с такими вещами, но для верности не забывал контролировать их.

Мальчик кивнул, поклонился и увел жеребца.

Сен-Жермен быстрым шагом пересек сад и через одну из застекленных дверей, которую можно было назвать и высоким продолговатым окном, вошел в главную столовую залу. Там раскинулись веером девять пиршественных кушеток – с низенькими столиками перед каждой из них, посверкивавшими золотом инкрустаций. Продолговатый, установленный на отдельном возвышении стол предназначался для представительниц прекрасного пола, поскольку на официальных приемах женщины не возлежали. Сен-Жермен придирчиво осмотрел залу, но недочетов не обнаружил. Все вроде в порядке, гости будут довольны. Успокоенный, он двинулся дальше и уже в дверях столкнулся с Аумтехотепом.

– Я искал тебя, господин.

– И нашел. Ну, в чем дело? – Сен-Жермен, не задерживаясь, пересек выложенный мозаичными плитками атриум, направляясь в гостиную. Аумтехотеп не отставал.

– Сегодня нас навестили два преторианца. С текущей инспекцией, как они сами изволили заявить.- Лицо раба было непроницаемым, но Сен-Жермен видел, что египтянин встревожен.

– Почему это тебя беспокоит? – спросил он, открывая отделанные золотом двери.

Гостиная была самым оригинальным помещением большого крыла виллы Ракоци, в котором напрочь отсутствовал римский стиль. Большие продолговатые окна пропускали в огромную комнату такое количество солнца, что самый воздух ее, казалось, сверкал. Глаз отдыхал на гладких, высоких, лишенных вычурной росписи стенах. Выкрашенные в приятный бледно-голубой цвет, они словно бы раздвигали пространство, а поднимающиеся к потолку серебряные пилястры выглядели форпостами уходящих в незримую глубину колоннад. Пол устилал дорогой персидский ковер, тонами расцветки перекликающийся с небесно-розовым потолочным плафоном, ему вторили кресла из розовой древесины, обтянутые голубыми шелками, прибывшими в Италию по Великому шелковому пути из той сказочной и богатой страны, в которой, как поговаривали рабы, все жители золотят себе кожу.

– Потому,- осторожно ответил Аумтехотеп,- что кое-кто, похоже, хочет попристальнее к тебе присмотреться.

– Неужели? – Сен-Жермен внимательно оглядел комнату.- Здесь не хватает белых цветов. Прикажи поставить их в три вазы из лазурита на стойки, покрытые розовым лаком.

– Да, господин,- поклонился Аумтехотеп, сделав на восковой дощечке пометку.- Сейчас я распоряжусь. Ты также сказал, что сегодня к вечеру тебе понадобится египетское черное платье и черные плотные шаровары.

– Шаровары, я думаю, ни к чему. Замени их чем-то свободным, воздушным. Добавь к этому серебряный пояс и рубиновый талисман. Никакой особой прически, никаких колец и перстней.

– А браслеты? – с надеждой спросил Аумтехотеп.

– Думаю, нет. Я и без них буду выглядеть достаточно экстравагантно. И,- добавил он с легкой усмешкой,- раз уж я у себя дома, почему бы мне не ходить босиком? – Сен-Жермен критически оглядел свою черную тунику с короткими рукавами и наконец смягчился.- Ну хорошо, хорошо. Так что же преторианцы?

– Они были вежливы, но решительны. Им, разумеется, захотелось осмотреть маленькое крыло, но я сказал им, что не имею полномочий допускать туда кого бы то ни было. Они с этим согласились, однако, клянусь пером Тота, озлились, хотя не подали вида. И сунули нос во все бараки, конюшни и загоны.- Египтянин на секунду умолк.- Держи мы парочку гладиаторов, это бы вышло нам боком.

– Да,- кивнул Сен-Жермен.- Вот почему я их и не держу. Возницы и звероводы, конечно, не вызвали у них подозрений.

– Не вызвали, и это, кажется, их очень взбесило, но все же они ушли.- Карие глаза египтянина дрогнули.- Они непременно вернутся. Кто-то в Риме желает тебе зла. Кто-то властный и неуемный. Сен-Жермен пожал плечами.

– Такое случалось и прежде.- Он поднял бровь.- Но ты все-таки прав. На всякий случай стоит подстраховаться.- Он повернулся на каблуках.- Пойдем-ка ко мне.

Аумтехотеп шел за хозяином, держа наготове табличку. Начертанные на ней письмена весьма озадачили бы каждого, кто захотел бы в них разобраться. Иероглифы восемнадцатой династии египетских фараонов [32] сбили бы с толку самых талантливых криптологов [33] Тигеллина.

– Устриц доставили? – спросил Сен-Жермен, пока они шли через сад.

– Целую бочку. Они в погребе, на льду и в древесных стружках.- Аумтехотеп покачал головой.- Только яиц ржанки не удалось раздобыть.

– Пошли кого-нибудь к Сциминдару на старый рынок. У него они точно есть. А что с вином?

– Отобрано лучшее из твоих галльских поместий. Красному двадцать лет. Я велел повару отведать его. Он сказал, что оно превосходно.

– Отлично. Пусть его подают неразбавленным. Что музыканты? И виночерпии?

Роскошный павлин, заметив людей, издал хриплый вопль и засеменил к стоявшему спокойно китайскому фазану.

– Они будут готовы через пару часов. Ты по-прежнему собираешься подарить виночерпиев тем, кому они будут прислуживать? – Аумтехотеп бросил взгляд на высокого стройного африканца, охранявшего подступы к северному крылу виллы. Тот прохаживался по боковой садовой дорожке и, казалось, не обращал внимания на идущих. Египтянин украдкой перевел дух.

– Конечно. Это традиция. Тут ничего поделать

нельзя.- Сен-Жермен повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Комнате, в которую они вошли, просторной и непритязательной по убранству, приписать какой-либо стиль было нельзя, ибо она отвечала лишь вкусам владельца. Высокие стены ее покрывали панели из кедра, натертые воском до блеска. Неподалеку от входа стоял высокий изящный шкаф, Сен-Жермен достал из него два до прозрачности тонких пергамента и маленькую чернильницу.

– Что господин собирается делать? – спросил Аумтехотеп, когда хозяин его присел к письменному столу.

– Принять меры предосторожности, мой старый друг. Кажется, в том назрела необходимость.- Сен-Жермен взял кисточку и, обмакнув ее кончик в чернила, принялся быстро писать мелким убористым почерком.- Запомни, документы, подтверждающие мои права на рабов, хранятся в библиотеке, в ассирийской укладке. В римской канцелярии имеются копии, но они могут исчезнуть, если я и впрямь себе нажил могущественных врагов.- Он замолчал и молчал до тех пор, пока не заполнил один из листов целиком, а второй – наполовину.- Ну вот. Надеюсь, этого будет достаточно.

– Достаточно? – Лицо египтянина дрогнуло. Он явно тревожился, но изо всех сил старался не выдать своих чувств.

Сен-Жермен проглядел написанное.

– Первый документ предписывает в случае моей высылки, казни, ареста по обвинению в политических преступлениях или исчезновения более чем на шестьдесят дней освободить всех принадлежащих мне рабов без каких-либо условий и наделить каждого из освобожденных участком земли в одном из моих поместий. Это не очень обрадует прислугу и звероводов, но они смогут сдать участки в аренду и, по крайней мере, хоть как-то кормиться, пока не найдут себе нанимателей.- Он поднялся и приложил к пергаменту маленькую аметистовую печатку.- Чтобы мое волеизъявление не показалось кому-то поддельным, я попрошу двух-трех гостей засвидетельствовать его. Знаю, что Корбулон согласится. Если подпишут еще двое, любой суд будет удовлетворен.

– Неужели до этого может дойти? – спросил Аумтехотеп, изучая спокойное лицо Сен-Жермена.

– Надеюсь, что нет. Но чего не бывает.- Он приложил печатку к другому пергаменту и отошел от стола.- Второй документ касается тебя, Кошрода и Тиштри. Вам оставляются более солидные средства к существованию вне пределов Римской империи в том случае, если она всерьез на меня ополчится. Они теперь – кровь от моей крови. А ты… сколько лет ты уже со мной, старый друг? – Египтянин пожал плечами и промолчал.- В свое время к нам примкнет и Оливия Клеменс.- В темных глазах мелькнула обеспокоенность.- Она в огромной опасности. Юст Силий сживет ее со свету, если прознает что-то о нас.

– Опасность грозит и тебе,- осторожно вымолвил раб.- Есть ли резон с ней встречаться?

Сен-Жермен поднял брови.

– Не ты ли упрекал меня в том, что я слишком замкнулся в себе? Я стал открываться, и что же< Ты

остерегаешь меня от того, за что сам же и ратовал. Как прикажешь тебя понимать? – в его голосе проскользнули веселые нотки.

Ответ египтянина был серьезен.

– Да, я приветствую то, что происходит с тобой.

Ты походишь на человека, выздоравливающего после долгой болезни. И все же эта привязанность идет рука об руку с риском. Для тебя, для нее и, возможно, для нас всех.

– Стоп,- прервал его Сен-Жермен.- Не всегда осторожность права Риск подчас бывает необходимым. Не мне тебе говорить, что за все в этой жизни надо платить.

Он сам толком не знал, надо или не надо. Аумтехотеп был прав в одном: в нем действительно что-то менялось. Но эта перемена не походила на поверхностное волнение водной глади, вызываемое свежим или даже штормовым ветерком. Оливия тянула его к себе с той силой, с какой луна вздымает океанские толщи. Он не мог противиться этому притяжению и уже дважды после последней их встречи пытался подобраться к дому Корнелия Юста Силия, правда безрезультатно. Несколько раз ему удавалось подстеречь Оливию в городе, но та незаметными жестами отсылала его прочь.

– Господин? – произнес Аумтехотеп. Сен-Жермен усилием воли выбросил из головы

лишние мысли.

– Вернемся к обеду.- Он пошел к двери.- Итак, что там у нас? Утки в меду? Прикажи подать их с финиками и рублеными грибами.

Письмо Корнелия Юста Силия к Сервию Сульпицию Гальбе, посланное в Толедо, но доставленное в конце концов в Таррагону.

«Приветствую тебя, досточтимый! В римском обществе, заполоненном ненавистью и страхом, лишь немногие подобны тебе и уж совсем, мало тех, что способны действовать с твоей осмотрительностью. Это говорю я – видевший крах семейства моей жены, в полной мере поплатившегося за недомыслие, толкнувшее Клеменсов на связь с недалекими честолюбцами. Ты, безусловно, знаешь, что Максим Тарквиний Клсменс был изобличен в попытке затеять государственный переворот, так же как и его сыновья Понтий Виргинии, Фортунат Дру-зилл, Кассий Саулт и Мартин Аиций. Все мои тщания как-то облегчить их участь не принесли результатов. Трое упорствовали, отрицая виновность и указывали лишь на двоих, но этому, естественно, никто не поверил. Можно приветствовать героизм этих людей, но уж никак не здравость поступков. Клеменсы утверждали, что их сгубило предательство. Жалкое и древнее как мир оправдание собственного плачевного безрассудства.

Меня информировали, что твои легионы полны решимости провозгласить тебя императором. Поскольку Нерон все еще собирается в Грецию, многие горячие головы полагают, что это путешествие, если оно все-таки состоится, откроет тебе возможность для похода на Рим. Однако человек твоей мудрости, доживший на государственной службе до благородных седин, должен бы понимать, что Римом правят не дураки и что отъезд императора всего лишь приманка для мыши. Призови на помощь свой опыт, он подскажет тебе, что лучше дождаться более благоприятного стечения обстоятельств. Нерон самодурствует, он может зайти за черту, и тогда сенат будет вынужден внять голосу разума. К кому же еще мы обратимся, как не к тебе? Подумай об этом. Не позволяй своим нетерпеливым привержениям вовлечь себя в безнадежную авантюру. Рим воодушевлен, он надеется на реформы, тут многие стоят за Нерона, который, несмотря на все свои выходки, обеспечил империи мир и стабильность, что укрепляет его популярность и власть.

Сейчас разумно одно: терпеливое наблюдение. Опрометчивость гибельна, что и подтверждает участь родственников моей дражайшей жены. А ведь оснований для их ареста имелось куда как немного. Я думаю, Тигеллин с большим аппетитом поглядывает на тебя. Не дай же ему насытиться твоей кровью.

Надеюсь, ты известишь меня о своих планах, когда наступит решительный час. Будь уверен в моей готовности послужить Римской империи.

Собственноручно

Корнелий Юст Силий.

24 октября 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 14

Со стороны врат жизни Сен-Жермен мог беспрепятственно наблюдать, как Большой цирк заполняется зрителями. Более семидесяти пяти тысяч римлян явились полюбоваться играми, устраиваемыми Нероном перед путешествием в Грецию.

Рабы уже соорудили из просмоленных корабельных балок огромный лоток, по которому вот-вот должна была хлынуть вода, чтобы превратить арену в гигантский бассейн, глубиной в два человеческих роста

– Грандиозно,- сказал старик-гладиатор, стоявший около Сен-Жермена- В свое время барьер был пониже. Но его нарастили, когда какого-то сенатора помял леопард.- Он потер шею.- Жаркий денек.

– Да,- согласился Сен-Жермен.

– Эта твоя армянка тоже сегодня здесь? Я всегда ей любуюсь. Жаль, что она не умеет сражаться.- Старик уважительно покачал головой.- Но она и так просто чудо.

– Благодарю,- сказал Сен-Жермен.- Я передам ей эти слова.

Вольноотпущенник фыркнул.

– Что ей слова старого Цодеса? Но все же спасибо.

Послышались властные крики распорядителей, стоящие у шлюзов рабы наклонились, чтобы повернуть латунные рукоятки. На секунду гомон толпы заглушил глухой рев воды, устремившейся на арену.

– Где знать? Где Нерон? – ворчал Цодес.- Неужели этот любитель покрасоваться допустит, чтобы игры начались без него? – Старый гладиатор сложил толстые руки на мощной груди, испещренной шрамами и рубцами.- Зритель мельчает, знатоков теперь нет. Они ни во что не вникают, они лишь глазеют. Не так давно для выхода на арену требовалось умение. Гладиаторы по праву считались лучшими бойцами империи. Теперь же…- он презрительно вскинул голову,- им нужна только кровь, ее они и получают. В прошлом месяце тут выступали греческие гоплиты [34]. Настоящие воины, но толпа их освистала.

Гоплиты дрались чересчур хорошо, и на песке почти не было крови.

– Ты дрался, когда барьер был ниже? – спросил Сен-Жермен, стремясь поменять тему беседы.

– Клянусь быком Митры! – Гладиатор чуть было не задохнулся от смеха.- Его подняли во времена Юлия или Августа. Мой дед, возможно, это и видел. Но он тогда не был рабом.

– Нерон тоже хочет надстроить цирк,- рассеянно откликнулся Сен-Жермен.- Чтобы увеличить количество мест. Все желающие в него не вмещаются. В утренней давке двоих затоптали.- Он вскинул глаза к многоцветному полю навеса.

Цодес проследил за его взглядом.

– Я дрался в тот день, когда публика осмеяла Калигулу. В ответ на это он приказал снять навес и перекрыть выходы. Жара тогда была ужасающей. Многие падали там, где сидели, а некоторые так и не встали.

Сквозь запах разогретой смолы до них долетел восхитительный аромат. Рабы щедро сдабривали воду настоем из роз. Петроний бы расчихался, подумал Сен-Жермен и погрустнел.

– Да,- продолжал Цодес, довольный вниманием слушателя. Бедняга так впечатлителен, что даже переменился в лице.- При Гае Калигуле никому не жилось сладко. Невозможно было предугадать, что он выкинет. Все трепетали, все боялись его. А Клавдий… что ж, мне никогда не нравился Клавдий. Видишь этот рубец? – Он указал на зазубренный шрам, тянувшийся от ключицы до бедра- Это его милостью. Я убил противника в честном бою, но, кажется, слишком быстро. Клавдий разгневался и приказал прикончить меня. Это было против всех правил. Я там бы и умер, если бы не толпа

Сен-Жермен, однажды встречавшийся с Клавдием, сочувственно покивал головой, хотя не поверил рассказу. Старик что-то путал, он был уже стар. Так мог поступить кто угодно, но только не Клавдий.

– Сегодня выступают два паренька,- бубнил безостановочно Цодес,- я их учил. Я заявил, что они еще не готовы. Никто не стал меня слушать, такие дела- Он сунул руки за кожаный пояс.- Ни в ком нет гордости, никого не радует мастерство. Арена стала чем-то вроде дешевого рынка.

Его слова поглотил внезапный рев труб, смешавшийся с низким гудением водяного органа. Над публикой на длинных веревках закружились розовощекие мальчики с бутафорскими крыльями за плечами. Они швыряли в толпу розы и золото, но не только. В руки некоторых счастливцев попадали и свитки, дающие их предъявителям право на императорские дары, среди которых значились, как свидетельствовали афиши: пара обширных поместий, пара диких кабанов, драгоценности, полностью оснащенная трирема, возница, полдюжины страусов, рулоны шелковых тканей, обед с Нероном на его прогулочной барке, тигр-людоед и многое прочее.

Как только руки мальчиков опустели, их снова подняли ввысь, и торжественные звуки фанфар возвестили о прибытии порфироносца. Все головы повернулись к императорской ложе, но та, как и многие ложи знати, была пуста. В толпе поднялся гомон, почти заглушивший приветственный гимн.

Внезапно в дальнем конце цирка разошлись в стороны обитые шелком щиты и по надушенной воде заскользили шесть барок, каждую из которых влекли пятьдесят пловцов.

На передней барке сидел сам Нерон – в серебряно-голубом одеянии и с причудливым венком из морских раковин, облегавшим царственное чело. Его окружала нарядная свита, но большая часть римской знати разместилась на четырех остальных легких посудинах, замыкающую же барку, щедро украшенную цветами, заполняли весталки.

Необычная флотилия под одобрительный гул публики сделала вдоль барьера два круга, потом барки встали. Рабы, одетые фавнами, принялись спускать с мраморных трибун покрытые золотой краской лесенки, по которым Нерон и патриции перебрались к своим ложам, купаясь в приветственных воплях толпы.

Нерон повернулся к публике, лицо его, заметно обрюзгшее и всегда недовольное, вдруг словно помолодело. Крики собравшихся достигли своего апогея. Нерон улыбнулся и поднял руки, потом уселся, подав распорядителям знак.

Молодые пловцы, двигаясь на удивление слаженно, повлекли барки к обтянутым шелком воротам, но вдруг сбились с ритма, напуганные воплями, волной прокатившимися по трибунам. Лидер пловцов, оглядевшись, отдал несколько кратких распоряжений, и барки вновь заскользили по водной глади.

Но теперь в толще бассейна обнаружились и другие тела Темные, продолговатые, похожие на ящериц существа с неумолимым проворством двигались к баркам. Это были огромные нильские крокодилы, и самые большие из них по длине втрое превосходили человеческий рост.

Пловцы поняли, что происходит нечто ужасное, и приостановились, озираясь по сторонам – в попытках высмотреть лучников или лодку с вооруженными гладиаторами. Наконец кто-то из них глянул вниз и пронзительно закричал.

Замешательство было кратким. Самый длинный из крокодилов первым разинул страшную пасть и утащил лидирующего пловца в глубину с такой стремительностью, что тот не успел даже вскрикнуть.

Трибуны, замершие в выжидательной тишине возбужденно завыли. Начиная с самых верхних рядов до роскошных сенаторских лож зрители с жадностью подались вперед, вглядываясь в быстро красневшую бурлящую воду, где метались тела людей и рептилий Вырвавшийся из этой мешанины пловец быстро поплыл к барьеру и уже уцепился за спасительный бортик, но ему была уготована участь стать жертвой сразу двух голодных чудовищ. Один крокодил схватил его за плечо, другой сдавил в страшных челюстях ноги несчастного, они потянули в разные стороны и с ужасающей легкостью разорвали беднягу на две неравные части.

Сен-Жермен в негодовании отвернулся от страшного зрелища.

– Эге, чужеземец,- произнес Цодес, сочувственно покачав головой.- Вы не такие, как римляне. Вид крови укрепляет наш дух.- Он вновь посмотрел на арену: двое пловцов были еще живы. Один переваливался через борт барки, второй безуспешно сражался с рептилией, зажавшей зубах его руку.- Мне самому все это не по душе,- непоследовательно добавил он.- В этом нет порядка и смысла.

– Что будет дальше? – спросил Сен-Жермен.

– Охота на крокодилов – с плотов, разумеется, затем бои ослепленных солдат. Публика это любит. Гладиатор кивнул, будто о чем-то вспомнив.- Мне надо проверить их снаряжение. Иногда им норовят всучить зазубренные клинки.- Цодес заторопился.- Полагаю, после этого выйдет армянка Она, как всегда, выступает одна?

– Да. Император просил ее повторить то, что она для царя Тиридата.- Сен-Жермен помрачнел. В упряжке Тиштри была одна новая лошадь, и как та себя поведет на арене, сказать было трудно.

– Большая честь для нее, – вымолвил вольноотпущенник и, тяжело ступая, пошел прочь.

С трибун послышались новые вопли, из-за декоративных ворот вывернулись плоты с рослыми нубийцами, вооруженными длинными копьями.

Сен-Жермен тоже решил покинуть трибуну и побрел по лестнице вниз.

В сумеречном мире сводов и коридоров его остановил чей-то голос:

– Франциск! Сен-Жермен повернулся.

– Что тебе нужно, Некред?

– Хочу напомнить, что я не забыл нашу ссору. – Хозяин зверинца придвинулся ближе. – Я видел, как ты смотрел на крокодилов. Тебе ведь они не понравились, верно?

– Я не люблю бойни, Некред. Жизнь человеческая слишком ценна, чтобы губить ее понапрасну. – Лицо его было абсолютно бесстрастным.

Некред опешил, потом свирепо уставился в глубину темных глаз, словно надеясь там что-то прочесть.

– Однажды я отомщу, Франциск. Я дождусь этого часа.

– Полагаю, ты не слишком расстроишься, если тебе придется ждать до конца своих дней? – спокойно спросил Сен-Жермен. – Ну хватит, я должен взглянуть, как там Тиштри.

– Да! – отозвался Некред. – Непокорная Тиштри сейчас фаворитка. Ты можешь завоевать благосклонность Нерона, если пошлешь ее к нему вечерком. Говорят, он любит дикарок.- С самодовольным блеском в глазах он ждал ответа

– Я не дерусь с ничтожествами,- сказал Сен-Жермен.- Я их просто сметаю с пути. Разумеется, в том случае, если они делаются назойливыми. Даже не помышляй затеять что-нибудь против меня. Или против моих рабов, что одно и то же. Иначе ты окажешься там,- он ткнул пальцем в сторону водного действа,- и даже не на плоту.

– Если только я не увижу тебя там первым! – прокричал ему вслед Некред.

Сен-Жермен не стал говорить Тиштри о стычке. Перед ответственным выступлением лишние волнения ни к чему.

– Я таки сомневаюсь в Шинзе,- сказала девушка, похлопывая по холке новую лошадь.- Жаль, что Иммит охромела. Придется делать все сальто на прямых отрезках пути, а повороты проходить с чем-нибудь легким.- В своей армянской тунике, подпоясанной двумя ремешками, и с медными браслетами на запястьях она была поразительно хороша.

– Ты только зря не рискуй, Тиштри. И убери из программы стойку вниз головой.- Сен-Жермен положил на плечо наездницы руку.- Я возьму всю ответственность на себя. Скажу императору, что сам внес все изменения в твое выступление и что у меня есть на то основания. Они ведь и вправду есть.- Его самого удивила собственная заботливость, но он быстро понял, где ее корни. Оливия далеко, Тиштри рядом, излишки нежности к первой проливаются на вторую. Он смущенно умолк.

– Не хочу разочаровывать императора,- произнесла девушка твердо.- Он мечтает увидеть то, что

видел однажды. Зачем же его огорчать? – Она легонько взмахнула коротким хлыстом, пристегнутым к ее узенькому запястью.- Я дважды проверила все снаряжение, оно не подведет.

– Упряжь новая? – спросил Сен-Жермен, бросил быстрый взгляд на широкие подпруги и облегченные хомуты, прикрепленные к укороченному ярму для скачек.

– Абсолютно. Я старила ее несколько месяцев, так что натирать не будет нигде. – Девушка посмотрела на колесницу. – Вот повозка, конечно, уже износилась.

– Сколько она у тебя? – Сен-Жермен опять ощутил укол невнятной тревоги.

– Немногим менее двух лет. Достаточный срок. – Она широко улыбнулась, глядя на него снизу вверх. – Хорошо бы следующую украсить орнаментом из резных завитков.

Сен-Жермен рассмеялся.

– Если при этом не нарушится балансировка и не изменится вес, то так и поступим. Скажешь, чего еще тебе хочется, и я завтра же обращусь к мастерам.

– Чудесно. – Ее глаза заплясали. – А роспись они сделают? Мне подошли бы кони, несущиеся сквозь облака.

– Все, что пожелаешь, – пообещал он, проводя пальцем по ее смуглой щеке. – Удачи тебе, Тиштри. Береги себя.

Теперь настал ее черед рассмеяться.

– Ты слишком добр ко мне, господин. – Подарив ему шаловливый взгляд, Тиштри прыгнула в колесницу и обмотала поводья вокруг талии. – Мне надо их разогреть. – Чтобы не показаться грубой, она добавила: – Ты в новой тунике. Она ведь не персидская, верно?

– Мне привезли ее из Индии. Она хороша тем что в ней прохладно.

– Если ты ищешь прохлады, то почему всегда ходишь в черном? – Она не ждала ответа, и его не последовало. Взмах руки – и лошади проворно снялись с места, еще взмах – и Тиштри скрылась из глаз свернув на тренировочную дорожку.

Покачав головой, Сен-Жермен вновь нырнул в недра огромной чаши цирка. Он миновал группу чернокожих карликов с метательными ножами и копьями, за ними в тесных, зловонных камерах томились пленники-иудеи – их собирались бросить на растерзание львам. Один из тоннелей привел его к центральному коридору, там перекусывали двое рабов в золотистых туниках и с позолоченными лавровыми венками на головах. Им предстояло вручать дары победителям, и до их выхода было довольно-таки далеко. Еще через пятьдесят шагов какой-то тощенький зверовод сердито кричал на белого носорога – тот не давал себя оседлать.

Наконец, Сен-Жермен отыскал нужную лестницу, и, щурясь, снова вступил в мир зрителей. Там стоял неумолчный гул, напоминавший гудение пчелиного роя, время от времени перебивавшийся криками и проклятиями. В мраморных ложах обедали, рабы подавали патрициям фрукты и приготовленную дома еду, чернь обслуживали разносчики, громко расхваливая свой товар. Воду уже спустили, и на подсыхавшем, ослепительно белом от солнца песке галльская кавалерия рубила маленький отряд храбрых дакийцев, пускавших в нападающих стрелы.

Сен-Жермен приблизился к своей ложе, там его ждал Аумтехотеп, в веселом сиянии жаркого дня смотревшийся особенно мрачно. Они уже обменялись кивками, как вдруг из тени высокой перегородки выступил очень красивый молодой человек, шею которого облегал золотой, инкрустированный драгоценными камнями ошейник.

– Нерон был бы счастлив с тобой повидаться,- сказал раб, облекая приказ цезаря в форму вежливой просьбы.

– Прямо сейчас? – спросил Сен-Жермен, чувствуя, как по спине его побежал холодок.

– Разумеется. Я покажу дорогу.

– Благодарю.- Сен-Жермен распрекрасно добрался бы до императорской ложи и сам, однако отказываться от услуг настойчивого раба было бессмыслено- Ты не позволишь мне объяснить моему человеку, куда я ухожу? – Он хотел дать понять юноше, что его отрывают от трапезы.

– Я сам чуть позже вернусь сюда и все ему объясню.- Юноша одарил бестолкового чужеземца улыбкой и пошел по проходу, примыкавшему к ложам знати.

Там толпились рабы с корзинами, набитыми снедью и прогуливались уже отобедавшие господа, но перед императорским рабом все расступались. Войдя в тщательно охраняемый коридорчик, заканчивающийся пятью крутыми ступеньками, юноша отступил в сторону и поклонился. Это был добрый знак, но Сен-Жермен все равно чувствовал себя неуютно.

Нерон слизывал с пальцев остатки фруктового соуса, возлежа за обеденным столиком. Его бледное лицо на мгновение исказилось, потом император узнал гостя и с улыбкой указал ему на кушетку возле себя.

– Ракоци Сен-Жермен Франциск,- с удовольствием произнес он, делая вид, что приятно ошеломлен.- Человек с весьма впечатляющим именем. На твоем языке оно означает «святость свободы», не так ли?

– Скорее «освобожденный богом»,- непринужденно ответствовал Сен-Жермен, оглядывая присутствующих.

– Позволь представить тебе мое окружение,- промолвил Нерон.- Ну, с Юстом Силием, а также с Адаменедесом, который войдет в судейский состав предстоящей Олимпиады, ты, полагаю, знаком, равно как и с моей драгоценной супругой. А вот Эней Савиниан – поэт, только что прибывший из Тревильо,- пожалуй, тебе не известен. Далее ты можешь лицезреть Плацида Реггиана – его компаньона, префекта преторианцев Нимфидия Сабина и трибуна Виридия Фонди. Все мы с нетерпением ожидаем, когда твоя изумительная армянка продемонстрирует свое мастерство. Тиридат был просто потрясен ее выступлением.

Сен-Жермен кланялся каждому из присутствующих, стараясь не выдать своего беспокойства. Зачем Нерон его пригласил? Ему нужно что-то от Тиштри? Или от него самого? Он знал, что Нерон имеет привычку заниматься своеобразным вымогательством, начиная неуемно расхваливать что-то и тем самым понуждая владельца заинтересовавшей его вещи делать ему подарок. Благосклонность порфироносца, конечно, многое значила, но Сен-Жермен счел за лучшее промолчать. Будь, что будет, но Тиштри останется с ним.

– Ты видел прошлые игры? – спросил Нерон, поворачиваясь к столу.- Угощайся. Особенно хорош гусь, языки жаворонков также неплохи.

– Благодарю тебя, но обычаи моего народа не поощряют публичные трапезы.- Сен-Жермен был рад, что его кушетка располагалась в тени, ибо скифские сапоги под палящими солнечными лучами могли доставить ему немало мучений.

Император расхохотался, его хохот сопроводило подобострастное хихиканье окружающих.

– Ох, чужеземцы, до чего же вы эксцентричны,- выдохнул он, утирая глаза краем тоги. Тушь, их оттенявшая, оставила на полотне грязные пятна.

– Ты говорил об играх,- рискнул напомнить ему Сен-Жермен, опираясь на локоть.

– Ах да, об одной восхитительной шутке. Весь цирк бушевал.- Нерон весело фыркнул.- Один ювелир долгое время занимался мошенничеством, изменяя достоинство попадавших в его руки монет. Воровство обнаружили, бедный дурень ожидал наказания. Его вытолкнули на арену, где уже стояла огромная клетка, со всех сторон закрытая полотном. Рабы привязали к дверце клетки веревку и убежали с другим концом ее за барьер.- Нерон потянулся к большому серебряному кубку, отделанному жемчугами, и жадно хлебнул из него.- Плут был уверен, что его сейчас растерзают, и едва стоял на ногах. Наконец распорядитель дал знак, веревку дернули, дверца открылась, все в ужасе замерли, ожидая, что на песок выскочит тигр. А из клетки вышел цыпленок. Преступник рухнул на землю, а распорядитель во всеуслышание напомнил ему, что одно мошенничество стоит другого.

Разразившийся вокруг хохот на этот раз был вполне искренним, Сен-Жермен также позволил себе рассмеяться.

– Весьма остроумно,- сказал он.

– И очень уместно,- согласился Нерон.- Но ты здесь не для того, чтобы выслушивать анекдоты. Я хочу удостоить награды твою рабыню, а заодно оказать почтение и тебе.

– Почтение? – поднял бровь Сен-Жермен, спрашивая себя, в чем тут ловушка.- Я не совершил ничего выдающегося.

– Позволь об этом судить мне,- отозвался Нерон и огляделся, ожидая поддержки. К его удивлению присутствующие молчали.

Юст откашлялся и, не глядя на Сен-Жермена, сказал:

– Позволь возразить тебе, цезарь! Не слишком патриотично отличать чужеземцев, в то время как многие достойные римляне остаются в тени. Все здесь собравшиеся вместе с тысячами других радетелей своей великой отчизны удручены твоим намерением отправиться в Грецию, не задевай же их чувств.

Сен-Жермен согласно кивнул.

– Сенатор прав, августейший. В мои намерения вовсе не входит лишать твоей благосклонности римлян, которые и так слишком добры, оказывая мне гостеприимство.

Нерон взмахом руки отмел возражения.

– Чепуха. Ты слишком скромен. Ты поставил зверей для нынешних игр и для визита царя Тиридата. Ты научил меня играть на египетской арфе. Ты содержишь и посылаешь на состязания великолепных возниц. Покажите мне римлянина, у которого больше заслуг! – Это был, безусловно, вызов, но принять его никто не осмелился.

– Но здесь римляне у себя, в родном доме, в том месте, где они справедливо могут рассчитывать на определенное положение и привилегии, недоступные чужакам.- Произнося эти слова, Сен-Жермен был совершенно искренен.

– Все сыновья,- буркнул Нерон, раздражаясь,- обязаны хранить верность отчему дому, не ожидая наград.- Он в припадке хмельного уныния уставился в кубок.- Моя мать была ужасной женщиной, просто ужасной, но она безусловно права в одном; тот, кто носит порфиру, всегда окружен предателями и лжецами, и глуп цезарь, доверяющий хотя бы кому-то из них.

В императорской ложе повисла напряженная тишина придворные сжались, стараясь не смотреть

друг на друга.

Первым решился нарушить молчание Сен-Жермен.

– Меня подозревают, о цезарь?

– Тебя? – Нерон покачал головой. – Нет, не тебя- Он протянул пустой кубок рабу. – С тобой мне надо поговорить о кое-каком проекте. Однако божественного Юлия убили друзья. Мне следует помнить об этом.

Внизу взвыли трубы. Толпа приветствовала очередного гладиатора-победителя, вздымавшего к небу окровавленный меч.

– Твоя рабыня – следующая, – напомнил Нерон.

– Уверен, она готова,

– Сен-Жермен, – император вдруг встрепенулся, – как думаешь, она сможет научить меня этому? Мне тоже хотелось бы стоять на руках, опираясь на спины двух скачущих лошадей.

– Нет, августейший, – быстро сказал Сен-Жермен, зная, что капризам Нерона нельзя потакать, особенно в отношении скачек. – Это не навык, это – наследственное. Тиштри – наездница в четвертом колене и села в седло, едва научившись ходить. И потом, – добавил он увещевающим тоном, – подобные трюки – удел циркачей. Великий государь обязан уметь управлять боевой колесницей и не обязан потешать на ней чернь.

– Ты, разумеется, прав, – согласился Нерон, поразмыслив. – Но что за блистательный трюк! – Он грозным взглядом обвел своих приближенных. – Что скажете, а? Вам бы небось хотелось, чтобы я занялся этим и погиб под копытами бешеных скакунов? Тогда вы оказались бы у власти без всех ваших заговоров и интриг. И очень скоро держали бы друг друга за горло, мечтая, чтобы Нерон возвратился к вам и сделал вас по-прежнему единодушными хотя бы в ненависти к нему.- Император вяло махнул рукой и перевел взгляд на сверкающую арену.

Врата жизни были распахнуты. Тиштри погнала упряжку галопом навстречу грому приветственных криков.

Нерон, подавшись вперед, неотступно следил за армянкой. Лицо его выражало восхищение и тоску.

Текст официальной депеши, посланной из Греции в Рим.

«Сенаторам, и воинам, а также народу Рима греческий гарнизон Афин шлет свой привет!

По приказу императора Нерона генерал Гней Домищш Корбулон по прибытии на Олимпийские игры лишил себя жизни. Герой сражений на восточных рубежах Римской империи, обвиняемый в политических преступлениях, вернул себе честь тем, что пал от собственного меча.

Его последним словом было: "Аxios!" Этим словом греки приветствуют победителей Олимпиад. Корбулон своим восклицанием признал власть императора над собой и умер достойно. Знайте, что те, кто начнет говорить вам другое, лжецы, пытающиеся очернить память доблестного и искренне раскаявшегося в своих заблуждениях воина, заслуги которого вместе со всеми римлянами признает и греческий гарнизон.

Тициан Сассий Бурс,

центурион афинского гарнизона.

14 мая 819 года со дня основания Рима»-

ГЛАВА 15

Когда Оливия вышла из закрытой двухколесной повозки, никто из рабов не кинулся к ней. Родительский дом казался совершенно заброшенным; у дверей – ворох сухих листьев, покосившиеся ставни на окнах. И все же это был ее дом, тот самый, в котором она родилась, построенный во времена республики братом ее прапрапрадеда и считавшийся еще при цезаре Августе одним из великолепнейших римских особняков. Теперь яркое весеннее солнце немилосердно освещало старинное здание, выявляя всю снедавшую его, как болезнь, нищету.

Оливия помедлила на пороге, удрученная зрелищем. Впервые после смерти отца и осуждения братьев Юст позволил ей навестить мать. У двери висела цепь колокольчика, и молодая женщина дернула за нее, чтобы вызвать привратника, подумав о том, что когда-то необходимости в таком колокольчике не было, поскольку у входа все время дежурил принаряженный раб. Она услыхала хриплый звон, эхом отозвавшийся в доме. Потом повернулась к вознице.

– Ты загораживаешь дорогу, Иоб. Отгони колесницу к конюшням. Поговорив с матерью, я приду прямо туда.

Иоб неохотно взял в руки поводья, но подумал, что хозяйка права Улица и впрямь узковата, людям с носилками, например, мимо уже не пройти.

Как только Иоб уехал, Оливия вновь дернула за цепочку, внезапно забеспокоившись. Она уже собралась толкнуть дверь сама, но тут услыхала шаги и скрежет отодвигаемого засова.

– О-о! Да это Оливия! – промолвил древний привратник и широко распахнул дверь, чтобы гостья ступила в дом с правой ноги,- он по-прежнему верил в приметы.

– Да, Этеокл, это я.- Оливия улыбнулась, чтобы скрыть изумление. Туника старого грека была сильно потертой, сандалии расползались.

Этеокл печально вздохнул.

– Да, моя госпожа, вот оно как обернулось. Пощадили лишь тех, кто принадлежал твоей матери Всех остальных осудили вместе с твоим отцом. Всех остальных. Всех.- Он закрыл дверь и закашлялся.

Оливии показалось, что она что-то не так поняла – Ты говоришь, что пощадили только рабов матери? – В таком случае в доме почти никого не осталось, подумалось ей.

– Они выкопали какой-то закон, госпожа. Требующий уничтожать все окружение подстрекателей к мятежу, и вот…

– Это республиканский закон, но к рабам он не относится.- Голос Оливии возмущенно возвысился.- Их можно лишь продавать, но не карать! – Она бросила взгляд в сторону библиотеки, где вечерами любил засиживаться отец. Дверь открыта, пол давно не метен, вместо четырех масляных ламп мигает тусклый светильник. У нее сжалось горло.- Это варварство – осуждать рабов за проступки хозяев! Или боги отняли у императора разум? – Она знала, что это не так, но знала также, что Нерон подвержен приступам страха, толкавшим его на любую жестокость.

– Я не ведаю, госпожа Мне известно лишь, что это случилось и что никто не захотел нам помочь.

Оливия помрачнела Юст с момента ареста родных удерживал ее дома. Ей нечего было сказать старику.

– Никто не винит тебя, госпожа,- ласково произнес Этеокл и побрел в глубину старинного здания. Оливия последовала за ним, не уставая дивиться произошедшим вокруг переменам.

Большая часть мебели исчезла из приемной вынесли все столы, которые ее прадед присылал из Египта, и резные шкафы, и красивые сосновые кресла Сохранились лишь сундуки, но тот, что побольше и поновее,- в котором отец хранил свитки с купчими и хозяйственными счетами – тоже пропал.

– Как все это…- У нее не находилось слов.- Когда это случилось, Этеокл?

– Через месяц после ареста старого господина.

Сначала они взяли немного, но потом приходили еще и еще. Госпожа Ромола не могла ничего с ними поделать. Твой дядюшка к нам теперь ни ногой, твоя тетушка по-прежнему в Галлии, твоим сестрам тоже стало не до нее. Госпожа пробовала писать твоему мужу, но он ей не ответил. Ни на одно письмо.- В голосе грека послышалась неприязнь.

– Юст сказал, что матери запрещено вести переписку. Иначе я бы давно…- Она стиснула руки. Юст попросту лгал.

Этеокл лишь пожал плечами и молча открыл высокую дверь.

В покоях матери все вещи вроде бы оставались на месте, но гнетущий дух бедности ощущался и здесь. Стоявшая у окна Деция Ромола Нол переставляла в вазе цветы. Ее волосы, сильно побитые сединой, были стянуты в узел. Поправив последнюю розу, вдова повернулась.

– Оливия,- выдохнула она и бросилась в раскрытые объятия дочери.

Обе они заплакали, стыдясь своих слез и не осмеливаясь взглянуть друг на друга Каждая пыталась взять себя в руки, но ни у одной, казалось, недоставало на это сил.

Ромола опомнилась первой. Она смахнула слезы ладонью и отступила назад, расправляя одежду и стараясь придать своему лицу выражение беззаботности.

– Приятно вновь увидеть тебя. Прощу прощения за беспорядок. Дрова у нас закончились, поэтому пол холодный и всюду сквозняк.- Мать указала дочери на одно из трех стоявших в комнате кресел – Мою мебель, правда, не тронули, но прочее унесли даже утварь из кухни. Мне по-прежнему стряпает Гедрика, однако она очень стара, и я не могу много с нее спрашивать. Надеюсь, ты не обидишься, если я не предложу тебе ничего, кроме хлеба и фруктового сока?- Она передернулась.- Они опустошили и погреб, иначе мы выпили бы вина.

Оливия подавила в себе взрыв возмущения. Нечего говорить о том, что ушло.

– У тебя будет все, матушка. И дрова, и вино. Юсту придется озаботиться этим.

– Нет! – воскликнула Ромола, изменившись в лице.- Мне ничего не нужно от этого человека!

– Что ты хочешь этим сказать? – изумилась Оливия.

– Ничего,- сдавленным голосом произнесла Ромола.- У меня, разумеется, нет доказательств…- Она осеклась.- Да садись же. Сейчас Этеокл что-нибудь нам принесет.

– Но я приехала сюда не ради закусок,- запротестовала Оливия.- Я приехала, чтобы повидаться с тобой.- Голос ее сорвался, она на мгновение смолкла.- Если бы Юст не продал моих рабов, я сделала бы это давно.

– Он продал твоих рабов? – переспросила Ромола, словно не веря своим ушам.- И по какому же праву? Почему ты разрешила ему?

– Разрешила? – встрепенулась Оливия.- Ты полагаешь, меня кто-то спросил? Он сказал, что лишит отца собственности, если я буду протестовать. Он предоставлял ему какие-то ссуды.

Ромола удрученно кивнула.

– Да это так. Тарквиний был слишком беспечен и не стеснялся одалживаться у твоего мужа. Он полагал что Юст не осмелится предъявить ему иск, как отпрыску древнего и благородного рода

– Правда, дочерней его ветви,- сказала Оливия, чтобы что-то сказать.

– Пусть дочерней. Но я нисколько не сомневалась, что твой дорогой муженек при удобном стечении обстоятельств не упустит случая нам навредить.

Ромола вызывающе вскинула голову. Морщин на ее лице явно прибавилось, но вместе с тем в нем появилась твердость и особенная величавая красота, уже не нуждавшаяся в косметических ухищрениях.

– Да,- сухо кивнула Оливия.- Подлость – его отличительная черта.

Послышался осторожный стук в дверь, и Ромола оглянулась.

– Это ты, Этеокл?

Это был действительно грек, он нес целый поднос угощений. Там теснились и финики, исходящие соком, и сладкие пирожные, и маленькие слоеные пирожки с мясной начинкой, и сдобные булочки с ветчиной, и рулеты из тонкого теста, обжаренные в кипящем масле и присыпанные орехами. В центре подноса возвышался стеклянный кувшин с горячим отваром из яблок, увенчанный облачком взбитых яичных белков.

– Но это же просто пир! – вскричала Оливия.- Немедленно все унеси.

– Гедрика заявила, что ты не уйдешь из своего дома, как вольноотпущенница, отведав лишь пшеничных лепешек.- Этеокл поставил поднос на стол и демонстративно скрестил руки.- Она говорит, что на кухне еще полно всякой всячины, а это все надо съесть.

Оливия, порозовев от смущения, быстро взглянула на мать.

– Передай Гедрике, что я соскучилась по ее стряпне и что ничто другое не могло бы меня порадовать больше.

Это были правильные слова, и Этеокл тут же смягчился.

– Обязательно передам, госпожа. Гедрика будет счастлива- Он вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

– Что на кухне и впрямь довольно еды? – тихо спросила Оливия, глядя на угощение.

– Полагаю, нет.- Ромола вздохнула.- Мы всегда поджимаемся, у нас мало денег. Я даже подумываю о продаже одного из рабов, но они все пожилые, и много с этого не возьмешь. Кроме того, никому из них не хочется к новым хозяевам, ведь они столько лет жили со мной.

Оливия порывисто взяла мать за руку.

– Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Деньги? Ну что же, я их найду.

– У своего мужа? – резко спросила Ромола.- Я тронута твоей заботой, Оливия, но ничего от него не приму. Я сыта по горло его в нас участием.

– А если я попрошу их не у него? Если я найду деньги у кого-то другого? – Оливия вдруг подумала о Сен-Жермене. Они, правда, в последнее время не видятся, но он… так богат.

– У кого же? – спросила Ромола.

– У друга.- Оливия отвела взгляд.

– У любовника? – с осуждением произнесла мать.- Ты заводишь любовников еще до рождения первенца?

Ответом ей был громкий язвительный смех.

– У меня было столько любовников, мама,- Оливия дернула головой,- что всех и не упомнишь. Нет, неправда Я помню каждого, только не хочу вспоминать.

Ромола была потрясена

– И Юст о них знает? Возможно, именно потому он и ополчился на нас? – Гордая римлянка вперила в дочь гневный, испепеляющий взгляд.

– О да, он все знает. Он сам выбирает их для меня.- Голос гостьи сорвался, она с трудом удерживалась от слез.- И заставляет меня завлекать их. Самых ужасных, от которых бегут даже шлюхи. А потом следит за нами из тайника. Или выходит и помогает насильникам.

– Понятно.- Глаза патрицианки окаменели. Она сидела не шевелясь, с лицом, походящим на греческую трагедийную маску.- Как долго все это длится?

– Долго, мама. Практически, со дня свадьбы.- Оливию жег стыд, она не смела поднять веки.- Однажды я пыталась поговорить об этом с тобой.

– Покарай его, мать Исида! – вскричала Ромола, вновь наливаясь гневом.- Он погубил наш род!

Оливия только кивнула.

– Я пыталась его урезонить, но он пригрозил, что посадит отца в тюрьму. Он сказал, что купил меня, как рабыню, а рабы обязаны повиноваться своим господам.- Она потянула за край скатерти и принялась мять пальцами ткань.

Ромола выпрямилась и почти спокойно сказала:

– Когда обезглавливали твоего отца, Юст наблюдал за казнью. Он видел все.- Она взглянула на стол.- Еда остывает.

– Не думаю, что смогу сейчас есть.

– Ты должна. Иначе бедная Гедрикя не утешится. Выпей немного сока, пока он горячий. За разговором мы все понемногу съедим. У тебя ведь есть время верно? Тебе ведь не надо уезжать прямо сейчас?

– Нет, не надо.- Оливия приняла из рук матери стеклянную чашку и с немым вопросом уставилась на нее.

– Серебряные и золотые кубки мы продали, – пояснила Ромола.- И с тех пор у нас в обиходе стекло.

Оливия нехотя сделала пару глотков и отставила чашку.

– Сколько тебе нужно денег? – напрямик спросила она.

– Не знаю, дочка. Надо бы расспросить Этеокла, он постоянно что-то подсчитывает. Хотя что тут считать? Никакого хозяйства мы не ведем, и положение наше почти безнадежно.

– Выясни все обстоятельно и пошли мне записку. Деньги у тебя будут.

– Твоему любовнику я безразлична,- сказала Ромола, вглядываясь в лицо дочери.

– Зато ему небезразлична я! – Оливия сама удивилась собственному спокойствию, хотя эти слова автоматически переводили ее в разряд содержанки.- Он чужеземец и владеет прекрасной виллой…

– Предпочитаю не знать, кто он такой. Боюсь мне придется принять твой дар. Ничего другого не остается.- Ромолу охватила нервная дрожь.- Впрочем, я могу по утрам вместе с чернью получать даровое зерно. Говорят, сейчас этим кормится почти треть населения Рима. Почему бы и мне не примкнуть к этой трети?

Оливия вновь прихлебнула из чашки и взялась за пирожное. Вкуса она не чувствовала, но еда избавляла от необходимости что-либо отвечать. Она сделает все,чтобы мать не нуждалась, и будет с ней видеться чаще. Теперь Юст не сможет ей это запретить.

– Твой муж,- голос Ромолы сделался отстраненным был тем человеком, который предал нашу

семью. Я думала, ты это знаешь.

– Юст? – глупо переспросила Оливия, но, взглянув в лицо матери, поняла, что не ослышалась.- Кто тебе рассказал?

– Не важно. Его уже нет в живых, но он слышал это от самого Тигеллина. Когда допрашивали Друзилла, Тигеллин поставил ему Юста в пример, как человека, истинно преданного отчизне, сумевшего раскрыть власти глаза на поползновения алчных и низких людей.- Патрицианка встала и, подойдя к окну, принялась переставлять в вазе розы.

Оливия сидела недвижно, всерьез опасаясь, что стоит ей шевельнуться, и под ногами ее разверзнется бездна. Все, чего она сейчас жаждала, это всадить в жирную грудь Юста самый широкий и самый острый на свете кинжал. О негодяй! Он понуждал ее к скотским совокуплениям со всяким отребьем, и она ему подчинялась, ибо условием сделки было благополучие близких ей людей. Жертва оказалась напрасной! Оливия задыхалась от ярости. Нет, Юст недостоин легкой и быстрой смерти. Лучше связать ему сонному руки, а потом отворить жилы и наблюдать, как из его туши капля за каплей сочится черная кровь.

Мать отвлекла ее от мрачных видений.

– Выпей еще сока, дочурка! – Она говорила с ней как с маленькой девочкой.- И соизволь попробовать булочку с ветчиной

Обращение Нерона к сенату и жителям Рима.

«Сенат и народ!

Ваш император шлет вам из Греции свой августейший привет!

Уведомляю вас, что в Коринфе двадцать восьмого ноября 819 года со дня основания Рима я объявил Грецию свободной страной, ибо не подобает нам попирать пятою захватчика столь славную нацию, у которой мы многое переняли и намереваемся еще перенять.

Олимпийские гири уже завершились, они стали великим триумфом Рима, ибо римляне первенствовали во всем. Я сам принимал участие не только в Олимпийских, но также в Пифийских, Истмийских, Немейских и прочих играх и завоевал тысячу восемьсот восемь призов. Это ли не свидетельство могущества и славы империи? Гордый своими немалыми достижениями, я искренне рад вам о них сообщить.

Гелий забросал меня письмами, умоляя вернуться. Что ж, это совпадает и с моим настроением - я вернусь до конца февраля. Я горю желанием с новым благоговением прикоснуться к священной земле Рима и поглядеть, насколько продвинулось строительство Золотого дома.

Я снедаем нетерпением большим, чем любовник, жаждущий прижать предмет своей страсти к груди. Только бы не разыгрались зимние бури! Впрочем, меня не остановят даже они^1.

Любящий вас и ожидающий ответной любви

Нерон,

ваш цезарь и император.

3 февраля 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 16

Кошрод помедлил у входа в северное крыло виллы. С тех пор как хозяин вернул его к жизни, он бывал тут не более полудюжины раз. Подняв руку, молодой перс дважды постучал в дверь. Раб-охранник внимательно за ним наблюдал.

Кошрод внутренне передернулся и наткнулся на испытующий взгляд Аумтехотепа.

– Да?

– Мне надо видеть хозяина- Перс беспокойно переступил с ноги на ногу.- Это важно, Аумтехотеп. Впусти же меня.- Египтянин не спешил отозваться на просьбу.- Ну же. Я не стал бы беспокоить господина по пустякам.

– Входи, Кошрод,- приглашение прозвучало бесстрастно.

– Благодарю,- Кошрод перешагнул через высокий порог.- Где господин?

– В комнате времени. Это возле купальни. Тебя проводить? – В руках Аумтехотепа тускло блеснул стиль. Видимо, появление перса оторвало его от работы.

– Возле купальни? Не надо. Там комнат немного.- Кошрод повернулся и пошел по длинному коридору, оглашая его громким стуком подковок. Теперь вместо мягких сандалий ему приходилось носить скифские сапоги.

Сен-Жермен даже не посмотрел на вошедшего, занятый изучением древнего свитка, и молодому персу пришлось окликнуть его.

– А, это ты!

Откинувшись на спинку старинного деревянного кресла, Сен-Жермен с удовольствием потянулся. На правой руке его посверкивал серебряный перстень с печаткой. Он был в своей повседневной одежде – черной персидской тунике и черных штанах.

Кошрод в замешательстве оглядывал кабинет, заставленный разной величины механизмами, отмечающими ход времени и делящими сутки на равные доли. Одни из них работали под действием грузов, другие приводились в движение пружинами, третьи – струйками воды или песка. Многие колеса вертелись совершенно бесшумно, но некоторые поскрипывали и даже словно бы стрекотали.

– Ну что, Кошрод? – ласково произнес Сен-Жермен.

Юноша переключил внимание на хозяина,

– Я очень обеспокоен, и потому явился к тебе. Сен-Жермен осторожно свернул свиток и пожаловался:

– Эти древние пергамента чересчур хрупкие. Так и ждешь, что какой-нибудь рассыплется в пыль. Что же тебя беспокоит?

Кошрод дернул плечом.

– Слухи. Вернее, отсутствие их.

– Если ты имеешь в виду болтовню вокруг скорого возвращения императора, то я, вероятно, слыхал каждую сплетню раза по два, а то и по три.- Сен-Жермен спрятал свиток в ящик стола и встал.- Что, в воздухе пахнет заговором?

– И даже очень,- отозвался Кошрод.

– Ну разумеется. Нерон сильно сглупил. Если бы он уехал на месяц-другой, оппозиции не удалось бы сплотиться. А год отлучки дает его врагам шанс.- Сен-Жермен прошелся по комнате, продолжая вслух рассуждать: – И Корбулона ему убивать тоже не стоило, легионы любили своего генерала, а теперь в их рядах растет недовольство…

– Все много хуже,- перебил хозяина перс- Недовольство было всегда. Сколько я здесь живу, все судачат о необходимости перемен, о казнокрадстве, о неразумных законах. Каждый, если послушать, готов ополчиться на власть.- Его черные глаза засверкали

– Только сейчас все по-другому. Болтуны попримолкли. Всюду снуют какие-то люди – из легионов Галлии и Лузитании. Они приезжают и уезжают, а все их словно не замечают, все делают вид, что не знают, зачем они тут.- Он, насупясь, умолк, ожидая, что скажет хозяин.

– А ты наблюдателен,- улыбнулся ему Сен-Жермен. Протянув руку, он положил ее на плечо перса, смуглое от загара, но покрытое белыми нитками шрамов.- И все-таки беспокоиться рановато. Нет-нет, я согласен, что кое-что назревает. Весьма вероятно, что вскоре последует серия покушений на августейшую жизнь. Нерона попробуют уничтожить, потом по империи прокатится волна казней. Это достаточно известная схема. Но настоящей грозы не будет, пока в дело не вступит сенат. Только тогда, когда это произойдет, Рим и впрямь содрогнется…

– Ты говоришь так, будто только того и ждешь! – Кошрод сердито стряхнул с себя хозяйскую руку.- А знаешь ли ты, чем чреваты подобные бунты?

– Имею некоторое представление,- сухо произнес Сен-Жермен, отодвигаясь от перса.- Став… постарше, ты научишься не принимать все так близко к сердцу.- Он открыл сундук, битком набитый старинными свитками.- Эти пергамента и папирусы хранят информацию об аналогичных событиях – как тысячелетней давности, так и почти современных. Твою семью уничтожил переворот. Мой род тоже прошел через это. Троны шатки – так же как и государства

– Но только не Рим,- возразил Кошрод.- мощен, богат и правит половиной мира

– Не совсем половиной,- Сен-Жермен улыбнулся.- Богатство, изобилие, власть всегда ходят над бездной, которая время от времени разверзается. Рим вовсе не исключение и тоже падет. Но, полагаю, не завтра. Хотя через некоторые испытания ему все же пройти предстоит.- Он подошел к окну и распахнул ставни, впуская в полутемную комнату потоки золотистого весеннего света

– Разве ты не собираешься что-нибудь предпринять? – Перс подошел к своему господину и заглянул ему прямо в глаза

– К чему? Я ведь не римлянин. И не стремлюсь к власти.- Сен-Жермен отвернулся и погрузился в молчание, глядя на струи фонтана.

– Господин? – Кошрод не понимал, что происходит. Невозмутимость хозяина не только не успокаивала, но, наоборот, пугала его.

– Прости, мой друг. Я сегодня в дурном настроении.- Сен-Жермен повернулся к рабу.- Ты правильно сделал, что поделился со мной своими сомнениями. Я, конечно, приму все меры предосторожности, ибо тоже боюсь. О да,- сказал он, заметив, как расширились глаза перса- Ведь и мы уязвимы. Меч, обезглавивший Максима Тарквиния Клеменса, столь же смертоносен для нас. Разруби мой позвоночник, и я умру. Брось в огонь – и от меня ничего не останется. Нас можно давить с той же легкостью, что и других. Попробуй пройтись без сапожек по солнцу, и поджаришься, словно кусок мяса на сковородке. Ночь и земля – наши друзья, но они не спасают от истинной смерти. Чтобы от нее уберечься, нужна голова, ну и, конечно, немного везения, а все это, кажется, у нас с тобой есть.

– Хозяин, в Риме нельзя укрыться от римлян… Многие ненавидят тебя. Особенно после того, как Нерону вздумалось оказать тебе публичные почести! – Кошрод беспокойно переступил с ноги на ногу.- Опасность чересчур велика.

– Я это понимаю,- Сен-Жермен разглядывал

перса, выискивая в нем знаки свершившейся перемены. Их практически не было. Возница оставался возницей. Впрочем, прошло всего лишь два года – это, конечно, не срок. Он вздохнул.- Признаюсь, я подумывал об отъезде. У меня есть в других странах владения и дома Но,- его мысли обратились к Оливии,- я не могу это сделать. А ты… что ж… ты поезжай. Если хочешь, я дам тебе вольную и отправлю в одно из моих парфянских поместий. Или вернись в Персию, если сочтешь это стоящим делом.

– Уехать? – недоверчиво спросил Кошрод, сердито глядя на своего господина – Я ведь не трус.

– Я и не говорю, что ты трус,- кивнул Сен-Жермен, не зная, как перебросить мостик через столетия и передать свой опыт задиристому юнцу.- Но… послушай, меня. Ты полон доблести и отваги и готов к немедленным действиям, однако спешка чревата губительными последствиями, опрометчивость следует спрятать в карман. Тебе, вероятно, кажется, что хорошо бы связаться с какой-нибудь группировкой. И ты, естественно, полагаешь, что мы выберем ту, которая победит. Но даже в скачках многое зависит от случая, а политика – это не скачки.- Сен-Жермен вновь вздохнул и посмотрел на свои ногти.- Самое разумное в таких случаях – устраниться, уйти.

– Ты лишь советуешь, а сам никуда не едешь! – Это уже походило на дерзость, и Кошрод напрягся, ожидая удара, хотя хозяин всегда был мягок к рабам.

– Я не могу. И даже если бы мог, не уверен, что воспользовался бы возможностью. Рим держит меня.

– Женщин много, и все они одинаковы,- пожал плечами Кошрод.

– Ты так полагаешь? – спросил Сен-Жермен, ощутив некую грусть. Он и сам прежде так думал.

– Некоторые более притягательны,- признался Кошрод, помолчав.- Одни трепещут от страха, другие радостно оголяют груди и бедра, но все хотят одного.- В его словах слышалась конфузливая похвальба.- Разве у тебя по-другому?

Сен-Жермен едва заметно качнул головой.

– Не знаю, Кошрод. Я сейчас… несколько от всего этого отошел.

Кошрод поморщился и забегал по комнате, потом опять остановился.

– Так ты собираешься просто ждать? Ловушка может закрыться.

– Да, может,- спокойно кивнул Сен-Жермен.- Поэтому я и не удерживаю тебя. Ты волен уехать, когда пожелаешь. Но до лета, мне кажется, беспорядков не будет. Сенат пребывает в растерянности, а Нерон далеко не дурак.

Римские большие часы громко щелкнули, прозвучал маленький гонг.

Этот звук словно бы разрядил повисшее в комнате напряжение.

– Когда у тебя скачки? – спросил Сен-Жермен будничным тоном, словно Кошрод только что к нему заглянул.

– Через декаду. Я выступаю за синих. Эта фракция хочет меня купить.- Перс стряхнул с туники несуществующие пылинки и передернул плечами.- У них хороший манеж.

– Скажи им, что я тебя не продам. В остальном поступай как знаешь.

Кошрод внезапно заулыбался.

– Да хранит тебя Митра [35], хозяин. А я пойду искупаюсь. Поверь, все, что мною здесь сказано, говорилось с открытой душой.

– Знаю,- кивнул Сен-Жермен.- И ценю твою откровенность. Ступай, тебе и впрямь следует охладиться. А потом, если хочешь, снова поговорим. Только не о Нероне и Риме.

Кошрод хохотнул и вышел из кабинета. Удаляясь, он принялся бодро насвистывать, вторя цоканью своих каблуков.

Убедившись в том, что перс покинул пределы здания, Сен-Жермен выглянул в коридор и позвал:

– Аумтехотеп!

– Если верить Кошроду, положение осложняется,- сказал он, когда египтянин явился на зов.- Думаю, наша с тобой информация не очень точна

Его лицо сделалось озабоченным, в голосе появились тревожные нотки.

– В Риме ни о чем серьезном не слышно,- Аумтехотеп был смущен.- Горячие головы вроде бы попритихли.

– Но в дело вступили люди с холодным умом. Те, за которыми стоят легионы, настроенные довольно решительно.- Сен-Жермен опустился в кресло, потом резко встал.- Я хочу знать, о чем шепчутся эти люди. Я хочу знать, что творится в лагере преторианцев. Если ожидается бойня, нам следует подготовиться к ней.

Он взял со стола жезл, увенчанный фигуркой быка с крыльями, и, постукивая им по ладони, продолжил:

– Кошрод заметил в городе посланцев из Галлии и Лузитании, а легионы там очень сильны. Отбери несколько надежных рабов и уступи их по сходной цене офицерам, занимающим в армии ключевые посты. Потом мы опять выкупим их. Два секретаря, которых ты порекомендовал мне приобрести прошлой зимой, по-моему, очень толковы и расторопны. Есть также смышленый конюх из северных мест – наверняка он приглянется молодому трибуну. Если понадобится, к нему можно направить и Тиштри, она возражать, я полагаю, не будет. В общем, продумай, кого можно задействовать, и все как следует взвесь.

– Как скоро представить список? – сдержанно спросил Аумтехотеп.

– Как можно скорее! – Сен-Жермен швырнул жезл на стол- Боги, какие же они все идиоты!

Лицо Аумтехотепа не дрогнуло.

– В отличие от тебя, господин. Сен-Жермен поднял брови.

– О, я тоже глупец. У меня нет на свой счет ни малейших иллюзий.- Он покачал головой.- Но я хотя бы сознаю свою глупость.

– Как будет угодно хозяину.- Египтянин поджал губы.

– Сколько раз я давал себе слово не повторять прошлых ошибок! И вот Рим на грани гражданской войны, а я еще здесь. Ну? В чем же тут мудрость?

– Мудрость бывает разная, господин.

– Я говорю себе то же самое. Чтобы утешиться. Но не очень-то утешаюсь. Тебе хватит двух дней, чтобы продумать кандидатуры?

Аумтехотеп спросил в свою очередь:

– Мне посвятить в это Кошрода?

– Именем вечного Стикса [36], конечно же нет! – Сен-Жермен закатил в комическом испуге глаза- Он слишком бесхитростен и не в меру ретив. Скажи я ему, что мне срочно нужна информация, и он помчится опрашивать каждого раба на арене. Те, кто действительно что-то знает, будут шарахаться от него, и в результате к нему станут липнуть одни пустозвоны. Кроме того, когда каша заварится, кто-нибудь да припомнит, что Кошрод задавал много вопросов, а это может привлечь нежелательное внимание к нам. Нет, пусть уж лучше Кошрод себе думает, что я беспечен и слеп, так от него толку будет побольше. Если ему случайно откроется что-нибудь подозрительное, он все равно прибежит прямо ко мне.

– Да, господин.- Египтянин кивнул, коротко поклонился и вышел из кабинета.

Письмо префекта преторианской гвардии Нимфидия Сабина к сенатору Корнелию Юсту Силию.

«Привет тебе, благородный сенатор! Мой напарник Гай Офоний Тшеллин поручил мне известить тебя, что он по состоянию здоровья удалился от дел, чтобы вести спокойную жизнь на своей северной вилле. Все мы надеемся, что лечебные процедуры и мирная обстановка будут способствовать скорейшему восстановлению его прежней энергии, и глубоко скорбим, что ему пришлось нас покинуть в трудное время - как раз накануне реорганизации наших гвардейских подразделений, направленной на то, чтобы сделать их службу еще более эффективной, ибо долгое отсутствие императора поселило брожение в некоторых незрелых умах.

Тигеллин сообщил мне, что ты в прошлом оказывал ему определенного рода, услуги, я прошу тебя

распространить эту привилегию и на меня. Теперь, когда все бремя командования легло на мои плечи, я стал еще больше нуждаться в помощи истинных римлян, принимающих близко к сердцу интересы отчизны и не смущающихся волной новых предательств, подступившей к самым воротам Рима. Скрытые враги опаснее внешних, ибо их удары нацелены прямо сердце империи, но, слава небу, ее есть кому защитить.

До нас в последние два дня дошли сведения, что легионы Таррагона, Бсгпики, а возможно, также и Аузитании готовы провозгласить Сервия Сульпиция Тальбу императором и возвести его на римский престол. Гальбе, кажется, уж под семьдесят, ну возможно ли в таком возрасте затевать авантюры, однако факт налицо. Армия - увы! - недолюбливает Нерона за его политику в отношении Греции, каковая привела лишь к тому, что на наших границах сделалось неспокойно, но выливаться в измену подобное недовольство, конечно же, не должно.

По этой причине я хочу тебя попросить информировать меня обо всем, что покажется тебе подозрительным в указанной выше связи. Наглецам, вынашивающим платя свергнуть законного цезаря и поставить на его место другого, следует дать достойный отпор. Тигеллин уверял, что лояльность к властям - основное качество твоей благородной натуры. Надеюсь, наше сотрудничество укрепит меня в этой вере.

Собственноручно

Нимфидий Сабин,

префект преторианской гвардии.

10 апреля 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 17

По озеру подле Золотого дома плавали лодки с музыкантами и певцами, услаждавшими своими мелодиями и напевами слух прогуливавшейся по берегу знати. Вечер был теплым и тихим, напоенным ароматами трав и цветов, на небе загорались первые звезды. Небольшое стадо ручных оленей льнуло к гуляющим, те угощали животных фруктами, доставая их из специально расставленных закрытых корзин. Сам Нерон с лирой в руках знакомил почтительно внимающих ему слушателей с новыми, разученными им в длительном путешествии по Греции песнями, сопровождая их обширными комментариями.

– Да, греки намного одухотвореннее нас,- томно вздыхая, говорил он.- Их речи философичны, в их залах потрясающая акустика, их изваяния полны жизни. Вы тут себе даже не представляете, насколько глубока их культура.

– Кому же, как не тебе, донести до нас ее красоту, государь? – быстро проговорил Корнелий Юст Силий.- Ты для того наделен всеми мыслимыми талантами.

– Ах, если бы не бремя моего положения,- вздохнул вновь Нерон, пощипывая струны большой лиры.- По временам мне кажется, что я с удовольствием променял бы свою порфиру на рубище беднейшего греческого пастуха, изливающего себя в незатейливых мелодиях флейты.

– Ты изливаешь себя по-другому, о августейший,- поспешил уверить его Нимфидий Сабин.- Этот грандиозный дворец с его угодьями и садами дарует волшебное ощущение, что все мы сейчас находимся в деревенской глуши, а вовсе не в центре могущественнейшего города мира.

Еще один гость императора Константин Модестин Дат, недавно прибывший из Галлии Белгики, озадаченным тоном прибавил:

– Ив самом деле, государь, я был наслышан об этом дворце, но совершенно не ожидал увидеть такое… великолепие.

Нерон широко улыбнулся.

– Это моя дань империи,- вымолвил он, извлекая из лиры глубокий аккорд.

Модестин покачал головой.

– Только весьма богатой империи под силу содержать столь роскошный дворец.

– А как тебе моя статуя? – с жаром спросил Нерон.- Разве она не впечатляет? Многие видят в ней Аполлона.- Он хохотнул, притворно показывая, что похвала чрезмерна- Впрочем, это мне льстит, ведь Аполлон – бог музыки, которой я всецело предан.

– Тут нет противоречия,- заявил Юст.- Ты – первый в этом виде искусства.

Нерон взглянул на человека, стоящего чуть поодаль.

– А ты, Сен-Жермен? Что скажешь об этом ты?

– Твоя преданность музыке – вещь редкая для властителя,- ровным голосом отвечал Сен-Жермен.- И это можно только приветствовать. Но будь ты просто певцом, а не императором, тебе пришлось бы удесятерить усилия на стезе стремления к совершенству.- Говорить так с порфироносцем было рискованно, но кривить душой ему не хотелось. Авось пронесет, подумалось Сен-Жермену, и расчет оправдался.

– Вот вам, друзья мои, по настоящему искренний человек,- в восторге воскликнул Нерон.- Мои многочисленные призы, полученные на конкурсах, говорят о том, что он слишком строг, но строгость есть камертон для истинного таланта

– Призы,- произнес Юст менторским тоном,- не присуждаются за одно мастерство. Главное, тот огонь, что горит в исполнителе и производит на публику впечатление.

Дискуссии подобного рода никогда Сен-Жермена не привлекали, и он, небрежно пожав плечами, сказал:

– Я не слышал государя на конкурсах, и в этой

области у меня суждения нет.

Юст бросил на него сердитый взгляд и вновь обратился к Нерону:

– Твоя статуя – просто чудо. Золота в ее отделке довольно, чтобы заполнить сокровищницы трех-четырех королей.

Или, подумал про себя Сен-Жермен, обеспечить едой лет на пять лет всех римских вдов, сирот и калек. Он повернулся к примолкшему Модестину.

– Как развлекается Галлия? Я слышал, у вас там имеются неплохие арены. Достаточно ли они велики?

– Для нас – да, но не для Рима,- отвечал Модестин, довольный, что разговор свернул со скользкой дорожки.- В часе езды от нашего гарнизона имеется даже театр. Правда, постановщик в нем очень неважный, да и актеры дрянные. Настроение поднимают лишь заезжие фокусники и акробаты, но они навещают нас редко. А люди искусства вообще обходят Галлию Белгику стороной. И незаслуженно, надо сказать, ибо солдаты – народ благодарный.

– Полагаю,- встрепенулся Нерон,- что вскоре мы это исправим. Я собираюсь в Галлию с инспекционной поездкой и с удовольствием дам там несколько выступлений. Помню, однажды я даже написал для легионеров какой-то военный марш.

– Солдаты до сих пор его распевают,- сказал Модестин.

Нерон закраснелся.

– Правда? Как это мило с их стороны.

– Он очень их ободряет во время длительных переходов.- Модестин не стал говорить императору, что солдаты несколько изменили в его песне слова.

– Приятно узнать, что твой труд не пропал втуне! – Воодушевленный Нерон взялся за лиру и громким голосом завел первый куплет:

Рим над землею парит, как орел!

Юг покорил он и север обрел.

Чу! Слышен топот победных колонн!

Грозный стремится вперед легион!

Твердь сотрясается, ворог дрожит.

И посрамленный в испуге бежит!

Модестин имел неосторожность подпеть императору, и Нерон, весьма тем обрадованный, тут же предложил спеть все пятнадцать куплетов.

– Боюсь, моя память не столь хороша, как твоя, государь,- быстро проговорил Модестин.- Стихи в ней не держатся, и то, что я кое-что все-таки помню, свидетельствует о многом.

Нерон был слишком счастлив, чтобы сердиться.

– Что ж, спасибо на том. Мы еще потолкуем о ваших нуждах. Думаю, наши позиции в Галлии следует всячески укреплять.- Он повернулся к Сен-Жермену.- Я давно собираюсь обратиться к тебе с просьбой.

Ответ прозвучал кратко:

– Тиштри не продается, о цезарь.

– Великолепно! – Нерон рассмеялся, откинув назад голову; темно-русые его волосы взвихрились вокруг серебряного венка и вновь опали.- Нет-нет, разговор пойдет не о твоей драгоценной рабыне, хотя, если надумаешь сбыть ее с рук, учти, что я первым подал заявку.

– Если такое произойдет, августейший, она достанется только тебе, ибо вряд ли претендовать на нее осмелится кто-то еще.

Если Нерон и уловил оттенок язвительности в словах собеседника, то ничем этого не показал.

– Благодарю. Не сочти за назойливость, если я время от времени буду напоминать тебе о твоем обещании.- Он мечтательно улыбнулся.- Боги, что за прелесть эта армянка! Я объездил всю Грецию, но равных ей не встречал.- Император вновь тряхнул головой, и тон его переменился.- У меня есть некоторая задумка, и, мне кажется, ты единственный, кто может претворить ее в жизнь.

Сен-Жермен поклонился.

– Это великая честь, государь. Хотя, признаюсь, я удивлен, что ты не хочешь привлечь к своим замыслам римлян. Вокруг тебя всегда много весьма достойных людей.

– Но ты один разбираешься и в музыке, и в металлах,- возразил резонно Нерон.- Речь пойдет о водяном органе в Большом цирке. Там что-то разладилось, и он в последнее время немилосердно хрипит. Трубы его должны издавать колокольные звоны, а не вопить, как стадо ослов.- Последняя фраза явно была заготовленной и рассчитанной на реакцию публики.

Юст не разочаровал Нерона:

– Крепко сказано, августейший. Меткости твоих выражений можно лишь позавидовать.

Нерон широко развел руками.

– Мощь Рима не только в золоте и легионах, но и в богатстве его языка. Для меня…- Он вдруг осекся и указал жестом на группу рабов, несущих высокий крест, к которому был кто-то привязан.- Ага! Вот вам и иудеи!

– Иудеи? – переспросил Модестин.

– О, я уверен, ты слышал о них. Они не дают житья нашему гарнизону в Иерусалиме. Упрямые и беспокойные как никто. Те, что сейчас здесь, обратились с петицией к распорядителю игр, умоляя избавить их от унижения умирать вместе с иудеями, придерживающимися иной веры. Но казнить-то их все равно нужно, вот я и приказал распять их на крестах, поскольку именно так был когда-то казнен основатель их секты.- Лицо Нерона возбужденно подергивалось, он с нескрываемым интересом следил, как рабы заводят конец столба в специально приготовленную для того яму.

– Но… во что же одет приговоренный? – спросил откровенно ошарашенный Модестин.

– В тунику, пропитанную дегтем,- с готовностью пояснил Нерон.- Преступников несколько дюжин. Когда они загорятся, в саду станет светло. В глотки их приказано забить кляпы, чтобы ужасные вопли не резали слух и не мешали нам наслаждаться вечерней прогулкой.

Глазки Юста масляно засветились.

– Великий цезарь, твое остроумие под стать твоей гениальности.

Нерон машинально кивнул.

