Петроний Арбитр

Сатирикон

Гимнасий италийского города, возможно Путеол, в котором преподает ритор Агамемнон. В портике, где всякий мог присутствовать во время риторических упражнений — «декламаций», слово берет Энколпий, образованный и беспутный молодой человек, от лица которого ведется повествование в романе.

1. «Да неужели некие новые фурии вселяются в декламаторов, которые кричат: „Эти раны получил я за вольность народную, этим глазом пожертвовал для вас; поводыря мне дайте, чтобы вел меня к детям моим, ибо не держат тела перебитые мои колена“? Но и это можно бы снести, когда б оно показывало путь тем, кто устремился за красноречием. Так нет же! Напыщенностью темы и пустейшей трескотней фраз достигается лишь то, что явившимся на форум кажется, будто они попали в другую часть света. Оттого, полагаю, мальчики и становятся в школах дурашливы, что не видят и не слышат там ничего о людских делах, а все о морских разбойниках, стоящих на берегу с кандалами наготове, да о тиранах, подписывающих указ, чтобы сыновья рубили головы отцам своим; вечно о прорицаниях во дни всеобщего мора, в коих требуется отвести трех, а то и больше, девиц на заклание, и прочая медвяная словесная сдоба, обсыпанная маком и корицей.

2. Не ясно ли, что тот, кто вскормлен среди всего этого, так же не может хорошего вкуса приобрести, как тот, кто при кухне живет, благоухать. Вы уж простите, но я скажу, что вы же первые и сгубили красноречие. Легковесным, праздным лепетом возбуждая без толку тело речи, вы скоро добились того, что оно сникло, потеряв свою силу. А ведь не держали молодых на декламациях в ту пору, когда Софокл с Еврипидом отыскивали слова, какими должно вести речь; и не губил еще талантов взаперти сидящий педант, когда Пиндар и девять лириков уже отказывались петь гомеровским стихом. Но чтобы не приводить в доказательство одних поэтов, — ведь и Платон и Демосфен не прикасались к этому роду упражнений. Оттого-то их мощная и вместе, я бы сказал, целомудренная речь беспорочна и не раздута, когда встает перед нами в природной своей силе. Это уж потом завезена в Афины из Азии разбухшая и ненасытимая речистость, и едва она дохнула своим словно зачумленным дыханием на юные души, возмечтавшие о великом, как тут же, зараженный, окостенел дух красноречия. Кто впоследствии высокой Фукидидовой, кто Гиперидовой достиг славы? В песне и в той не проглянет румянец здоровья; нет, что взросло на этой пище, не способно дожить до почтенных седин. Таков и у живописи был конец, когда александрийская дерзость сыскала короткие пути в великом искусстве».

3. Не потерпел Агамемнон, чтобы я декламировал в портике дольше, чем сам он только что надсаживался в школе. «Юноша, — возразил он, — поскольку есть в твоей речи нерасхожий вкус и — вещь редкая! — привязанность к здравому смыслу, не стану скрывать от тебя тайн ремесла. Правда твоя, погрешают этими упражнениями наставники, когда им приходится среди безумцев сходить с ума. Ибо, не говори они того, что одобрено юнцами, так, по слову Цицерона, „одни в школе остались бы“. Ложные льстецы, пробиваясь к пирам богачей, не помышляют ни о чем ином, кроме того, что тем, по их чутью, всего приятнее будет услышать: не получить им того, чего они ищут, пока не расставят разных ловушек для ушей. Так и наставник красноречия, не насади он, подобно рыбаку, на удочку той самой приманки, о которой знает, что уж на нее-то польстятся рыбки, просидит на берегу безо всякой надежды на улов.

4. Выходит, родителей надо бранить, раз они не желают, чтобы дети их возрастали в строгих правилах. Во-первых, как все прочее, так и это свое упование они несут в жертву тщеславию. Затем, спеша к желанному, они выталкивают на форум не обработанные еще задатки, препоручая едва народившимся младенцам то самое красноречие, которого важнее ничего, по их признанию, нет. А лучше б они потерпели размеренное течение трудов, пока учащееся юношество напоено будет строгим чтением, пока ему настроят душу уроками мудрости, пока научатся юные неумолимым стилом вымарывать слова и долее внимать тому, чему взялись подражать; внушили б они себе лучше, что ничуть не восхитительно то, что нравится мальчишкам, и тогда слог их, мужая, набирал бы вес внушительный. Теперь не так: мальчишки тешатся в школах; подрастут — над ними потешаются на форуме, а в старости — и это постыднее как того, так и другого — никто не желает признаться, что учился напрасно. А чтоб не думал ты, будто я не одобряю вкуса к Луцилиевой непритязательности, берусь и сам выразить стихом то, что думаю».

5. Науки строгой кто желает плод видеть,

Пускай к высоким мыслям обратит ум свой,

Суровым воздержаньем закалит нравы;

Тщеславно пусть не ищет он палат гордых.

К пирам обжор не льнет, как блюдолиз жалкий,

Не заливает пусть вином свой ум острый,

Пусть пред подмостками он не сидит днями,

За деньги аплодируя игре мимов.

Если же мил ему град Тритонии оруженосной,

Или по сердцу пришлось поселение лакедемонян,

Или постройка Сирен — пусть отдаст он поэзии юность,

Чтобы с веселой душой вкушать от струи Мэонийской.

После, бразды повернув, перекинется к пастве Сократа,

Будет свободно бряцать Демосфеновым мощным оружьем.

Далее римлян толпа пусть обступит его и, изгнавши

Греческий звук из речей, их дух незаметно изменит.

Форум покинув, порой он заполнит страницу стихами,

Лира его пропоет, оживленная быстрой рукою.

Пусть горделивая песнь о пирах и сраженьях расскажет,

Непобедим загремит возвышенный слог Цицерона.

Вот чем тебе надлежит напоить свою грудь, чтоб широким,

Вольным потоком речей изливать пиэрийскую душу.

6. Я внимал ему столь прилежно, что не заметил Аскилтова бегства. Пока я иду по саду среди этого кипения речей, уж высыпала в портик несметная толпа учащихся по окончании, надо полагать, импровизации какого-то декламатора, что сменил Агамемнона с его свазорией. Между тем как юнцы посмеивались над сентенциями и бранили расположение речи в целом, я во благовремении убрался и пустился вдогонку за Аскилтом. Дороги я по небрежности себе не заметил, не зная, впрочем, и того, в какой стороне наше подворье. И вот, куда ни поверну, все туда ж возвращаюсь, покуда наконец, измученный этой беготней и покрытый испариной, не подступаю к какой-то старушке, что торговала огородной зеленью.

7. «Прости, — говорю, — матушка, может, ты знаешь, где я живу?» Той по вкусу пришлась глупейшая эта выходка. «Как, — говорит, — не знать?» Встала да и пошла вперед. Чувствую — небес посланница, а как пришли мы в укромное такое местечко, откидывает озорная старуха завесу с дверей и молвит: «Должно, тут». Продолжая твердить, что не узнаю своего дома, я вижу, ходят крадучись посреди табличек и голых блудниц какие-то люди, и медленно, более того — поздно, постигаю, что к притону меня привели. Проклиная старушку с ее кознями и покрыв голову, бегу я сквозь этот приют разврата и вдруг у самого выхода наскакиваю на Аскилта, точно так же до смерти истомленного, — точно и его сюда та же старушка привела!

Улыбнувшись, приветствую его и осведомляюсь, что он делает в этом непотребном месте.

8. А он рукою отер пот и «знал бы ты, — говорит, — что со мной было». — «Что-нибудь жуткое», — говорю. Тогда он слабо так: «Блуждаю это я, — говорит, — по всему городу, не умея отыскать места, где наш двор, вдруг подходит ко мне некий отец семейства и великодушно предлагает меня сопровождать. Потом ведет темными закоулками, приводит в это самое место и, показав кошелек, делает мне гнусное предложение. Уже блудница вытребовала асс за комнату, уж он и руки ко мне потянул, и не хвати у меня силенок, мог бы я поплатиться…» Уже казалось мне, что все кругом сатириона опились…

Соединив усилия, мы потеснили докучливого.