– Сначала я хотел им позволить свободно бегать по саду, но быстро простился с этой идеей. Кому-нибудь из них может прийти в голову накинуться на кого-то из гуляющих. Так будет спокойнее.- Нерон притворно вздохнул.- Не задевай они наш гарнизон, ничего бы подобного не случилось. Я много раз повторял им, что в Римской империи любой волен молить-я каким угодно богам, однако они на то отвечают, что существует единственный Бог и что всех прочих следует уничтожить.- Нерон рассмеялся.- Наши боги мешают им жить, наш гарнизон задевает их религиозные чувства. Что можно поделать с таким народом? Мне бы хотелось быть милосердным, но они сами нарываются на жестокость. Все мои предложения отвергаются, у них на уме только бунт.

Варвар пытается оправдать свое варварство. За свою жизнь Сен-Жермен слышал такое не раз. Но привыкнуть к этому так и не смог.

– Ты не думаешь, что эти казни лишь подвигнут их к новому мятежу? – осторожно спросил он.

– Я думаю, они подвигнут их к здравому смыслу,- тотчас отозвался Нерон.

– Они сочтут тебя чудовищем, цезарь.- Голос Сен-Жермена был ровен и тих.

– Чудовищем? – повторил Нерон, прислушиваясь к звучанию слова.- И распрекрасно. Иначе как им понять, насколько крепка моя власть?

– Есть люди, способные уважать самоограничение власти,- спокойно произнес Сен-Жермен, сознавая, что движется по скользкой дорожке.- Возможно, иудеи именно таковы.

Нерон взглянул на него искоса.

– Откуда им знать, ограничиваю я себя или нет? Все познается в сравнении. Я ведь могу приказать разрушить Иерусалим, однако не делаю этого. На фоне такой возможности все остальные меры являются мягкими, разве не так? – Император не выказывал раздражения, он дискутировал – и довольно неплохо. Нерон был доволен собой.

– Имея под рукой все могущество Рима,- влез опять Юст,- ты ведешь себя слишком уж мягко. Нанести удар по столице мятежного царства – весьма здравая мысль.

Модестин брезгливо скривился.

– Кое-кому здесь видимо хочется окружить Рим пустынями?

– Не суйтесь хоть вы-то, горячая голова,- прошептал Сен-Жермен и громко сказал: – История полна легенд о великих завоеваниях, но больше в ней все-таки почитается умение мирными способами улаживать государственные дела. Вот почему Греция, отдавая должное воинственным и храбрым спартанцам, выше их ставила мудрых и добродетельных афинян.- Это было не совсем верно, однако Нерону такой аргумент мог прийтись и по вкусу.

Сен-Жермен просчитался: Нерон закусил удила.

– Если бы не спартанцы у Фермопил, Дарий вошел бы в Афины.

Все легионы Рима – вовсе не кучка отважных спартанцев, а иудейские бунтари – никак не полчища персов, но заострять вопрос на этом не стоило. Сен-Жермен примиряюще кивнул головой.

– У спартанцев не было времени на размышления, но у тебя оно есть. Разве эта война так уж нужна Риму?

– Риму необходимо наказать бунтарей. Если не сделать этого, другие тоже начнут бунтовать. Уже и так поговаривают, что легионы хотят в цезари Гальбу. Начни я миндальничать с иудеями, на нас тут же ополчатся парфяне, и вот тогда-то разразится тяжелейшая в истории Рима война- Император стал раздражатся.- Тебе этого не понять, Сен-Жермен. Ты в Риме недавно и не знаешь наших обычаев, как и того, на чем зиждется безопасность империи.

– Наверное, ты прав,- Сен-Жермен понял, что пора отступать.- Но я все-таки отдаю предпочтение миру- Он вздохнул и пожал плечами.- В конце концов, это только мое мнение, а оно не так уж и важно. Гость не должен учить хозяина, как поступать.

– И все же твое неравнодушие к политике Рима делает тебе честь,- великодушно бросил Нерон, довольный тем, что последнее слово осталось за ним. Он приосанился и натолкнулся на взгляд Модестина.

– Если все эти люди – враги государства, то, безусловно, их надо казнить, но разве нельзя это сделать достойно?

– Достойно? – поморщился Юст.- С чего бы? Они продолжают сопротивляться и потому теряют право на какое-либо достойное к ним отношение.

Нерон открыл было рот для ответа, но тут к нему подбежал взволнованный раб.

– Ну, в чем дело? – скривился Нерон.

– Государь, ты нам нужен. Мы не понимаем, с кого начинать… факельщики ссорятся, каждый хочет быть первым

Нерон в притворном негодовании помотал головой.

– Боюсь, мне самому придется во всем разобраться. Я вынужден вас покинуть, друзья,- сказал он своим спутникам.- Продолжим дискуссию после еды.

– А разве предполагается и угощение? – спросил Модестин.

– Ну разумеется. В саду расставлены столики и кушетки, сигналом к ужину будет гонг.- Нерон хохотнул.- Я приказал все устроить на воздухе по многим причинам, но самая важная – продемонстрировать Риму, что со мной все хорошо. Прошлое пиршество, проходившее в помещении, наделало шуму. Началась гроза, и в мой стол ударила молния. Если Ьогам захочется повторить эту шутку, им предоставлена такая возможность. Я от воли неба не прячусь.__

Он кивнул мужчинам и пошел за рабом.

– Удивительный человек,- сказал задумчиво Модестин.- Эти сады, этот дворец… все это просто неописуемо и грандиозно.- Он неуверенно глянул на Сен-Жермена, словно ища поддержки.- И все же кое-что мне тут совсем не по вкусу. Мятежников, безусловно, следует строго наказывать, но…

– Ты слишком долго отсутствовал,- заметил Юст.- В том-то и закавыка. Вы в своих Галлиях, Сириях и Египтах забываете Рим. Вы перестаете отделять его нужды от нужд провинций. Но император в первую голову обязан учитывать интересы метрополии, и великое благо, что у нас есть Нерон, самозабвенно пекущийся о процветании государства.

– Братья твоей жены не думали так,- возразил Модестин.- Я говорил с Виргинием, его доводы были резонны.- Он кивком указал на фигуру, висящую на кресте.- Мятежник этот человек или нет, он не заслуживает такой страшной участи.

– Ты предпочел бы увидеть, как его на арене разрывают на части? – спросил Сен-Жермен. Они как раз подходили к развилке тропы. Не дожидаясь ответа, он кивнул на прощание римлянам и свернул на боковую дорожку, уводящую в глубину лавровой рощи. Какое-то время разговор Юста и Модестина продолжал долетать до его ушей. Сенатор втолковывал офицеру, что доверять чужеземцам нельзя. Звуки беседы делались глуше и глуше и, наконец, совершенно затихли, зато все слышнее становилось журчание ручейка.

Архитекторы Золотого дома подключились к ближнему водопроводу и, не жалея ни средств ни усилий, построили над якобы бьющим из почвы источником весьма живописный грот. Подойдя к нему, Сен-Жермен сошел с тропки и, укрывшись в тени деревьев, принялся ждать.

Резкая вспышка в дальней точке огромного сада сказала ему, что загорелся первый из живых факелов. Он закрыл глаза, проклиная людскую жестокость, а когда открыл, обнаружил, что пылают уже два креста

Посторонние звуки заставили его прижаться к прохладному камню. На полянку вышла молоденькая олениха, вытягивая грациозную шею и поворачивая чуткие уши. Очевидно, ее привлекло сюда ласковое журчанье воды. Осторожными шажками она подобралась к вытекающему из грота ручью и опустила голову, чтобы напиться. Вдруг изменчивый ветерок донес до нее жуткий запах горящего дегтя, и олениха вскинула морду. Миг – и она большими скачками скрылась в ближайших кустах.

Потом зазвучали шаги. Они замерли, потом послышались вновь, их продвижение к гроту было не очень уверенным. Сен-Жермен оставался на месте, не сводя с тропы темных глаз.

Вышедшая к источнику женщина дышала прерывисто и тяжело. Кое-как запудренный багровый кровоподтек в области подбородка только подчеркивал бледность ее исхудавшего от ежедневных страданий лица, обрамленного потускневшими волосами. Выбрав невысокий валун, патрицианка села и замерла

Сен-Жермен вышел из тени и встал у нее за спиной.

Она испуганно отшатнулась и задрожала, защищая ладонью лицо.

– Оливия? – выдохнул он, удрученный увиденным.

Из груди женщины вырвался вздох. – Ты? Ты все же пришел?

Он помог ей встать, бесконечно радуясь уже одному тому, что его помощь не отвергают.

– Я скучал по тебе.

Их губы на мгновение встретились.

– Я боялась, что ты не придешь. Я видела вас с Юстом и подумала, вдруг он что-то подозревает,- Шепот ее был тороплив.

– Он слишком себялюбив, чтобы что-то подозревать,- сказал Сен-Жермен, увлекая ее в глубь лавровой рощи.- Здесь будет неплохо. Вряд ли нас потревожат. Все любуются факелами.

– Это не факелы, это люди! – скривилась она- Меня мутит от их жестоких забав.

– Однако ты ходишь на игры,- напомнил он без какого-либо упрека.- Не все ли равно?

– Нет.- Она положила голову ему на плечо.- Тут все по-другому.

– Да, по-другому.- Сен-Жермен поцеловал ее в бровь.- Откуда синяк? – Голос его дрогнул.

– Я не давалась каппадокийцу. Юст разозлился и выскочил из укрытия. Солдат, как только все понял, тут же ушел.- Она прикусила губу.- Мы продолжали бороться. Юст пришел в ярость, но удовольствия не получил.

– Он бил тебя? – Ему захотелось подвесить Юста к одному из еще не зажженных крестов!

– Он делал это и раньше.- Оливия ощутила усталость.- Я хочу с ним развестись. У меня есть на то все основания. Если бы не мать и сестры…- Она поймала длинную прядь своих волос и принялась накручивать их на палец.- Он угрожает расправиться с ними. Он уже предал братьев, отца…

Сен-Жермен замер.

– Он донес на твоих братьев? Ты уверена в том, что говоришь?

– Так считает моя мать, она очень неглупая женщина- Оливия прижалась к нему.- Давай не будем об этом. Мы видимся так редко, что…

Он вздрогнул, ощутив растущее в ней вожделение, попробовал отстраниться. Глупо потворствоватьэтимпорывам, ведь в парке полно народу. Сен-Жермен оглянулся. Лечь было негде: деревья стояли тесно.

– Прислонись-ка к стволу.

Она с готовностью ухватилась за ствол и чуть расставила ноги. Он расстегнул застежку, ткань одеяния с легким шуршанием соскользнула с ее плеч. Она осталась лишь в нижней рубашке тонкого хлопка, перехваченной кушаком, который был тут же развязан.

Тихий стон то ли призыва, то ли протеста сорвался с ее губ. Оливия воспламенилась мгновенно.

Прижавшись к ее обнаженному телу, он изумился, ощутив, что оно сотрясается в судорогах экстаза, и приник губами к нежному горлу, чтобы не дать ей уйти от него на гребне волны. Ветви лавра, дернувшись, затрепетали.

По темной глади вечернего озера побежала световая дорожка. Это вспыхнул последний из Нероновых факелов.

Письмо капитана Статилия Дракона в комиссию, распределяющую зерно.

«Привет всем чиновникам, пекущимся о довольстве малоимущих жителей Рима!

Обращаюсь к вам по вопросу, который, надеюсь, вы сумеете разрешить.

Мое судно "Надежда" должно быть вам известно, ибо оно много раз использовалось для перевозок египетского зерна в Рим. У нас, правда, всего один ряд весел, зато весьма поместительный трюм. Мы. ходим небыстро, но возим много и даром, как вы пони-е, свой хлеб не едим.

Речь пойдет о нашей последней загрузке в Александрии, где мы обычно берем зерно, но его нам не дали, а взамен велели взять на борт песок для арены Большого г^ирка. Мы и раньше возили песок, но в меньших количествах, основной наш груз всегда составляла пшеница. Однако нас уверили, что перевозка проводится по приказанию самого проконсула Африки Тита Флавия Веспасиана, и мы потихоньку пошли в Остию, ни о чем более не заботясь.

Вскоре после прибытия в порт я отправился в Рим, чтобы проследить за надлежащей доставкой груза. Там я с изумлением обнаружил, что бедняки ожидают зерна, которое им не поставляют уже почти месяц. Знай я об этом в Александрии, тамошние чиновники не сумели бы сбить меня с толку, я уж, конечно, постарался бы загрузиться столь ожидаемым в Риме товаром, а не никому, в общем-то, не нужным песком.

Взвесив все обстоятельства, я решил, что произошла какая-то путаница, потому что египетская пшеница поставляется в Рим много лет. Если бы Веспасиану было известно о недостаче, он, без сомнения, предпринял бы скорейшие меры для улучшения ситуации.

Я видел отчаянные глаза голодающих и посему отдаю свое судно в ваше распоряжение. Мы готовы порожняком и в убыток себе вернуться в Египет за полновесным грузом зерна, ибо сложившееся положение представляется нам позорным.

Ожидая соответствующих полномочий,

Статилий Аракон,

капитан и владелец судна "Надежда,

стоящего в доках Остии.

2 мая 820 года со дня основания Рима»-

ГЛАВА 18

На западе собирались темные тучи, в небе звучали первые громовые раскаты, напоминавшие топот армейской колонны. День выдался жарким и душным, лишь изредка освежаемый порывами ветерка – отголоска штормов, бушующих в отдалении.

Большой цирк отдыхал, игр тут в ближайшую неделю не намечалось.

– И распрекрасно,- сказал управляющий.- В такую погоду и при нынешнем положении дел на трибунах не утихали бы потасовки.- Он внимательно оглядел пустые ряды, потом перевел взгляд на арену. Там сонный раб пытался поднять на дыбы лениво отрыкивавшихся медведей.

Сен-Жермен, возившийся с водяным органом, кивнул.

– В воздухе сейчас носится нечто похуже молний.- Он был в военном египетском платье из плиссированного черного полотна и красных скифских сапожках.

– Зерновой паек снова урезан, позавчера прекратили распределение масла.- Управляющий произнес это нарочито спокойно, словно не придавая этим фактамзначения.

– А что же предпринимает Нерон?

– Он говорит, что перебои в доставке зерна спровоцированы Веспасианом.- Управляющий перегнулся через перила, чтобы крикнуть рабу: – Заставь их бегать, болван! Если не подбодришь этих ленивцев, я спущу на тебя тигров!

Раб ответил на окрик дикарским воплем. Медведи, встав на задние лапы, неуклюже заковыляли вокруг по песку.

– Ну, что там с органом? – спросил управляющий, поворачиваясь.- Будет он получше звучать, или нет?

– Думаю, будет,- пробормотал Сен-Жермен.- Трубы старые и неправильной формы. Полагаю, я смогу это исправить. Разумеется, мне понадобится какое-то время. Латунь плохо поддается литью.

Управляющий – пожилой грек-вольноотпущенник – со вздохом сложил руки на объемистом животе.

– Что ж, хорошо. Орган давно нуждается в переборке, но ни у кого не хватало духу к нему подступиться.

– Мы уже подступились,- сказал Сен-Жермен, спускаясь к арене.- Я все осмотрел. Сделаю дома расчеты, а потом вернусь, чтобы провести более точные измерения. Ты ведь, наверное, хочешь знать, когда начнется основная работа?

– Да,- кивнул управляющий, следуя за чужеземцем.- Мне надо будет спланировать репетиции так, чтобы вокруг тебя никто не крутился.

– Да, лишние советчики мне ни к чему. Я прикину, что выходит по срокам, и пришлю тебе сообщение с моим личным рабом. Ты ведь его знаешь?

Управляющий усмехнулся.

– Кто не знает твоего египтянина. Кстати, где он сейчас?

– Присматривает за недавно купленной колесницей. Скифской конструкции, с прорезями в полу. Для сапог вроде моих,- Сен-Жермен указал на свою обувь.- Каблуки работают как распорки, и вознице легче стоять. Кошрод уже опробовал новшество и остался доволен.

Они шли по подземному переходу, наполненному запахами животных и крови.

– Это твой перс?

– Да,- кивнул Сен-Жермен.- После того несчастного случая он не утратил отвагу, но стал просить повозку покрепче и поустойчивее. И я его понимаю.

– Я тоже,- нахмурился в ответ управляющий.- Должен заметить, что твоему персу с хозяином повезло. Остальным плевать на возниц, лишь бы те брали призы. А если малый получит увечье или погибнет, то сам в том и виноват. Никто не скажет, что дело в плохой повозке.

Неожиданная горячность грека растрогала Сен-Жермена. Кто бы мог заподозрить в этаком толстяке – вечно всем недовольном и хмуром – сочувствие к участи каких-то возниц.

– Если конструкция покажет себя, ей смогут воспользоваться все, кто пожелает.

Воздух туннеля сделался невыносимо спертым. Где-то закашлялся леопард, в ответ взвыли собаки.

– Я извещу возниц, но вряд ли что-то изменится. Все привыкли жить по старинке. Новшеств не любит никто.- Толстяк остановился у коридора, уходящего под трибуны.- Тут мы, пожалуй, расстанемся. Меня ждут другие дела. Но я доволен, что наконец-таки нашелся смельчак, способный вернуть голос старинному механизму. Он давно выводит меня из себя.- Грек дважды мотнул головой и заспешил прочь, в своих пышных одеждах похожий на расфуфыренную гигантскую птицу.

Сен-Жермену ничего не осталось, как поглядеть ему вслед и свернуть к цирковым конюшням. Мысли его были заняты проблемами, связанными с переустройством органа, и он не сразу обратил внимание На низкий рокочущий звук, схожий с раскатами грома Он остановился, прислушиваясь. Звук был привычен, так обычно на играх гудела толпа Что это? Вдруг оживился пустой амфитеатр? Или…

Аумтехотеп стоял около новенькой колесницы, показывая рабу-конюху, как запрягать лошадей в облегченного вида ярмо, уменьшающее давление хомутов на конские шеи. Конюх его не слушал, испуганно косясь на ворота, шум за которыми становился все громче. Он был молод, почти мальчик, и ошейник раба свободно лежал на его полудетских ключицах.

– Этот ремень,- говорил Аумтехотеп,- тоже весьма важен, ибо соединяет ярмо с подпругой и не дает хомуту двигаться вверх. Благодаря ему лошади смогут дышать полной грудью.

Мальчик явно не видел ремня. Страх помутил ему разум.

– Я объясню еще раз,- терпеливо сказал Аумтехотеп.

Раб жалобно вскрикнул и побежал со двора, ища убежища в гигантских конюшнях. Египтянин грозно нахмурился, собираясь броситься за беглецом.

– Оставь его.- Сен-Жермену пришлось кричать. Гул толпы уже походил на рев урагана.

Аумтехотеп вскинул глаза. Вид у него был суровый.

– Засовы тут прочные, а дело есть дело.

– Это ребенок,- сказал Сен-Жермен.- Императорский раб. Римская чернь жестока к таким. Пусть спрячется – может, убережется.

Большие деревянные ворота вдруг затряслись под градом ударов.

– Ты думаешь, они могут вломиться сюда, господин? – Вопрос прозвучал абсолютно спокойно.

– Вполне вероятно, ведь они хотят овладеть запасами продовольствия, которые хранятся здесь

для животных. – Сен-Жермен оглядел опустевший двор. – Думаю, такова их цель, если она у них вообще есть.

Как бы в подтверждение этого предположения удары по воротам усилились, и огромные брусья начали понемногу покрякивать. Толпа дико взвыла, словно сказочное чудовище, завидевшее свою жертву.

Послышался сильный треск, одна из мощных петель выломилась из бруса. Чернь разразилась криками одобрения, удваивая напор.

– В повозку, быстро! – скомандовал Сен-Жермен и вскочил в легкую спортивную колесницу, слегка поджимаясь, чтобы хватило места и для раба.

Лошади забеспокоились, вскидывая головы и подаваясь вправо, насколько позволяла им упряжь. Когда треснула вторая балка, большой гнедой конь, основным назначением которого было сдерживать упряжку на крутых поворотах, резко заржал и рванулся вперед, потянув за собой остальных лошадей и едва не перевернув колесницу.

Со стороны ворот послышались скрип, треск и уханье – ворота упали. Обезумев от успеха, чернь вкатилась во двор.

Сен-Жермен, пустив в ход всю свою силу, развернул лошадей мордами к бегущей орде и стал направлять их в людскую массу.

Животные устремились вперед, роняя с губ пену и сверкая белками глаз, их шкуры быстро темнели от пота. Сен-Жермен уверенно сдерживал всю четверку, даже когда колесница стала покачиваться от резких толчков. Бегущие натыкались на лошадей, хватались за колеса и упряжь.

Какой-то молодчик в рваной тунике попытался забраться на спину гнедого, но тот встал на дыбы, рассекая копытами воздух. Три остальные кобылки натянули поводья, готовые понести.

Сен-Жермен схватил длинный хлыст и быстрым, ловким движением стегнул нападавшего по рукам. Оборванец вскрикнул и, отпустив ярмо, упал в толпу, которая тут же сомкнулась.

Казалось, идут не минуты, а годы. Сен-Жермен продолжал удерживать лошадей, хотя продвижение шло на дюймы. Людской напор все усиливался, толпа становилась плотнее, колесница подпрыгивала и качалась. Вокруг то и дело мелькали руки с дубинками, камнями, железными прутьями. Окружающий гвалт сделался таким оглушающим, что перестал восприниматься как шум Сен-Жермен быстро глянул вперед. То же творилось и за воротами. Тысячеликой и тысячерукой людской массе, казалось, не будет конца.

Вдруг Аумтехотеп вскрикнул и ухватился за щеку.

– Держись за борт! – приказал Сен-Жермен, не спуская глаз с лошадей.- Ты ранен?

– В меня кинули камень.- Египтянин ухватился за передок колесницы. Его пальцы были в крови.

В толпе образовался просвет, Сен-Жермен бросил упряжку туда, заботясь только о том, чтобы не дать лошадям закусить удила и наскочить на толпу.

Они почти продвинулись сквозь ворота, и шум, казавшийся внутри цирка бессмысленным ревом, обрел периодичность и смысл. «Хлеба! Хлеба! Хлеба! Хлеба!» – кричала чернь, этот крик был и пульсом толпы, и ее побуждающим ритмом.

Когда колесница выкатывалась на улицу, ее чуть не перевернула группа юнцов, вооруженных дубинками и цепями. Сен-Жермен подобрался и, увернувшись от первых попыток его поразить, сшиб главаря банды с ног мощным ударом в висок, для чего ему пришлось наклониться и ослабить поводья. Это был риск, лошади могли понести.

Уличная толчея не доставила им свободы. Толпы черни, казалось, стекались сюда со всех концов Рима, образуя своеобразные водовороты и завихрения перед узким входом в конюшенный двор. Тут было немало обезумевших женщин с вопящими младенцами на руках и дюжих здоровяков, горящих желанием поскорее добраться до знаменитых хлебных подвалов Большого цирка. Некоторые из них бросались и к колеснице, но отступали, опасаясь копыт и хлыста, но пуще того – глаз возницы, гневных, бездонных и беспощадных.

– Хозяин,- закричал Аумтехотеп. Его голос почти терялся в оглушительном шуме.- Их становится все больше!

Сен-Жермен только кивнул. Он и сам видел, что людская масса, штурмующая огромный амфитеатр, делается плотнее. Глупо сопротивляться приливу, но оставаться на месте тоже было нельзя. На принятие рискованного решения ушло драгоценное время. Толпа продолжала сгущаться, еще минута-другая, и колесница завязнет в ней навсегда.

– Крепче держись! – крикнул Сен-Жермен Аумтехотепу, а сам стал медленно и осторожно разворачивать колесницу – ставя ее бортом к людскому потоку.

Лошади задрожали, а гнедой едва не сел на задние ноги, прижав уши и скаля зубы, когда на него навалилась толпа. Сен-Жермен почувствовал через поводья напряжение нервничающих животных, но продолжал неуклонно разворачивать их.

Казалось, хрупкое сооружение вот-вот разлетится на части, ибо его конструкция не предполагала подобных нагрузок. Все, что требовалось от скакового и сильно облегченного экипажа, это выдержать семь стадий неистовой гонки вокруг цирковой арены. От нажима толпы корпус повозки бешено сотрясался, одно из больших колес едва не соскочило с оси. Но Сен-Жермен был начеку, и упряжка, мало-помалу одолев поворот, стала двигаться вместе с людским потоком. Еще немного – и ее опять увлекло бы к конюшенному двору.

Однако в последний момент Сен-Жермен успел придержать лошадей, чтобы направить их в узкую улочку, пролегавшую под высокими стенами цирка Здесь толпа была реже и никуда особенно не спешила, поэтому он ослабил поводья и позволил упряжке перейти на трусцу. На мостовой, неровной и вышербленной, колесница шаталась как пьяная, по мере того как животные ускоряли разбег.

Вокруг них сновала та часть черни, которую мало интересовало продовольствие цирка, ибо жизненные устремления этих людей ограничивались пределами темного мира, в котором они обитали. Это были шулеры, мошенники, шлюхи, ублажавшие гладиаторов, а также маньяки, находящие низменное удовольствие в том, чтобы забавляться с женщиной, мужчиной или ребенком, пока на арене рекой хлещет кровь. Тут же толклись старые, бесполезные и впавшие в детство борцы, бездомные попрошайки, пьяницы, бражничающие с приговоренными и калеками, опустившиеся торговцы, подкупающие слуг и рабов, с тем чтобы облапошить и разорить их хозяев. Этот причудливый сброд – бесправный и развращенный – намеревался присоединиться к общему безумию позже и взять от него то, что получится взять.

Упряжка Сен-Жермена вновь уперлась в людскую лавину, пересекшую ей дорогу, и сумела-таки протолкнуться через нее, хотя нервы благородных животных были уже на пределе. Этим лошадкам, воспитанным только для бега и приученным к скорости, близость толпы внушала панический ужас. Взмыленные бока их вздымались тяжко и часто, но бежали они дружно и резво, благодарные Сен-Жермену за то, что тот перестал удерживать их.

Долгий раскат грома прокатился по небу, и лошади сбились с темпа. Сен-Жермен пронзительно гикнул и схватился за хлыст. Он ощущал невероятную усталость, но последним усилием сумел повернуть гнедого, а вместе с ним и трех кобылок на боковую улицу, где было совсем тихо и где хозяин винной лавки, стоя на пороге своего заведения, лениво почесывал грудь, проклиная дурацкий бунт, отвлекающий римлян от более достойных занятий, приносящих ему ежевечерний и хороший доход.

Следующий раскат грома прозвучал совсем устрашающе, заглушив отдаленные крики толпы. Надвигающиеся с запада темные тучи постепенно закрыли полнеба. В нескольких кварталах от цирка Сен-Жермен придержал лошадей и пустил их медленным шагом. Взяв поводья в одну руку, он повернулся к Аумтехотепу и только тут понял, что тот еле держится на ногах. Лоб египтянина рассекала глубокая рана, кровь, словно красный лак, покрывала его лицо, и оно походило на погребальную маску.

– Аумтехотеп! – Сен-Жермен протянул свободную руку, чтобы потрепать раба по плечу.

Египтянин что-то пробормотал на языке, вряд ли когда оглашавшем берега Тибра, и опустился на пол повозки.

Сен-Жермен взглянул на дрожащих, дымящихся лошадей. Они тяжело дышали, но были еще бодры и вполне могли доскакать до виллы. Его, правда, беспокоили их копыта Булыжная мостовая – совсем не песок или грунт.

Аумтехотеп застонал. Это решило дело. Сен-Жермен выхватил хлыст и взмахнул им над головами коней. Египтянин был терпелив. Однажды ему в руку вонзилась стрела. Он лишь поморщился, вырывая ее из раны.

Когда конец плетки скользнул по широкому крупу, гнедой обиженно дернулся, потом подобрался и пошел вперед размашистой рысью, увлекая с собой трех других лошадей. Этот темп был хорош тем, что подходил кобылкам и не давал им возможности сорваться в галоп.

Он уже подъезжал к холму Виминал, когда в конце улицы Патрициев послышался размеренный грохот – так движется армия, но не толпа. Сен-Жермен подал упряжку в сторону и застыл в ожидании.

Через несколько минут вдали показалась преторианцы. Гвардейцы шагали по четверо в ряд. Когда они приблизились к колеснице, центурион отдал приказ, и вся центурия, перестроившись по трое, потекла мимо повозки.

– Привет тебе, чужеземец. Ты едешь от цирка?

– Да. Мы выбрались, когда чернь сломала ворота и ворвалась в конюшенный двор.- Сен-Жермен говорил отрывисто и несколько высокомерно.

– Мы? – переспросил преторианец.

– Да. Мой раб лежит на дне колесницы, он ранен в лицо. Впрочем, все могло быть и хуже.- Сен-Жермен шевельнул бровью, давая понять, что спешит.

Центурион сделал вид, что не замечает его нетерпения.

– Это ведь скаковая упряжка? Она мало пригодна для прогулок по улицам Рима, хотя законом не возбраняется использовать ее в этих целях.

– Я выехал не на прогулку,- заметил язвительно Сен-Жермен.

– Говорят, это самый крупный бунт за последнее время,- продолжал преторианец.- Сколько их там' Двадцать тысяч? Тридцать? Или семьдесят пять? Я бы поставил на тридцать.- Он скорчил гримасу.- А можно ли их винить? Им не дают зерна почти месяц, и масла тоже. Они голодны.- Центурион хлопнул рукой по поручням колесницы так, что она покачнулась.- Ладно, раз уж твой раб ранен, не буду задерживать вас. Но знаешь,- прибавил гвардеец, словно желая высказать только что пришедшую в голову мысль,- когда цезарем станет Гальба, он быстро восполнит недостачу зерна. – Махнув рукой, центурион слился с замыкающим маршевую колонну отрядом солдат.

Письмо трибуна Марка Антония Девы в римский сенат.

«Привет вам, августейшие и досточтимые сенаторы. Рима!

Говорят, что бронза бород Агенобарбов под стать свинцу их сердец, хотя к Луцию Аомицию Агенобарбу, повелевавшему всеми нами под именем Нерона Клавдия Цезаря Аруза Германика, это, возможно, и не относится. Однако смертью своей он все-таки доказал, что в нем больше римского, чем женоподобного греческого.

Битва при Везонгшоне и особенно гибель Виндекса весьма порадовали его; впрочем, именно эти собы-и внушили ему мысль, что ситуация оченьсерьезна. Он ведь рассчитывал поправить свои дела путешествием в Галлию и, может быть, Аузипганию, он полагал очаровать своим пением легионы. Однако солдаты Нового Карфагена уже провозгласили своим императором пальбу, и многие из сенаторов оказали открытую поддержку тому.

Тигеллин приболел, Нимфидий Сабин колебался, и преторианцы склонились на сторону оппозиции, в ночь на восьмое июня покинув свои посты и даже прихватив с собой императорскую шкатулку с ядами. Вольноотпущенник Нерона Фаон предложил своему господину укрыться в его загородном поместье, но сам с ним не пошел и послал ему две записки - в одной уверяя его, что все будет прекрасно, а в другой сообщая о намерении сената содрать с него кожу и забить тяжелыми палками.

В доме Фаона с Нероном были Эпафродит и Спор [37]. Нерон, решив лишить себя жизни, приказал вырыть себе могилу. У него не хватило смелости броситься в реку, хотя хватило отваги отпустить шутку по поводу холодной воды - что, мол, она вредна для здоровья. Он исполнил несколько греческих песен, упрекал себя в трусости и в нерешительности и особенно сокрушался о том, что Рим более не сможет наслаждаться его искусством. Он был уверен, что, если бы не перебои с зерном, все могло бы еще наладиться.

Только топот приближающихся лошадей побудил его прибегнуть к кинжалу - так, во всяком случае, говорит Спор.

Я скакал туда верхом с четырьмя другими преторианцами, чтобы, повинуясь вашему постановлению, арестовать Нерона и предать немедленной смерти. Мы ехали очень быстро, боясь, что он скроется, но все-таки опоздали.

Когда я нашел его, он, уже умирая, с величайшим презрением, произнес: "Прощай, преториане!" - и сопроводил свои слова непристойным жестом. Мы арестовали тех, кто там был. Они уже дали показания, можете сравнить их с моими.

Рекомендую удовлетворить прошение прежней любовницы Нерона Акты и отдать ей тело ее возлюбленного, с тем чтобы она надлежащим образом похоронила его. Народ захочет отдать ему последние почести. Не бросать же императора в реку, как нищего. Черни это может совсем не понравиться. Нерон лежит уже два дня, решите с ним что-нибудь.

Теперь говорят, что у Фаона хитростью выведали, где прячется его господин. Не знаю, можно ли тому верить. Фаон всегда был себе на уме. Ходят также слухи, что он пытался разыскать какого-нибудь решительного офицера, который увез бы Нерона подальше от Рима, туда, где тот мог бы собрать сторонников и впоследствии вернуть себе власть. Глупо так думать. Где бы Фаон нашел подобного дуралея? Любой офицер, озадаченный таким предложением, тут же отправился бы к преторианцам или в сенат. Как бы там ни было, я получил всю нужную информацию от Нимфидия Сабина и нашел Нерона ровно в том месте, которое мне указали.

Да славится Галъба!

Собственноручно

Марк Антоний Дева,

трибун преторианской гвардии.

11 июня 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 19

В тиши кабинета Юста у окна застыл человек лет тридцати пяти в немыслимом парике. У него были глубоко посаженные глаза, минный нос и недовольный рот.

– Допускаю, сенатор, что осторожность твоя объяснима. Слухи из Германии и впрямь удручают, Авл Вителлий действительно амбициозен, а Гальба – стар. Но я-то не стар. Он уверил меня, что я буду назначен его преемником.

– Но этого еще не произошло,- заметил Юст. Он беседовал с Марком Сальвием Огоном [38] уже добрую половину часа и все-таки колебался, не зная, как поступить.

– уж поверьте мне на слово,- мрачно произнес Сальвий.

Юст не мог удержаться от провоцирующего вопроса.

– А если все будет не так? Что, если Гальба назначит другого преемника;'

На этот раз озадачился Сальвий. Он свирепо глянул на Юста.

– Если Гальба назначит другого преемника, он пожалеет о том.

– Это еще почему? – спросил Юст, впервые заинтересовавшись.

– Потому что, если он не выполнит наше соглашение, я выступлю против него. Уже не один цезарь был свергнут за нарушение данного слова За мной большая часть армии, она будет сражаться, если дело дойдет до того.- Сальвий встал и забегал по кабинету.

– Вам это точно известно? Вы в них уверены? – Всепоглощающее себялюбие собеседника не внушало Юсту доверия. Дурацкий парик, вычурные доспехи и невероятное количество украшений казались ему недостойными римлянина, хотя притязания Сальвия он уважал.

– Да,- кивнул Сальвий после минутного колебания.- Было время, когда Нерон объявил Гальбу врагом и захватывал его собственность и поместья. Тогда мы со стариком и договорились, что я, в случае чего, продолжу его дело. Чего ж вам еще' Все легионы об этом знают.- Для убедительности он постучал пальцем по своей кирасе, где над Марсом, похищающим Рею Сильвию [39], парили дятел и гриф.

– Можно ли делать на это ставку? Гальба еще силен.

– Гальба стар! – заорал Сальвий.- Ему семьдесят! А мне – тридцать шесть! Я непременно дождусь своей очереди. Но мне нужна поддержка сената, чтобы все прошло как по маслу.- Он покосился на низкое кресло с мягкой подушкой и сел.- Выслушай же меня. Сейчас самое время ковать будущее. Гальба видит во мне союзника и будет поощрять всех, кто стоит за меня, а я, в свою очередь, осыплю милостями тех, у кого хватит ума открыто меня поддержать.

– При условии, что ты и вправду преемник, что дела в Германии не ухудшатся и что Веспасиан не задержит поставки египетского зерна. Кража воды сейчас сделалась обыденным делом, водопровод Клавдия на треть выдаивается бесплатно. Задолженность казны легионам растет.- Юст загибал пальцы.- Ситуация в Риме далека от стабильной.

– Но все скоро изменится,- настаивал Сальвий.

– Эго всего лишь слова,- осторожно напомнил Юст.- Тебя не было в Риме в последние годы. О, я вполне понимаю, тебе грозили крупные неприятности. Союз с Поппеей, затем отказ от нее для Нерона – ты просто не мог оставаться подле него. Но мыто здесь жили! И научились бояться собственной тени. Мой тесть был казнен, его сыновья умерли на арене. И все потому, что сделали неправильный выбор.- Он удрученно покачал головой.- Их участь весьма впечатлила меня. Род Клеменсов – шутка ли? Старинный и почитаемый род… Тут волей-неволей начнешь проявлять осмотрительность.

Сальвий кивнул.

– Прости, я упустил это из виду. Действительно, у тебя есть резоны держаться настороже.- Он протянул Юсту свернутый в трубку пергамент.- Найди время ознакомиться с этим. Гальба затевает реформы. Если появятся какие-то замечания, записывай их. Твое мнение для нас очень важно, и мы еще не раз к тебе обратимся.

– Буду рад помочь чем могу и польщен высоким доверием.- Юст встал, поправляя тогу и кланяясь.- Благодарю за визит. Сожалею, что не могу дать тебе четкий ответ на поставленные вопросы, но привычка все взвешивать сильнее меня.- Возвышаясь над Саль-вием, он тем не менее искательно ему улыбнулся.

Сальвий медленно поднялся на ноги.

– Ценю твою позицию, Юст. Могу я сказать императору, что ты, по крайней мере, останешься лояльным к нему?

– Ну разумеется,- сердечно вымолвил Юст и счел возможным панибратски похлопать Сальвия по спине.- Вижу, ты рьяно блюдешь интересы нового императора.

– Да, ибо мне небезразличны мои.- Сальвий усмехнулся.- Полагаю, твое будущее решение окажется для нас скорее приятным сюрпризом, чем головной болью.

Юст подобострастно хихикнул, находя особое удовольствие в том, что ему удалось обвести вокруг пальца надутого дурака. Кланяясь, он проводил гостя до двери.

– Раб укажет тебе дорогу к выходу, Сальвий. Мне же не терпится погрузиться в работу.- Он с многозначительным видом потряс свитком.- Хороший знак, что новый властитель в отличие от предыдущего намерен считаться с пожеланиями сената,

Сальвий самодовольно кивнул.

– Будь уверен, что и его преемник не разочарует тебя.

Он повернулся и зашагал через атриум, не подозревая, что его хорошее настроение вмиг улетучилось бы, если бы ему дано было видеть, каким взглядом проводил его Юст.

Лицо сенатора сделалось жестким, любезная улыбка превратилась в презрительную гримасу. Небрежно постучав свернутым в трубку пергаментом по ноге, он вернулся к столу и звоном серебряного колокольчика вызвал секретаря.

– Моностадес, центурион из Германии все ее ждет?

– Да,- лаконично ответствовал Моностадес.

– Зови.

– Хозяин примет его здесь или где-то еще?

– Здесь будет удобнее. Позаботься, чтобы нас не тревожили.

Юст жестом отпустил секретаря и откинулся в кресле.

Итак, Марк Сальвий Огон мысленно примеряет порфиру, рассчитывая на смерть престарелого Галь-бы! Но вот вопрос, передаст ли тот ему власть? Это неведомо, и в том слабость позиции Сальвия. Кроме того, и сам Гальба не очень силен. После молодого, расточительного и необузданного Нерона суровый, прижимистый и осмотрительный старец может разочаровать жителей Рима, больше опирающихся на эмоции, чем на разум. Сальвий – другое дело, он тоже тщеславен и тянется к роскоши, однако контакта с римлянами у него пока еще нет. Возможно, со временем все переменится. Но Юст не был уверен, что это время у Сальвия есть.

Его мысли были прерваны прибытием нового посетителя.

– Господин,- объявил Моностадес,- к тебе Кай Туллер – первый центурион генерала Авла Цецины Алиена.

В кабинет, тяжело ступая, вошел бравый служака – мощный и явно привыкший к плащу и кирасе больше, чем к тоге, сейчас облегавшей его. Бороду вошедший стриг коротко – по моде северных гарнизонов, зато его волосы были длиннее, чем требовал римский вкус.

– Скажи-ка,- заговорил Юст, поднимаясь навстречу гостю и улыбаясь ему как старинному другу,- твой генерал все так же берет в походы супругу, а та по-прежнему носит длинный огненно-рыжий плащ?

Лицо центуриона смягчилось.

– Да, И сам Цецина по-прежнему питает пристрастие ко всему яркому.

Юст снисходительно усмехнулся.

– Мы не виделись с ним много лет, но я хорошо помню его речи. Он прирожденный оратор, твой генерал.

– Это верно,- кивнул в ответ Туллер. Его несколько смущала непривычная обстановка и роскошь, в которой утопал сенаторский кабинет. Он взглянул на хозяина, словно ища поддержки, и Юст указал ему на кресло, в котором несколько минут тому назад сидел кандидат в императоры Рима.

– Как я понимаю, тебе поручено что-то мне сообщить? – Юст усадил гостя и сел сам, изобразив на лице внимание.

– Цецина встревожен тем, что творится в столице. Ему нравится Гальба, но он сомневается, по плечу ли ему императорская порфира.- Туллер огладил огромной ручищей бородку и счел нужным прибавить: – Не могу сказать, что не разделяю его сомнений.

– Ага,- вкрадчиво произнес Юст.- Но Гальба, похоже, намерен назначить своим преемником Марка Сальвия Огона.- Он выжидающе смолк.

– Огона? – Центурион растерялся.- Огон будет преемником Гальбы? Об этом никто нам не объявлял.

– Скоро объявят. Это осложняет вашу задачу?

– Пожалуй.- Центурион нахмурился, потом энергично кивнул.- Но я все же выскажу то, с чем пришел.- Офицер набрал в лешие побольше воздуха, словно намереваясь на едином дыхании произнести заранее затверженный текст.- Всем известно, какой кризис пережила в последние годы имперская власть. Рим пошатнулся, и, чтобы вернуть ему былое величие, нам нужен лидер, способный завоевать любовь простых горожан и снискать уважение патрициев и сената. Цецина считает, что, несмотря на многие достоинства Гальбы, он не тот человек. Более подходящей кандидатурой генералу представляется Авл Вителлин, являющийся в настоящее время губернатором всей Германии и префектом стоящих в ней легионов, которые также единодушны во мнении, что провозглашение его императором послужит на благо Рима.

– А сам Цецина в таком случае сможет участвовать в управлении государством, ничем особенным не рискуя? – По тревожным искрам, промелькнувшим в глазах собеседника, Юст понял, что догадка верна.- Понимаю. Скольких сенаторов тебе велено посетить?

Туллер с несчастным видом уставился в пол.

– В списке пятнадцать имен. Я повидал шестерых.

– Отлично. Отлично. Когда повидаешь всех, дай мне знать.- Он встал, показывая, что беседа завершена.

– Разве нам ничего не следует обсудить? – спросил Туллер глубоко обиженным тоном.

– Не сейчас. Раз уж ты обходишь сенаторов, то за тобой наверняка кто-то следит. Преторианцы не дремлют. Чем меньшей информацией я буду владеть, тем меньше ее им удастся из меня вытряхнуть, если они вздумают заявиться сюда.

– Преторианцы? – мрачно повторил Туллер.- Вот уж не думал, что они станут следить за братьями по оружию.

– Преторианцы легионерам не братья, Кай Туллер. Это стая обученных, хорошо натасканных псов, соблюдающих лишь свои интересы. Они пекут императоров легче, чем пекарь хлебы.- Юст уже открывал дверь кабинета.- Мы встретимся в более подходящих условиях. Когда и где – я сообщу несколько позже.

Центурион сообразил, что пора уходить. Впрочем, он с пониманием отнесся к осторожности Юста

– Благодарю за предупреждение. Теперь я буду поглядывать по сторонам. Мне только странно, что остальные сенаторы даже не намекнули мне о возможности слежки.

– В Риме это само собой разумеется, и мы не очень-то любим распространяться о подобных вещах,- сухо ответствовал Юст.- Где тебя можно найти?

– В «Танцующем медвежонке». Это у старого форума. Можешь послать мне записку. Я умею читать.

– Прекрасно. Жди моей весточки дня через три.- Юст посторонился и словно бы в знак ободрения и особой приязни хлопнул протиснувшегося мимо него здоровяка по плечу. Затем он вернулся к столу и, взяв из аккуратной стопки чистых пергаментов приятно лоснящийся лист, принялся составлять послание Титу Флавию Веспасиану, губернатору и префекту Египта.

Сенатор почти покончил с письмом, когда за спиной его скрипнула дверь.

– Чего тебе, Моностадес? – спросил он, не оборачиваясь.

– Это не Моностадес.

– Оливия? – воскликнул Юст удивленно.- Давненько ты здесь не бывала! Ты хочешь что-нибудь у меня попросить? Говори, не стесняйся! – Он продолжал писать, но его светло-карие глазки зажглись в предвкушении пикантного развлечения.

– Не скажешь ли ты, что сталось с моей матерью?

– Твоей матерью? – Он помедлил, чтобы поставить подпись, потом свернул пергамент в трубку и потянулся за личной печаткой.

– Ты должен помнить ее,- произнесла Оливия саркастически, хотя голос ее дрожал и срывался.- Это жена человека, которого ты предал! И мать сыновей, по твоей милости оказавшихся на арене! Ее зовут Ромола, Ну, вспоминай.- Она стояла у двери, не желая приближаться к супругу.- Что ты с ней сделал? Юст, не молчи.

Юст повернулся к жене, всем своим видом показывая, что ему непонятны причины ее беспокойства.

– Она так часто выражала желание уехать из Рима, что я решил пойти ей навстречу. Ее перевезли в мое поместье близ Брикселла – на реке Пад. Ты вряд ли помнишь его. Оно не из лучших.

– Скорее всего – самое худшее. Я помню его. Однажды ты пробовал сбыть его с рук за пару упряжек скаковых лошадей, но тебе давали одну, и сделка не состоялась.

– И хорошо, что не состоялась, как видишь.- Он неотрывно смотрел на нее.- Зачем тебе мать, дорогая?

– Зачем? Она – единственное, что у меня осталось. Я хочу навещать ее, я хочу быть рядом с ней…- Ее голос осекся, Оливия смолкла, справляясь с собой.- Мне безразлично, куда ты ее загнал. Я поеду в любую глушь, в захолустье. Отпусти меня к ней.

– И чем ей тут плохо жилось? – продолжал вслух размышлять Юст, словно не слыша ее слов.- Я хотел отремонтировать дом Клеменсов – я, в сущности, уже послал туда мастеров, но она отказалась впустить их.- Он поиграл пером, зажатым в руках.

– Отошли меня, Юст. Я хочу ее видеть. Я хочу уехать из Рима Я хочу уйти от тебя.- Голос Оливии зазвенел. Ярость, клокотавшая в ней, была столь велика, что, окажись в ее руках сейчас меч, она, не колеблясь, пронзила бы им толстую тушу супруга, чтобы вернуть негодяю хотя бы частицу той боли, которую он ей причинил.

– Но… если ты отправишься в путешествие, как же ты сможешь встретиться с новым солдатом, которого я разыскал для тебя? У него репутация неутомимого кавалера. Подумай, чего ты лишишься, Оливия, не упускай свой шанс! – Юст отложил перо и ухмыльнулся.- Ты опять восстаешь против меня.Тогда позволь мне напомнить, что твоя мать все еще находится в пределах моей досягаемости, как и твои сестры вкупе с их сопливыми отпрысками и дураками-мужьями.- Он медленно встал и направился к ней.

Оливия испугалась. Вся ее решимость настоять на своем улетучилась, она инстинктивно съежилась и вскинула локоть, чтобы отразить возможный удар.

– Отошли меня к ней.

Юст положил руки на плечи супруги, с удовольствием ощутив, что они мелко дрожат.

– Я уже не раз тебе говорил, что это – увы! – невозможно. Да, конечно, ты можешь подать на развод, но мать твоя в тот же день окажется под забором. А твоя сестричка из более-менее цивилизованной Галлии поедет в варварскую Армению. А ты после судебного разбирательства получишь такую славу, что потеряешь всяческую надежду устроить свою судьбу. Подумай, кому захочется взять в жены развратницу, ублажавшую самых последних из гладиаторов, от которых бегут даже шлюхи? Многие подтвердят, как низко ты пала, включая и тех, с кем ты развлекалась.- Он наслаждался ее ненавистью.- Впрочем, делай как знаешь. Если предпочитаешь обесчестить себя и своих близких – иди.

– Однажды это случится, Юст. И день этот не за горами. Когда он придет – берегись!

Оливия внезапно сделалась совершенно спокойной. Голос ее зазвучал твердо, уверенно. На Юста вдруг повеяло холодом. Толстяк замер, не понимая причины такой перемены, меж тем как секрет был прост. Оливия вспомнила о Сен-Жермене и о той выдержке, с какой он относился к коллизиям жизни. Почему бы и ей не попробовать перенять у него эту черту? Тогда он словно бы все время будет при ней, ведь они видятся так редко. Прошло уже несколько месяцев, с тех пор как умер Нерон. Смерть императора так напугала Юста, что Сен-Жермен, воспользовавшись всеобщей сумятицей, сумел проникнуть в покои возлюбленной и оставался с ней до утра. Потом все вернулось на круги своя, но губы ее продолжали помнить жар его поцелуев…

– Нет, вот такой ты мне явно больше нравишься, дорогая,- Юст деланно рассмеялся.- Но смотри не переусердствуй. Сейчас твой гонор меня забавляет, однако в другой раз все может выйти иначе.- Пальцы его, как железные крючья, впились в женские плечи.

Боль была жуткой, но Оливия даже не шевельнулась.

– Ты отвратителен,- усмехнулась она.- И настолько, что даже ненависти не стоишь. Тебя можно лишь презирать.

Одним проворным движением вывернувшись из рук изумленного Юста, Оливия выскользнула за дверь со словами:

– Меня может стошнить. Извини.

Обращение императора Гальбы к народу Рима.

«Приветствую всех истинных римлян, включая вольноотпущенников и нобилитет!

Приближаются Сатурналии [40]- время даров, удовольствий и искренней радости. Я тоже возрадуюсь вместе со всеми, ибо при мне в эти праздники будет находиться и мой преемник, который разделит со мной нелегкое бремя забот о процветании нашей империи, а потом, в урочный час, примет мою порфиру.

Это Лициниан Пизон [41],и я знаю, что все вы одобрите мой выбор, ибо он молод, благороден, предан Риму и римлянам и имеет хороший нрав.

Позвольте также напомнить вам, что на пороге нового года перед всеми нами стоят задачи залатать прорехи прошедших лет. В этой связи предостерегаю вас от брожений и смуты, в которые часто ввергают Рим отдельные слухи и неурядицы. Неурядицы преодолимы честным трудом, а слухам, особенно тем, что доходят до нас из Германии, не следует верить. Я старый солдат и отлично знаю им цену. Не дайте себя обмануть и вы. Все политические перебороты и битвы уже позади. Великий урон, нанесенный империи властью Нерона, будет восполнен возвратом к тем добродетелям, что всегда питали и будут питать несгибаемый римский дух.

Следующий год станет 821-м в истории Рима. Приложим же все усилия, чтобы с него начался новый виток расцвета нашего государства.

Сербии Сульпиций Гальба, цезарь.

19 ноября 820 года со дня основания Рима».

ЧАСТЬ 2

РАКОЦИ СЕН-ЖЕРМЕН ФРАНЦИСК

Письмо центуриона Кая Туллера в Германию к своему командиру Авлу Цецине Алиену.

«Привет тебе, мой генерал!

Менее месяца прошло с тех пор, как пальба и его преемник Пизон приняли свою смерть. Это произошло 15 января, и порфирой уже владеет Марк Сальвий Отон. Народу он больше нравится, нежели Гальба. Старому дурню и поделом: он был слишком суров, слишком много разглагольствовал о добродетелях, забывая о развлечениях, к которым так склонна чернь. Но молодого Пизона искренне жаль, ему досталось ни за что, ни про что. Все, может, и обошлось бы, если бы Гальба, пытаясь предупредить назревающий бунт, не отрекся от престола в его пользу. Пять дней Пизон был в положении цезаря, этого времени ему не хватило даже на обновление монетной системы. Они умерли вместе в холодное ясное утро. Ветер с Тибра был ледяным.

Отон извещен о недовольстве в Германии и намерен повести свои легионы на север, чтобы перекрыть подступы к Риму. Он очень горяч, этот Марк Сальвий Отон, и народ им доволен. Однако налоги, которые он пытается узаконить, многим не по сенат мнется, не спеша ему помогать, и потом молодой император опирается на войска, которым давненько не плачено. Впрочем, он объявил, что все будет улажено к маю и что поставки зерна вскоре достигнут своего обычного уровня, в связи с чем рас порядился выдавать бедноте помимо хлеба даже свинину (дважды, в неделю). Сенат заявил, что это рискованный шаг. Так оно, возможно, и есть, но Отону нужна популярность.Больших игр в Риме пока что не намечается, однако к пятидневным идет подготовка. Отон обещал победителям много наград и призов. Кроме того, он собирается осыпать толпу дарами из принадлежавших Нерону вещей.

Работы в Золотом доме совсем прекратились. Гальба это строение всегда ненавидел, Итон заявлял, что не оставит от него камня на камне, а Отон еще не очень-то понимает, как ему с ним поступить. Многим так или иначе мешает громадина, возведенная в центре столицы, но сентиментальные чувства к Нерону еще не угасли, и, надо думать, римляне воспротивятся сносу дворца.

Случаи кражи воды становятся нормой, и сенат весьма тем озабочен. Только на акведуке Клавдия обнаружено двенадцать незаконных отводов, что даст инспекция других акведуков, можно только гадать. В последний год плата за воду подскочила настолько, что горожане, которые строятся, вычеркивают из проектов прокладку коммуникаций. Внеся о список своих реформ снижение цен на воду, Вителлий получит поддержку большинства римского населения, причем без каких-либо хлопот.

Я все еще пробую устанавливать связи с сенаторами, могущими встать под наши знамена, но миссия

моя осложняется тем, что за мной постоянно дат Три преторианца в открытую интересуются каждым моим шагом. Преторианская гвардия - своего рода правительство над правительством, ее влияние здесь огромно, и Вителлию для успешного достижения цели просто необходимо войти с ней в контакт.

А цель эта, как мне кажется, вполне достижима. Правда, римляне стали скрытными и опасаются выражать свое мнение вслух, однако стены Рима испещрены крамольными надписями и рисунками, прохожие усмехаются, глядя на них.

Конфликт с Отоном может быть разрешен достаточно быстро, только не следует планировать настичь его в Риме, чтобы не производить неприятное впечатление на горожан. Рим устал от кровавых переворотов. Отон должен пасть на поле сражения, и в этом случае победителя ждет триумфальный прием, которому я со своей стороны собираюсь всемерно способствовать. Я даже нанял художников, способных покрыть стены города нашими лозунгами в ночь перед решающим днем.

Кай Туллер,

центурион XI легиона.

5 февраля 821 года со дня основания Рима.

Р. S. Позапрошлым вечером Отон дал банкет, сравнимый с пиршествами Нерона. Танцовщицы-египтянки, африканские барабанщики, неразбавленное вино и пятнадцать перемен блюд. Все было великолепно. Цезарь после четвертой чаши вина содрал с себя тесный парик и натер для облегчения лысину маслом. Она засияла. Все до сих пор умирают со смеху. Хмур лишь Отон».

ГЛАВА 1

На дороге темнело пятно, сюда из-под стен ряс положенной чуть выше по склону виллы стекала вода. В наступающих сумерках лужа своими очертаниями напоминала лежащего человека, и редкие путники, спешащие к римским воротам, замирали в испуге, чтобы потом с нескрываемым облегчением пересечь прихотливо расползшийся ручеек.Тихий воздух был напоен ароматом садовых цветов, и Сен-Жермен с удовольствием вдыхал этот запах.

Он спешился неподалеку от виллы, и теперь изучал подступы к ней. Ему предстояла встреча, к которой он никак не стремился, хотя и готовился к ней уже более года. В последнем своем письме из Египта Сенистис сообщил, что его навестил человек, назвавшийся армянским ученым, но говоривший с заметным персидским акцентом,- он пытался собрать информацию о некоем господине с рабом, по описаниям весьма походивших на Сен-Жермена с Кошродом. С тех пор утекло много воды, но, получив от Модестина Дата записку с приглашением повидаться на его вилле с армянским ученым, прибывшим из Египта, Сен-Жермен тут же сообразил, что к чему. Он мог отказаться от встречи, но не стал этого делать, ибо хотел выяснить истинные размеры исходящей от перса угрозы.

За дорогой, конечно же, наблюдали, но в саду все было тихо, и соглядатай ничем себя не выдавал. Подойдя к ручью, бегущему через тропку, Сен-Жермен усмехнулся.

Вода в неподходящем месте и без какого-нибудь мосточка? Если это способ проверки, то весьма н удачный. Он решительно направился к дому, поднимая носками своих скифских сапожек фонтанчики

брызг.

Раб открывший на стук, не успел скрыть растерянность и промямлил что-то вроде приветствия.

– Армянский ученый ожидает в конце коридора, в саду. Господина следует проводить?

– Благодарю, я сам отыщу дорогу.- Слегка наклонив голову, Сен-Жермен прошел мимо раба. Сегодня он изменил своему обыкновению облачаться во что-нибудь персидское или египетское и отдал предпочтение укороченной тоге из черного полотна, на которой вместо римских орлов или греческого меандра красовался крылатый серебряный диск, изображавший солнечное затмение.

В саду находились трое мужчин. Двое из них были в армянских одеждах военного образца, но при парфянских мечах и сандалиях. Они стояли недвижно и на вошедшего даже не посмотрели, хотя Сен-Жермен, напротив, с демонстративным вниманием их оглядел.

Третий человек поднялся с дальней скамьи. В длинной тунике и плаще с бахромой он весьма походил на утонченного и изнеженного придворного книгочея. Молодое с резкими чертами лицо приветливо улыбалось, хотя темные настороженные глаза жили на нем, казалось, отдельной жизнью.

– Ракоци Сен-Жермен Франциск? – прозвучал ненужный вопрос.

– А кого же вы тут еще ждете? – Сен-Жермен огляделся по сторонам- Модестина, я вижу, нет? – хорошо, что разговор произойдет без свидетелей, но показывать это вовсе не стоило.- Жаль.

Резкость гостя совсем не смутила человека, взявшего на себя обязанности хозяина виллы.

– Он вынужден был уехать. Пришло сообшение о решительной схватке между войсками Вителлия Отона. Модестин решил примкнуть к Отону. Ты считаешь это разумным? – Лжеармянин коротко рассмеялся.

– Мое мнение не повлияет на действия Модестина.

Сен-Жермен тут же выбранил себя за надменность. Чтобы собрать о незнакомце побольше сведений, ему следует держаться учтивее. Направляясь к фонтану, возле которого стояла скамья, он уронил:

– В Риме опасно высказывать что-либо о политике Рима.

– Едва ли,- возразил армянин.- Я чужестранец.

– Тут рубят головы, не разбирая, кто свой, кто чужой.- Сен-Жермен заметил, что глаза собеседника дрогнули.- Война – не дело ученых.

– Но сейчас в Риме трудно говорить о чем-то другом. Три цезаря умерщвлены, а под четвертым шатается трон. Разве это не поразительно?

– В особенности для Парфии и Персии? – заметил с легкой иронией Сен-Жермен.

Яркие глаза ученого сузились, но он с большим достоинством поклонился.

– Парфия и Персия интересуют Армению так же, как Рим, и все же сейчас именно положение в Римской империи приковывает все взоры. Согласитесь, все эти… перемещения легионов очень походят на нечто подобное гражданской войне, а такая воина может оказать долговременное влияние на Армению.

– Как на Персию и на Парфию. Они давно сварятся с Римом, еще с республиканских времен.-Сен-Жермен перешел на армянский, с удовлетворением заметив, как поразило его собеседника это

обстоятельство.- Персам выгодно, чтобы война продолжалась.

– Мне ничего не известно о Персии,- произнес армянский человек, выдающий себя за ученого, и

потупил глаза.

– Но придворный мудрец, вхожий к царю Тиридату должен бы, кажется, кое-что знать о соседней стране.

– Не более, чем кто-либо другой. Я – ученый, а не дипломат и политикой не занимаюсь. Разумеется, и в Парфии, и в Персии имеются вещи, интересующие меня,- торопливо продолжил лжеармянин.- Я даже бывал в этих странах, занимаясь определенными изысканиями, но…

Сен-Жермен с глубокомысленным видом кивнул.

– Конечно-конечно. Политика малоинтересна ученым. И все же,- он задумчиво оглядел свои ногти – Я весьма удивлен, что твой армянский имеет явный персидский акцент. Возможно, это какая-нибудь придворная мода? – Предположение было притворным.

В глазах ученого вспыхнула злоба.

– О нет. Просто моим первым учителем был перс, и я перенял акцент от него. Я – единственное дитя от второго отцовского брака,- заторопился лжеармянин, зачем-то пускаясь в импровизацию,- и воспитывался в одиночестве, не имея возможности общаться с другими детьми.

Вывернулся он хорошо, отметил про себя Сен-Жермен, но правда не нуждается в пространной деталировке.

– Подобная изолированность, несомненно, подвигает к научным занятиям,- сумрачно произнес он и> поиграв глазами, добавил: – Однако Армения небольшая страна. Ученых там не особенно много имена их общеизвестны. А твоего имени я что-то помню. Лед Арашнур? Лед Арашнур? – Сен-Жермен, размышляя, прищурился.- Имя звучное, но боюсь, я его слышу впервые.

– Я… из породы затворников и к известности не стремлюсь.- Арашнур занервничал, и его персидский акцент стал гораздо заметнее.- Такое бывает.

– Несомненно,- вымолвил Сен-Жермен с уничтожающей улыбкой.- Но что же изучают затворники, и что заставляет их пускаться в дорогу?

Лжеармянин облизнул губы.

– Я занимаюсь прикладной математикой, связанной с проектированием мостов, зданий и…

И фортификационных сооружений, добавил мысленно Сен-Жермен.

– И несмотря на смуту, от которой содрогается Рим, ты все же рискнул его посетить?

Арашнур нахмурился, лицо его исказилось.

– Я страстно люблю свое дело. Гипотетические опасности для меня не помеха.

– Неужели? – вкрадчиво произнес Сен-Жермен.- И как долго еще ты собираешься морочить мне голову, Лед Арашнур?

– Мне не верят?- высокомерно вздернул бровь лжеармянин и многозначительно покосился на молчаливых телохранителей.

– А ты действительно любишь риск, Арашнур, Сен-Жермен непринужденно присел на скамью. Ну что же, зови их!

– Их двое, и они вооружены,- быстро сказал перс.

– Ты думаешь, это имеет значение;' – В темных глазах Сен-Жермена заискрилось веселье.- Попробуй проверить, так это или не так.

Арашнур помолчал.

– Нет,- медленно произнес он.- Не думаю, что они одолеют тебя.

– Весьма разумно.- Сен-Жермен занялся своей тогой. – Ну, так чего же хочет от меня персидский

шпион?

– Я не шпион! – запротестовал перс.- Я ученый.

– Я ведь просил не делать из меня дурака,- шелковым голосом напомнил ему Сен-Жермен.-Тебе от меня что-то надо – так что же?

Арашнур был явно обескуражен. Ему еще не приходилось сталкиваться со столь пренебрежительным к себе отношением.

– Мне ничего не нужно,- заговорил он и осекся, заметив саркастическую усмешку в глазах гостя.- У тебя есть раб.

– У меня триста рабов,- поправил его Сен-Жермен. Он понимал, что идет по лезвию бритвы.

– Меня и… моих сподвижников интересует только один твой невольник,- отрывисто произнес Арашнур.

– Скорее, твоих хозяев,- снова поправил его Сен-Жермен.- Который же из трехсот? – Он знал который. – Уж не нужна ли вам Тиштри? Тогда зарубите себе на носу: армянка не продается. Ищите другие способы ублаготворить Тиридата.

Лицо Арашнура выразило презрение.

– Нам не нужны трюкачи. Но в одном ты прав: этот раб тоже появляется на арене.

Значит, это и вправду Кошрод. Сен-Жермен усмехнулся.

– У меня шестьдесят звероводов и тринадцать возниц. Переберем их по очереди?

– Ты чересчур дерзок,- вскипел Арашнур.

– Да неужели? – Голос Сен-Жермена посуровел.- Лед Арашнур, боюсь, тебе придется разочаровать твоих нанимателей. Никого из моих рабов я продам.

– Но один из твоих рабов – персидский принц! – вскричал Арашнур, и телохранители встрепенулись, а тот, что покряжистее, потянулся к мечу Арашнур осадил воинов взглядом. Те послушно замерли в прежних позах, однако глаза их перестали быть отстраненными. Теперь они внимательно следили за каждым движением гостя.

– Нет, Лед Арашнур,- тихо произнес Сен-Жермен.- Мой раб был принцем Персии.- Он выделил слово «был».- А теперь этот малый носит ошейник и управляет четверкой скаковых лошадей.

Прислуга зажгла факелы, и языки пламени, раздуваемые ветерком, причудливо освещали струи фонтана, делая их то красными, то янтарными, то золотыми.

– Кошрод Кайван – старший сын…

– …Соша, третьего из династии престолонаследников Персии, павшего от руки заговорщиков и не сумевшего передать сыну власть.- Сен-Жермен заметил в глазах Арашнура искорки изумленного любопытства.- Нет, шпион, в эту тайну меня посвятил вовсе не мой раб. Я знал, кто он такой, когда покупал его. Я проницателен, перс. Ты не хочешь ли в том убедиться? Тогда послушай, что я скажу.- Он вновь усмехнулся.- В Персии зреет еще один заговор, и кое-кто намерен извлечь из этого пользу. Причем независимо от того, кто победит. Если заговорщики преуспеют, то можно передать принца им, а если нет – ты с твоими хозяевами вправе ожидать благосклонности от нынешнего царя. Таковы ваши намерения, не так ли?

Лед Арашнур хранил молчание, посверкивая колючками глаз.

– Да, – вымолвил он наконец.

– И ты прибыл сюда вовсе не для изучения прикладной математики, а затем, чтобы понять, насколько серьезны сотрясающие империю распри и не настал ли момент Персии с Парфией разорвать хрупкое перемирие с Римом?

– Да, – буркнул Арашнур.

Сен-Жермен кивнул. Этого следовало ожидать. Его удивило другое.

– Интересно, – задумчиво произнес он, – почему ты так легко мне в том признаешься?

На этот раз голос Арашнура совершенно утратил показную приветливость.

– Будучи в Египте, я кое-что узнал.

– О перебоях в поставках пшеницы? – предположил с притворным простодушием Сен-Жермен.

– Тут Рим сам себя душит, – уронил Арашнур, издевательски улыбаясь. – В Египте нет недостатка в зерне, зато там сидит хитрый, амбициозный и изворотливый губернатор.

– По крайней мере, хоть в этом мы сходимся. – кивнул Сен-Жермен. – Что же еще ты там нанюхал?- Тон его был насмешливым, но в сердце начинала закрадываться тревога. Не так-то, оказывается, он прост – этот Лед Арашнур.

– Теперь тебе придется послушать меня, – перс весело рассмеялся. – Жил-был в Египте один человек. Он продавал травы и специи и имел репутацию искусного врачевателя. Звали его Сенистис. Он многим помог.

– Жил? – переспросил Сен-Жермен помимо его воли. На мгновение он представил себе высокого величественного и полного энергичной уверенности Сенистиса в белых жреческих одеяниях. Арашнур пожал плечами.

– Какое-то время – да. Но с каждым днем этот Сенистис все слабел и слабел, и ближе к концу рассудок его несколько помутился. Ему стало казаться, что он излагает кому-то историю своей жизни, и он это делал, много упоминая о своем товарище и предшественнике. Это было по-настоящему любопытно Мне продолжать?

Что успел Сенистис ему рассказать? Полные губы перса злорадно кривились. Сен-Жермен мог протянуть руку и одним движением изуродовать это лицо. Он сдержался.

– Экзотические истории меня иногда забавляют.

– Оказалось, что до Сенистиса обязанности верховного жреца храма, посвященного Имхотепу, исполнял чужеземец. Это уже само по себе примечательно, однако если добавить к рассказу, что упомянутый чужеземец обладал множеством странных привычек, то… Судите сами, человек этот никогда на людях не ел, утверждая, что питается таинственным эликсиром жизни, и при всем при том время от времени совершал различные чудеса. Например, Сенистис упоминал о мальчишке, зараженном чумой, которого принесли в храм уже мертвым. Через пару дней мертвец ожил…

– Без сомнения, тут помог таинственный эликсир? – отозвался Сен-Жермен с наигранной скукой. Раз уж Сенистиса вынудили рассказать об Аумтехотепе, то он мог проболтаться и о более важных вещах.

– Это остается загадкой. Сенистис сказал лишь, что мальчик потом поступил в услужение к спасшему его господину.- Арашнур вопросительно глянул на Сен-Жермена – У тебя ведь есть слуга-египтянин?

– Да, есть.

Перс выждал с минуту. Сен-Жермен, кашлянув, передернул плечами.

– Что было потом?

– Потом старик умер, и унес с собой все недосказанное,- поморщился Арашнур.

Темные глаза Сен-Жермена подернулись поволокой.

– Как он умирал?

– Спокойно, если это тебя утешит. Меня к нему вывел след человека, которому был продан Кошрод. Я не придал бы значения болтовне умирающего, не окажись у него портрета того чужеземца. На нем стояла странная дата. Сколько же тебе лет, любезный Франциск? Если, конечно, это твое настоящее имя.

– Больше, чем ты полагаешь,- прозвучал равнодушный ответ.- А Ракоци Сен-Жермен Франциск в той же степени мое имя, как и остальные другие, если Сенистис счел нужным тебе их назвать.- Магнетический взгляд темных глаз стал бездонным.- Удивительно вот что. Располагая такой информацией, как ты осмелился предъявить ее мне?

Лед Арашнур на шаг отступил и улыбнулся.

– Все, что я знаю, изложено в письменном виде, Франциск. Если сегодня мы не поладим, утром к Огону уйдет депеша, а далее твоим делом займется сенат.

– Отон далеко,- Сен-Жермен все сидел, сохраняя непринужденную позу.- Пройдет дней десять, тока заварится каша За это время я преспокойно покину Рим.

– Город – да, но не империю, а законы везде одинаковы,- с удовлетворением заметил персидский агент.- Ты стал уязвимым, Франциск, и если не творишься со мной, то горько о том пожалеешь. Например, мне известно, что один из твоих греческих капитанов, занимается контрабандой. Если его

прижмут, он скажет, что действовал по твоему приказанию. Этоведь именно он вывел меня на Сенистися. Ты знал о том?

– Нет, – сказал Сен-Жермен, морщась. Кирилл – Кирилл, чего тебе не хватало? Цены на зерно подскочили, а в каждом греке сидит торговец. Соблазн нажиться слишком велик.

– Возьмут одно судно, потом неминуемо арестуют и остальные суда. Ты разоришься, и сам приползешь ко мне на коленях. Донос дело нетрудное, зачем тебе рисковать? – В тоне перса звучало самодовольство. Сен-Жермен уловил его и решил попытаться вытянуть из собеседника еще что-нибудь.

– Тебе никто не поверит. Для римлян мало что значат слова каких-то там персов и даже армян.

– О, сам я, конечно, никуда соваться не стану. Донос поступит от римлянина, пожелавшего сохранить анонимность. – Перс нахмурился, лицо его стало жестким. – Франциск, я ничего против тебя не имею, но мне нужен Кошрод. И я его получу. Попробуй только мне воспрепятствовать, и я уничтожу тебя.

– Да, неужели? – Сен-Жермен медленно встал. – Ты, кажется, и впрямь полагаешь, что эта задача тебе по плечу?

– Увидишь, когда твоих рабов потащат на рынок. Кошрод достанется мне по дешевке, ибо за слуг подозрительного чужеземца никто не захочет дать настоящую цену.

– И что же во мне подозрительного?

В глазах Арашнура мелькнул неподдельный страх. Он отбежал за фонтан и встал там, прячась за струями.

– Ты…- Учащенно дыша, перс обмахнулся рукой, отгоняя зло.- Ты не человек, ты…- Он задохнулся и смолк. В глазах Сен-Жермена заиграла веселость.

– Мы можем это проверить… и прямо сейчас Возможно, ты думаешь, что мне не перейти через текущую воду? Я пересек ручей по дороге сюда, И для тебя с удовольствием проделаю это еще раз.

Арашнур побледнел.

– Ты не сможешь.

Сен-Жермен погрузил ногу в чашу фонтана потом поставил туда вторую. Он знал, что ему ничто не грозит, ибо перед уходом из дома поменял землю в подошвах.

– Ты ошибся в своих выводах, дуралей!

Черная фигура двинулась по воде к омертвевшему от страха персу. Арашнур коротко всхлипнул и замахал руками, подзывая охрану. Воины, с любопытством следившие за детской выходкой чужеземца, но не находившие в ней ничего особенно страшного, кинулись к господину. Кряжистый телохранитель подбежал к хозяину первым. Тот жестом указал ему на чужака, уже стоящего рядом. Воин замешкался, не понимая, что делать – оглушить странного незнакомца или рубить? Пока он раздумывал, Сен-Жермен схватил его за плечи и резким рывком вывихнул их. Телохранитель качнулся, меч, вытащенный из ножен, со звоном упал на выстеленную мозаичной плиткой дорожку. Сен-Жермен мгновенно отступил в сторону и одним сильным скользящим ударом сбил противника с ног. Второй перс, свирепо вращая глазами, попытался атаковать, но взвыл от немыслимой боли и упал на колени, прижимая к груди руку, сломанную чуть выше локтя.

Сен-Жермен повернулся к Леду Арашнуру.

– Перс, я проделывал это десятки раз.

Тот пятился с побелевшим липом

– Я… я…- Арашнур ощупью искал на поясе нож

– Раз уж ты имел глупость раскрыть свои планы полагаю, тебе лучше уехать. Или преторианцы получат сигнал о персидских шпионах, обосновавшихся на одной из соседствующих с городом вилл.- Сен-Жермен презрительно усмехнулся.- На сборы даю три дня. Этого, я думаю, хватит.

– Ты не посмеешь… я… мы…

Сен-Жермен поморщился. Уж не обмочился ли перс? От Арашнура немилосердно разило чем-то кислым и острым.

– Посылай свой донос, однако учти: его вряд ли кто-то прочтет. Огону сейчас не до мелочей, равно как и сенату.- Он сузил глаза.- Не зли меня, перс Лучше радуйся, что остался в живых, и убирайся подобру-поздорову.- Сен-Жермен склонился к телохранителям.- Вызови к ним костоправа. И поскорее, если хочешь, чтобы от них в дальнейшем был прок. У одного не будет особых проблем, второй проваляется с месяц.- Он заметил ужас на лице Арашнура.- О, ему еще повезло! Если бы удар пришелся не вскользь, он бы тут же отправился к праотцам.- На губах его заиграла насмешливая улыбка.- Подумай об этом в своей Персии, прежде чем вновь соберешься послать кого-нибудь за Кошродом.

Лед Арашнур сделал отчаянную попытку восстановить попранное достоинство.

– Я предъявлю тебе иск за нанесенный ущерб.

– И явишься в суд? Не смеши меня, перс!

Не дождавшись ответа, Сен-Жермен повернулся и пошел к стене, ограждающей сад. Она была высока, но для таких, как он, препятствием не являлась.

Письмо Корнелия Юста Силия к Титу Флавию Веспасиану.

«Прими мой привет!

Прости за многомесячное молчание, оно было вынужденным. Рим продолжает бурлить. Всюду носятся самые невероятные слухи, мешающие докопаться до правды, которая столь же изменчива, как и сопровождающая ее ложь. Последнее откровение: до меня дошла весть, что Отон наложил на себя руки. Рим об этом узнает лишь через пару дней. Впрочем, сенат так и так готовится величать Авла Вител-лия. Что за кошмарный год! Гальба, его преемник Пизон, а теперь и Отон - мертвы, а на дворе ведь всего лишь весна. Что же сулят нам лето и осень?

Витсллий, разумеется, пользуется поддержкой своих генералов. Авл Цецина Алиен известен своими амбициями. Не располагаю точными сведениями о Фобии Валенте [42], хотя готов биться об заклад, что и он гусь еще тот, но большее внимание все-таки следует уделить Цецине. Он умен, хорош собой и прирожденный оратор. Полагаю, Вителлий для него лишь трамплин к императорской власти. Подобных вещей в истории тьма. Подумай об этом.