(Справившись с поклонником Аскилта, друзья отправляются вместе искать свою гостиницу.)

9. Словно в тумане, я увидел Гитона, стоявшего в конце проулка, и ринулся прямо к нему. Когда я спросил, приготовил ли нам братик чего-нибудь поесть, мальчонка сел на кровать и стал большим пальцем унимать потоки слез. Всполошившись от вида братика, спрашиваю, что у него такое. Он отвечал не сразу, через силу, уступив тогда только, когда я и гнев примешал к моленьям. «Да твой же, — говорит, — не знаю, брат или товарищ прибежал пораньше в снятую нами комнату и вознамерился одолеть мою стыдливость. Я кричать, а он меч вытащил и „коли ты Лукреция, нашелся, — говорит, — твой Тарквиний“. Услыхав это, я потянул руки к Аскилтовым глазам и „что скажешь, — кричу, — шкура ты, волчица позорная, чье смрадно и дыхание?“. Аскилт изобразил напускной ужас, а затем, размахивая руками, возопил что было мочи. „Молчи, — кричит, — ты, гладиатор паскудный, кого из праха отпустила арена! Молчи, ляд полуночный, ты, который и прежде, когда не был еще слабак, ни с одной приличной женщиной не управился и кому я в садах был тем самым братцем, каким теперь служит тебе мальчуган этот на постоялом дворе“. — „Но ты же улизнул, — говорю, — с беседы наставника“».

10. «А что мне было, несуразный ты человек, делать, раз я с голоду помирал? Наверно, сентенции слушать, что горшка битого не стоят, да всякие сны бабьи? Вот те Геракл, ты меня мерзее: ты поэта выхваливал для того только, чтобы в гостях пообедать». Рассмеявшись, мы миролюбиво перешли от некрасивой этой ссоры к обычным занятиям.

(Примирение оказывается, однако, ненадежным.)

Когда на память опять пришла обида, «Аскилт, — говорю, — я так понимаю, что не ужиться нам. Давай-ка разделим наши пожитки и будем бороться с нашей бедностью каждый своим путем. И у меня образование, и у тебя. А чтобы тебе пути не перебегать, примусь я лучше за что-либо другое; иначе всякий день сотни вещей будут нас сталкивать, а по всему городу — растекаться слухи». Аскилт перечить не стал. «Только сегодня, — говорит, — раз уж дали мы согласие пойти на обед в качестве учащихся, не станем вечер портить. А завтра, коли так угодно, приищу себе и жилье, а может, и братца какого». На это я: «Нет, — говорю, — ждать желанного всегда долго»…

Безотлагательность этого расставания проистекала от страсти — уже давно жаждал я устранить докучливого стража, чтобы вернуться к прежнему с моим Гитоном обыкновению.

(Энколпий и Аскилт расстаются. Рассказчик с трудом верит своему обманчивому счастью.)

11. Обшарив глазами целый город, возвращаюсь в нашу комнатку и, наконец, расцеловав как следует, обнимаю мальчишку тесным объятием, так что сбываются мои желанья, да и на зависть счастливо. Признаться, не все еще было кончено, когда Аскилт, тихо подкравшись к дверям, шумно и решительно отворил запоры и застал меня за игрою с братиком. Хохотом и рукоплесканьями наполнилась комнатушка: стянув покрывавшую меня ткань, «вот как ты, — кричал он, — безупречнейший собрат, против сожительства!» Речами он себя не ограничил, а схватил ремень от сумы и принялся меня отделывать, и не для виду только, сверх того приговаривая оскорбительные слова: «С братом на такой лад делиться запрещается!»

(Помирившимся приходится искать пропитания и приключений вместе.)

12. Уже смеркалось, когда мы вышли на форум, где приметно было изобилие всяческого товара, который был не то чтобы слишком дорог, но таков, что неполная его надежность очень хорошо сочеталась с сумерками. А поскольку и мы несли с собой паллий, грабительски похищенный, то, пользуясь столь удобным случаем, идем в закуток и начинаем трясти краешком накидки в расчете на то, что блеск одеяния привлечет какого-нибудь покупателя. И правда, не замедлил к нам подойти некий, будто знакомый мне на вид, поселянин, сопутствуемый какой-то бабенкой, и пристально так стал в паллий вглядываться. Аскилт со своей стороны уставился на плечи покупателя-селянина да так и замер без слова. Так же и я не без некоторого волнения смотрел на человека, потому что начало мне казаться, что это был тот, кто нашел несчастную тунику в безлюдном месте. Да, то был он! Все еще не доверяя свидетельству собственных глаз и боясь, как бы не промахнуться ненароком, Аскилт с видом покупателя подступает ближе, снимает у того с плеч тряпицу и бережно ощупывает руками.

13. О, предивная случая игра! По сю пору нелюбопытный поселянин не тронул рукою швов туники, да и торговал ею словно нищенским рубищем — с брезгливостью. Убедившись, что запрятанное там в неприкосновенности, а личность торговца — удобопрезираема, Аскилт отвел меня от толпы в сторонку. «Понял, — говорит, — братец? Вернулось к нам сокровище, мною столько оплаканное. Это ж та самая туника, полная, кажется, поныне нетронутых золотых. Как мы теперь поступим и на каком основании востребуем нашу собственность?» Я просветлел — не оттого только, что увидел добычу, но и потому, что случай снимал с меня омерзительное подозрение. Окольный образ действий я исключал; вести дело надо по гражданскому праву неукоснительно, а если кто не желает чужую вещь возвратить владельцу, пусть явится для безотлагательного решения.

14. Аскилт, напротив, опасался законности и говорил так: «Кому мы в этих местах известны, кто поверит нашим речам? Мне куда больше нравится купить то, что мы признали нашим, и уж скорее малыми деньгами вызволить сокровище, чем ввериться превратностям тяжбы».

Чем нам поможет закон, если правят в суде только деньги,

Если бедняк никого не одолеет вовек?

Даже и те мудрецы, что котомку киников носят,

Тоже за деньги порой истине учат своей.

Приговор судей — товар, и может купить его каждый.

Всадник присяжный в суде платный выносит ответ.

Так, но кроме единственного дупондия, каковой предназначен был на приобретенье волчьих бобов, в руках у нас не было ничего. И вот, чтобы добыча невзначай не ускользнула, решено сбавить цену паллия и пойти на малую жертву ради великого приобретения. Но только мы раскинули наш товар, как та баба с покрытою головой, что стояла возле поселянина, обнажила голову и, вглядевшись еще пристальней в рисунок, вцепилась в нашу накидку обеими руками и заголосила во всю мочь «держи воров». Растерялись и мы, а чтобы не казалось, будто мы бездействуем, вцепляемся в их трепаную, дряную тунику и с равным ожесточением возглашаем, что те присвоили наше одеяние. Однако явно не равен был наш спор, и толпа, сбежавшаяся на крик, смеялась, по своему обычаю, над нашей ссорою, ибо видела, что та сторона требует весьма дорогое одеяние, а наша — рванину, даже на приличные заплаты не годную.

15. Тогда Аскилт, насилу добившись тишины, сказал: «Видно, каждому свое дорого; пускай они вернут нам нашу тунику, а паллий свой забирают». Поселянину с его бабой мена была по душе, однако ночные адвокаты, возмечтав разжиться паллием, стали требовать передачи обеих вещей им на хранение, чтобы назавтра судья рассудил спор; тут не в том только дело, что стороны утверждают различное, но совершенно иной вопрос, заключающийся в том, что обе стороны можно заподозрить в грабеже. Уже предлагалось подвергнуть вещи секвестру, и уже один, невесть кто — лысый, с желваками на лице жулик, который иногда и дела вел, — загреб наш плащ, заверяя, что последний будет выдан на следующий день. Было очевидно, впрочем, что единственная их цель — спереть угодившее под их опеку платье, когда мы не явимся в положенный срок из страха перед разбирательством. Совершенно того же хотели и мы. Случай, таким образом, отвечал чаяниям обеих сторон. Осерчав на нас за то, что мы требовали передачи также и тех лохмотьев, поселянин швырнул их Аскилту в лицо и, освободив нас от иска, сказал, чтоб мы передали на поруки паллий, который остается единственным предметом тяжбы.

Вновь обретя, как мнилось, наше сокровище, мы стремглав кинулись в гостиницу и, запершись, стали смеяться изощренности ума жуликов не менее, чем наших изобличителей, которые столько хитрили, чтобы вручить нам деньги.

Не люблю доходить до цели сразу,

Немила мне победа без препятствий.

16. Только мы насытились обедом, что был приготовлен распорядительностью Гитона, как дверь потревожена была не совсем уверенным стуком. Когда мы, тоже тихо, спросили, кто там, «открой, — говорит, — узнаешь». Мы еще переговаривались, когда засов, сам собою движимый, пал, и дверь растворилась вдруг, впустив гостя. То была женщина с покрытой головою — та самая, что еще недавно стояла с поселянином. «Посмеяться, — говорит, — надо мной удумали? Я — Квартиллы служанка, над чьей святыней вы надругались у грота. Теперь она сама пожаловала на ваше подворье и дозволения просит с вами говорить. Да вы не пугайтесь! Не обличает она ваших заблуждений, не казнит, а больше дивится, какой это бог занес в ее пределы этаких обходительных молодых людей».

17. Мы молчали и не решились еще, в какую сторону склонить наши мысли, как, сопровождаемая девушкой, вошла госпожа и, сев на мое ложе, плакала долго.

Мы пока ни слова не проронили, но, пораженные, пережидали эти слезы, не иссякавшие в ознаменование страданий. А когда истощился роскошный ливень, откинула она накидку с горделивой головы и, ломая руки до хруста в суставах, «это что за дерзости, — говорит, — и где только вы научились баснословному этому разбою? Вот вам Зевс, до чего мне жаль вас, ведь никто еще не узрел безнаказанно, чего не следует. Тем более что места наши до того переполнены бессмертными, что здесь легче на бога наткнуться, чем на человека. Но не думайте, что я за мщением сюда явилась; не более меня волнует обида, чем лета ваши. Это ж по неопытности, как я продолжаю думать, совершили вы богомерзкий проступок.

Да я сама после волнений той ночи получила опасную простуду и стала уж бояться, не болотная ли у меня лихорадка. Тогда ищу совета во сне и получаю веление вас отыскать и облегчить приступы болезни вашим обязательным участием. Да я не так о лечении хлопочу; я хуже оттого страдаю и едва ли не на краю неизбежной стою смерти, как бы вы с вашей юношеской пылкостью не разнесли повсюду, что видали в Приаповом святилище, и советы богов не выдали черни. Оттого простираю к вашим коленям умоляющие руки и заклинаю вас не смеяться и не поглумиться над ночным таинством и не выдать тайн такой древности, что их знала от силы тысяча человек».

18. После этой мольбы она вновь залилась слезами и, сотрясаемая могучими рыданьями, лицом и грудью распласталась вся на моем ложе. Колеблясь между состраданием и страхом, я велю ей ободриться и не сомневаться в двух вещах: святыни не разгласит никто, и какое бы бог ни указал средство от приступов ее лихорадки, мы божественный промысл поддержим, будь то с опасностью для жизни. Женщина посветлела после такого уверения, осыпала меня градом поцелуев и, переметнувшись от слез к смеху, стала осмелевшей рукою разбирать мне завитки волос на шее и «заключаю, — говорит, — перемирие с вами и от назначенной тяжбы освобождаю. А не согласились бы вы на лечение, какого прошу, так уж готов был назавтра отряд мстителей за мою обиду и за достоинство мое».

Стыдно отвергнутым быть, а быть самовластным — гордыня,

Тем дорожу, что путем средним могу я ступать.

И мудрец, коль заденут его, на врага ополчится,

Ну а врага не добить — это победа вдвойне.

Хлопнув затем в ладоши, она таким смехом залилась, что мы оробели. То же сделала со своей стороны и служанка, которая пришла первою, то же и девчонка, что вошла с госпожой.

19. Все оглашалось безудержным этим смехом, между тем как мы, не ведая, отчего столь нежданная сделалась перемена в чувствах, поглядывали то друг на друга, то на женщин. «А я как раз не дозволила впускать в этот дом ни одного смертного, чтобы вас за целением болотной лихорадки всякий раз не прерывали». От этих Квартиллиных слов Аскилт слегка онемел, а я стал хладен, как зима в Галлии, не умея и слова произнесть. Впрочем, имея сотоварищей, я мог не опасаться, что произойдет непоправимое. Ведь решись они что предпринять, так это были всего лишь три женщины, и, понятное дело, слабые; а супротив стояли мы, — что б ни было, а мужеского полу. Мы и подпоясались этак повыше, а я уж и пары вперед прикинул: дойдет до дела, беру на себя Квартиллу, Аскилт — служанку, а Гитон — девицу.

(Три женщины делают приготовления не менее смелые, чем таинственные.)

Тогда от потрясения потеряли мы всякую стойкость, и уже верная смерть подошла закрыть бедные наши очи.

20. «Молю, — сказал я, — владычица, коли страшное что замыслила, кончай поскорее; ведь не такое свершили мы преступление, чтобы умирать под пыткой…»

Служанка, которая звалась Психеею, бережно разложила на полу матрасик…

Она тормошила мои потроха, хладные, как после ста смертей… Аскилт заранее прикрыл паллием голову, наученный уже, как это опасно — мешаться в чужие таинства…

Две тесемки вытащила из-за пазухи служанка, чтобы одной связать нам ноги, другой — руки.

(Квартилла прибегает к любовному напитку, чтобы расположить молодых людей.)

Чувствуя, что рассказы иссякают, «так что, — говорит Аскилт, — неужто я недостоин напитка?»

А служанка, которую выдала моя ухмылка, всплеснула руками и «молодой-то, — говорит, — человек поставил, а ты столько снадобья один выпил?» — «Это что же, — сказала Квартилла, — сколько было сатириона, Энколпий и выпил?»… и повела бедрами со смехом, пожалуй, и обольстительным. Даже Гитон, наконец, не удержался от смеха, особенно после того, как девица бросилась ему на шею и принялась его, не оборонявшегося, целовать без счету.

(По-видимому, троих молодых людей везут насильно к Квартилле домой.)

21. Несчастные, мы хотели бы кричать, но не было никого, чтоб помочь, к тому же Психея булавкой из прически укалывала меня в щеку, как только я порывался воззвать к чувству справедливости моих сограждан; а там девушка одолевала Аскилта маленькой палочкой, обмокнутой, опять же, в сатирионе…

Под конец, прихорошившись одеялом миртового цвета и перехваченный поясом, явился кинед… Он то шлепал нас своими порочными ягодицами, то марал смрадным лобзанием, пока Квартилла, с китовым усом в руках и высоко подпоясанная, не распорядилась отпустить несчастных.

(Квартилла объявляет условия перед началом новых Приаповых таинств.)

Оба мы поклялись свято, что ужасающая эта тайна умрет с нами.

(Приапическое действо вершится не без участия Энколпия и Аскилта.)