Если предположить, что не случится ничего непредвиденного, Вителлий прибудет в Рим в июне, хотя он может сделать это и позже, чтобы дать улечься страстям.

Гиппопотамы, присланные тобой в прошлом месяце, пользовались огромным успехом. Не знаю уж, как твои люди ловят этих гигантских животных,но они приносят тебе добрую славу. Жду новых поставок, поскольку договорился с Некредом о большой водной охоте на май. Это новое зрелище становится все более популярным, ибо народу в диковину звери, проживающие в воде. Выяснилось, что тигры умеют плавать, я буду пробовать запустить их в бассейн. Морские свиньи, к сожалению, мрут по дороге. Была попытка доставить в цирк и акулу, но транспортный ящик сломался и огромная рыбина вывалившись из него, убила восемь рабов. У нас есть гигантские угри, однако они очень вялые, поскольку неважно себя чувствуют в пресной воде.

Теперь о зерне. Ты ведешь себя мудро. Кризис затягивается, и это нам на руку. Разумеется, до города доходит пшеница из Таллии и с востока, но едва ли эти крохи в состоянии компенсировать египетскую недостачу. К осени любое улучшение в этой области будет восприниматься как божественный дар.

Мне представился случай поговорить с твоим племянником Туллием, он уверил меня, что ты не оставил своих планов, чем я лично очень доволен и собираюсь всемерно способствовать им.

Дома бедноты наша постоянная боль. Эти здания и спроектированы неважно, и построены из рук вон плохо. В наихудших из них нижние этажи находятся под землей и потому лишены нормального доступа воздуха, а кроме того, туда натекает вода. Водопровод прохудился, чинить его некому. Внизу сыро, вверху горячо, ибо чернь не доверяет пекарням и пытается печь хлеб в самодельных печах, отчего возникают пожары. Беднота не доверяет и общественным мельницам, опасаясь потерь при помоле. Затеянное строительство новых бедняцких кварталов заглохло, хотя жилья не хватает. Я думаю,

можно выйти из положения, проектируя на единице площади не семь, а десять, одиннадцать и больше квартир. Вопрос с жильем стоит очень остро. Мне кажется, тебе следует уделить внимание и ему.

С нетерпением жду твоих решительных действий. Мы не настолько молоды, чтобы откладывать все на потом. Мне скоро исполнится пятьдесят два. Многовато, не так ли? И все же надеюсь, закат моей жизни принесет мне больше удовлетворения, чем ее довольно-таки унылый восход.

Будь уверен в моей искренней преданности!

Собственноручно

Корнелий Юст Силий, сенатор.

23 апреля 821 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 2

Вителлий сыто рыгнул и провел ладонью по объемистому животу, оглядывая гостей.

В огромном банкетном зале стояли семь групп раскинутых П-образно кушеток, и пиршество шло своим чередом. Новый император повелел и женщинам возлечь вместе с мужчинами, чтобы их писк за отдельным столом не отвлекал никого от еды.

– Роспуск преторианцев – это лучшее, что я когда-либо совершил,- сказал Виттелий, ткнув пальцем в вызвавшего его недовольство патриция.- Не сделай я этого, они протолкнули бы во дворец кого-нибудь своего, а потом возвысили бы его до порфиры.- Он кивнул одному из рабов, и тот поспешно придвинул к нему поросенка.

Ответ патриция был уклончив.

Да, цезарь, твои генералы, несомненно, мудры. Им известно… гм… многое из того, что нам недоступно.- Оппонент помолчал, слизывая мед с пальцев – Однако преторианская гвардия – часть нашего общества, Рим к ней привык. Вителлин нахмурился.

– Ты не совсем беспристрастен, Ремигий, и это не очень-то нравится мне. Девять членов твоей семьи – преторианцы. На этот раз я оставлю твои дерзости без последствий, но впредь, прошу тебя, остерегись ставить свои интересы выше государственных нужд.- Он кивнул своему виночерпию.- Наполни чашу Ремигия, Лин. Ему необходимо забыться.

Возлежащий рядом сенатор поморщился и брюзгливо сказал:

– И все же беспокойство Ремигия довольно резонно. Римляне никак не слывут большими любителями перемен, и потому…

Вителлий прервал его жестом.

– Фабриций, с этим покончено. Тут нечего обсуждать.- Он обратился к ожидающим распоряжений рабам.- Помогите мне встать. Мой желудок уже полон, и его следует облегчить для нового блюда.- Император посмотрел на гостей.- Нас ожидают павлиньи языки, бычьи мозги и рыбья икра. Я сам сочинил это блюдо. Но еще не вполне им доволен. И потому с удовольствием приму все дельные замечания.- Глубокомысленно подвигав бровями, Виттелий покинул свое ложе и в сопровождении двух слуг отправился в туалетную комнату.

Ремигий взглянул на Фабриция.

– Он пожалеет о своей опрометчивости. Преторианцы такого не спустят.

– Да уж,- вздохнул Фабриций.- Есть новости из Египта?

– Поговори с Юстом Силием. Ему, похоже, известно все.- Ремигий уставился невидящим взгляд стол, с которого убирали еду.- Сколько еще ожидается перемен?

– Четыре,- ответил Фабриций.- До развлечений. А после нас ждет еще ужин. Совсем как в прежние времена. Если не считать того, что воду со льдом подавать почти перестали.- Он понизил голос и оглянулся, словно даже такое невинное упоминание о Нероне могло дорого ему обойтись.- Мы попросту лопнем, если все это продолжится.

Ремигий деланно рассмеялся.

– В этом году мы ходим под третьим цезарем, не считая Пизона. Все, что нам надо уметь, это держаться за кресла. Императоры приходят и уходят, а сенат остается.

Стоящий позади него раб подался вперед.

– Придержи язык,- буркнул Фабриций, наблюдая, как перед ним ставят новое блюдо.- Восхитительно! – вскричал он, с показным аппетитом принимаясь за еду.

Вителлию пришлось основательно пощекотать себе глотку гусиными перьями, прежде чем он ощутил в себе готовность вернуться к прерванной трапезе. Рабы подали ему мокрое полотенце, император вытер лицо и руки, потом поправил неряшливо обвисшую тогу и, выйдя из туалетной комнаты в холл, с большим удивлением воззрился на стоящего там человека.

– А, Сен-Жермен, это ты? Ну, как тебе нравится угощение?

Сен-Жермен поклонился.

– Уверен, что оно выше всяких похвал. Однако сам я его не пробовал, ибо на людях не ем. На моей Родине процесс принятия пищи считается делом интимным, а потому я прошу меня извинить.

Одетый в тунику из черного шелка, с серебряным талисманом, инкрустированным черным янтарем и рубинами, он смотрелся очень изысканно, но подвыпившему Виттелию на чью-либо изысканность было плевать. Император нахмурился.

– На приеме у цезаря ты мог бы и не проявлять такую щепетильность.

– Ах, государь, тут одна лишь загвоздка. Я не римлянин, а ты – не мой господин.- Сен-Жермен произнес это самым почтительным тоном, однако счел нужным прибавить.- Но уже одно приглашение на столь пышное празднество для меня великая честь.

Вителлин смягчился.

– Учитывая все, что ты делаешь для меня, и твои прошлые заслуги перед…- он запнулся,- перед римским народом, твое пребывание здесь вполне обоснованно. И если бы ты еще мог подсказать мне, что делать с рыбьей икрой… Да где же вино? – рассердился вдруг цезарь.

Один из рабов уже бежал из банкетного зала с тяжелой серебряной чашей в руках.

– Отлично.- Вителлий сделал жадный глоток, и его раскрасневшееся лицо мгновенно побагровело.- Не знаю, как мне с тобой теперь быть. Мне не нравится твой отказ попробовать мое блюдо.

– Мои привычки, без сомнения, кажутся тебе странными, государь, но как римлянин ты должен знать, что традиции должны почитаться.- Сен-Жермен решил, что ему не нравится этот полный хромой человек в измятой, неряшливой тоге.- Ты ведь и сам посвящаешь сегодняшний пир старине.

Банкет, как это было объявлено, давался в честь памяти Ромула и Рема, легендарных основателей Рима.

– Что ж,- отозвался Вителлий, глубокомысленно качнув головой,- традиции… да… римлянам свойственно чтить свои корни.

«Сейчас тебе следовало бы не чтить свои корни, а укреплять ножки своего шаткого трона»,- подумалось Сен-Жермену, но вслух он сказал другое:

– Счастлив властитель, управляющий таким великим народом. Сенат ждет от тебя многого, государь.

Вителлий лишь фыркнул, задетый упоминанием о сенате, ему вдруг захотелось как-нибудь осадить лощеного чужестранца

– Я слышал, ты чинишь орган. Когда наконец он будет готов?

Сен-Жермен вежливо улыбнулся.

– Скорее всего, месяца через два. И плюс к тому неделя-другая уйдет на настройку.- Если ему и не пришелся по вкусу вопрос, низводящий его до уровня простого ремесленника, то он ничем этого не показал.- Ты хочешь осмотреть инструмент, августейший?

– Через двадцать дней должны состояться игры. Ты сможешь закончить работу к этому сроку? – Глазки Вителлия вспыхнули, он таки изыскал возможность загнать чужеземца в тупик.

– Ну разумеется, государь.- Сен-Жермен, казалось, ничуть не смутился.- Лишь прикажи, и орган вернется на место. Правда, без надлежащей отладки он будет по-прежнему…- ему вспомнилась фраза Нерона,- реветь, как стадо ослов.

– Ты хочешь сказать, что не склонен поторопиться? – гневно спросил Вителлий.

– Нет, государь. Я лишь говорю, что выполню любой твой приказ. Прикажешь установить инструмент без настройки, и я сделаю это. Он будет стоять на месте, но в том же виде, в каком пребывал всегда Если же ты дашь согласие подождать, то его звучание сильно изменится. И в лучшую сторону, уверяю тебя.

Вителлин понял, что его обыграли.

– Прекрасно,- отрывисто бросил он.- Делай что нужно, но не затягивай это на годы.- Он развернулся и тяжело пошел прочь, всем своим видом показывая, что недоволен.

Сен-Жермен остался стоять на месте, ожидая, когда к нему подойдет трибун новой императорской гвардии. Он давно тяготился его молчаливым присутствием, понимая, что ничего хорошего оно ему не сулит.

– Ну, в чем дело? – вопрос был намеренно резким, ибо задетый невежливым тоном гвардеец мог выложить больше, чем намеревался сказать.

Офицер, чье обветренное и покрытое боевыми отметинами лицо плохо вязалось с серебряной парадной кирасой, смущенно прочистил горло.

– Прости, что задерживаю тебя, Франциск, но мне нужно, чтобы ты ответил на некоторые вопросы.

– В самом деле? – Сен-Жермен почувствовал, как внутри у него все напряглось.- Какого они рода? – Он не собирался выдавать свои чувства и потому решил держаться надменно, хотя этот боевой офицер был чем-то ему симпатичен.

– Я действую по приказу моего генерала. Ты должен понять, что новый режим…- трибун положил ладонь на рукоять меча, словно этот жест был способен помочь ему выйти из затруднительного положения,- с особенной строгостью смотрит на определенные вещи…

– Определенные вещи? – нехотя повторил Сен-Жермен. Мозг его лихорадочно заработал. Что это за

вещи? Уж не те ли, на которые намекал Лед Арашнур? На кого же в таком случае направлен удар? На Кошрода? Или всплыл донос, посланный лжеармянином Огону? У него вдруг перехватило дыхание. Оливия? Неужели Юст вынудил ее признаться во всем?

Трибун мялся. Ему претило выступать в роли грубого дознавателя. Не было никакой необходимости волновать человека во время торжественного приема. Дело вполне могло подождать и до завтра, однако начальство решило иначе. Звуки застолья гулким эхом гуляли по мраморному вестибюлю Золотого дома. Офицер покосился на пьедестал, где еще год назад стоял бюст Нерона. Потом его сменил бюст Гальбы, затем Отона. Сейчас пьедестал был пуст, но скульпторы трудились вовсю…

– Ну же, трибун,- поторопил Сен-Жермен.

– Капитан одного из твоих судов занимается контрабандой зерна. Его задержали в Остии с грузом в пятнадцать баррелей, не означенным в декларации.- Офицер произнес все это скороговоркой и, помолчав, прибавил: – Если он выполнял твой приказ, то главным ответчиком окажешься ты.

Сен-Жермен одарил трибуна рассеянной полуулыбкой.

– Он говорит, что действовал по моему повелению?

– Его еще не допрашивали. В данное время капитан содержится в гарнизоне.- Трибун откашлялся и обреченно махнул рукой.- Это грек-вольноотпущенник, и для того, чтобы его допросить, нужны дополнительные официальные распоряжения.

Экий болван этот Кирилл! Снюхался с персами, а те его сдали!

– Как вы об этом узнали? В Остию прибывают сотни судов, и обычно они подвергаются поверхностному досмотру. Грузоподъемность моей «Красы Византии» – двести тридцать баррелей. Найти среди них незаконных пятнадцать – весьма кропотливое дело.

– Было предупреждение,- признался трибун.

– Анонимное? – спросил Сен-Жермен, заранее зная ответ.

– Да,- с несчастным видом подтвердил офицер.

– Понимаю. Это досадно. Все мои капитаны имеют санкцию на покупку грузов и продажу их с выгодой, но я был бы последним дурнем, если бы поощрял контрабанду. Это, надеюсь, понятно? – Офицер, помедлив, кивнул,- Скажи, с кем мне надо поговорить? Чтобы как можно скорее все уладить.

Трибун украдкой перевел дух. Формальная часть беседы окончилась, и он мог позволить себе перейти на сочувственный тон.

– Море есть море. Капитанам свойственно превышать свои полномочия. Думаю, если копнуть, за каждым найдутся грешки.

– Это намек на моих людей? – обеспокоился Сен-Жермен.- У меня тридцать восемь судов различного ранга. Но они постоянно в рейсах, и вряд ли их капитаны могли сговориться. Впрочем, за всем ведь не уследишь.

– Тридцать восемь судов? – в изумлении повторил офицер.- Я не знал, что их так много. Ты говоришь, тридцать восемь?

– Да.- Сен-Жермен уже понял свою оплошность и, мысленно выбранившись, решил держаться с гвардейцем приветливее.- Нельзя ли узнать твое имя, трибун? Если начнется расследование, нам так или иначе придется общаться.

– Мое имя – Кай Туллер. Я был центурионом одиннадцатого легиона, но, когда Вит… когда император основал новую гвардию, меня повысили в должности.

– Без сомнения, с большим запозданием,- кивнул Сен-Жермен, зная, с каким скрипом продвигают по службе исправных служак.- Что ж, отведи меня к своему командиру для выяснения всех обстоятельств этого злосчастного инцидента.- И он сделал движение к выходу из дворца.

– Возможно, сегодня толковать с Фабием и не стоит,- раздумчиво сказал Туллер, оставаясь на месте.- Мы не представляли, что у тебя так много судов и…

– …И хотели бы провести дополнительное расследование? – договорил за него Сен-Жермен.- Это разумно. У меня, естественно, нет и не может быть никаких возражений.- Он уже решил про себя, что немедля отправит кого-нибудь в Остию с тайным наказом увести «Красу Византии» из порта, и, если удастся, вместе с Кириллом. За виллой, несомненно, следят. Значит, курьером надо сделать кого-то из дрессировщиков. Те часто ездят в порт за животными, и такой посланник не вызовет подозрений.

– Мы… мы будем тебя информировать о продвижении дела,- пробормотал трибун. Он ощущал неловкость, не понимая, как поступить с чужеземцем. Знать бы заранее о такой прорве судов! Император уже и так выражал недовольство по поводу проникновения на рынок не облагаемой налогом пшеницы. Нежданный донос давал случай направить гнев императора на конкретного человека, но… возникала заминка.

– Ты намерен меня задержать? – участливо спросил Сен-Жермен. Он был почти уверен, что этого не случится.

– Нет… не теперь.- Что-то мелькнуло в темных глазах чужеземца, и Туллеру сделалось не по себе.-Подождем результатов.

– Я, разумеется, всегда к услугам комиссии, которая этим займется,- заверил Сен-Жермен, по-прежнему не сводя глаз с трибуна.- Ты можешь передать это своему командиру. Или, если угодно, я скажу ему сам. Фабий, кажется, здесь и уже довольно подвыпил.

Последнее замечание заставило Туллера скрипнуть зубами.

– В этом нет необходимости.- Странный все-таки народ – чужеземцы. А этот, пожалуй, чуднее всех, ибо сам нарывается на арест.- Я доложу ему обо всем… в свой черед.

– В таком случае могу я сейчас вернуться в банкетный зал? Повисла напряженная тишина, нарушить которую Сен-Жермен решился не сразу.

– Трибун Туллер,- осторожно заговорил он, вдруг сообразив что простоватый с виду служака не так уж и прост,- я понимаю, что в этом деле сейчас больше вопросов, чем ответов, и потому готов предоставить следствию всю свою корабельную бухгалтерию. Это как-то поможет прояснить ситуацию?

Кай Туллер мог только приветствовать предложение, вносящее в происходящее какой-то порядок.

– Да, и весьма,- Офицер отступил в сторону, давая дорогу сенатору, нетвердой походкой направлявшемуся в туалетную комнату.- Не отрядить ли за этими записями курьера?

– Как пожелаешь,- кивнул Сен-Жермен.- Или мы можем, отправимся за бумагами вместе. Тебе ведь наверняка захочется осмотреть мой кабинет? – Он заставил себя улыбнуться.- Никому из преторианцев так и не представилось случая там побывать.

Из банкетного зала донеслись громкие крики, сопровождаемые гулом встревоженных восклицаний. Мужчины обернулись.

– Что там еще? – в голосе Сен-Жермена сквозило плохо скрываемое презрение.

Трибун неохотно ответил:

– Это император. Похоже, ему захотелось прогуляться по Риму.

Сен-Жермен быстро глянул на Туллера.

– Он подражает Нерону? Гвардеец смутился.

– Нет, не совсем. Он таскается по борделям и кабакам, где пьют гладиаторы. Ему нравится их пьяная болтовня.

– Надеюсь, он берет с собой какой-то эскорт? Расспросы прервало появление в вестибюле Ви-

теллия – в паре с красавцем Цециной. Оба – и государь, и государственный муж – были совершенно пьяны. Генерал горланил непристойную песню.

– Ты? – заорал Вителлий, глядя на Сен-Жермена – Ты все еще здесь? Собирайся – и марш вместе с нами!

Сен-Жермен повернулся к трибуну, стоявшему с жалким, побагровевшим от смущенья лицом.

– Вот тебе случай сопроводить императора, Туллер.

– Мне кажется,- пробормотал гвардеец,- что он обратился к тебе.

– Едва ли уместно римскому императору появляться на публике в обществе чужестранца.

Вителлий погрозил толстым пальцем.

– Нет-нет, милый Франциск. Мы все переоденемся. Ты, я и Цецина! Простые туники. Холщовые пояса. Нас никто не узнает. Ни одна живая душа.

Последнее утверждение было сомнительным. Вителлий правил Римом менее двух месяцев, однако о его регулярных похождениях по борделям знали практически все.

– Государь,- ровным голосом возразил Сен-Жермен,- тебя, возможно, и не узнают, но я, к сожалению, слишком часто общаюсь с возницами и гладиаторами. Меня окликнут, станут присматриваться. Я не хочу, чтобы столь замечательный замысел провалился из-за такого досадного пустяка.

Аргумент достиг сознания императора. Пошатнувшись, он привалился к Цецине.

– Может быть, нам лучше пойти без него?

– Может быть,- согласился Цецина, переставая петь.

– Возьмем трибуна,- произнес Вителлин с пьяным лукавством.- Туллер – отличный малый. Посмотрим, как он тискает шлюх. Развлечемся на всю катушку.

Несчастные глаза Кая Туллера недвусмысленно говорили, что меньше всего на свете ему сейчас хочется таскаться с обожаемым императором и горячо почитаемым генералом по римским притонам, хотя подобное приключение сулило ему немалые выгоды. Он принялся изучать квадраты своих огромных ладоней.

– Боюсь, государь, я не достоин…

– Не мели чепуху! – Вителлий обхватил Туллера свободной рукой и подтянул его поближе к Цецине.- Если бы ты знал, какие там дивные девки, ты бы не стал упорствовать, дурачок!

Цецина ухмыльнулся и вновь разразился песней – совсем уж похабного содержания. Сен-Жермен, воспользовавшись моментом, отступил в тень колоннады. Какое-то время он смотрел, как троица погружается в глубины дворца, затем толкнул дверь боковой комнаты и, пересекши ее, вышел в обширный заброшенный сад. Заросшая тропка привела его к высокой стене, точнее к пролому в ней, выводящему на тихую улочку Рима.

Содержание записки, начертанной на носовом платке, упавшем к ногам Аумтехотепа.

«Сен-Жермен!

Опека Юста невыносима. Мне просто необходимо видеть тебя.

Через шесть дней Юст уедет на императорскую виллу близ Антия. Его рабы, несомненно, будут шпионить за мной. Но должен найтись какой-нибудь выход. Ты говорил, что не оставишь меня. Приходи.

По временам я начинаю бояться, что сойду с ума, разделив участь его первой жены. Знаешь, она еще жива и содержится в уединенном месте. Бедняжка Коринна! Ей многое довелось вынести, если Юст обращался с ней так же, как и со мной. По крайней мере, теперь он не отравляет ей жизнь. Безумие -это тоже убежище.

Мне же негде укрыться.

Оливия».

ГЛАВА 3

Осень стояла теплая, одаривая последними ласками семь римских холмов перед замешкавшимися холодами. Празднества урожая продолжались дольше обычного – людям хотелось воспользоваться великолепной погодой. Игры по приказу императора также продлили, и Рим возбужденно гудел. Церемонию награждения предполагалось провести под звуки нового водяного органа; кроме того, Вителлий пообещал отпустить всех победителей на свободу, и римляне заключали пари.

Кошрод, все еще плохо владея поврежденной рукой, осваивал новую упряжь. Повернувшись к хозяину, он сказал:

– Восемь поводьев, конечно же, не четыре, зато лошади под контролем с обоих боков. Мне нравится твое новшество.- Перс ободряюще похлопал по крупу рослого жеребца.- Повышенная маневренность – залог победы в бою. Ради этого стоит тренироваться.

Сен-Жермена позабавила эта вспышка воинственности, и он спросил:

– уж не намерен ли ты после сегодняшних скачек предложить себя армии?

– А ты дашь мне вольную, если я приду к финишу первым? – парировал перс. Вопрос прозвучал шутливо, но лицо возницы несколько напряглось.

– Боюсь, мне не оставят выбора. Вителлий торжественно пообещал освободить всех победителей. Не думаю, что он сделает исключение для кого-то. Ему не позволит толпа.- Только тут Сен-Жермен сообразил, что перс всерьез озабочен. Он рассмеялся.- Но ты уйдешь от меня лишь тогда, когда захочешь этого сам. Мы теперь одной крови, Кошрод. И будем ею повязаны до нашей истинной смерти.

– Тогда мне не о чем беспокоиться,- улыбнулся Кошрод.

– Это не совсем так,- возразил Сен-Жермен, помрачнев.

– Разве? – Перс огляделся по сторонам, проверяя, нет ли вокруг лишних ушей.- Интересно, что

же мне угрожает? Я ведь переменился и могу не бояться падений.

– Кошрод,- укоризненно произнес Сен-Жермен,- публику не обманешь. Еще одно чудесное воскресение, и люди начнут шушукаться у тебя за спиной. Нет, помолчи. Я хочу, чтобы ты сам все понял. Ты уже обучился многому, и я доволен тобой. Но настоящее осознание своего положения к тебе еще не пришло. Все твои действия должны быть продуманными, иначе этот мир отторгнет тебя.

– Что ты имеешь в виду? – Перс рассердился.- Я живу так, как ты учишь. Крови ни у кого против воли не требую. Близко к себе никого не подпускаю. Где скрыта угроза?

– Везде,- уронил Сен-Жермен.- На тебя смотрят тысячи глаз. Уже одно это требует осторожности, а сейчас надо быть осмотрительнее втройне. Допустим, тебя схватят, похитят, бросят в узилище. Как ты сможешь объяснить тюремщикам, что не нуждаешься в пище? Где найдешь пропитание? Что скажешь мучителям, когда те увидят, что пытки не действуют на тебя? Чем объяснишь наличие почвы в подошвах твоих сапог? Ты это продумал? – Он смолк, ожидая ответа.

– Тот шпик убрался,- взорвался Кошрод. Он сознавал, что хозяин прав, укоряя его за ребячливость и горячность, но ни за что не хотел ему в этом признаваться.

– Надеюсь, что так. Мы знаем, что некто похожий на Арашнура уехал из Остии через пару дней после моего с ним разговора. Тем не менее кто-то донес на Кирилла, и тот томится в тюрьме. Арашнур, возможно, и боится меня, но, полагаю, уймется не скоро. Он сделает все, чтобы тебя заполучить. Я отпустил его и теперь жалею об этом.

Кошрод потупился, изучая носки своих скифских сапожек.

– Возможно, ты прав, господин. Но ты, наверное, забыл, как начинал сам. С тобой перемена произошла очень давно, со мной, можно сказать, на днях.- Он попробовал усмехнуться.- Что же мне теперь делать? Тащиться в хвосте? Проиграть?

Сен-Жермен спрятал улыбку и сказал глубоко сочувственным тоном:

– Оставляю это на твое усмотрение. Но помни: еще один удар о барьер – и твоя цирковая карьера закончена. Будешь тренировать возниц.- Он положил руку на смуглое от загара плечо.- А завоюешь ты первенство или нет, не так уж и важно. Ты и так свободен – все эти три года. Но хочешь драться – дерись.

За их спинами раздались предупреждающие окрики. К вратам жизни повели упряжки для экзотических состязаний. Кошрод презрительно глянул на них.

Первой шла высокая колесница, запряженная двумя страусами. Возница крепко держал поводья, зная дурной нрав своих птиц. Вторую удерживали шесть дюжих рабов. Два темно-коричневых скифских медведя мотали мордами и горестно взрыкивали, пытаясь сбросить с себя хомуты.

– С тех пор как Нерону вздумалось запрячь в повозки верблюдов, эти дурацкие гонки сделались популярными,- в сердцах сплюнул Кошрод.- Позорище, да и только! Умения никакого не нужно, надежда лишь на удачу. Толпа воет, животные бесятся, колесницы трещат! А настоящее искусство в загоне.

– Ты слишком строг,- сказал Сен-Жермен.- Нет смысла так изводиться. Но я согласен с тобой. Кто еще выставляется с ними?

– Антилопы и леопарды. Не многим доведется вернуться через те же врата.- Кошрод положил ладонь на бок жеребца.- Он потеет.- Перс повернулся и крикнул стоящему в отдалении юноше: – Эй, Бурс, отведи-ка моих лошадок в конюшню! Они боятся зверей.

Бурс кинулся исполнять приказание, а Кошрод, глянув на своего господина, хмуро пообещал:

– Постараюсь избегать столкновений.

– Будь рассудительным – это все, о чем я прошу,- откликнулся Сен-Жермен.- И держись подальше от незнакомцев. После той встречи у Модестина мне постоянно мерещится что-то.

– Прошло несколько месяцев,- напомнил Кошрод.

– Арашнур потратил годы на розыск. Несколько месяцев для него пустяки.- Сен-Жермен, сверкнув серебром браслетов, свел пальцы в замок.- Прошу тебя, будь осторожен.

– Ладно.- Перс потрогал свой янтарный ошейник.- Избавиться от него на глазах у всего Рима – вот настоящий триумф!

– Я же сказал – делай как знаешь. учти только, что потеря этого украшения может привести к потере других вещей, включая ту же свободу.- Услышав хриплый короткий рык, Сен-Жермен встрепенулся.- Я, пожалуй, пойду. Здесь становится слишком шумно.- Он указал на колесницу, влекомую двумя огромными кошками.

Кошрод покосился на леопардов.

– Я знаю их. Это убийцы. Некреду нужна кровь на песке.

Сен-Жермен кивнул. В толпе витало ожидание бойни. Нерона порой мутило от крови, Вителлия – никогда, он наслаждался видом кровавой бани. Народ Рима был счастлив.

– Иногда я думаю, что вся наша жизнь – сплошной ужасный кровавый спектакль.- Встряхнувшись, Кошрод улыбнулся.- Это что – философия?

– Подступы к ней. В жизни много другого.- Сен-Жермен ободряюще потрепал раба по плечу.

– Ты будешь в императорской ложе? Ответом ему был короткий кивок. Сен-Жермен

отвернулся и, не оглядываясь, нырнул под трибуны. Он быстро шел в полумраке мимо дрессировщиков и животных, мимо камер, битком набитых осужденными людьми, ожидающими ужасной смерти, мимо профессиональных бойцов, каждый из которых гордился своим умением убивать. Он бывал тут слишком часто, чтобы принимать к сердцу все это. Мысли его занимала Оливия. За время отсутствия Юста ему лишь дважды удалось ее повидать. Они говорили мало, но ее молчание было красноречивее слов.

– Цезарь Вителлин ожидает тебя! – поклонился императорский раб, когда Сен-Жермен вступил в небольшой, отделанный мрамором коридорчик.

– Слава Вителлию,- автоматически откликнулся Сен-Жермен, протискиваясь между офицерами новой гвардии к императорской ложе. Слава Виттелию, слава Гальбе, Нерону, Огону – не все ли равно?

– Привет тебе, Ракоци Сен-Жермен Франциск,- прорычал Вителлий, поднимая руку и потрясая толстыми пальцами. Он утопал среди подушек на мраморном подиуме – в неряшливо подвернутой тоге и со сползшим на бровь венком. У столика, на котором стояли блюда с холодным мясом и чаши, хлопотали рабы.- Угощайся вином, если хочешь! – На этом знаки монаршей учтивости истощились, а сам

порфироносец подался вперед, с восторженным всхлипыванием указывая на арену.

Колесница с запряженными в нее антилопами опасно кренилась, один леопардов уже вскочил на спину ближайшей к нему красавицы. Возницы с перекошенными от напряжения лицами натягивали поводья, пытаясь развести в стороны обе упряжки. Вторая антилопа рванулась вперед в тщетной надежде уйти от неминуемой гибели, но в следующее мгновение повозки сцепились, и на песок хлынула кровь.

Погонщик антилоп, белый от страха, сумел выкарабкаться из свалки и побежал к вратам жизни. Он бежал резво и успел бы уйти, но тут из-за поворота вывернулась колесница, влекомая страусами. Бегущий замахал бестолково руками, призывая погонщика птиц придержать своих подопечных, однако тот не услышал крика, и мелькнувшая в воздухе когтистая лапа, распорола бедняге живот. Беглец упал, страусы прошлись по нему, толпа задохнулась от хохота.

– Великолепный спектакль! Надеюсь, медведи тоже не подкачают,- прокудахтал Вителлий, вытирая краешком тоги слезящиеся глаза.

Справа от императора, окруженный четырьмя императорскими гвардейцами развалился генерал-фаворит. Сегодня торс Авла Цецины Алиена облегали позолоченная кираса и шелковый плащ с откинутым капюшоном. Пальцы, унизанные перстнями, сжимали огромную чашу.

– Отличная нынче охота,- заявил он, подмигнув Сен-Жермену и с трудом выговаривая слова.

– Похоже на то,- сухо кивнул Сен-Жермен. Он подошел к указанному ему креслу и сел.

– Я понял, что меня раздражает,- сказал Вителлий, осушая очередную чашу вина.- Понял, что мне не нравится.

Страусы обогнули барьер, направляясь к дальнему краю арены. Толпа разразилась алчными воплями, когда огромные птицы столкнулись с повозкой, которую тащили медведи.

– Что же? – спросил Сен-Жермен, не обращая внимания на жуткие вопли.

– Чужеземные одеяния. Особенно когда они черные. Римлянину это все не к лицу.- Он протянул чашу ожидающим виночерпиям.

– Но я не римлянин,- напомнил вежливо Сен-Жермен.- Я ношу то, что носят на моей родине.

– В Дакии,- глубокомысленно изрек Вителлий и повернулся к приятелю за подтверждением.

– Да, но сам я не дак,- вновь напомнил ему Сен-Жермен.

– Он из Дакии, но не дак,- согласился Цецина.- Мы обсуждали это, Вителлий. Я сказал, что мне это не нравится.

Медведи встали на задние лапы, чтобы расправиться со страусами, легко опрокинув повозку, из которой вывалился возница. Цирк охватило безудержное веселье, когда один из хищников стал валять по песку дико кричащего человека, а другой, загребая лапами, принялся ловить гигантских увертливых птиц.

– Орган заиграет, когда будут насыпать свежий песок,- важно изрек Виттелий.- Сегодня мы услышим что-то особенное, не так ли?

– Надеюсь,- кивнул Сен-Жермен. Он три ночи подряд трудился над большими латунными трубами, добиваясь того, чтобы они исторгали звуки, схожие с пением военных рожков, созывающих легионы на битву.

– Мы снедаемы нетерпением,- сообщил Цеци-на с неожиданным оживлением.

– Я польщен,- ответил холодно Сен-Жермен, даже не сделав попытки скрыть свое равнодушие к пьяному заявлению.

Медведи сломали свои хомуты, один из них побежал вдогонку за страусами, другой, влача за собой обломки колесницы, все крутился вокруг поверженного раба. Над ареной повисла мертвая тишина, когда первый медведь, добравшись до поворота, увидал леопардов.

– Тихо! – рявкнул Вителлий, снова подавшись вперед.- Не мешайте ему!

Медведь неторопливо направился к кошкам, разрывающим антилопу на части. Один из леопардов поднял голову и предостерегающе зарычал. Медведь помедлил, потом поднялся на задние лапы и двинулся вперед, рассекая воздух огромными изогнутыми когтями.

– Убей его! Убей его! – завопил Вителлий, сам толком не понимая, кого из хищников ободряет этот истошный вопль.

Забытые всеми страусы помчались вокруг барьера. Цирк ахнул, когда медведь бросился на леопардов, в гигантской каменной чаше забушевал неистовый шторм.

– Придется расширить трибуны,- прокричал Цецина Вителлию.

– Что? – Император обхватил генерала за шею, чтобы расслышать, что тот говорит.

Один из леопардов вонзил клыки в плечо медведя, тот рвал его пятнистую шкуру когтями. Звери катались по залитому кровью песку, восьмидесятитысячная толпа, возбужденная до предела, бесновалась и выла на все голоса.

Когда схватка закончилась, в живых остался один вышагивающий гоголем страус. Вителлий распорядился наградить его лавровым венком с лентой, украшенной надписью: «Победителю леопардов, медведей и антилоп!»

Потом император с огромным трудом поднялся на ноги, чтобы утихомирить публику и объявить ей о весьма важном моменте программы: первом прослушивании отреставрированного водяного органа, к клавиатуре которого тут же подсел специально обученный раб.

Миг-другой, и по цирку прокатился первый аккорд волнующего гимна Юпитеру. Вителлий повернул к Сен-Жермену сияющее лицо.

– Божественный звук! Я не рассчитывал на такое.

– Пришлось повозиться,- сдержанно сказал Сен-Жермен.

– Деяние, достойное римлянина,- в глазах императора блеснуло лукавство.

– Я не заслуживаю такой похвалы. Сен-Жермен с тревогой оглядел молчаливых

охранников в ярких доспехах, пьяного цезаря и генерала, клюющего носом.

– Но должен заслуживать, мой дорогой. Я думал на эту тему,- признался Вителлий, сдвигая венок на затылок.- Ты сделал для Рима многое, очень многое. И это не только починка органа. Нет.- Он щелкнул пальцами, требуя чашу.- Есть еще мулы, которых ты выращиваешь для армии. Очень патриотичное дело.

– Главное, выгодное,- поправил его Сен-Жермен.

– Это одно и то же, одно и тоже.- Цезарь припал к чаше.- Прекрасное вино. Настоящее. Не то что греческое, подслащенное медом. Это напиток мужей. Взгляни на него. Красное как кровь, сладкое, как груди девственницы, крепкое, как…- он запнулся, подыскивая нужное слово,- крепкое, как… закаленная сталь, клянусь сосцами волчицы!

Сен-Жермен на мгновение прикрыл глаза, потом сказал:

– Ты оказываешь чужеземцу великую честь, благодарю тебя, августейший.- В душе его что-то неприятно зашевелилось, он стал подыскивать благовидный предлог удалиться.

– Вот-вот, чужеземцу, а это несправедливо.- Император поставил чашу на стол.- Я сделаю тебя римлянином. Полноправным гражданином империи. Вот так. С одобрения сената. Сразу и навсегда.- Он выжидательно смолк.

– Я… я не могу принять этот дар,- произнес опешивший Сен-Жермен, стараясь говорить как можно более мягко.- Я потрясен перспективами твоего предложения, августейший, но принужден его отклонить.

– Отклонить?! – Грубое лицо Вителлия из красновато-бурого сделалось фиолетовым.

– Я вынужден,- выдохнул Сен-Жермен.- У меня есть обязательства по отношении к людям моей крови. Я храню преданность родной мне земле.

Вителлий вытаращил глаза.

– Преданность Дакии, хотя ты не дак?

Боги, какое нахальство! Его дар отвергает человек без роду, без племени, да еще при Цецине! Он покосился на генерала, тот мирно спал.

Сен-Жермен вздохнул, изобразив на лице глубочайшее сожаление.

– Даки не единственное население той области, откуда я родом. Мой народ гораздо древнее, и я – его принц.- Он взглянул на Вителлия.- У тебя есть гвардия, цезарь. Разве ты отвернулся бы от нее ради богатства и почестей в другом королевстве

– Гвардия? Ты командуешь гвардией? – Император сложил на груди руки, пачкая тогу мясной подливкой.

– Нет, не командую… уже много лет. Но у меня есть приверженцы, и они в меня верят. Точно так же, как твоя гвардия верит в тебя.

Вителлий фыркнул, но было заметно, что ему польстило сравнение.

– Ты болван, Франциск. Стань римлянином, и перед тобой откроется мир.

– Но родовая честь моя будет запятнана. Аргумент этот был римлянам внятен. Сен-Жер-

мен однажды уже пускал его в ход. В разговоре с божественным Юлием, отклоняя подобное предложение. Первый из императоров одарил оппонента проницательным и чуть ироническим взглядом: «Что, Франциск, эти люди… твоей крови… они столь же умны, как и ты? Мне бы хотелось привлечь их на свою сторону. Думаю, мы поладим, Франциск!»

Кажется, новый властитель Рима, тоже хотел с ним поладить. Красные глазки Вителия увлажнились. Он пошевелился и высказался:

– На родовой чести держится Рим. – Сен-Жермен согласно кивнул. – Ты ведь не предал бы интересы тех, кто в тебя верит? Не толкай же на это меня.

Вителлий глубокомысленно закивал головой.

– Да. Да. Я понимаю. Твои убеждения делают тебе честь. Но это досадно. У тебя такие возможности. Снежные барсы, тигры, крупные обезьяны – все эти звери… они так нравятся Риму. Я весьма удручен.

Сен-Жермен подавил улыбку.

– Цезарь, я ведь не уезжаю. И в любое время готов служить тебе всем, чем могу.

– А ведь и правда! – оживился Вителлий, не улавливая иронии в голосе собеседника.- И все же, если надумаешь, дай только знать. Я ведь сделаю тебя всадником. Тебе это понравится. Ты сможешь владеть гладиаторами, домами в пределах Рима.- Он замер, прислушиваясь к последним величественным аккордам органа, и громко захлопал в ладоши, когда тот умолк.

Толпа разразилась аплодисментами. Музыкант поднялся и стащил с головы тряпку, предохранявшую его уши от рева гигантского инструмента.

– Если ты и впрямь хочешь что-нибудь для меня сделать,- проговорил Сен-Жермен, указывая на стоявшего возле клавиатуры раба,- освободи этого паренька. Он очень талантлив и заслуживает признания. Став свободным, он сможет отдать творчеству все свои силы. Его музыка прославит тебя.

Расплывчатые черты монаршего лика недовольно скривились.

– Я подумаю,- высокомерно буркнул Вителлий и отвернулся, давая распорядителям знак к началу очередного действа.

Рапорт по поводу расследования контрабандной деятельности капитана торгового судна «Краса Византии».

«Старшему прокуратору.

В соответствии с инструкциями сената нами задержан некий Кирилл, капитан судна "Краса Византии", владельцем которого является знатный чужестранец Ракоци Сен-Жермен Франциск, проживающий неподалеку от Рима.

Действуя по подсказке неизвестного доброжелателя, портовые офицеры осмотрели это судно и обнаружили на его борту пшеницу, не указанную в декларации.

Мы несколько раз допрашивали капитана с умеренным применением пыток, и он оставался непреклонным в трех нижеперечисленных утверждениях.

1. Закупка пшеницы была просто случайностью, а не частью продуманного плана контрабанды товаров, запрещенных к ввозу в порты Римской империи.

2. Предложение о закупке дополнительного зерна исходило от двух не знакомых ему прежде мужчин, называвших себя армянами. Поскольку Кирилл знал о ситуации в Риме, он решил рискнуть и нажиться на ней, тайно сбыв с рук дополнительное зерно по прибытии в Остию. Теперь ему представляется, что вся эта авантюра была затеяна завистниками, вознамерившимися помешать его успешной торговле.

3. Его патрон, упомянутый Ракоци Сен-Жермен Франциск, ни в коей мере не участвовал в закупке дополнительного зерна и не имел понятия о его перевозке. Кирилл действовал сам по себе, без всяких инструкций со стороны владельца судна. Более того, он заявляет, что Ракоци Сен-Жермен Франциск часто напоминал ему о необходимости блюсти законы Римской империи. Беседы с капитанами других судов, принадлежащих Франциску, подтверждают сказанное Кириллом.

Поэтому мы полагаем, что вопрос этот исчерпан.

Капитану Кириллу запрещено покидать Остию до вынесения ему приговора. Учитывая хорошую репутацию капитана и то, что это первое его нарушение, надобности в суровом наказании нет. Достаточно оставить его товар на таможне до уплаты штрафной пошлины в объеме стоимости обнаруженной контрабанды. Не имеет смысла посылать штрафника на галеры, ибо, как человека в возрасте, его там ждет скорая смерть, что не соизмеримо с масштабом проступка.

Остаемся в ожидании распоряжений и прилагаем к рапорту подробную запись показаний Кирилла, предназначенную лишь для прокураторских глаз.

Слава Вителлию!

Киприй Аотер, чиновник таможни.

Остия, 23 сентября 821 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 4

Полнолуние вот уж три дня, как минуло, но луна еще не выглядела ущербной и горделиво плыла по небу, рассекая стайки перистых облаков. Наступал перелом в погоде, суля холода и дожди. Сен-Жермен стоял, глядя на тусклое заоконное серебро. В спальне было довольно прохладно, но широкий халат на нем свободно болтался, небрежно стянутый в поясе кушаком. Глаза его чуть подрагивали от удовольствия. Ночь источала великолепие, несопрягаемое с яркостью дня. Сейчас, когда в холмах охотились совы и рыскали кошки, мир, казалось, принадлежал только ему. Сен-Жермен любил ночь, он был ее частью.

– Господин? – Голос Тиштри прервал его мысли, но не нарушил очарования.

– Да? – Он не повернулся к постели, а просто позвал: – Иди-ка сюда.

Она послушно зашлепала босыми ногами по мозаичному полу.- Что, господин?

– Взгляни за окно.- Его темные глаза чуть прищурились.- Там. Около яблони. Там порхает летучая мышь. Посмотри на деревья – они похожи на грозовые тучи, придавленные незримой силой к земле. В этом они похожи на нас.- Он наклонился и поцеловал ее блестящие волосы.- Я ведь бывал с тобой груб.

– Нет, никогда,- горячо возразила она- Ты обращался со мной много ласковее прочих.- От окна веяло холодом, но обнаженная Тиштри не обращала на это внимания. Здоровью и молодости подобные пустяки нипочем.

– Но… ты все же уходишь,- Голос его предательски дрогнул. Темнота была знакомой и близкой, она не противоречила чувству щемящего одиночества, от которого он все бежал и никак не мог убежать.

– Да… из постели.- Она повернулась и положила голову ему на плечо.- Ты знаешь, как я к этому отношусь. Это мое решение, а не твое. Ты – мой господин, и ты был ко мне добр.- Она сильной рукой обвила его торс.- Но выбирал всегда ты, а не я.

– Ты сожалеешь, что у тебя не было выбора? – Он с привычной нежностью огладил ее груди, потом притронулся к впадине между бедер.

– Нет. Не скажу, что мне не понравилось бы, если бы ты брал меня, как другие мужчины. Наверняка понравилось бы. Но то, что делается в постели, не очень ведь важно, да? -• Она стала зябнуть, покрываясь гусиной кожей.

– Не важно? – Он вопросительно посмотрел на нее.

– Конечно. Подумай, сколько на это уходит времени. Даже со всеми твоими штучками – час-полто-ра Остальное время свободно. Ты зовешь меня дважды в неделю – значит, в месяц у нас набирается десять-двенадцать часов. В остальном я вольна делать все, что угодно. Я вожусь с лошадьми, или промеряю очередную арену, или чищу снаряжение, или занимаюсь еще чем-то важным – тем, из чего состоит моя жизнь. Что значит для меня какая-то дюжина часов, пусть даже очень приятных? – Она потянулась и с жаром поцеловала его.- Но все равно, я думаю, мне будет тебя не хватать.

Печальная, чуть ироничная улыбка его потонула во мраке.

– Ты, кажется, мерзнешь?

– Немного,- призналась она – Но мне хорошо. Развязав кушак, Сен-Жермен притянул Тиштри к

себе, окутав просторным халатом.

– Так лучше?

– Конечно,- сказала Тиштри, снисходительно усмехаясь.

Сен-Жермен повернулся к окну.

– Как там красиво! – выдохнул он невольно и смущенно умолк.

– Ночь тебе нравится больше, чем день,- рассеянно подтвердила она, устраиваясь поуютнее.

– Мы с ней едины.

Да, ночь ему нравилась, и так было всегда, сколько он себя помнил. Ночью ему не нужны были подбитые землей сапоги, разве только для перехода через текучую воду. Мрак таил в себе бездну дремлющих сил и дарил ощущение всеобъемлющего покоя.

– Ты в конце концов поймешь, что такое ночь. Тиштри прижалась к нему всем своим сильным

телом.

– До рассвета еще есть время. Поскольку это в последний раз, не лечь ли нам снова?

Ему всегда импонировала ее прямота, пусть даже чуть грубоватая. И когда она в своей привычно спокойной манере попросила его приостановить их отношения, он не почувствовал ни обиды, ни раздражения. Он просто не мог сердиться на Тиштри.

– Тебе этого хочется? – Сен-Жермен наклонился и чмокнул девушку в нос. Она пожала плечами.

– Мне это всегда нравилось. А напоследок даже кислица становится слаще. Зачем же отказываться от удовольствия? – Тиштри умолкла и заглянула в его загадочные глаза.- Почему ты не стал возражать? Почему согласился? Ты – мой господин, ты мог приказать, чтобы все оставалось по-прежнему.

– Против твоей воли? – Вопрос Тиштри не удивил его, но он все же вздохнул.- Тут дело не только в тебе. Ты дала мне многое, Тиштри. Жизнь моя не стала твоей, а твоя – моей, но ты хотя бы ко мне притерпелась. И была со мной без излишнего обожания или трагедий. До сих пор мне этого было достаточно, но… время ушло. Наши тропки расходятся… полагаю, закономерно. Я… я жил словно в коконе, не ощущая особенной надобности в чьей-то приязни. А теперь мне хочется большего, хотя сам я не знаю – чего.

Он умолк, досадуя на себя. Тиштри поняла все по-своему.

– Ты сохнешь по той патрицианочке, да? – В тоне ее не содержалось упрека.

– Да,- раздраженно откликнулся Сен-Жермен, давая на нелепый вопрос нелепый ответ, и вдруг осознал, что нелепого в нем, в сущности, мало. Оливия тронула его так, что он боялся даже задуматься о силе ее воздействия на себя. В его памяти жили каждый ее взгляд, каждый жест, каждое слово.

– Ты отправишь меня к Кошроду? – спросила Тиштри, не вполне уверенная, слышат ее или нет.

– К Кошроду? Зачем? Ты хочешь его? После перерождения он стал таким же, как я.- Он удивился, он считал, что она это понимает.

– Возможно. Во всяком случае, похоже на то.- Тиштри поежилась, наморщила носик.

– Ну, в чем дело? У тебя есть кто-то другой? -Сен-Жермен взял девушку за подбородок и улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.- Как твой хозяин меньшее, что я могу сделать, это позаботиться о том, чтобы ты была обеспечена средствами к существованию. Этого от меня требует римский закон.

Сейчас, в момент откровения, она оробела.

– Не хочу, чтобы ты думал, что я предпочитаю тебе раба.

– Но это ведь так, верно? – Тиштри едва заметно кивнула. Он чуть сильнее, чем надо бы, сдавил ее плечи.- Ладно, не мнись. Если тебе хочется, я освобожу вас обоих.

– Освободишь? – Она издала звук, похожий на фырканье.- Я захочу на свободу только тогда, когда закончится моя цирковая карьера. А может быть, даже и не захочу. Лучше иметь щедрого и доброго господина, чем мыкаться по свету с лошадьми, не имея возможности хоть что-нибудь для них заработать.

– Ну, так и быть,- пообещал Сен-Жермен.- Когда соберешься сойти с арены, я освобожу и тебя, и того, кто будет с тобой, и позабочусь о том, чтобы у вас были собственный дом и конюшни.- Он порывисто обнял ее.- Тиштри, ты дарила мне радость. Я этого никогда не забуду и хочу, чтобы ты знала о том.

– Никогда? Странное и не очень надежное слово.- Она рассмеялась, довольная перспективой. На свете множество пустозвонов, но хозяин не из таких. Иметь к старости дом и конюшни – чего еще можно желать?

Сен-Жермен плотнее запахнул полы халата и завязал пояс на талии Тиштри.

– Теперь говори, чего ты хочешь сейчас? Напоследок, как ты изволила выразиться?

– Не знаю,- Тиштри пошевелила бровями.- Хорошо бы придумать что-нибудь необычное, только вот что? – У нее были крепкие руки наездницы, и они сжимали его все сильнее.- Я хочу… я хочу…- бормотала она, легонько пощипывая губами его грудь, и вдруг хихикнула.- Я хочу быть сверху и чтобы ты мне ничем не мешал. То есть делал, что я говорю, и никак не иначе.- От собственной смелости по коже ее проскользнул холодок. Она – рабыня, он – господин. Кто знает, как он к этому отнесется?

Сен-Жермен насмешливо поднял брови.

– Отлично, идем.- Одной рукой он развернул ее внутри их общего одеяния и повел через темную спальню к кровати.- Скажи, как мне лечь. Я буду во всем тебе повиноваться.

– Правда? -Ни один мужчина не предлагал ей подобных вещей, и в паху ее что-то мучительно содрогнулось от сладкого предвкушения.- Хочу, чтобы ты лег на спину,- быстро сказала она и великодушно добавила: – Можешь, где надо, подсунуть подушки. Только ляг поперек постели, чтобы ноги доставали до пола.

Он повернулся, сбросив с плеч одеяние, и повалился на ложе.

– Так, Тиштри?

– Чуть выше, господин мой, чуть выше. Вот так. Во мраке едва угадывался контур покорно лежащего тела. Тиштри отчаянно щурилась, пытаясь его рассмотреть и ощущая, что лоно ее уже увлажнилось. Если так дальше пойдет, эта игра может завести далеко, так далеко, что, возможно, она и не захочет с ним расставаться. Спору нет, хозяин – прекрасный любовник. Ей вряд ли удастся когда-нибудь сыскать себе столь же искушенного, чувственного и предупредительного партнера. Но искушенность это еще не все, что хорошо понимается в двадцать восемь. Настало время всерьез подумать о будущем, как-то остепениться и, главное, завести детей, а хозяин – увы! – ей детей не подарит. Тиштри решительно перевела дух, вознамерившись извлечь из ситуации все, что возможно, и, подчиняясь внутреннему толчку, заявила:

– Сначала я лягу так, чтобы ты мог меня целовать. Я скажу, когда надо остановиться.

– Прекрасно,- серьезно произнес Сен-Жермен, хотя темные глаза его искрились лукавством.

– А потом я сообщу, что делать дальше.- Она объявляла все это непререкаемым тоном циркового распорядителя, оповещающего публику об изменениях в ходе программы.

– Как тебе будет угодно.- Нотки желания в его голосе мгновенно породили в ней отклик, но Тиштри сдержала себя.

– Если тебе придет в голову что-то, что мне могло бы понравиться, спроси сначала меня. Я сама решу, нужно нам это или не нужно.- Она намеренно оттягивала начало любовной игры, опасаясь, что действительность окажется много беднее посулов воображения.- Пожалуй, пора.

Он застонал.

– Ну хватит, не мучь меня, Тиштри. Медленно, с наслаждением она оседлала недвижное мускулистое тело и передернулась, ощутив под собой его дрожь. Ощущение было сродни тому, что возникает в момент посадки на лошадь, но гораздо острее, ведь она никогда не ездила нагишом. Ягодицам ее тут же сделалось горячо; чтобы их охладить, она наклонилась и нашла губами твердые губы. Они полураскрылись, и Тиштри, замирая от чувства, что совершает нечто преступное, провела по ним языком. Отклика не было, она продолжила изыскания, нарочито неспешно проникая в него, приподнимаясь на локтях и опять опускаясь, увлеченная ритмом постепенной раскачки, нагнетавшим в ее лоно сладкую боль.

В саду послышался то ли хруст, то ли шелест, и Тиштри вся напряглась, словно молодое, почуявшее опасность животное.

– Что это было?

– Не знаю. Не обращай внимания.- Сен-Жермен обнял ее и потянул на себя.

– Я…- прошептала она, чувствуя, как первый восторг начинает от нее ускользать.

– Ш-ш-ш.

От его тихого шепота, напоминавшего шум ветерка в тростнике, Тиштри мигом воспламенилась. Его крепкие дерзкие руки в точности знали, чего от них ждут. Начав с вкрадчивых, еле ощутимых касаний, они очень скоро распоясались и принялись ее мучить. Они мяли, щипали, пошлепывали и тормошили ее, они проникали в самые потаенные уголки ее тела. Они возносили ее и осаживали, поворачивали и крутили в головоломных кульбитах, лишний раз убеждая, насколько он все же силен. Его хищный рот поджидал ее всюду, дразнил, горячил и до капли высасывал из нее вожделенную негу, но она вновь и вновь наполнялась желанием, как колодец водой.

Через какое-то время Тиштри уже не могла ни говорить, ни дышать и думать забыла о своих командирских амбициях. Она лишь боялась, что момент извержения разнесет ее тело в куски. Глаза девушки были полузакрыты, гортань исторгала звуки, похожие одновременно и на смех, и на стон. В ней словно вращался восхитительный бешеный вихрь, своей жаркой пульсирующей пятой приникший к одной спазматически бьющейся точке, являвшейся излучателем столь острого наслаждения, что, казалось, его неспособна вынести плоть.

Когда наконец Тиштри повалилась на ложе, ее дыхание пришло в норму не сразу. Она долго лежала в молчании, не сводя глаз с бледной, подернутой облачной дымкой луны. В голове молодой армянки плавали мысли, которыми ей хотелось бы поделиться, но она не умела найти для них достаточно выразительных слов.

Сен-Жермен понимал, что с ней творится, и не тревожил ее. Расслабившись, он прислушивался к спокойному ритму ночи. Потом пришла пора что-то сказать, и он произнес

– Мне все-таки будет тебя не хватать. Она повернулась.

– Мне тоже будет недоставать тебя, мой господин.

– Ты не изменишь решения? – Он знал ответ, и спросил, только лишь чтобы спросить.

– Нет,- медленно сказала она после длительного раздумья.- То, что было сейчас… я никогда не испытывала такого. Ты… я… нет, скорее мы оба превзошли сами себя. Но я не думаю, что смогла бы выносить это часто. Знаешь пирожные, какие пекут египтяне? Первый кусок бесподобен, второй – как пища богов, но потом сладость одолевает. Мед, миндаль, корица, инжир уже не идут в горло… Нет, прости, все по-другому! Такое не приедается – нет. Но если бы я стала гнаться за этим, то стала бы походить на персидских солдат, пожирающих мак. В моей жизни не осталось бы ничего, кроме неутоленной страсти. И тогда я вскоре потеряла бы способность чем-нибудь наслаждаться. Не только близостью, но и многими другими вещами.

Его поразила логика ее рассуждений.

– Такое случается,- согласился он.- Архитекторы, возводящие прекрасные замки, подчас ощущают исступленную ярость, а не восторг, оглядывая завершенную стройку.

Тиштри в темноте нащупала его руку.

– Как странно, что я уже не твоя…

– Ты всегда моя, мы одной с тобой крови.

– Это не то. Не знаю, понравится ли мне кто-то еще. Он ведь появится – этот кто-то. Должен появиться. По многим причинам.- Она вдруг рассердилась и села.- Почему ты не держишь наложниц? Имей ты гарем, я бы свыклась с мыслью, что у тебя есть другие. А теперь мне тяжело. Я не могу и представить тебя с этой патрицианкой. Ты приведешь ее в дом?

– Но ты никогда не возражала против Кошрода,- заметил он.

– Кошрод – это Кошрод. К тому же теперь он переродился и не может ложиться с тобой. Ты сам говорил, как это бывает. Тот, кто переменился, ищет обыкновенных партнеров. Такие, как ты и какой буду я, охладевают к себе подобным, разве не так? – В словах девушки ощущался упрек, она ждала утешений, не понимая, что в утешениях сейчас больше нуждается ее господин.

Сен-Жермен привстал на локтях и сказал отчужденно:

– Все так, однако в нашей среде существует предание, что порядок этот преодолим. Что сильная страсть и истинная тяга друг к другу позволяют существам вроде нас продолжать свою связь. Но сам я с таким никогда не встречался. Похоже, это всего лишь мечта.- Он сел рядом с ней и зябко передернул плечами.

Тиштри, ощутив его боль и не понимая ее природы, все же сообразила, что зашла за черту.

– Господин,- сокрушенно сказала она.- Прости. Я не хотела…

– Знаю.- Он повернулся к ней.- Что ж, проблему надо решить. Возможно, тебе лучше уехать? У меня есть другие поместья. Ты можешь поселиться в любом и жить по своей воле.

– Ты хочешь меня прогнать? – Тиштри внутренне ахнула. Нет, она не будет рыдать. Римляне презирают слезы. Хозяин, правда, не римлянин, но…

– Разумеется, не хочу,- заверил Сен-Жермен, раздражаясь. Тут что-то не так, подумал он вдруг. С девочкой что-то творится. То она просит отставить ее от постели, собираясь вступить с кем-то в союз и нарожать кучу детишек, то вдруг заводит другую волынку. Он внимательно посмотрел на нее.- Тиштри, скажи, что тебя беспокоит?

– Ничего,- отмахнулась она.

Ничего – не ответ. Сен-Жермен продолжил расспросы.

– Ты соскучилась по Армении? Тебя тянет к родным? Говори же.- Осторожным движением он снял слезинку с жестких черных ресниц.

Тиштри насупилась. Почему он не понимает? Ни по кому она не соскучилась. Рим привлекательнее, чем дикие горы. Они, конечно, прекрасны, но цирка там нет.

– На прошлых скачках ко мне подошел один армянский ученый и долго со мной говорил. Ему очень понравилось мое выступление. Он задавал много дельных вопросов и сказал, что для Армении просто безумие разбрасываться такими сокровищами, как я. Он сокрушался, что Рим отбирает таланты у зависимых государств.- Она уставилась в потолок, представляя себе яркие краски арены.

Сен-Жермен ощутил легкий озноб.

– Армянский ученый? – небрежно переспросил он.

– И очень умный. Он говорил с Некредом по-гречески. Я думала, все ученые – старики. И сказала это ему, а он засмеялся и сказал, что мудрость не в седине. Очень видный мужчина,- добавила Тиштри. Хозяин молчал, и ей захотелось его уколоть.- Очень внимательный и обходительный. Настоящий придворный ученый.

– Меня это не удивляет,- сухо произнес Сен-Жермен.- Скажи, у него был акцент?

Тиштри рассмеялась.

– Был, но это неудивительно,- сказала она.- Царедворцам свойственно коверкать язык.

Резонный ответ, сказал себе Сен-Жермен. Тут не о чем беспокоиться. Лед Арашнур уехал, и довольно давно.

– Расскажи мне об этом подробнее? О чем вы говорили? Какие вопросы он тебе задавал?

– О,- Тиштри заулыбалась,- он хотел знать практически все. Он намекнул, что даст знать обо мне царю, но я сказала, что Тиридат меня уже видел. Это поразило ученого, и он стал расспрашивать, как мне живется. Его участие было таким искренним, что мне ничего не хотелось скрывать. Я о многом ему рассказала. Даже о том, как Некред заставлял меня гнать упряжку сквозь стаю львов. И о том, как ты защитил меня, когда я отказалась. Твой поступок весьма восхитил ученого, господин.

– Неужели? – с иронией спросил Сен-Жермен.

– Да,- подтвердила она- Я рассказала ему о тебе. Все-все. Он многому не поверил.

– Все? – Сен-Жермен встрепенулся. Она подавила смешок.

– Ну, не совсем. Но достаточно, чтобы он понял, что ты щедр, добр, благороден и не из тех, кого можно безнаказанно тронуть.

Сен-Жермен потянулся за подушкой и положил ее под себя.

– Благодарю. Интересно, зачем ему это? Ученому не пристало тратить время на пустопорожнюю болтовню. Возможно, он просто хотел о чем-нибудь с тобой сговориться. Как видный мужчина, а?

– В Риме не много армян,- обиженно заметила Тиштри. Ей был неприятен намек. Она прекрасно знала, как смотрят мужчины, когда им хочется чего-то такого. Ученый смотрел на нее вовсе не так. Его интересовала ее жизнь, а не тело.- Постарайся понять, господин. Я была для него как находка. Мои деды и прадеды выступали перед царями. Мой отец делал то же, пока не умер. И братья, пока их не забрали в армию обучать военных возниц. уж не знаю, что там с ними сталось, но, похоже, они растеряли все прежние навыки, и теперь мастерством моих предков владею лишь я. Этот человек изумился, увидев мое выступление. И захотел узнать, откуда все это во мне. Где я родилась, где тренировалась, кто купил меня и как со мной обращаются. Никому прежде до этого не было дела. А ведь тут есть что обсудить.

– Понимаю.- Он легонько чмокнул ее в лоб.

– Мне не стоило с ним говорить? – вдруг обеспокоилась Тиштри.

– Возможно,- сказал Сен-Жермен, помолчав.- Не имеет значения, Тиштри. Мастер всегда рад беседе с ценителем, ведь истинные ценители сейчас так редки. Тем не менее в будущем,- добавил он несколько строже,- не слишком-то откровенничай с незнакомцами, даже если они ученые и твои земляки.

Тиштри повернулась и прижалась к нему.

– Я лишь хотела похвастаться, как хорошо мне живется. И какой у меня замечательный господин.

Сен-Жермен обнял ее за плечи.

– Я польщен,- усмехнулся он.- И все же будь осмотрительна. Когда император – олух, а в закромах Рима не хватает зерна, многих привлекает возможность половить рыбку в мутной воде. Особенно чужеземцев, ведь у них нет обязательств перед этой страной и они даже рады подтолкнуть ее к краху. Мы тоже не римляне, и потому должны соблюдать особую осторожность, поскольку при первом удобном случае нас тут же возьмут в оборот. Тиштри, понурясь, молчала. Сен-Жермен поморщился, выбранив себя за суровость. В конце концов, дело сделано, и нет никакой надобности омрачать нотациями их последнюю ночь.____________________Ладно, Тиштри, не дуйся,- он ласково

потрепал ее по плечу.- Я просто устал и порой становлюсь занудой.

– Ты чего-то боишься? – спросила она.

– Нет. С чего ты взяла? – Он поцеловал ее в губы. Она не ответила, он усмехнулся и подсунул под нее руку.

– Нам что-то грозит? – Она напрягла ягодицы и снова расслабила, позволяя его руке продвинуться дальше.

– Нам всегда что-то грозит. Но к опасности со временем привыкаешь. Переменившись, ты это поймешь.

Следующий поцелуй был долгим и обещал перейти в нечто большее, однако от дальних загонов до них донеслись странные звуки. Сен-Жермен вскинул голову. Тявканье повторилось. – Что там?

– Что-то встревожило лис и волков.

Шум усилился, к лаю добавились кашляющие голоса леопардов.

Сен-Жермен встал и накинул халат.

– Надо выяснить, что там такое. Тиштри недовольно поморщилась.

– Это могут сделать и сторожа.

– Если бы заржали твои лошади, ты сказала бы то же? – Он наклонился, чтобы натянуть сапоги.

Крыть было нечем, Тиштри кивнула и улеглась на подушки, подтянув колени к груди. Так будет уютнее его поджидать, ведь ночь пока не кончается. И есть надежда еще что-нибудь от нее получить.

Сен-Жермен уже выходил из комнаты, кликая Аумтехотепа.

Тиштри медленно натянула на себя покрывало, хранившее тепло его тела. До рассвета есть еще время. Она подождет.

Письмо Цецилии Меды Клеменс, супруги Янусиана к своей сестре Этте Оливии Клеменс, супруге Силия.

«Посылаю тебе родственные приветы, сестра!

Признаюсь, меня несколько озадачило твое письмо от второго октября, пробывшее в пути около двух месяцев, как говорят в канцелярии, из-за плохой погоды. Они любят приврать. Военные донесения доставляются эстафетами, но весточки вроде твоей ждут оказии и пересылаются, будь ты хоть трижды супругой могущественного сенатора, с двенадцатым рапортом самого тупоумного из трибунов. Не удивляйся, таков у ж в Аугдунской Таллии [43] стиль. Лютеция [44]- довольно сносненъкий городок, но мало что может превратить его в более-менее приличное место. Зима здесь начинается рано, и с тех пор, как нас после несчастья с отцом и братьями загнали сюда, я все тоскую по яркому римскому солнцу. Только жизнь в захолустье дает понять, до чего восхитителен Рим. Он воистину центр всего мира.

Вот почему, дорогая сестра, я и пришла в недоумение, узнав о твоем намерении нас навестить. Как можно стремиться покинуть Рим, пусть на каких-то полгода, если имеется хоть какой-нибудь шанс этого избежать? И, собственно, почему в зимнюю пору? Летом тут много лучше, а зимы, очень скучны.

Я говорила о тебе с мужем, хотя, признаюсь, сказать ему мне было особенно нечего, ведь мы с тобой не виделись целых четырнадцать лет. Уверена, ты уже не дитя с пятнами от варенья на лучшем из платьиц. Странно, что мне запомнилась эта мелочь и что ты сейчас мне вспоминаешься только такой. Мы славно провели те каникулы, близ Неаполя. Матушкин дядюшка баловал нас. Я помню его поместье на морском берегу. Райский уголок, милая, ты не находишь? (Или мне это кажется по прошествии времени и по сравнению с тем убожеством, которое меня сейчас окружает? Знаешь, любому дворцу Лютеции я предпочла бы хлев в Остии или квартирку в самом захудалом, кишащем крысами римском квартале'.) Тебе тогда было лет восемь, не больше. Жаль, что мы мало общались. Впрочем, у нас бы и не получилось, я ведь на двенадцать лет старше тебя. Мы росли розно… потом отец разорился, это был страшный удар! Счастье, что Силий сделал тебе предложение, иначе нельзя и помыслить, как у тебя сейчас сложилась бы жизнь.

Ты пишешь, что Юст плохо с тобой обращается, а ведь он так трогательно заботится о нашей матушке и даже поселил ее в одном их своих поместий, несмотря на позор, который наша семейка, пусть косвенно, на него навлекла. Наверное, молодой женщине не слишком приятно жить с пожилым человеком, но почтенный супруг твой, кажется, не возражает против того, чтобы ты имела любовников. Не отпирайся, я знаю, он мужу писал! Где ты еще встретишь такое понимание, дорогая? Я старше тебя и кое-что видела. И говорю тебе: остепенись. Научись сдерживать свою чувственность, наладь отношения с Силием. Ему не повезло с первыми двумя женами, а тут еще ты! Уймись, вспомни о своем воспитании. Я знаю, о чем говорю. У нас была одна нянька и одни и те же наставники - Исидор и Бион. Разве они обучали нас чему-то плохому? Нет, только хорошему, а заодно и греческому, ты помнишь? Боги, мне никогда в жизни не пригодился этот язык, но азы его я усвоила накрепко!

Ты не представляешь себе, до чего тут неуютно. Мы мерзнем все четыре месяца здешней зимы. У нас на кухне, разумеется, есть печь, но она не приспособлена для обогрева жилых помещений. Но я не собираюсь опускать потолки или вмуровывать в стены открытые очаги, как это делают аборигены. Одна мысль о костре, изрыгающем прямо в помещение дым и пламя, приводит меня в ужас. Это зачеркивает все достижения римской цивилизации - нет, нет и нет'.

Впрочем, на кое-какие уступки местным обычаям я все же пошла и заказываю зимние одеяния из более плотных тканей. Тут неплохо выделывают шерсть, но покрасить ровно не могут, и потому, когда у нас случаются гости, я настаиваю на соблюдении римских традиций. Я. на порог не пущу человека, одетого несообразно. Шерсть извольте оставить дома, мне импонируют только хлопок и полотно. А холодно на дворе или тепло - совершенно не важно. Время от времени Друз вскипает, но мы ведь патриции. Приходится ему об этом напоминать.

Живем мы практически без новостей, но тут, правда, прошел слух, что Вителлия собираются свергнуть. Интересно, чем это Рим опять не доволен? Будто нельзя жить спокойно и без интриг. Опять затеется смута, и ты вместе с Силием окажешься в ее гуще. Если тебя подвигает уехать из Рима именно это, та такое желание можно понять. Смута есть смута, ее лучше бы где-нибудь пересидеть. Впрочем, мне порой кажется, что политическим потрясениям не будет конца и края. В прошлом году мы едва успевали менять гарнизонные таблички и знаки. Неужели всем этим придется заняться опять?

Я с великой тоской вспоминаю об Антиохии! [45] Там нам жилось по-настоящему хорошо. У Друза

были прекрасные перспективы для продвижения. "Несколько лет в Сирии, потом в Греции, и ты станешь сенатором",- так говорил мужу Нерон. Теперь на то мало надежды. Нас, правда, при удачном стечении обстоятельств могут отправить в Британию или Мавританию, но мы ни на шаг не приблизимся к Риму. Друз, разумеется, может уйти в отставку, у него есть поместье под Сиракузами, однако это перечеркнет все наши чаяния, чего я, конечно же, не могу допустить.

Он должен чего-то добиться, хотя бы во имя наших детей. Ты их не видела, а жаль - они чудо как хороши! Думаю, у меня есть все основания ими гордиться. Хиларию сейчас двенадцать, он развит не по годам. Один из дядьев Друза обещал взять нашего первенца в дом и дать ему надлежащее образование, Фонтэну почти десять, учителя говорят, что умственно он во многом превосходит своих сверстников. Они, естественно, советуют отправить его в Грецию, но я полагаю, что мальчику полезнее Рим. Мы с мужем думаем, как решить этот вопрос. Друз надеется на протекцию со стороны Юста и собирается вскорости с ним снестись. Маю всего шесть, что из него получится - непонятно. Пока его влечет все военное, но здесь другого и нет.

Флоре девять, она обещает стать настоящей красавицей, если научится правильно одеваться. Я даю ей советы, но все без пользы. Не займешься ли ее воспитанием ты? Через пару лет я могла бы прислать Флору в Рим. Она станет тебе и помощницей, и компаньонкой. У нее есть задатки, не то что у семилетней Салъвины, та какая-то шумная, грубоватая - я этого не люблю. Младшей, Корнелии, чуть больше двух. Очень воспитанная малышка, несмотря на свою ножку. Наш гарнизонный врач пытается что-то с ней сделать, пока есть возможность. Хромота почти незаметна, но… Трудно составить хорошую партию с этим дефектом. Я очень тревожусь - и есть отчего.

Меня страшно расстроила весть о кончине нашей сестры. Ты ведь знаешь, мы с Виридис были очень близки, у нас разница в каких-то два года. Перевернуться в колеснице по дороге в Патавий [46], отделаться переломом руки - и для чего? Чтобы потом рука почернела и все закончилось горячкой и смертью? Я была просто потрясена. И зачем только Ариан позволил местным лекарям вправлять перелом? Разве он не знал, что все они - коновалы? Теперь нас у матери только двое, моя дорогая Оливия. Отец, четыре наших возлюбленных брата и наша дорогая сестра покинули этот мир.

Надеюсь, теперь ты мне станешь писать почаще. Перерывы в несколько лет - это уже чересчур, правда я думала, что виной тому позор, который навлекла на род Клеменсов попытка государственного переворота. Горько думать, что, повернись все иначе, и мы, будучи членами победившего клана, находились бы. в Риме, наслаждаясь почестями, которых не даст никакая честная служба. Нет, я не ропщу, чтобы не задевать память отца и не вызывать недовольство наших духов-хранителей. И все же мне хотелось бы улучшить позиции Аруза. Ты не знаешь кого-нибудь, кто мог бы вступиться за нас и помочь нам вернуться в Рим? Нет-нет, я не прошу тебя говорить с мужем. У вас ведь с ним сейчас что-то не ладится, однако семейные бури не вечны, замолви за нас словечко, когда горизонт будет чист. Разумеется, лишь в том случае, если он сохранит влияние при дворе после очередного сражения за порфир.

Как же много я написала! Это показывает, как ясоскучилась по тебе. Не удручайся по пустякам и прими мой совет: будь поснисходительнее к своему Юсту. Мужчины тщеславны и порою несносны, но от них исходит много хорошего, если женщина не лишена тактичности и ума. Подумай об этом. Все перемелется, уж ты мне поверь. Мужья временами нас огорчают, однако, по меньшей мере, у тебя есть утешение – Рим. Я, кажется, отдала бы все, чтобы иметь такую опору.

Довстречи на берегах Тибра. Прими наши уверения и поклоны.

Цецилия Меда Клеменс, супруга Янусиана.

Лютеция.

21 ноября 821 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 5

Над семью холмами бушевала январская буря. Дождь сплошными потоками заливал вечный город, превращая его в серое, однообразное нечто. В низких местах вода затопляла улицы целиком, и там, где не было мостовых, прохожие и повозки вязли в грязи, сыпалась ругань. Многие, правда, в такую погоду предпочитали сидеть по домам, хотя страсти после очередной смены правительства еще не остыли.

Атриум особняка Корнелия Юста Силия тоже был превращен в озерцо – впрочем, слуги с ним уже справились и теперь тряпками собирали последние лужи. Местами над полом курился парок, там, где под мрамором проходили отопительные каналы. Горячий воздух в них поступал из центральной печи, обогревающей заодно и бассейн, и конюшенные пристройки. Дом отапливался неплохо, однако работу печи сводили на нет гуляющие по всем помещениям сквозняки, и, чтобы их унять, Юст приказал задрапировать все окна тяжелыми шторами. Сам он сейчас находился в малой столовой восточного крыла здания, хмуро наблюдая за действиями раба.

– Экий ты все же болван! Я ведь сказал, где прибить эту скобу.

– Но, господин, здесь для нее нет опоры.

– Не собираюсь выслушивать твои бредни,- спокойно прервал ослушника Юст.- Скобу следует укрепить только там, или портьера не дойдет до стены и мне будет дуть в спину.

– Господин, прости меня, но гипс не удержит гвоздь. Позволь, я сдвинусь правее или левее.

– Эй, азиат, ты, как видно, не знаешь хлыста? – нахмурился Юст.- Я покупал тебя как отменного мастера. А ты, оказывается, гвоздя не умеешь забить, да еще дерзишь. Это печально. Последний из тех, кто мне возражал, прожил ровно столько, чтобы успеть раскаяться в этом.

Азиат побледнел.

– Я сделаю как ты хочешь,- пробормотал он,- но скоба не будет держаться.

– Ради собственного благополучия молись, чтобы держалась,- твердо произнес Юст.- Столовая должна выглядеть безупречно.

Понурившись, плотник вернулся к работе и осторожными ударами молотка принялся закреплять скобу в указанном месте.

Юст наблюдал снизу, поигрывая хлыстом.

Вошедший в столовую Моностадес поклонился и замер, выжидательно поглядывая на патрона. Тот молчал, и раб, кашлянув, произнес:

– Мой вопрос касается ужина, господин.

– Ужина? – Юст повернулся.- Есть проблемы? - сердито спросил он.

– Нет,- уверил его Моностадес.- Никаких. Только надо решить что-то с вином. Ты сказал, что сам дашь указания.

Три года службы в доме сенатора многому научили грека. Раболепие и безграничную преданность высшему существу он демонстрировал на редкость отменно.

– Ну-ну,- довольно вымолвил Юст и зашагал вразвалочку к двери.- Полагаю, в такую погоду вино следует подогреть, чтобы высокий гость не почувствовал неудобства.

Моностадес выдавил из себя почтительную улыбку.

– Повар уже поставил котел на огонь. Он говорит, что может составить список наиболее подходящих напитков.

Обычно Юст благосклонно относился к подобным вещам, но от сегодняшнего ужина зависело слишком многое.

– Повар превышает свои полномочия,- обронил он, выходя в атриум и бросая взгляд на коридор, уводящий в северное крыло.

– Госпожа у себя,- быстро сказал Моностадес, предвосхищая готовый сорваться с языка Юста вопрос.- Ее стережет Сибинус.

– Хорошо,- кратко произнес Юст, входя в коридор, ведущий в кухню.- Сегодня вечером я не хочу, чтобы меня тревожили.

– Да, хозяин.

– Ты уже подобрал штат прислуги для дома Клеменсов? – Ответ ожидался лишь утвердительный.

– Да,- вновь кивнул Моностадес.- Госпожу можно будет отправить туда через несколько дней. Сибинус продумал, где расставить охрану. Без твоего разрешения никто не сможет проникнуть в дом. Трем рабыням поручено вести неусыпное наблюдение. Одной вменено в обязанность спать днем, чтобы она могла бодрствовать ночью. Госпожа не останется без присмотра, мы все учли.- Слуга докладывал о принятых мерах с горловым придыханием и явно ожидал похвалы. Но не дождался, ибо они уже входили в кухню. Повар поднял на вошедших глаза

– Господин? – произнес он, не переставая поливать насаженного на вертел кабанчика маслом и медом.

– Как я понимаю, ты хочешь дать мне совет насчет вин? – спросил ласково Юст.

Повар знал эту интонацию – как каждый из домашних рабов.

– Я высказал лишь готовность к тому,- быстро ответил он.- Я думал, хозяину не захочется заниматься столь мелким вопросом.

– Вино,- елейным тоном прервал его Юст,- вовсе не мелкий вопрос, дорогой Тригес, в особенности когда принимаешь сына нового императора.

Глаза повара дрогнули. В последний год сменилось четверо императоров, а уж сколько у них сыновей – и не упомнишь. Одним больше, одним меньше – разницы никакой. Тем не менее, зная характер хозяина, Тригес осторожно сказал:

– Два новых соуса, приготовленные на сегодня, имеют особенный вкус и сочетаются только с винами

определенного рода. Несоответствие одной вещи другой способно вызвать конфуз и подорвет репутацию дома. Я не хочу этого допустить, господин.

Подобные разговоры обычно заканчивались ворчливым признанием правоты обвиняемой стороны, но Юст в этот день слишком многое ставил на карту.

– Помни, раб, здесь нет иной воли, кроме моей. Домициан [47] в еде не очень разборчив. Зато он понимает в вине, и потому я сам сделаю выбор.

Тригес вздохнул.

– Хорошо, господин, но будет ли мне дозволено пояснить, что к фаршированным дроздам всегда подаются сладковатые вина? А поскольку я жарил их с мускатным орехом, корицей и перцем, проваренным в чесночной воде, то их вкус оттенит только вино очень легкое и цвета соломы. Специи к соусам доставлены прямо из Индии, они стоят больше, чем вся остальная еда. Обидно глушить их чем-либо слишком уж крепким.- Когда хозяин проявлял твердолобость, Тригес всегда апеллировал к его склонности пустить пыль в глаза.

– Из Индии? Когда это ты купил их? – Юст был приятно удивлен и в то же время уязвлен тем, что дорогая покупка сделана без его одобрения.

– Шесть дней назад,- солгал Тригес, грозно глянув на своих подчиненных.- К нам заглянул купец с корабля, стоящего на якоре в Остии. Он предложил специи, каких не пробовал Рим, но предупредил, что они очень дорого стоят, поскольку добыты в землях, лежащих в стороне от Шелкового пути. Я понюхал лучшее из того, что у него имелось, и пришел в полный восторг. Ты был в отлучке, а купец уходил тем ясе вечером в море. Зная, что в доме ожидается знатный гость, я решился сделать покупку, и теперь императорский отпрыск отведает у нас то, чего ему не подадут ни на одном римском банкете.- Он замолк опасливо косясь на хозяина Хлыст с кожаными косичками вполне мог прогуляться по его плечам.

– Сколько же это стоит? – спросил заинтригованный Юст. Ему уже не терпелось угостить Домициана блюдом, не известным гурманам Рима.

– Очень дорого, господин,- признался Тригес.- Дороже, чем стою я сам. Шестнадцать денариев.

– Шестнадцать денариев? – переспросил Юст.- Специи стоят больше, чем скаковая лошадь?

– Они, без сомнения, реже встречаются, чем скакуны.

Юст был жаден, но не там, где имелась возможность огрести огромный барыш.

– Хорошо, раб,- важно сказал он.- Если угощение заслужит одобрение Домициана, я отпущу тебя на свободу и награжу той суммой, которую ты заплатил. Если же нет, то за каждый денарий ты рассчитаешься поцелуем с бичом, а потом, если тебе посчастливится выжить, я продам тебя в каменоломни или сошлю в одно из моих поместий, где ты сгниешь на черной работе.- Первой половине его речи не поверил никто. Второй посул имел все шансы обернуться реальностью. Лицо Тригеса вытянулось.

– Как будет угодно хозяину.

Он знал, что ему, как и почти любому рабу в этом доме, твердо гарантировано только одно – смерть, правда в двух вариантах. Первая, быстрая,- от плети, вторая, медленная,- от каторжного труда. Надо, надо было взять тот пакетик у чужестранца, приехавшего, кстати, совсем не из Индии, а из южной, под-

властной Риму страны. Чужак настойчиво его предлагал но Тригес по глупости отказался, о чем теперь сожалел.

– Ты доволен, раб? – спросил Юст.

– Я доволен, что нахожусь в твоей воле, мой господин.

Придется, пожалуй, в конце трапезы, если она вызовет нарекания, вскрыть себе вены. Ножей на кухне достаточно, нож – это не бич.

Моностадес, стоявший доселе молча, почтительно кашлянул и сказал:

– Господин, до ужина остался лишь час. Тебе еще нужно побриться и надушиться.

Напоминание было нелишним Юст встрепенулся.

– Да. Мне пора Пока меня бреют, я выберу вина, и ты, Моностадес, лично сходишь за ними в погреб с одним из рабов. А ты,- он ткнул пальцем в Тригеса,- подашь на стол то, что тебе принесут, в горячем и неразбавленном виде.

– Как прикажешь, мой господин,- мрачно ответствовал Тригес.

– Не вздумай меня ослушаться,- вымолвил Юст и пошел прочь из кухни. Рабы получили внушение. Он был доволен собой.

Опытный брадобрей удалил с лица господина остатки лимонной туалетной воды и уже сбрызгивал его щеки духами, когда молодой и хорошенький раб Иксион принес известие, что сын императора прибыл.

Юст повернулся в кресле.

– Прекрасно. Я тотчас же выйду к нему. Позаботься, чтобы его кортеж разместили во флигеле для рабов, и предложи гостю в дар сухой плащ из золотистого шелка. Моностадес тебе скажет, где он лежит.

Иксион со всех ног кинулся исполнять приказание. Ему в этот вечер было поручено прислуживать Титу Флавию Домициану, и он втайне надеялся, что вместе с другими вещами хозяин подарит гостю и его самого. Юноше очень хотелось вырваться из страшного дома.

Юст вступил в атриум в великолепной розовой тоге, окантованной золотыми орлами. Пальцы его были унизаны вычурными перстнями, одно из запястий украшал широкий браслет. Он хотел было наложить на лицо и косметику, но в последний момент отказался от замысла. То, что приветствовалось Нероном и не отрицалось Огоном, могло не встретить приязни у Веспасиана.

– Домициан! – воскликнул сенатор.- Для меня великая честь, что ты счел возможным оказать мне внимание. Погода не располагает к визитам, но ты все же здесь.

Тит Флавий Домициан весьма походил на отца. Те же широкие брови, та же властная линия рта, искривленного в несколько брезгливой усмешке. Правда, в отличие от своего старшего брата он не был красавцем и выглядел достаточно скромно. Простая бледно-зеленая тога, окаймленная пурпурной полоской, и единственный золотой перстенек словно подчеркивали непритязательность его устремлений. Мальчик умеет маскироваться, подумал вдруг Юст.

– Очень любезно с твоей стороны пригласить меня, уважаемый Силий. Насколько я понимаю, ты всегда был сторонником нашей семьи.

Юст счел возможным легонько похлопать юношу по плечу.

– Во благо Рима, мой дорогой, во благо Рима! Признаюсь, меня потрясла смерть твоего дядюшки.

Сабин [48] был человеком весьма достойным. В память о нем я сделал храму Юпитера подношение.- И немалое, получившее в Риме большой резонанс.

– Я слышал об этом,- сказал Домициан. Он

вскинул глаза к проему, через который в атриум залетали капли дождя.- Это ненастье просто несносно.

– Да уж,- кивнул Юст, махнув рукой в сторону малой столовой,- но у нас есть чем себя подбодрить. Входи же, нам надо устроиться поудобнее. Я с удовольствием с тобой побеседую, а ты, может быть, захочешь выпить вина.- Он с неожиданным проворством подскочил к внушительной, отделанной золотыми виньетками двери и широко ее распахнул.

Столовая выглядела эффектно. Азиат хорошо потрудился, восточное великолепие комнаты теперь не слепило глаза, а приятно их радовало, приглушенное полями широких портьер и мягким светом подвесных ламп, источавших запахи клевера и сирени. Два обеденных ложа манили к отдохновению, обещая уют и тепло.

Домициан удовлетворенно кивнул, устраиваясь на пуховых подушках. Обстановка залы располагала к интимности и покою, которых в последнее время ему очень недоставало. Обычно на подобных приемах знатные римляне вились вокруг него, как мухи вокруг сладкого, рассчитывая, что он при случае замолвит за них словечко перед своим все еще находящимся в Египте отцом.

Когда гость возлег, Юст хлопнул в ладоши. Иксион,

робко стоявший в трех шагах от стола, вышел вперед.

– Налей нам вина со специями,- приказал Юст, потом обернулся к другому рабу, юному белокурому

северянину, голову которого украшал серебряный венок в виде виноградных затейливо переплетенных листьев.- А ты подай соленую рыбу.- Он знал, что Домициан питает слабость к этому деликатесу.

Наполнив чаши вином, Иксион отступил назад, чувствуя себя неловким и жалким. Навыков прислуживать господам за столом он не имел и мог только надеяться, что сын императора посмотрит на его неуклюжесть сквозь пальцы.

– Скажи мне, мой друг,- заговорил Юст, опускаясь на ложе,- ты ведь и сам не прочь примерить порфиру?

– Это всего лишь тряпка,- ответил Домициан, погружая пальцы в чашу для омовения и с удивлением косясь на лежащий рядом с ней чистый кусок полотна. Заметив, что Юст вытирает подобным куском свои руки, он с некоторым колебанием проделал то же и, усмехнувшись, прибавил: – Отцу надо быть осмотрительным, если он не хочет, чтобы она сделалась для него саваном.

Юст заставил себя рассмеяться.

– Египет неблизко. Случись что-нибудь, ты всегда можешь перебраться туда.

– Ну нет! – воскликнул Домициан с неожиданной пылкостью.- Туда я уже не вернусь. Египет являет собой нечто вроде разверстой могилы. Люди там жутко скучны, их манеры ужасны, их лидеры – мумии, их религия более чем странна! – Он неловко взмахнул кубком, вино выплеснулось на тогу, и этот жест в довершение ко всему опрокинул чашу с водой. Раздосадованный Домициан не знал, куда деть глаза Муциан [49] поминутно бранит его за горячность и, видимо, прав.

– Ну-ну, не смущайся,- снисходительно уронил Юст – Все это легко устранимо.- Он хлопнул в ладоши, призывая второго раба,- Феррадо, убери тут, и побыстрей.

Белокурый красавец тотчас принялся хлопотать вокруг залитого водой столика

– Принеси нам новые чаши и полотенца,- распорядился Юст.- И не забывай менять их после каждого блюда.- Полотенца для рук – неплохая идея. Я позаимствовал ее у парфян. У них можно кое-чему поучиться. Мир с ними нам весьма выгоден. Его стоило бы продлить.

По крайней мере, года на два или на три. Юст уже прощупывал почву на предмет закупки парфянских драгоценных камней. Такая торговля сулила огромные барыши, а два-три года ему требовались, чтобы упрочить свое предприятие и сделать его независимым от того, воюет Рим с Парфией или нет.

– Они постоянно шлют к нам шпионов,- раздраженно бросил Домициан.- Как Парфия, так и Персия. Иногда они действуют через Армению, иногда – через Иерусалим.

– Вновь обретенная Римом стабильность погасит все это,- произнес благодушно Юст.- Я верю в ваше семейство. Веспасиан поступил очень мудро, восстановив преторианцев в правах. Личная гвардия Вителлия не принесла ему выгод.

Иксион выступил вперед с новой порцией вяленой рыбной мелочи, ибо прежнее, залитое водой лакомство унесли. Раб благоговейно поставил блюдо перед Домицианом, он походил на жреца, поклоняющегося своему божеству.

– О, это вкусно, очень вкусно,- восхитился Домициан, отправляя в рот рыбку за рыбкой.

– Мне присылают ее из Британии,- похвастался Юст.- Рыба, пойманная южнее, не столь пикантна.

Он тоже взял одну рыбку за хвостик и, внутренне морщась, опустил ее в рот. Ему никогда не нравилась рыба, а уж соленая и подавно, однако приходилось терпеть.

– Чудно, чудно,- механически произнес Домициан, прихлебывая из серебряной чаши вино.- А что же твоя супруга? Ее нет дома? Или она занята чем-то важным?

– Моя супруга? – с неприязнью переспросил Юст.- Нет, она дома, однако, боюсь, мы сегодня ее не увидим. С того печального дня, когда ее отца и братьев осудили за политическую интригу, Оливия замкнулась в себе. Она странная женщина, хотя и не знаю, зачем я говорю это тебе. Впрочем, ты, возможно, наслышан о ее… ммм… ненасытности… Рим полнится слухами. Я понимаю, молодым женщинам порой трудненько приходится с пожилыми мужьями, и потому не осуждаю ее. Не то чтобы я одобрял подобное положение дел, однако мужчине следует проявлять терпимость.- Он тяжело вздохнул, затем позволил себе снисходительно улыбнуться.- Женщины. Что с них возьмешь!

Домициан, увлеченный рыбой, отозвался не сразу.

– Почему бы в таком случае тебе с ней не развестись?

– Что? Развестись? Но я уже разводился. Будет не очень красиво затеять все это опять.- Он потянулся к кувшину с вином и наполнил опустевшие чаши.

– Почему бы и нет? Многие государственные мужи не раз и не два проделывали подобные вещи. Такая жена,- юноша напустил на себя глубокомысленный вид,- не делает чести достойному человеку.

Впрочем, я понимаю твои опасения. Тебе не хочется, чтобы люди подумали, что ты отделался от жены из-за безрассудства членов ее семьи. Это похвально, однако может повредить открывающимся перед тобой перспективам. Сенатору с твоим именем и репутацией нужна другая спутница жизни.

Это было именно то, что и хотелось услышать Юсту. Совсем не вредно заручиться поддержкой столь могущественного и наивного дуралея, каким, по его мнению, являлся Тит Флавий Домициан.

– Я все надеюсь, что со временем Оливия изменит свое отношение к некоторым вещам,- промямлил он удрученно.- Она, в общем-то, довольно разумна. Но чувствую, что моему терпению приходит конец.

Блюдо с соленой рыбной мелочью опустело, на дне остались лишь крупные головы и труха. Юст подал знак убрать его.

На смену легкой закуске явились свинина с медом, специальные соусы к ней, а также гора пирожков вперемешку с аппетитными булочками. Опорожненный кувшин наполнили сызнова, потом еще раз, и тут Юст, поглощенный беседой с Домицианом, заметил, что возле стола вертится Иксион. Он прервал разговор и поднял глаза.

– Зачем ты здесь торчишь?

Иксион сильно покраснел и смешался.

– Господин сам говорил, что я должен…

– Я сказал, что ты должен прислуживать гостю, а не дышать ему в уши! – Юст ощущал подъем – не только от выпитого вина, но и от того, что вечер проходил просто отменно.- Ты подслушивал, раб?

– Нет! – запротестовал Иксион, невольно попятившись. Взгляд хозяина сильно его испугал.

– Ты ведь у нас новичок? – спросил Юст, в упор глядя на Иксиона- Я купил тебя прошлой осенью. Ты дешево мне достался.

– Мой прежний владелец разорился,- дрожащим голосом вымолвил Иксион. В глазах хозяина проступало нечто, наполнявшее ужасом все его существо.- Ты сказал, что это большая удача, и купил пятнадцать рабов.

– Твой бывший владелец, Сикст Мурене, был сторонником Огона? – вдруг произнес Юст.

Иксион кивнул, надеясь задобрить хозяина.

– Это так, господин. Вителлий косо глядел на тех, кто получал дары от прежнего императора, и ему ничего не осталось, как нас продать.- Голос раба сделался тонким.

– А точнее, внедрить вас в чужие дома в обмен на благосклонность нового повелителя! – Юст знал, что в аналогичных обстоятельствах он сам повел бы себя именно так.

– Нет! – запротестовал Иксион.

– Нет? Ты уверен в том, раб? – Юст уже был на ногах и направлялся к Иксиону с намерениями, не предвещающими тому ничего хорошего.

Домициан поморщился.

– Вели домоправителю увести его, Юст. Потом разберешься с ним на досуге.

Юст не мог отказать себе в удовольствии раскрыть заговорщика прямо в присутствии члена монаршей семьи.

– Извини меня, юный цезарь. Окажись в моем доме не ты, а кто-то другой, я так бы и сделал. Но твоя жизнь слишком ценна для Рима, чтобы я мог подвергать ее риску. Гай Сикст Мурене выступал против Вителлия, а все еще жив. Это доказывает, что он выменял свою жизнь на соучастие в действиях интриганов.

Он раскидал своих слуг по всему Риму, чтобы они шпионили для Вителлия. Теперь, правда, тот умер, но этововсе не означает, что его прихвостни не могут шпионить для кого-то еще.

– Нет,- прошептал Иксион, отступая.- Нет, господин, я никогда…

Домициан встрепенулся. А ведь и впрямь всего месяц назад его жизнь висела на волоске, а Сабина так и убили. Он побледнел, глядя на трепещущего раба.

– Скажи-ка, любезный, верны ли слова твоего господина?

Иксион упал на колени.

– Нет, августейший, нет. Я не шпион. И никогда им не был. Мой хозяин ошибся. У него нет причин сомневаться во мне.

– Выходит, я лгу? – прогремел Юст.- Моностадес! – вскричал он, хватая раба за волосы и запрокидывая ему голову.- Моностадес, неси сюда мою розгу!

– Господин,- почти беззвучно умолял Иксион,- господин, нет, не надо. Клянусь, я всегда был предан тебе и никогда не делал ничего противного твоим интересам…

Моностадес открыл дверь, держа в руках три прута, оплетенных проволокой и кожей.

– Что угодно моему господину?

– Возьми этого негодяя! – Коротким ударом Юст опрокинул раба на пол.- Он шпионил за молодым цезарем, но отрицает свою вину. Заставь его в ней признаться.- Юст подбоченился.- Как звать тебя? Иксион? [50] Подходящее имечко для проходимца. Твой тезка поплатился за свои козни, и ты не уйдешь от расплаты. Прошу тебя, Моностадес, избавь нас от присутствия столь жалкого и трусливого существа

Корнелий Юст Силий и Тит Флавий Домициан вернулись к восхитительно нежным дроздам, а Икси-она поволокли на конюшенный двор, где привязали к двум высоким столбам. Под проливным дождем в сгущавшихся сумерках Моностадес бил его до тех пор, пока не получил желаемое признание. Удовлетворенный, он отбросил в сторону окровавленное орудие наказания и отправился в дом, оставив раба прощаться с быстро покидающей его жизнью.

Текст зашифрованного письма Леда Арашнура к неизвестным лицам.

«Братья!

Сожалею, что не могу доложить об успешном завершении дела принца Кошрода Кайвана. Купить его у Ракоци Сен-Жермена Франциска мне не удалось, а сам принц и думать не думает о возвращении в Персию. Однако нельзя допустить, чтобы он дожил до конца этого года, и мне придется найти способ убить его в Риме.

Впрочем, поначалу я попробую подвести под удар упомянутого Франциска. Предсмертные намеки египетского жреца мне представляются небеспочвенными, и если я отыщу им подтверждение, то делом Франциска займется сенат. Человек этот, правда, очень осторожен, хитер, и у него много высокопоставленных покровителей. Но есть и враги, например такие, как сенатор Корнелий Юст Силии,

обладающий немалой политической властью. Если мне удастся убедить его употребить ее в наших интересах, то путь к Кайвану будет расчищен и он неминуемо попадет в наши руки.

Ваше послание шло до меня три месяца, из него я узнал, что дорогу в черный дворец нашли еще два наследника трона. Это прискорбно, но что же делать? Мы слишком многое потеряли бы, позволив им

жить.

Посылать мне кого-то в помощь было бы неразумно, пусть даже армян, ибо я сейчас живу в очень бедном квартале Рима, неподалеку от храма Минервы. Здание старое, в нем нет печей - власти боятся пожаров. В подвале рыскают крысы, но они редко поднимаются выше, ибо в квартирах нет ни крошки съестного, все питаются в близлежащих лавчонках. Самая дешевая еда тут - пшеничная булка с куском свинины, приправленной острым соусом. Каждый пренебрегающий подобной закуской неминуемо вызовет подозрение. Я сообщу, когда сыщу жилье поприличнее, тогда можно будет подумать о присылке солдат.

Император в Рим не спешит, хотя весна в самом разгаре. Интересы Веспасиана тут по-прежнему представляет его младший сын, пользующийся большой популярностью у преторианцев. Несмотря на молодость, Тит Флавий Домициан демонстрирует хорошую хватку и интеллект; впрочем, приставив к нему умного грека-раба, мы могли бы влиять на политику Рима. Есть у Веспасиана и старший сын, носящий то же имя, что и отец, однако во избежание путаницы, его называют Титом [51]. Все подходы к нему закрыты, мне мало что известно об этой фигуре. Сплетники говорят разное, но у меня нет оснований им доверять.

Обратимся к фигурам, интересующим нас пуще всех прочих. Кошрод Кайван – наиболее вероятный претендент на персидский престол, но есть и другие. Пусть права их довольно шатки, но они существуют, не забывайте о них.

Наше дело близится к желанной развязке. Клянусь своей кровью, что выполню свою часть задачи. Кошроду лучше бы умереть в Персии, но Рим тоже не захолустье, в крайнем случае я убью его здесь. Пусть ваша решимость будет столь же тверда, как моя, ибо были и среди вас моменты разброда. В Египте многие дрогнули, я шел вперед. Я разыскал жреца и вызнал у него правду. А потому разрешите мне действовать по своему усмотрению. Следующего послания ожидайте перед летним солнцестоянием.

Ваш во имя богов и правоты нашего замысла

Лед Арашнур.

4 апреля 822 года по римскому летосчислению».

ГЛАВА 6

Лицо Аумтехотепа было совершенно бесстрастным.

– Господин? Сен-Жермен оторвался от манускрипта, разложенного на рабочем столе. Косые лучи заходящего солнца позолотили старинный пергамент, от мелких греческих завитушек рябило в глазах.

– Что такое? – Он наконец заметил, что египтянин растерян.- Что случилось, Аумтехотеп?

– Пришли три офицера преторианской гвардии и привели сенатора, господин. Они настаивают – они так и сказали,- чтобы ты немедленно принял их.- Раб смотрел мимо хозяина, в стену.- Я говорил им, что ты занят, но они с этим не посчитались.

– Неужели? – Сен-Жермен отложил пергамент в сторону, прижав его статуэткой пляшущего уродца.- Тогда, разумеется, я должен повиноваться. Скажи, что я скоро приду и извинись за задержку. Проводи их в приемную, подай им вина. Хорошего, белого, из погреба – сегодня так жарко, что им наверняка хочется пить.- Встав с кресла, он положил на плечо египтянина свою небольшую ладонь.- Не переживай, старина. После года переворотов удивительно, что они добрались до нас только сейчас. Если помнишь, такие вещи случались и раньше.

Египтянин кивнул.

– Сомневаюсь, что это простой случай. Три преторианца с сенатором…

– Ты забываешь, что я очень богат. Риму вряд ли захочется терять мои налоги и мулов, которых я дешево продаю его легионам.- В голосе Сен-Жермена слышалось больше сомнения, чем самоуверенности.- Ступай, Аумтехотеп. Передай им мои извинения и не забудь про вино.

– Как тебе будет угодно,- ответ раба был спокоен в отличие от выражения его глаз.

Как только дверь закрылась, Сен-Жермен принялся за работу. Три небольшие шкатулки в мгновение ока погрузились в назначенные для них тайники. О них не стоит знать никому, а уж тем более преторианской гвардии или сенату. Он выпрямился и разгладил короткую тунику из черного хлопка, которую носил поверх обтягивающих персидских штанов, потом повесил на грудь талисман и в который раз пожалел, что не имеет возможности видеть себя в зеркале. Вздохнув, Сен-Жермен покинул библиотеку и вышел в сад.

Двое гвардейцев вежливо поднялись с кресел, когда Сен-Жермен вошел в голубую приемную. Третий офицер был занят, он наливал в чаши вино. Сенатор остался сидеть, словно желая показать, что римские патриции не обязаны быть учтивыми с чужаками.

– Простите, что заставил вас ждать,- произнес Сен-Жермен с любезной улыбкой.- Вижу, мой раб оказал вам какое-то гостеприимство. Надеюсь, вы не откажетесь отужинать у меня?

– Мы не собираемся задерживаться здесь надолго,- сказал один из гвардейцев, окинув товарищей многозначительным взглядом.

– Суровость этого замечания, офицер, свидетельствует о том, что у вас ко мне некое срочное дело? – Сен-Жермен чуть нахмурился.- К сожалению, добрый преторианец, я не знаю ваших имен.

– Марцелл Октавий Публиан, трибун,- чопорно произнес офицер.- Рядом со мной трибун Крисп Терентий Гален, далее – младший прокуратор Филлип Дудон и… наш досточтимый сенатор,- в словах Октавия проступила насмешка,- августейший Евгений Эст Бонарон. Он очень знатного рода.

Двадцатипятилетний сенатор, форменная окаймленная пурпуром тога которого выглядела довольно претенциозно, слегка поморщился, но не стал отвечать на подначку, а, выпятив вперед подбородок, сказал:

– Нечего нежничать с чужестранцем. Гвардейцы обменялись смущенными взглядами.

Сен-Жермен поднял бровь.

– Чем могу быть вам полезен?

Младший прокуратор Филлип Дудон, откашлялся, явно пытаясь загладить грубость патриция.

– Мы… гм… получили донос, содержащий тревожные… утверждения…

Мягкость этого заявления пришлась сенатору не

по нутру.

– Там говорится, что ты шпион, засланный враждебными к нам государствами. И доказательством тому может служить некий персидский принц, с давних пор проживающий у тебя.

Громкий смех хозяина дома весьма озадачил гостей.

– Простите меня,- проговорил Сен-Жермен, отсмеявшись.- Я не хочу никого обидеть, но…- Ему снова пришлось умолкнуть, чтобы окончательно собой овладеть.- Если вы пришли ко мне именно с этим, то я даже не знаю, чем могу вам помочь.

Воцарилась неловкая пауза, затем Филлип счел уместным спросить:

– Означает ли это, что обвинение ложно?

– Не знаю, в чем суть обвинения, но то, что один из моих рабов перс и принадлежит к царскому роду,- сущая правда. Я никогда ее не скрывал.- И не кричал о ней на каждом углу, но гвардейцам о том знать вроде бы незачем. Сен-Жермен смолк, ожидая ответных ходов.

– Таким образом ты признаешь…- заговорил неугомонный сенатор.

– Только то, что у меня имеется подходящий под ваше описание раб,- перебил его Сен-Жермен.- Он – возница. Уверен, вы сами не раз видели его на скачках. Обычно мой перс выступает за красных, но иногда помогает и белым. Обе фракции предлагают за него немалые суммы, но я его не продаю.

– Отчего же? – спросил прокуратор.

– Оттого, что он выигрывает,- терпеливо пояснил Сен-Жермен.- Я зарабатываю на нем хорошие деньги, и у меня нет оснований отдавать их кому-то другому. Состарившись, перс станет тренером, и я опять-таки не прогадаю.- Резон его слов для гвардейцев был очевиден. Но не таков был Эст Бонарон.

– И тем не менее он принц,- произнес молодой сенатор с сарказмом.- Странная прихоть – держать принца для состязаний.

– Если он приносит мне в год целое состояние, почему бы и нет? – Сен-Жермен усмехнулся,- Не думаю, что вы на моем месте повели бы себя как-то иначе.

Терентий Гален, дотоле молчавший, сказал:

– Звучит убедительно и легко проверяется.

– Вот-вот,- подхватил Сен-Жермен.- Можете изучить мои записи, а также книги, ведущиеся во всех цирках Рима.

Филлип кивнул.

– Если будет необходимость. Вряд ли ты лжешь, почтенный Франциск, и все же для чужестранца довольно странно иметь в возницах такого раба…

– Чем же, добрый преторианец? Я родом из Дакии, и Персия меня мало волнует. Если бы этот раб значил для меня нечто большее, чем просто возница, зачем бы я стал держать его при себе? Почему не продал его с выгодой в Персию в надежде на милости тамошнего царя? – Он задал этот логичный вопрос офицерам, а на сенатора даже не посмотрел.

– Твое объяснение имеет изъяны,- поспешил возразить молодой Бонарон, несколько уязвленный пренебрежительным к себе отношением.- Тебя обвиняют в сговоре с враждебным нам государством.

– Обвиняют? – Сен-Жермен в удивлении вскинул брови.- Позвольте узнать – кто?

Преторианцы смутились. Октавий Публиан, уставившись в потолок, забубнил:

– Обвинение анонимное, что усложняет дело, и так уже затрудненное тем, что ты чужестранец и не подлежишь процедурам, обычным для жителей Рима. Мы, разумеется, обязаны соблюдать все формальности и, не имея возможности опросить информатора поподробнее, будем вынуждены опираться лишь на твои показания, а ты вряд ли примешься обвинять сам себя. Таким образом, дело до суда не дойдет, но тебе следует все же ответить на некоторые наши вопросы.

– Понимаю.- Сен-Жермен отвел взгляд, и глаза его на мгновение сузились.- Хорошо, добрые римляне, я выложу вам все, что знаю о своем персидском рабе. Я купил его на аукционе лет восемь назад. Мне сказали, что он хорошо управляется с лошадьми, а я как раз собирался расширить конюшни. Он достался мне дешево, потому что был дерзок и манерами не походил на раба. Это пробудило мое любопытство. Я владею судами и попросил моих капитанов выяснить, что к чему. Со временем концы связались с концами и обнаружилось, что Кошрод – сын человека, казненного во время дворцового переворота; вся семья его была продана в рабство. Пожелай я втереться в доверие к правительству Персии, мой раб мне ничем не смог бы помочь, ибо он изгой на своей родине и никому там не нужен. Его родня разбросана по свету и не имеет влияния. Это легко проверить, сенатор,- быстро сказал он, предвосхищая возражения Бонарона.- Тем же путем, каким шел и я.

Преторианцы, переглянувшись, кивнули друг другу, потом Крисп Терентий Гален пробормотал:

– Проверить придется… чтобы соблюсти все формальности. Не беспокойся, тебя не будут ни в чем ущемлять. Однако до той поры не пытайся покинуть империю или сноситься с кем-нибудь за границей иначе…- Гвардеец, смешавшись, умолк.

– У меня нет намерений покидать Рим в ближайшее время,- поспешно заверил его Сен-Жермен, подумав, что все, пожалуй и обойдется.- Буду рад предоставить вам все свои записи, чтобы как можно скорее покончить с прискорбным недоразумением. Вам стоит лишь обратиться к моему рабу-египтянину, и он отыщет для вас любой документ.

Филлип Лудон поморщился и покашлял в кулак.

– Есть еще одна вещь, любезный Франциск, не очень, возможно, приятная, но тем не менее необходимая. Нам приказано оставить здесь стражника вплоть до завершения следствия. Это не наша прихоть,- облизнув губы, поспешно добавил он.- Распоряжение отдано молодым цезарем, а мы обязаны подчиняться ему.

Это уже выходило за рамки общепринятых санкций. Сен-Жермен на мгновение онемел.

– Но… зачем? – Изумление его было глубоким и неподдельным.- Будь этот раб трижды принцем и принадлежи он сразу трем чужестранцам, вряд ли из-за него стоило бы городить такой огород.- Ему вдруг отчаянно захотелось напомнить этим бравым служакам, что их намерение противоречит букве римского права, но он сдержался. Гвардейцы, если им станут перечить, замкнутся, а этого нельзя допускать.

– В обычном случае,- забубнил Публиан,- все бы, разумеется, ограничилось простым запретом на выезд, но поскольку существуют особые обстоятельства- Офицер посмотрел на товарищей, ожидая поддержки, но те промолчали, и в голубой приемной воцарилась мертвая тишина.

Мрачное предчувствие, исподволь ворочавшееся в душе Сен-Жермена, вдруг разрослось до гигантских размеров. Он сразу понял, кем был состряпан глупый донос, но теперь выяснялось, что за Арашнуром стоит кто-то еще. Кто? В Риме много завистников, зарящихся на чужие богатства. Добавив к своему добродушию капельку раздражения, Сен-Жермен озадаченно дернул плечами.

– Я, конечно, не прочь угодить вам, добрые преторианцы, однако всем нам стало бы легче, будь вы чуточку откровеннее со мной. И вы тоже, сенатор.- Сложив на груди руки, он улыбнулся гостям.

Филлип уставился на чашу с вином с таким видом, словно не понимал, как она попала к нему.

– Один из твоих капитанов был пойман на контрабанде…- Младший прокуратор посмотрел на сенатора. Тот нахмурился, но ничего не сказал.

– Да,- кивнул Сен-Жермен.- Грек Кирилл. Он водил в рейсы «Красу Византии». Я полагал, что дело улажено, рассчитав его по указанию суда.

Возможно, лихорадочно соображал он, кто-то подбил Кирилла оговорить своего бывшего работодателя, или тот решил сподличать сам – в отместку за отстранение от капитанства.

– Формально улажено,- вымолвил прокуратор, теребя завязки красного форменного плаща и сожалея, что не оставил его за дверью. Вечер выдался душным, гвардеец вспотел.

– Но не совсем,- с заметной горечью произнес Сен-Жермен.- Как же мне теперь действовать, господа? Подскажите. У меня есть раб, отпрыск некогда знатного рода. Он приносит мне хорошие деньги, но вы обвиняете меня в намерении возвести его на персидский трон. Я увольняю капитана-контрабандиста, подчиняясь рекомендации судебных инстанций, но это, оказывается, не снимает с меня подозрений. Я в большом затруднении, ибо не верю, что чересчур строгое ко мне отношение вызвано этими пустяками. На этот раз неловкая пауза затянулась надолго. Наконец августейший Евгений Эст Бонарон решился подлить в свою чашу вина Бульканье жидкости было оглушительно громким.

– Если вам отдан приказ молчать,- тихо произнес Сен-Жермен,- я не буду настаивать на дополнительных разъяснениях.

Молодой прокуратор вздохнул.

– В существующих обстоятельствах…

– В каких же? – требовательно спросил Сен-Жермен.- Это тоже служебная тайна, не так ли? Или у вас есть иные причины не обсуждать их со мной? – Теперь он и не пытался скрыть свой сарказм.

Раскрасневшийся от вина и злости сенатор немедленно огрызнулся.

– Ты ведешь себя непочтительно. Сен-Жермен рассмеялся.

– Если бы я вел себя непочтительно, вы бы не переступили через этот порог. Я с завидным терпением пытался сыскать логику в предложенной мне мешанине из отговорок и полуправды, однако вовсе не собираюсь делать это и дальше. Давайте на этот раз посмотрим правде в глаза. Истинные резоны вашего здесь появления не имеют ничего общего с моим персидским рабом или заворовавшимся капитаном, но по какой-то причине раскрыть их мне вы не хотите. Я принимаю данную ситуацию, однако предупреждаю, что ни тебе, досточтимый сенатор, ни вам, добрые преторианцы, не удалось меня провести.- Он щутовски поклонился.- У вас есть ко мне что-то еще?

Филлип Дудон прилежно разглядывал дальнюю стену.

– Франциск, я повторяю еще раз: все это следствие далеко не наша инициатива. Мы подчиняемся приказам начальства.

– И не имеете собственной воли или суждения? – с самой своей дружелюбной улыбкой проговорил Сен-Жермен.

Преторианцы окаменели. Марцелл Октавий Пуб-лиан положил ладонь на рукоять меча.

– Ты не облегчишь себе жизнь, разговаривая в подобном тоне, Франциск.

– Как, впрочем, и вам,- спокойно откликнулся Сен-Жермен.- Скажите, что вам действительно нужно, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы прояснить ситуацию, но в данном случае,- он беспомощно поднял руки,- вы сами диктуете мне тактику поведения. Когда решитесь на откровенность, мы сможем возобновить нашу беседу. Но никак не раньше того/- Сен-Жермен не пошевелился, однако словно бы сделался выше, и римляне отшатнулись. Каждому показалось, что человек в черном сделал угрожающий жест.- Что ж, господа, плетите свою интригу, я не буду ни помогать, ни препятствовать вам. Я готов проявить заинтересованность лишь в ответ на честное обращение. Поверьте, игра в открытую была бы выгодной и для вас.

Он повернулся на каблуках и быстро направился к двери.

– Аумтехотеп! – донесся из атриума его голос.- Покажи торговые записи господам!

На какое-то время в приемной сделалось тихо, потом Октавий Публиан шумно вздохнул.

– Я предупреждал, что с ним так нельзя. Наш информатор ошибся в оценке этого человека. Он мог,- угрюмо добавил гвардеец,- ошибаться и в остальном.

– Ерунда,- выпалил молодой Бонарон.- Нет оснований думать, что заявление вздорно!

– Как нет и оснований думать, что оно справедливо,- сухо заметил Крисп Терентий Гален.- Боюсь, что вынужден согласиться с Октавием. Полагаю, мы сели в лужу. Глупо было давить на него.

Преторианцы мрачно кивнули. Сенатор, досадливо передернувшись, протянулся к кувшину с вином.

Молчание затянулось и не нарушилось даже тогда, когда в гостиной появился раб-египтянин с объемистой канцелярской укладкой в руках.

– Мой господин попросил передать это вам,- произнес Аумтехотеп самым нейтральным своим тоном, в котором лишь близко знающий его человек мог уловить неприязнь.

– Хорошо.- Филлип со вздохом пересек комнату, чтобы забрать ларец.

– Тут отчеты последнего десятилетия. Если вам понадобятся более ранние записи, снеситесь со мной.- Египтянин вручил прокуратору свою ношу.- Господин надеется, что все это к нам вернется. Торговля не останавливается, и записи нельзя прерывать.

– Разумеется,- согласился Филлип.- Сомневаюсь, что мы задержим ваши бумаги долее чем на месяц.- Он принял шкатулку с чувством странного облегчения. Вряд ли им от этого чужестранца понадобится еще что-нибудь.

Едва египтянин вышел, трое мужчин кинулись к младшему прокуратору.

– Ну же,- буркнул нетерпеливо Октавий.- Давайте посмотрим, что там.

Он выдернул укладку из рук товарища в неудержимом стремлении в нее заглянуть.

Внутри ларца помещались десять аккуратно свернутых и сложенных веером манускриптов, на каждом из которых имелась небольшая печать с проставленной рядом датой. Хронология была точно соблюдена.

– Не заглянуть ли сюда? – Эст Бонарон выхватил из ларца первый попавшийся под руку свиток. Терентий Гален, подумав, тоже выбрал какой-то отчет и сердито насупил брови.

– Не знаю. Надо было играть с ним в открытую. Филлип Дудон пожал плечами.

– Ты ведь знаешь, что говорил о нем Силий Домициану.

– Знаю. И что из того? У Франциска дела с Египтом? А у кого их, собственно, нет? Велика важность, что там находится император. Нет никаких оснований считать, что чужак злоумышляет против него.- Крепкие пальцы воина поддели восковую печать.

– Сенатор Силий утверждает, что чужестранец очень увертлив,- пробормотал прокуратор.

– Откуда ему это знать? Он ведь обедает с Домицианом, а не с Франциском,- заметил Терентий, разворачивая манускрипт, и вдруг рассмеялся.- Думаю, нам все же придется открыться ему.

Документ пошел по рукам, гвардейцы захохотали. Августейший сенатор скривился от ярости. Отчет был составлен, возможно, и безупречно, но на древнем латинском наречии, с которым даже основатели Рима вряд ли были знакомы достаточно хорошо.

Письмо Деции Ромолы Нол к своей дочери Этте Оливии Клеменс, перехваченное и уничтоженное сенатором Силием.

«Добрых тебе дней, моя дорогая!

Я надеялась, что вот-вот получу твою весточку, но уже минул месяц, а письма нет и нет. Боюсь, ты меня так и не простила, и сердце мое сжимается от печали. Я. теперь знаю, что виновата перед тобой - уже одним тем, что уломала тебя выйти замуж за Силия. С твоими старшими сестрами все было иначе, /(ела наши гили неплохо, и их мужья рассматривали союз с Клеменсами как большую удачу. Когда мы разорились, я испугалась. Ты помнишь то время, ты можешь меня понять. Предложение Силия казалось даром небесным, глупо было отказываться от него. Мы ведь продавали рабов и собирались уехать в Далмацию, чтобы зажить там жизнью скромных селян. И вдруг - о удача! - появилась надежда спасти положение и выдать тебя за родовитого человека. Могла ли я в тот момент принимать во внимание твои девичьи отговорки? Могла бы, наверное, но я замкнула и сердце, и слух, о чем горько сейчас сожалею.

Ты намекала, что у тебя что-то неладно, ты даже как-то решилась мне обо всем рассказать. Я не поверила, и отец не поверил, он говорил, что становление женщины происходит всегда тяжело, что реальность груба и т. д., и т. п. Я ему вторила, я полагала, что мы. все мастерицы сгущать краски и делать из мухи слона. Только здесь, на скудном клочке земли, который Юст называет поместьем, я многое поняла и узнала многое от рабов, которых сюда присылают. Работа для них здесь - сущее наказание, а для меня здесь тюрьма. Одна невольница, сосланная сюда два года назад, выложила мне всю правду о Юсте и о том, что он вытворяет с тобой. Ах, Оливия, если матерь Исида явит мне свой божественный лик, первое, что я у нее попрошу, это исправить то, что я сделала! Знай я наперед, что может случиться, мне бы и в голову не пришло одобрить этот союз.

Я написала твоей сестре, но она не решилась ответить. Мне окольным путем намекнули, что нашим, сношениям препятствует ее муж. Легко понять почему: ему надо заботиться о карьере, которой равно опасны как репутация нашей семьи, так и возможные происки со стороны Юста. Немудрено, что он хочет подольститься к нему. Так что я вынуждена обратиться к тебе, хотя и сознаю, что мое поручение добавит тебе головной боли. К тому же я утратила право на твое уважение. И все же надеюсь, что ты добрее, чем я.

Слабость, о которой я как-то писала, усугубляется. Бок ноет почти постоянно, а временами причиняет мне жуткую боль. Ничто, кроме настойки из мака, не облегчает моих страданий, но се здесь почти невозможно достать. Не пришлешь ли ты мне этого средства побольше, оно очень бы поддержало меня. Местный лекарь - большой дуралей, однако довольно точен в прогнозах. По его расчетам, я должна умереть еще до зимы. Надеюсь, это случится раньше. Не печалься, дитя мое, каждому отпущен свой срок.

Зато ты, по крайней мере, будешь свободна. Я знаю, Юст использует меня как заложницу, понуждая тебя подчиняться ему. Теперь ты сможешь с ним развестись и на открытом суде обвинить его во всех злодеяниях. Не беспокойся, твоя сестра переживет этот скандал, умоляю тебя, накажи негодяя, а для того прими мой последний подарок. Помнишь статую Минервы [52] в отеческом доме. Она занимает возле моей бывшей комнаты целую нишу. В этой статуе спрятаны записки отца, изобличающие предательство Юста. Он написал их в ту ночь, когда ему вынесли приговор. Это единственное наследство, которое я тебе оставляю. Распорядись им по назначению. Вероломство всегда вероломство, Рим отвернется от подлеца.

А о себе позаботься сама. В нашей последней беседе ты, кажется, упомянула о каком-то близком тебе человеке. Разыщи его. Близость принесет утешение и залечит раны, которые нанес тебе Юст.

Я не могу держать строгий тон и, кажется, плачу. Доченька, доченька, умоляю, ответь на это письмо. Я хочу знать, что ты простила меня и умереть со спокойным сердцем, скорбя лишь о том, что слишком мало любила тебя.

Твоя мать Ромола.

12 июня 822 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 7

Во внутреннем садике дворца Клавдия пышные розы лениво роняли свои лепестки. Горячий недвижный воздух пытались несколько охладить высокие струи фонтана, но солнечный жар сводил их работу на нет.

Возле бассейна с надушенной прозрачной водой предавались послеобеденному отдыху двое мужчин, один- нагишом, второй – чуть прикрывшись туникой из тонкого хлопка. Фамильное сходство братьев бросалось в глаза, хотя Тит Флавий Веспасиан, которого, чтобы не путать с отцом, все звали Титом, был просто красавцем, а Тит Флавий Домициан под это определение явно не подходил [53].

Старший брат задумчиво почесал поросшую волосом грудь, потом, прищурившись, глянул на солнце.

– Надеюсь, к вечеру эта жарища спадет,- буркнул он.

– Вряд ли,- откликнулся Домициан, испытывая странное удовлетворение от того, что Тит выразил недовольство.

– Одно утешает, что отцу в Египте не слаще. Впрочем, он скоро заявится в Рим. Месяца через два, если что-нибудь не случится.- Тит потянулся, играя мускулами, буграми перекатывавшимися под загорелой кожей. Ему недавно исполнился тридцать один год.

– Пусть приезжает,- мрачно произнес младший брат.- Рим в полном порядке.

Тит кивнул.

– Ты хорошо потрудился,- небрежно промолвил он.- Преторианцы любят тебя, а вскоре полюбят и римляне. Когда ты чуточку подрастешь.- В голосе Тита звучало самодовольство: он был герой дня и наслаждался заслуженной славой.- Мне же пришлось все последние годы потратить на войну с иудеями. Впрочем, мятеж подавлен, и это уже хорошо.

– И все же ты питаешь к ним слабость, разве не так? – язвительно произнес Домициан.- Кстати, что думает Береника об этой войне? Ты ведь усмирял ее братьев по крови.

– Мы с ней это не обсуждаем,- парировал Тит и лег на живот, нежась в лучах светила, обволакивающих его тело наподобие горячего масла.

– Слишком заняты другими вещами? – предположил Домициан. Теперь, когда ему удалось раздразнить брата, он вознамерился идти до конца.- Знаешь, римлянам не нравится твоя связь с чужеземной царевной. По ним, лучше евнухи с мальчиками, чем она.

– Не глупи, Доми,- пробурчал Тит.- Береника не может не нравиться. Красивые крепкие женщины вроде нее как раз в римском вкусе.

– Не считая того, что она иудейка,- упорно гнул свое младший брат.

– Я более озабочен тем, как мы примем отца. Почему бы нам не обсудить программу торжественной встречи? – Тит томно вытянулся на ложе, отирая покрытый испариной лоб и перебирая пальцами влажные волосы. Кажется, они начинают редеть. Неужели ему грозит облысение?! Если так пойдет, через несколько лет он будет щеголять в парике. Тит скрипнул зубами.

Домициан свирепо сверлил брата взглядом. Его приводило в ярость, что весь почет всегда достается этому баловню судьбы и фортуны. Красавец, герой войны, любовник иудейской царицы. Чего еще ему можно желать? Так нет же, он метит на место Домициана. Отец прочит его в префекты преторианской гвардии, а ведь именно на этом посту Домициан впервые познал вкус успеха и власти.

– Торжествам я планирую отвести десять дней,- сказал он неохотно.- На игры и на триумфальное шествие с соблюдением всех мыслимых ритуалов. Парадный марш императорской гвардии к храмам Юпитера и Марса, несомненно, всех впечатлит. На южных подступах к городу разобьют специальный лагерь для легионов отца. Там намечаются воинские состязания.

– Жаль, что не можем впустить армию в город. Зрелище было бы воистину грандиозным! – Тит ухмыльнулся, лукаво поглядывая на брата.- Скажи, Доми, нельзя ли уговорить сенат в данном случае отступить от буквы закона?

– Сомневаюсь,- ответил Домициан.- В Риме военным нечего делать, это хороший закон, и, может статься, ты будешь когда-нибудь ему благодарен.- Он вытер вспотевший лоб краем туники. Что это сегодня нашло на Тита? С чего ему вздумалось вдруг его экзаменовать? – Кроме того, тут и так будет не продохнуть от гостей. В Рим съедутся представители всех провинций и покоренных народов. Нам надо крепко подумать, где их разместить. Правда, наиболее важных вельмож с удовольствием примут сенаторы, чтобы прощупать их настроения и сговориться на случай возможных интриг.

– Ты становишься циником,- рассеянно пожурил брата Тит.

– Если бы в последнее время ты жил в Риме, а не гонялся за славой, осаждая Иерусалим,- парировал Домициан,- у тебя сложилось бы такое же мнение. Чтобы удержаться у власти, следует перво-наперво научиться определять, кто тебе друг, а кто – враг. Большинство сенаторов более озабочены упрочением собственного благополучия, чем заботой об интересах империи. Постарайся это понять.

Тит повернулся и лениво привстал на локте.

– Зачем? У меня ведь есть ты – мой маленький братец. Если кто-то из наших законников затеет что-то неправедное, ты, без сомнения, уличишь его в дурномыслии и всех нас спасешь.

Придушил бы, подумал Домициан. Он жутко терзался своим зависимым положением.

– Я помогу чем смогу, но главное – на тебе. Ты станешь цензором, если отец восстановит цензуру, и вряд ли захочешь ежеминутно дергать меня.

– Да, конечно,- согласился покладисто Тит, хотя нытье брата изрядно его раздражало.- Но в Риме наверняка есть люди, на которых я смогу опереться, и ты, я надеюсь, мне их назовешь.

– Ты сам знаешь многих из них. Это Урбан Горациан, Нигер Марко, Флакк Авл Семприй, Италик Ливии, Гай Витенс…

– Составь лучше список.- Тит вздохнул.- Я просмотрю его перед отъездом в Египет. Что за комиссия – тащиться туда, чтобы потом вернуться обратно! Хорошо, конечно, что наш отец – император, но вся эта возня начинает мне сильно надоедать.

– С чего бы? – нахмурился Домициан.- Ты уезжаешь, а мне опять отдуваться.

– Но ты остаешься. Почему бы тебе не помочь? – резонно возразил Тит. Он громко зевнул и прикрыл большой ладонью свои гениталии.- Все, что мне сейчас нужно – это хороший загар.

– Пусть Сатурн иссушит твои драгоценные яйца! – взорвался Домициан, вскакивая на ноги.- Я и так все последние месяцы кручусь тут как заведенный! А ты в это время сидел в Иудее, распутничая со своей иудейкой и невесть с кем еще! Я спорил с сенаторами до хрипоты, до тех пор пока моя глотка не превратилась в цирковую клоаку, я пил с преторианцами, чтобы окоротить Лициния Муциана, и все во

имя того, чтобы ты полеживал здесь, почесывая свой замечательный пенис! – У него вдруг заломило в висках, он шагнул в тень фруктовых деревьев и остановился, выжидая, когда приступ пройдет.

Обескураженный Тит перекатился набок и сел, поглядывая на брата,

– Доми? – просительно произнес он.- Доми, я не хотел обидеть тебя. Я знаю, как много ты сделал для нашего блага

Домициан упорно рассматривал розовый куст.

– Знаешь? Не лги. Этого не знает никто. Ни ты, ни отец, ни прочие ваши сподвижники. Я у вас вроде слуги, которому лишь прикажи – и он все исполнит.- Голос его пресекся.- Ты хвалишься тем, что был на войне? Что ж, я тоже здесь воевал. Но никому это не интересно. А у меня ведь не было Береники для утешения и легионов, защищающих мою жизнь.

– О, Доми.- Тит тяжело вздохнул.- Ты говоришь так, словно действовал в одиночку. Все мы терпели лишения и усердно трудились для торжества нашего дела.- Ему вдруг подумалось, что развивать эту тему не стоит. Что говорить, у младшего братца и впрямь есть основания для обид.- Но твои доблесть и собранность поразительны, ибо все римские хлопоты легли на тебя. Будь уверен, Рим вскоре это оценит.

– Неужели? – язвительно бросил Домициан.- И когда же? Не трать слов впустую. Ты – наследник. Тебе достанется все.

– Гальба, Огон и Вителлин тоже стремились к успеху. И что они обрели? – спросил Тит.- Отец может пережить нас обоих!

Домициан подтянул к себе ближнюю розу и принялся теребить ее лепестки.

– Не кокетничай, Тит. Думая так, ты остался бы в Иудее. И предстоящая поездка в Египет нужна больше тебе, чем отцу.

– Чепуха,- неуверенно возразил Тит.- Кандидатов на порфиру всегда было в избытке, но многие ли носили ее? – Он встал с лежака, прихлопнув комара, атаковавшего его мускулистую ляжку.- О, Доми, не беспокойся. В свой черед у тебя будет все.

– Еще одно ничего не значащее обещание, Тит?__

спросил Домициан с грустью.- Мне следует рассыпаться в благодарностях? – Он соизволил покоситься на брата.- Рим любит тебя, а не меня.

– Рим еще полюбит тебя,- произнес Тит с наигранной пылкостью.

– Нет.- Домициан качнул головой.- Нет, Рим никогда меня не полюбит. Впрочем, мне будет достаточно, если он примет меня.- Он прищурился, глядя вверх; небо от зноя сделалось желтым, напоминая сверкающую латунь.

Тит не нашелся что на это сказать и положил на плечо брата руку, которую тот тут же сбросил.

– Остерегайся Лициния Муциана. Его уважают и римляне, и солдаты, он полон энергии и амбиций. Вовлеки его в ссору с каким-нибудь генералом, иначе созреет заговор, с которым нам не совладать. И не забывай появляться в сенате. Ратуй за снижение налогов и пошлин, за выплату жалования легионерам и за выделение всем ветеранам обещанных хуторков. Отец пишет, что хочет поставить себе монумент, превосходящий Неронову статую. Уговори его вместо этого выстроить новый цирк, который вместил бы всех желающих полюбоваться на игры, ибо римские амфитеатры малы.- Домициан произносил все это без выражения, устремив в пространство недвижный взгляд.

– Доми? – Тирада озадачила Тита.

Домициан сердито посмотрел на него.

– Ты ведь хочешь стать цезарем, верно? Тогда слушай и делай что тебе говорят.

Лицо Тита смягчилось.

– Доми, прошу тебя, не сердись. Давай жить в ладу. Главное сделано, наш отец уже император, не пора ли подумать о чем-то и для себя? Когда все наше семейство окончательно где-нибудь разместится, возьми себе отпуск. Ты очень устал, тебе надо бы отдохнуть. Подыщи себе изобретательных компаньонов и покути с ними всласть. Уверяю, это быстро освободит тебя от лишнего напряжения. Человеку следует перемежать труд развлечениями. Меня, например, выручает моя Береника, Нет ли и у тебя какой-нибудь женщины на примете? Если нет, не печалься. Как сын императора, ты быстро освоишься на этой стезе. Отцы семейств будут сами подсовывать тебе своих дочек, а те мужья, с чьими женами ты сговоришься, опустят глаза…

Домициан покраснел, в нем шевельнулось приятное воспоминание.

– Возможно, ты прав,- пробормотал он смущенно.- Сенатор Юст Силий уже предлагал мне нечто подобное.

– Вот видишь! – Тит широко улыбнулся.- Тебе останется лишь выбирать.- Он вновь положил руку на плечо брата, и этот дружеский жест уже не был отвергнут.- Я шепну отцу, что тебя следует возвеличить публично. Это сразу придаст тебе веса в женских глазах. А там за пределами Рима появится скромная вилла, где ты сможешь в удобных условиях принимать своих дам.- Тит громко хихикнул.- Нам ведь нельзя забывать об приличиях. Если все выглядит внешне пристойно, римляне многое могут спустить.

Домициан слушал брата, не вникая в смысл его слов. Он думал о вкрадчивом предложении Юста. Тот

намекнул, что жена его очень чувственна и в то же время необычайно покорна, Этта Оливия Клеменс не была женщиной того типа, к которому он тянулся, однако…

– Что ты сказал? – спросил он.

– Ничего,- жизнерадостно откликнулся Тит.- Пойдем искупаемся. Тут очень жарко. У нас в запасе есть час-полтора. Потом надо будет одеться к приему и попытаться завязать дружбу с массой полезных нашему делу людей.- Он глубоко вздохнул.- Бой далеко не закончен, братишка. Боюсь, главные схватки еще впереди.

– Мы справимся.- Обида Домициана остыла Он обнял брата за талию – как в детстве, в старые добрые времена.- Купание не повредит нашим планам.

Тит с чувством кивнул.

– Ты надежный союзник. Как думаешь – будут рабы сплетничать, если мы в таком виде пойдем через дворец?

– Рабы всегда сплетничают,- философски заметил Домициан,- а когда сплетничать не о чем, они распускают слухи.

Оторвавшись от брата, он направился к банному флигелю, пристроенному к дворцу и утопавшему в пышных кустах акации. Войдя под их сень, Домициан обернулся. Тит продолжал стоять в позе греческой статуи, не откликаясь на призывные жесты. Домициан улыбнулся и продолжил свой путь.

Убедившись, что Доми ушел, Тит расслабился и критически осмотрел свое тело. Пожалуй, пришла пора бриться. Нагрудная поросль никак не подходит для Аполлона, которого он только что попытался изобразить.

Отрывок из рапорта следственной преторианской комиссии сенату и новому императору Титу Флавию Веспасиану.

«…В деле купца Тициана подозрения подтвердились. На одном из его складов были обнаружены баки с красителями и ткани, за которые не уплачен налог, а также контрабандные пряности. Вышеозначенный склад расположен возле Театра Марцелла. Купец признал свои вины, но отказался назвать сообщников. Рекомендуем судить его по всей строгости римских законов, а затем предложить смягчить приговор в обмен на донос. Либо дайте нам санкцию применить к нему дыбу, правда после вытягивания конечностей на арену его уже не пошлешь.

По иску работорговца Нурекса ответ отрицательный. Нет доказательств тому, что каппадо-киец, купивший у него трех рабов, сплутовал. Ни упомянутый каппадокиец, ни сам Нурекс никоим образом не могли знать об особой одаренности этих рабов в части чеканки тонких металлов. Работорговцу придется удовлетвориться той суммой, которую он получил.

В деле Ракоци Сен-Жермена Франциска расследование не выявило никаких признаков его сознательного участия в контрабандных махинациях или других преступных деяниях, равно как и не получило веских доказательств противного. Будь Франциск римлянином, мы бы рекомендовали это дело закрыть. Однако, поскольку он чужестранец, мы вознамерились скрытно понаблюдать за ним в течение полугода. На него все идут анонимные письма, но кто их автор - выяснить не удалось. У Франциска есть связи в Египте и прилегающих к нему странах.

Возможно, где-то там проживает и тот, кто пытается его очернить.

В деле об убийстве Януария Оппо Руфа выявлено, что двое невольников сговорились прикончить хозяина. Закон диктует предать смерти всех его домашних рабов. Рекомендуем послать их на арену, что отобьет охоту к подобного рода поступкам у многих.

В деле кораблестроителя Поликлета выявлено, что он не допустил оплошки в своем деле и что виновен во всем поставщик, обманом всучивший ему не обработанный в должной манере товар. Ответ должен держать некий Крадок – вольноотпущенник, проживающий возле Бононии. Мы предлагаем наложить на поставщика штраф и, буде мошенничество повторится, засечь рецидивиста плетьми.

В деле Церриния Метелла Асция обнаружено, что он, проигравшись, действительно продал поместья своей жены в нарушение законов, установленных божественным Юлием и божественным Клавдием. Мы предлагаем стребовать сДеция в пользу его супруги сумму, равную стоимости имущества, у нее отнятого, и сверх того он должен выплатить ей компенсацию, равную половине указанной суммы. Мы также рекомендуем немедленно удовлетворить просьбу супруги Деция о разводе, отклонить встречное обвинение ее в клевете и предупредить кредиторов Деция, что никакой ответственности за долги мужа эта женщина не несет. Если сенат даст санкцию на продажу земли и рабов Дгция, вырученных денег хватит, чтобы уладить этот конфликт.

Что же касается кражи воды из акведука Клавдия, то нами доподлинно установлено…»

ГЛАВА 8

Стены отчего дома дышали холодом. Укутавшись в три шали и забившись в угол комнаты, служившей когда-то спальней ее матери, Оливия пыталась читать при свете единственной масляной лампы. Она не могла сосредоточиться и просто тянула время до момента, когда ей придется встать и забраться в постель, одеяла которой были тонкими, матрац – жестким, а гуляющие над ней сквозняки не сулили тепла и уюта. Греческий текст разбирался с трудом, но Оливия не отступалась от манускрипта. Она надеялась утомить себя, чтобы заснуть.

Минул уже не один месяц с тех пор, как Юст отправил ее сюда, и поначалу Оливия радовалась переселению. Ей почему-то казалось, что муж постесняется мучить ее в доме, где она родилась, но тот ничего не стеснялся. Нашествия насильников продолжались, а Юст теперь даже не прятался, он стоял и смотрел.

Капля влаги упала на рукопись, Оливия сердито стерла ее. Нет, плакать она не станет! Можно ли плакать, когда в Рим наконец-таки вступил новый правитель Веспасиан, обещавший всем его жителям перемены? Весь город затрепетал в предвкушении новой, радостной жизни, эта восторженность косвенным образом вошла и в нее. Оливия попыталась усмехнуться, но руки ее предательски дрогнули, а из горла вылетел тихий, сдавленный стон.

Она быстро отерла глаза, надеясь, что тайные соглядатаи ничего не услышали. Юст не должен знать о ее страданиях, это представлялось ей важным, это являлось единственной формой ее с ним борьбы. За дверью раздался шорох, сейчас под ней вспыхнет полоска света, потом войдет кто-нибудь из тюремщиков и, посмотрев на нее, удалится. Полоска не появлялась. Оливия молча ждала. Звук повторился, словно что-то царапнуло по мраморным плитам. На мгновение она облилась ужасом: ей представилось, что это идет Юст. Наконец дверь отворилась, но света за ней не было. Оливия вжалась в угол.

– Оливия.

Она, уронив рукопись, встала.

– Сен-Жермен? – Голос ее сел от страха.- Как ты сюда попал? Уходи, пока тебя не схватили.

Миг – и он оказался подле нее, обнял, окутал плащом, она прильнула к нему, он прижался щекой к ее волосам.

– Оливия.- Она подняла голову, он поцеловал ее в губы.- Оливия.- Ее имя словно всплывало из потаенных глубин его существа.

Когда она вновь обрела дар речи, слова стали выплескиваться из нее толчками, образуя прерывистый и едва слышный, но немолчный поток.

– Как ты попал сюда? Откуда узнал, где я? Тебе нельзя здесь оставаться. Как ты вошел? Тут не только рабы, тут есть и охранники. Они вооружены, они могут кинуться на тебя. Они скажут Юсту. Сен-Жермен! Я так счастлива тебя видеть. уходи. Немедленно уходи.

Она нервничала, ее руки теребили его тунику, она хотела увериться, что он действительно тут. Неожиданно из глаз ее хлынули слезы.

Сен-Жермен легко поднял ее и понес через комнату. Его каблуки звонко постукивали по мрамору пола Опустив Оливию на постель, он лег рядом, шепча тихие ободряющие слова

– Нет,- пробормотала она наконец и попыталась высвободиться из его нежных, но крепких объятий.- Нет.

– Нет? – спросил он, целуя ее веки.- Именем всех забытых богов, Оливия, почему? Ты моя, а я твой. Почему же?

Она вздрогнула, как от укола

– Не надо. Спасайся, беги.- Голос ее возвысился, и она на мгновение смолкла Их подслушивают. Он должен это понять.- Не надо. Если сюда войдет стража…

– Вряд ли,- пробормотал он, развязывая узел на первой шали.- Твои охранники по какой-то странной случайности разжились вином с подмешанным в него зельем и будут спать до утра- Он отодвинулся, чтобы получше ее рассмотреть, и сердце его сжалось. Лицо Оливии исхудало, вокруг глаз появились морщинки. Боги, как же ей тут тяжело! – Мы тоже до утра не расстанемся, дорогая, и ни твоя стража, ни Юст, ни даже сам император не смогут в этом нам помешать. Мне следовало прийти к тебе раньше. Я сглупил, я не хотел рисковать.

Оливия накрыла его губы ладонью.

– Ш-ш-ш! Не шуми. В доме много народу.

– Я не дурак,- возразил Сен-Жермен.- Спят все. И охранники, и прислуга. Бодрствуем только мы. Только ты и я.- Его поцелуй с нежной настойчивостью требовал отклика- Оливия.- В нем шевельнулось желание, острое, словно лезвие отточенного клинка.

– Сен-Жермен,- прошептала она, теряя остатки решимости.- Нет, нет, я не могу. Это слишком ужасно – возноситься к вершинам блаженства и возвращаться к грязным объятиям. Ты ведь знаешь, что он со мной творит.

Он легко прикоснулся губами к ее шее.

– Я не уступлю тебя никому. Ни твоему мужу, ни тем, кого он к тебе водит. Я говорил это раньше и повторяю опять. Не уступлю. Не упорствуй, Оливия.

– Тогда как же мне быть? – спросила она, погружаясь в бездны отчаяния.- Я не могу больше это переносить. Каждый новый день для меня хуже, чем предыдущий, иногда я боюсь, что сойду с ума. Я уже очень давно не получаю вестей от матери. Здесь меня окружают только шпионы, в библиотеке осталось лишь несколько книг, каждую из которых я зачитала до дыр и теперь разбираю греческие манускрипты. Юст все забрал. Исчезли даже старинные статуи. Он заявил, что они мне не нужны. Ответь, Сен-Жермен, что мне делать? – Рыдания вновь подступили к ее горлу, но ей удалось их удержать.

– Уйди от него. И будь со мной. Я твержу тебе это уже год.- Его руки проворно освобождали ее от одежды.

– Но преторианцы…

– Если бы даже все офицеры имперской армии взялись шпионить за мной, я бы нашел способ обвести их вокруг пальца. И это не пустые слова, уймись, Оливия. Ты будешь со мной, даже если мне придется тащить тебя через весь Рим за волосы.- Словно подчеркивая вескость этого утверждения, Сен-Жермен выдернул шпильки из неопрятного узла на ее затылке и с наслаждением зарылся лицом в ливень освобожденных волос.- Послушай, Оливия. Ты – часть меня. Ничто на свете этого не изменит, за исключением истинной смерти, но она вот уже как две тысячи лет обходит меня стороной. Мы неразрывно связаны, пойми и прими это.- Его полураскрытые губы вновь приникли к ее устам, но она отстранилась.

– Нет, не могу. Сен-Жермен, прости, но я не могу.- Оливия отвернулась.- Возьми то, что тебе нужно, и уходи.- Она закрыла глаза, чтобы сдержать слезы.- Не мучай меня ложной надеждой. Уходи,

Сен-Жермен. Нам не следует больше встречаться. Слишком больно потом возвращаться к… другому. Я хочу стать сильной, но делаюсь все слабее. Уходи

– У тебя столько силы, что хватит на сотню женщин,- сказал он, придвигаясь ближе, чтобы заглянуть ей в лицо.- Кто еще смог бы вынести то, что выносишь ты? Первая жена Юста сошла с ума, вторая мертва, А ты остаешься в здравом уме и противостоишь негодяю.

– Нет, Сен-Жермен. Пожалуйста,- взмолилась она,- возьми от меня свое. Это, по крайней мере, я могу тебе дать, и… простимся.

Он резким движением вздернул ее подбородок.

– Ты это серьезно? Ты хочешь, чтобы я утолил свою жажду и скрылся? Ты думаешь, мне этого будет достаточно? Говори!

Оливия опустила ресницы. Она не могла смотреть в его завораживающие глаза.

– Да. Думаю, да,- Боги, как тяжело он воспринимает отказ! Выбора нет, напомнила она себе, и сердито нахмурилась.

– Возможно,- вздохнул Сен-Жермен, ослабляя свою хватку.- Возможно, прежде мне этого и хватило бы. Но не сейчас.

– Но… почему же? – прошептала она, протягивая руку и дотрагиваясь до его опечаленного лица.

– Потому что я познал с тобой большее, чем с другими. И не хочу от этого отступаться.- Он провел пальцем по линии ее губ.- Мне нужна твоя близость.

– А кровь? – спросила Оливия.- Всегда ведь есть кровь.

– Да. И всегда будет. В ней моя жизнь. Как и твоя.- Сен-Жермен усмехнулся, потом стал серьезен.- Я не знаю точно, что происходит, но мне кажется, что в моменты экстаза она наполняется энергиями высших порядков. Я получаю мощный живительный импульс, но только в том случае, когда наслаждаешься ты. Мой экстаз зависит от твоего, и тут ничего не поделать. Но есть и другое. Я познал счастье самоотдачи. Я ощутил, что могу отдавать и не брать.

Оливия взглянула на него с недоверием. Мысли ее путались. Что-то во всем этом не сходилось, не клеилось. А не хитрит ли он с ней?

– Сен-Жермен?…

– Я знал эти вещи, но накрепко о них позабыл за долгие столетия скучной жизни, Оливия. Или уверил себя, что они слишком уж эфемерны, чтобы брать их в расчет. Близость не волновала меня, я полагал, что долголетие дано мне в компенсацию за эту потерю. Теперь я прозрел. Вечное одиночество означает вечную горечь.- Он вдруг прижался к ней так, что она задохнулась.- Не отвергай меня, дорогая. Позволь мне жить для тебя. Позволь мне помочь тебе забыть зверства насильников и освободиться от внутренней муки. Нам уже не дано расстаться. Мы давно преступили запретный порог.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивленно спросила Оливия. В его голосе проявилась резкая, незнакомая нота, она-то и насторожила ее.

– Сколько лет мы знакомы? Пять? Сколько интимных встреч у нас состоялось? Тридцать? А может быть, больше? Для перемены в твоем организме достаточно шести или семи.

Она широко раскрыла глаза.

– Для перемены? Во мне? Что это значит?

– Это значит, Оливия, что ты переживешь свою смерть и, воскреснув, станешь такой же, как я. Я говорил об этом… давно, когда у нас только-только все начиналось. Я полагал, ты это поняла.

Она смутно припомнила, что он действительно говорил ей что-то такое.

– Не думаю, что поняла.- Оливия казалась смущенной.- Я стану такой, как ты? Во всем на тебя похожей?

– Почти.- Он отвел с ее лица волосы и опечаленно улыбнулся.- Однако способность заниматься любовью в привычной всем дамам манере останется при тебе. Женщинам с этим проще.

Она скривилась.

– Вряд ли когда-нибудь мне захочется этого.

– Ну разумеется… на первых порах,- с деланной непринужденностью произнес Сен-Жермен.- Но вечность тянется долго.- Он извернулся, чтобы прикоснуться губами к ее груди, Оливия отстранилась.

– Что со мной станется? Какой я буду? – Первый испуг прошел, и она вдруг обнаружила, что перспектива стать похожей на своего удивительного любовника вовсе не кажется ей отвратительной. Как ни крути, а ничего неприятного в нем, похоже что, нет.

– Внешне ты практически не изменишься. Просто в тебе добавится силы – воистину неиссякаемой, если… гм… ты будешь вовремя подкрепляться,- и твоему организму больше не понадобится длительный сон. Ночь станет для тебя продолжением дня. Правда, в твоих ощущениях появятся странности, например такие, как неодолимая тяга к местам, где ты родилась. Ты сможешь их покидать, но в этом случае тебе придется носить горстки родной почвы с собой… для утешения и защиты.

– Ты и впрямь родом из Дакии? – вдруг спросила она.- Или это легенда, уловка?

– О нет, это чистая правда. Я без необходимости стараюсь не лгать. Прежде моя родина звалась по-Аругому. Потом ее заселили даки.- Он с болью подумал, что с тех пор минуло около тысячи лет.- Время от времени я навещаю родные места, но все там переменилось. Прежней осталась только земля.- Сен-Жермен задумчиво улыбнулся.- Горцы меня принимают за чужеземца. Узнай они правду, мне бы несдобровать. Край полон легенд о греческих ламиях [54], там смешивают таких, как я, с ними.- Он посмотрел на Оливию.- Да, дорогая, тут есть, от чего загрустить. Нас мало, мы презираемы и уязвимы. Она потянулась к нему.

– Я не очень-то испугалась, не думай. Мне даже хочется походить на тебя.

И это было почти правдой. Жизнь в пустом и холодном отеческом доме давно уже стала казаться ей тупиком, не имеющим выхода, и вдруг впереди забрезжил иной и, похоже, спасительный путь. Что ожидало ее в дальнейшем^ Сирийский бордель для римских легионеров? Юст не раз со смаком расписывал, что там творится, но ее уже не пугал и бордель. Чем положение шлюхи хуже того, в котором она находится? Оливия застонала и поднесла руку к глазам.

– В чем дело, милая? Ты все же расстроилась? – встревожился Сен-Жермен.

– О нет. Просто Юст утверждает, что все женщины – потаскухи и что нам нельзя давать волю.- Оливия смолкла, обида на мужа мешала ей говорить.- Я ведь тоже имею право на какие-то удовольствия, верно?

– Верно, если на это нужны какие-нибудь права.- Он сердито нахмурился. Оливии надо встряхнуться. Покорность и обреченность словно бы стали частью ее существа.- Послушай, милая. То, что с тобой происходит, вовсе не норма, а уродливое отклонение от нее. Ты молодая здоровая женщина, и, когда боль пройдет, тебя неминуемо потянет к мужчинам. Сейчас тебе это кажется невероятным,- быстро проговорил он, предвосхищая возможные возражения,- но не все мужчины похожи на Юста. Отнюдь не все, уверяю тебя. Появятся и такие, что воспламенят твою чувственность. Ты должна понимать это и быть готовой к подобному повороту событий. Такова наша жизнь.

– Надеюсь, это произойдет не сегодня? – От волнения ее голос сделался высоким и тонким. Она не вникала в смысл его слов, и не хотела ни о чем говорить, ибо в ней росло вожделение – неудержимое, сходное в своей неотступности с мощью морского прилива.- Это ведь наша ночь?

– Наша,- кивнул Сен-Жермен, чувствуя легкие покалывания в подушечках пальцев.- Мы не отдадим ее никому. Расслабься, Оливия. Тебе слишком долго приказывали. Стань наконец только собой. Делай что хочешь, и, если вдруг пожелаешь того же, что я, не противься этим позывам.

– Но… это ведь чуждо всему человеческому? – вырвалось вдруг у нее. Она прикусила язык, коря себя за бестактность. Он может обидеться, и будет прав.