Вошли несколько слуг палестры и нас освежили, должным образом умастив маслом. И вот, когда мы, забыв усталость, одеваемся к обеду, нас отводят в соседнюю комнату, где стоят три покрытые ложа и остальные принадлежности пира, великолепно обставленного. Приглашенные, мы возлегли и, получив в виде посвящения дивную закуску, льем фалернское рекою. Одолев затем несколько блюд, мы начали уж задремывать, но тут вскричала Квартилла: «Это что же, вы еще спать помышляете, а ведь вам ведомо, что в честь Приапа надлежит всю ночь бодрствовать?»

(Оргия начинается снова. Оба героя обессилены совершенно.)

22. Когда Аскилт, подавленный столькими бедами, задремал, служанка — та самая, которую он так оскорбительно обошел, — все лицо ему щедро вымазала сажею, нарисовав у губ и на плечах многочленный, так сказать, узор. Уже и я, столькими бедами изнуренный, как бы пригубил сна, да и все домашние внутри и снаружи предались тому же: одни валялись как попало в ногах лежавших на ложе, другие приткнулись к стенке; были и такие, что прямо у порога притулились, голова к голове; даже светильники, в коих иссякла влага, посылали свет тощий и томный. Тогда-то вошли в обеденную залу двое сирийцев, чтобы прихватить бутылек, но, оказавшись среди изобилия сосудов, от жадности заспорили, да и разбили бутылек, каждый к себе потянувши. Рухнул вместе и стол с сосудами, а один фиал, отлетев выше других, ударил по голове служанку, устало заснувшую на ложе. От удара та вскрикнула, выдавая воров и вместе пробудив кое-кого из гуляк. А те сирийцы-добытчики как увидали, что застигнуты, так вдруг, не сговариваясь, хлопнулись подле ложа и начали храпеть, словно век спали.

Но вот уже разбуженный триклинарх подлил в закатные светильники масла, и мальчишки, протерев понемногу глаза, вернулись к своей службе, а там и музыкантша с тарелками вошла и медью звенящей всех пробудила.

23. Тогда вновь возродился пир, и Квартилла снова призвала пить. Оживлению пирующих много способствовала кимвалистка.

Входит кинед, существо несообразное и совершенно достойное этого дома, а войдя и защелкав извивающимися своими руками, он с жаром исполнил такую песнь:

Эй! Эй! Соберем мальчиколюбцев изощренных!

Все мчитесь сюда быстрой ногой, пятою легкой,

Люд с наглой рукой, с ловким бедром, с вертлявой ляжкой!

Вас, дряблых, давно охолостил делийский мастер.

Исчерпав поэзию, кинед осквернил меня нечистым своим поцелуем. А там и на ложе взлез и, преодолев сопротивление, обнажил насильно. Долго и упрямо трудился он над моими чреслами — и втуне. Потоком стекала с его потного чела смола акации, а поскольку в морщинах была пропасть мела, теперь казалось, будто видишь стену, пострадавшую от влажных бурь.

24. Я не мог более сдерживаться и, доведенный до предела страданий, говорю сквозь слезы: «Умоляю, госпожа, — разве не распорядилась ты дать ночной сосуд!» А она мягко так руками всплеснула и «вот, — говорит, — умница, вот родник чистоты народной! Как? И ты не понял сразу, что ночным сосудом называют кинеда?» Тогда, приметив, что у товарища моего дела обстоят полегче, «а ведь это, — заявил я, — нечестно, чтобы во всей зале один Аскилт жил не трудясь». — «А что, — отозвалась Квартилла, — дать, пожалуй, и Аскилту ночного сосуда». По сему слову кинед сменил коня и, перейдя к моему товарищу, стал обтирать его и ягодицами своими, и поцелуями. А Гитон между тем стоял и животики надрывал со смеху. Тогда-то приметила его Квартилла и спросила настойчиво, чей мальчуган. А как я сказал, что братик мой, «что ж он тогда, — говорит, — меня не целует?» И, к себе подозвавши, приникла к нему устами. А там, скользнув рукою по его лону и взвесив хрупкий еще сосуд, «завтра, — говорит, — отлично послужит для закуски перед пиршеством желаний, а нынче после тунца будничного блюда не желаю».

25. Она еще не договорила, как подошла, посмеиваясь, Психея, чтобы на ухо ей шепнуть; о чем у них было, неведомо, только Квартилла «а что, — говорит, — спасибо, надоумила! Отчего бы, раз такой подходящий случай, и не лишить невинности нашу Паннихиду?» И тут же выводят премиленькую девочку, которой нельзя было дать больше семи лет. Все разом одобрительно рукоплещут, и затевается свадьба.

Я похолодел и принялся уверять, что ни Гитон, невиннейший мальчик, не годен для этой шалости, ни девочка по своим летам не способна претерпеть то, что положено женщинам. «А что, она моего, что ли, младше, — закричала Квартилла, — я-то когда впервые мужика стерпела? Да пусть прогневается на меня Юнона моя, ежели я помню себя девицею. Еще ребеночком баловалась я со сверстниками, а как подошли годы, стала и к старшим льнуть парням, пока, наконец, в нынешнюю пору не вошла. Отсюда, я так полагаю, и повелось это слово, что быка понесет, кто теленочка поднял». Делать нечего: дабы братик мой, оставшись без присмотра, не пострадал от худшей обиды, поднимаюсь, чтобы свершить свадебный обряд.

26. Уже Психея окутала голову девочки красной фатою; уже шествовал впереди с факелом ночной сосуд, уже хмельные подружки выстроились в длинный ряд, плеща руками и украсив брачный покой нескромным покрывалом, когда, разжегшись и сама сладострастными прибаутками, Квартилла тоже поднялась и, схватив Гитона, повлекла его в спальню. Мальчик, надо признаться, не противился, да и девочка не обнаружила ни грусти, ни робости перед словом «свадьба». И вот, когда, запертые, они легли, мы устраиваемся у порога перед брачным чертогом, и впереди всех Квартилла, прильнувшая к бесчестно оставленной щелке и с упорством сластолюбия взиравшая жарким оком на забавы детей. Она и меня привлекла к тому же зрелищу цепкой рукою, а поскольку созерцание сблизило наши лица, она, чуть отпускало ее зрелище, украдкой шевелила губами и осыпала меня быстрыми поцелуями.

(Мучительная и великолепная ночь подошла к концу.)

Раскинувшись на ложе, мы провели остальную часть ночи без ужасов.

Пришел уже третий день, а это значит — ожидание дарового обеда. Да только нам, истерзанным столькими ранами, бегство казалось милее покоя. О ту самую пору, когда мы печально обсуждали, каким способом убежать от наступающей грозы, явился раб Агамемнона и нас, перепуганных, прервал. «Вы что же, — говорит, — не знаете, кто угощает сегодня? Трималхион, человек до того изысканный, что у него в триклинии часы, а в них встроен трубач, чтобы ему возвещать, какая толика жизни им еще утрачена». Тут, позабыв о всех бедах, мы тщательно одеваемся, а Гитону, до сих пор любезно исполнявшему обязанности раба, велим идти мыться.

27. А пока мы, еще одетые, стали прогуливаться, а вернее — забавляться, подходя то к одному, то к другому кружку развлекающихся. И тут глазам нашим вдруг предстал лысый старик, облаченный в аленькую тунику и развлекавшийся игрой в мяч в обществе подростков-рабов. На мальчишек этих, быть может, и стоило посмотреть, но не они привлекли наше внимание, а сам отец семейства, обутый в туфельки и усердно швырявший зеленый мячик. Если мячик падал на землю, хозяин поднимать его уже не удостоивал, ибо рядом стоял слуга с полным мешком их и подавал игрокам по мере надобности. И еще новинка: за чертой круга игры стояли двое евнухов, один с серебряной ночной вазой в руках и другой, считавший мячики, — не те, что отскакивали от рук в крученой игре, а те, что падали на землю. Мы взирали на эту роскошь, когда подбежал Менелай, чтобы шепнуть: «Тот самый, у кого сегодня возляжете; а впрочем, начало пира вы уже видите». Менелай не кончил еще, как Трималхион щелкнул перстами, и евнух подставил ему, поглощенному игрой, свою посудину. Освободив мочевой пузырь, хозяин спросил воды умыть руки и, едва окунув в нее пальцы, вытер их о голову ближайшего мальчишки.