– Чуждо? – Сен-Жермен рассмеялся, хотя в его темных глазах мелькнула печаль.- уж во всяком случае гораздо менее, чем то, к чему тебя принуждает супруг! А если копнуть глубже, то так ли уж важно, что остается на простынях – кровь или сперма?

Он все-таки разозлился, и она поспешно сказала:

– Полагаю, не важно. Прости. Сен-Жермен улыбнулся. Оливия облегченно вздохнула. Ей так приятно было лежать на спине, укутавшись в теплый шерстяной плащ. Она ощутила прикосновения его ищущих рук и, отбросив всяческую стыдливость, раздвинула ноги, а потом, задохнувшись от первой волны растущего в ней сладкого напряжения, пробормотала:

– Я должна к этой мысли привыкнуть. Не торопи меня, Сен-Жермен.

– Мы никуда не спешим. У нас уйма времени.

Его губы подарили любовнице рассеянный поцелуй, на что она не успела обидеться, ибо они тут же отправились в длительное путешествие по ее телу, вполне обоснованно полагая, что там, где прошлись руки, им тоже найдется чем поживиться.

Безграничное отчаяние, копившееся в ней много дней, стало рассеиваться. Ей представилось, что она – утренняя река, окутанная туманом, который из серого делается серебристым, потом золотисто-белым, а потом исчезает совсем, уничтоженный светом восходящего солнца. Когда горячие лучи сделались нестерпимо жгучими и пронизали ее до самых глубин, Оливия закричала от восторга и счастья. В холодной сумрачной пустоте спальни Деции Ромолы Нол забилось маленькое золотое сердечко, на какое-то время возвращая дому Клеменсов жизнь.

Прошли столетия, прежде чем она пришла в себя и сообразила, что возлюбленный так и не получил своей доли. Оливия с живостью повернулась к нему:

– Сен-Жермен?

Он тихо засмеялся низким густым смехом; в темных глазах его промелькнули ироничные искорки.

– Да, Оливия,- произнес он спокойно.- Ты совершенно права. Теперь мы можем приступить к тому, что ты прежде считала проблемой.

По телу Оливии прошел мучительно сладкий спазм, выжав из ее глаз крошечные алмазы слезинок.

Она, не успев испугаться или задуматься, припала к его груди и, когда твердые губы коснулись ее шеи, прокусила острыми зубками солоноватую кожу.

Текст обращения императора Тита Флавия Веспасиана к римлянам.

«Сенат и римский народ!

По предложению моего старшего сына я, император Тит Флавий Ееспасиан, с радостью объявляю всем вам о намерении ознаменовать свой приход к власти строительством самого большого в истории города амфитеатра. При его возведении будут учтены все веские рекомендации самых выдающихся архитекторов, строителей и цирковых управляющих Рима.

Площадкой для стройки избраны, сады Золотого дома. Озеро, в них находящееся, будет осушено, положив начало уничтожению клейма, оставленного нашему городу чудовищной расточительностью Нерона.

Новый амфитеатр спроектирован таким образом, чтобы его трибуны могли свободно вмещать всех желающих посетить игры - без давки, чреватой несчастными случаями и в последнее время присущей всем циркам Рима, включая Большой. Скаковая дорожка будет проложена вне основного поля арены, вследствие чего уберется барьер, причиняющий неудобства возничим и ограничивающий пространство обзора.

Многих может обеспокоить, будут ли рекрутироваться на стройку рабы,- я заверяю, что этого

не случится. Власть намеревается использовать 6 этом деле невольников, уже рекрутированных на имперские надобности, а также недавних мятежников-иудеев, захваченных римскими легионами, но не преданных казни. Предполагается к концу лета доставить в Рим около десяти тысяч таких пленников, чтобы они потрудились во славу империи и тем самым загладили свою вину перед ней.

Проект сооружения уже утвержден, и можно смело сказать, что он не потребует доработок. Осушение озера начнется в апреле, как только просохнет земля.

Веспасиан, цезарь.

14 марта 823 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 9

Кошрод прикрылся рукой от яркого солнца. Выйдя на конюшенный двор из темных конюшен Большого цирка, он на какое-то мгновение просто ослеп.

– Эй, перс! – окликнул его знакомый возница, разбитной малый из Аквитании.- Иди, выпей с нами! – Он ткнул пальцем в группу других возниц.

Кошрод ответно взмахнул рукой.

– Не сейчас! Может быть, после скачек.

– Но скачки состоятся лишь завтра,- возразил галл.- Глоток вина еще никому не вредил.- Он радостно засмеялся.

– После состязаний, пожалуй,- мотнул головой Кошрод и попробовал отшутиться.- Я ведь уже не мальчишка, мне почти двадцати пять.- Для возницы это и впрямь был зрелый возраст. И все же тело его

так и осталось телом девятнадцатилетнего юноши, нисколько не изменившись с той ночи, когда он попробовал кровь своего господина и сделался подобным ему.

– Оставь его, Гавий,- сказал кто-то.- Персы не пьют.- К этому было прибавлено еще что-то, но что – Кошрод не расслышал. Другие возницы прыснули, бросая в его сторону любопытные взгляды.

Кошрод знал, что слывет в цирковой среде чудаком, но тем нисколько не огорчался и лишь старался избегать неприятностей. Он помнил о потасовке, в которую его вовлекли два года назад за высокомерный отказ отобедать с самим Саламисом, знаменитым возницей, получившим в одночасье и состояние, и свободу. Кошрода крепко помяли, он сам не остался в долгу, но, быстро смекнув, что к чему, стал держаться с товарищами учтиво.

– Сделай глоток за меня,- крикнул он Гавию.

– Два! – последовал быстрый ответ.

Пожав плечами, Кошрод отвернулся и увидел перед собой владельца зверинца

– Доброго тебе дня, Некред,- вымолвил он вежливо, но без особой сердечности.

– И тебе того же, Кошрод,- откликнулся Некред с долей злорадства.- Я видел твою подружку.

– Она готовится к последнему выступлению,- заметил Кошрод с грустью,- а потом станет тренером. Хозяин уже поручил ей четверку юнцов. Года через два она их натаскает.

– Последнее выступление, говоришь? – Глаза Некреда странно блеснули.- Я думаю, ее можно уговорить на выход-другой. Такие сдаются не сразу.- Он коротко кивнул Кошроду и пошел к ходу, ведущему под трибуны.- Сегодня мы получаем новых зверей.Присматривай за лошадьми. Иначе можешь запросто потерять их.

– Ценю твою заботу,- буркнул Кошрод и, покачав головой, направился к дальним конюшням, чтобы еще раз осмотреть свою колесницу и упряжь. Хозяин ввел в них столько новшеств, что рабы только диву давались и с огромной опаской подходили к чистке непонятных приспособлений.

– Перс! – вдруг закричал владелец зверинца. Кошрод остановился.

– Что?

– Я ничего не забыл!

– Прекрасно,- ответил Кошрод и двинулся дальше.

– Скажи это хозяину! – крикнул Некред.- Скажи, не забудь!

На какое-то мгновение Кошроду захотелось заткнуть наглецу глотку, но он удержался от вспышки и даже не повернул головы.

Несколько позже, когда возницы сбегали за двумя полными мехами вина, а в вытащенные из подземелий клетки загнали партию прибывших леопардов, Кошрод опять стоял на теневой стороне конюшенного двора, наблюдая, как три пары эсседариев [55] соревнуются в искусстве набрасывания арканов на тренировочный шест. Он критически щурился и одобрительно качал головой, ибо почти каждый бросок был удачным.

Гавий, основательно приложившийся к меху с вином, нетвердой походкой направился к одной из колесниц.

– Поймайте лучше меня! – с вызовом выкрикнул он.

Его товарищи радостными возгласами выразили свое одобрение смельчаку, а ближайший к ним эссе-дарий заметил:

– Хорошее дело!

Возничий тут же пустил упряжку по кругу, а метатель аркана принялся раскручивать над головой веревочную петлю. Гавий издал счастливый вопль и устремился к центру площадки. К погоне присоединился и экипаж второй боевой колесницы.

Грек-вольноотпущенник, забравший у Гавия мех, зычно предложил делать ставки, и через несколько мгновений пари были заключены.

– Что тут происходит? – К Кошроду подошла Тиштри. Лицо молодой армянки пылало, с плеча свисали обрывки туники, чем-то основательно располосованной.

– Гавий играет с эсседариями в догонялки,- отозвался Кошрод.- Что это было? – Он поддел пальцем обрывок ткани.

– Калон. Он ошибся в прыжке, и разбился бы, не подхвати я его на излете. И поделом бы,- добавила она, сузив глаза.- Болван разучил один трюк и стал считать, что все умеет.

Теперь за Гавием гонялась и третья повозка, он бежал неровным зигзагом, спасаясь от вездесущих петель. Зрители то подбадривали его, то освистывали в зависимости от того, в чью пользу склонялась чаша весов, ибо ставки были разнообразны.

– Насмотрелась? – спросил Кошрод, когда Гавию удалось в очередной раз увернуться от брошенного аркана.- Вероятно, нас уже ожидает Аумтехотеп. Пойдем-ка к нему.- Он сделал шаг в сторону.

Тиштри придержала его за край туники.

– Нет, подожди. Я хочу досмотреть. Осталось недолго.- Она искательно улыбнулась.- Эсседарии стали действовать слаженно, а поначалу они лишь мешали друг другу. Не уходи.

Примирившись с тем, что ему придется остаться, Кошрод прислонился к стене конюшни в позе, которую иногда принимал его господин, когда хотел выказать к чему-либо снисходительное презрение.

– Это не бой, а игра.

Гавий подбежал к шесту и спрятался за него, но тут же отпрянул в сторону. Петля, просвистевшая в воздухе, чуть было не ударила его по рукам. Метатель выбранился, возница скривился и, разворачивая упряжку, подхлестнул лошадей.

Толпа зрителей разрасталась. Поглазеть на состязание притащились ветераны арены и обитатели темного подтрибунного мира. Они выражали бурный восторг, глядя, как Гавий петляет между высокими колесницами, с трудом маневрирующими на маленьком пятачке. Воздух огласился улюлюканьем, гиканьем, бранью.

– А он молодец,- сказала Тиштри, бросив быстрый взгляд на Кошрода.

Тот пожал плечами.

– Если бы эсседарии не боялись его покалечить, они давно ободрали бы ему все бока.- И все же наблюдать за спортивной игрой было приятно. Он не любил делать ставки, но дух состязания его волновал.

Толпа все росла Из соседней тренировочной зоны маршевым ходом притопали гладиаторы и, бесцеремонно растолкав разношерстную публику, заняли лучшие зрительские места. Никто не осмелился им перечить, ибо единственным их умением было умение убивать.

Ловкач Гавий, бравируя, подбежал к греку и выхватил у него мех с вином. Выбежав на площадку, он остановился, чтобы сделать пару хороших глотков, глядя прямо в глаза метателю, перегнувшемуся через борт колесницы. Аркан свистнул, галл отскочил – и вовремя, ибо на то место, где он стоял, грохнулся незадачливый эсседарии. Толпа восторженно взвыла, колесо тяжелой повозки, провернувшись, коснулось лежащего. Он вскинулся и одним прыжком привел себя в вертикальное положение, морщась и растирая ушибленное плечо.

Тут Кошрод заметил за спинами собравшихся нечто, заставившее его подобраться и оттолкнуться от стенки, которую он подпирал. Подол его грубой туники задел ухо сидящей на корточках Тиштри, и та подняла глаза.

– Что?

Кошрод покачал головой и сделал ей знак молчать. Мимо него пробежал эсседарии, но перс проигнорировал это. Он щелкнул пальцами.

– Тиштри, вставай.

Озадаченная Тиштри повернулась к нему.

– В чем дело? – Резкость его тона напугала ее.- Что ты себе…

– Вставай,- прошипел он, протягивая ей руку. Нахмурившись, наездница встала.

– Но объясни…

Слова ее заглушил вопль толпы. Рука одного из метателей сорвалась, и он набросил аркан на возницу соседней повозки. Колесницы сошлись, первая, покачнувшись, легла на бок. Гавий подскочил к ней, воздев руки над головой, вино из меха лилось ему на запрокинутое лицо и на плечи.

Кошрод, вцепившись в запястье армянки, тащил ее за собой. Та упиралась, оглядываясь. Гавий взобрался на перевернутую колесницу.

– Что там?

– Солдаты,- последовал краткий ответ.- Целая центурия, и все вооружены.

– Их привлекли крики,- раздраженно бросила Тиштри, пытаясь освободиться.

– Говорю тебе – они вооружены. У них мечи, копья. Как бы им удалось пронести это в город? Они здесь не случайно.

– Но почему? Зачем? – Перс продолжал тащить ее за собой.- Кошрод, что происходит?

– Не хочу выяснять,- выпалил он, протискиваясь в узкую дверцу. Рядом стоящая лошадь нервно заржала и забила копытом, взбрасывая опилки.- Где твои кони? Ну, отвечай!

В глазах Тиштри по-прежнему светилось недоумение, но до нее стало доходить, что Кошрод не шутит.

– В стойлах. Недалеко.

– Хорошо.- Кошрод кивнул, отпуская ее руку.- А колесница? Моя – там, где и все квадриги. Но сейчас туда не пробраться.

– Зачем? Что ты задумал? – Хотя крики снаружи не утихали, она перешла на шепот.

– Вытащить нас отсюда. Если этих солдат направили в цирк по доносу, они не станут разбирать, где правый, где виноватый.- Перс замолчал, прислушиваясь. На дворе всё кричали.

– Но это глупо,- сказала Тиштри, пытаясь убедить скорее себя, чем Кошрода- Мы – аренные рабы, чужестранцы. И почти все тут такие же. Мы не опасны Риму.- Ее широкое лицо с высокими скулами загорелось негодованием, она резкими жестами подкрепляла свои слова.

– Спартак собрал армию из аренных рабов,- напомнил Кошрод.

– Но… с тех пор прошло много лет,- вымолвила армянка, не вполне уверенная, так это или не так.

– Думаю, около сотни,- согласился Кошрод.- Но римляне помнят.- Он посмотрел на длинный ряд стойл. Обычно кто-то из конюхов всегда за ними приглядывал, но, как перс и рассчитывал, состязание вытянуло всех цирковых рабочих на двор.- Никого не видно. Пойдем. Возьмем твоих лошадей. Если времени хватит, попытаемся проскочить к южной тренировочной зоне. Она в это время дня обычно пуста. Мы сможем выбраться в город через боковые ворота.

– Ты полагаешь, там нет охраны? – спросила Тиштри, нахмурившись.- Попытка бегства может дорого стоить. Не лучше ли спрятаться тут?

Крики снаружи стали испуганными.

Кошрод изменился в лице. Схватив Тиштри за руку, он побежал по проходу. Доносившийся с конюшенного двора шум все нарастал.

– Скорее!

Лошади забеспокоились, тревожно зашевелились, похрапывая и издавая ржание; одна-две нервно принялись бить копытами в ограждение стойл. Взращенные только для бега, эти животные обладали непредсказуемым норовом и, испугавшись, могли кинуться на человека или понести. Кошрод это знал и понимал, что лучше сейчас положиться на подопечных Тиштри, привычных к акробатическим трюкам и многим другим вещам.

Через проем дальней двери в конюшню стали вваливаться людские фигуры, длинное помещение наполнилось возбужденными голосами.

Тиштри просияла, узнав своих лошадей.

– Вот они.- Серый жеребец без устали бросался на дверцу стойла- Этого нельзя выпускать.

– Возьми следующего,- сказал Кошрод, борясь с перекошенным засовом.- Он вроде бы посмирнее. Нельзя злить солдат.

Тиштри вздохнула.

– Чего им надо? Зачем они здесь? Ты ведь не думаешь, что…

Долгий, полный муки вопль, донесшийся со двора, перекрыл на мгновение весь остальной шум. Кошрод почувствовал, что у него холодеет спина.

– Эсседарии заарканили Гавия? – предположила неуверенно Тиштри.

– Я так не думаю,- буркнул Кошрод, отодвигая засов, и кивком указал на спокойно стоявшего темно-каштанового жеребца.- Каков он в деле?

– Очень хорош,- с гордостью ответила акробатка.- Вот уж пять лет он не доставляет мне ни малейших хлопот. Я на полном скаку могу пролезть у него под брюхом.- Протянув руку, она погладила бархатистые ноздри.

– Надеюсь, он не подведет и сейчас. А как остальные?

– Возьми вороного – через два стойла.- Лицо молодой армянки смягчилось. Вороной был первым отпрыском того жеребца, которого подарил ей Сен-Жермен шесть лет назад. Он обладал силой отца и материнским проворством.- Очень надежный скакун.

– Он понимает команды или нужна узда?

По длинному коридору конюшни бежали какие-то люди, толпа у дальней двери уплотнилась. Гвалт на дворе сделался оглушительным, и Кошрод, не расслышав ответа, помчался к нужному стойлу.

Тиштри уже сидела на жеребце, держась за его гриву одной рукой и сжимая бока ногами. Повинуясь команде, отданной по-армянски, каштановый красавец прыгнул вперед и поскакал в дальний конец конюшни, противоположный тому, где толпился народ. Треск дерева и безумное ржание внесли свою лепту в дикую какофонию криков – лошади выламывались из стойл. Тиштри почувствовала, что жеребец боится, и попыталась успокоить его голосом, невзирая на шум.

Кошрод вскочил на вороного, собираясь последовать за Тиштри к закрытым воротам, как вдруг послышался громкий хруст. Через мгновение огромные деревянные створки обрушились внутрь помещения, и в конюшню вкатилась лавина солдат. Тиштри по инерции въехала в их толпу. Каштановый жеребец, пораженный ударами длинных копий, рухнул, задирая копыта.

Не раздумывая, Кошрод всадил каблуки в бока вороного, полный решимости добраться до Тиштри, прежде чем легионеры затопчут ее. Жеребец, похрапывая и прижимая уши, шел вперед неуверенной мелкой рысцой, примеряясь к тому, чтобы пуститься вскачь. Лошади, которым удалось выломиться из стойл, кружили по коридору, нервно взлягивая и вскидываясь на дыбы, когда кто-нибудь к ним приближался.

Жеребец Тиштри еще шевелил копытами, но было ясно, что он вот-вот околеет. Животное истекало кровью, Тиштри лежала под ним. Солдаты проталкивались мимо нее, чтобы занять оборонительную позицию.

Вороной поднес к ним Кошрода, потом заартачился, мотая опущенной головой.

– Пошел,- приказал Кошрод, снова всаживая каблуки в крутые бока.

– Ты! – выкрикнул ближайший солдат.- Быстро слезай с лошади!

– Отойдите от моей компаньонки! – прокричал злобно Кошрод.

Офицер в увенчанном плюмажем шлеме центуриона выдвинулся вперед и вскинул дубинку.

– Слезай с лошади, дуралей, и ступай к моему помощнику.- Он кивком указал, куда Кошроду идти.- Убирайся с дороги.

Вороной вздыбился, Кошрод с него соскользнул, и жеребец, почуяв свободу, поскакал к другим лошадям. Игнорируя приказ центуриона, перс протолкался к Тиштри. Из-под недвижной конской туши высовывались только ее голова и плечо. Наездница, лежала не шевелясь, плотно сомкнув веки. Кошрод схватился за морду околевшего скакуна и потянул.

– Оставь,- мягко произнес какой-то солдат.- Мы вернемся к ней позже. Нет смысла пороть горячку.

Кошрод резко стряхнул с себя руку легионера и, встав на колени, уперся плечом в конский хребет. Туша вздрогнула и сдвинулась с места. Миг-другой, и Тиштри была свободна

– Клянусь Близнецами! – вскричал изумленный солдат.

Кошрод понял, что выдал себя. Сен-Жермен крепко-накрепко запретил ему демонстрировать свою исполинскую силу.

– Его надо было лишь подтолкнуть,- угрюмо солгал он. В такой суматохе это могло сойти за правду. Кошрод сел рядом с наездницей и положил ей руку на лоб.- Тиштри?

Ответа не последовало. Она лежала, никак не реагируя на окружающий гам, одна нога ее все еще уходила под лошадь.

– Пошли-ка со мной,- сказал выросший над Кошродом помощник центуриона.

Страшным усилием воли перс заставил себя сдержаться и пробормотал глухо:

– Она жива. Я хочу ей помочь. Хозяину не понравится, если я брошу на произвол судьбы рабыню из его дома.- Он переплел пальцы обеих рук так, как переплетает их бывалый солдат любой армии, обращаясь с просьбой к своему офицеру. Его еще в детстве обучили этому жесту дядья, и умение пригодилось. Помощник центуриона глянул на Тиштри, потом вновь посмотрел на Кошрода

– Я оставлю с тобой солдата и попытаюсь найти врача Если вздумаешь скрыться, солдат сначала убьет ее, а потом настигнет тебя.- Он повернулся на каблуках и зашагал к свалке.

Легионеры неумолимо теснили людей и лошадей к дальней стене конюшни, возле которой также поблескивали острия копий. Ужасающий гвалт ни на секунду не замолкал, в него вплетался грозный рык леопардов. Кошрод повернулся спиной к побоищу, намереваясь своим телом защитить Тиштри от возможных наскоков толпы, уповая на разворотливость Аумтехотепа. Если египтянин видел солдат, он должен немедленно сообщить о том господину.

Потом до него дошло, что рука Тиштри сжимает его руку, и он вздохнул с облегчением, наблюдая за суетой мух, прилетевших полакомиться подсыхающей конской кровью.

Письмо раба Яддея к своему брату Нагу.

«Именем Иисуса Христа привет тебе, брат!

Письмо это, возможно, дойдет до тебя не скоро, поскольку после захода солнца нас из бараков не выпускают, а ночь - единственная пора, когда можнопопытаться отправить весточку близким. Не печалься, так тому, значит, и быть, мы не вправе сетовать на Божие провидение.

Большое озеро осушили, и самые вредные насекомые перестали нас донимать, но все равно многих рабов бьет лихорадка. К концу лета на место умерших привезут новых невольников, и нам будет полегче. Здесь достаточно иудеев – из разных религиозных сект, хотя христиан маловато. Это и неудивительно, ведь лишь небольшое число наших братьев по вере рискнуло примкнуть к мятежу. Что до примкнувших, то им и поделом - нечего добиваться земной справедливости, когда истинно сказано, что правда на небесах. Эту мысль я намереваюсь втолковывать всем, кто, как и я, оказался в горестном положении. Они стенают и ропщут, не имея в душах надежды, я же ей наделен в изобилии и по справедливости просто обязан нести утешение тем, кто нуждается в нем.

Фундамент цирка заложен полностью, и уже обозначились стены, правда только-только, однако в их щелях уже разместились нищие, шлюхи и прочий занимающийся запретным промыслом люд. Вся эта братия страшно гордится своей принадлежностью к строению, которое молва уже прозывает Амфитеатром Флавия, хотя пройдут годы и годы, прежде чем этот цирк пустят в ход. Мне хочется пойти к этим несчастным и открыть им глаза на то, чем человек воистину может гордиться, однако рабам не разрешается ни с кем заговаривать, а потому я отложу попытку на месяц-другой. Возможно, бдительность стражей ослабнет, что позволит наладить какие-то связи с заблудшими, рассказать им о Спасителе, а заодно поискать среди них доброхотов, могущих поспособствовать регулярной отправке наших посланий. Это мои планы,, а выйдет изних что-нибудь или не выйдет, неведомо, ибо все, безусловно, в Господних руках.

Я часто с нежностью думаю о тебе и о наших братьях и сестрах, и особенно вспоминаю наше последнее молитвенное собрание, поселившее тихую благость в наших сердцах. Обязательно поклонись от меня сестре Филумене, она приготовила дивное угощенье, а любовь, которой мы позже оделили друг друга, была и вовсе превыше всяких похвал. Неверно, конечно, выделять кого-то из ближних. Мы все равны перед Господом, однако ласки сестры Филумены особенно для меня умилительны. Сестра Иеремия не раз попрекала меня за разборчивость, говоря, что Христос не одобряет ее. Она, несомненно, права. Если мы стремимся обрести милость Спасителя, то не должны ограничивать себя в нашей любви и обязаны дарить ее всякому возжелавшему нашего соучастия и сочувствия, вспомним о великой приязни триста к апостолам, каждого из которых он оделял святой страстью, издавна знакомой философично настроенным грекам. Если я когда-нибудь выберусь из этих бараков и возвращусь к нашей общине, то непременно заглажу свою вину перед сестрой Иеремией и буду делить с ней ложе целую ночь. Здесь, правда, находится брат Адриан, но он в другой рабочей бригаде, нам трудно даже перекинуться словом, однако мы тем не смущаемся и живем в ожидании благосклонных к нам перемен.

Меня сильно расстроила встреча с одним из темных последователей Павла и Тимофея, называющих себя христианами, однако проповедующих самый строгий и ненавистный нам аскетизм, совершенно противоречащий учению Господа. Этот Кефас смел заявить мне прямо в глаза, что наши благостные собрания греховны и достойны презрения. Он утверждает, что любовь, в которой повелел жить нам Христос, не телесная, а духовная, каковую мы должны лелеять в себе, не касаясь друг друга. Я пытался ему втолковать, что заветы Христа говорят о любви плотской, возвышающей душу, и что отрицание этого есть отрицание учения Господа нашего, но он упрям как осел. Этот твердолобый приверженец ложной доктрины искренне верит, что человек должен поститься, умерщвлять свою плоть и отвращаться от радостей жизни, устремив все свои помыслы к жизни грядущей. Он называет, ловушкой женское естество. И твердит, что Иисус никогда не обнимал своих апостолов с намерением одарить их любовью. Я возражал, но Кефас весьма упорен в своих заблуждениях. Он заявляет, что только Павел правильно толкует слова Господа нашего, и не хочет ничего понимать. Надеюсь все-таки, что в дальнейшем я сумею его урезонить; помолись, чтобы это мне удалось.

Не могу выразить, как мне хочется вновь оказаться с вами и вместе вкушать радости поклонения Господу. Сейчас для того нет возможности, но я не отчаиваюсь, ибо отчаяние есть отрицание Святого Духа, не могущего войти в человека, в душе которого царит темнота. Поминаю вас в своих неустанных молитвах, вознося хвалу Господу за то, что все вы живы-здоровы. Время когда-нибудь освободит меня - либо от железных, либо от телесных, оков. Рано или поздно это свершится, и мы снова встретимся. Упомяни же и ты обо мне на очередном собрании нашей общины, это, я полагаю, навеет приятные мысли всем моим возлюбленным во Христе.

Именем и печатью Яддей.

2 июля 823 года со дня основания Рима

и 71 года от Рождества Христова».

ГЛАВА 10

За добродушной внешностью императора прятался острый и изворотливый ум. Юсту было это известно, и он вел себя осторожно, подлаживаясь под настроение августейшего собеседника.

– Как продвигается строительство нового цирка? Веспасиан сорвал гроздь винограда, свешивающуюся с покатой крыши беседки, и, усмехнувшись, сказал:

– Не так скоро, как мне хотелось бы, но в целом неплохо. Иудеи умеют строить – я знаю, но ошейники Рима натирают им холку.- Он откинулся на спинку скамьи и одну за одной стал отправлять ягоды в рот.

Юст сглотнул слюну, но остался стоять, заложив руки за спину.

– Весь Рим только и говорит что о новом амфитеатре. Когда он будет готов?

Веспасиан ответил не сразу.

– Лет через пять, если верить проектировщикам, но… это ненадежный народ. Понадобится по меньшей мере семь лет. Или чуточку больше.- Он криво усмехнулся.- Мой старший сын весьма увлечен этой стройкой. Случись что, он ее завершит.

– Государь! – вымолвил потрясенный Юст.- К чему эти разговоры? Вспомним Августа…

– Август пришел к власти не в столь преклонных годах. Мне почти шестьдесят два Но я не смущаюсь. Начатое мной продолжат мои сыновья, потом мои внуки. Династия Юлиев жила долго, однако династия Флавиев будет жить еще дольше.- Веспасиан говорил это без всякой рисовки, как о чем-то будничном, решенном раз и навсегда.

– Уверенность, достойная восхищения! – быстро отреагировал Юст.- Риму нужна крепкая власть, которая выдержит испытание временем.- Он рискнул добавить в свой тон доверительности.- То же самое я говорил и Домициану. Поставить его во главе преторианцев – очень разумный ход.

– Я уже сделал префектом этой гвардии Тита,- сказал император, потянувшись за следующей гроздью. День был теплым, почти душным, наполненным тихим жужжанием пчел.

– Да? – изумился Юст.- И у Домициана не было возражений?

– Доми всегда возражает,- ответил Веспасиан и сделал паузу, чтобы выплюнуть виноградные косточки.- Его раздражает первенство Тита, но такова доля младших. Их задача поддерживать, а не возглавлять.- Категоричность сказанного явно свидетельствовала, что император не намерен обсуждать эту проблему.

Юст неопределенно кашлянул и счел возможным сесть на скамью.

– Ты упоминал, что намерен провести кое-какие реформы. Могу ли я полагать, что ты хочешь обсудить их со мной?

– Естественно. Ты оказываешь поддержку моим начинаниям. Неплохо бы поговорить с каждым сенатором, но разброд в их настроениях делает это предприятие невозможным. А потому я более склонен прислушаться к своим сторонникам, нежели к оппозиции.- Узкие проницательные глаза ощупали лицо собеседника.- Ты ведь давненько держишь мою сторону. Я часто спрашиваю себя: почему?

Юст решил говорить правду, несколько, впрочем, ее изменив.

– Умело распоряжаясь ходом поставок пшеницы, ты получил в свои руки мощный рычаг давления

на голодающий Рим. Но к тебе меня привлекло вовсе не это соображение. Сильный правитель мог отобрать у тебя этот рычаг, но ни у кого из твоих предшественников не хватило на это умения. Порфироносцы не понимали, как управляться с чиновниками, а ты понимал. Озабоченный размышлениями о судьбах империи, я сделал вывод, что привести Рим к процветанию может лишь могущественный государь. Все твои действия показывали, что ты обладаешь задатками решительного правителя и нравом патриция, хотя и не являешься таковым. Твой отец, если не ошибаюсь, был всадником [56] и занимался сбором податей, верно?

– Верно,- без тени смущения ответил Веспасиан.- Если бы не вольноотпущенник Клавдия Нарциссе, мне так и не удалось бы чего-либо добиться. Впрочем, все уже в прошлом, и факт этот нимало не задевает меня.- Он доел виноград и отшвырнул веточку в сторону.- Мне нравится твоя прямота. Она свидетельствует о твоем здравом смысле, которого, к сожалению, недостает многим из римлян.

– Сущая правда,- поспешил согласился Юст и глубокомысленно качнул головой.- Ох, как недостает, и у меня есть все основания сокрушаться об этом.- Он притворно вздохнул и провел рукой по лицу.- Ну да неважно. О чем это мы говорили?

– Погоди-ка,- остановил его Веспасиан, явно заинтригованный вздохом, и Юст внутренне возликовал.- Что ты имеешь в виду?

– Я? – переспросил Юст, делая вид, что не понимает вопроса.

– Какие у тебя есть основания сокрушаться по поводу безрассудства наших сограждан? – Цезарь вытер пальцы о край туники, нисколько не смущаясь наличием на ней широкой пурпурной полосы, удостоверяющей его ранг.- Так что же'

– Это соображения частного рода. Недостойные твоего царственного внимания.- Голос Юста упал. В ярких глаза Веспасиана вспыхнуло любопытство.

– Частного рода? Частные соображения опрокидывают империи, Юст. Говори, что тебя беспокоит.- Император подвигался на скамье и скрестил ноги в лодыжках.- Долг истинного властителя – интересоваться жизнью своих подданных.

Юст поколебался, потом произнес с подчеркнутой неохотой:

– Ты, возможно, знаешь, что я женат на молодой патрицианке знатного рода?

– Конечно. Ее отец и братья участвовали в одном из заговоров против Нерона. Сыновей отправили на галеры или куда-то еще, а отец, кажется, был казнен. Мать проживает вдали от Рима, у нее имеется еще одна дочь, она где-то в Галлии, если не ошибаюсь. Видишь, Юст, я не трачу времени зря. Заговорщики – люди особого склада, за их семействами нужен пригляд.- Он быстро взглянул на Юста.- Однако к тебе это никак не относится. Я верю в тебя, старина.

– Но моя жена…- Юст безнадежно махнул рукой.- Оставим ее, государь. Лучше поговорим о чем-либо более интересном. О будущих играх, о погоде, о римском флоте, сосредоточенном в Остии.

Он пожевал губами, довольный тем, что наживка заброшена и совсем другим тоном сказал:

– Должен признаться, что не вполне понимаю, зачем ты приказал арестовать аренных рабов. Узнав об этом, я пришел в удивление.

Веспасиан какое-то время изучал лицо Юста

– Это решение продиктовано государственными интересами,- произнес он довольно чопорно- Цирки набиты многоязычным людом. Аренные рабы всеми правдами и неправдами переправляют весточки своим родичам. Им знакомы короткие пути за границу, и они знают Рим. Мне ведомо также, что многие патриции недовольны возвышением сына сборщика податей. Они не в состоянии подкупить армию, поскольку та в Риме не квартирует, но наши цирки у них под рукой. Налицо когорта отборных убийц, у которых нет обязательств перед римским народом, и группа горячих голов, готовых войти с ней в контакт. Полсотни хорошо обученных гладиаторов, полсотни искусных возниц, дюжина эсседариев и полдюжины ретиариев – это нож, готовый пронзить сердце империи. Я хочу отвратить коварный удар. Кроме того,- лицо императора сделалось жестким, он наклонился вперед, сжав кулаки,- мне представляется важным с помощью этой непопулярной меры дать понять римской знати, что я намерен удержаться на троне и что за мной придет мой сын, а далее – сын моего сына. Я не допущу, чтобы этому что-нибудь помешало, я не допущу, чтобы Рим менял цезарей четырежды в год.

– Но… эта мера нарушает имущественные права горожан. Аренные рабы ценятся весьма высоко. Суды могут завалить жалобами владельцы, собственности которых нанесен немалый ущерб.

– Ты бы пожертвовал частью имущества, чтобы отвести от себя подозрения в гнусной измене? – Веспасиан коротко хохотнул.- Знать уже суетится, стремясь обелить себя и очернить своих драгоценных рабов. Право хозяина – отделаться от невольника, в котором бродят бунтарские настроения.- Он отмахнулся от осы, слишком близко подлетевшей к его лицу.

– А как быть с законами, запрещающими жестоко обращаться с рабами? Арестованные невольники также могут обратиться к юристам с просьбой оградить их от напраслины и наветов.- Юсту было известно, что законы, введенные божественным Юлием, не возымеют в данном случае силы, но кое-кто из законодателей наверняка попробует истолковать их по-своему, если дело дойдет до сенаторского суда

– Это,- произнес Веспасиан с довольной улыбкой,- возможно, но как они докажут свою невиновность? Любой раб потенциально опасен, аренные рабы опасны втройне. Полагаю, правда на моей стороне.- Он вновь улыбнулся.

– Надеюсь, ты прав,- осторожно произнес Юст.- Если нет, могут возникнуть проблемы.- Он придал лицу сочувственное выражение.- Протесты уже поступали?

– Разумеется,- поморщился Веспасиан.- Правда, в большинстве своем не от патрициев. Энергичнее всех ведет себя вольноотпущенник Хилое, что вовсе не удивительно. Он сам когда-то был гладиатором и защищает своих бойцов. Я решил, по предложению Тита сделать его гражданином Рима. Это многое упростит.

– Кто еще протестует? – Юст решил воспользоваться минутной словоохотливостью императора и выведать у него имена недовольных. Подобная информация всегда может пригодиться.

Веспасиан вздохнул.

– Это в основном чужеземцы, и с ними, конечно, морока. Законы Рима охраняют права подданных

других стран. Я хочу выйти с этим вопросом к сенату. Пятнадцать взятых под стражу рабов принадлежат греку Гектору из Эпира, десяток – Шабирану из северной Африки, четверо – дакийцу Франциску. Всех не упомню, но список довольно солидный. Тут надо соблюдать осмотрительность. И лучше бы найти доказательства, что рабы действовали по указке хозяев,

тогда…

– Тогда,- подхватил Юст,- хозяева тоже попадают под следствие и вопрос легко разрешается. В противном случае надо доказывать, что рабы втянуты в заговор другими людьми, а это весьма заковыристый путь.- Он глубокомысленно засопел.- Затруднительная ситуация, цезарь, но разобраться с ней можно. У меня есть одна идея, требующая, правда, времени, однако…

Веспасиан выпрямился и в упор посмотрел на Юста.

– Продолжай.

– Никто из тех, кого ты упомянул, не состоит в родстве с монархическими династиями. Правда, я слышал, что Гектор с Франциском имеют какие-то титулы, но, полагаю, лишь на словах. Значит, нам не угрожают претензии со стороны каких-либо королевских домов. Мы имеем дело с торговцами, обменивающимися товарами с купцами других стран, несомненно, к Риму лояльных. Но,- Тут Юст воздел палец и торжествующе улыбнулся,- эти другие купцы безусловно сносятся с государствами, враждебными нашей империи. Если, умело лавируя, пойти по цепочке, можно самым недвусмысленным образом доказать, что владельцы арестованных аренных рабов имеют связи с врагами Рима, за что их самих следует бросить в темницу, а им принадлежащих невольников уничтожить. Конечно, потребуется время для сбора такой информации, но она наверняка существует, и верные слуги империи сумеют ее раздобыть

– Весьма хитрый план,- медленно произнес Веспасиан.- Я в этом случае оказываюсь не гонителем беспомощных чужестранцев, а защитником Рима от коварных интриг чужаков. Ловко, ловко: – Цезарь заулыбался, потом лицо его напряглось.- Даже если мы выявим подобные связи, посредники могут не подтвердить выводов, сделанных нами, и тем самым сведут нашу работу на нет.

– Люди смертны, мой император,- быстро сказал Юст.- Если упомянутые посредники к моменту обнародования наших выводов уйдут из жизни, эти выводы невозможно будет оспорить.- Он ждал, затаив дыхание. Это был авантюрный ход, способный как возвеличить его, так и стереть в порошок.

– Уйдут из жизни? – спокойно произнес император, остановив взор на какой-то точке, находящейся далеко за пределами беседки, увитой виноградной лозой.- Это рискованная затея.

– Не более, чем другие твои начинания, государь,- парировал Юст. Смелый шаг, но он подтолкнул Веспасиана к вопросу.

– Сколько уйдет времени на сбор информации?

– Месяцев шесть-восемь.- Юст закусил удила и решил дожать ситуацию.- А риск можно свести к минимуму, если во главе этого дела поставить твоего старшего сына и верных ему людей. С людьми этими, кстати, после того как все будет запротоколировано и должным образом… обустроено, тоже может что-нибудь приключиться. Тогда никто не изобличит тебя, государь.

– Кроме Корнелия Юста Силия,- мягко заметил Веспасиан.

– О государь! – Юст опешил, у него заныло под ложечкой. Охваченный сильным волнением, он привстал со скамьи.- Понимаю. Ты полагаешь, что я ищу личной выгоды, и хочешь поймать меня за руку? Что ж, отлично. Я отдал Риму большую часть жизни. Почему бы мне не отдать ее целиком? – Он выпятил подбородок и приосанился, ничуть не бравируя, хотя и знал, что сейчас решится его судьба. Веспасиан хохотнул.

– Сядь, Юст. Во имя стрел Аполлона. Садись же. Он иронически наблюдал, как Юст садится, держа спину неестественно прямо и отвернув в сторону окаменевшее от почти непритворной обиды лицо.

– Нет нужды разыгрывать передо мной этот спектакль. Я отдаю себе отчет в том, что ты рвешься к власти. Можно ли принадлежать к клану Силиев и не бороться за власть? Нет, как нет и ничего плохого в твоих амбициях, если только твои замыслы не простираются чересчур далеко. Пожелай ты порфиры, и между нами возникли бы трения, но пока твои действия не выдают в тебе безрассудства. Я приму твой план, если ты согласишься войти в мой личный совет. Мне нужны остроумные люди. А ты, безусловно, остроумен и проницателен, ибо сумел продержаться в сенате столь долго.- Он уперся локтями в колени и наклонился вперед.- Обдумай мое предложение. Ты можешь вознестись высоко. Так высоко, что станешь первой фигурой в империи – после меня, разумеется, и моих сыновей. Ты получишь огромную власть и вместе с ней возможность обогащаться. Я буду смотреть на это сквозь пальцы, если ты не зароешься и не переступишь известную черту.

– Государь,- заговорил Юст, встревоженный размахом посулов и угадывая за ними возможный

подвох.- Мне кажется, ты не вполне верно оцениваешь меня. Ты прав в одном; я хотел бы иметь побольше возможностей влиять на политику Рима Мне давно надоело смотреть, как алчность и себялюбие расшатывают империю и подминают ее под себя. Что до богатства, то я не беден и не рвусь к новым землям и жирным кускам. Если тебе и впрямь хочется меня возвеличить, то мне требуются гарантии прочности моего положения.

– Какие же? – спросил с долей скепсиса озадаченный Веспасиан. Вскружить голову Юсту не удалось, и это в какой-то степени было ему неприятно.

– Чуть раньше у нас заходил разговор о моей жене,- сказал Юст.- Возможно, тебе известно, что мы с ней живем порознь. Я пока еще не располагаю вескими доказательствами ее недостойного поведения, но доподлинно знаю, что у нее много любовников, и вижу, как за моей спиной шушукаются рабы. Когда у меня на руках будет достаточно улик для развода, дашь ли ты согласие на мой брак с одной из твоих племянниц?

– Обладающей правом наследования порфиры? – Веспасиан заулыбался.- Дом Флавиев небогат, захочешь ли ты взять девушку с небольшим приданым?

– Я уже говорил, что имею достаток. Альянс для меня более важен, чем деньги. О цезарь, изволь навести справки, и ты узнаешь, что я оплатил все долги семейства моей жены. Хотя корм пошел не в коня,- добавил он словно бы про себя и громким кашлем прочистил горло.- Ты хочешь закрепить порфиру за домом Флавиев на долгие времена. Я верю в успех этого замысла и хочу, чтобы клан Силиев осенила часть вашей славы. У меня нет детей, и если у тебя есть племянница, способная мне их подарить, моя заинтересованность в укреплении дома Флавиев возрастет многократно.

– Ты хочешь, чтобы твои потомки обрели право встать в очередь к тронув – Веспасиан внимательно изучил лицо Юста и удовлетворенно кивнул,- Прекрасно. Я соберу семейный совет. Если у нас найдется подходящая племянница или кузина, я дам тебе знать. Я намерен сделать ее детей условными наследниками порфиры, после детей моих сыновей. Это тебя устроит?

Юст онемел от радости и замер, не смея показать, насколько она глубока У Веспасиана два сына, но ведь они могут до трона и не дожить. И в этом случае порфиру будут носить дети Корнелия Юста Силия. Голова его закружилась, он сдвинул брови, словно бы погрузившись в раздумье.

– Благодарю, августейший. Твое предложение большая честь для меня. Но прежде, чем принять его, мне следует разобраться с женой. Ей место в борделе, а не в порядочном доме, однако пока это подтверждают лишь сплетни рабов, которые не вправе давать показания против хозяев. Позволь мне уладить дело с Оливией, после чего я буду рад вернуться к этому разговору.

Веспасиан встал.

– Прекрасно. Вижу, мы понимаем друг друга.- Он потрепал сенатора по плечу.- Я подожду, но родню все-таки извещу. Пусть подыщут тебе настоящую спутницу жизни. А с женой особенно не церемонься. В конце концов, заплати ей за развод и получишь свободу.

Юст тяжело вздохнул.

– Я уже предлагал ей это, но Оливия отказалась. Она заявила, что не доставит мне удовольствия отделаться от нее.

Император смахнул со лба капельки пота

– Возможно, тебе стоит к ней подступиться еще раз? Предложение повисло в воздухе, напоенном приторным ароматом созревшего винограда

– Я попытаюсь. По-человечески мне ее жаль.- Юст понимал, что палку перегибать не стоит. Существуют вещи, к которым римлянин обязан относиться с философским терпением. Например, к беспутному поведению потаскухи-жены.

– Это ее позор, Юст, а не твой.- Император вновь потрепал сенатора по плечу.- Жду тебя через три дня с хорошими новостями.- Он повернулся и направился по мозаичной дорожке к западному крылу Золотого дома.

Только теперь Юст позволил себе улыбнуться, и эта улыбка сулила мало приятного тому, кто ее в нем пробудил.

Письмо Веспасиану от Геркулеса Энния Перегрина, трибуна легиона «Любимцы Марса», стоящего в Понтийском Амисе [57].

«Мой император!

Здесь возникла сложная ситуация, которая могла бы показаться комичной, если бы не являла собой угрозу империи. В округе объявился человек, выдающий себя за Нерона. Он утверждает, что успел скрыться из Рима, прежде чем предатели успели его умертвить, и нашел убежище в Греции, где оставался вплоть до настоящего времени, держась в стороне от дорог и больших гарнизонов. Сейчас человек этот озабочен тем, чтобы собрать вокруг себя как можно больше сторонников и повести их на Рим.

Не секрет, что чернь любила Нерона, и любовь эта за пять лет не угасла, а возросла. Там, где его считали героем, он сделался богом, и самозванец с легкостью увлекает за собой и римлян, и местный люд. Стыдно признаться, но к нему прибиваются и некоторые легионеры. Такая пылкость неудивительна, ведь многие из заблуждающихся никогда не видели Нерона вблизи. Я же отношусь к единицам, тесно соприкасавшимся с Агенобарбом, почему, собственно, и торчу теперь на задворках империи, а не прогуливаюсь по Риму, к которому стремлюсь всей душой. Надеюсь, мой государь, ты вспомнишь об этом, когда досадный инцидент исчерпает себя!

Должен сказать, что самозванец и впрямь напоминает Нерона. Волосы у него, правда, светло-каштановые, а не белокурые, но это не имеет большого значения. Он не такой высокий, как его прототип, и не слишком искусен в игре на лире, часто сбивается и перевирает тексты поэм. Более того, его греческий имеет скорее мезийский акцент, чем культурный, афинский, и все же сходство разительное, весьма убедительное для многих.

Предупреждаю, мой государь, человек этот не шутит. Он умен, хитер, он намерен воссесть на трон, он уже сейчас носит одежду с пурпурной императорской полосой, словно имеет на это право. Если восточные легионы решатся его поддержать, дом Флавиев пошатнется. Напоминаю, что северные легионы возвысили Тальбу, Отона, Вителлия, а легионы египетские (вкупе с пшеницей!) помогли победить тебе. Скаждым днем слава самозванца всеширится, и без поддержки центра периферия не устоит. Не мешкай и накажи этого человека, или появятся новые лже-Нероны, усугубляя несчастья, в которые ввергла империю гибель подлинного Агенобарба.

Озаботься этим как можно скорее, мой государь. На носу зима, корабли застрянут в портах, а время не терпит. Каждый день промедления привлекает к противнику все больше людей. Дело безотлагательное, угроза вполне реальна.

Собственноручно

Геркулес Энний Перегрин,

трибун. Амис,

24 октября 823 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 11

Когда Сен-Жермен кончил играть и отступил от высокой египетской арфы, в обеденной зале послышались разрозненные хлопки. Прикоснувшись правой рукой к груди, исполнитель выразил собравшимся свою благодарность. В этот вечер он был одет в египетском стиле и даже в жестах подражал музыкантам древней страны фараонов и пирамид. Хозяин дома приказал наполнить свою чашу вином и похвалил:

– Восхитительно! Я был в Египте, но ничего подобного не слышал и там!

– Благодарю тебя, Тит,- откликнулся Сен-Жермен.- В этой стране есть много вещей, которые римлянам не очень-то внятны.

– Похоже на то,- согласился Тит, прихлебывая вино.- Спой-ка нам еще что-нибудь, в той же манере.

Развязность тона императорского сынка покоробила Сен-Жермена Отказывать молодому цезарю было нельзя, но и потворствовать подобному обращению не хотелось.

– Думаю,- непринужденно сказал он, отыскав компромисс,- что не стоит долее утомлять публику египетскими напевами. Пожалуй, я исполню что-нибудь римское – близкое многим и не уступающее тому, что звучало. Вот песня… стихи сочинил Гай Валерий Катулл, а музыка принадлежит ветру и морю.

Одна из патрицианок в полупрозрачной тоге капризно повела обнаженным плечом.

– Но он слишком мрачен,- запротестовала она.- Вечные жалобы, слезливость, нытье. Куда приятнее песни Овидия! Пусть будет Овидий.

Тит вопросительно поднял брови.

– Так что же?

– Полагаю, то, что я собираюсь исполнить, никому не покажется чем-то слезливым,- откликнулся Сен-Жермен со сдержанной полуулыбкой. У него не было настроения потакать вкусам горстки пресыщенных римлян.- Никто не отрицает, что Овидий по-своему восхитителен, но его творения не дают места фантазии. К тому, что сказано, ничего не прибавить, не так ли? А в маленьких шедеврах Катулла дышит стихия.

Несмотря на недовольные возгласы дам, Тит махнул рукой и опустился на ложе.

– Как тебе будет угодно, любезный Франциск. Неистового Валерия весьма ценил сам божественный Юлий. Почему бы его не послушать и нам?

Гости, устраиваясь, завозились на ложах. Строптивая жеманница, надув губы, потянулась к чаше с вином.

Сен-Жермен какое-то время ждал, извлекая из арфы едва слышные звуки, потом прислонил инструмент к плечу.

Катулл измученный, оставь свои бредни:

Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым.

Возня затихла. Римляне замерли, прислушиваясь к напеву. Завладев вниманием публики, Сен-Жермен взял два сложных, но не наполненных смысловой нагрузкой аккорда, лишь вторящих его мерному речитативу.

Сияло некогда и для тебя солнце,

Когда ты хаживал, куда вела дева,

Тобой любимая, как ни одна в мире.

Забавы были там, которых ты жаждал,

Приятные – о да! – и для твоей милой.

Первая вариация была легкой, насмешливой, даже игривой. Мужчины понимающе заулыбались, щечки женщин порозовели.

Сияло некогда и для тебя солнце,

Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.

Так отступись и ты! Не мчись за ней следом,

Будь мужествен и тверд, перенося муки.

Прощай же, милая! Катулл сама твердость.

Не будет он, стеная, за тобой гнаться.

Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.

Лейтмотивом второй вариации был гнев. Арфа, казалось, обвиняла отступницу, горечь звучала в каждой ноте, сопровождавшей резкую, отрывистую декламацию.

Собравшиеся хранили молчание. Мальчики-виночерпии превратились в статуи. В зале слышались лишь голос певца и звенящие звуки его арфы. Никто не улыбался. Никто не двигался. Никто не пил.

Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?

Кому покажешься прекраснее всех женщин?

Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?

Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?

А ты, Катулл, терпи! Пребудь Катулл твердым! [58]

Неожиданный поворот от гнева к глубокой печали ошеломил слушателей. Одна из патрицианок вздрогнула и побледнела. Вторая нервно перебирала кольца на пальцах. Арфа и голос соревновались друг с другом, уводя мелодию ввысь.

Когда все закончилось, в зале воцарилась мертвая тишина, Потом Тит грохнул чашей о стол и взревел от восторга. Публика разразилась громом аплодисментов и одобрительных восклицаний.

– Благодарю,- вымолвил Сен-Жермен, возвращая арфу в вертикальное положение. В омутах его темных загадочных глаз плавала грусть.

– Восхитительно! Великолепно! Хотелось бы мне, чтобы наши придворные музыканты умели так вот играть.- Наследник Веспасиана покинул свое ложе, добрался, спотыкаясь, до подиума и ухватился за плечо исполнителя.

– Такое можно слушать и слушать.

– Я запишу ноты для твоих оркестрантов,- слегка отстраняясь, кивнул Сен-Жермен. Тит, убирая руку, потряс головой.

– Нет, не стоит. В них нет артистизма. Обучи лучше меня. Я все запомню.- Он потянулся к арфе.- Ох, какая она большая!

– И очень древняя,- сказал Сен-Жермен. Тит ухмыльнулся и спрятал за спину руки.

– Тогда ее лучше не трогать. У нее удивительное звучание. Я потрясен.

Сен-Жермен улыбнулся.

– Это подарок.- Чтобы переменить тему, он движением подбородка указал на гостей.- Я думаю, им понравятся акробаты. Когда прикажешь начать?

– Акробаты? – спросил озадаченный Тит.- Ты хочешь сказать, что привел с собой акробатов?

– Да, и весьма одаренных. Это мои рабы. К сожалению, их только четверо. Двоих из этой труппы арестовали. Вместе с прочими аренными рабами – в июне.- Сен-Жермен произнес эти слова внешне бесстрастно, но был удовлетворен замешательством, мелькнувшим в глазах собеседника.

– Прекрасно, прекрасно,- произнес неуверенно Тит.- Однако время уже позднее…

– Это не имеет значения. Они скромны и послушны,- сказал Сен-Жермен.- Я не намерен докучать тебе, августейший, но все же мне хотелось бы знать, в чем обвиняются их арестованные товарищи.- Он смотрел в сторону, так чтобы сын императора не мог распознать всей глубины его беспокойства- Я не могу бросить их на произвол судьбы. Эти люди – мои, и у меня по отношению к ним имеются определенные обязательства.

– Обязательства? – Тит засмеялся в ответ, потом умолк, видя, что собеседник не вторит ему.- Они ведь как вещи. Чем человек может быть обязан вещам?

– Многим,- сказал Сен-Жермен.- Позволь пригласить акробатов. Ты не разочаруешься в них.

Тит неопределенно кивнул.

– Акробаты. Прекрасно. Откуда они?

– Из сарматского Пантикапея [59]. Рим вряд ли видел что-то похожее.- Сен-Жермен знал, что жители

вечного города падки на новизну.- Обычно они выступают с медведями, но у них есть и другие трюки… для показа в интимном кругу.

– Замечательно,- произнес Тит с наигранным энтузиазмом.- Мы непременно посмотрим на них,- Он сошел с возвышения.- Я прикажу рабам унести твою арфу…

– Нет, августейший. Она чересчур хрупкая. Позволь, я управлюсь с ней сам,

– Как тебе будет угодно.- Тит, испытывая неловкость, слегка покраснел. Он не любил просителей, но сейчас его ни о чем не просили.- Я разузнаю, что можно сделать с твоими рабами. Глупо держать их в тюрьме. Все, разумеется, вздор, но осторожность есть осторожность.

Сен-Жермен бережно поднял арфу.

– Конечно. Тебе незачем мне что-либо объяснять.

Тит нахмурился.

– Идет следствие. И формально оно еще не окончено. С чужеземцами все сложнее, чем с римлянами. С местными рабами мы быстро разобрались.

– Тит!

Он раздраженно повернулся на оклик.

– Что такое, Статилия? Пышная патрицианка потупилась.

– Ничего. Пустяки.

– Я подойду к тебе позже.- Отпрыск Веспасиана вздохнул и с кислой улыбкой сказал: – Эта женщина. Она думает, что, переспав со мной, обеспечит своему муженьку губернаторский пост в Лузитании, и пыхтит от притворной страсти. Но губернаторов назначает отец. Пусть пыхтит перед ним.

– Но ты,- осторожно ответствовал Сен-Жермен,- молод, красив. Не удивительно, что она предпочитает тебя.- Грубая лесть, однако тщеславие Тита ее проглотило. Он самодовольно хмыкнул.

– Ну, если бы она догадалась подослать ко мне своего сына… Ты видел его? Ему четырнадцать, он грациозен и сложен, как молодой бог. Он мог бы стать достойным соперником Береники.- Наследник Веспасиана дружески потрепал собеседника по плечу.- Впрочем, ты вряд ли это поймешь. Как и многие чужестранцы. Вы ведь хотите либо мальчиков, либо женщин, но одновременно к тем и другим вас почему-то не тянет.

– Отнюдь. В какой-то мере природа твоих влечений мне внятна, и даже близка,- заметил с едва уловимой иронией Сен-Жермен.

– Да? – оживился Тит.- Это довольно странно. Ведь то, что свойственно римлянам, мало свойственно…

– …Чужестранцам,- закончил за него Сен-Жермен, надеясь удержать августейшего собеседника от разглагольствований на скользкую тему.- Не следует ли позвать акробатов?

– Да-да! – Наследник Веспасиана кивнул ожидающим у двери рабам.- Этот человек привел с собой трюкачей. Сходите за ними.

Сен-Жермен сошел с возвышения.

– Я отнесу инструмент в колесницу и тут же вернусь.

– Тебе приготовят ложе.- Поколебавшись, наследник добавил: – Я сделаю что-нибудь для твоих людей, Сен-Жермен. Со временем. Мне, как префекту преторианской гвардии, подвластно многое, однако следует соблюдать приличия, чтобы не вызывать нареканий со стороны отца. Дай мне несколько месяцев, и все будет в порядке.

– Несколько месяцев уже миновали,- откликнулся Сен-Жермен.

– Знаю.- Тит нахмурился, теребя складки тоги.- Но дело сложное и сопряжено с определенными трудностями…- Он осекся, сердясь на то, что его вынуждают оправдываться, и подвел под разговором черту: – Как только на мой стол ляжет первый отчет дознавателей, я повелю прекратить следствие, и ты сможешь подать прошение об освобождении этих рабов.

– Буду весьма признателен,- сухо произнес Сен-Жермен, думая о Кошроде. Бедному персу приходится сейчас нелегко. Правда, его поместили в одну камеру с Тиштри, и та уж наверняка не отказывает ему в минимальной поддержке, а может быть, даже делит с ним ложе… Сен-Жермен вздрогнул, нахмурился и отогнал эту ни к чему не ведущую мысль. Он сделал жест, походящий на сдержанный полупоклон, и быстро пошел к выходу из банкетного зала.

Аумтехотеп ожидал в колеснице.

– Ну, что тут творится? – спросил Сен-Жермен, передавая ему арфу.

– С императором ужинают десять патрициев, но все это люди пустые и не имеющие влияния. Тех, кто у Тита, ты видел сам. Недавно во дворец вошли шесть преторианцев, но в этом нет ничего необычного.- Раб помолчал, и в его бесстрастных глазах промелькнула легкая тень.- Домициан совещается с Юстом.

Сен-Жермен вскинул брови.

– Где?

– Не знаю. Я попытался выведать это у одного из поварят, но тот нагрубил мне.- Он пристегнул арфу к бортику колесницы ремнями.- Тит и Домициан недолюбливают друг друга. Юст, мне кажется, раздувает эту вражду.

– Похоже на то,- кивнул Сен-Жермен.- Но… зачем? Какая ему от этого выгода? Он не родственник Флавиям и в наследники не проходит. Чего добивается Юст? – Вопрос был риторическим и ответа не требовал.

– Господин говорил с Титом? – помолчав, спросил египтянин.

– Говорил, но есть ли в том толк? – Сен-Жермен вздохнул.- Тит горазд на обещания, и не скор на их исполнение…

Аумтехотеп промолчал и тут.

– Если бы следствие двигалось побыстрее, но оно идет ни шатко ни валко.- Сен-Жермен облокотился на поручень колесницы и устремил взгляд в зимнее небо.- К утру будет дождь.

– Господин намеревается посетить тюрьму? – спросил египтянин.

– Пожалуй. Это сопряжено с риском, но ничего не поделаешь. Риск существует и так.

– Не лучше ли пойти туда мне?

Вопрос повис в воздухе, вызвав затяжное молчание.

– Я понимаю, чем это грозит,- сказал Аумтехотеп.- Если они арестуют меня, дело совсем осложнится. Но господин, сообщающийся с преступниками, неминуемо навлечет подозрения на себя.

Египтянин умолк. Сен-Жермен надолго задумался.

– Ты прав,- с усилием произнес он.- Мой визит в тюрьму чреват многими неприятностями. Но я не хочу вовлекать в это дело тебя.

– Когда ты забрал меня из храма Тота,- отстранение произнес Аумтехотеп,- я был уже мертв. Ты вернул меня к жизни, и с тех пор я нахожусь при тебе. Сделай ты меня подобным себе, все было бы по-другому. Ты не мог этого сделать, но нашел иной выход, и вот я обманываю Анубиса [60] несчетное количество лет. Я не такой, как ты, но в чем-то похож на тебя. Мне будет приятно оказать тебе помощь.

На этот раз молчание длилось и длилось.

– Аумтехотеп! – сказал наконец Сен-Жермен и смолк.- Почему ты всегда прав, старина? Поступай как сочтешь нужным.- Его небольшие руки крепко сжали поручень колесницы.- Но… будь осторожен.- Он хотел сказать что-то еще, однако сдержался и, разжав пальцы, отступил на пару шагов.- Продолжай наблюдать, пока я не вернусь. И если сумеешь выяснить, о чем говорили Юст Силий с Домицианом…

– Я тут же дам тебе знать,- заверил Аумтехотеп.

– Вот и прекрасно. У меня к нему накопилось многое, и ненависть – основное из чувств.- Сен-Жермен взмахнул рукой, отгоняя ненужные мысли.- Мне надо вернуться к Титу.- Его рот искривила гримаса.- Они весьма хороши – мои акробаты, а главное – молоды. Тит наверняка заинтересуется ими.

– Ты подаришь ему кого-то из них? – Аумтехотеп старался говорить безразлично.

– Нет, но намек сделаю, что может ускорить следствие. Тит жаден, он не в отца.- Сен-Жермен отошел от колесницы.- Жди меня часа через два.

– Экипаж будет готов, господин.- Теперь Аумтехотеп говорил почтительно-громко, явно адресуя свою речь досужим ушам.- Если господину вздумается задержаться, не соблаговолит ли он послать мне записку, чтобы я мог покормить лошадей?

– Ну разумеется,- откликнулся Сен-Жермен. Он уже шел в сгущавшемся сумраке к высоким дверям, из-за которых неслись смех и возгласы. Акробаты работали, и Тит не сводил с них алчно затуманенных глаз.

Письмо Константина Модестина Дата к префекту преторианской гвардии Титу Флавию Веспасиану.

«Досточтимый префект!

У меня на руках записка, касающаяся Ракоци Сен-Жермена Франциска, в которой спрашивается, не заводил ли он когда-либо со мной разговоры, указывающие на его принадлежность к врагам Рима, и не совершал ли сей чужестранец в моем присутствии чего-либо подозрительного, приводящего к подобному выводу.

Я недоумеваю, не зная, что на это сказать, ибо все действия этого человека ясно показывают, что его интересы совпадают с интересами нашей державы. Он разводит прекрасных мулов и продает их армии по более выгодным ценам, чем многие наши сенаторы. Он активно способствует играм, владея животными и возницами, его руками усовершенствован установленный в Большом цирке орган. Он поставляет патрициям редкостные диковины, причем очень недорого за это берет, и плюс к тому помогает всем обездоленным. Можно ли его в чем-то подозревать? Империя только выиграла бы, если бы все наши римляне походили на Сен-Жермена Франциска.

Чтобы ничего не укрыть, скажу, что лично знал одного человека, которому пресловутый Франциск

чем-то был ненавистен. Армянский ученый Лед Арашнур, посетивший меня два года назад, хулил указанного Франциска, утверждая, что он не вполне человек, а легендарный египетский врачеватель, обладающий секретом неизбывного долголетия. Армянин опирался в своей напраслине на россказни какою-то египетского старика, что само по себе мало с чем сообразно. Всем известно, что армяне – даже самые образованные из них - суеверные дурни, закосневшие в своих страхах перед вещами, невнятными их уму. Безусловно, было бы чистым безумием верить этой легенде. Антипатии между людьми -обычная вещь, но даже если мы предположим, что наш Франциск - странное существо, неспособное пересечь бегущую воду или выдерживать солнечный свет, то придем к совершеннейшей несуразице. Весь Рим наблюдал Сен-Жермена в дневное время, а если бы его пугала вода, зачем бы он поселился неподалеку от Тибра?

В записке упоминается о рабах, принадлежащих Франциску и арестованных по обвинению в бунтарских замашках. Во всем Риме не найдется невольников, у каковых имелось бы меньше причин бунтовать. Люди этого человека всегда сыты, живут в прекрасных условиях, с ними хорошо обращаются, и каждому дается шанс развить свой талант. Среди них нет дезертиров, беглых чужеземных наемников и гладиаторов. Кому понадобилось их обвинять? Если бы меня попросили установить степень вины этих несчастных, я бы немедленно отпустил их восвояси, повелев уплатить компенсацию их хозяину за то время, что они просидели в тюрьме.

Зачем преторианская гвардия стремится противодействовать человеку неусыпных трудов и высоких достоинств? На него поступили анонимные жалобы? Так выбросите их. Для чего доверять об-

423 лыжным наветам? Нельзя же поливать кого-либо грязью лишь потому, что он иноземец! Признаюсь, эта история весьма огорчает меня.

Мое общение с Ракоци Сен-Жерменом Франциском, хотя и довольно поверхностное, всегда было приятным. Он любезно выискивал для моих научных занятий такие древние манускрипты, о существовании которых я даже не подозревал. Он с великой готовностью направлял меня, когда я касался в своих трудах неведомых мне областей. Ну да, ну да, он знался с Нероном - да кто ж с ним не знался? Это ведь не свидетельствует о нелояльности к Флавиям, разве не так? Кроме того, он дружил с Титом Петронием Нигером и поддерживал того даже в опале; и, говорят, был с ним в Кумах, когда тот умирал. Правда и то, что Рим не всегда уживается с Дакией, родиной упомянутого Франциска, но он ведь не дак. Какая корысть ему помогать неродному народу?

Если понадобятся мои устные показания, прошу без колебаний обращаться ко мне. Я с радостью повторю все, что письменно подтверждаю в отношении столь много сделавшего для империи человека.

С величайшим уважением, собственноручно

Константин Модестин Дат.

10 декабря 823 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 12

Чиновник был очень старым, дряблым и тучным, напоминая белую жабу, хотя у него не имелось сокровищ, которые надо стеречь. Все, чем он обладал, заключалось в кое-каких полномочиях, дававших ему, впрочем, изрядную власть. Звали его Аластором, как греческого демона мщения.

– Жалоба будет зарегистрирована,- скучно сказал он.

– Прошу прощения,- поправил его Сен-Жермен, демонстрируя преувеличенное почтение,- но это не жалоба, а протест. Я уже подавал жалобы на незаконное заключение в тюрьму моих лучших невольников. Одно дело – арестовать невинных в общей неразберихе, и совсем другое – взять под стражу навестившего их по моему приказу раба. Или вы не согласны? – Он с трудом сдерживал ярость, стараясь ее не показывать, ибо раздражение – плохое подспорье в беседах с такого рода людьми.

– История непонятная,- важно кивнул Аластор, опуская тройной подбородок на грудь.- Этот раб имел полномочия на посещение узников?

– Я разрешил ему это, и старший сын императора уверил меня, что такое возможно.

Новый важный кивок.

– Конечно-конечно. Но тут надо понять, что Тит еще не вполне знаком с тем, как делаются подобные вещи. Он должен был сначала проконсультироваться у меня. Я – старший прокуратор сената, назначенный самим Клавдием.- Старик явно гордился тем, что сумел просидеть на своем посту двадцать тревожных для римской политики лет.

– Разумеется, должен был,- согласился Сен-Жермен, борясь с новым приступом раздражения.- Но странно, не правда ли, что раб, посещавший тюрьму по моему повелению, схвачен? Это выходит за рамки общепринятых процедур. Если для такой акции имелся какой-нибудь повод, меня следовало поставить о том в известность. Ведь раб как-никак мой.

– Владельца не известили? – спросил изумленно Аластор.- Это. неправомерно. Владельцев задержанных следует оповещать о случившемся как можно скорее.

– Я живу в неподалеку от северных римских ворот, уважаемый прокуратор. И получил весть о случившемся лишь через три дня.- Сен-Жермен надеялся, что промашка тюремщиков склонит чиновника на его сторону.- Я стараюсь жить по римским законам, и меня коробит, когда отдельные римляне не выказывают к ним того же почтения.

– Похвально,- пробурчал Аластор. Он взглянул на листы с аргументами.- И печально. Весьма печально. Необходимо во всем разобраться. Такие действия незаконны.- Старик оскорбленно вздохнул.- Дело запутанное, ущемлен чужестранец. Я позабочусь, чтобы этот протест дошел до сената. Кто-то превысил власть и будет наказан. Справедливость прежде всего.

Сен-Жермен понимал, что его выпроваживают, но стоял на своем.

– Уважаемый прокуратор, я бы хотел, чтобы мне сообщали, как продвигается дело. Арест рабов лишает меня дохода. И не только меня. Мой возница Кошрод регулярно выступает за красных, их удручает его отсутствие. Они хотят знать, когда он вернется в строй.- Красную скаковую фракцию поддерживали в основном всадники и сенаторы, это соображение могло подстегнуть Аластора к решительным действиям.

– Красные, м-да,- промямлил чиновник, бросив на Сен-Жермена проницательный взгляд.- У императора много друзей среди белых.- Лицо его вновь превратилось в маску бесстрастия.- Вести придут.

Разговор был окончен, и с этим приходилось смириться. Сен-Жермен слегка поклонился и, завернувшись в тяжелый плащ вышел из полупустой курии.

Начинался сезон зимних дождей, и сенаторы, как и многие римляне, предпочитали сидеть по домам. В ненастье не открывался даже свиной рынок.

Одни лишь нищие заполняли сейчас улицы мокрого города. Они сбивались в кучки под акведуком Клавдия и бродили по рыночным площадям. В дождливую пору эти несчастные казались особенно жалкими, под стать обступающим их шелудивым дворняжкам, без устали лающим на редких прохожих.

Легкий одноконный экипаж Сен-Жермена был покрыт грязью, с его провисших бортов стекала вода. Попрошайки кружили вокруг него, как голодные падалыцики, пронзительно выпрашивая подачку. Сен-Жермен рассеянно бросил им пригоршню медных монет и свернул на Триумфальную улицу. Разговор с Аластором не сулил ничего хорошего. Сен-Жермен мрачно нахмурился, вспоминая старшего прокуратора, его дряблую чопорную физиономию. Он знал, что нет больше смысла обращаться в сенат.

Одна нищенка, семилетняя девочка, попыталась ухватиться за поручни колесницы. Бесформенная туника едва прикрывала малышке колени, из нее, как из губки, сочилась вода

– Патриций! – кричала тонким голосом девочка, яростно жестикулируя худыми как палки руками.- Добрый господин! Я – девственница! Это святая правда! Десять сестерциев за девственницу, господин! Всего десять сестерциев! Я понравлюсь тебе!

Он слишком часто слышал такие призывы, чтобы придавать им значение, но придержал лошадь, ибо был удручен.

– Сколько, дитя?

– Пять! – завопила девчонка, пытаясь грязными пальцами ухватиться за полу шерстяного плаща.- Пять! Для такого патриция – пять!

Сен-Жермен покачал головой.

– Девственница за пять сестерциев? В борделях просят вдесятеро больше.

– Четыре! Всего четыре. Ты мне нравишься, господин. Четырех будет довольно.- Она шмыгала носом, запрокидывая измазанное лицо.

Сен-Жермен раскрыл кошелек и выудил из него пару серебряных и пару медных монет. В сумме это составило ровно десять сестерциев – первоначальную цену услуг.

– Вот,- сказал он, протягивая деньги.- Возьми. Купи себе еды и место в ночлежке.

Нищенка озадаченно уставилась на него.

– А как же ты?

– Мне ничего не нужно.- Он попытался улыбнуться, но не вполне успешно.- На мой вкус ты слишком мала

– Ты не хочешь меня? – свирепо спросила девчонка.- Я – девственница! Это чистая правда! Никаких болезней или чего-то еще!

Лошадь дернулась и заплясала на месте.

– Дитя, возьми деньги и будь тем довольна. Тебе не придется себя продавать.

Чумазая мордочка исказилась от гнева.

– Евнух! Пачкун! – Малышка отпрыгнула от повозки, едва не свалившись на булыжную мостовую. Лошадь еще раз дернулась и пустилась рысцой.- Засохший червяк! Покрыватель свиней! Любитель дерьма! – Оборванка продолжала вопить, крепко сжимая в кулачке полученные монеты.

Собравшиеся вокруг нищие обидно захохотали, потом засвистели. Повозка покатила на юг. Сжимая в руках поводья, Сен-Жермен задыхался от гнева. «Ну и зачем ты так поступил? – спрашивал он себя.- Что толку от твоего доброго жеста, если тебя при этом позорят?» Его настроение лишь ухудшилось при взгляде на свинцовые небеса. Он перевел глаза на пустующую громаду Золотого дома. Веспасиан в нем занял только крыло, не понимая, что делать с остальными покоями. Мокрые стены здания казались тускло-коричневыми и радовали взор не больше, чем худшие из строений бедняцких кварталов.

Вокруг грандиозной стройки нового амфитеатра улицы утопали в грязи, вывороченной со дна осушенного озера Впрочем, огромный фундамент был почти завершен, и в нем уже проступало невероятных размеров кольцо, пересеченное траншеями коридоров, над которыми предполагалось возвести трибуны гигантской вместимости. Сен-Жермен любил наблюдать за ходом строительства, но в этот раз он спешил. Ему еще надо было попробовать повидаться с Ювином Ацестом, трибуном, ведающим тюрьмой для рабов. Два предыдущих визита не увенчались успехом, таким же, похоже, будет и третий, если позиция, занятая Аластором, отражает реальную обстановку в верхах. Что же произошло между сенатом и Титом? Почему рабы чужеземца стали предметом нескончаемой распри? Если старший прокуратор сената борется с префектом преторианцев за власть, тогда то, на чем они не сошлись, будет непременно уничтожено той или иной стороной. Его больно обжег страх за Кошрода, Тиштри и Аумтехотепа

Поглощенный своими мыслями, он не сразу заметил толпу из двадцати-тридцати человек, сгрудившуюся вокруг неподвижно лежащей под аркой цирка фигуры. Только когда его лошадь метнулась в сторону, оскользнувшись на мокром булыжнике мостовой, Сен-Жермен натянул поводья и с пробудившимся интересом взглянул на собравшийся люд.

Там были разбойного вида мужчины и грязные дети, древние сморщенные старухи и молодые неряшливые девицы, отмеченные неизгладимым тавром нищеты. Все находили жестокое удовольствие в мучениях человека, неизмеримо более несчастного, чем они.

Лежащий и впрямь выглядел жалко. Из-под грязи, покрывавшей его лицо, просвечивала мертвенно-бледная кожа – вся в ссадинах и кровоподтеках. На запястьях и лодыжках страдальца зияли воспаленные, гнойные раны, словно его пытали раскаленным железом. Он был почти гол – его прикрывала лишь короткая туника, изодранная и в отвратительных пятнах. Слоняющиеся вокруг оборванцы швыряли в него, посмеиваясь, всяческой дрянью, кое-кто отходил назад, чтобы разбежаться и пнуть беднягу ногой.

Сен-Жермен привязал поводья к поручню экипажа и вытащил из держателя хлыст.

– Эй, вы! – крикнул он, сходя на мостовую. Двое мучителей оглянулись, их грубые, злобные лица лоснились от возбуждения.- Вы! – повторил он, сопровождая свой окрик ударом хлыста по мокрому сапогу.

Еще несколько человек обернулись, и ражий детина, радостно заулюлюкав, кинулся на чужака в черном плаще. Сен-Жермен не сделал попытки уйти от атаки. Он лишь слегка отклонился, и оборванец, потеряв равновесие, грохнулся на грязную мостовую. Задыхаясь, упавший вскочил и снова двинулся к странному незнакомцу, уже, правда, с некоторой опаской. От толпы отделились несколько человек.

Детина занес кулак, намереваясь ударить противника по уху. Сен-Жермен ухватил его за руку и резко рванул на себя. Оборванец опять упал, однако не получил повреждений и встал, размахивая огромным куском кирпича Нищие засвистели, подбадривая товарища, но тот идти в бой без поддержки не захотел.

– Зайди сзади, Вардос! – прокричал он кому-то. Сен-Жермен насторожился. Одно дело – честная драка, но ему, безусловно, не поздоровится, если на него бросится вся толпа Какое-то мгновение он прикидывал, не отступить ли, но взгляд на недвижное тело укрепил его в решимости стоять до конца

Детина, оскалившись, примерялся к удару. Сен-Жермен чуть пританцовывал перед ним, кляня скользкую ненадежную мостовую и то и дело оглядываясь. Толпа, отхлынув от скорченной жертвы, уже окружила дерущихся плотным, но достаточно широким кольцом.

– Вардос! Хватай его! – Оборванец, вскинув кирпич, метнулся вперед в тот самый момент, когда Сен-Жермена облапили чьи-то ручищи.

Он, не раздумывая, присел, выскальзывая из тисков, и чавкающий удар пришелся в лицо нищему, зашедшему сзади. Тот, охнув, обмяк, а нападающий взвыл, прижимая руки к щеке, рассеченной жалом хлыста. Сен-Жермен, выпрямившись, вновь встал в боевую позицию.

– Назад,- спокойно сказал он, пошевеливая хлыстом.- Пошли прочь. Все. И побыстрее.

Ражий детина, не опуская рук и пошатываясь, смешался с товарищами. Вардос, оглушенный ударом, лежал на земле и стонал.

– Если кто-то подумывает увести мою колесницу,- заметил вскользь Сен-Жермен,- то ему неплохо бы знать, что наказанием за такую кражу является распятие на кресте с переломанными костями.

Толпа стала таять. Нищие тихо ворчали, но в их гомоне не было, злобы. Никто из них более не пытался

оспорить права незнакомца. Человек, дерущийся лучше других, вызывал почтение и опаску. Очень скоро обитатели стройки попрятались в ее тайных нишах, подвальчиках и щелях.

Сен-Жермен встал на колени, не обращая внимания на жуткую грязь. Приподняв опухшие веки лежащего, он увидел белки с сеткой красных прожилок. Человек трудно дышал – прерывисто, с хрипом, словно ему на грудь давил тяжкий груз. При дальнейшем осмотре Сен-Жермен обнарркил три сломанных ребра, одна из лодыжек избитого была сильно раздута.

Вардос, непрерывно стеная, пополз прочь.

Этот еще отлежится, подумал вскользь Сен-Жермен, а тому, над кем потешались, помочь, похоже, нельзя. Он при смерти, а ты полный болван! Но оставить смертника здесь означало предать его в руки мучителей. Осознав это, Сен-Жермен поднял несчастного и понес к экипажу.

Лошадь, всхрапнув и кося белым глазом, отпрянула в сторону, когда хозяин опустил свой груз на пол колесницы, прикидывая, как лучше пристроить его. Задача была не из легких, поскольку места в повозке хватало лишь для стоящего под навесом возницы. С большой осторожностью Сен-Жермен постарался вместить умирающего в объем под передком экипажа и, шевельнув поводьями, направил лошадку к Морским воротам, за которыми располагалась тюрьма для рабов.

Старое здание, сложенное из грубо отесанных каменных блоков, стояло в излучине Тибра – в окружении древних римских домов, напоминающих мавзолеи. В казармах, пристроенных с южной его стороны, размещались проштрафившиеся легионеры. Охрана темниц являлась для них наказанием, тюремщики сами, по сути, сидели в тюрьме.

Сен-Жермен с полчаса прождал трибуна Ювина Ацеста, после чего в приеме ему было отказано. Он едва сдержался, чтобы не потребовать объяснений у молодого мрачного офицера. Он понимал, что жизни Аумтехотепа, Тиштри, Кошрода целиком зависят от настроения стерегущих их людей. Ему ничего не осталось, как вежливо поблагодарить посредника и вышагнуть в дождь.

Порывистый ветер гнал по небу облака, одежда Сен-Жермена промокла, норовистая кобылка дрожала под струями холодного ливня. Одна радость – в сапогах его было сухо, а засыпанная в их подметки земля являлась надежной защитой от пагубного влияния водных потоков. Экипаж медленно тащился по римским улицам, забирая к востоку.

Уже почти стемнело, когда он наконец подъехал к своей вилле. Висящие под надвратными арками лампы слепо помаргивали, скрытые завесой дождя. Сойдя с колесницы, Сен-Жермен приблизился к морде кобылы.

– Славная девочка,- сказал он, любовно охлопав животное.- Ты хорошо потрудилась! – Двери конюшни были закрыты.- Эй, Рейдес, Домий, Брин-ни! – выкрикнул Сен-Жермен. Ответом ему была барабанная дробь ливня.

Наконец старый седой британец высунулся под дождь.

– Господин? – спросил он неуверенно.- Что сегодня за ночь!

– Нормальная для тех, кто сидит в сухости,- резко откликнулся Сен-Жермен, и старый Рейдес застыл в изумлении. Обычно хозяин был вежлив со слугами и всегда находил для них доброе слово.- Поставь ее в стойло, вычисти, дай теплой жидкой овсянки и позаботься обо всем остальном,- продолжал Сен-Жермен, снова похлопав лошадку.- Сегодня она сделала больше, чем можно требовать от нее.

Рейдес пожал плечами и потянулся к поводьям, но был остановлен.

– В колеснице лежит человек. Подожди, я его заберу.- Сен-Жермен осторожно извлек из повозки полумертвого незнакомца.- Хотел бы я знать, за что его так жестоко наказали… Или он сам оступился, упал? – Это были, собственно, не вопросы, а скорее размышления вслух.

Рейдес хранил молчание, хотя ему было ясно, что привезенный бедняк не оступился, а кем-то умышленно искалечен.

– Так не наказывают и рабов, но на нем нет ошейника.

– Ошейник можно и снять,- философски заметил британец.

– Можно,- пробормотал Сен-Жермен, поворачиваясь и направляясь к северному крылу своей виллы.

Ему потребовалось три часа, чтобы выкупать умирающего и осмотреть его раны. Одного только нагноения на лодыжке было достаточно, чтобы его умертвить; побои и долгое пребывание под дождем лишь ускорили неизбежное. Сен-Жермен, сдвинув брови, сидел возле стола, на котором лежал неизвестный, и жалел, что с ним нет Аумтехотепа. Тот веками был рядом и понимал хозяина, как самого себя.

Находящийся в беспамятстве человек дважды вздохнул, в груди у него что-то забулькало и затихло.

Сен-Жермен встал над безвестным бродягой, он видел, как по его лицу разливается восковая смертельная бледность. Еще до утра тело окостенеет и превратится в падаль. Требовалось время, чтобы вдохнуть в него жизнь, а его почти что не оставалось. Процедура была сложна, после воскрешения Аумтехотепа Сен-Жермен проводил ее трижды, но… ужасно давно; все помнилось, как в тумане. Сомнений – море, а ошибаться нельзя. Ну, что ж, придется действовать без ошибок!

Он вынул из инкрустированного золотом шкафчика связки сушеных трав, пузырьки с редкими смолами и настоями, потом, после минутного колебания, прошептал ритуальное заклинание и приступил к работе.

Только после явления на востоке золотого размытого пятнышка грудь мертвеца наконец поднялась и он задышал. Его плоть на ощупь была все еще холодна, кисти рук и ступни имели голубоватый оттенок, однако в нем вновь затеплилась жизнь.

Удовлетворенный проделанным, Сен-Жермен уложил пациента в постель и побрел в купальню, чтобы смыть напряжение ночи, а заодно поразмыслить, как объяснить воскрешенному, почему он воскрес

Комментарий римского императора Веспасиана к вопросу о мятежных аренных рабах.

«Сенаторы и жители Рима!

Я долгое время рассматривал дело мятежных аренных рабов, внимая советам умных людей из моего окружения. Мой старший сын, преторианский префект, со всем усердием мне в том помогал, остерегая меня от неверных решений. Мой младший сын также занимался этим вопросом, прислушиваясь к мнениям горожан и доводя до моего сведения то, что он слышал.

Римляне, владевшие арестованными невольниками, должны наверняка знать, с какой внутренней неприязнью принималось решение осудить бунтарей имперского происхождения, в то время как к невольникам, принадлежащим иноземным владельцам, мы не могли подойти с такой строгостью, ибо в наших законах нет четкости по отношению к ним. Сложилась уникальная ситуация, и, поскольку нынешнее бунтарское выступление мало, к счастью, походит на прискорбный мятеж столетия прошлого, я прошу сенат присоединить свой голос к моему, одобрив рекомендуемый к рассмотрению приговор.

Я принял решение. Оно мне далось нелегко, в той же степени, в какой нелегко было осудить и римских рабов. Однако дело чересчур затянулось, его следует привести к завершению, и как можно скорее.

Посему, если сенат поддержит меня, рабы-чужестранцы, принадлежащие иноземным владельцам, будут отправлены на арену и там преданы казни теми способами, какие изберет для них распорядитель императорских игр, намеченных на третью декаду апреля.

Мне известно, что сенат завален прошениями чужестранных рабовладельцев. Это неудивительно, ибо любой хороший хозяин своим имуществом, разумеется, дорожит. Однако рассматривать каждую просьбу в отдельности нет смысла, на это ушли бы годы и огромные деньги. И потом, было бы несправедливым предоставлять проживающим у нас чужестранцам льготы, в которых римлянам отказали.

Поэтому отклика на указанные прошения не последует, а потерявшие имущество иноземцы могут частным образом обращаться в сенат, им, как и римлянам, выплатят разумную компенсацию, ибо в наши намерения не входит кого-либо ущемлять.

Безусловно, среди осужденных найдутся рабы, никоим образом не виновные в нарушении римских законов, мы скорбим об их участи, но ситуация слишком накалена. Мы тверды, в намерении добиться порядка и по этой причине настоятельно просим чужестранных рабовладельцев примириться с данным указом, приняв во внимание специфические проблемы, расшатывающие устои империи в течение последних четырех лет после ратификации данный указ должен быть обнародован. Дальнейшее рассмотрение спорных вопросов, связанных с этим делом, прекращается на год. Если в течение этого времени появятся основания для дополнительного расследования, то будет издан соответствующий указ.

Цезарь Веспасиан.

18 февраля 824 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 13

Юст резко вскинул глаза, в кабинет вошел Моностадес.

– Где ты болтался? Раб вздрогнул, но отвечал ровно. – Несколько дней назад мне было велено найти человека, разбирающегося в ядовитых отварах.- Секретарь ухмыльнулся.- Разве хозяин не помнит о том?

В других обстоятельствах Юст послал бы за розгами, чтобы осадить наглеца. Но всему свое время.

– Ты кого-нибудь отыскал?

– Старуху, мой господин, древнюю ведьму, проживающую близ Тускула [61], среди холмов. Мне шепнула о ней прислужница молодой богатой вдовы.

– Продолжай.

– Чтобы доставить ее в Рим, понадобились десять денариев золотом и закрытый возок.

– Закрытый? Это разумно.- Юст облизнул губы, на мгновение испугавшись. В помыслах план казался хорошим, но когда он стал воплощаться в реальность… Сенатор глянул на Моностадеса.- Кого ты за ней посылал?

– Немого конюха,- секретарь ухмыльнулся еще раз.- Я не настолько глуп, чтобы впутывать в это того, кто может болтать.- Он выбрал одну из скамеек с мягкой обивкой и сел – вольность, прежде недопустимая, но господин промолчал.- Этот же конюх повезет ее и обратно… по Аппиевой дороге, где так часты несчастные случаи по причине большого движения и невозможно сыскать какие-либо концы.

– Превосходно,- произнес рассеянно Юст. Моностадес, конечно, заносится, но на карту поставлено многое. Ситуация переменится, когда все будет завершено.- Что она делает?

– Толчется на кухне. Ест и исследует запасы съестного. Очень шустренькая старушка. Ей можно довериться.

У Юста вновь засосало под ложечкой. Все оборачивалось вроде неплохо, однако… Он уставился на дальнюю стену, с фреской, изображавшей морское чудовище, подбиравшееся к прикованной к скале Андромеде. Неплохая работа, подумалось ему вдруг.

– Что мне делать с ней, господин? – прервал затянувшееся молчание Моностадес.

– Веди свою ведьму сюда. И постарайся, чтобы ее видела только кухонная прислуга.- Руки сенатора нервно задвигались. «Это мудрая мера, она позволит избавится от Оливии»,- напомнил себе он.

Моностадес вышел из кабинета и вскоре вернулся с морщинистой, иссохшей старухой. От ее многослойного облачения, на каком не имелось и двух одинаковых пуговиц, разило камфарой и гвоздикой.

– Доброго дня тебе, женщина,- сказал Юст, не вставая.- Ты можешь сесть.

– Господин очень добр.- Голос гостьи был низким, почти мужским. Усевшись, старуха презрительно хмыкнула.- И кто это будет? Соперник, любовник? Или политический враг? Или одна из твоих незамужних дочурок нуждается в небольшом облегчении? – Казалось, происходящее ее забавляло.

– У меня нет дочерей,- кратко ответил Юст.- Мой раб,- он кивком указал на Моностадеса,- говорит, что ты разбираешься в ядовитых отварах.

– Не стоит играть в кошки-мышки, сенатор.- Ведьма скрестила на груди тощие руки.- Говори, что тебе требуется. Я не торгуюсь. Цена будет одна. И не вздумай мне угрожать, ты обломаешь зубы. Меня есть кому защитить.

Юст пожевал губами.

– Скажи, возможно ли опоить кого-нибудь так, чтобы стало ясно, что человек отравлен, но при этом оставить его в живых? – Он взял со стола пергамент и стал сворачивать его в трубку.

– Конечно возможно. Если человек этот здоров. Одышка и рези в желудке могут все усложнить.- Во

взгляде старухи блеснуло нечто похожее на любопытство.

– Никакой одышки, никаких резей,- жестко ответил Юст.

– Сколько же лет твоему человеку? Много ли он пьет? Есть ли у него дурные привычки? Он тощ или толст? – Вопросы следовали один за другим, глазки маленькой ведьмы сверкали.

– Этому человеку,- со вздохом ответил Юст,- пятьдесят с небольшим, он много пьет и любит покушать. Это, по сути дела, я сам.- Его порадовало неприкрытое изумление собеседницы.- Теперь тебе ясно, что я беспокоюсь не зря.

– Не понимаю, зачем тебе это нужно.- Обезьянью мордочку ведьмы искривила гримаса недоумения.

– Ситуация весьма деликатная,- сказал Юст, решив сыграть в откровенность. В конце концов, когда все уладится, он позаботится о том, чтобы эта мегера исчезла с лица земли.- Я женат. И уже в третий раз. С первой женой я развелся из-за поразившего ее слабоумия, вторая, увы, умерла. Это должно было заставить меня призадуматься, но я решился на третью попытку. Как выяснилось, напрасно. Моя теперешняя жена молода и очень распутна, сейчас мы живем порознь. Я хочу развестись с ней, однако обычный порядок не даст мне настоящей свободы. Нас, возможно, и разведут, но она останется в Риме и, используя свои связи, причинит мне немало хлопот. У нее слишком скверный характер, добрая женщина, да-да, уверяю тебя. Если же будет доказано, что моя благоверная пыталась меня отравить, то развод не вызовет сложностей и ее, по меньшей мере, сошлют. Вот зачем, женщина, мне нужен особенный яд, способный вызвать болезнь, но не убить меня окончательно. Я собираюсь поужинать с ней через несколько дней. Мне надобно заболеть после этой трапезы, и столь тяжко, чтобы всем стало ясно, что виной тому яд. Рим и так полнится слухами, что брак наш несчастлив. Если все пройдет гладко, она исчезнет из моей жизни, и я буду свободен, чтобы заняться…

– Преследованием другой дичи? – язвительно предположила старуха- Слушай, а ты и впрямь редкостный негодяй!

– Что? – вскинулся Юст.- Придержи свой язык, почтенная! Иначе…

– Нужен тебе яд или нет? – резко спросила старуха.- Если да, ты проглотишь все, что тут будет сказано!

– Нет, это ни с чем уж не сообразно! – Юст закатил глаза к потолку.

– Тогда ищи помощи у кого-то другого.- Старуха сделала вид, что хочет уйти.

– В конце концов, людям в преклонных летах дозволяется многое.- Юст шумно вздохнул.- Ладно, почтенная, я все стерплю. Говори что находишь нужным.- Сложив молитвенно руки, он устремил взгляд на прелести Андромеды.

Если его поведение и обескуражило гостью, она ничем не выказала того. Ее грубый голос звучал по прежнему твердо.

– Ты хочешь, чтобы твою жену лишили всех прав и, возможно, сослали? Зачем тебе это? Ты промотал ее приданое? Или содеял что-то еще?

– За ней ничего не дали,- бесстрастно парировал Юст.- Я получу свой яд?

– Получишь, не беспокойся. Он доставит тебе неприятности, но, к сожалению, не убьет. Тебя будет

тошнить день-другой, потом придет слабость и откроется сильный понос. На недельку, не более. Ты это переживешь.

– Переживу и останусь в силе? – переспросил Юст с тревогой.

– Ну разумеется. Племяннице императора евнух не нужен.- Ведьма расхохоталась, заметив его страх.- Чему ты удивляешься Корнелий Юст Силий? Ты думаешь, в лачуге близ Тускула не слышали про тебя? Ко мне забредают многие. За эликсирами для поддержания мужской силы. И гладиаторы, и другие. Три года назад я еще верила их байкам о распутстве твоей жены. Но потом стали являться и те, кому ты помогал с ней управляться, и я все поняла.

– Они лгали,- заявил, не моргнув глазом, Юст.

– Да неужели? Ну-ну. Итак, Этта Оливия Клеменс тебе надоела, и ты собираешься избавиться от нее. Что ж, избранный тобой способ все-таки лучше убийства- Маленькие яркие глазки посуровели. Поднявшись на ноги, старуха скривилась.- Ты получишь свой яд, Силий, и точно такой, какой тебе требуется. Тебя от него просто вывернет наизнанку.- Она отвернулась и сплюнула.

– Ты наглая дрянь! – взорвался наконец Юст, лицо его побагровело.

– И честная, Силий,- спокойно откликнулась ведьма.- Я дрянь, а ты вознамерился погубить собственную жену. Что ж, мир по-прежнему состоит из дерьма и меняется мало. Правда, в мои времена убивали открыто, но сейчас это не в моде.

– А были ли у тебя времена? – съязвил он, задыхаясь от ярости.

– В мои времена, я стояла выше тебя, сенатор.- Старуха не сводила взгляда с лица Юста, ее яркие

глазки смеялись.- Не пытайся меня убить. Теперь или позже. Многие пытались, а я все еще жива

Юсту вдруг захотелось узнать, кого она имеет в виду. Кто из его соседей-сенаторов обращался к этой карге за подмогой? Что она для них делала? И почему и впрямь до сих пор жива? Он свирепо ощерился и процедил сквозь зубы:

– Подобная болтовня ничего не стоит. Если твой яд причинит мне вред, сенат получит разоблачающее письмо, и префект преторианской гвардии тоже. Если же все пройдет хорошо, тебя ожидает солидная премия.

– Я не нуждаюсь в подачках! – выкрикнула с нежданной горячностью ведьма.- Держи свои денежки при себе. Я могла бы жить в роскоши, но меня от нее мутит! – Она пошла к выходу и в дверях обернулась.- Яд получит твой раб. У меня дома. И доставит его тебе. Не делай глупостей, Силий. Если бы у меня не имелось защитников, я давно была бы мертва. Помни об этом.

– Послушай,- вскричал неподдельно заинтригованный Юст,- если деньги тебе не нужны, зачем же ты занимаешься этим?

Ответом была улыбка, от которой ему сделалось холодно.

– Затем, что я вас всех ненавижу. Я думала, это нетрудно понять.- Дверь кабинета закрылась.

– Следуй за ней,- приказал Юст Моностадесу.- Не разрешай ей бродить по дому. Позже я сообщу, как следует поступить.

Моностадес скривил полные губы.

– Возможно, она и не врет про защитников, господин.

– Возможно.- Юст грозно нахмурился. Ему не хотелось обсуждать что-либо с рабом.- А еще возможно и то, что с кого-то спустят плетью три шкуры. Причем с большой расстановкой.- Он взглянул на секретаря, словно жрец, оглядывающий животное, назначенное для заклания.- Ты довольно крепок. Тебя не скоро проймет.

– Я во всем повинуюсь тебе, господин,- пробормотал Моностадес, серея от страха.

– Тогда ступай и приглядывай за старухой. Раб, пятясь, ушел.

Оставшись один, Юст уселся за стол и подтянул к себе восковую табличку, чтобы составить письмо к Оливии с извещением о намерении отужинать с ней – достаточно вежливое (для постороннего глаза) и со скрытой угрозой (чтобы она не могла ему отказать). Он тщательно отбирал фразы и почти закончил работу, когда в дверь постучали.

– Меня нельзя беспокоить,- рявкнул сердито Юст.

Стук повторился.

– Господин, к тебе посетитель,- робко крикнул дворецкий, не решаясь войти.- Он утверждает, что у него важное дело.

– Оставьте меня в покое.

Рабы, кажется, сговорились вывести его из себя. •- Этот человек не уходит.

– Скажи ему, что я занят и не принимаю.- Юст отложил табличку и потянулся к чернильнице, чтобы перенести черновик на пергамент.

– Он говорит, это срочно,- проскулил дворецкий.

– Ладно, я дам ему шанс. И вышвырну за порог, если он пришел с какой-то безделицей. А тебя вздерну на дыбу.- Юст скрипнул зубами.- Поторопись.- Он слышал, как раб, испуганно всхлипнув, бросился прочь.

Ждать не пришлось: за дверью послышался звук энергичных шагов, он приблизился, затем стих, затем дверь распахнулась, и в кабинет вошел красивый мужчина в одеянии из армянской парчи.

– Сенатор Силий? – небрежно спросил он.

– Да.- Юст растерялся. Гость произвел на него впечатление.

– Мое имя Лед Арашнур,- сказал посетитель.- Я – армянский ученый, занимающийся в Риме научными изысканиями и попутно расследующий деятельность некоего Ракоци Сен-Жермена Франциска Мне стало известно, что он помимо всего прочего является любовником Этты Оливии Клеменс.

– Моей жены? – глупо спросил Юст и, помедлив, указал гостю на кресло с высокой спинкой и обтянутой шелком подушкой.- Тогда, пожалуй, нам стоит поговорить.

Текст пергамента, покрытого древнеегипетскими письменами и тайно доставленного Сен-Жермену из тюрьмы для рабов.

«Приветствую тебя, господин, а также передаю поклоны от Тиштри и от Кошрода!

Сегодня мы узнали, какой нам вынесли приговор, и нимало не удивились ему. Бунтовщиков не шлют на галеры, нас ждет арена. Для меня это нечто новенькое, а персу с армянкой песок знаком хорошо. Кош-род даже разочарован.

Римских-рабов распяли. Вероятно, то же случится и с нами. Так, по крайней мере, тут говорят.

думаю, ты сумеешь, когда все кончится, вытребовать наши тела, что поможет избежать излишних недоразумений. Кошрод даже шутит по этому поводу, а Тиштри немного побаивается. Ведь ей только предстоит перерождение, а Кошрод уже через это прошел. На наше счастье, мы вместе и хорошо понимаем друг друга. Тиштри бранит Кошрода за глупое поведение и говорит, что таким, как ты, он не станет и через тысячу лет.

Мы готовы к суровому испытанию. Персу не терпится вырваться из темницы, хотя я намекнул, что о скачках ему придется на долгое время забыть. И о Риме, ведь не годится разгуливать по вечному городу тому, кто истек кровью у всех на глазах. У тебя есть поместье в Таллии – возможно, ты спрячешь нас там. Или в каком другом месте на век-другой, впрочем, столетия, я думаю, хватит, чтобы история позабылась и мы могли вернуться к тебе.

В ожидании скорой встречи

Аумтехотеп.

27 марта 824 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 14

Сен-Жермен пробежал глазами письмо и обратился к молодцеватому преторианскому трибуну.

– Благодарю,- тихо сказал он, сворачивая папирус.- Благодарю. Передайте мою признательность уважаемому префекту.- А может быть, и не только префекту, подумалось вдруг ему. Он забросал прошениями половину чиновников Рима Результат получился аховым, но все-таки сносным.- Как только моих рабов вынесут через врата смерти, я заберу их тела. Офицер изучающе глянул на чужеземца

– Они станут падалью. Зачем это тебе?

После минутного колебания Сен-Жермен произнес:

– В моем народе существует поверье, что рабы, умершие раньше своего господина, должны быть особым образом похоронены, иначе после его смерти они станут ему докучать.- Правдой тут было то, что в некоторых краях люди действительно придерживались таких взглядов.

– А-а,- протянул облегченно трибун.- Дело в религии. Тит интересовался этим вопросом,- торопливо пояснил он.

– В Риме свои обычаи, у нас свои,- спокойно произнес Сен-Жермен и возблагодарил небеса за терпимость римлян к чужеземным религиям.

– Разумеется,- согласился трибун.

– Не желаешь выпить вина или закусить на дорогу? Я тотчас же распоряжусь. Тебя обслужат здесь или в саду. Цветы уже распускаются.

Трибун сделал вежливый жест.

– Нет-нет, Франциск. Я не располагаю временем, но за внимание благодарен. Префект говорил, что ты очень любезен, и это действительно так.- Офицер учтиво кивнул и повернулся к двери.- У тебя прекрасная вилла,- вырвалось у него.

– Надеюсь,- пробормотал Сен-Жермен. Он проводил трибуна до колоннады, где тому подали лошадь, и, когда топот копыт затих, направился к северному крылу виллы.

– Роджериан!

Человек, пришедший на зов, двигался медленно и смотрел исподлобья.

– Да, господин? – Акцент выдавал в нем уроженца Гадеса

Сен-Жермен с шумом захлопнул входную дверь и быстро пошел по коридору.

– Времени мало, а у нас много хлопот.

– Каких? – Роджериан выбивался из сил, стараясь не отстать от хозяина.

– Тит наконец-то прислал разрешение. Когда рабы будут казнены, мне разрешат забрать тела Аумтехотепа, Кошрода и Тиштри. Нам предстоит как можно быстрее вывезти их из Рима.- Он стремительно вошел в свой кабинет и подбежал к столу.- Принеси мне судовые реестры. Ты знаешь, где их найти. Кажется, какой-то из моих кораблей, находящихся в Пизе, отправляется в Утику [62]. Нам надо бы его придержать.- Сен-Жермен уселся за стол и придвинул к себе лист папируса.- Сегодня же отправь туда одного из возниц. Дай ему денег, чтобы почаще менял лошадей, и накажи не тратить время на отдых. Я хочу, чтобы мое послание было доставлено в шесть дней.

Роджериан кивнул и прошел в смежную комнату, чтобы отыскать нужный ларец. Не разбираясь в древней латыни, он выудил из укладки все документы и отнес их в кабинет.

Письмо капитану было готово, теперь хозяин заполнял два папируса сразу, уверенно выводя строки как правой, так и левой рукой. Роджериан, никогда такого не видевший, издал изумленный возглас и вытаращил глаза.

Хозяин подписал письма и улыбнулся.

– Ты уже здесь? Хорошо. Одно из этих посланий для Тиштри, другое – для человека в Утике, к которому я ее посылаю.- Сен-Жермен хотел сказать что-то еще, но передумал и, подтащив к себе новый лист, принялся его заполнять.- Раз Тиштри преобразится, ей на первых порах будет нужен наставник,- пробормотал он скорее для себя, чем для слуги.- Сбратий вполне подойдет, да она и сама неглупа.

– Этот Сбратий… он такой же, как ты? – спросил Роджериан с неловкостью в голосе.

– О нет! – Сен-Жермен рассмеялся.- Он такой же, как ты.

Роджериан оцепенел.

– Как я? И сколько еще таких же? Сен-Жермен ответил не сразу; внимание его было

занято очередным письмом. Наконец он снова поднял глаза.

– Лично я знаю шестерых, то есть шестерых по-настоящему воскрешенных. Бывали и неудачи. Я слыхал, что есть и другие, но сам их не встречал.- Он сложил папирус, запечатал его и взялся за новый.

Но слуге не хотелось сворачивать начатый разговор.

– Зачем его воскресили? – Ему страшно было спросить, зачем воскресили его самого.

– Он был очень сведущим человеком… во многих науках, и потом жрецам Имхотепа хотелось попробовать. В тот раз нам. все удалось.- Темные магнетические глаза странно блеснули, и слуга содрогнулся.- Почему ты не спрашиваешь о себе? Тебе ведь хочется расспросить меня, верно?

Роджериан несмело кивнул.

– Да, хочется,- признался он, чувствуя слабость в коленях.

– Если бы ты видел себя, валяющегося в беспамятстве…- Сен-Жермен осекся и смолк.- Тебя истязали,- добавил он, помрачнев.- Если бы я вовремя не подоспел, с тебя содрали бы кожу.- Глубина шевельнувшейся в нем ярости поразила его самого.- Я не мог оставить тебя там. Просто не мог – и мне нечего больше прибавить. Роджериан угрюмо молчал.

– Я помню, как умирал мой сын,- тихо сказал он через какое-то время.- Рана, совсем маленькая, оказалась смертельной. Перед кончиной его согнуло в дугу, но помочь ему было некому.- Слуга отвернулся, устремив взгляд в окно.- Сказать Рейдесу, чтобы запрягал экипаж и выбирал возницу для дальней поездки?

– Да,- кивнул Сен-Жермен.- Я выпишу подорожную, чтобы его не трогали на заставах. Пусть отправляется тотчас, как будет готов. Снабди его провиантом и сменой одежды.

– Я обо всем позабочусь, а Рейдес знает возниц.

Роджериан, поклонившись, ушел. Сен-Жермен покачал головой. Для такой изнурительной скачки лучше всего подошел бы Кошрод, но тот томился в тюрьме и сам нуждался в том, чтобы его увезли подальше от Рима и римских легионеров. Печально улыбнувшись, он принялся изучать корабельный реестр.

Когда Роджериан возвратился, решения были приняты, а надлежащие документы составлены, сложены и запечатаны.

– «Штормовой вал», стоящий в Сипонте, вскоре отправится в Новый Карфаген [63]. Капитан зайдет в Рим, чтобы повеселиться на свадьбе у брата, и возьмет Аумтехотепа на борт. В Новом Карфагене живет один большой любитель искусства и старины. Он будет счастлив заполучить раба-египтянина.- Заметив, что глаза Роджериана затравленно дернулись, Сен-Жермен улыбнулся и сделал успокоительный жест.- Не все хозяева обижают своих рабов, старина Я не послал бы Аумтехотепа к тому, кто станет плохо с ним обращаться.

– Но ты не знаешь наверняка, как все обернется >- глухо заметил слуга.

– Зато я знаю, что первая жалоба Аумтехотепа лишит его обидчика коллекции драгоценных камней. Поверь, Роджериан, я понимаю, что делаю. Теперь ты одобряешь меня? – В темных глазах заискрилась усмешка.

– Не мое это дело – одобрять или не одобрять,- сказал слуга, глядя в сторону.

– И то верно.- Сен-Жермен указал на другую связку листов.- Это все для Кошрода. Его путь более сложен, ему следует покинуть пределы империи, по крайней мере на время. Не только из-за известности нашего перса, но еще и потому, что персидские заговорщики стремятся прибрать его к рукам, чтобы использовать в своих политических целях.- Он издал звук, похожий на слабый смешок.- Думаю, они плохо себе представляют, на что замахнулись, но лучше не рисковать.

– Куда он отправится? – спросил Роджериан, плохо понимая, почему ему оказывают такое доверие.

– В Регию на «Трезубце», потом в истринскую Полу, и дальше по суше в горы, в маленькую горную деревушку. Там какое-то время ему будет неплохо.

– Откуда такая уверенность?

– Я родом из тех мест, и хотя мое племя для тамошних жителей теперь просто легенда, они еще помнят о нас.- Темные глаза говорящего затуманились. С явным усилием он вновь перевел свой взор на слугу. Если общество горцев покажется ему скучным, найдутся другие люди, например в Синопе, которые под мое поручительство с огромной радостью примут его.- Сен-Жермен встал и потянулся.- В тех краях у меня много друзей. Кошрод без помощи не останется.

– Почему ты так о них беспокоишься? – спросил вдруг Роджериан.

Вопрос, казалось, повис в воздухе. Сен-Жермен долго стоял над столом, перебирая и поправляя связки приготовленных документов. Наконец он сказал:

– Мы связаны кровью.

– И Аумтехотеп?

– Аумтехотеп связан со мной взаимным обетом.- Взглянув на Роджериана, Сен-Жермен понял, что тот спрашивает о себе.- Ну-ну, успокойся, приятель. Тебя никто не неволит оставаться при мне. Ты можешь быть рядом, а можешь уйти, я не обижусь. Но накажу всякого, кто обидит тебя.

Роджериан призадумался, потом с решительным видом кивнул.

– Тогда я пока что останусь.

– Я тронут.- Сен-Жермен побарабанил пальцами по полированной крышке стола.- Мне надо взглянуть на возницу. Не хочешь ли прогуляться со мной?

Рейдес стоял у колесницы, успокаивая четырех норовистых лошадей.

– Они свежие,- уверил он хозяина, как только тот ступил на конюшенный двор.

– Вижу. Кто едет? – Сен-Жермен окинул упряжку опытным взглядом.- Гнедой потеет.

– Это не страшно. Он просто долго не был на солнце.- Рейдес похлопал другую лошадь.- Вот за эту кобылку я волновался, но, когда проверил копыта, понял, что с ней все хорошо.

– Я рассчитываю на них,- нахмурился Сен-Жермен и отвернулся от лошадей. Через конюшенный двор широкими шагами шел молодой уэльсский возница. Высокий, с болтающимися руками и самоуверенным взглядом, он поразительно походил на Кошрода.

– Господин,- заявил юноша, поклонившись.- Я буду в Пизе через пять дней, или ты можешь бросить меня в бассейн, кишащий акулами.

– Сделай это и получишь свободу и пять племенных кобыл,- откликнулся Сен-Жермен.

– Пять племенных кобыл и свобода? – Юноша замер, уставившись на хозяина.- За такой приз я доскачу до Британии.- Он вскочил в колесницу и принялся собирать поводья.- Слишком много ремней, господин. Поначалу мне это не нравилось, но Кошрод научил меня кое-чему. Каждая лошадь становится паинькой, если знаешь, что делать.- Его ухмылка явственно говорила, что кто-кто, а уж он-то посвящен во все тонкости обращения с новой упряжью.

Сен-Жермен взялся за поручень колесницы.

– Не лети сломя голову. Главное, что от тебя требуется, это доставить послание вовремя и по возможности не пробуждая ни в ком излишнего любопытства. Вот подорожная.- Он протянул юноше свиток.- В ней сказано, что ты – нарочный и везешь мои письма капитану моего корабля. Это все, что ты должен знать. Помни, если тебя задержат, нам всем тут грозят неприятности, и нешуточные.

– Я понял, мой господин,- сказал возница, и его молодое лицо стало серьезным.

– Надеюсь, что понял.- Вскинув руку, Сен-Жермен отступил от колесницы, возница отпустил вожжи, и лошади с места в карьер вылетели с конюшенного двора на дорогу, вписываясь в широкий и плавный ее поворот.

– Он справится,- сказал Рейдес.- Он молод, горяч, но мозги у него на месте. Скачка лошадей успокоит, потом он переведет их на рысь. Это самый выгодный темп, я так ему и сказал. Рысью такие лошади могут бежать долго.

– Если не сотрутся копыта,- пробормотал Сен-Жермен.- Вот что теперь меня беспокоит.- Он покачал головой.- Я все еще взвинчен, Рейдес. Битва была столь долгой, что мне как-то не верится в ее благополучный исход.

Рейдес пожал плечами.

– Все будет в порядке. Так говорят в наших жилищах. Не каждый хозяин столь рьяно стоит за своих рабов.- Большими ладонями старик охлопал свою тунику, выбивая из нее пыль.- Мы знаем, что происходит.

– Рабы знают все,- с усмешкой сказал Сен-Жермен.

– Да уж побольше других,- заявил с достоинством Рейдес.- Не смейся, господин. Мы знаем многое, и очень тебе благодарны. Если бы все хозяева делали для своих невольников хотя бы половину того, что делаешь ты, то беглецов бы в горах поубавилось и прекратился бы разбой на дорогах.- Сложив на груди руки, британец шевельнул подбородком.- Вот все, что мне хотелось сказать.

Сен-Жермен молчал, ибо не был уверен, что, окажись в тюрьме Рейдес или умчавшийся на север уэльсский возница, он с тем же рвением бросился бы их выручать.

– Вряд ли,- сказал он вслух.

– Что? – слепо моргнул старик.

– Ничего, Рейдес. Просто мне в голову лезут всякие мысли.- Он рассеянно огляделся по сторонам и увидел стоящего поблизости Роджериана – Пойдем, старина Рассортируем послания, которые ты отправишь с другими курьерами.

– Время. Вопрос времени – самый главный из мучающих разум вопросов.- Это было сказано возле фонтана.

– Господин? – спросил Роджериан. Его чувства к новому хозяину не поддавались определению. Благодарность за возвращение к жизни мешалась в уроженце Гадеса со страхом, который внушали ему замечаемые в себе перемены.

Сен-Жермен нетерпеливо мотнул головой.

– Не могу убедить себя, что дело улажено,- сказал он, охваченный мрачным предчувствием, в чем-то в своей неотвратимости схожим с удлиняющимися тенями в саду.

Письмо раба Моностадеса к Корнелию Юсту Силию.

«Господин!

Армянин не солгал. Они снова виделись. Поздно ночью он как-то пробрался в дом - наверное, через крышу. Никто из рабов не поднял тревогу. Возможно, они подкуплены. Он ушел за час до рассвета. Окна спальни глухо задрапированы, мне не удалось выяснить, что творилось внутри, но, уж конечно, там не велись любезные разговоры.

Я. побеседовал с одной их трех поварих, она утверждает, что госпожа живет очень замкнуто, ни

с кем не сносится и писем не получает. Тем не менее они с Франциском как-то уславливаются о встречах - значит, им помогает кто-то из слуг. Задумайся, господин, так ли надежна приставленная к ней охрана.

Мне кажется, с обвинением сейчас выступать преждевременно. Суду потребуются неопровержимые доказательства измены обвиняемой стороны, а их еще предстоит раздобыть. Я спрашивал прачку, нет ли на постельном белье, которое ей приносят от госпожи, каких-либо характерных следов, но та утверждает, что нет, а у нес наметанный глаз на подобные вещи. Возможно, этот Франциск умнее, чем мы думаем, и берет твою жену на полу или подкладывает под нее собственную одежду. Нам нечего предъявить суду, господин. Подожди, пока мы не уверимся в предстоящем свидании, и еще раз поужинай перед этой ночью с женой. Я застукаю любовников на горячем, а ты сляжешь с признаками отравления. Все части сойдутся, ее обвинят - ты останешься чист.

Из всего того, чем ты намерен меня поощрить, я выбрал бы постоялый двор в Остии. Я мало понимаю в посевах и не умею управляться с домашним скотом, а вот таверна мне подошла бы. Ты будешь в ней самым желанным гостем, мой господин, я же, и отпущенный на свободу, сохраню тебе преданность до конца своей жизни.

Собственноручно и с изъявлениями глубочайшей почтительности

Моностадес.

9 апреля 824 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 15

Когда завершилась битва кавалеристов – четвертое действо в программе императорских игр,- солнце поднялось высоко и жара в Большом цирке сделалась нестерпимой. Веспасиану подали вино и воду со льдом; по трибунам забегали торговцы напитками, а продавцы колбасок и мясных пирогов приуныли.

Большой военный оркестр грянул марш, публика, немилосердно фальшивя, его подхватила. Над ней на веревках, свисающих с каркаса навеса, раскачивались мальчики с раскрашенными бутафорскими крыльями, они швыряли в толпу цветы и монеты.

Константин Модестин Дат повернулся к своему гостю, протягивая ему большой веер.

– Вот, возьми. Думаю, тебе это понадобится. Лицо Сен-Жермена в отличие от лица хозяина ложи было совершенно сухим.

– Вряд ли,- пробормотал он, но веер взял и лениво взмахнул им, разгоняя душный, застоявшийся воздух.

– Жаль, что так вышло с твоими рабами,- сказал Модестин, поправляя подушки.

– Да.- Сен-Жермену не хотелось обсуждать эту тему.

– Мне кажется, это Домициан заставляет отца идти на поводу у толпы. Прискорбно, весьма прискорбно. Казнь должно проводить по закону, а не исходя из чьих-то капризов.

Сен-Жермен словно окаменел. Он больше не слышал гомона черни и криков разносчиков, расхваливающих свой товар. Издалека, как через слой ваты, до него донеслись звуки водяного органа.

– Что ты имеешь в виду?

– Что? – Модестин повернулся.- Ну разумеется, тот позор, которому подвергнут несчастных. Осужденные будут брошены на растерзание диким зверям. Я думал, ты знаешь.

– На растерзание? – прошептал Сен-Жермен.- Нет, я об этом не знал.- Он резко встал.- Прошу меня извинить. Мне надо уйти… я…- Голос его осекся, отказываясь повиноваться.

– Сочувствую и понимаю. В твоем положении я тоже не стал бы на это смотреть,- сказал Модестин.- В подобной казни нет никакого достоинства Рим теряет величие, нравы нищают.

– Да,- механически произнес Сен-Жермен, пытаясь заставить мозг включиться в работу. Впрочем, его тело уже отреагировало на ситуацию, и ноги сами несли хозяина к лестнице, спускавшейся под трибуны. Еще не поздно, еще есть время, говорил он себе. Надо лишь добраться до них, а там… Все как-нибудь образуется, если ему удастся увидеть Кошрода, Аумтехотепа и Тиштри. Стиснув зубы, он побежал, перескакивая через ступеньки. Им грозит страшная участь, за которой последует истинная, необратимая смерть. Стоявший внизу страж хотел было задержать чужеземца, но, глянув в его лицо, поспешно отступил в тень.

В подвалах цирка поднимали вверх тяжелые клетки. Скрипели канаты, рабы потели, больше от страха, чем от жары и усилий,- ведь за толстыми прутьями метались свирепые звери, натасканные на людей.

Одна из клеток опасно накренилась, огромная косматая лапа с изогнутыми когтями ударила по железу. Рабы подались в сторону, медведь издал низкий лающий звук.

В толпе наблюдателей Сен-Жермен заметил знакомца и взмахом руки велел тому подойти.

– Где содержатся осужденные? – спросил он без околичностей.- Скажи, Цодес.

Старый вольноотпущенник недовольно вздохнул.

– На той стороне цирка,- с кривой ухмылкой ответил он.- И не пытайся, Франциск. Их охраняют преторианцы. Вчера арестовали двоих, попробовавших к ним подобраться, а те всего лишь хотели дотронуться до любого из смертников. На счастье. Вот дуралеи.- Старик тоскливо качнул головой.- Особенно жаль армянку! Она была украшением римских арен, а теперь превратится в падаль. Сброд ничего не ценит. Я удручен.

– Мне надо добраться до них.- Сен-Жермен придвинулся к Цодесу.- Я ничего не знал о зверях. Я думал, всех осужденных распнут на крестах. Ветеран вздохнул.

– Мы тоже так думали,- пробормотал он и зашагал по темному коридору.- Домициан приказал все изменить. Дабы напомнить чужестранцам, что их здесь только терпят.

Им пришлось приостановиться. Клетка, которую поднимали, была огромной, в ней бесновались три тигра. Сен-Жермену всегда нравились эти огромные кошки, но сейчас они показались ему отвратительными.

– Дурное решение,- философски заметил Цодес.- Осуди того, кого считаешь мятежником, но не тревожь невиновных и законов не попирай!

– Не ходи со мной, раз там солдаты,- нетерпеливо сказал Сен-Жермен.- Я сам их найду.

– А когда найдешь, наделаешь бед, от чего несчастным станет лишь хуже. Кто-то должен тебя осадить,- заметил старик. Они подходили к конюшенному двору, и в коридоре становилось светлее.- Если ты разозлишь преторианцев, они подрежут твоим рабам сухожилия, и звери пожрут их первыми.- Он положил на плечо Сен-Жермена огромную руку, на которой недоставало двух пальцев.- Лучше погибнуть, сопротивляясь. Не лишай своих любимцев этой возможности. Пятьдесят вооруженных солдат – что ты сделаешь против них?

Сен-Жермен понимал, что слова ветерана разумны, но не мог примириться с этим.

– Мне надо их повидать. Цодес вздохнул.

– Послушай, Франциск, дай слово, что не будешь вести себя глупо, и я тебе помогу. Но если потом ты когда-нибудь об этом обмолвишься, меня ждут крупные неприятности. И не только меня.- Он подслеповато прищурился, когда они вышли на свет, и поднес руку к глазам.- Даешь ты мне слово, Франциск?

– Да,- быстро сказал Сен-Жермен, загораясь надеждой.- Я буду весьма осторожен и никогда не выдам тебя, старина

Старик-гладиатор с минуту смотрел на него, потом решился.

– Ступай за мной.- Слегка прихрамывая, Цодес пошел через конюшенный двор. Сен-Жермен поспешил за ним, отставая лишь на полшага. Они нырнули под галерею в той части цирка, где проходили тренировки кавалеристов и где сейчас не было ни души.

– Здесь.- Цодес остановился под колодцем, пропускавшим свет в нижний ярус. Вскинув руки, он ухватился за перекладину и, подтянувшись, исчез в узкой дыре.- Поторопись! – донесся сверху его шепот.

На мгновение Сен-Жермен застыл, потом поднял руку и с легкостью повторил маневр ветерана Цодес скрючился в тесном, примыкавшем к колодцу тоннеле.

– Сюда Быстрее. Пока нас никто не заметил.- Он помог спутнику втиснуться в щель.- Теперь помолчим.- Старик приложил палец к губам и пополз по тоннелю.

Сен-Жермену доводилось слышать россказни о потайных переходах в Большом цирке; он, впрочем, пропускал их мимо ушей, считая, что всяческих лабиринтов в этом древнем строении и так больше, чем надо бы. Тем не менее слухи оказались правдивыми. Тоннельчик нырнул вниз, и сообщники оказались в извилистом коридоре, проделанном в толще каменных перегородок. Земля под ногами была неровной, время от времени стены прохода сужались, почти не давая возможности протиснуться между ними. «Мы словно движемся внутри гигантской морской раковины»,- подумал Сен-Жермен, прислушиваясь к отдаленному гулу трибун.

Вдруг Цодес замер и жестом остановил своего спутника. Они добрались до скрещения переходов. Старик с величайшей осторожностью заглянул за угол и, удовлетворившись увиденным, поманил Сен-Жермена к себе.

– Ступай туда,- прошептал он.- Для двоих там нет места. Держись чуть правее. Я буду ждать тебя здесь.- Старик подался назад – в боковую нишу.- Не тяни там. Их скоро отправят.

Сен-Жермен кивнул, потом пополз мимо Цодеса к пересечению секретных ходов. Он свернул за угол, и вскоре справа обнаружилась ниша с отверстием, сообщавшимся с камерой, где содержались обреченные

на гибель рабы. Не дыша, Сен-Жермен протиснулся к этой отдушине и посмотрел вниз.

Камера была довольно просторной, в ней размещались около восьмидесяти заключенных – атлетического в своей массе сложения. За прутьями дальней решетки толклись скучающие охранники. Сен-Жермен решил, что они вряд ли заметят его, и перевел взгляд на узников. Эсседарии, с волосами, стянутыми на затылках небрежным узлом, гладиаторы с обритыми черепами, андабаты [64] без масок, но с характерно белыми лицами и прочие ожидающие своей участи осужденные в большинстве своем были мрачны. Они знали, что их ожидает. Несколько человек играли в карты, хотя им не на что было играть, зрители насмехались над ними. Женщина-андабат прилегла в темном углу, бесстыдно раскинув ноги и хриплым голосом приглашая мужчин в последний раз полакомиться ее телом.

Кошрод сидел поодаль от остальных, с ним были Аумтехотеп и Тиштри. Не имея способа их окликнуть, Сен-Жермен устремил на троицу напряженный взгляд. Посмотрите вверх, мысленно приказывал он, умоляю вас, посмотрите!

Аумтехотеп первым заметил его, но даже не шелохнулся, а лишь судорожно вздохнул. Потом египтянин очень медленно наклонил голову и, очевидно, что-то шепнул, потому что Тиштри потянулась к Кошроду. Взяв того за рукав, она быстро глянула на хозяина и тут же опустила глаза. Кошрод продолжал сидеть, как сидел, но спина его напряглась.

Через какое-то время перс встал, якобы для того, чтобы размяться, и принялся с отрешенным видом

слоняться по камере. На него не обратили внимания, тут каждый был занят собой. Оказавшись под самой отдушиной, Кошрод остановился и словно бы нехотя прислонился к стене. Слепо помаргивая, он вскинул глаза, демонстративно почесывая подбородок. Взгляды раба и хозяина встретились, потом перс прошептал:

– Ты уже знаешь?

– Да,- откликнулся Сен-Жермен.- Я не в силах ничего изменить и умру с вами.- Он говорил очень тихо, так, чтобы его слышал только Кошрод.

– Нет,- возразил возница, взмахнув рукой.- Это бессмысленно.

– Что же тогда? – спросил Сен-Жермен, не сводя глаз с обреченного друга.

– Отомсти за нас! – Кошрод оттолкнулся от стенки и зашагал прочь.

Сен-Жермен глядел на него, ощущая холодную ярость. Он еще не знал, на кого изольет свой гнев, но был уверен, что вскоре даст ему волю.

– Ну, хватит! – закричал снаружи младший распорядитель игр.- Пора. Пошли на песок. Вы знаете, что вас ожидает.

Кучка гладиаторов атаковала преторианцев, но стычка была короткой и окончилась тем, что буянов повалили на землю.

– Следующих подрежут,- холодно предупредил распорядитель.- Вы ведь не новички. Вам известно, что допускается, а что – нет.

– С голыми руками на зверей не выходят! – прокричал ему кто-то.

– Мне тоже это не по душе,- отозвался распорядитель.- Я просил, чтобы вас распяли. Я противился этой казни. Вы не заслуживаете подобного обращения.- В его голосе звучало сочувствие.- Если бы не распоряжение императора, я бы отказался от участия в этом деле.

Охранники протолкались в камеру и, тыча мечами, стали вытеснять из нее заключенных.

Сен-Жермен покинул свое укрытие и вернулся к Цодесу.

– Откуда я смогу это видеть? – прошептал он сквозь сжатые зубы.

– Ты хочешь смотреть? – Старик был ошеломлен.

– Нет, не хочу. Но я должен.- Он схватил провожатого за плечо.- Покажи мне место. И скорее.

Цодес подчинился, двинувшись туда, откуда они пришли, но свернув к другому колодцу.

– Здесь есть прорезь. Достаточная, чтобы все видеть. А я, пожалуй, пойду. Мне не хочется оставаться.

– Ступай.- Сен-Жермен задохнулся от прилива благодарности к старику.- Я не забуду твоей услуги.

– Не имеет значения,- прозвучало в ответ, и Цодес, прихрамывая, засеменил по секретному коридору.

Рабы на арене жались друг к другу, образуя компактные группы, чтобы отразить первые наскоки зверей. Многие хорошо знали повадки животных, и один чистильщик клеток даже хвастал, что ему известно словечко, способное усмирить цирковых львов. Но к ним вдоль барьера бежали, увы, не львы, а сарматские волки – поджарые, сильные и бесстрашные. Те, кто прежде работал с этими людоедами, закричали от ужаса, малодушные попадали на колени, смельчаки же готовились к бою. Сен-Жермен услышал, как какой-то гладиатор взревел:

– Разделите их и ломайте им шеи! Ломайте им шеи!

На другой стороне арены возникло движение, там появилась дюжина крупных медведей. Огромные и с виду неуклюжие звери принюхались и побежали к людям. Ожидание в клетках явно раззадорило их.

Сен-Жермен приник к щели, чтобы не упустить ничего.

Со стороны врат жизни донесся ужасающий звук – там визжали разъяренные вепри. Вес каждой из этих диких свиней превышал человеческий вдвое, а их поворотливость и клыки устрашили бы даже тигра. Перегородки подняли, и двадцать секачей с подожженной на загривках щетиной понеслись по песку.

Рабы запаниковали, кто-то бросился в сторону пустующих клеток, надеясь найти там спасение, но волки были настороже. В воздух взметнулась длинная тень, послышался вопль и отвратительный хруст – вожак стаи повалил жертву на землю.

Трибуны возликовали, Веспасиан приосанился и довольно кивнул старшему сыну.

Теперь, когда первый раб был растерзан, волки окончательно осмелели и, кружа вокруг безоружных людей, набрасывались на крайних, утаскивая их под барьер. Медведи присоединились к волкам, вставая на задние лапы.

Кто кричал громче, осужденные или зрители, невозможно было понять. Четверо вепрей бросились к самой большой группе рабов, те кинулись врассыпную, на песке остались тела, вспоротые острыми словно бритвы клыками.

Волки готовились к новой атаке. Двое стали подкрадываться к Кошроду, Аумтехотепу и Тиштри. Один из хищников прыгнул – толпа заревела. Кошрод, изловчившись, поймал зверя в полете и стал задирать ему морду, не давая раскрыть пасть. Обладая той же нечеловеческой силой, что и его господин, молодой перс переломил вожаку позвоночник и повернулся к другому хищнику, прокричав что-то через плечо. Тиштри кивнула и принялась отвлекать внимание зверя, пока Кошрод его не настиг.

Они таким образом убили еще четырех волков, приветствуемые восхищенным ревом трибун, но остальным жертвам от этого легче не стало. Многие из рабов были уже мертвы или содрогались в агонии раздираемые зубами, лапами и клыками. Медведя с возницей в когтях атаковали двое хвостатых четвероногих. Звери грызлись в борьбе за добычу, пока от несчастного не остались клочки.

Сен-Жермен зажмурился от невыносимой боли в груди, когда матерый секач напал на Аумтехотепа. Вепрь подбросил египтянина в воздух и распорол его от ключиц до бедра. В щель проник запах крови и внутренностей – плотный, душный, почти осязаемый. Один из волков затрусил к лежащему и впился ему в горло. Кошрод отшвырнул очередного убитого хищника и двинулся к мертвому другу. В глазах его сверкали слезы и ярость.

– Нет,- выдохнул Сен-Жермен, заметив, что один из медведей катится к персу.- Нет, берегись!

Медведь нанес Тиштри скользящий удар, отбросивший ее под копыта бегущего вепря. Злобно визжа, тот принялся топтать потерявшую сознание жертву. При этих звуках Кошрод повернулся и увидел идущего на него людоеда. За мгновение до того, как огромные кривые когти впились в его тело, перс выпрямился и застыл, бесстрашный, великолепный – настоящий принц, каковым он и был,- равнодушный к смерти и не принимающий поражения.

Сен-Жермен обессилел от внезапного чувства потери, и это его спасло, иначе он проломил бы перегородку и выскочил на арену, чтобы пасть вместе с друзьями. Из горла его вырвался тонкий причитающий звук.

Он не имел представления, сколько времени пролежал без сознания. Все было кончено, на арене хозяйничали верховые, убирая длинными крючьями то, что там оставалось. Сен-Жермен отшатнулся от прорези, почуяв вонь, исходящую от песка, и с усилием встал. Каждое движение давалось ему с болью, словно это его терзали когти медведей и топтали копыта щетинистых секачей.

Он почти доковылял до нужного светового колодца, когда его остановил звук голосов. Опершись о стену, Сен-Жермен стал слушать.

– Я поверил тебе на слово, и кончим на том,- произнес баритон с резкими нотками, присущими говору младшего императорского сынка.- Толпе эта затея понравилась, чего же еще желать?

Другой голос звучал приглушенно, и слов было не разобрать.

– Мне наплевать, что тебе сказано. Я не хочу это ни с кем обсуждать. Дело сделано. Люди довольны. Мой отец утверждает, что перемены благоприятны.

Домициан умолк, выслушивая возражения, потом раздраженно сказал:

– Я никому не давал обещаний. Оставьте меня!

Последовали невразумительные увещевания и шлепанье двух пар удаляющихся сандалий. Сен-Жермен в молчании ждал. Когда все звуки, кроме немолчного гула трибун, затихли, он схватился за перекладину и спрыгнул вниз.

Нужно, забрать тела или то, что от них осталось, подумалось ему вдруг. Тит дал разрешение и сочтет странным, если чужеземец им не воспользуется. Сен-Жермен с трудом представлял себе, как сможет погрузить в колесницу истерзанные останки друзей, но был уверен, что сделает это. Он шел к вратам смерти, чувствуя, как душа его покрывается гранитом и льдом.

Кто-то окликнул ею, он не стал оборачиваться: он не хотел ни с кем говорить.

– Франциск! – повторил настигающий голос, принадлежащий, возможно, Некреду. Этой сволочи, вероятно, хочется позлорадствовать по поводу смерти Кошрода и Тиштри. Что ж, тогда его ждет незавидная участь. Сен-Жермен сузил глаза.

– Франциск! – Неотвязный преследователь дышал ему прямо в затылок.

– Что? – Сен-Жермен обернулся и на мгновение растерялся.- Лед Арашнур?

Лжеармянин нагло выкатил большие глаза.

– Не следовало пренебрегать моим предложением, досточтимый Франциск,- сказал он с резким смешком.- Теперь этот перс не твой и не мой. Согласись, всего этого можно было бы избежать.- Наглец наслаждался местью.

– Чего можно было бы избежать? – спросил Сен-Жермен ровным тоном.

– Ареста, отсидки в тюрьме и позорной казни.- Арашнур явно любовался собой.- Несколько высосанных из пальца доносов, и смотрите, что может из них получиться! Римляне легковерны и мнительны. Всякий намек на бунт их страшит.

– Так это твоих рук дело? – Вопрос дался Сен-Жермену с трудом, но голос его звучал по-прежнему

ровно. Он стоял совершенно недвижно, но все в нем звенело от напряжения.

– Отчасти,- радостно произнес Арашнур.- Письмишко здесь, словцо там – глупые римляне довершили все остальное. Ах, почему ты не захотел послушать меня? Мы заключили бы великолепную сделку…

Лжеармянин не закончил тирады. Плечи его сдавили тиски рук Сен-Жермена, неотвратимо сводя в единое целое кости и плоть.

– Ты – безжалостный подлый мясник, ты – гнусный падалыцик и мерзавец! – Тиски все сжимались. Красивое лицо Арашнура исказила гримаса.- Ты, верно, гордишься собой? Тогда присоединяйся к тем, кого ты сгубил. Почувствуй их боль, Арашнур, испытай, что они испытали! – Лжеармянин пронзительно закричал, когда его ключицы хрустнули и обломки костей стали входить ему в грудь.

Сен-Жермен смотрел на врага, из которого уходила жизнь, но не чувствовал облегчения. Кошрода, Тиштри, Аумтехотепа вернуть было нельзя. Он действовал механически, словно бы одурманенный парами наркотика.

Лед Арашнур закашлялся, попробовал рассмеяться и выплюнул кровь.

– Слишком поздно, Франциск.- Он захлебывался.- Слишком поздно. Там знают.- Раздалось ужасное клокотание, а потом Лед Арашнур тяжело осел и повалился набок. Кровь потекла из его носа и рта, а на лице персидского заговорщика навсегда застыла ухмылка.

С минуту мститель глядел на поверженного врага. Что он хотел сказать этим «там знают»? Кто знает? И что? Сен-Жермен вдруг понял, что пора уходить, и пошел прочь, сначала медленно, затем все быстрее. Боль утраты продолжала в нем разрастаться, заслоняя собой весь окружающий мир.

Письмо лекаря Поллукса к Корнелию Юсту Силию.

«Привет тебе, досточтимый сенатор!

Моя неприятная обязанность состоит в том, чтобы сообщить тебе, что твои опасения вполне обоснованны. Предоставленный материал обследован с тщанием, что дает мне право с сожалением констатировать: приступы, на которые ты жалуешься, действительно вызваны отравлением.

Ты упоминаешь, что в обоих случаях эти приступы тебя мучили после приемов, которые оказывала тебе твоя супруга в ее отеческом доме, где она в настоящее время живет, и намекаешь, что, возможно, либо сама Этта Оливия Клеменс, либо кто-то из ее окружения желает тебе зла. В письме твоем также сказано, что ваши взаимоотношения с женой менее сердечны, чем тебе бы хотелось, и что ты подозреваешь ее в тайной связи с кем-то другим. Если это так, то наиболее вероятным будет предположение, что подобными действиями она хочет подтолкнуть тебя к мысли о расторжении вашего брака. Часто целью отравителя является не убийство, как таковое, а лишение кого-либо какого-то вида дееспособности. Иногда женщина, не желающая иметь с мужчиной интимную близость, подсыпает ему в пищу или питье порошки, обессиливающее его естество.

И все же это лишь подозрения. Причиной твоих недугов вполне может быть какая-то пища, которую не принимает твой организм, о чем не известно ни тебе самому, ни повару твоей радушной супруги. Многие люди мучаются от подобных вещей, пока не поймут, чего им нельзя есть, и отравляются тем, что для другого здорово.

К сообщению прилагаю описание проведённых исследований, а свои выводы я могу засвидетельствовать где угодно и на этот случай даже составил копию того, что сообщаю тебе. Если возникнет нужда в дополнительных разъяснениях, я готов их предоставить.

Всегда к твоим услугам

Поллукс, практикующий лекарь.

3 мая 824 года со дня основания Рима.

Описание проведенных исследований.

Рвотные массы, извергнутые желудком, сенатора были добавлены в пищу трех крыс. Трех других крыс покормили аналогичной по составу едой, но без упомянутых выше добавок.

Три первые крысы издохли, у двух обнаружены внутренние ожоги с раздражением в области ртов и анальных отверстий.

Другие предоставленные сенатором материалы были смешаны с различными травами и затем размазаны на небольшом кусочке слоновой кости, который сделался несмываемо черным. Такое воздействие на слоновую кость могут оказывать некоторые разновидности ядов.

При высушивании фекалий сенатора были обнаружены кристаллоподобные вещества, подчас свидетельствующие о наличии раздражающих веществ в организме».

ГЛАВА 16

Теперь в смежной с ее спальней комнате постоянно находились рабыни, поэтому по ночам Оливия стала убегать в сад. Она ждала Сен-Жермена, бодрствуя под разросшимися деревьями и воображая себя абсолютно свободной. Сохранять эту иллюзию помогали запущенные растения, буйно наползавшие на неухоженные дорожки и оплетавшие чашу бездействующего фонтана. Оливия словно сливалась с кусочком дикой природы – он был заброшен, забыт, ей казалось, что вот так же забыта-заброшена и она.

В эту сладкую грезу властно вторгалась лишь тоска по Сен-Жермену. Он был нужен Оливии, без него жизнь была ей не в жизнь. Каждую ночь томилась она в ожидании и каждую ночь возвращалась в постель одна. В последние дни ей стало чудиться, что произошло нечто ужасное. Она не знала, что делать, и просто ждала.

Наконец он пришел. Минула полночь, луна уже падала к горизонту, в саду витал легкий запах цветов. Ночной ветерок шелестел в кронах деревьев, и Оливия полудремала на грубо сколоченной широкой скамье.

Тихий шорох, мягкий стук каблуков, к ней приблизился черный призрак, словно насквозь прохваченный мерцанием лунного света, льдистый свет мерцал и в его темных печальных глазах. Напомнив себе, что все это может оказаться лишь сном, Оливия встала. Гость не обнял ее, он опустился перед ней на колени, отводя в сторону взор.

– Оливия.

– Сен-Жермен.- Ей хотелось дотронуться до него, но она почему-то знала, что этого делать нельзя.

От громады конюшни отделилась какая-то скрюченная фигура, и заскользила к деревьям, но ее не заметил никто.

Что с ним было? Куда он пропал? Почему не являлся так долго? В голове Оливии завертелись вопросы, но она была абсолютно уверена, что сейчас ей лучше молчать. Сначала надо привыкнуть к этому незнакомому человеку.

Он чувствовал пропасть, разверзшуюся.между ними, и не понимал, как ее пересечь. Оливия превратилась в дальний маяк, мигающий ему из тумана и напоминающий, что в новом и безутешном мире еще существуют какие-то горстки тепла.

– Скажи, Оливия,- тихо спросил он, устремив свой взгляд в ночное пространство,- когда умерли твои братья, когда казнили отца, что ты ощущала? Было ли у тебя такое чувство, будто из твоей груди вырвали сердце? Проклинала ли ты солнце за то, что оно встает?

– По временам – да,- ответила она ему ласково, как ребенку.- Порой, кроме ненависти к Юсту, я ничего не находила в себе и жила по инерции. Дышала, спала, умывалась, ела, однако все это делало какое-то постороннее тело, а я была спрятана где-то внутри. Словно меня погребли в мягкой и влажной гробнице. Я…- Она осеклась, когда он поднес руку ко лбу и нервным движением вытер глаза- Я спрашивала себя, зачем существую. Каждый день походил на другой, я ни в чем не видела толку.- Она бросила взгляд на яблоню, голубую от лунного света. Ночной ветерок нес прохладу, ей сделалось зябко.

– Почему же ты не решилась покончить с собой? Что остановило тебя? – В колени Сен-Жермена впивались мелкие камешки, но он не чувствовал боли.

Оливия вздрогнула.

– Ты.- Признание прозвучало естественно, как дыхание. Оливия призадумалась.- И мой гнев. Я не хотела доставить удовольствие Юсту.- Она попыталась рассмеяться, и это ей почти удалось.

Сен-Жермен качнулся вперед и уткнулся липом в ее бедра.

– Оливия, я убил человека и не испытал ничего. Ничего. Ни ярости, ни сожаления, ни удовлетворения. Возможно, это от потрясения. Я видел их кровь, их смерть…

– Чью кровь? – спросила она, чувствуя, как напряглись его руки.

– Моих людей, осужденных за подстрекательство к бунту. Они очень многое значили для меня.

Из зарослей сорняков на дорожку выбралась кошка. Она сверкнула глазами, потом зашипела и, фыркнув на парочку, побежала к конюшне.

– Они были такие, как ты? – прошептала Оливия, садясь на скамью и прижимаясь к его затылку щекой.

– Только один,- сказал Сен-Жермен и умолк, не решаясь открыть ей правду о Тиштри.- У меня не было времени, чтобы выручить их. Распятие отменили…- Он замолчал, чувствуя, что валится в бездну.- Оливия, подари мне себя. Подари, если я имею на это хоть какое-то право.

Она запустила пальцы в жесткие волосы, запрокидывая его голову для поцелуя, но резкий звук, пришедший из глубины сада, ей помешал.

– Кошка,- выдохнула Оливия.- Неужели ей негде бродить? – Наклонясь к Сен-Жермену, она стала целовать его брови, глаза, потом отстранилась. Бледное лицо возлюбленного показалось ей лицом утопающего, в темных глазах угадывались мольба и призыв.

– Оливия,- произнес он хрипло и встал, ощущая, что она потянулась за ним.- Оливия! – У нее ослабели колени.

В тени садовой стены прятался Моностадес. Он нервничал, он боялся быть обнаруженным и не смел приблизиться к парочке, хотя ему ужасно хотелось послушать, о чем они говорят. Впрочем, того, что он видел, уже было достаточно. Чужеземец подхватил супругу хозяина на руки и, подержав ее так какое-то время, опустил на скамью. Жена сенатора не дала нахалу отпор, а, наоборот, распахнула перед ним одеяния. Моностадес вытянул шею. Белизна женской кожи блеснула во мраке, потом ее погасил черный плащ чужеземца. Луна забежала за облако, и парочка словно слилась с ночной темнотой. Раб, потирая руки, засеменил к конюшне.

Голова Сен-Жермена покоилась у нее на груди. Сердце его разрывалось от боли и благодарности. Он осторожно и нежно гладил возлюбленную, чувствуя, как затихают ее содрогания.

– У меня нет слез. У нас их почти не бывает.- Он задохнулся от сладкой муки и снова заговорил: – Если бы ты меня вдруг оттолкнула…

– Ш-ш-ш,- пробормотала она.

– …Я умер бы, я бросился бы в огонь. Я только теперь это понял.- Он вновь потянулся к ней.- Ты спасла меня.- Его губы коснулись ее губ.- В тебе моя жизнь, мое счастье.

Оливия заглянула в бездонную глубину его глаз.

– Сен-Жермен,- сказала она вдруг,- ты знаешь, я бы хотела…

– Чего, Оливия? – Он смотрел на нее, не прерывая ласки.

– Если можешь, попробуй освободить меня от меня. Я устала, я хочу передышки. Пусть останется только любовь. Освободи меня от памяти плоти.- Она сама плохо понимала, о чем его просит, и в то же время знала, что он все поймет.

– Иди ко мне.- Сен-Жермен улыбнулся.- То, что не дано одиночкам, легко достижимо вдвоем.- Он продолжал нежно пощипывать ее кожу.- Ничего не бойся. Вообрази себя цветком, раскрывающим лепестки. Навстречу солнечному теплу, воздуху и струям дождя. Они чуть колышутся, словно танцующие фигуры.- Сен-Жермен помолчал не прекращая касаний.- Думай лишь о тепле, вливающемся в тебя, растущем в тебе и обвивающем твое тело подобно усикам набирающих силу растений. Ты привязана ими к солнцу и в то же время свободна. Солнце освобождает.- Он прижался к ней.- Будь как солнце, как солнечный свет, меняющийся от белого к золотому. Стань вместе с ним белой, а потом золотой, а потом красной, как пылающий факел. Это все ты – ты факел, ты жгучий огонь, ты сияющая комета, приходящая ниоткуда и уходящая в никуда…

Оливия так и не поняла, в какой момент на нее снизошло чувство преображающего, ослепительного восторга. Плоть ее содрогалась в спазмах сильнейшего извержения, но это было ничто в сравнении с тем, что испытывало ее освобожденное существо, парящее в запредельных сверкающих высях, где не угадывалось ничего, кроме любви и нежной, ласковой, питающей ее силы.

Сад сделался мокрым от обильной росы. Сен-Жермен стоял возле Оливии. Хотя птичий хор еще не грянул, какая-то птаха рке начинала попискивать. Далеко на востоке в ночных небесах появилась серебряная полоска.

– О, если бы ты мог остаться…- пробормотала Оливия, сжимая его пальцы.

Сен-Жермен шевельнулся.

– Одно твое слово, и я останусь.- Прежде он никогда такого не говорил,

– Правда? – Она опустилась на скамью, протягивая руку к накидке. Теперь, после жарких объятий, ее вдруг пробрал утренний холодок.

– Да.- Темные глаза загорелись.

– Но…- Оливия испугалась. Безумец, он ведь и впрямь может остаться. Трудно представить, что выкинет Юст, узнав, что его жена уже много лет имеет любовника, доставляющего ей наслаждение. Она содрогнулась.- Нет, Сен-Жермен. Ты должен уйти. Мой муж просто взбесится, мы и так сильно рискуем. Он терпит лишь тех, кто со мною жесток.- Оливия смолкла. Ей не хотелось думать о Юсте.

– Когда мы увидимся? – спросил Сен-Жермен.- Сегодня? Завтра? Скажи.- Он отпустил пальцы возлюбленной, но только затем, чтобы освободившейся рукой приподнять ее подбородок.- У меня есть обязательства перед мертвыми, остальное – твое.- Сен-Жермен порывисто наклонился и поцеловал ее в губы.- Пришли мне записку, и я буду рядом, дай только знак. Я – твой, ты – моя, нам нельзя расставаться надолго.- Он выпрямился, прислушиваясь.- Скоро проснется прислуга. Как смотрят рабыни на твои ночные прогулки в саду?

– Сквозь пальцы. Стены высокие, снаружи охрана Они понимают, что госпоже не сбежать.

– Глупые курицы,- Сен-Жермен улыбнулся.- Я ухожу?

Оливия неохотно кивнула

– Ступай, Сен-Жермен. Мои тюремщицы по утрам проверяют, на месте ли я.- Она привела в порядок одежду.

– Когда мы увидимся?

– Я дам тебе знать. Теперь Юст не часто навещает меня, но все же нам следует соблюдать осторожность. Иначе…

– Пустое.- Сен-Жермен помог ей подняться.- Не тревожься, Оливия.- Его объятие было крепким и быстрым.- Ты подарила мне жизнь.- Он резко повернулся и быстро зашагал по садовой дорожке к зарослям овивающего стену плюща.

Оливия села и привалилась к спинке скамьи. К тому времени, как она задремала, Сен-Жермен уже выходил за городские ворота, а Моностадес топтался возле спальни Корнелия Юста Силия, ожидая, когда хозяин проснется.

Прошение, поданное старшему прокуратору сената

«Досточтимые сенаторы!

Представляю вам данное прошение о возмещении ущерба, нанесенного некоему Роджериану из Гадеса, с тем чтобы восстановилась попранная справедливость.

Законы империи преступил некто Лин Эней Дези-дерий, проживающий в Риме и имеющий под Гадесом земли. Дезидерий заключил с вышеупомянутым Роджерианом обычный контракт, доверив тому управление одним из своих поместий.

Объезжая свои угодья, Дезидерий остался доволен работой Роджериана и сказал, что намерен забрать

его в Рим. К подобному повышению Роджериан, не имея опыта работы в патрицианских домах, совсем не стремился, о чем он и сказал Дезидерию, но тот отмахнулся.

По прибытии в Рим Роджериана поселили в какой-то каморке, плохо кормили и не давали работы. Он удивлялся, но дворецкие говорили, что Дезидерий имеет на него особые виды. Что это за виды, вскоре выяснилось, ибо однажды сильно подвыпивший Дезидерий стал обвинять новичка в лености и уклонении от домашних работ. Роджериан попытался объяснить, что ему пока еще не давали никаких поручений. Дезидерий взъярился и приказал сечь кнутом дерзкого наглеца. Экзекуции продолжались десять дней кряду. Дезидерий на каждой присутствовал, поощряя действия палачей.

Раб, ходивший за обессилевшим от побоев Роджерианом, шепнул тому, что хозяин частенько так поступает с людьми, которых привозит из сельских поместий, выбирая для своего развлечения иноплеменников, с тем чтобы не возроптала местная челядь. Прислуга относилась к Роджериану с сочувствием, но из боязни никто за него не вступался. Никому также не пришло в голову сообщить несчастному, что действия Дезидсрия незаконны и что он может искать защиты у городских властей.

Безусловно, римское правосудие способно защитить каждого несправедливо утесняемого в пределах империи человека, однако крайне необходимо, чтобы утесняемые знали свои права. Роджериан из Тодеса честно выполнял условия договора и в награду получил обращение, едва его не сгубившее.

Теперь за него вступаюсь я, Ракоци Сен-Жермен Франциск, и подаю вам это прошение, с тем чтобы

вы рассмотрели дело и наказали преступника, пользующегося тем, что его жертвы не знают римских законов. Я заявляю, что подобрал упомянутого Роджериана возле строящегося Амфитеатра Флавия. Шел дождь. Роджериан валялся на мостовой и, будучи без сознания, мог умереть, ибо обитатели подземелий и не думали оказать ему помощь.

Позвольте напомнить, уважаемые сенаторы, что умышленное нанесение вреда рабам и селянам есть вопиющее оскорбление правового римского кодекса, в частности утверждающего, что хозяину запрещается обходиться с рабами жестоко. В крайнем случае рекомендуется использовать розги, не причиняющие телесных увечий, а кнут может быть применен только против свершившего тяжкое преступление. Я утверждаю, что преступление налицо, только преступником является не Роджериан, а Дезидерий.

Я заявляю, что Роджериан в данное время служит у меня в качестве управляющего и останется таковым, ибо я закрепил его зависимость от меня мелкой медной монетой, поскольку более крупные деньги он отказался принять.

Если возникнут сомнения в приемлемости такой сделки, за последующие годы зависимости я уплачу любую назначенную сенатом сумму, а пока будьте уверены, что Роджериан предстанет перед полномочной комиссией, как только она сочтет нужным его опросить. Я же, в свою очередь, уверен, что справедливое решение дела в пользу пострадавшего селянина не заставит себя ждать.

Собственноручно, со всем почтением

Ракоци Сен-Жермен Франциск.

Вилла Ракоци,

10 июня 824 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 17

Слабость Юста была притворной. Сенатор ' полулежал в постели, облокотившись на одну из пяти огромных подушек с выражением терпеливой покорности на лице. Гость нервно расхаживал по спальне; полы тоги, перечеркнутой пурпурными полосами, били его по лодыжкам. Он свирепо поглядывал на лежащего.

– Но, Юст, ты мне нужен. Ты обещал помочь.

– Я бы и рад,- слабым голосом произнес Юст,- но сам видишь…

– Как это не вовремя! – сетовал гость.- Отец колеблется, не решаясь прижать иудеев…

– А твой брат спит с иудейской царицей.- Юст вздохнул и указал гостю на кресло.- Сядь же, Домициан. Твоя беготня меня утомляет.