28. Всего было не пересмотреть. А потому отправляемся в баню и, пропотев в горячей, сей же час в холодную. А Трималхиона уже надушили духами и принялись обсушивать не полотенцами, а полотнищами тончайшего льна. Тем временем на глазах у него трое иатралиптов пили фалернское и, вздоря, лили его на пол, а хозяин приговаривал, что это по нем. Потом завернули его в алое урсовое одеяло, уложили на носилки, и двинулось шествие: впереди — четверо скороходов с блестящими нашлепками, за ними — повозка ручная с его любимчиком: старообразный мальчик, подслепый, еще некрасивее господина! А когда хозяина несли, к изголовью его склонился с крошечной флейтой музыкант и по дороге напевал какую-то песенку, точно нашептывал что-то ему на ухо.

Подивившись этому вдосталь, идем мы дальше и вместе с Агамемноном подошли ко входу, на косяке прибито небольшое объявление с следующей надписью: «Буде какой раб без хозяйского приказа из дому отлучится, причитается ему ударов сто». Тут же в дверях стоял привратник, сам в зеленом, а кушак вишневый — этот лущил горох на серебряном блюде. Над дверью висела золотая клетка, из которой пестрая сорока кричала входящим приветствие.

29. Заглядевшись на все это, я так запрокинул голову, что едва ног не сломал. Иначе и невозможно было, когда от входа налево, у каморки привратника, на стене нарисован был огромный пес, а над ним крупными буквами написано: «Злая собака!» Сотоварищи мои прыснули со смеху, а я, чуть пришел в себя, принялся, затаив дыхание, разглядывать прочую настенную живопись. На одной картине продавались гуртом рабы, каждый с ярлыком; сам Трималхион, еще подростком, вступал, держа жезл, в Рим, ведомый Минервою; дальше было про то, как научился он вести счета, как кассой стал ведать, — все это трудолюбивый художник добросовестнейшим образом снабдил надписями. В конце галереи Меркурий за челюсть втаскивал его на высокую трибуну. Здесь же присутствовала Фортуна с непомерным рогом изобилия и три парки, прядущие златую нить. Еще я заметил в портике кучку скороходов с учителем, их обучающим, а в углу увидал большой шкап: в его углублении вроде домика стояли серебряные лары, мраморное изваяние Венеры и золотой ларец весьма внушительной величины, в коем, как мне поведали, «сам» хранил первое свое бритье. Я спросил у старшего по атрию, что у них нарисовано посредине. «Илиас с Одюссией, — отвечал он, — да Лэнатов гладиаторский бой».

30. Очень многого так и не довелось рассмотреть; мы уже подошли к триклинию. При входе в него управляющий принимал счета, но особенно меня поразило, что на косяках двери, ведущей в триклиний, прибиты были пучки ликторских прутьев с секирами, а ниже выступало медное острие наподобие корабельного тарана с такой надписью: «Гаю Помпею Трималхиону, севиру августалов, от Киннама казначея». Ниже этой надписи свисала с потолка лампа в два фитиля, и две дощечки были еще укреплены на обоих косяках; на одной, если не изменяет мне память, стояло: «30 и 31 декабря наш Гай обедает в гостях», а на другой вычерчен был путь Луны и изображения семи планет; тут же цветными шариками были отмечены в списке дни счастливые и несчастные.

Накушавшись этих прелестей, мы делаем попытку вступить в триклиний, как вдруг один из слуг, для этого дела приставленный, вскричал: «Правой!» Мы, понятно, всполошились немного, как бы кто из нас не шагнул через порог, не сообразуясь с предписанием. Но когда мы наконец дружно шагнули правой, нам в ноги кинулся раздетый раб и стал упрашивать, чтобы выручили его из беды; невелика и провинность, за которую взыскивают: стащили у него в бане одежду казначея, а и вся-то цена ей десять штук! Пришлось нам с правой ноги вернуться и упрашивать казначея, который в своей выгородке подсчитывал золотые, чтоб отпустил рабу его провинность. Воззрившись на нас с важностию, тот отвечал: «Не в убытке для меня суть, но каково нерадение паршивого раба! Обеднишное мое платье прозевал, которое мне когда-то клиент один на деньрожденье подарил: тирийский, сами понимаете, пурпур, раз только стирано. Да чего уж! Только ради вас!»

31. Облагодетельствованные великим этим благодеянием, едва вступили мы в триклиний, как бежит нам навстречу тот самый раб, за которого мы хлопотали, и, не дав опомниться, осыпает нас неистовыми лобзаниями, изъявляя признательность за наше человеколюбие, а потом говорит: «Еще увидите, кому добро сделали: хозяйского вина слуга-распорядитель!» Наконец, мы возлегли. Александрийские мальчишки льют нам на руки снежную воду; их сменяют другие, принимаются за наши ноги и вычищают ногти с пугающим проворством. К тому же нелегкую эту должность они отправляли не молча, а попутно еще напевая. Тогда мне захотелось испробовать, неужели тут вся челядь так певуча, и я попросил пить. Сию же минуту подскочил мальчишка, и тоже с пронзительной песнью; так же и все они, чего бы ни спросить у любого, — словом, хор в пантомиме, а не прислуга за обедом отца семейства.

Подали, впрочем, очень недурную закуску. Между тем все уже возлегли, кроме одного Трималхиона, которому — неслыханная вещь — оставлено было первое место. Между блюдами закуски стоял ослик коринфской бронзы, на коем висели два вьюка: в одном были светлые, в другом темные насыпаны оливки. На спине ослик вез два блюда с вырезанным по краешку Трималхионовым именем и весом серебра, а на блюдах устроены были мостики, на которых лежали жареные сони, политые медом с маком. Кроме них поданы были на серебряной сковородке колбаски горячие с подложенными внизу сирийскими сливами и гранатовыми семечками.

32. Мы уже окунулись в эти роскошества, когда под звуки музыки внесли самого Трималхиона и осторожно уложили на сложное сооружение из подушек. Смех был неизбежен, хотя неосторожен: из пышного алого одеяния выглядывает бритый череп, шея укутана тканью, а поверх нее пущена салфетка с широкой каймой и бахромой, ниспадавшей на обе стороны. На левом мизинце его было толстое позолоченное кольцо, на кончике безымянного пальца той же руки — кольцо поменьше, и, как мне показалось, чистого золота, только усеянное сверху железными звездочками. А чтобы не этим только убранством похвалиться перед нами, он обнажил правую руку, на которой красовался золотой браслет и кольцо слоновой кости, сомкнутое сверкающей пластинкой.

33. Поковыряв в зубах серебряным перышком, он произнес: «Сказать по правде, други мои, еще мне не в радость было идти к столу, да уж чтобы не задерживать вас дольше моим отсутствием, я от собственного удовольствия отрекся. Дозволите разве мне игру кончить». Сейчас явился слуга с доской из терпентинного дерева и с хрустальными кубиками. Тут бросилось мне в глаза самое изысканное из всего: вместо черных и белых камешков были у него золотые и серебряные денарии. Пока хозяин играл и бранился не хуже мастерового, а мы все еще закусывали, поставили перед нами на большом блюде корзину, в которой оказалась деревянная курица с растопыренными крыльями, как бывает у наседок. Немедленно подскочили два раба и, порывшись под грохот музыки в соломе, вытащили оттуда павлиньи яйца, чтобы раздать их гостям. Ради этого эписодия поднял взор и хозяин. «Други, — сказал он, — это я велел посадить курицу на павлиньи яйца; чего доброго, они уж и высижены; а впрочем, попробуем: может, еще и можно пить их». Нам подают ложки не менее полфунта весом, и мы разбиваем скорлупу, слепленную, как оказалось, из сдобного теста. Заглянув в яйцо, я чуть не выронил своей доли, ибо мне почудилось, что там сидит уж цыпленок. Но, услышав, как один завсегдатай примолвил: «Эге! да тут, надо полагать, что-то путное!», снимаю до конца скорлупку пальцами и вытаскиваю жирненькую пеночку, облепленную пряным желтком.

34. Между тем хозяин, оставив игру, велел и себе подать того же, что ели мы, а нам громогласно дал разрешение, если кто пожелает, выпить медовухи по второму разу, затем грянула музыка, а хор запел, торопливо убирая блюда с закуской. Когда в этой сумятице случайно какое-то из серебряных блюд упало на пол и слуга его было подобрал, Трималхион это заметил и повелел подвергнуть слугу заушению, а блюдо бросить на пол обратно. Тут же появился буфетчик с метлой и вымел серебряную вещь вместе с сором. Потом вошли двое с волосами эфиопов и с крохотными бурдючками в руках, вроде тех слуг, какие обычно опрыскивают арену в амфитеатре, и полили нам вина на руки: о воде не было и помину.

Хвалимый за эту изысканность, хозяин воскликнул: «Марс правду любит! Оттого и велел я каждому из вас отдельный стол поставить; да и от рабов этих противных с их суетней нам не так душно будет». Немедленно затем внесены были стеклянные амфоры, запечатанные гипсом; а на горлышках у них болтались ярлычки с надписью: «Фалернское, опимиевского розлива, столетнее». Мы разбираем ярлычки, а хозяин всплеснул руками и молвил: «Ох-хо-хо! Вино-то, знать, долговечнее бедных людишек! А потому тронули! Сколько пьется, столько и живется! Настоящее опимиевское выставляю; вчерашнее было хуже, хоть гости были почище вас!» Мы принялись пить и старательно подхваливать эту роскошь, а слуга тем временем приносит серебряный скелет, собранный так, что суставы его и позвонки выворачивались в любую сторону. Раз-другой выбросил он этот скелет на стол, так что гибкие его сцепления укладывались то так, то этак, а Трималхион присовокупил:

Ох, и несчастные мы, ничтожные мы человеки,

Будем и мы таковы, когда нас Оркус настигнет,

Ну, а покуда живешь, пей и гуляй, коли так!

35. За одобрением последовало первое блюдо, отнюдь не такое величественное, как ждалось; впрочем, диковинный вид его обратил на себя общее внимание. На совершенно круглом блюде изображены были по окружности двенадцать знаков Зодиака, а над каждым рука кухонного мастера поместила свое, подходящее к нему, кушанье: над Овном — овечий горошек, над Тельцом — кусок телятины, над Близнецами — яички и почки, над Раком — венок, над Львом — африканские смоквы, над Девой — матку свинки, над Весами — ручные весы, на одной чаше которых лежал сырный пирог, а на другой — медовый; над Скорпионом — какую-то морскую рыбку, над Стрельцом — лупоглазую рыбину, над Козерогом — морского рака, над Водолеем — гуся, а над Рыбами — двух красноперок. В середине уложен был медовый сот на куске свежего дерна. Египетский мальчик разносил теплый хлеб в серебряной грелке, а сам гнуснейшим голосом завывал песенку из мима «Ласерпициана». Приунывши несколько, мы потянулись за этими убогими угощеньями. «Прошу обедать, — сказал Трималхион, — и быть при праве».

36. Только он это произнес, как грянет оркестр да как вскочат четверо, подбежали, приплясывая, и сняли с блюда крышку. И вот видим мы под ней, на втором, иначе говоря, блюде, жирную дичину, вымя свиное, а посредине зайца с крыльями, приделанными так, чтобы походить на Пегаса. По углам блюда, видим, стоят четыре Марсия с бурдючками, откуда бежит перченая подливка прямо на рыбок, а те как бы плавают в канавке. Прислуга хлопает в ладоши, мы усердно ей вторим и с веселием накидываемся на эти отборные вещи. Улыбнулся хозяин своему трюку и воскликнул: «Кромсай!» Тотчас явился резник и взмахами в лад с оркестром разрезал кушанье так, как бойцы рубятся на арене под водяной орган. Трималхион все повторял протяжно: «Кромсай, кромсай!» Я уже начал догадываться, что какая-то острота сопряжена с этим столько раз повторенным словом, и, преодолев свою скромность, спросил о том у своего собеседника, что лежал местом выше меня. Тому, видно, эти выдумки были не новость. «Ты погляди, — сказал он, — на малого, что кушанье кромсает: его Кромсаем зовут; выходит, как хозяин скажет „КРОМСАЙ“, так зараз и подзывает и приказывает».

37. Я уже не способен был что-либо вкушать; обратившись к соседу, чтобы узнать возможно больше, я начал издалека, спросив, что это за женщина носится туда-сюда. «А это, — ответил тот, — супруга Трималхионова, Фортунатой зовут. И правда, червонцы ведром мерит! А не так давно знаешь кто была? Не при гении твоем будь сказано — ты бы у ней из рук хлеба не взял. А вот смотри ж ты: ни за что ни про что вон куда залетела — стала у Трималхиона все и вся. Короче, скажи она ему в полдень, что на небе потемки, — поверит! Сам именью своему и счет потерял: сверхбогатей! Зато эта сучища под землей видит. Всюду влезет! Но твердая, трезвая, ума ясного — видишь, сколько золота! Зла, конечно, она на язык, кукушка ночная! Но уж кого полюбит — так полюбит, а не любит — так нет! У самого-то Трималхиона земли — птице не облететь, а казны — видимо-невидимо! Да у его привратника в каморке серебра навалено больше, чем у иного в целом хозяйстве. А челяди у него, челяди! Провалиться мне, коли из них десятая доля хозяина своего знает в лицо! Короче, захочет, так всех этих брандахлыстов в бараний рог скрутит.

38. Ты думаешь, он покупает что-нибудь? Все дома родится: шерсть, хрукты разные, перец; птичьего молока спросишь — подадут. Короче: жиденькая у него шерсть получалась — закупил он баранов в Таренте да в стадо и припустил; а чтобы аттический мед у него дома водился, пчел с Афин привезти велел, к тому ж и здешние, значит, пчелки поправятся от гречанок. Да вот на днях еще писал он, чтобы ему из Индии шампионных семян прислали. Лошачихи у него — все от диких ослов. А вот подушки видишь, так они сплошь багрецом или кошенильной шерстью набиты. Одно слово, блаженный муж! Да и на тех, что с ним вместе вольную получили, ты не очень-то фыркай: тоже не без навару. Хоть вон того возьми, который там с краешку расположился: на сегодня свои восемьсот имеет. А с ничего пошел! Не так давно поленья таскал на шее. Болтают люди — я-то не знаю, слышал только, — будто он шапку Инкуба похитил, а клад-то ему и открылся. Что ж делать, кому бог дал, тому не завидуй. Ушлый, конечно, себе на уме. Днями такое объявление сделал о сдаче квартиры: „Гай Помпей Диоген верхний этаж сдает с июльских календ в связи с приобретением дома“. Да и сосед его, вон на месте вольноотпущенника, неплохо уж приподнимался. Не виню его, конечно. Он уж и мильон видал, да споткнулся, а теперь не знаю, остался ли у него хоть волос не заложенный. Гераклом клянусь, нет в том его вины, лучше его и человека на свете не бывало. Это все отпущенники, злодеи, все они себе, негодяи, прибрали! Ты уж так и знай: всё товарищи, а похилилось дело — дружба врозь. А ведь не худыми какими делами занимался, чтобы так-то его, — похоронным мастером был! За стол, бывало, сядет, что твой царь: кабан в обертке, пирогов всяческих силища! А повара! пекаря! Бывало, вина зазря прольется больше, чем у иного в погребе стоит! Не человек, чудо! А похилились дела — струхнул, как бы кредиторы о прогаре его не пронюхали, да и объявил аукцион таким вот образом: „Юлий Прокул лишние вещи с аукциона продает“».