Домициан нехотя сел.

– И все-таки, что же с тобою стряслось? Ты заболел?

– Нет,- отвечал Юст с печальной улыбкой.- Все значительно хуже. Я, хвала небу, здоров, но меня пытаются отравить. О том говорит отчет лекаря, исследовавшего мои выделения…

– Ты шутишь! – воскликнул Домициан.- Отравить? Это ужасно. Кто же посмел отважиться на такое злодейство?

Юст пожевал губами.

– Полагаю, моя собственная жена. Этот приступ, третий по счету, наступил, как и два предыдущих, после вечера, проведенного с ней. Мы теперь проживаем раздельно, и я стал искать пути к примирению, но, вижу, напрасно. Оливия ненавидит меня, и ее ненависть все возрастает.- Отстраненный жест рукой недвусмысленно демонстрировал, что сенатор настроен философски.- У нее любовник, она молода, ей хочется удовольствий.

– А ты, кажется, хочешь ее оправдать? Нет, Юст, это переходит все мыслимые границы. Одно дело – мириться с интрижкой, но к покушениям на убийство столь же спокойно относиться нельзя. Если ты не примешь ответных мер, она в конце концов добьется желаемого, а прочие неверные жены решат, что у них развязаны руки.

Юст отвел взгляд.

– Мне кажется, я сам все это навлек на себя,- мрачно произнес он, зная, что Домициан ему не поверит.- Оливия с первых дней нашей жизни дала мне понять, сколь неумеренны ее аппетиты, а я… я не всегда мог соответствовать им. Сначала я думал, что первые всплески ее чувственности улягутся и она постепенно утихомирится, но теперь опасаюсь, что там, где я видел лишь пылкость, гнездится настоящий порок.- Голос его ослабел, сенатор умолк, потом встрепенулся.- Ты тоже молод, Домициан, и еще не знаешь, как нелегко зрелому человеку избавиться от заблуждений, какие внушает ему любовь к юному и прелестному существу.- Юст откашлялся и виновато понурился.- Не стоило мне все это говорить. Надеюсь, ты сохранишь мою тайну…

– Но ведь на карту поставлена твоя жизнь! – Домициан вскочил с кресла и вновь забегал по комнате.- Я не могу закрыть на это глаза. Ты нужен империи, Риму!

– Возможно, мне хочется умереть,- грустно вымолвил Юст.- Я никогда не желал ей зла, но она, видимо, полагает, что я слишком плохо с ней обходился. Это ужасное ощущение, Домициан.

– Умереть, чтобы ублажить свою развратную женушку? Юст, это попросту глупо. Разведись с ней,

предъяви доказательства ее измены и попыток тебя отравить. Это не просто домашняя ссора, это мерзкое злоумышление против семьи, против основы основ, против всего того, что свято для Рима.- Ударив сжатым кулаком по ладони, сын императора встал у постели и громко спросил: – Кто ее любовник? Тебе это известно?

– О да,- Юст молитвенно сложил руки.- Я ценю твое внимание к моим семейным проблемам, мой друг, но позволь мне разобраться с ними так, как я сочту нужным.

– Нет! – заорал Домициан. Его крик испугал стоящего за дверью раба, и тот сунулся в комнату. Домициан коротко выругался.

– Поди прочь,- мягко сказал Юст прислужнику, пытаясь скрыть раздражение. Он сумел подвести беседу к весьма важному повороту и досадовал на заминку.- Когда со мной молодой цезарь, никому из домашних не следует нас беспокоить.

Раб убрался. Домициан закусил губу.

– Злодеяние должно быть наказано. Взять армянина, с каким ты хотел меня познакомить. Его убийца так и не найден. Это позор.

– Возможно, ученого убил кто-нибудь из аренных рабов. Многие из них были взволнованы гибелью своих сотоварищей. Ему не следовало заходить под трибуны.- Втайне Юст был доволен этим стечением обстоятельств. Арашнур знал слишком многое о его тайных планах, чтобы оставаться в живых. Он вполне мог донести на своего временного союзника в случае возникновения между ними каких-либо трений, и, чтобы вывернуться, Юсту пришлось бы доказывать, что армянин никакой не ученый, а персидский шпион.- Жаль,- добавил сенатор с лицемерной печалью.- Он был так молод.

– Да, жаль,- холодно согласился Домициан.- Впрочем, сейчас речь не о нем, а о твоей преступной супруге.

– Эта тема весьма мучительна для меня,- пробормотал в притворном смущении Юст, очень довольный, что его понуждают продолжить беседу.

– Ты сказал, что знаешь, кто делит с ней ложе.- Домициан снова сел и подался вперед.

– Сам я ничего не видел, но за ней какое-то время следил мой библиотекарь, грек. Согласно его отчетам, этот человек навестил Оливию дважды.- Сенатор потер лоб.- Ситуация скользкая. У него влиятельные друзья.

– Влиятельнее твоих? – надменно спросил Домициан.- Кто же он – уж не дружок ли моего старшего братца?

– Он действительно знаком с твоим братом,- подтвердил Юст, понимая, что соперничество между Титом и Домицианом может сыграть ему на руку.- Тит, насколько я знаю, высоко ставит его.

– Естественно,- усмехнулся Домициан.- Римлянин, опустившийся до сожительства с иудейкой, будет смотреть сквозь пальцы на шашни других римлян.

– Этот человек не римлянин,- очень спокойно произнес Юст, искоса наблюдая за собеседником.

– Не римлянин? Тогда кто же? Неужто какой-нибудь чужестранец? Патрицианка опустилась до связи с иноплеменником? Я не верю своим ушам!

Не давая Домициану снова взвинтить себя, Юст быстро сказал:

– Этот человек – Ракоци Сен-Жермен Франциск.

– Франциск? – Домициан порывисто встал.- Ты говоришь, Франциск? Но ведь не было даже намека. Значит, он – любовник твоей жены? – В глазах молодого цезаря читалось явное замешательство.- А впрочем… почему бы и нет, если он хороводится с Титом.- Эти слова прозвучали как приговор. Домициан повернулся к Юсту.- Когда они познакомились? Как?

Юст не торопился с ответом.

– Впервые они повстречались на банкете у Тита Петрония Нигера. Тот принимал Нерона. Франциск тоже был приглашен.

– Петрония давно нет в живых. Ты хочешь сказать,- снова повысил голос Домициан,- что твоя жена спит с этим мужчиной уже… сколько там? Около семи лет?

– Не знаю,- пролепетал Юст, передергиваясь от очевидности вывода.- Не знаю, но очень возможно, что это и так.

Домициан вдруг успокоился. Он перестал метаться по комнате и сел на постель.

– А знаешь ли ты, что против него велось следствие, которое было приостановлено? Одного из капитанов Франциска поймали на незаконном провозе зерна. Будучи в то время префектом, я сам принимал решение по этому делу.- Домициан ухмыльнулся.- Незавершенное следствие можно возобновить. Чужеземец, владевший группой мятежных рабов и занимающийся контрабандой должен заставить отца призадуматься.- Он просиял.- Если его убрать с дороги, твоя супруга останется в одиночестве и вряд ли пойдет на решительные шаги.

Не стоит слишком легко соглашаться, напомнил себе Юст.

– Идея таит подводные камни. Мне не хотелось бы раздувать этот скандал.

– Юст, Юст,- проникновенно сказал Домициан,- твоя жена тебя же бесчестит. Почему ты не решаешься с ней развестись? Отец расположен к тебе, он не прочь с тобой породниться…

– Я думаю о разводе,- медленно произнес Юст.- И как-то даже о том обмолвился в беседе с твоим отцом. Но… чрезвычайно трудно заставить себя пройти через это. Я не хочу причинять ей боль.- Он откинулся на подушки.- Ладно, Домициан. Твои доводы убедительны. Озаботься тем, чтобы преторианцы вновь присмотрелись к Франциску и, если вскроются новые обстоятельства, лишили его возможности общаться с моей женой. Эта связь… пятнает ее. Возможно, наши добрые отношения опять восстановятся.

– Не обманывай себя, Юст,- поморщился Домициан.- Самое для тебя лучшее – избавиться от нее. Она уже не сойдет со скользкой дорожки. Посели ее в каком-нибудь тихом поместье, когда удалишь от себя.- Младший сын императора старался говорить рассудительно, но в голосе его вновь зазвучали резкие нотки.

Юсту хотелось смеяться. Поместье Оливии не понадобится. Нет никакого резона оставлять в живых тех, кто может тебе навредить. Заключения лекаря, письменных показаний секретаря, а также устных свидетельств рабов, охранявших дом Клеменсов, будет достаточно для установления ее непреложной вины. Если суд обойдется с преступницей мягко, имеется достаточно других способов, чтобы заставить Оливию навек замолчать.

– Я подумаю, друг мой, о том, как все устроить, но ты должен понять, что мужчина в моем возрасте склонен прощать многое молодой и красивой жене.

Домициан с сомнением покачал головой.

– Подобное попустительство способно вызывать лишь презрение в тех, кто его удостаивается. Поразмысли над этим.- Он передвинулся к изголовью постели.- Ты нужен мне, Юст. Я расстроен тем, что ты нездоров, и, если болезнь повторится, приложу все усилия, чтобы жену твою допросили с пристрастием. Тебя, кажется, умиляют ее живость и красота? Так разведись с ней, пока дознаватели не лишили ее этих достоинств! – Похлопав сенатора по плечу, сын императора встал и вышел из комнаты.

– Молодой дурень! – взорвался Юст, когда Домициан удалился.- Он вечно торопится.- Откинув покрывало, сенатор выбрался из постели.- Придется мне на какое-то время его чем-то отвлечь. Еще рановато трогать Франциска.- Удар в гонг всполошил дремавшего за дверью раба.

– Господин чего-нибудь хочет?

– Пришли сюда Моностадеса,- распорядился Юст.- Через час подашь мне вина. Позаботься об этом.- Он скинул халат и натянул через голову длинную тунику, подпоясавшись золотой цепью.

– Господин? – произнес, входя, Моностадес. В голосе грека слышалось плохо скрываемое самодовольство.

– В этом доме нахалов секут,- скучно сказал Юст.- Мне кажется, ты забываешь об этом.

Раб изменился в лице.

– О господин, я смиренно жду приказаний.

– У тебя есть что-то на Сен-Жермена, так? Помимо описаний его встреч с моей женушкой?

– Да,- осторожно кивнул Моностадес.- Мне удалось раздобыть кое-что. Копии документов, удостоверяющих его право владеть землей, рабами и кораблями, я просто купил. Кроме того, я записывал всякие сплетни и слухи. Господин может все это прочесть.- У него имелось и то, чего не следовало читать господину. Материалы на Корнелия Юста Силия. Получив вольную, он непременно отправит их куда нужно. Например, в преторианскую канцелярию. Разумеется, тайно. Вольноотпущеннику рисковать ни к чему.

– Я хочу ознакомиться с этим.- Юст не давал себе труда взглянуть на раба.- Потом я составлю письмо, ты отнесешь его… одной важной персоне. Никто не должен знать, куда ты идешь. Ты понял?

– О да, господин. Я должен собрать все свои записи о Сен-Жермене Франциске и принести их сюда. Затем я отправлюсь с твоим поручением, не заговаривая по дороге ни с кем.- Говор грека звучал монотонно.

– Ступай,- кивнул Юст. Он так и не повернулся, пока не услышал, что раб удалился, затем подсел к низкому письменному столу и задумался, подперев щеку ладонью. О Сен-Жермене много болтали. Ходил даже слух, что этот странный во всех отношениях чужестранец обладает секретом телесной неуязвимости и способен передавать это свойство другим. Выжил же его перс после ужасного столкновения на арене, и не только выжил, но и вернулся в ряды действующих возниц, отделавшись едва заметными шрамами. Сплетники тут же воспрянули духом; впрочем, когда перса разорвали дикие звери, им пришлось прикусить языки. И все же, размышлял Юст, такое можно раздуть в историю. Человек, способный внушать окружающим подобные вещи, весьма опасен для власти.

Власть. Юст встал и подошел к окну, глядя на Рим. На губах его заиграла улыбка. Император, говорил он себе, старше тебя, нет ничего невероятного в том, что и ты в своем возрасте сможешь возвыситься до порфиры. Сам Цезарь начал свое восхождение в довольно зрелые годы. Что ж, в таком случае многое еще достижимо. Женись, породнись с домом Флавиев, а там уговоришь младшего императорского сынка наделить твоих отпрысков – ведь у тебя появятся отпрыски – правом наследования престола… А там, глядишь, что-нибудь и стрясется. Веспасиан не протянет долее пяти лет, Тит Риму не очень любезен, он обломает зубы о власть, а Домициан… Домициан тоже смертен. Он станет лестницей, подъемлюшей Силиев к трону. Сенатор торжествующе хмыкнул. Молодой интриган полагает, что он использует Юста, на деле же все выходит иначе. Семь лет, самое большое – семь лет, думал Юст, и он станет фактическим цезарем Рима. Эта мысль возбудила его. Он пожалел, что Оливия находится далеко. Сейчас ему очень хотелось бы увидеть, как она корчится в чьих-нибудь грубых руках. Усилием воли Юст прогнал от себя соблазнительный образ.

Вернувшись к столу, он вынул из ящика тонкий пергамент и, удовлетворенно посапывая, принялся составлять послание префекту центральной тюрьмы.

Когда Моностадес вошел, письмо было уже запечатано. Юст забрал у раба документы и вручил ему свиток.

– Пойдешь к префекту тюрьмы Мамертин. Передашь письмо и дождешься, когда он его прочитает. Все ли тебе ясно?

– Да, господин! – Моностадес кивнул.- Мне следует убедиться, что префект ознакомился с этим письмом. Надо ли дожидаться ответа?

Юст помедлил.

– Нет. Сомневаюсь, что в том возникнет необходимость.- Он пожевал губами.- Не мешкай, ступай.

Грек поклонился и быстро покинул спальню. Хозяин со злобной ухмылкой глядел ему вслед. Дурень не знает, какая участь ему уготована, и самолично вручит свой приговор палачу. Послание сенатора Корнелия Юста Силия предписывало префекту тюрьмы Мамертин незамедлительно кастрировать доставившего его раба, затем вырезать ему язык, перебить правую руку и отправить на строительство нового цирка. Этот раб, говорилось в письме, принудил супругу сенатора возлечь с ним на ложе. Та, обесчещенная, была вынуждена покинуть дом мужа, а совративший ее негодяй вознамерился шантажировать своего господина Сенатор Силий весьма удручен случившимся и надеется, что вся эта история не получит огласки.

Через час после захода солнца в дом Корнелия Юста Силия постучался посыльный от префекта тюрьмы Мамертин и вручил сенатору маленький, запятнанный кровью мешочек.

«Предписание императора префекту преторианской гвардии.

Данное распоряжение уполномочивает тебя заключить под стражу Ракоци Сен-Жермена Франциска, проживающего на собственной вилле неподалеку от вашего лагеря. В течение пяти дней твоим дознавателям надлежит завершить следствие по делу этого чужестранца и представить все имеющиеся в твоем распоряжении и полученные в ходе дополнительного расследования материалы в сенат, сняв с них копии для императорской канцелярии, откуда я смогу их востребовать, как только возникнет нужда.

Пытки применять запрещаю, поскольку формальных поводов к тому нет. Вышеозначенный Франциск сделал много доброго для империи, и допрос с пристрастием может воспоследовать лишь в том случае, если будет доказано, что подследственный действительно нарушал законы нашего государства. Можете не давать ему пищи, но будьте крайне осмотрительны в остальном.

Прошу учесть, что поручение тайное и огласке не подлежит. Помните, Рим, не наказывает невиновных, но все-таки не спускайте с Франциска глаз и следите за тем, чтобы все им сказанное записывалось подробно и с тщанием. Я приму решение, как с ним поступить, после взвешенного изучения его показаний.

Цезарь Веспасиан.

2 августа 824 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 18

Старый горбатый торговец фруктами нудно выкрикивал: «Яблоки! Виноград!» Оливия долго морщилась и наконец заявила охраннику:

– Схожу, посмотрю, что у него за товар. Мне надоел этот гнусавый голос.

– Лучше бы угостить его ударом кнута,- отозвался лениво охранник.- Тогда он больше сюда не заявится.

– Нет,- усмехнулась Оливия.- Мне хочется фруктов. Я уплачу, что он спросит, и намекну, что другие улицы оживленнее нашей.- Она быстро глянула на раба.- Я не собираюсь бежать. Можешь пойти со мной, если хочешь.- Ее тон был презрительным, но раба это не смутило.

– Я буду наблюдать от ворот, госпожа. Хозяин так повелел.

– Матерь Исида! – Приподняв небрежно наброшенную на плечи накидку, Оливия закутала голову, чтобы не выходить на люди простоволосой, и приоткрыла ящик стола. Там лежали пять золотых денариев и несколько медных монет – все деньги, что ей позволено было иметь. Позволено! Женщина фыркнула, зажимая в ладони один золотой. Его хватило бы, чтобы купить десяток фруктовых корзин, но она готова была уплатить вдвое больше, чтобы избавиться от монотонного завывания: «Яблоки свежие, замечательный виноград. Яблоки, виноград, все просто отменное…» Пробежав через атриум, Оливия выскользнула из дома.

Горбун сидел на пустом ящике над корзиной с товаром, лицо его было угрюмым. Завидев патрицианку, торговец умолк, потом опять загнусавил:

– Отличнейший виноград, госпожа,- он понизил голос до шепота,- с виллы Ракоци, там прекрасные виноградники.

Оливия едва удержалась от крика и взяла в руки крупную кисть.

– Давно ли он снят?

– Прямо с восходом. И сразу доставлен сюда.- Горбун наклонился к корзине.- Десять дней назад пришли преторианцы и арестовали хозяина. Без каких-либо объяснений. Его нет в тюрьме Мамертин и в тюрьме для рабов тоже. Я проверял.

– Дай-ка взглянуть на яблоки,- громко сказала Оливия для раба, стоящего у ворот.- Кто ты?

– Роджериан. Полагаю, теперь управляющий виллой.- Вынув три яблока, горбун показал их покупательнице.- Плоды очень свежие. Без пятен и без червей.

Оливия взяла фрукты.

– За что он арестован?

– Не знаю,- отозвался Роджериан.- Они не сказали. Пообещали только устроить ему свидание с императором, правда не сразу, а дней через пять, но время прошло, а ничего такого не слышно.

– Не слышно? – спросила она и повысила голос: – Прекрасные фрукты, горбун.- Ее взгляд сделался жестким.- Ты и вправду горбат?

– Нет,- без тени смущения признался Роджериан.- Завтра я вновь буду здесь, если это придется по вкусу.

– Хорошо, только я лично проверю, что ты принесешь, и сама заберу корзину. Бывает, торговцы показывают хозяйке одно, а повару отдают совершенную дрянь. Вот деньги, завтра получишь еще, если добудешь такие же фрукты.

– Слушаюсь, госпожа,- почтительно произнес Роджериан.- Уверяю, товар очень хороший.

– Надеюсь.- Прижимая корзину к бедру, Оливия двинулась к дому. Не обращая внимания на охранника, она прошла прямо на кухню и отдала ношу кухарке.- Вот прекрасные свежие фрукты. Как ты считаешь, они пригодятся тебе?

Кухарка с подозрением оглядела корзину.

– Кто знает. Эти торговцы большие шельмы.

– Я сама осмотрела товар. Приготовь мне цыпленка под виноградным соусом. Если ты, конечно, не против.- В глазах Оливии появился блеск, предупреждающий, что возражений она не потерпит.

– Цыпленок и виноград. Разумеется, госпожа,- пробормотала кухарка, придвигая корзину к огромному открытому очагу.

Ближе к полудню Оливия расположилась в атриуме, пытаясь читать. Ее глаза скользили по строчкам, но смысл текста в сознание не проникал, ибо оно было затуманено беспокойством. Где Сен-Жермен? Неужели он осужден? Она не знала, к кому обратиться с такими вопросами, не вызывая при том подозрений у Юста. Исторический труд Тита Ливия [65] мало ее занимал. Римляне воевали с Порсеной? [66] Пусть воевали. Какое ей дело до всего этого, спросила она себя. Ей надо закончить шитье, и есть работа в саду. Оливия сбросила книгу с колен и решительно встала.

Несколько позже, когда она, отобедав и не очень-то разобрав, хорош ли приготовленный кухаркой цыпленок, поднималась из-за стола, вошедший в столовую раб объявил, что прибыл ее супруг и изъявляет желание поговорить с ней.

– Я действительно хочу с тобой побеседовать,- заявил Юст, оттирая раба плечом и с презрительным видом оглядывая обветшавшее помещение.- Обидно видеть в такой неухоженности эти старинные особняки.- Сенатор пожал плечами.

– Что ж,- сказала надменно Оливия,- если бы я получала доходы от поместий нашей семьи, возможно, мой отчий дом не выглядел бы столь заброшенным.

Юст рассмеялся.

– По-прежнему бодришься, Оливия, отстаиваешь права? Лучше было бы, если б в тебе поубавилось этой спеси.

– Для кого лучше, Юст?

Вопрос остался без ответа Юст прошел через столовую, заложив за спину руки. Подойдя к окну, сенатор повернулся к Оливии.

– Твой любовник скоро умрет,- сообщил он совершенно спокойно.

На мгновение Оливии показалось, что мраморный пол под ней покачнулся.

– Мой любовник? – ледяным тоном спросила она.

– Тот самый, что не слезает с тебя с тех пор, как ты решила здесь поселиться,- пояснил Юст.

– Не я решила здесь поселиться; это ты отправил меня сюда, чтобы развязать себе руки.- Она гордо выпрямилась и вскинула подбородок. Ее порадовало, что Юст не подозревает, сколько лет длится ее роман с Сен-Жерменом.

– Но ты согласилась, милая.- Он наблюдал за ней с нескрываемым интересом.

– Что мне еще оставалось делать? – Ноги Оливии вдруг ослабели, и она тяжело опустилась на одну из стоящих рядом кушеток.- Юст, что тебе надо? Зачем ты пришел?

Сенатор развел руками.

– Разве супруг не имеет права навестить собственную супругу? Неужели для такого визита нужна какая-либо причина?

– А разве ее нет? – спросила она, устав от игры в кошки-мышки.

– Ну,- вздохнул Юст,- раз уж ты завела любовника, то и причина может найтись. Я хочу известить тебя, что Ракоци Сен-Жермен Франциск… ты, возможно, помнишь его, он всегда ходит в черном… правда из сонма народа, тебя посещающего, трудно выделить кого-либо одного! Как бы там ни было, этот Франциск арестован по подозрению в серьезнейших преступлениях. Мне шепнули об этом в высоких кругах. Впрочем, если он тебе не любовник, то нет нужды вдаваться в подробности.- Юст взял в руки чашку голубого стекла.- Что за простенькая вещица! – Сенатор разжал пальцы, и чашка, ударившись об пол, со звоном разбилась.

– Юст! Выскажи то, с чем пришел, и уходи! – Оливия прерывисто задышала, удерживая рыдания.

– Высказать,- задумчиво повторил он,- и потом оставить тебя в покое? Полагаю, на это ты и рассчитываешь. Что ж, Оливия. Я, пожалуй, выложу тебе все.- Юст подбоченился.- Я, дорогая, собираюсь жениться. На Флавии Лесбии Фабулен Марко. Пока не все еще слажено, но император сказал, что одобрит этот союз. Дело движется хорошо, однако ему мешает маленькое препятствие.

– Это препятствие – я? – без выражения спросила Оливия.- Юст, я согласна с тобой развестись. На любых условиях, какие ты мне поставишь, и можешь не опасаться, я не стребую с тебя ни гроша.- Она понимала, что подобное соглашательство выйдет ей боком и что Юст им воспользуется, чтобы помучить ее.

– Но я уже разводился, и делать это повторно, даже с такой вопиюще развратной женой…- Сенатор торжествующе ухмыльнулся, заметив болезненную гримасу на ее исхудавшем лице.- Да-да, дорогая, у меня имеется список всех переспавших с тобою мужчин. До чего же ты неразборчива в связях: наемники, гладиаторы, какие-то темные личности… Сенат будет шокирован, услышав о них.

Голос Оливии был еле слышен.

– Юст, оговаривай меня как угодно. Придумай любую напраслину, но дай мне уйти. Я знаю, что моя

мать не хочет со мной знаться, однако позволь мне поехать к ней. Она стара, за ней надо кому-то приглядывать…

– Моя бедная, глупенькая Оливия,- слащаво произнес Юст,- мой печальный долг сообщить тебе, что ты не сможешь увидеться с матерью, ибо она, увы, умерла.

Лицо Оливии побелело.

– Умерла? Когда? Это… это неправда!

– Она умерла… и довольно давно. Боюсь, прошел год… или два. Я, к сожалению, точно не помню.- Юст провел пальцем по спинке кресла, словно стирая с нее пыль.

– Год? Или два? – Оливия встала. Ужас и ярость дрожали в ее глазах.- Я сносила твои издевательства лишь потому, что боялась за мать. Я мирилась с дурным обращением и позволила заточить себя в этих стенах не по собственной воле. Я хотела оградить ее от твоих козней, Юст.- Она подошла к мужу вплотную, не испытывая ни малейшего страха. Худшей боли он ей уже не мог причинить.- Ты обманул меня, ты обвел меня вокруг пальца, подлый мерзавец! -Оливия бросилась на супруга, пустив в ход ногти и зубы. Гнев придал ей силы, и она с радостью услыхала звук рвущейся ткани. Юст повалился на пол и взвыл.

Чьи-то руки схватили ее за локти и потащили к дальней стене.

– Держи ее,- сказал Юст рабу, поднимаясь.- Видел, что она сделала? Норовила вцепиться в горло. Ей мало того, что она пыталась меня отравить.

– Отравить тебя? – переспросила Оливия.- Что это за бред?

– Это не бред, моя милая,- выдохнул Юст, приближаясь.- У меня есть заключение лекаря, нашедшего в моих экскрементах отраву. Я маялся животом после каждой встречи с тобой. Лекарь все подтвердит, подтвердят и другие.- Он ухватил ее за подбородок.- Посмотрим, что скажет суд.

– Я буду все отрицать! И отвечу на каждую ложь обличающей тебя правдой! Я представлю свидетельства того, как ты мучил меня! – Оливия плюнула в ненавистное ухмыляющееся лицо.

Сильный удар раскрытой ладонью вышиб ее из рук раба, и она едва не упала Охранник, опомнившись, вновь ухватился за локти своей госпожи.

– Наглая девка! – прошипел Юст, вытирая щеку.- Это не пройдет тебе даром. Я приведу в суд с десяток мужчин, которые подробно расскажут о том, что они с тобой вытворяли. Я ославлю тебя, Оливия! И так, что в твою сторону не захочет взглянуть ни один порядочный римлянин! Я тебя раздавлю!

Оливия смотрела на мужа и думала, что еще никогда не видела его таким разъяренным. Эге, он, похоже, боится, его мучит страх!

– Жаль, что я не убила тебя,- произнесла она звенящим от напряжения голосом.- Упущено столько возможностей. Можно было дать тебе яду. Зарезать. Вышибить колотушкой мозги.

Юст цинично улыбнулся рабу.

– Ты слышал эти слова, ведь так?

– Слышал,- ответил раб.

– Ты, правда, не можешь давать показания против хозяйки, но почему бы тебе не составить донос? – Он слегка нахмурился, разглядывая Оливию.- Эта женщина очень опасна.

– Мне пойти к Моностадесу? – спросил раб.

– К Моностадесу? Нет. Я пришлю кого-нибудь сам. Моностадес… уехал.- Юст прикоснулся к застежке, тускло мерцавшей на оголенном женском плече.- Будь у меня время, чертова кукла, я бы с тобой разобрался. Я поимел бы тебя прямо здесь, на полу, как последнюю суку, каковой ты и являешься.- Он принялся разрывать тонкую ткань ее одеяния.- Лучшего ты не заслуживаешь. Мне следует подарить тебя одному из армейских подразделений. Ты могла бы обслужить и когорту, не правда ли? Что для тебя шесть сотен солдат? – Разрыв опустился до талии.- Эй, раб, такая гладкая кожа уж конечно полакомила бы бравых служак? Она быстро бы огрубела, но на недельку ее бы хватило. Как ты думаешь, а? – Одеяние почти распахнулось.- При гладиаторских школах имеются специальные заведения, в которой содержатся женщины для бойцов. Тяжелая у них жизнь. Я, пожалуй, пошлю тебя в Капую.

Оливия извивалась в сжимающих ее локти руках.

– У тебя нет на то прав. Если ты пошлешь меня в Капую, я заявлю в сенат. Тебя высекут за такое самоуправство! – Она понимала, что Юст просто пытается ее устрашить. Этот слизняк никогда не пойдет на подобные меры.

Края ткани наконец разошлись, обнажая женское тело. Руки раба дрогнули.

– По сути,- продолжал Юст, критически щурясь,- до всего этого дело, увы, не дойдет. Тебя преспокойно осудят за покушение на убийство. Кинут акулам или, может быть, замуруют.- Он заметил, что Оливия передернулась.- Да, замуруют. Возможно, в склепе, во избежание лишних расходов. В наше время женщин почти не казнят, но для тебя сделают исключение.- Юст повернулся к рабу.- Отныне ты не должен сводить с нее глаз.- Он сдвинул брови.- Час близится, дорогая. Когда все сладится, тебе дадут знать.

– Юст,- голос Оливии был удивительно ровен,- объясни, зачем тебе этот спектакль. Разве нам нельзя попросту разойтись? Люди разводятся постоянно.

– Этого было бы недостаточно,- кратко ответил он.

– Но почему? Императору ведь все равно, живы или нет твои прежние жены.- Ей и впрямь очень хотелось понять, в чем, собственно, дело.

Юст вернулся к окну, лицо его потемнело.

– Дважды,- он вскинул руку, сводя пальцы в кулак,- уже дважды мой род приближался к порфире. И оба раза дело срывалось из-за чьей-то глупости или злобы. Наш род очень древний и обладает всеми правами на трон. Мой кузен промахнулся, хватаясь за власть. Мой отец, еще раньше, также потерпел неудачу. Но я, Оливия… я неудачи не допущу! Я не позволю, чтобы мне помешала какая-то малость.

– Малость? – вырвалось вдруг у нее.- Моя жизнь для тебя – малость?

Юст не ответил. Пнув ногой осколки разбитой чашки, он повернулся к рабу.

– Позаботься о том, чтобы она постоянно была на виду. Иначе…- Его взгляд метнулся к Оливии.- Это очень самонадеянная и решительная особа. Если она сбежит, каждому в этом доме достанется по тридцать ударов плеткой с вплетенным в ее кожу свинцом

Краска сошла с лица раба. Такая кара была равнозначна смертному приговору.

– Доведи это до сведения остальных,- спокойно распорядился сенатор и опять посмотрел на жену.- Если бы ты родила мне детей, все было бы по-другому.

Она улыбнулась ему с лихорадочным блеском в глазах.

– Нет, Юст, не обманывайся и не надейся. Это ты не смог подарить мне детей. И не заведешь их и с четвертой женой, так же как с двумя предыдущими.- Оливия выпрямилась, понимая, что удар попал в цель. Лицо Юста побагровело.

– Ты поплатишься за эти слова. Обещаю тебе, дорогая.- Он шумно вздохнул и быстрым шагом покинул столовую. Оливия сдавленно кашлянула, чтобы не разрыдаться.

– Отпусти меня,- глухо сказала она рабу; тот поспешно повиновался.

– Я не могу оставить тебя, госпожа,- произнес он почти сочувственным тоном.- Плеть тяжела, а хозяин не любит шутить…

– Да, понимаю,- ее голос звучал холодно и равнодушно.- Я хочу выйти в сад. Мне надо… побыть на воздухе. Можешь смотреть на меня… из окна или из двери. Делай что хочешь, мне все равно. Оливия закусила губу и в развевающемся разорванном одеянии побежала по коридору. Лицо молодой женщины было искажено от рыданий, но в душе ее разгоралась надежда. Завтра утром под стенами старого дома вновь прозвучит клич мнимого горбуна. Роджериан непременно принесет ей известия о судьбе Сен-Жермена.

Письмо префекта преторианской гвардии Тита Флавия Веспасиана к своему младшему брату Титу Флавию Домициану.

«Доми, привет!

Я просмотрел материалы, присланные тобой на Ра-коци Сс'н-Жсрмена Франциска. Эта галиматья могла бы считаться в известной степени убедительной, если бы нашелся способ хоть что-нибудь из нее доказать. Следствие опирается на домыслы или слухи, которым не поверит даже наш недалекий сенат.

Возможно, и впрямь этот Франциск владеет несколько большим количеством кораблей, чем нам известно, но, коль скоро они не нарушают закон, нас это не должно волновать. Может оказаться правдой и то, что он занимается колдовством в частном флигеле своей виллы, что чревато некоторой опасностью, однако у нас нет уверенности в том, что подследственный обладает такими талантами, а если и обладает, то у нас нет доказательств того, что он использует их в недобрых целях. Возможно, наш подопечный наделен сверхъестественной силой, но больше похоже на то, что он осторожный, опытный и умелый боец. Может статься даже, что он пьет кровь женщин, с какими ложится, но жалоб от них к нам не поступало. В постели происходят и более странные вещи! Ты разве никогда не кусал своих дам в любовной игре?

Твое письмо намекает, что я держу сторону этого чужестранца, и, знаешь ли, Доми, пожалуй, ты прав. Мне нравится Ссн-Жермсн, я не вижу прока в его шельмовании. Если он действительно совершил нечто преступное (в чем я сомневаюсь), пусть с этим законным порядком разберется сенат. Поспешное осуждение не вызовет одобрения римлян. Ни ты, ни я, Доми, пока еще Римом не правим, и хорошо, что мы оба помним о том. Став полноправным цезарем, ты сможешь умертвить половину города, и никто тебе слова не скажет. Однако пока за все, что творится в империи, отвечает отец. И когда мы в свой черед облачимся в порфиру, это произойдет лишь вследствие того, что Рим увидит в нас справедливых правителей, а вовсе не потому, что мы первые из молодых патрициев города.

Ты, кажется, всерьез полагаешь, что римляне не обратят внимания на исчезновение какого-то чужестранца? Не заблуждайся, брат. У Сен-Жерменамного могущественных друзей, и сам он очень богат. Рим уважает респектабельность, Доми. Вспомни Египет, мы прозябали там, практически, в нищете. Ты, правда, был мал, но должен бы помнить, что значит жить, не имея возможности себе что-либо позволить. Подумай, желаешь ли ты такой доли Риму? Империя обнищает, если начнет уничтожать богачей, вовлекающих иноземные капиталы в се оборот.

Если ты все же считаешь, что должно умертвить этого человека, я возьму твою сторону, ибо крепость семьи держится на единстве, но такой исход дела сильно бы опечалил меня. Я. высоко ставлю Корнелия Юста Силия, предупредившего тебя о двоедушии Сен-Жермена, однако думаю, что тут он ошибся. Задумайся, брат.

Нельзя ли узнать, что ты решишь, уже завтра? Я через пару дней собираюсь отъехать на побережье; если хочешь, присоединяйся ко мне. Компания едет веселая - будут музыка, танцы, вино и возможность уединиться когда пожелаешь и с кем пожелаешь, уверяю, твое общество всем нам очень польстит.

Собственноручно

Тит,

префект преторианской гвардии.

8 сентября 824 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 19

Скудный свет проникал в подземную камеру через узкий, полого идущий колодец. Люд, обитающий под трибунами цирка, часто сбрасывал туда мусор и нечистоты, а иногда и то, что оставалось после пиршеств зверей на арене, и потому в камере стояла жуткая вонь, усугубляемая к тому же влажной погодой.

В центре подвала возвышались два вертикальных столба, между которыми висел Сен-Жермен. Он находился в таком положении уже двенадцатый день.

– Все еще дышишь? – съязвил человек, стоящий у решетчатой двери. Он взял за правило приходить сюда ежедневно.- Эй, чужестранец, тебя скоро убьют.

– Убирайся, Некред,- устало сказал Сен-Жермен, едва шевеля синими искусанными губами.

– Ты здесь не распоряжайся, Франциск. Это мое царство, тут я отдаю приказания. Я могу снова высечь тебя! – вымолвил владелец зверинца с восторгом, словно эта восхитительная идея только что пришла ему в голову.- Еще двадцать ударов кнутом – что скажешь, Франциск?

Сен-Жермен промолчал. Некред вертел в руках хлыст с металлическими крючками, экзекуция состоится независимо от того, скажет он что-нибудь или нет. Плечи его кровоточили; черная блуза превратилась в лохмотья. Узник закрыл глаза.

– Говорил я тебе, что мое время придет, а ты – такой гордый, недосягаемый – ты мне не верил.- Некред упивался собой.- Теперь тебе ясно, что мне нельзя было перечить? Твоя рабыня заслуживала порки, и ты рассчитаешься за нее.- Негодяй прислонился к прутьям решетки.- Я буду бить сильно, Франциск. Я хочу услышать твои вопли.

– А ты разве еще их не слышал? – с иронией спросил Сен-Жермен. Его молчание во время пытки приводило истязателя в бешенство.- Разве ты перестанешь сечь меня, если я закричу? – Он распрямился и пошевелил пальцами рук, ощущая легкость во всем теле. Отказ от пищи, которую ему приносили, повергал тюремщиков в изумление, но Сен-Жермена страшил голод иного рода Он испытывал его в жизни лишь дважды, и каждый раз у него мутилось сознание. Ему не хотелось бы вновь это все пережить.

– Отвечай же! – прикрикнул Некред, и Сен-Жермен сообразил, что не расслышал последнюю ти-

раду.

– Что отвечать? – Это был безопасный отклик, не дающий понять, что узник ослабил внимание.

– Я спрашиваю, страшат ли тебя крокодилы? Эти твари в три твоих роста, даже в четыре. Их челюсти перекусывают бревно, как соломинку. Можешь представить, что будет с тобой <

Сен-Жермен призадумался. Крокодилы. Вода. Конечности вампиров не отрастают. Разорванные на части вампиры умирают, как обычные люди. Вода. И солнечный свет. Если они снимут с него подбитые землей сапоги, он останется без защиты, а слабость и так уже дает себя знать. Когда голод усилится, придет последний всплеск сил, после чего за дело возьмутся крокодилы, вода и солнце.

Послышался скрежет засова, Некред вошел в камеру и ткнул в лицо узника рукояткой хлыста, оглядывая засохшую кровь.

– А шрамов все-таки нет,- разочарованно проворчал он.

– Их и не будет. Я же тебе говорил.- Сен-Жермен знал, что это его свойство раздражает Некреда, и не мог отказать себе в удовольствии поддразнить своего мучителя.- Давай, начинай.

Некред рассмеялся, наслаждаясь моментом. Отступив на три шага, чтобы хватило места дляхорошего взмаха, он нанес первый удар.

У Сен-Жермена перехватило дыхание; он вознес благодарность оковам, не дающим ему упасть. Было бы унизительным скорчиться у ног этой мрази. Боль пронзала его, словно огонь, сужая окружающий мир до размеров плоти, разрываемой металлическими крючками. Сжав зубы, он терпел эту муку, ибо не хотел провалиться в опасное забытье.

– Завтра, Франциск,- пообещал Некред, утомившись. Его лицо раскраснелось, глазки остекленели.- Это будет последняя встреча. Послезавтра тебя пошлют на песок.- Он схватил Сен-Жермена за волосы и задрал ему голову.- Я собираюсь смотреть на это, Франциск. И получу удовольствие, но ты этого не увидишь.- Держа в руке окровавленный кнут, палач нарочито медленно пошел к двери. Заскрежетал засов.

Чтобы отрешиться от боли, Сен-Жермен позволил своим мыслям уйти в глубь веков. Его память давала ему возможность перебрать события без малого двух тысячелетий, но в ней не имелось ничего даже отдаленно похожего на то, что должно было с ним состояться через каких-то два дня.

Поперек пола лег косой лучик света, неестественно яркий в сумраке подземелья. Сен-Жермен стал за ним наблюдать, движение этого желтого пятнышка отмечало перемещение солнца. Лучик всполз на камни стены, стал меркнуть, потом исчез. Световой люк приобрел мягкий янтарный оттенок, исходящее из него зловоние словно умерилось. Руки узника почти потеряли чувствительность, а глаза, казалось, были накрепко приколочены к его голове. Послезавтра цепи ослабят, подумал он, и я упаду. Чтобы не доставить им удовольствия, мне надо держаться. Сен-Жермен напряг ноги, упершись в пол носками сапог и ощущая дрожь в бедрах. На город опускается ночь, думал он, и делится своим мраком и звездами с Тибром.

Где-то рядом послышался шорох, Сен-Жермен вздрогнул. Опять крысы? Да, это были они. Одну из тварей привлек запах крови, и она взбежала на плечо висевшего без движения человека "Поводя носиком, крыса принялась скусывать темную корочку с его кожи, чтобы добраться до главного лакомства. Странно, отчего он их так не любит? Крысы тоже тянутся к крови – возможно, он видит в них конкурентов. Сен-Жермен усмехнулся. Отвратительные создания, но приходится их терпеть.

Другой звук – более резкий и металлический – оторвал его от иронических размышлений. Он попробовал повернуть голову, но в истерзанном теле вновь вспыхнула боль. узник выжидающе замер. Кто там? Снова Некред? Неужели этому идиоту не спится^

– Сен-Жермен? – Чьи-то длинные пальцы ласково прикоснулись к его лицу.

Он с трудом удержался от вскрика.

– Оливия?

Она гладила его по щеке, глаза ее влажно блестели.

– О, Сен-Жермен! Что они с тобой сделали!

– Оливия,- повторил он, напрягая зрение, но сумел разглядеть лишь темный трепещущий силуэт и ощутил на губах легкий солоноватый от слез поцелуй.- Как ты меня нашла?

– Это Роджериан,- прошептала она.- Он говорил с детьми, живущими под трибунами, потом встретил старого гладиатора. Тот сказал, что ты где-то здесь и что тебя навещает владелец зверинца. Мы ищем тебя много дней.- Шепот смолк, потом снова возобновился.- Я сбежала из отцовского дома, Франциск. Ушла от Юста. Моей матери нет в живых. Она умерла два года назад.

– Мне жаль,- пробормотал Сен-Жермен, не зная, что тут еще можно сказать. Горю не поможешь словами. Ему захотелось обнять ее, чтобы как-то утешить, однако он даже не шевельнулся, сознавая беспомощность своего положения. Была и еще одна вещь, которой объятие могло бы его одарить, но… Сен-Жермен устыдился эгоистичности своего побуждения и выбросил из головы эту мысль.

– Рим полнится слухами…- Оливия вдруг встрепенулась, с ужасом глядя на крысу. Наглая тварь соскочила с плеча узника и затрусила по полу к щели в стене.- Как ты все это выносишь?

– У меня нет особого выбора,- усмехнулся он.

– Но… они просто варвары!

– Тюрьма есть тюрьма. В Ниневии, в Риме, в Ло Янге. Я побывал во многих узилищах, они мало в чем разнятся между собой. Камера становится твоим миром, Оливия, и не имеет значения, кто ее охраняет.- Сен-Жермен чуть подался вперед, чтобы тронуть губами ее лицо.- Я рад тебя видеть. Я ждал.

– Мы искали тебя,- сказала она виновато.- Сен-Жермен, тебе тут очень плохо?

– Бывало и хуже,- поморщился он.

– За тобой кто-нибудь ходит? – Оливия осеклась, сообразив, что сморозила глупость.

– Как видишь.

Она закусила губу и потянулась к оковам, охватывающим его запястья.

– Не делай этого,- спокойно сказал он.

– Но… я хочу их ослабить.

– Во-первых,- Сен-Жермен улыбнулся,- они не дают мне упасть. А во-вторых, внутри их имеются небольшие шипы, и при каждом движении…

Оливия отшатнулась.

– Шипы? Это бесчеловечно!

– Не будем об этом.- Он улыбнулся еще раз, и во взгляде его вспыхнуло любопытство.- Скажи лучше, как ты попала сюда?

Она опустила глаза.

– Один гладиатор… из тех, что когда-то меня… посещали,- голос ее смущенно понизился,- вызвался мне помочь. Он слыхал, где тебя держат, и проводил меня вниз, а потом… показал, куда надо идти…

– Предварительно стребовав плату? – спросил Сен-Жермен, напрягаясь.

Оливия отвернулась.

– Нет. О плате речь не зашла.

Он вздохнул с нескрываемым облегчением.

– Разве это так важно? – спросила она сорвавшимся голосом.- Ты ведь знаешь, как я жила. Разве еще один похотливый самец что-то во мне изменил бы?

Сен-Жермен досадливо шевельнул бровями.

– Нет, Оливия, разумеется нет. Пожалуйста, успокойся. Просто я не хотел бы стать причиной твоих дополнительных унижений. Именем Харона [67], Оливия, римские понятия о добродетели совершенно мне чужды.- Он деланно рассмеялся.- Я с ними несовместим. Мои объятия оставляют женщину целомудренной, если мерилом целомудрия считать частоту совмещения гениталий.- Взгляд его сделался вдруг невыразимо печальным.- Оливия, я вне себя от того, что нам придется расстаться.- Он пожалел о своих словах, ибо лицо ее исказилось.

– Нет,- выдохнула Оливия.- Ты не умрешь.- В глазах ее промелькнуло нечто похожее на безумие.- Я этого не хочу.

– Мне тоже этого не хотелось бы,- сказал Сен-Жермен, шуткой пытаясь придать ей бодрости.- Роджериан – новый для меня человек, но он умен и добросердечен. Держись его, он послужит тебе опорой. Есть еще кое-что, чего тебе надо придерживаться, когда свершится преображение твоей плоти. Но у нас мало времени, чтобы все обсудить, поэтому выслушай, что я скажу, и постарайся запомнить.- Ничего она не запомнит, подумал он с горечью.- При тебе всегда должны находиться несколько ящиков римской земли, лучше из отчего сада, особенно в дальних поездках. Тебе придется много ездить, не задерживаясь на одном месте долее четверти века. Такие, как я и какой станешь ты, старятся очень мало, и люди обращают на это внимание. Хорошо, если ты займешься торговлей, это дает достаток и возможность скрыться в краях, с какими торгуешь. Не прерывай меня,- прикрикнул он на нее.- Будь осмотрительна в выборе мест проживания. Города лучше селений.

– Не говори всего этого! – горячо сказала она – Когда мне что-то потребуется, я спрошу у тебя.

– Если тебе представится такая возможность,- мрачно пробормотал Сен-Жермен. Глаза его странно блеснули.- Оливия, помолчи. Ты обязана взять себя в руки. Я уже потерял своих близких друзей, но – пусть это кощунство – ты мне дороже их.

Огонек безумия в ее взоре погас.

– Прости, Сен-Жермен. Я слушаю, говори.

Из светового колодца вдруг пахнуло отвратительным смрадом. Это был дух гниения человеческих тел или того, что от них оставалось. Ноздри Оливии дрогнули, но она даже не шевельнулась, вся обратившись в слух.

– Когда ты заживешь новой жизнью,- устало и монотонно втолковывал ей Сен-Жермен,- тебя охватит соблазн мстить за причиняемые тебе обиды. Это легко достижимая вещь. Я знаю, я побывал в этих путах. Они не сулят ничего, кроме ужасающей пустоты, влекущей нас к истинной смерти. Чье-то презрение или неприязнь не оправдывают насилия, запомни это – накрепко, навсегда Не давай своему сердцу ожесточиться. По временам тебя будет охватывать отчаяние, постарайся с ним примириться. Существам вроде нас не дано легкой доли. Близость, к какой мы стремимся, отталкивает людей. Будь готова к вечной борьбе за утоление своей жажды. учти, почти каждый из тех, к кому ты потянешься, узнав о твоих помыслах, станет тебя избегать.- Он умолк на момент и продолжил уже совсем другим тоном: – Оливия, больше всего на свете мне хотелось бы быть рядом с тобой. Но если этого не случится…

– Сен-Жермен! – протестующе выдохнула она.

– Если этого не случится, помни, что в твоих устремлениях нет ничего постыдного. А еще помни, что кровь без чего-то большего мало что значит.

Горечь, подступившая к горлу Оливии, выжала из глаз ее слезы. Почуяв свободу, они хлынули неудержимым потоком.

– Мне нужен лишь ты.

– Потом ты захочешь других,- сказал он печально.- Такова наша природа.

– А сейчас? – Она видела, что его губы искусаны, и все же поцеловала их.- Сейчас ты хочешь меня?

– Хочу ли? – Сен-Жермен помолчал.- У меня не было… поддержки с момента нашей последней встречи.- Он усмехнулся, заметив, что сказанное ее потрясло.- Признаться, она мне очень нужна. Но еще больше я жажду твоей близости.- Сен-Жермен попытался развести руки в стороны, и лицо его исказилось от боли.- Я не могу обнять тебя. И не могу ласкать. Мне нечем пробудить в тебе отклик. Поцелуй меня еще раз и уходи.

Оливия рассмеялась, потянувшись к шнуровке своего одеяния.

– Я не уйду.

Длинный плащ с капюшоном упал на пол, и она осталась лишь в легкой короткой тунике, присущей скорее аренной рабыне, чем римской патрицианке. Сен-Жермен вопросительно поднял брови. В глазах его промелькнула усмешка.

– Ты хочешь участвовать в состязаниях?

– Это моя маскировка.- огрызнулась Оливия.- Мне надо быть незаметной. Вот я и придумала себе этот наряд.

– Весьма разумно,- кивнул он.- Тебе, кстати, идет.

Она сердито вздернула подбородок.

– Что дальше? – голос ее зазвенел.

– Обними меня, дорогая. Крепко, насколько у тебя хватит сил.

– Крепко? – переспросила она.- Но… эти оковы? Я… я не хочу причинять тебе боль.

– Я притерпелся к ним,- солгал он. Шипы вонзились в запястья, зубы узника скрипнули, однако взгляд его был безмятежен.

– Иди же ко мне! Она шагнула к нему.

– Но твои плечи…

– Не думай о них,- хрипло сказал Сен-Жермен.

Директива сената, санкционирующая поимку преступницы.

«Преторианцы и стража!

Данныйуказ дает вам санкцию на розыск и арест Этты Оливии Клеменс, супруги сенатора Силия. Эта женщина покинула дом мужа, потом сбежалаиз отчего дома, где проживала, и в настоящее время ее местонахождение неизвестно.

Против этой женщины выдвинуты серьезные обвинения, которые будут рассмотрены специальным судом, как только поимка осуществится. В интересах будущего дознания сенат не вправе оповещать кого-либо о том, что она совершила; подчеркну лишь, что ее преступления, если они будут доказаны, наказуемы смертью. По этой причине вам надлежит действовать быстро и с большой осмотрительностью.

Еще подчеркну, что подозреваемая – патрицианка и что обращаться с ней следует уважительно, как того требуют ее звание и происхождение. Грубость, побои и оскорбления недопустимы, иначе ее обидчики сами предстанут перед судом и понесут наказание за свои действия по всей строгости римских законов.

Собственноручно

Аластор, главный прокуратор сената».

ГЛАВА 20

В ходе игр был объявлен часовой перерыв. Рабы занялись установкой балок бассейна. Глядя

на них, распорядитель удрученно вздохнул: денек у него выдался трудный. Началось все со скачек: три колесницы сцепились, и до финиша дошла лишь четвертая, что вызвало недовольство у многих. Битва между пигмеями и страусами проходила успешно, но чересчур затянулась, зрители стали скучать. Пришлось вытолкнуть на песок трех преступниц, осужденных за убийство своих детей. Их изнасиловали специально обученные леопарды, и публика подобрела. Теперь оставалось надеяться, что водная охота пройдет хорошо. Еще раз вздохнув, распорядитель игр повернулся к подручным.

В императорской ложе играла музыка, августейшее семейство закусывало, отдавая должное свиным ребрышкам, приправленным медом, и жареному с петушиными гребешками бекону. Тит и Домициан мрачно молчали, стараясь не глядеть друг на друга

– Вы ведете себя неразумно,- облизывая пальцы, буркнул Веспасиан. – На вас смотрит весь Рим. Заметив вашу взаимную неприязнь, народ обеспокоится, составятся партии.- Он плеснул в свою чашу вина и разбавил его гранатовым соком.

– Мне как-то не по себе,- пробормотал Тит. Загорелый, беловолосый, он походил на изваяние из чистого золота; эту иллюзию только усиливала короткая желтого цвета туника без рукавов.- Франциск был мне почти другом.

– Другом или дружком?- усмехнулся Домициан.

– Что ты знаешь о дружбе? – Тит вспыхнул.

– Прекратите же, дуралеи,- осадил братьев отец.- Тит, этот человек – чужестранец. Есть все основания полагать, что он очень опасен.

– Где доказательства? – окрысился Тит.- Обвинения вздорны. Ни одно не доказано, и получается, что мы казним его лишь по прихоти Доми.

– Пусть так,- Домициан покраснел.- Да, я считаю, что от него исходит угроза. Когда без суда и следствия кого-то уничтожают, ты почему-то не протестуешь, ибо знаешь, что это делается по приказу отца, а тут…

– Что – тут? Тут игра ведется без правил. Далее если Франциск виновен, зачем бросать его крокодилам? Он ведь не раб.

– Мальчики,- примирительно произнес император,- найдите другую тему для спора. Вы оба ведете себя очень глупо. Тит, я знаю, что осужденный оказал тебе ряд услуг и что ты не любишь, когда Доми вторгается в сферу твоих полномочий, но признай, положа руку на сердце, что этот человек подозрителен.

– Не настолько, чтобы казнить его таким варварским способом,- в раздражении бросил Тит. Он обвел взглядом амфитеатр, потом глянул на музыкантов и ткнул в них рукой.- Откуда, по-вашему, они взялись? Кто их обучил и преподнес нашему дому? Разве не Сен-Жермен? Нельзя убивать человека и наслаждаться его дарами.

Веспасиан хмыкнул.

– Это не аргумент.

Он хотел сказать что-то еще, но в эту минуту в ложу вошел Корнелий Юст Силий.

– Ты посылал за мной, государь?

– Чтобы справиться о прискорбной истории, волнующей нас обоих,- ответил Веспасиан.- Что слышно о твоей пропавшей супруге?

– Ее все еще не нашли. Боюсь… боюсь, она решилась на нечто отчаянное. Я послал дюжину рабов вниз по реке. Возможно, им удастся выловить тело.

– Самоубийство? – вскинул брови Веспасиан.- Не думаю, чтобы представительница древнего славного рода утопилась, как последняя потаскуха. Патрицианки расстаются с жизнью достойно. И при свидетелях.- Тон императора сделался резким.- Знатная женщина не бросится в Тибр. Поиск надо продолжить. Лесбии нужен муж уже в этом году. Постарайся поскорее завершить это дело, Силий.- Он побарабанил пальцами по столу.- Представь завтра же сенату прошение о том, чтобы тебе дали согласие на временный развод до того момента, пока ее не отыщут. Я одобрю его.

Юст кисло улыбнулся. Его подвигали на шаг, которого он не хотел.

– Документы уже подготовлены. Остается лишь их отправить.

– Так не мешкай,- проворчал Веспасиан, не скрывая, что это приказ.

– Разумеется, государь,- выдохнул Юст, изображая радостную готовность следовать всем велениям цезаря.

– Когда твоя супруга найдется,- продолжал император,- надеюсь, с ней все будет в порядке. Негоже мужчине иметь двух сумасшедших жен за спиной. Люди могут задуматься, а не произойдет ли что-то подобное и с его новой супругой.- Это было предупреждением, и Юст понимал, что с ним нельзя не считаться.

Домициан, вдруг решивший прийти на выручку огорошенному сенатору, только усугубил ситуацию.

– Но отец… Женщина, зазывающая на ложе рабов и пытающаяся отравить своего мужа, не может не быть сумасшедшей!

Юст предпочел отмолчаться, уставившись в пол.

– Это решать сенату,- сухо заметил Веспасиан.- Курия ждет твоего прошения, Силий.- Посетителю явно давали понять, что он свободен.

– Весьма тронут твоим вниманием, государь,- медленно произнес сенатор. Он мялся, ему хотелось бы остаться.

– Правителю надлежит быть внимательным.- Яркие проницательные глаза Веспасиана сузились, в них заиграла усмешка.

– О да, августейший, однако совсем не многие твои подданные имеют счастье лично общаться с тобой.- Юст хохотнул и, сконфузившись, быстро прибавил: – Я знаю, сколь многим в своем возвышении обязан твоему младшему сыну, всегда проявлявшему ко мне необычайную доброту.

Необходимость отвечать на этот слащавый лепет отпала, ибо на барьер поднялись трубачи и протяжная песнь фанфар возвестила, что тем, кто покинул свои места, пора к ним вернуться.

– Ага.- Веспасиан привстал и поправил подушку.- Близится водное действо. Крокодилы, что в нем участвуют, привезены от второго африканского водопада. Никогда не видел, как ловят этих чудовищ. А хотелось бы посмотреть.

– Мне пора в свою ложу,- промямлил Юст, так и не получивший приглашения присоединиться к августейшему обществу.

– Конечно-конечно,- рассеянно бросил Веспасиан, наблюдая за барками, выскальзывавшими из-за огромного, увитого экзотическими цветами щита.- Не забудь представить прошение.

С плохо скрываемым раздражением Юст поклонился и вышел.

– Как можно выносить эту жабу? – процедил с отвращением Тит и покосился на брата.

– Он замечательный и всеми уважаемый человек,- взвился уязвленный Домициан, готовый вновь сцепиться с обидчиком.

– Тише, дети! – прикрикнул Веспасиан, взмахом руки приказывая музыкантам умолкнуть.

Трубы издали второй длинный рев, затем в их звучании стал угадываться ритмичный мотив модной в этом сезоне песенки «Не грусти по моим поцелуям». Тит стал подсвистывать трубачам, Домициан, демонстративно зажав ладонями уши, пробормотал:

– Меня от таких мелодий тошнит.

Четыре барки, влекомые восемью лодками, в каждой из которых сидели по пять гребцов, выплыли на середину озера, в которое превратилась арена. На двух из них теснились рослые чернокожие нумидий-цы – с плетеными ивовыми щитами и длинными копьями. На двух других находились светловолосые приземистые бойцы-северяне – с трезубцами и в нагрудниках, отливающих бронзой.

– Они для начала сразятся,- злорадно сообщил Некред высокому обнаженному человеку, стоявшему в группе других приговоренных.- Потом к тем, кто останется, выпустят крокодилов, а на закуску, пока мы будем спускать воду, сбросят вниз вас. Вода сливается медленно, приблизительно час.- Он удрученно покачал головой.- Ты столько, боюсь, не продержишься. С твоей-то спиной. Кровь приманивает крокодилов, Франциск.

– К тому времени в воде будет достаточно крови,- вяло сказал Сен-Жермен, щурясь от яркого света и мрачно поглядывая на свои босые ступни. Сапоги было велено снять, и теперь его немного мутило. Солнце жгло кожу, голова шла кругом от блеска воды. Единственным одеянием осужденных были набедренные повязки, единственной защитой – небольшие кинжалы.

– Когда эти ящерицы ухватят тебя,- не отставал Некред,- ты заверещишь, как затравленный заяц.

Сен-Жермен не ответил, он смотрел на арену.

Трубы смолкли, лодки отвалили от барок, над водой сверкнуло копье, пущенное нумидийцем.

Барки стало относить друг от друга, что было на руку африканцам. Нумидийцы снова метнули копья, на этот раз согласованно и прицельно, поразив нескольких северян. Публика разразилась криками, ибо именно этого она и ждала.

На посудинах северян произошло короткое совещание, после чего некоторые свебы [68] опустили трезубцы и, склонившись к воде, стали грести руками, чтобы приблизиться к африканцам. Зрители зааплодировали. Нумидийцы тут же избрали своих гребцов, и битва продолжилась.

Сен-Жермен наблюдал за ней с отрешенной печалью. Сколько в них сил, сколько ловкости, сколько отваги, думал он, и все это попирается, все это не вызывает ни капли сочувствия у себялюбивых, жестоких, заносчивых римлян. Он бросил взгляд на трибуны, где под гигантским навесом восседали обитатели вечного города, изнемогая от зноя и возбуждения. Мужчины орали, женщины взвизгивали, тысячи глаз полнились лихорадочным блеском. Парочки обнимались, их сладострастие подогревали предсмертные крики и немилосердно палящее солнце, отражавшееся в равнодушной воде.

На ее поверхности уже покачивалось около полудюжины мертвецов, когда был дан знак выпускать крокодилов. Вытянутые тела их выскользнули из клеток, нумидийцы в ужасе закричали. Не знакомые с такими животными северяне переглянулись, но недоумение в их глазах сменилось испугом, когда первая из огромных рептилий с легкостью ухватила ближайшее к ней тело и утащила на дно.

Битва между людьми прекратилась, начался беспорядочный поиск спасения. Но несчастным некуда было податься. Под ними колыхалась водная толща глубиной в два человеческих роста, а вокруг – недосягаемые и неприступные – возвышались стены барьера.

Вскоре одно из чудовищ протаранило барку северян, и свебы посыпались в воду, где их ждали разверстые пасти. Африканцев тоже атаковали. Прямо под собой Сен-Жермен увидел остекленевшие глаза ну-мидийца, два крокодила вцепились в чернокожего воина и, повернувшись в разные стороны, разорвали свою жертву.

– Вот что тебе предстоит, Франциск,- рассмеялся Некред.- Ждать осталось недолго.

Сен-Жермен посмотрел на толпу, надеясь среди тысяч перекошенных лиц отыскать единственное, сочувственное и родное, но тут же выругал себя за явную глупость. Обнаружить в такой людской мешанине Оливию было делом невероятным, даже если она и впрямь находится здесь.

– А чего же нам ждать? – спросил он у других осужденных и, прежде чем кто-либо успел уловить смысл вопроса, бросился вниз. Его тело вошло в воду без всплеска. Вынырнув на поверхность, Сен-Жермен извлек из складок набедренной повязки кинжал и быстро поплыл к одной из посудин.

Северяне пришли в замешательство, завидев переваливающегося через борт их барки человека, но они были слишком заняты кружащим вокруг суденышка крокодилом, чтобы дать незнакомцу отпор.

Сен-Жермен медленно выпрямился. Дерево под ногами – это неплохо, это лучше, чем отбирающая силы вода, однако руки и ноги его сделались ватными и плохо повиновались командам мозга. Он наклонился, чтобы подобрать два трезубца, и на одном из свеб-ских наречий обратился к горстке светловолосых бойцов.

– Не пытайтесь проткнуть их шкуру. Она очень толстая, и они не чувствуют боли. Бейте в раскрытые пасти.

Северяне переглянулись.

– Ты наш соплеменник? – спросил самый старший из них.- Ты не похож на нас.

Хищник толкнул боком барку и замер, сверля людей маленькими немигающими глазками.

– Неважно,- выкрикнул Сен-Жермен.- Вот, возьми.- Он сунул свебу трезубец.- Когда зверь откроет пасть, втолкни в нее это и сразу же отпусти, иначе он утянет тебя за собой.

Северянин не стал медлить. Он занял позицию у борта барки и, когда челюсти рептилии приоткрылись, глубоко вонзил оружие в глотку чудовища. Крокодил издал хрюкающий звук, хлестнул по воде хвостом и, извиваясь в жестоких конвульсиях, погрузился на дно бассейна. Свеб улыбнулся.

– Получилось,- сказал он радостно.

– Крокодил еще не издох,- заметил Сен-Жермен. Он перегнулся через борт и принялся затаскивать на барку чье-то немилосердно искромсанное и уже бездыханное тело.

– Прекрати! – закричал кто-то из северян.- Не тревожь мертвого, нечестивец!

– Ты хочешь, чтобы крокодил откусил руку тебе? Пусть терзает мертвого, а не нас.

Старший свеб понял и кивнул остальным.

– Делайте то же, что он.

Всплывший из-под воды крокодил вяло раскрыл пасть, потом снова закрыл и перевалился на спину. Из его сомкнутых челюстей торчал обломок рукоятки трезубца. Северяне сумрачно наблюдали.

– Сколько чудовищ выпушено? – тихо спросил кто-то.

– Десять или двенадцать,- сказал Сен-Жер-мен.- Много.

– Двенадцать? – Старший свеб был поражен.

– Они попытаются перевернуть нашу барку, как это вышло с первой. Нам надо быть начеку.

К утлой посудине двинулась очередная рептилия. Свебы приготовились к бою.

– Пасть и глаза! – предупредил Сен-Жермен.- Пасть и глаза! Все остальное будет напрасным! – Он подхватил с настила обломок доски и воткнул ее острый край в глаз подплывающего крокодила. Животное дернулось и отступило. Вода вокруг него забурлила.- Смотрите за ним. Теперь он полуослеп и вот-вот придет в ярость.

Чудовище метнулось в другую сторону, и барка с нумидийцами разлетелась в куски. Африканцы попадали в воду. Их жуткие вопли потонули в восторженном вое трибун, римляне вскакивали со своих мест, наслаждаясь кровавой потехой.

– Подберемся поближе,- прокричал Сен-Жермен.

– Ближе? – в ужасе переспросил старший свеб.

– Пока они заняты, мы сможем убить еще несколько штук. Иначе они опомнятся и возьмутся за нас.- Голова его просто раскалывалась от яркого света. Он чувствовал себя слабым, больным стариком.

Дрейфующие на уцелевшем суденышке нумидийцы сочувственно наблюдали за действиями недавних врагов. Северяне прикончили семь рептилий, когда барка ушла из-под их ног. Падая, Сен-Жермен выронил свой трезубец, но продолжал судорожно сжимать кинжал.

Что-то жесткое ткнулось ему в плечо. Сен-Жермен отпрянул, охваченный страхом. Крокодил лениво открыл челюсти и прихватил ими бедро старого свеба. Тот издал пронзительный вопль и затих.

Потом над ним навис борт барки с нумидийцами. Сен-Жермен попытался за него ухватиться, но промахнулся и ушел в глубину. Вынырнув, он увидел, что к посудине устремились два крокодила, и отплыл в сторону, озираясь в поисках куска мертвой плоти. Когда ближайшая из рептилий повернула к нему, у него на вооружении уже была чья-то нога, и ему удалось запихнуть ее в зубастую пасть. Сен-Жермен нырнул и, извернувшись, вонзил кинжал в проплывающее над ним белое брюхо. В следующее мгновение чудовищный хвост резким ударом отбросил его в толщу воды. Он едва не ослеп от боли, но все-таки выплыл и, часто моргая, взглянул на барьер, прикидывая, возможно ли выбраться на площадку, где теперь находились лишь стражники и ухмыляющийся Некред. Осужденных там не было, они, похоже, уже нашли свою гибель в волнах, на которых кипела розоватая пена. Потом в глаза ему бросилась проступающая на стене мокрая полоса. С арены спускали воду. Сен-Жермен задохнулся от встрепенувшейся в нем абсурдной надежды.

Рабы карабкались на обломки разбитых барок и с отвагой отчаяния пытались бороться за жизнь. Теперь их оставалась какая-то горстка. Слабым течением к вратам смерти сносило девять туш убитых чудовищ и останки сорока человек.

Справа от себя в ржавой пучине Сен-Жермен уловил движение и заработал руками, стремясь уйти от опасности. Крокодил шел за ним. Светило в небе покинуло наивысшую точку, и от барьера на воду падала тень. Сен-Жермен плыл к ней; руки его ныли, плечи заходились от боли, но он упрямо продвигался вперед. Тень обещала отдохновение и надежду. Лишь бы добраться, лишь бы укрыться от прямого воздействия солнечных жгучих лучей!

Толчок волны предупредил его об атаке. Бросившись в сторону, Сен-Жермен ушел от убийцы и оказался в тени. Умудренный опытом, он не ожидал скорого возвращения сил, но небольшая передышка вдохнула в него мужество. Крокодил развернулся и лениво двинулся к жертве. Наблюдая за гигантской рептилией, Сен-Жермен вспомнил Египет и нильских жрецов, прикармливавших таких же чудовищ возле своих храмов. Выманив крокодила на сушу, они порой демонстрировали восхищенному люду, как велика их мощь, и, ухватив водного исполина за морду, не давали ему раскрыть пасть. Секрет фокуса был достаточно прост: страшная в сжатии челюстная мускулатура этих жутких существ на разжатие работает слабо. Сен-Жермен встал в воде вертикально и принялся разматывать набедренную повязку, обнажая уродливые застарелые шрамы, бороздившие его впалый живот.

Увидев, что жертва погружается в воду, озадаченный крокодил сбавил ход и носом поддел край длинной тряпки, словно бы для того, чтобы обнюхать ее.

На эту заминку Сен-Жермен и рассчитывал. Моментально вынырнув из воды, он вскочил рептилии

на спину и, обхватив ногами ее бока, обернул тряпкой длинную морду – раз, другой, третий, а потом и четвертый! Узел, сделанный впопыхах, получился аляповатым, но все же держал.

Ухватив чудовище за нос, Сен-Жермен принялся задирать ему голову, вкладывая в эту работу всю силу, которой его одарила благодатная тень. Животное извивалось под ним и вспенивало воду хвостом в тщетной попытке освободиться.

Уровень воды упал еще ниже. Толпа начинала. приветствовать уцелевших счастливчиков. Их подбирали те же лодки, что в начале действа влекли за собой маленькую флотилию, обреченную на бесславную гибель.

Сильное головокружение мешало Сен-Жермену бороться за жизнь. Он знал, что не выдержит новой атаки, и с нечеловеческим напряжением продолжал заворачивать кверху длинную скользкую морду врага.

Крокодил встряхнулся, когда его задние лапы коснулись песка, и попытался сбросить с себя человека, но Сен-Жермен все тянул и тянул, пока бугры глаз рептилии не приблизились к его животу. Наконец, хребет хищника хрустнул, животное конвульсивно дернулось и распласталось на поверхности мелеющего бассейна.

Сен-Жермен облегченно выдохнул воздух и с удивлением понял, что стоит на песке и что вода теперь едва доходит ему до пояса. Обнаружив в сведенной судорогой руке кинжал, он с силой всадил его в шею мертвого хищника, потом зашатался и непременно упал бы, если бы борт спасательной лодки не ткнулся ему в плечо. Мертвенно-бледный, ощущая ужасную слабость, Сен-Жермен тем не менее высокомерным жестом отослал спасателей прочь. Чуть правее над барьером располагалась императорская ложа, и он побрел к ней.

Неожиданный вопль тысяч глоток заставил его дернуться в сторону, но… с опозданием. Четыре острых как бритва зуба прошлись по ребрам смертельно усталого человека. Сен-Жермен опрокинулся на спину, едва не лишившись сознания. Крокодил изготовился к новой атаке, однако победило великодушие. Лодка остановилась, свистнули дротики, два из них, проткнув жесткую кожу, перебили убийце хребет. Крокодил бешено вскинулся и, перевернув лодку, издох. Тушу его унесло все убыстряющимся течением.

Зажимая рукой рану, Сен-Жермен встал и сделал несколько нетвердых шагов. Какая-то часть его мозга саркастически усмехалась, но честь выше доводов разума: он знал, что ему следует выстоять до конца. Сен-Жермен выпрямился и вскинул в римском приветствии окровавленную ладонь.

– Славься, цезарь,- прохрипел он Веспасиану.- Я шел на смерть, но остался жив.

Веспасиан подался вперед.

– Тем не менее ты выдержал все удары.- Яркие глаза главы династии Флавиев искрились весельем.- Прекрасная битва, Франциск.

– Апеллировать к милосердию здесь или обратиться к весталкам? – слабым голосом спросил Сен-Жермен.

– Здесь. Полагаю, ты оплатил свои вины. Судя по твоим прежним шрамам, ты всегда платишь с лихвой. Однако мне бы хотелось просить тебя покинуть пределы Рима. Ничто не восстанавливает силы так, как хорошее путешествие.- Император повернулся к своему старшему отпрыску.- У Тита есть неплохое имение в Африке, и он очень гостеприимен.

– Я время от времени там бываю,- широко улыбнулся Тит. Чересчур широко, уязвляя Домициана.

– Благодарю. Я сам в состоянии позаботиться о себе.

Сен-Жермен не был уверен, удалось ли ему это сказать. Он пошатнулся и упал на колени. Император говорил что-то еще, публика ликовала. Мозг победителя заволокло горячим туманом. Кто-то, возможно распорядитель игр, возложил ему на голову венок. Сен-Жермен представил себе, как все это выглядит. Голый, мокрый, перепачканный кровью, он стоит перед императором на коленях и с лавровым венком на бровях. Его стал душить приступ смеха.

Распорядитель игр дал знак подручным, через мгновение на помилованного набросили красный плащ с капюшоном. Мир покачнулся и завертелся волчком.

– Принесите мои сапоги,- простонал Сен-Жермен и провалился в душную, жаркую мглу.

Выдержки из обвинительного заявления Корнелия Юста Силия, представленного в сенатскую курию.

«…Хотя мне, как добропорядочному семьянину, и тяжело обвинять в чем-то неблаговидном свою собственную жену, я с болью в сердце делаю это, ибо давно прозреваю в ней не надежную спутницу жизни, а коварного и злокозненного врага. У вас имеется отчет лекаря, неопровержимо доказывающий, что в последнее время кто-то намеревался меня отравить. Сделано три попытки, каждым приступ болезни, настигал меня после вечера, проведенного вобществе моей третьей супруги. Может, конечно, статься, что какой-либо мой тайный враг втерся в доверие к ней и без ее ведома осуществляет свои мерзкие планы, можно также решить, что на меня ополчилась за что-то кухонная стряпуха. Как эти версии ни смехотворны, я все-таки предпочел бы поверить в них, а не в то, что порочные и себялюбивые помыслы подвигли патрицианку Этту Оливию Клеменс покончить со мной. Три попытки - это уже не порыв, это указывает на решительное стремление к цели.

К данному заявлению приложены также письменные свидетельства, показывающие, что жена моя искала плотских утех в обществе гладиаторов и многих других подозрительных лиц, настаивая на насильственном завершении большей части сношений. Как я понимаю, подобные аппетиты в ней разгорелись (и соответственным образом ублажались) уже в самом начале нашей совместной жизни, но мне довелось узнать о них более чем через пять лет супружества, что и подчеркивается в предоставленных сенату бумагах. Часто случается, что пожилые мужчины не могут соперничать в пылкости со своими молодыми избранницами; то же, вероятно, произошло и со мной. Ее желания зачастую плохо соизмерялись с моими возможностями, и порой я даже не понимал, чего от меня хотят. Мог ли я подозревать, что в девице из честного и благородного дома таятся порочные склонности? Да и она сама, видно, стыдилась их, раз уж выбирала себе утешителей в кругах, которые от меня далеки. Ей, может быть, не хотелось позорить меня, одним лишь этим я себя утешаю, хотя и безмерно скорблю. Ни одному мужчине, полагаю, не доставит удовольствия мысль отом, что его супруга тешит свою похоть в объятиях кого-то другого, и, хвала небу, многие наши матроны неукоснительно чтут добродетель, однако, признаюсь, я закрыл бы глаза на тот факт, что жена моя имеет любовника, окажись тот порядочным и респектабельным человеком. Впрочем, такой любовник недолго бы. с ней продержался, ибо ему вряд ли пришлись бы по вкусу ее низкопробные притязания.

Некоторые из вас, добираясь до корней столь прискорбного поведения благородной особы, возможно, вспомнят о ее казненном родителе и братьях, посланных на арену. Яблоко от яблоньки падает, конечно, недалеко, однако в данном случае это суждение, мне кажется, совершенно неприменимо. Да, это правда, что Клеменсы, запятнали себя участием в заговоре, направленном против имперской власти, но сей удар назначался Нерону, и это в какой-то мере снимает с них часть вины. Этта Оливия Кле-менс, возможно, и разделяла настроения заговорщиков, во всяком случае их бесславная смерть ее весьма удручила, однако предполагать, что она пропитана бунтарским духом своей семьи и потому не способна вести себя благонравно, это скорее для театра, чем для реальности. Довольно того, что виновные понесли наказание. Мне не хотелось бы заострять этот вопрос.