39. Тут хозяин прервал сладостную нашу беседу. Блюдо было уже убрано, и повеселевшие гости занялись вином и общей беседою. Подпершись локтем, хозяин сказал тогда: «Окажите-ка честь этому вину: рыбе плавать надо. Ну? Неужто вы подумали, что с меня того обеда довольно, который на крышке виделся? Таким ли вы знали Улисса? А что, и за едой нехудо филологию помнить. Пусть лежат спокойно косточки хозяина моего, за то что пожелал меня человеком сделать среди людей. Оттого ничем меня теперь не удивишь: хоть бы на то блюдо сошлюсь и его эмблематы. Вон это — небеса, а на них двунадесять богов живет, а как вертятся они, двенадцать обличьев и выходит. К примеру — Баран вышел: ладно! Кто, значить, родился под тем бараном, у того и скотины много, и шерсти, а кроме того, голова крепкая, рожа бесстыжая, рога бодучие! Об эту пору все ученые родятся да бараны». Мы не удерживали восторга перед изысканным астрологом, а он продолжал: «Ну, а там, значить, из небесов и Теленок выходит; народ тут все брыкливый родится, да пастухи, да кто сам себе пропитанье ищет. А когда Двойни выйдут, — родятся парные упряжки, да быки, да яички, а еще те, что „и вашим и нашим“. А под Раком я сам родился: вот и стою я на четырех и более, имения у меня много на земле и на море: рак-то ведь и туда и сюда годится. Оттого я давеча туда и не поставил ничего, чтобы, значить, генезису своего не пригнетить. А на Льва родятся все прожоры и люди начальственные; на Деву — бабье всякое, да беглые, да те, кому на привязи сидеть; а как Весы выйдут — родятся торговки мясом да мазями и все, кто взвешивает; а на Скорпиона родятся такие, что и отравить и зарезать человека готовы; на Стрелка войдут все косоглазые, кто метит в ворону, попадает в корову; на Козерога — все бедняки, у кого с горя рога растут; на Водолея — трактирщики да тыквы; ну, а под Рыбами — повара да риторы. Вот и вертится небо, как жернов, и все какая-нибудь мерзость выходит: то народится человек, то помрет. А дерну кусок посередине, да сот медовый на нем — так у меня и это не зря: мать-земля круглешенька, словно яичко, посередке, и добра на ней много, что меду в сотах».

40. «Ловко!» — возопили мы хором и, воздев руки к потолку, свидетельствуем, что Гиппарха и Арата сопоставить с хозяином нельзя. Но вот явилась толпа слуг и разостлала на наших ложах ковры, на которых были вытканы сети, облава с рогатинами и всякий охотничий снаряд. Мы не успели еще сообразить, куда направить нашу догадливость, как вдруг за дверьми триклиния поднимался шум неимоверный, и вот уже в комнату влетела и стала бегать вокруг стола свора лаконских псов. За ними внесли блюдо, а на нем лежал огромнейший кабан, да еще с шапкой на голове. На клыках его подвешены были две корзинки из пальмовых листьев с финиками, одна с сирийскими, другая — из Фив, что в Египте; вокруг теснились крохотные поросята из пропеченного теста, точно они рвались к вымени. Эти были для раздачи в виде гостинцев. Ну а рушить зверя явился не тот Кромсай, что дичину нам резал, а какой-то верзила с бородою, в охотничьей обуви и пестрой коротенькой накидке. Выхватив охотничий нож, он яростно пырнул им кабана в брюхо, после чего из раны вылетела стая дроздов. Но уже стояли наготове птицеловы с клеевыми ловушками, и как те ни метались по триклинию, мигом оказались переловлены. Трималхион велел раздать их, каждому по штуке, и прибавил: «Да вы посмотрите только, какие вкусные желуди подобрал этот лесной свин». Немедленно мальчишки приступают к висящим на клыках корзинам, вынимают фиванские и сирийские финики и делят между гостями поровну.

41. Тем временем, лежа поодаль от этой суматохи, я терялся в мыслях, зачем бы это кабану пожаловать в шапке. Прикинув и так и этак, я убедился, что пуст мой коробок, и решился спросить у моего путевода о том, что отнимало у меня покой. «Ну, это, — ответил он, — тебе и раб твой отменно растолкует, это не проблема, ничего нет проще. Кабан этот вчера востребован был к концу обеда, а гости отпустили его; вот он нынче и вернулся на пир вольноотпущенником». Я осудил свое тупоумие и далее спрашивать не стал: подумают, того гляди, что я с порядочными людьми не обедывал.

Пока шла эта беседа, красавец-мальчишка, увитый плющом и виноградом, представлял пред нами то шумного Вакха-Бромия, то его же как пьяного Лиэя, а то как Евгия-победителя; в корзинке он разносил виноградные грозды, тоненьким голоском исполняя творение своего господина. На эти звуки Трималхион обернулся и промолвил: «Дионис-Свободный!» Тотчас раб стащил с кабана шапку и надел себе на голову. А хозяин еще добавил: «Теперь не сможете вы отрицать, что у меня ОТЕЦ Свободный». Мы расточаем похвалы этому хозяйскому речению и, конечно же, целуем красавца, обошедшего все столы.

После этого блюда Трималхион отправился на горшок. Обретя свободу от властелина, мы стали вызывать пирующих на разговор… Тогда вступил первый. Спросив себе питье, он повел такую речь: «И куда это день девается? Только повернулся — и ночь! Тогда уж лучше — из спальни прямо за стол! Шибко же холодно было сегодня! Насилу баней отогрелся. А горяченького хватишь — лучше одежи разогреет. Опрокинул чистого — и захорошело! Так по мозгам-то и вдарило!»

42. Разговор подхватил Селевк. «А я не всякий день и в баню хожу; баня — что твой сукновал, вода зубастая, от ней у нас сила каждый день тает. Да лучше я медовухи горшочек хвачу, и хотел меня иметь этот холод. Да и не до бани было, друга хоронял сегодня. Милый был человек, добряк-то наш, Хрисанф-то, и спекся! Давно ли вроде меня окликал? Будто сейчас с ним говорю! Ох-хо-хо! Ткни в человека — и дух вон; ходим — меха надутые. Да мы мухи не стоим! Муха-то хотя на что пригодна, а мы, сказать по правде, пшик! И чего он все воздерживался: пять деньков капельки воды в рот не брал, хлеба ни крохи! А проку? Туда и пошел, где больше всего народу. Лекаря его извели, может, такой у него рок судьбы. Лекаря-то звать — себя только тешить. Проводили, однако, на славу: и покров и одёр — все как быть следует. Реву-то одного что было — отпускал, выходит, на волю кой-кого. Жена тоже повыла, да это для виду. А ей ли не житье было за покойником? Видно, баба — баба и есть, воронье племя! Ни одной добра ни на грош делать не след. На помойную яму не напасешься хламу! Да вишь ты, старая любовь хуже клеща».