…Свидетельские показания моего бывшего раба Моностадеса сообщают о тайных встречах моей жены с чужеземцем Ракоци Сен-Жерменом Франциском. Их свидания проходили в доме Клеменсов, где она проживала в последнее время, но они, кажется, были не частыми; впрочем, домашняя челядь, если ее допросить, возможно, скажет что-нибудь большее. Рабы подбирались ко мне с намеками, но я отмахивался, ибо верил жене. И, похоже, напрасно, потому что армянский ученый Лед Арашнур в беседах со мной утверждал, что видел их вместе не раз. Он даже незадолго до своей загадочной гибели составил для меня (правда, на греческом языке) нечто вроде отчета о своих наблюдениях; этот документ сейчас также находится в ваших руках. Нелепо считать, что жена моя имеет какое-то отношение к убийству этого армянина. Это придумали сплетники и злопыхатели, ибо нет никаких доказательств того, что она знала о трениях между Франциском и Арашнуром. Если сенат захочет дать ход этой истории и провести соответствующее расследование причастности Этты Оливии Клеменс к смерти упомянутого армянского подданного, я такое решение определенно опротестую.

…С глубоким прискорбием отмечаю, что всего вышесказанного более чем достаточно, чтобы приговорить мою жену к смертной казни. Я этого никак не хочу, но становиться на пути римского правосудия, безусловно, не стану, ибо закон - основа империи, о величии и процветании каковой все мы неустанно печемся. Однако прошу сенат учесть мою просьбу. Если откроется, что Этта Оливия Клеменс заслуживает самого строгого наказания, позвольте ей умереть достойно и не публично, вдали от людских глаз, которые далеко не всегда честны и чисты. Коль скоро именно я являюсь главным объектом ее преступных нападок, у вас нет причин не прислушаться к моему ходатайству и не принять решения, удовлетворившего бы меня.

Я понимаю, ее побег не добавляет в ваших глазах к ней симпатии и даже, наоборот, окрашивает всю историю в весьма негативный цвет, однако этомупоступку можно сыскать оправдание. Преступница, должно быть, раскаялась в том, что содеяла, и решила лучше сбежать, чем смотреть в глаза человеку, которого намеревалась отправить к теням праотцов. Умоляю вас сделать на это скидку, уважаемые сенаторы, и стремиться не к крайности, а к минимально возможному в данном случае приговору.

Есть люди, которые вечно всем недовольны. Этта Оливия Клеменс, очевидно, из таковых. Она всегда утверждала, что я плохо с ней обращаюсь, а когда ее родичи пострадали, стала обвинять меня в том, что я их погубил. Бы непременно услышите это и от нее и, надеюсь, с первых же фраз ощутите, что хулу ей в уста вкладывает не врожденная лживость натуры, а совершенно искренняя уверенность, что во мне одном кроется истинная причина всех ее бед. Разнузданность плоти раздражает рассудок, и таким людям многое видится искаженным, причиняя им же самим нешуточные страдания,- постарайтесь в своих оценках это учесть. Подобно целомудрию, милосердие является в римском понятии добродетелью, а к чему же, как не к добродетелям, должен указывать нам дорогу сенат?

Аргументы говорят за себя, но все ли они освещают? Прошу вас, воздержитесь от резких суждений, пока не выслушаете ее. Могут вскрыться смягчающие обстоятельства, о которых не знаем ни я, ни вы.

…Следует помнить, что Этта Оливия Клеменс – мятущаяся натура, считающая, что на долю ее выпадают одни несчастья. Склонность болезненно реагировать на все, что вокруг происходит, весьма свойственна ей. Таков же был и ее батюшка,пустивший по ветру состояние уважаемого и древнего рода. Впрочем, уверяю вас, что на этом досадное сходство кончается. Лети, конечно, наследуют многие качества своих родичей, но далеко не всегда.

Я признаю, что наш брак неудачен, как и то, что во всем случившемся, возможно, имеется и доля моей вины.

…Я искренне верю, уважаемые сенаторы, что суд ваш будет скорым и справедливым. Хочется, чтобы это постыдное и грязное дело наконец завершилось, и как можно быстрее. Зачем продлевать страдания моей злосчастной супруги? Зачем подвергать ее дополнительным унижениям? Ведь ничего этим у же не поправишь.

Я еще раз призываю высокий суд к терпению и снисходительности. Не ополчайтесь против заблудшего существа. Если она примется поносить вас, напоминайте себе, что в ней говорит разочарование, а не отсутствие уважения к римским законам. Если она станет хулить меня, пусть выскажет все, что накопилось у нее на душе. Ей станет легче, а к тем ранам, что она мне нанесла, уже невозможно что-либо прибавить.

Корнелий Юст Силий».

ГЛАВА 21

Сен-Жермен покидал виллу Ракоци в сопровождении десятка солдат, а возвращался с эскортом из сорока преторианцев. Приближение столь внушительного отряда взволновало рабов. Они высыпали к воротам и возликовали, увидев хозяина.

Лавровый венок по-прежнему украшал голову победителя крокодилов, но короткие черные кудри его были теперь чистыми и блестящими. Из-под плаща, накинутого ему на плечи в цирке, выглядывали черного шелка туника и красные скифские полусапожки. Бледный, осунувшийся, невероятно усталый, он все же нашел в себе силы улыбнуться сопровождавшему его офицеру.

– Благодарю, добрый трибун.

Трибун вытянулся в струну, то же самое сделали его подчиненные.

– Слава достойному! – рявкнул он. Отряд, салютуя, звякнул клинками.

– Я отдам необходимые распоряжения и тут же вернусь,- сказал Сен-Жермен и двинулся в сторону

сада.

Дверь северного флигеля отворилась, на крыльцо вышел Роджериан.

– Доброго дня тебе, господин,- произнес он невозмутимо.

Сен-Жермен, одобрительно усмехнувшись, кивнул.

– Как видишь, я не один. Есть у нас чем угостить моих провожатых?

Роджериан смутился.

– Трудно сказать. Мы жили тут кое-как. Думаю, кухня пустует. Однако,- продолжил он, обретая достоинство,- не сомневаюсь, что через час повара что-нибудь приготовят.

– Через час? – поднял бровь Сен-Жермен, представляя, в какой ужас придет кухонная прислуга.- Если они справятся с этим в столь краткий срок, то заслужат мою вечную благодарность.- Он поднялся на крыльцо и сразу почувствовал себя лучше, ибо полости в фундаменте флигеля были заполнены слоем защитной земли.

– Арена,- буркнул Роджериан.- Я волновался, когда началась эта охота

– Я тоже,- откликнулся Сен-Жермен. Постояв пару минут на вытягивающем из него усталость крыльце, он вернулся к преторианцам.

– Доблестные воители, благодарю вас за доброе ко мне отношение и полагаю, что перед обратной дорогой никто из вас не откажется отобедать и выпить вина Скоро накроют столы, а пока вам, возможно, будет интересно осмотреть моих лошадей и пройтись по зверинцу. Роджериан, скажешь Рейдесу, что эти люди – мои друзья и не должны ни в чем знать отказа. Пусть учтет, что они разбираются в лошадях, и выведет лучших.

Роджериан кивнул и пригласил солдат следовать за собой, а Сен-Жермен обратился к их командиру.

– Добрый трибун,- сказал он мягко,- Разреши мне проститься с тобой и не сочти это за неучтивость. Я, во-первых, смертельно устал, а во-вторых, мне надо пройти на кухню, чтобы лично за всем присмотреть. В мое отсутствие слуги, похоже, несколько разболтались.

– Рабы есть рабы,- глубокомысленно заметил трибун, не уловив сарказма в голосе чужеземца Он был доволен, что его миссия завершится пирушкой.

На кухне поднялась суматоха.

– Если найдете парочку поросят,- успокоительно говорил поварам Сен-Жермен,- нафаршируйте их луком с изюмом. Это уже восемнадцать порций. Свинина готовится быстро. Что можно придумать еще?

Главный повар почесал в затылке.

– Могу предложить гусей на вертелах. С хлебом и фруктами этого хватит. То, что годится возницам, сойдет и для солдат.- Он вдруг заметил, что хозяин нахмурился, и быстро добавил: – Это ведь не патриции, а преторианцы. Они неприхотливы в еде. Пока наша гвардия будет расправляться с основными закусками, я сочиню что-нибудь на десерт.

Добродушный толстяк истолковал хозяйскую мрачность превратно. Откуда ему было знать, что неосторожное упоминание о возницах всколыхнет в его господине скорбь по Кошроду и Тиштри, а следом и по Аумтехотепу, с которым он не расставался много веков. Сен-Жермен заставил себя улыбнуться.

– Непростительно с моей стороны ставить перед тобой такую задачу. Я ждал, что их угостят холодной кашей с вареньем, но ты превзошел мои ожидания, и я весьма благодарен тебе.

Широкое лицо повара просияло.

– Господин, я рад служить тебе всем, чем могу.- Он был слишком деликатен и горд, чтобы напомнить хозяину, что тот никогда не пробовал его блюд.

Убедившись, что с преторианцами все будет в порядке, Сен-Жермен пересек сад и вошел в свой флигель, уже не пытаясь бороться с одолевавшей его усталостью. Поплотнее закутавшись в красный солдатский плащ, он рухнул на узкий топчан, основой которому служил ящик с землей, и провалился в сон.

Проснулся он заполночь. Перебинтованный аренным лекарем бок саднило, но терпимо. Сен-Жермен подвигался, проверяя себя, и прежней слабости не ощутил. Энергетика флигеля понемногу восстанавливала его силы. В кабинете горели лампы, Сен-Жермен пошел на их мягкий свет и увидел Роджериана. Тот сидел за столом, склонившись над объемистым манускриптом.

– Приятный вечер, хозяин.

– Ночь,- сказал Сен-Жермен, пересекая комнату.- Что ты читаешь?

– Кодекс римских законов.

– Изучаешь права арендаторов?

– Нет. Семейное уложение,- отозвался Родже-риан и глаза его помрачнели.- Вчера в сенатскую курию была подана жалоба на Этту Оливию Клеменс. Ее муж заявил, что она пыталась его отравить.

– Что? – удивился Сен-Жермен.- Но ведь это явная чепуха! Неужели Силий всерьез рассчитывает, что ему кто-то поверит?

– Он представил в суд весомые документы. И отчет лекаря, подтверждающий, что в его организме был яд.

– Если это и так, то Оливия тут ни при чем.- Сен-Жермен вскинул руки к груди и скривился от боли в боку. Лицо его побледнело.

– Безусловно. Однако, очень многое свидетельствует против нее.- Роджериан аккуратно закрыл манускрипт.- Ей будет весьма трудно убедить сенаторов, что Юст лжет.

– Прежде надо, чтобы она попала к ним в руки.

– Она и попала. Вчера.- Слуга пристально посмотрел на хозяина.

– Как? – выдохнул Сен-Жермен, не веря своим ушам.- Ее укрытие было абсолютно надежным.

– Она сама к ним пошла. Глаза Сен-Жермена посуровели.

– Сама? И ты ее не удержал?

– Удержать Этту Оливию Клеменс, когда она что-то задумала? – усмехнулся Роджериан.- В чьих

это силах, хозяин? Я сказал ей, что ты выжил и что через очень короткое время вы вместе покинете Рим, но она заявила, что это ей не подходит. Жизнь беглянки с постоянным ощущением топора, занесенного над головой, для нее хуже смерти. Так она мне сказала, перед тем как ушла Слушание дела состоится через три дня, еще через два дня вынесут приговор. Император велел ускорить процесс.

– Ты знаешь, где ее держат? – Сен-Жермен задрожал, в глазах его полыхнуло безумие.- Ее надо вызволить еще до суда! И мы тут же уедем!

– Она воспротивится, господин. Она согласится уехать с тобой только тогда, когда все уладится.- Роджериан вздохнул.- Я пытался ее убедить, что уладить дело невозможно, но она не захотела меня слушать. Ей кажется, что сенат заклеймит Юста, как только узнает, что она от него претерпела.- Слуга опустил глаза и принялся изучать свои широкие костистые руки.- О том, как он с ней обращался, я знаю очень немногое, но и этой малости мне достаточно, чтобы понять, почему Этта Оливия Клеменс так жаждет мести.

– Ничего не выйдет,- пробормотал Сен-Жермен.- Юст не глупец. Он все продумал. Тит говорил, что этому негодяю не терпится породниться с императорским домом, а из этого следует, что Оливия будет осуждена.- Он невидящим взглядом уставился на стену, где висело позолоченное изображение Будды.- Веспасиан поторапливает сенат? Это значит, что он держит сторону Юста. Суд примет решение, угодное императору.

– Откуда такая уверенность? – возразил Роджериан.- Сенат не игрушка в руках властителей Рима.

– О да!- кивнул Сен-Жермен.- Просто так уж получится, что мнение судейской коллегии совпадет с мнением Веспасиана.- Его губы дрогнули, он принялся нервно расхаживать по кабинету.- Что ей грозит?

Роджериан покопался в книге и вскоре нашел нужный лист.

– Вот. Супруга, покушавшаяся на жизнь мужа, должна умереть. Или от собственной руки – в присутствии назначенных сенатом свидетелей, или, при отягчающих обстоятельствах, от рук палачей. Детоубийц обезглавливают. С остальными расправляются по-иному. Заживо замуровывают или забивают кнутом. Вариантов тут много, но эти – наиболее ходовые.

– Топор отпадает,- мрачно сказал Сен-Жермен.- Кнут может повредить позвоночник. Смерть от своей руки нас бы устроила, но Юст…- Он замолчал. Юст будет не Юст, если не добьется для Оливии самой мучительной казни, и это… Сен-Жермен содрогнулся. В мозгу его зароились ужаснейшие видения. Вот узница окровавленными руками ощупывает стены каменного мешка в тщетной надежде обнаружить в них брешь; вот она, скорчившись, сидит в углу своего саркофага и рвет на себе волосы, а с ее уст срываются жуткие завывания; вот она грызет свои пальцы в безумном стремлении утолить нестерпимую жажду, а потом бьется лбом о пол, чтобы раскроить себе череп…

– Господин! – Сен-Жермен очнулся и увидел в глазах слуги жалость.

– Прости, старина,- сказал он, потирая лицо.- Мне что-то не по себе. Как думаешь, найдется ли способ увидеться с ней?

Роджериан покачал головой.

– Доступ к ней запрещен до разбирательства дела. С целью оградить ее от злокозненных посягательств, так заявил Юст. Домициан самолично назначил охрану. Да и потом…- Слуга запнулся, подыскивая слова.

– Не бойся задеть меня. Говори,- кивнул Сен-Жермен.

– Как господину будет угодно,- поклонился Роджериан.- Сенатор Силий в своем заявлении указал, что одним из любовников его развратной и преступной супруги является некий Ракоци Сен-Жермен Франциск. Любая твоя попытка с ней повидаться только подтвердит это и даст почву для домыслов, усугубляющих ее положение.

Сен-Жермен стиснул зубы.

– Понимаю,- пробормотал он, усаживаясь на стул.- Юст оказался хитрее, чем я думал.- Он мысленно выбранился и приказал себе сосредоточиться.- Есть ли у тебя подход к рабам римских сенаторов? Прислуге обычно известно многое.

– Трудно сказать,- сказал после раздумья Роджериан.- Рабы есть рабы – они всегда не прочь перемыть хозяевам кости. Думаю, те, кто знает, что я твой данник, вряд ли будут со мной откровенничать. Но разговорчивость остальных вполне возможно купить за чашу вина. Надо лишь проявлять известную осмотрительность.

– Осмотрительность, похоже, твое главное качество,- без тени иронии сказал Сен-Жермен.- Делай что нужно. Я на тебя полагаюсь.

– Во избежание неприятностей лучше прибегнуть к какой-нибудь маскировке,- продолжал раздумчиво Роджериан.- Например, чтобы встретиться с Эттой Оливией Клеменс и не вызвать ни у кого подозрений, я приделал себе на спину горб, а на лицо налепил бородавок. Потом набрал фруктов в корзину и уселся перед ее домом, расхваливая товар. В конце концов она вышла и заговорила со мной. Я могу снова сделаться горбуном. Уверен, рабы там меня еще помнят. Они нисколько не удивятся, если я стану расспрашивать, куда делась добрая госпожа, щедро платившая мне за поставки.- Он вопросительно посмотрел на хозяина.

– Я восхищен,- вполне искренне сказал Сен-Жермен.- Зная планы врага, мы сможем найти для себя в них лазейку.- Лицо его посуровело.- Веспа-сиан выставляет меня из Рима. Иначе Юст поплатился бы за каждое мгновение горя, которое он ей принес.

– Возможно, со временем…- заговорил было Роджериан.

– Ах, перестань,- прервал его Сен-Жермен.- Я прожил достаточно долго, чтобы понять, что к негодяям вроде Юста почему-то благосклонна фортуна. Они процветают, попирая чужие жизни, и слывут мудрецами, достойнейшими из достойных. Юст безжалостен и полон решимости втереться в дом Флавиев. Он, безусловно, завладеет порфирой, если не вмешается рок. Такие люди обрекли на гибель Египет. Я их встречал в Афинах, в Дамаске, и всюду они сеяли мрак.- Он встал и посмотрел на слугу.- Играть с. ними в игры опасно.

– Опасно было отбивать меня у жаждущей крови толпы, но кое-кто сделал это.- Взгляд Роджериана был тверд.

Сен-Жермен усмехнулся.

– Что ж, попробуем их обыграть.- Он пересек комнату и, встав у окна, заговорил решительным тоном; – Надо обо всем позаботиться и все подготовить к отъезду, ибо, как только нам удастся ее выручить, мы отправимся в путь. Нам понадобятся колесницы, ящики с подходящей землей, одежда, деньги.- Энергичным жестом взъерошив свои волосы, Сен-Жермен продолжал; – Необходимо организовать подставы на всем пути от Рима до нужного нам порта. Просмотри последние записи и постарайся выяснить, на каком из кораблей мы, не мешкая, можем отплыть.- Он вдруг широко улыбнулся.- Боюсь, плавание – никудышный способ путешествия для существ моего рода, но, если все устроится, мы с Оливией проспим большую часть пути.

– Я сделаю все, что нужно,- ровным голосом произнес Роджериан, стараясь не смотреть на хозяина.

– Тебе также следует подыскать кого-то, кто сможет здесь тебя заменить. Оставляю это на твое усмотрение.- Бок опять начал болеть, и Сен-Жермен погладил бинты.

– Хозяин хочет, чтобы я ехал с ним? – спросил Роджериан недоверчиво.

– Ну разумеется,- с некоторым удивлением подтвердил Сен-Жермен.- Ты говорил, что намерен остаться со мной. Я полагал, что этот вопрос между нами улажен.- Вскинув брови, он ждал ответа.

Роджериан встал.

– Я закажу места для троих пассажиров,- с достоинством произнес он, укладывая манускрипт в защитный футляр.

Письмо раба Яддея к вольноотпущеннику Лисандру.

«Мой брат во Христе!

Молю Господа, чтобы это послание благополучно дошло до тебя, ибо дело мое к тебе представляется мне чрезвычайно важным. Я рассчитываю на то, что ты поможешь восстановить попранную справедливость,- ведь несмотря на то, что все наши чаяния устремлены к небесам, земное нами также не должно забываться.

У нас появился новый товарищ, не иудей и не христианин, его поздним вечером втолкнули в нашу лачугу. Человек этот явно был не в себе, ибо с ним обошлись очень жестоко. Правая рука у него была перебита, мошонка отрезана, равно как и язык. Стыдно признаться, но поначалу я, как и большинство из нас, чурался страдальца. Но однажды он услыхал, как я читаю по-гречески наши молитвы, и знаками дал понять, что хочет сообщить мне нечто важное. Я решил, что он грек, и заговорил с ним на его языке, а увечный принялся что-то мычать и водить пальцем по грязи. Да простит мне Господь, я хотел его оттолкнуть, но калека потянул меня за руку. Наклонившись к земле, я, к своему удивлению, обнаружил на ней греческие письмена. Я прочитывал фразу за фразой, увечный стирал написанное и снова писал. Так я узнал историю этого человека.

Раба зовут Моностадес, им владел сенатор Корнелий Юст Силий. Причиной увечий несчастного и ссылки на государственные работы явилось то, что он помогал своему хозяину сплести ловушку для его же супруги, после чего тот без зазрения совести расправился с лишним свидетелем. Сенатор прикинулся, что страдает от яда, подносимого ему жестокосердой женой, хотя он сам принимал отраву после вечеров, проведенных с ней, чтобы всему свету сделалось ясно, что его хотят извести. Моностадес поведал мне также, что хозяин всячески измывался над своей женой, например заставлял ее зазывать на свое ложе совершенно опустившихся типов, а сам наблюдал за тем, что они с ней творили. Еще он считает, что именно его господин выдал страже отца и братьев своей жены, составивших заговор против Нерона.

Печальная повесть, и Моностадес умолял меня ее записать, чтобы затем каким-нибудь способом довести записанное до сведения властей.

Я понимаю, мы мало знакомы с тобой, но мы оба сходимся в любви к нашему Господу. Я записал рассказ Моностадеса на обратной стороне пергамента, содержащего основы нашего вероучения, и пересылаю этот пергамент тебе. У тебя, как у писчего, есть доступ в сенат. Ты ведь можешь сделать так, чтобы документ этот попал в руки человека, облеченного властью? Пожалуйста, во имя христианского милосердия, устрой это ради вселения мира в душу несчастного Моностадеса. Сейчас он болеет и, вероятно, скоро умрет. Перед своим уходом ему хочется восстановить попранную с его же помощью справедливость и ввергнуть своею хозяина в положение едва ли не худшее, чем то, в какое тот его вверг. Бедный грек постоянно раздражен и угрюм, но постепенно начинает прислушиваться к моим наставлениям. Ему приятно было узнать, что в день Страшного Суда все мы равно предстанем перед лицом Господа и что каждый из нас будет держать ответ за свою жизнь.

Моностадес клянется именем Спасителя человечества, а заодно и всеми богами Рима, что все в его истории - правда и что он в любое время и в любом месте готов это подтвердить.

Снизойди к просьбе этого человека, Аисандр, и помоги ему развенчать зло. Спаси от ужасной казни безвинную женщину, расстрой планы оклеветавшего ее негодяя, ибо до тех пор, пока люди, подобные сенатору Силию, обладают почетом и властью, вход в царство Божие будет для многих недостижим.

Цирк Флавия строится, как видно любому, кому не лень посмотреть, однако вопреки ходящим по Риму слухам уверяю тебя, эта стройка не завершится ни в текущем году, ни в следующем, ни через год. От непосильных трудов умирают животные, держатся лишь люди, однако сдают и они.

Помнишь христианина, исповедующего неверное учение Павла? Молись за него, он покинул сей мир. Мраморный столб покачнулся и упал на него. Он очень страдал, но стойко сносил муки. Я стоял на коленях и держал его за руку, пока душа несчастного не оставила тело, трудно было сносить его аскетизм, но он был тверд в своей вере и не знал колебаний. Он принадлежал к братству, отправляющему богослужения в таверне "Приют рыбака". Загляни в эту таверну и дай там знать о смерти этого человека, пусть тамошняя община помолится за упокой его суровой, но крепкой в вере души.

Я же молюсь за всех нас и с нетерпением ожидаю часа, когда Христос повелит мне окончить мои земные труды. Нет более заманчивой перспективы, чем вечная жизнь, нет слаще дум, чем думы о Господе нашем и о его к нам великой любви.

Уповая на Спасителя нашего, благословляю все, что ты сделаешь для скорбящего о своих грехах Мо-ностадеса. Он вознесет тебе хвалу в тот сияющий день, который придет к нам прежде, чем мы сумеем это понять.

Именем Рыбы, Креста и Голубя смиренный раб Божий и твой брат во Христе

Яддей».

ГЛАВА 22

Между Тибром и Аппиевой дорогой – от городских стен и до речной излучины – тянулась длинная вереница гробниц. Крупные мавзолеи, напоминавшие миниатюрные храмы, довлели над каменными кубами, цилиндрами и пирамидами усыпальниц поменьше. Склепы, украшенные зубчатыми башенками, выглядели как военные укрепления, словно усопшие собирались обороняться от нападок живых.

До полнолуния оставалось четыре дня, мягкий лунный свет заливал всю округу. Ночь выдалась тихой, дорога была пустынной, ибо римляне после заката опасались забредать в эти места.

Одинокий всадник напряженно оглядывал город мертвых. Из тысяч гробниц, подступавших к дороге, ему была нужна лишь одна. Та, в которой по приговору сената замуровали преступницу, пытавшуюся отравить своего мужа. Двое солдат сторожили скорбное место три дня. Теперь стража ушла, и Сен-Жермен мог приступить к осуществлению своего замысла. Отыскав три склепа семейства Силиев, он облегченно вздохнул. В двух из них, больших и отделанных мрамором, покоились урны с прахом восемнадцати именитых членов фамилии. Завершал цепочку злополучный Гай Силий, у которого хватило глупости влюбиться в императорскую жену. Третья усыпальница, сложенная из грубого камня, была поскромнее, в ней хоронили безвестных Силиев, ничем не прославивших свой род. Дверь ее выломали и приставили к стенке, вход заложили новыми кирпичами. Эту кладку не украшали ни поминальные таблички с элегическими стихами, ни цветы, ни гирлянды, ни погребальные ленты.

Сен-Жермен спешился и отвел своего жеребца за соседний склеп. Привязав чалого, он выпутал из седельных веревок длинный железный рычаг и в раздумье на него поглядел. Рычаг, конечно, инструмент замечательный, однако для той работы, которой он собирался заняться, весьма пригодился бы также и молот, но молот мог вызвать подозрения у городской стражи, и Сен-Жермен не решился его с собой прихватить.

Вокруг невзрачного склепа росла густая трава, местами, примятая караульными. Небольшое каменное строение, словно бы сознавая свою незначительность, пряталось в тени внушительных усыпальниц. Сен-Жермен стал ощупывать свежую кладку, пытаясь найти в ней слабое место, однако каменщики потрудились на совесть, и раствор, в который для прочности подмешивали сырые яйца, схватился везде. Ему хотелось окликнуть Оливию, но он понимал, что она его не услышит; к тому же на подозрительный голос в ночи могли сбежаться солдаты. Невдалеке от кладбища возвышалась громада тюрьмы для рабов. Сен-Жермену видны были пятна огней, явственно говорившие, что стража еще не уснула.

Засунув руку под шерстяную блузу, он нашарил бинты и стал разматывать их, ощущая под пальцами идущие вдоль ребер бороздки. Он знал, что эти отметины останутся там навсегда

Ткань бинтов была прочной, пригодной для грубой работы. Сен-Жермен наклонился, сорвал пучок жухлой травы и примотал его концу рычага. Скрежет железа по камню разносится далеко, трава и бинты должны приглушить предательский шум. Он стукнул обмотанной частью орудия по кирпичам, звук получился не громче топота лошадиных копыт по песку. Несколько приободрившись, Сен-Жермен принялся простукивать кладку в надежде обнаружить хотя бы один шатающийся кирпич, но потерпел неудачу. Гробницу замуровали мастерски, палачи свое дело знали. Задача не упростилась, а жаль.

В остальном же все складывалось неплохо. Родже-риан с надежной дорожной квадригой уже поджидал своих спутников на постоялом дворе – в семи тысячах шагов к югу от Рима. Если ничего не сорвется, они быстро доскачут до Таррацины, где стоит «Козерог», готовый отплыть на Крит и далее в Византию.

Облюбовав кирпич, практически не отличавшийся от соседей, Сен-Жермен погрузился в работу, постукивая по нему толстым концом своего орудия и выскабливая острой его частью раствор. Он постукивал и скоблил, постукивал и скоблил, решительно вознамерившись не замечать скорого бега луны по небосклону.

Облака стали сгущаться, приглушая сияние ночного светила. Для дождей рановато, но они все же возможны, подумалось вдруг ему. Скоро в вечный город придет осень. Он склонился над рычагом, разглядывая бинты. Нет, все вроде в порядке, металл нигде не торчит.

Приближающийся цокот копыт заставил его отпрянуть в тень соседнего мавзолея. Сен-Жермен замер, настороженно вглядываясь в темноту. Звуки делались громче.

Через короткое время блеснули кирасы. На дороге показались три всадника, у одного был фонарь, другой держал в руке жезл с римским орлом – знак, отличавший имперских курьеров.

Тут чалый Сен-Жермена тихонько заржал.

Солдаты насторожились и осадили коней. Курьер с жезлом сделал знак товарищам смолкнуть.

– Не обращай внимания,- усмехнулся второй курьер.- Это, наверное, любовная парочка, которой негде приткнуться.

– Или засада, интересующаяся нашим пакетом. Мы возле гробниц Силиев,- возразил первый.

– Вряд ли сенатор глухой ночью станет торчать возле склепа, где замурована его третья жена! – хмыкнул третий.- И потом, тот, кто хочет напасть, зажал бы своей лошади морду.

Первый всадник тронул коня и подъехал к границе, разделяющей свет и мрак.

– Эй,- крикнул он,- выходи! Сен-Жермен затаил дыхание.

– Брут, мы в седле почти сутки. Я устал, я зол, я голоден, наконец. Поехали дальше.

Брут вдвинул коня в пространство между большими гробницами и покосился на маленький склеп.

– Все вроде бы тихо,- пробормотал он.

– Когда вернемся в казармы, скажешь трибуну, чтобы послал сюда отряд для проверки, а сейчас не дури,- заявил, позевывая, третий солдат.- Клянусь сосками Венеры, я тоже устал.

– Как думаешь,- спросил всадник, державший фонарь,- жива ли она?

– Три дня без еды, без питья? – усмехнулся сосед.- Мертва, без сомнения.

Брут выбрался на дорогу.

– Едем. Но проверка нужна. Силий хитер, он может всех одурачить…

– Брут,- жалобно простонал солдат с фонарем.- Скажешь все это трибуну. Поехали.

– Ладно.- Брут присоединился к товарищам.- Людей надо прислать до рассвета, иначе то, что здесь происходит, произойдет.- Он пришпорил коня, и вскоре всадники затерялись в ночи.

Сен-Жермен привалился к стене гробницы, ощущая тяжесть в конечностях. На подобное усложнение ситуации он никак не рассчитывал. Сколько у него теперь времени? Часа три? Или четыре? Насколько разворотлив преторианский трибун и станет ли он прислушиваться к дотошному Бруту?

Прошло более часа, прежде чем упрямый кирпич провалился в гробницу. Падение сопровождалось глухим жутковатым стуком. Сен-Жермен приник к образовавшейся бреши.

– Оливия! – тихо позвал он.

Раздался тихий скребущий звук, и Сен-Жермен со страхом подумал, что узницу могли заковать в цепи или лишить возможности двигаться каким-либо другим варварским способом. Он повысил голос.

– Оливия!

Последовала гнетущая тишина, потом ее нарушили неуверенные шаги.

– Сен-Жермен? – спросила Оливия робко.

– Да, это я. С тобой все в порядке? – Он внутренне застонал. Глупейший вопрос – она тут третьи сутки.

– Думаю, да. Вчера… похоже вчера… на меня накатила ужасная слабость, потом я, кажется, бредила… или была без сознания… Но сейчас мне хорошо.- Голос ее окреп.- Все хорошо, Сен-Жермен.

– Отлично.- На любезности времени не было. Сен-Жермен просунул руку в пролом, но вовсе не для того, чтобы ободрить Оливию. Он хотел убедиться, насколько правдивы ее слова. Сухие длинные пальцы сжали его ладонь. Пожатие было крепким и энергичным. Сен-Жермен торопливо убрал руку.- Послушай, Оливия,- быстро заговорил он.- Ночь на исходе, а с рассветом сюда прибудут солдаты. Нам придется как следует потрудиться, иначе… Ни Юсту, ни Веспасиану не понравится, если нас здесь найдут.- Ему вдруг вспомнились загадочные намеки курьеров: «Силий хитер, он может всех одурачить…» Что крылось за этой фразой? Сен-Жермен призадумался, но тут же выбросил посторонние мысли из головы.- Нам нельзя шуметь, постарайся об этом не забывать. Сейчас я просуну конец рычага в дыру. Ты будешь расшатывать кирпичи со своей стороны, а я со своей.- Он осторожно ввел железо в проем.- Видишь что-нибудь?

Рычаг дернулся.

– Да.- Ответ прозвучал уверенно и громче, чем надо бы.

– Тише,- осадил он ее, приводя орудие в рабочее положение.

– Прости,- виновато шепнула она.- Просто у меня голова идет крутом.

Первая попытка успеха не принесла. Металл звенел, кирпич скрежетал, но не двигался с места.

– Что дальше? – спросила Оливия сдержанно.

– Попробуем еще раз,- мрачно откликнулся Сен-Жермен. Он передвинул рычаг и попробовал надавить на него.- Хорошо. Теперь жми! – Он навалился на стержень, раздался победный треск.- Отлично! – выкрикнул Сен-Жермен.- Хорошо. Оливия, ты все еще держишь рычаг?

– Нет,- сказала она – А надо?

– Да. И по моей команде навались на него всем телом.- Он осторожно поправил орудие.- Давай!

От кладки отошли сразу два кирпича, и Сен-Жермен приободрился.

– Кажется, тут есть еще один шаткий кирпич,- сообщила Оливия.- Слева от тебя. Вокруг него трещины.- Голос у нее был довольный.

– Прекрасно.- Сен-Жермен встал поудобнее. В темень гробницы упали еще два кирпича, и это внезапно отозвалось в его сердце тревогой.- Оливия, тебя не задело?

– Нет, все в порядке.

– Ладно,- пробормотал Сен-Жермен.- Придется изменить угол нажима. Знаю, тебе будет теперь неудобно, но ты не смущайся и, если дотянешься, подталкивай отходящий от стенки конец. Если мы будем действовать в прежней манере, кладка может обрушиться на тебя.

– Но вдвоем у нас хорошо получается,- возразила Оливия.

– Я не хочу рисковать. Делай что сможешь.- Он давил и давил на конец рычага, пока металл не загудел от его непрерывных усилий.

– Кирпичи качаются,- сообщила Оливия, но Сен-Жермен ей не поверил. Что она может видеть там, в темноте? Он удвоил усилия, и стена застонала, но рычаг стал сгибаться. Дело заходило в тупик.

Раздался тихий шорох листвы – налетел ветерок, предвестник- рассвета. Скоро придут солдаты, подумал Сен-Жермен. Это тюрьма и новое следствие для обоих. Он яростно нажал на рычаг, и железо согнулось.

– Что с кирпичами?

– Держатся.

Вопрос был задан уныло, в ответе сквозила горечь.

– Слушай, Оливия. Поверни стержень так, чтобы он уперся в кладку изогнутой частью.- Сен-Жермен понимал, что это – последний шанс. Он примерился к рычагу и налег на него всем своим весом.

Послышался странный звук, напоминающий отдаленный гром или треск рвущейся ткани, потом посыпались кирпичи, один ударил его в плечо, остальные упали, не причинив вреда разрушителю.

Сен-Жермен проворно сунул руки в пролом.

– Выбирайся! – свирепо выдохнул он.- Быстрее! До его слуха донеслось теньканье птиц, в городе

мертвых зашелестела трава – ночные зверьки возвращались в свои гнезда, укрытия, норы. В тюрьме для рабов пропела труба, там сменилась охрана. Скоро на Аппиевой дороге появятся люди, спешащие в Рим по делам или в поисках развлечений.

– Тут высоко,- обеспокоенно прошептала Оливия.- Не знаю, смогу ли я…

– Выбирайся! – Сен-Жермен вытянул руки, и она ухватилась за них.

Минула вечность, потом другая, наконец Оливия показалась в проломе – с расцарапанным лицом и растрепанными волосами. Сен-Жермен подхватил ее и осторожно поставил на землю. Он крепко обнял освобожденную узницу и не отпускал, пока она не перестала дрожать.

– Я думала, ты не придешь,- пробормотала Оливия.

– Что? – Он встряхнул ее так, что у нее лязгнули зубы.- Ты… ты усомнилась во мне?

– Нет,- устало сказала она.- Но после судилища я не знала, что думать. Если бы ты дал мне какой-нибудь знак…

– Знак? – спросил он изумленно.- Знак был. В тюрьму приходил разносчик фруктов, горбун. Ему разрешили оставить для тебя подношение. На дне корзины с виноградом и яблоками лежала записка. Разве ты ее не нашла?

– Я и в глаза не видела этой корзины. После оглашения приговора меня вообще перестали кормить.- Она потерлась щекой о его подбородок.- О, Сен-Жермен, мне было так страшно. Я боялась, что стены меня раздавят. Они начинали двигаться, когда я шевелилась. Я старалась совсем не дышать.

Птичьи голоса сделались громче, от тюрьмы для рабов долетел второй трубный сигнал. Сен-Жермен выпрямился.

– Идем. Уже утро. Нас ждет корабль.- Он взял Оливию за руку.- Ты и впрямь думала, что я не приду?

Она покачала головой.

– Да, Я была очень напугана. Эта жуткая тьма… Сен-Жермен поцеловал ее в бровь.

– Ладно, все уже в прошлом. Теперь ты свободна. Это самое главное. Остальное не важно. Пошли.

Оливия послушно зашагала к гробнице, где был привязан чалый.

– Ты ездишь верхом? – спросил Сен-Жермен, расседлывая жеребца.

– Нет, но попробую. Зачем ты снимаешь седло?

– Так будет удобнее. Тебе придется сесть сзади меня и постараться не падать. Справишься? – Он понятия не имел, что предпримет, если она скажет нет.

– Конечно.

Сен-Жермен вскочил на коня и протянул ей руку.

– Давай. Путь неблизкий.

Закусив губу, Оливия отважно вскарабкалась на жеребца. Сен-Жермен шевельнул каблуками, и чалый тяжело поскакал к Аппиевой дороге.

Когда они поднялись на гребень холма, Сен-Жермен оглянулся и увидел далеко на востоке яркие вспышки. Первые лучи солнца играли на кирасах конников, отъезжающих от преторианского лагеря. Чалый ускорил шаг, и кавалькада скрылась из виду.

Текст заявления, представленного в сенатскую курию.

«Ракоци Сен-Жермен Франциск шлет сенаторам Рима почтительные поклоны!

Император Ееспасиан соблаговолил снять с меня все обвинения, но предложил мне при этом покинуть Рим. Я, повинуясь августейшему повелению, отъезжаю из города в спешке, не позволяющей мне оставить подробные распоряжения относительно моей собственности, а посему отдаю все мое имущество, поместье и корабли под управление Константина Модестина Дата, предоставляя ему все права поступать с ними по своему разумению, учитывая лишь три поставленных мной условия.

Первое. Рабам, прослужившим у меня более десяти лет, по их просьбе должно предоставить свободу и наделить их землей. Бумаги на этот счет составлены и находятся v К М. Дата. Каждому вольноотпущеннику также следует передать двух мулов, трех свиней и денежную сумму в размере ста сестерциев.

Второе. Мой частный флигель на вилле мной опечатан и должен находиться в таком состоянии вплоть до моего возможного возвращения или до того времени, пока во владение всей моей собственностью не вступит мое доверенное лицо, чьи полномочия будут удостоверены, моей личной печатью с изображением солнечного затмения.

'Третье. Мои суда следует регулярно осматривать и ставить по мере надобности на ремонт в лучших доках империи, не стесняясь в расходах. Пятнадцать процентов прибыли с каждого фрахта следует передавать капитанам. Заранее одобряю все разумные действия в части усовершенствования любого из принадлежащих мне кораблей.

Покидая Рим и рассчитывая на возвращение, уповаю на незыблемость римских законов, милосердие императора и прозорливость сената.

Собственноручно, с приложением личной печати и в полном доверии к императорскому курьеру

Ракоци Сен-Жермен Франциск».

ГЛАВА 23

В тот вечер император делил трапезу только с самыми именитыми сенаторами и патрициями. Их было шестнадцать, и все по августейшему повелению явились без жен.

– Я устал от интриг,- объяснил Веспасиан причину такой прихоти.- Женщины – это прекрасно, но у них чересчур много влияния. Есть вещи, которые мужчины должны держать при себе.

– Истинно так,- поддакнул Корнелий Юст Си-лий.- Женщина необходима мужчине как воздух, и все же государь прав. Они вносят в нашу жизнь много сумятицы. Мудр муж, не пускающийся в откровения со своей половиной.

– В тебе говорит озлобленность, Юст,- хихикнул Домициан.

Печально склонив голову, Юст в душе проклял щенка Вечно он лезет куда не надо и все только портит!

– Возможно,- произнес он.- Возможно. Я слишком многое претерпел от Оливии. Ее своенравие и запросы сделали меня раздражительным. И если бы не прозорливость сенаторов и не поддержка главы августейшего дома, я не знаю, что бы со мной сталось.- Силий вскинул вверх свою чашу.- За твою мудрость, цезарь.

Веспасиан кивнул, сверля Юста яркими проницательными глазами.

– За справедливость, к которой стремится каждый истинный римлянин – откликнулся он, усмехаясь.

– За справедливость,- раболепно кивнул Юст и осушил чашу до дна.

– Ты виделся с Лесбией? – спросил Веспасиан, дав знак рабам принести новое блюдо.

– Уже дважды. Прелестная, восхитительная особа. Она так рассудительна, так умна. В ней есть особое обаяние, чего совсем не было в…- Он вдруг запнулся, словно смутившись.- Я не хотел их сравнивать, государь.

– Нет, разумеется,- согласился Веспасиан со странным блеском в глазах.

– Досадный промах с моей стороны,- добавил Юст.- Не будь память о прошлом во мне столь свежа, я бы…

– Память…- повторил Веспасиан, отламывая кусочек хлеба, чтобы подобрать соус с тарелки.- Лесбия, кстати, хотела бы знать, почему ты решил жениться на ней. Ведь это твое искреннее желание, верно?

Домициан попытался что-то сказать, но был остановлен взглядом отца Повернувшись к Юсту, младший сын императора сделал беспомощный жест. Двое сенаторов захихикали.

– Разумеется, я готов жениться на ней, если она и ее семейство не против.- Юст почувствовал, что щеки его заливает краска смущения.

– И ты не изменил бы намерения, даже окажись она мне не родней? – спросил цезарь, не глядя на Юста.- Так что же?

Это было уже оскорблением, и Юст с трудом удержался от того, чтобы не броситься на обидчика. Ему страстно захотелось увидеть, как ничем не примечательное лицо старшего Флавия сначала покраснеет, а потом почернеет, вывалив на сторону язык. Он невероятным усилием добавил в свой голос почтения.

– О государь! Подобная девушка любому желанна. Однако брак – это очень серьезное дело. На твой вопрос я отвечаю прямо и взвешенно: я бы подумал.- Юст понимал, чем грозит ему подобная прямота, но в данный момент у него не было выбора. Ложь могла повлечь за собой непредсказуемые последствия.- Признаюсь, я очень честолюбив, да это и не секрет; многие видные римляне честолюбивы. И конечно же, три моих прежних брака были заключены в основном по политическим соображениям. Как, впрочем, и браки всех тех, кто находится здесь.- Окинув взглядом гостей, он выбрал сенатора помоложе.- Взять Алоизия Вульпия Солиса Всем известно, что он женился по расчету и что этот брак принес его семейству немалые выгоды. А кто же из нас не таков? Разве Вульпия тянут за это к ответу? Разумеется, нет. Наоборот, его считают практичным и рассудительным человеком. Они с женой не испытывают друг к другу великой приязни, но это, кстати, не такая рк редкая вещь. Он живет своей жизнью, она – своей, ситуация их обоих устраивает. Закон не против таких отношений, ибо закон мудр. Я понимаю твою озабоченность, государь, ибо, напраслина, которую возвела на меня Этта Оливия Клеменс…

– Мне не хотелось бы, чтобы Лесбию постигла ее судьба,- раздумчиво произнес Веспасиан, протягивая виночерпию чашу.

Юст изобразил на лице подобие мученической улыбки.

– Если у нее нет порочных пристрастий, то… Император не дал ему договорить.

– Она нашла тебя занимательным, Юст. И согласна на брак. Через год, когда утихнет скандал.

Год? Юсту хотелось взвыть. Год – это много. Через год он может потерять благосклонность цезаря и утратить влияние на его младшенького сынка. Вокруг масса других честолюбцев, мечтающих о родстве с августейшей семьей.

– Я…- Он умолк, чтобы справиться с голосом.- Я немолодой человек, цезарь. Ожидание в моем возрасте – уже роскошь, которую все труднее себе позволять.

– Несомненно. Что ж, если пересуды утихнут, она, возможно, и передумает. С твоей помощью, а? – Веспасиан взял кусочек жаркого, вдумчиво осмотрел его и отправил в рот.

Юст не попался на удочку.

– Государь, я хотел бы выслушать твое мнение. Я поступлю так, как ты мне посоветуешь.

В наступившей на миг тишине послышался скрип пальцев Веспасиана, Он крутил в руках чашу с вином.

– Можешь действовать по своему усмотрению, Юст.

– В таком случае…- Юст стиснул зубы,- в таком случае я попытаюсь уговорить ее изменить принятое решение и составить мне партию как можно скорее. Клянусь, я хочу жениться на ней не только из честолюбия, но и по личной склонности. Какой мужчина в моем положении повел бы себя иначе? – Он умоляюще посмотрел на гостей.

Ливиан Септим Орален решил прийти коллеге на помощь.

– Не обращай внимания на досужую болтовню, государь,- хриплым голосом произнес шестидесятивосьмилетний сенатор.- Рим полнится слухами. Говорильня о Юсте закончится, возьмутся за кого-то из нас. Сплетни – дыхание Рима, скандалы – его хлеб. Будь хотя бы половина из баек, будоражащих город, правдой, во всей империи не набралось бы и десятка достойных людей.

Веспасиан кивнул.

– Это верно, Септим. Прискорбно, но верно.

– Если Корнелий Юст Силий нравится Лес-бии…- начал Домициан и смолк, чтобы уже вызывающим тоном продолжить: – Он ведь ей действительно нравится, разве не так? Значит, его стремление к ней следует поощрить. Нет смысла тянуть с этим делом.

Ох, только бы и Веспасиан это признал, подумал Юст. Публично, перед римской элитой… Он поклонился Домициану.

– Благодарю. Но и цезаря можно понять. У него есть резоны во мне сомневаться. Его, вероятно, обеспокоили россказни моей злополучной супруги…

– Да-да,- закивал дружелюбно Веспасиан.- Именно ее россказни.

– Абсолютно беспочвенные,- пробормотал опешивший Юст.

– Абсолютно беспочвенные,- эхом откликнулся Веспасиан.- Удивительно, как это она сама не подала на развод.

Юст в изумлении вскинул глаза.

– Не подала на развод?

Чего добивается Веспасиан? Какую игру он затеял?

– Ну да, если уж отношения ваши не складывались, а она стремилась к разврату,- вкрадчиво пояснил император.

Предваряя свои слова осторожным покашливанием, Юст произнес:

– Ах, государь, ее семья сильно нуждалась, а единственная сестра уехала в Галлию, ей не на кого было здесь опереться.

– А как же Ракоци Сен-Жермен Франциск? Если верить твоему заявлению, он ведь делил с ней ложе.- Веспасиан снова принялся поигрывать чашей. Собравшиеся, насторожившись, притихли, и Юст вдруг заметил, что рабов в зале нет. Император сам дотянулся до амфоры и налил себе вина.

– Он и половина аренных бойцов,- фыркнул Юст. Рабы отпущены, все взгляды устремлены на него. Что затевается? Спина его взмокла от пота.

– И все же,- как ни в чем не бывало сказал Веспасиан,- ситуация странная. Брак, отягощающий обоих супругов должен был бы распасться.

Юст приосанился.

– Существует еще и фамильная честь, государь, хотя очень немногие о ней ныне пекутся. Порочные и циничные люди пользуются этим понятием как щитом, маскируя свои злодеяния. Но добродетель, не-

взирая на это, живет – как недостижимая ценность для тех, кто ее попирает.

Ответом этой высокопарной тираде был чей-то ехидный смешок.

– Она с тобой не развелась, и это меня озадачивает,- заметил Веспасиан очень будничным тоном, словно они обсуждали виды на урожай в Лузита-нии.- Допускаю, что большинство браков заключается по политическим соображениям или ради солидного куша, но в твоем случае ничего такого не видно. Клеменсы обнищали и не имели влияния, впоследствии они навлекли позор на свой род. Жена твоя пускалась во все тяжкие, ибо, по твоему же признанию, ты не был в силах ее ублажить. Концы с концами не очень-то сходятся, а?

На этот раз Юсту пришлось долго откашливаться, прежде чем он нашел в себе силы заговорить.

– Я дал старшему Клеменсу слово, что буду заботиться об Оливии. Извини меня, государь, мне тяжело это обсуждать. Мы могли бы поговорить о чем-либо другом?

– Думаю, нет,- спокойно сказал Веспасиан.

– Но…- вскинулся Юст, и прикусил язык, встретившись с тяжелым взглядом правителя Рима

– А в чем, собственно, дело, сенатор Силий? Ты хочешь или не хочешь убедить меня в том, что распускаемые о тебе слухи не более чем клевета? Римляне любят поговорить, и не в моих силах остановить их. Но зато в моих силах оберечь от скверны мой дом.- Отставив чашу для вина в сторону, император подался вперед.

– Не понимаю, чем вызвано твое недовольство, мой государь,- залебезил Юст, добавляя в свой голос нотки почтительной укоризны.- Если твои опасения и впрямь имеют какие-то основания, мы могли бы все обсудить в более узком кругу…

– Ты хочешь сказать – в семейном? – спросил резко Веспасиан, не обращая внимания на гримасы младшего сына,- Если ты действительно намереваешься войти в дом Флавиев, то будешь отвечать на мои вопросы – и здесь, и в любом другом месте, которое я пожелаю избрать. Итак, почему Этта Оливия Клеменс не подала на развод?

Юст шумно сглотнул слюну.

– Полагаю, ей было выгодно состоять со мной в браке.

– Почему же она утверждала, что просила тебя о разводе, а ты отказал ей, пообещав погубить ее репутацию, если дело дойдет до суда? – Вопросы гремели, как колеса телеги по булыжнику мостовой.

– Не знаю. Полагаю, она намеренно оговорила меня, чтобы выгородить свои похотливые похождения.- Сцепив толстые руки в замок, Юст свирепо глянул на императора

– Ты полагаешь? – неприятно хохотнул император.- А ты уверен, что не держал свою третью жену при себе угрозами погубить ее близких?

Юст задохнулся. Император о чем-то прознал? Или только повторяет слова Оливии?

– Но это абсурд,- вымолвил он с дрожью в голосе.

– Не ты ли обрек на смерть ее отца и братьев, доверившихся тебе? Или она и это придумала? – Глаза Веспасиана грозно сверкнули.- Отвечай, Корнелий Юст Силий!

– Все эти обвинения,- Юст деланно хохотнул,- абсолютно нелепы и смехотворны. Прискорбно, что кто-то может в них верить. Я полагал, что дело улажено.- Он обвел взглядом собравшихся, ища в них поддержки, но натолкнулся на ледяное молчание.- Зачем бы мне вести себя так? Это… это просто не лезет ни в какие ворота' Человек моего положения, которому есть что терять…

– И есть что приобретать,- произнес чей-то саркастический голос.

Юст невероятным усилием сдержал вспышку ярости. «Тихо! – осадил он себя.- Твои враги того лишь и ждут!» Его светло-карие глазки остекленели.

– Не секрет, что я начал действия против моей третьей жены после разговора с тобой, государь, узнав о возможности заключить брак с особой из августейшего дома. До этого я не хотел позорить Оливию, ибо понимал, какой резонанс вызовет в Риме ее недостойное поведение. Не знаю, как я поступил бы в дальнейшем. Возможно, терпел бы ее выходки ради сохранения внешних приличий или повелел бы ей поселиться в одном из поместий. Трудно сказать, как все сложилось бы, но обстоятельства моей жизни стали меняться. Передо мной открылись новые горизонты.- Юст попытался прочесть что-либо в глазах императора, но не смог.- Именно твое предложение, цезарь, подтолкнуло меня к решению расторгнуть брак, оказавшийся столь… неудачным.

– Ах вот как? – участливо произнес Веспасиан. Домициан, обманутый сочувственными нотками,

мелькнувшими в тоне родителя, решил воспользоваться моментом.

– Мы ведь уже обсуждали это, отец. И сошлись на том, что если все сказанное сенатором соответствует истине, то ему и впрямь правильнее развестись со своей беспутной супругой и жениться на Лесбии. Ты еще говорил, что сенат одобрит развод.

– Он и одобрил,- покладисто согласился Веспасиан.- Опираясь на сплетни, умело распущенные среди заседателей. Ты предусмотрителен, Юст.

– Государь? – Юста грызла тревога

– У меня есть раб,- безмятежно сообщил император гостям,- самое разнесчастное на земле существо. Он лишен руки, языка и кастрирован, и все же в нем нашлось достаточно силы духа, чтобы поведать властям кое-что интересное.- Веспасиан небрежно ударил в небольшой гонг, висевший подле его ложа – Сейчас я вам его покажу.

Юст внезапно похолодел.

– Какое отношение этот раб имеет к нашему разговору'

– Судя по всему, самое прямое.- Император улегся на спину, уставившись в потолок.

Страх не отпускал, хотя Юст убеждал себя, что бояться вроде бы нечего. Все, о чем тут говорилось, недоказуемо. Никому не дано узнать о поступках и замыслах Юста. И никто, кроме него самого, не может о них рассказать. Практически все Клеменсы, включая Оливию, покинули эту землю, Сибинус мертв, а Моностадес… Лицо сенатора вдруг превратилось в недвижную маску. Моностадес кастрирован, язык у него вырезан и перебита рука!

За резной, инкрустированной серебром и золотом дверью послышались звуки шагов. Собравшиеся обернулись. В зал вошли шесть преторианцев, ведя с собой истощенного человека в лохмотьях.

Тело его было согбенным, ноги вихляли, руки болтались как палки. Казалось удивительным, что он еще жив. Белые грязные космы обрамляли иссохшее от голода и страданий лицо. Только глаза калеки оставались живыми – глубоко посаженные, горящие, как угли, глаза.

– Ты узнаешь его? – спросил Веспасиан, поднимаясь.

Пригвожденный пылающим взглядом Моностадеса к полу Юст запнулся.

– Н-н-нет.

– Немудрено. Он сильно переменился. Узнаешь – мало пригодное слово. Я спрошу по-иному. Ты знаешь его? – Веспасиан, не ожидая ответа, пошел к преторианцам.- Вижу, что знаешь. Но… знает ли тебя этот несчастный? Как выяснить это? Ведь он лишен возможности говорить. Писать, кстати, ему вроде бы тоже заказано. Однако истина одолевает все.мыслимые препоны.- Император повернулся к рабу.- Подними левую руку, если этот человек – твой бывший владелец.- Он указал на Юста.

Рука так резко взлетела вверх, что раб зашатался.

– Он умен и решителен,- усмехнулся Веспасиан.- Лишившисьправой руки, он научился писать левой и разыскал другого раба, сумевшего скопировать его заявление, нацарапанное на голой земле. У добровольного писца хватило отваги переправить послание одному грамотному и вхожему в сенатскую курию вольноотпущеннику, позаботившемуся о том, чтобы оно было вручено надлежащему должностному лицу. Будь все мои приближенные столь же рьяны в борьбе с проявлениями несправедливости, как тот поспособствовавший увечному иудейский раб, я бы перестал беспокоиться, прочен ли подо мной трон.

Юст помотал головой. Немыслимо, чтобы такое происходило в действительности! С кем-то другим – пожалуйста! Но только не с ним! И не теперь, когда столько сделано и цель так близка!

– Нет! – завопил он, бросаясь вперед – то ли на императора, то ли на Моностадеса Он сам не знал, кого хотел сокрушить.

Двое преторианцев перехватили безумца в полете, еще двое деловито завернули ему руки за спину, но Юст продолжал истошно вопить.

Домициан с Титом стояли на подиуме. Первый был бледен и мрачен, второй насмешливо улыбался. Сенаторы и патриции настороженно переглядывались; их шепот гулял по залу, как штормовой ветерок.

Веспасиан шевельнулся. Лицо его слегка покраснело, дыхание участилось. Он повернулся к центуриону.

– Отправьте задержанного в тюрьму Мамертин. Инструкции у вас есть?

Центурион кивнул и отдал краткий приказ. Брыкающегося и изрыгающего проклятия Корнелия Юста Силия выволокли из зала. Его крики вдруг захлебнулись и смолкли. Покинув знатное общество, солдаты, похоже, решили не церемониться с арестованным.

Веспасиан кивнул Моностадесу.

– Ты по-прежнему полон желания помочь нашим людям в установлении истины?

Грек издал жуткий гортанный звук, его левая рука взлетела в воздух как птица

– Отлично,- пробормотал Веспасиан.- Ты будешь отмщен. В горящих, глубоко провалившихся в череп глазах полыхнуло такое свирепое пламя, что император невольно отпрянул и зашагал к сыновьям.

Письмо императора Веспасиана префекту преторианской гвардии, а также старшему трибуну тюрьмы Мамертин.

«Дело сенатора Корнелия Юста Силия наконец-то завершено.

Установлено, что показания раба Моностадеса не содержат лжи или вымысла. Свидетельства гладиаторов Фронтукса и Селедеса также правдивы. Перекрестный опрос рабов вышеназванного сенатора позволил выяснить, что их показания в основном достоверны.

По мнению дознавателей, сенатор Силий виновен и в смерти армянского ученого Леда Арашнура, но, поскольку инцидент произошел без свидетелей, прямых улик против сенатора нет, а сам он отказывается признаться в убийстве, как, впрочем, и в остальных своих преступлениях. Раб Моностадес считает смерть Арашнура выгодной для своего бывшего господина, но не может ничем свое утверждение подкрепить.

По предложению Моностадеса были подняты кое-какие забытые документы, и оказалось, что материалы, обвиняющие тестя и шуринов Силия в заговоре против Нерона, были, по крайней мере частично, сфабрикованы самим же Силием и что именно он посоветовал сенату заменить высылку Кле-менсов казнью. Мотивы этого поступка не очень ясны, однако непреложно одно: этот негодяй обрек близких своей третьей жены на смерть и бесчестье, хотя самая максимальная кара за их реальные вины предполагала гораздо менее печальный и позорный исход.

Свидетельства, говорящие о том, как обвиняемый измывался над своей третьей женой, настолько в своих подробностях отвратительны, что приведены здесь не будут. Достаточно подчеркнуть, что зафиксированное сенатом заявление Этты Оливии Клеменс лишь вскользь обрисовывает то, что она претерпела от мужа и грубых мужчин, чью похоть он заставлял ее тешить. Преступление мерзкое и позорящее римлян и Рим!

Нам еще предстоит выяснить, зачем сенатор Силий вломился в замурованную гробницу и похитил тело своей жены. Существует мнение, что порочностъ Силия не имеет пределов и что он намеревался надругаться над мертвой, а возможно, и надругался, прежде чем был арестован.

Просмотрев все материалы дела нельзя не заключить, что Корнелий Юст Силий человек по натуре подлый и что он пользовался любой возможностью, чтобы, навредить полагавшимся на него людям, предавая тех, кого клялся оберегать, и оскорбляя тех, к кому должно относиться с почтением. И тот факт, что он пытался втереться в доверие к членам царствующего семейства, недвусмысленно говорит, как далеко простирались его грязные умыслы.

Встает вопрос, каким способом его покарать. В обычных случаях мы применяем обезглавливание без свидетелей или позволяем преступнику умереть от своей руки. Но, поскольку сам Корнелий Юст Силий решительно отказывал в легкой смерти другим, почему бы и нам не лишить его возможности достойно перейти в иной мир? Он умрет в муках, с оглашением всех его чудовищных преступлений и на глазах у всего Рима.

Владелец зверинца в Большом цирке Некред сообщил мне недавно, что приобрел орла, обученного накидываться на закованных в цепи людей и причинять им страдания едва ли не большие, чем те, что претерпел Прометей. Я усматриваю в этом перст уготованной Юсту судьбы. Преступника ждет арена, где орел будет рвать его плоть, пока он не лишится жизни. Потом тело Силия рассекут топором на отдельные части, чтобы захоронить каждую из них где придется, без уважения и подобающих церемоний. Поместья сенатора, равно как и остальную собственность надлежит передать сестре его ошибочно осужденной супруги, проживающей в настоящее время в Таллии Белгике. Эта акция хотя бы

частично возместит огромный урон, который Силий нанес захиревшему его тщанием древнему роду.

Когда будут найдены останки Этты Оливии Клеменс, если они вообще будут найдены, их следует кремировать, а урну с ее прахом поместить в семейный мавзолей Клеменсов, снабдив поминальной табличкой, в пристойной и почтительной форме повествующей о страдальческой жизни этой патрицианки.

Собственноручно

цезарь Веспасиан. 4 октября 824 года со дня основания Рима»,

ЭПИЛОГ

Письмо Этты Оливии Клеменс к Ракоци Сен-Жермену Франциску в меотийский Пантикапей.

«Мой дорогой!

Вот я и в Риме! Он очень переменился. Амфитеатр Флавиев, затмивший собой все имперские цирки, включая Большой, полностью завершен. Толпа в нем гуще, а игры проводятся чаще, чем в прежние времена, однако с арены напрочь сошли искусство и виртуозность. Римлянам нужна бойня, и они ее получают. Гладиаторы, если только к размахивающим мечами увальням подходит это название, сражаются кое-как, и вряд ли их мастерство можно улучшить. На первом плане теперь бестиаргш, натаскивающие зверей на убийство. Сейчас в большой славе владелец четырех огромных слонов, обученных протыкать людей бивнями. Толпе это нравится, а мне кажется отвратительным.

Воспользовашисъ твоей любезностью, я поселилась на вилле Ракоци. За ней хорошо следят, хотя многие из тех экзотических растений, о которых ты мне говорил, погибли без твоего пригляда. В остальном же все выглядит так, как ты мне и описывал,правда за тренировочным треком появились новые домики для рабов, весьма добротно построенные, как раз в твоем вкусе.

На днях мне представился случай повидаться с моим племянником, разумеется не открываясь ему. Представь себе флегматичного дядьку, которому за пятьдесят. Он был галантен и даже сказал, что я напоминаю ему мать. Странное ощущение, когда сын сестры обращается с тобой по-отечески.

Император Марк Ульпий Траян охвачен строительной лихорадкой. Он полон решимости оставить свой след в Риме, даже если этот след развалит весь город. Впрочем, народ его, кажется, любит – за здравомыслие и внимание к беднякам. Золотой дом почти разобрали, материалы пустили на сооружение бассейнов и арок по всему Риму. Помнишь ли ты наше свидание в парке? Парка нет, озера нет, от гигантского здания остался один вестибюль, как памятник прежнему сумасбродству.

И все же порой я не могу поверить, что прошло уже тридцать лет. Свиной рынок бурлит, торговцы вопят, и даже цены на мясо, похоже, не изменились. В такие моменты мне кажется, что я никуда и не уезжала. Потом донесутся обрывки незнакомой мелодии, и волшебство разрушается. Я вижу, что Рим не тот. Примета времени - множество иудеев, называющих себя христианами. Половина римских чиновников состоит из вольноотпущенных приверженцев новой веры. Можно подумать, что они собираются прибрать к рукам всю империю через ее бюрократический аппарат.

Я нашла двух молодых людей и прелестную юную патрицианку, с которыми время от времени делю ложе. Мне доставляют большое удовольствиесвидания с ними. Думаю, ты был прав, утверждая, что мне без Рима нельзя.

Но я скучаю по тебе, Сен-Жермен. Мне не хватает твоих суждений, твоей заботливости, твоего понимания и сочувствия. Однажды мы снова увидимся, и ты расскажешь мне о своих скитаниях по свету. Дают ли они тебе что-то? Или только усугубляют твое одиночество'? Да, я знаю, как сильно ты хочешь найти человека, который самозабвенно и без оглядки одарил бы тебя своей нежностью и любовью, но так ли уж это необходимо? Если бы ты добивался лишь подобной взаимности, мы с тобой никогда бы не встретились, и я бы давно умерла. Твое великодушие удержало меня на краю пропасти и оберегало все последние годы, а превыше всего я ценю твою щедрость, позволившую мне сделаться такой же, как ты.

О, вот что тебя без сомнения позабавит! Появилась новая книга, весьма популярная, автор ее намекает, что сюжет взят из жизни. Он описывает похождения одного порочного, самодовольного и напыщенного сенатора, унижавшего собственную жену, злоумышлявшего против властей, надувавшего и предававшего всех и вся и в конце котков наложившего на себя руки. Герой книжки действует в республиканские времена, но старики-сенаторы злятся и бубнят, что издателю надо бы извиниться, хотя никто не знает, перед кем и за что. Юст пришел бы в ярость, узнав, какой на него состряпали пасквиль. Ты видишь? Я пишу его имя без гнева, ненависти или страха. Нет, я не забыла того, что он сделал со мной и с моей семьей, и, вероятно, никогда не забуду, но никогда, как ты говоришь, чересчур долгий срок, и через век-другой память, возможно, оставит во мне лишь табличку вроде кладбищенских, сообщающуюо ком-то малоизвестном и со слегка подпорченной репутацией.

Между прочим, я посетила гробницу - ту самую, из которой ты однажды меня извлек. За ней не приглядывают, и она заросла чертополохом. Сторож с опаской сказал мне, что иногда в тех местах разгуливает женщина в окровавленном саване, проклинающая сгубившего ее мужа. Мне хотелось смеяться, и в то же время голова у меня кружилась, как у человека, стоящего на вершине высокого мыса и пытающегося разглядеть что-то внизу.

Роджериан был столь любезен, что прислал перечень мест, где ты в ближайшие годы собираешься побывать. Вот уж не думала, что у тебя в Персии столько земельных угодий. Ты возьмешь с собой все ту же танцовщицу или надеешься очаровать какую-нибудь персиянку? Я слишком привыкла к тому, что ты всегда рядом, и постоянно напоминаю себе, что теперь для разговора с тобой мне вовсе не достаточно пересечь внутренний дворик. Учти на будущее: я должна знать, где ты. находишься, так мне легче сносить разлуку. Одна Исида ведает, сколько времени будут идти до тебя мои письма. Или как долго твои письма будут идти ко мне. Пиши мне почаще, это приказ. Иначе я наполню дорожные сундуки римской землей и отправлюсь искать тебя по всему свету.

Единственная вещь, о которой я сожалею, войдя в новую жизнь, это то, что преображение положило конец нашей физической близости. До чего же грустно, что мы не можем оказывать друг другу поддержку подобного рода. Помнишь последние наши ласки в подземелье Большого цирка? Почему-то мне кажется, что я там пережила наивысший восторг, какого мне ни с кем и никогда уже не достигнуть. Я люблютолько тебя, это правда, и с тобой же разлучена. Однако ты прав: существует и компенсация.

Мне пора. После полудня намечена торжественная погребальная церемония, где соберется весь свет. Усопший, его имя Некред, владел когда-то в Большом цирке зверинцем. Он приятельствовал с Титом Флавием Армицианом, и тот, сделавшись императором, подарил ему три поместья с лошадиными фермами. Домициан пошел дальше и женил его на одной из своих кузин, так что старый Некред в свои семьдесят вознесся весьма высоко, но продолжал заниматься разведением лошадей и умер на руках у супруги. Если верить слухам, этот Некред некогда в одиночку предотвратил мятеж аренных рабов, чем спас Рим от неминуемой гибели. Обещаю тебе, что на поминках я не стану чересчур громко хихикать.

Собственноручно

Оливия.

17 апреля 855 года со дня основания Рима, хотя так ли это, кто знает».

Примечания

1

Имхотеп – прославленный древнеегипетский ученый, архитектор, вряч, со временем обожествленный. Жил в царствование фяраона III династии Джосера (ок. 2780-2760 гг. до н. э.)

2

Преторианский лагерь – военное поселение преторианцев под стенами Рима, Преторианцы, будучи поначалу охранниками полководцев, превратились впоследствии в имперскую вардию, сильно влиявшую на политическую жизнь империи и Деятельно участвовавшую во многих дворцовых переворотах, -формированная на рубеже новой эры 'грозная гвардия была упразднена в начале IV века императором Константином.

3

Луксор (Фивы) – град пирамид, долгое время являвшийся столицей Египта и в 332 году до н. э. по повелению Александра Великого уступивший это звание Александрии.

4

Атриум – внутренняя часть древнеримского дома.

5

Петроний (Петроний Арбитр) (I в. н. э.) – придворный римского императора Нерона, завоевавший его любовь своей экстравагантностью, тонким вкусом и склонностью к праздному времяпрепровождению. Некоторые источники видят в нем автора «Сатирикона» – хроник весьма непристойного содержания.

6

Нерон Клавдий Цезарь (37-68 гг.) – с 54 года римский император, прославившийся жестокостью, сумасбродством и ксуальной распущенностью, что в конце концов восстанови-° против него многие слои римского общества

7

Имеется в виду римский аристократ Силий Гай, воспылавший страстью к Валерии Мессалине – третьей жене императора Клавдия (предшественника Нерона) – и склонивший ее обвенчаться с ним при здравствующем супруге, что, когда все открылось, кончилось для обоих плачевно (в 48 г. н. э.).

8

Ретиарий – гладиатор, вооруженный трезубцем и сетью.

9

Аттис – греческий бог плодородия, фригийского происхождения.

10

Корбулон Гней Домиций – римский полководец, во времена Клавдия и Нерона отстоявший римские владения в Германии и на Востоке.

11

Ныне испанский Кадис.

12

Трирема – гребное судно с тремя рядами весел.

13

Исида – в египетской мифологии богиня плодородия, аы ветра, мореплавания. Символ женственности и супружеской верности.

14

Имеется в виду Гай Юлий Цезарь (100-44 гг. до н. э.), выдающийся римский политический деятель, сосредоточивший в своих руках абсолютную власть и фактически подмявший республику под себя. Убит в результате заговора республиканцев.

15

Август Гай Октавиан (63 г. до н. э.-14 г. н. э.) – внучатый племянник Юлия Цезаря, усыновленный им в завещании. Первый император Рима, основоположник Римской империи.

16

Сенека (Младший) Луций Анней (ок. 4 г. до н. э. – «г. н. э.) – римский философ-стоик, писатель, политический Деятель. Воспитатель и советник Нерона.

17

Тигеллин Гай Офоний – префект, преторианской гвардии, приближенный Нерона.

18

Целер и Север (I в. н. э.) – два архитектора, которым Нерон поручил восстановить Рим после пожара 64 года. Они вновь застроили большую часть опустошенного города и возвели для императора новый роскошный Дворец, получивший название «Золотой дом».

19

Вибий Крисп Квинт (ок. 10-90 гг.) – оратор, пользовавшийся дружеским расположением Нерона.

20

Вителлин Авл (15-69 гг.) – римлянин из окружения Нерона, авантюрист и политик, провозглашенный императором Рима на очень короткий срок – с апреля по сентябрь 69 года.

21

Нерва Марк Кокцей (30-98 гг.) – при Нероне юрист, в дальнейшем консул, сделавшийся в 96 году императором Рима.

22

Лукан Марк Анней (39-65 гг.) – римский поэт и писатель, пользовавшийся расположением Нерона и в то же время своими талантами вызывавший его тайную зависть.

23

Приап – в античной мифологии божество производительных сил природы (изначально собственно фаллос).

24

В своем последнем письме, отправленном Нерону, Петроний описал все оргии и любовные похождения императора

25

Катулл Гай Валерий (I в. до н. э.) – непревзойденный в своей самобытности римский поэт, прославившийся яркими, непосредственными стихами, удивительно живо воспринимающимися и ныне.

26

Сапфо (Сафо, VII-VI вв. до н. э.) – греческая поэтесса, воспевавшая красоту интимных человеческих отношений. Сапфо жила в окружении учениц на острове Лесбос, почитающемся прародиной так называемой лесбийской любви.

27

Мессалина Статилия (I в. н. э.) – жена консула Вестина Аттика, после его казни, ставшая супругой Нерона и римской императрицей (66 г. н. э.)

28

Виндекс Гай Юлий – один из галльских правителей, чье противостояние Нерону имело определяющее значение в его -вержении с императорского престола.

29

Винициан Анний (I в. н. э.) – зять генерала Домиция Корбулона. Погиб в 66 году после неудачной попытки заговора против Нерона.

30

Калигула (Гай Юлий Цезарь Германик) (12-41 гг.) – император Рима с 37 по 41 год, снискавший себе мрачную славу разорительными для римской казны сумасбродствами и превосходящей все мыслимые пределы жестокостью. Убит возмущенными его выходками преторианцами.

31

Веспасиан Тит Флавий (9-79 гг.) – римский император (69-79 гг.), до того полководец Нерона, подавивший восстание в Иудее (в 67 г.).

32

XVIII династия фараонов правила Египтом с 1550 по 1307 год до нашей эры. К этой династии принадлежал, например, и знаменитый Тутанхамон.

33

Криптолог – знаток тайнописи.

34

Гоплит – тяжеловооруженный пехотинец.

35

Митра – древнеиранский бог солнца.

36

Стикс – в греческой мифологии река подземного мира

37

Спор – любовник Нерона, весьма походивший на его супругу Поппею. Упоминаемые Эпафродит и Фаон также были близки Нерону и занимали высокие должности при дворе.

38

Огон Марк Сальвий (32-69 гг.) – приближенный Нерона и впоследствии римский император (с 15 января по 16 апреля 69 г.).

39

Рея Сильвия – мать легендарных основателей Рима Ромула и Рема, родившая их от Марса,.

40

Сатурналии – самые древние и веселые римские празднества в честь бога времени Сатурна, проводились во второй половине декабря, начиная с 17-го числа. В дни этих празднеств отменялись многие запреты и даже рабам даровалась своеобразная «вольная».

41

Пизон Лициниан – усыновленный преемник императора Гальбы, убитый вместе с ним преторианцами 15 января 69 года

42

Валент Фабий – римский полководец, наиболее деятельно способствовавший Виттелию в борьбе за порфиру и павший впоследствии от рук сторонников Веспасиана (в 69 г.).

43

Лугдунская Галлия – часть Галлии с центром в Лугдуне (ныне Лион).

44

Лютеция (ныне Париж) – опорная база римлян в Лугдунской Галлии.

45

Антиохия – столица Сирии (ныне Антакья).

46

Патавий – город в римской провинции, ныне Падуя.

47

Домициан Тит Флавий (59-96 гг.) – сын Веспасиана, сделавшийся императором в 81 году.

48

Сабин Тит Флавий – брат Веспасиана, казненный сторонниками Вителлия в 69 году.

49

Муциан Гай Лициний – генерал, сподвижник Веспасиа-на, в течение полугода фактически правивший Римом.

50

Иксион – в греческой мифологии царь, которого Зевс за Дерзость осудил вечно вращаться в тартаре на огненном колесе

51

Тит (41-81 гг.) -в 79-81 годах римский император, брат и предшественник Домициана

52

Минерва – в римской мифологии прототип греческой Афины. Богиня разума, мудрости, покровительница воинов в битве

53

Утверждение спорно, ибо некоторые источники свидетельствуют об обратном.

54

Ламия – в греческой мифологии чудовище, сосущее кровь детей.

55

Эсседарий – воин, сражающийся на боевой колеснице.

56

Всадники – богатые римляне незнатного происхождения (ростовщики, торговцы, откупщики налогов).

57

Амис – столица Понта, царства, некогда располагавшегося на южном побережье современного Черного моря.

58

Перевод И. Селывинского.

59

Пантикапей – город в Херсонесе Таврическом, предшественник современной Керчи. Сарматия – обширная область восточной Европы между Вислой и Волгой.

60

Анубис – греческое наименование египетского бога Инпу, покровителя мертвых.

61

Тускул – древний латцнский город, ныне Фраскати.

62

Крупный город на северном побережье Африки. Нынешняя Картахена.

63

Нынешняя Картахена.

64

Андабат – гладиатор, сражающийся в глухом шлеме, без отверстий для глаз.

65

Тит Ливии – римский историк

66

Порсена – этрусский цярь, одержавший победу над Римом в 509 году до н. э.

67

Харон – мифическое существо, кентавр, переправлявший тени усопших через подземную реку.

68

Свебы (свевы) – объединяющее название всех представителей германских племен, воевавших с Римом.

Content

ЧЕЛСИ КУИНН ЯРБРО
«КРОВАВЫЕ ИГРЫ»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1 ЭТТА ОЛИВИЯ КЛЕМЕНС, СУПРУГА СИЛИЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ЧАСТЬ 2 РАКОЦИ СЕН-ЖЕРМЕН ФРАНЦИСК

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

«Братья!

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

Именем Рыбы, Креста и Голубя смиренный раб Божий и твой брат во Христе

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ЭПИЛОГ

Примечания