43. Он наскучил, и крикнул Филерот: «Да ну его! Живое о живом! Покойник твой свое получил; красиво жил, красиво и помер. Чего ему жаловаться? С медяков начал. Квадрант, бывало, из навоза зубами достанет, вот как! За что ни берется, все растет, как соты. Провалиться мне, не меньше сотни тысяч оставил в звонкой монете! А сказать по правде — поверьте уж мне; собаку я на людях съел, — такой зубастый был, на язык злой, не человек, буза! Вот брат его — тот был молодец. У того дружить так дружить: и деньгами поможет, и накормит на славу. Ну, поначалу-то ему не больно повезло, да первый же сбор осенний его выручил: сколько захотел, столько и взял за вино. А уж как наследство получил, совсем голову задрал. Да еще и хапанул поболе, чем ему оставлено. И ведь пень какой — на брата прогневался, да все добро на какого-то собачьего сына переписал! Кто кровному своему враг, себе враг! Были у него из слуг наушники, они и подвели. Известное дело: на веру скор будешь — беды не избудешь, в торговом деле особенно. Ну да и то сказать: пожил в свое удовольствие; был смел, вот и съел! Удачливый человек, одно слово. Дотронется — свинец золотом станет. Да и какой труд, когда все как по маслу котится? А годков сколько было ему, как полагаешь? Семьдесят и боле! Кряжистый, старость нипочем: с головы — ворон черный. С каких пор его знаю, все он промышляет: ни одной сучки в дому у себя не пропустил. Да и насчет парнишек мастак! А что худого? Только это с собой и в могилу взял!»

44. Филерот кончил, за ним Ганимед: «Да будет вам молоть-то, что ни к селу ни к городу! Хлеб-то, хлеб-то у нас как кусается, и никому дела нет! Нынче у меня хлеба — шаром покати! Нет, какова засуха? А уж год зубами щелкаем. Чтоб эдилам нашим пусто было, они, видно, с хлебопеками заодно: рука, знаешь, руку моет! Бедный люд воет, а у тех брюханов что день, то сатурналии! Эх, были б живы те львы, кого застал я здесь, как из Азии пришел! То-то была жизнь. Попадись, бывало, в муке хоть зернышко песку, так они твою физию так выгладят, что на тебя Юпитер прогневается. Помню Сафиния, у Старых ворот жил, еще я был махонький. Перец — не человек! Под ним все огнем горит. Прямой, простой, друзьям друг! Такой в потемках ни на грош не обочтет. А в совете примется за кого, так уж правду режет, да начистоту, без фигур разных. И как вел дела на площади — его издали слышно бывало: глотка что твоя труба! И ведь не употеет, не сплюнет — такой азиат! Ты поклон, он ниже, каждого по имени приветит, точно свой брат! Вот и было тогда хлеба как грязи: на грош купишь, вдвоем не слопаешь. А нынче на тот же грош отвесят тебе вот такую фитюльку: и глянуть не на что. Ох-хо-хо! Что день, то хуже. В колонии нашей все взад пошло расти, что твой телячий хвост! А все почему? Потому что эдил у нас гроша ломаного не стоит: ему бы кошель набить потуже, а мы околевай. Сидит себе дома, посмеивается: в сутки награбит больше, чем иному родитель по себе оставит. Да, уж я знаю, откуда у тебя тысяча-то денариев завелась. Не будь мы хуже скопцов, мы б тебе спесь посбили. Только уж и народ нынче: дома лев, а чуть за порог — лиса. Так и у меня: последнее тряпье проел, а постоит эта голодуха, так и домишко продавать придется. И что же это только будет, как ни боги, ни люди тутошней колонии не пожалеют? А все из-за эдилов, провалиться мне! Небо ни во что не ставят! Поститься перестали, Юпитера в грош не ставят, ни до чего дела нет, все в мошну себе норовим! А бывало, прежде оденутся хозяйки, косы распустят, босиком на моленье-то пойдут, да попросту, по душе у Юпитера дождичка попросят. Вот и польет, бывало, как из бадьи, ждать не заставит — мокрые как мыши домой придут. А теперь, как позабыли мы богов, они сюда — тихими стопами. Ну, пашни и…»

45. «Полно, — перебил лоскутник Эхион. — Чего вздор несешь? Раз на раз не приходит, как сказал хозяин, потеряв свинку пестренькую. Сегодня нет, завтра будет! В жизни всегда так! Чего говорить: будь у нас люди как люди, лучше бы нашей родины в свете не было; теперь худо, но не ей одной. Нюни нечего распускать: куда ни ступи, везде мокро. Будь ты в ином месте, ты бы, чего доброго, рассказывал, что здесь у нас жареные поросята разгуливают! Вот скоро игры будут — целых три дня на праздники; и не люди ланистов, а почти все добровольцы. Тит наш великой души и голова горячая! У него — затевать так затевать. Я у него свой человек: этот знает, чего хочет. Железо будет — класс! Удирать не даст, прирежут тут же, в амфитиятре! А и есть с чего разгуляться: тридцать миллионов осталось, как отец-то его не по-хорошему умер. Тысяч четыреста он истратит — и не почувствует, а разговоров — на век! Уже у него набраны молодцы; поедет и баба драться с колесницы, выйдет на бой и Гликонов дворецкий, которого с хозяйкой, знаешь, застали, увидишь свару всенародную между ревнушами да волокитами! Дешевка Гликон — своего дворецкого зверям отдавать! Себя же и ославит! Чем слуга виноват, когда заставили? Вот ту бы квашню взять да быку на рога и посадить! А ты не можешь по ослу, так по вьюку лупишь. Неужто Гликон думал, что Гермогенова поросль добром кончит? Тот стервятнику на лету когти подрезать мог; змеюка веревочку не родит! Гликон, да, Гликон свое получил; пока жив, на нем клеймо будет, разве смерть сотрет! Ладно, всяк на свою голову грешит. А вот чую я, накормит нас Маммея, да еще по паре денариев отпустит мне и моим. А коли так — всех от Норбана оттащит; я тебе точно говорю, обойдет он его на всех парусах. Да в самом деле: что мы от Норбана стоящего видали? Гладиаторов выставили грошовых, дохлые совсем: дунешь — с ног валятся, у нас зверям краше бросают. Выпустил конных — словно со светильника, петушки, да и только: один шатается, другой валится, а как и этого прирезали, третий выполз, мертвец мертвецом, ни ног, ни рук. Один фракиец на что-то похож был, дрался законно. Короче, всех посекли; народ-то знай кричал: „Хорошенько их!“ А они дёру! „Я тебе, — говорит, — праздник устроил!“ — А я тебе похлопал; пожалуй, еще за тобой и осталось! Рука руку моет, — выходит, мы и сочлись!

46. Ты, Агамемнон, сдается мне, сказать хочешь: „Чего там разоряется этот зануда?“ Это оттого, что тебе бы говорить, да ты не говоришь. Не нашего ты десятка, смеешься с бедных людей. Да мы знаем — ты от учености полудурок. Ну ладно, еще уговорю тебя побывать в усадьбе у меня. Посмотришь мою хибару; найдем чего пожевать — куренки, яйца, будет недурственно, хотя в этом году погода не очень была по делу. Все равно чего-нибудь найдем, сыты будем. Подрастает тебе и ученичок, цацарончик мой. Уже он четвертые доли считает, жив будет, будет у тебя раб под боком. Ты знаешь, чуть он не занят, не отойдет от стола. Шустрый, с головой, только на птиц больно лютый. Трех щеглов я придушил уже, говорю — ласка заела. Так он другую завел песенку — рисовать во все лопатки. Вообще-то в гречат он уже вгрызся, теперь вцепился в латынь. Только учитель его делает что хочет; не сидит на месте, приходящий. Науку знает — трудиться не желает. Другой тоже есть, не очень учен, зато въедлив — мало знает, много учит. Зайдет на праздник, что дашь, он и рад. Ну купил я ему эти книжки красные, потому что хочу, чтобы он права нюхнул. Хлебное дело. А в науках он уж довольно изгваздался. Словом, если отвалить захочет, положил я обучить его такому ремеслу — цирюльник, или там глашатай, или хоть юрис, — которого у него, кроме Орка, никто не отымет. Вот и ору на него каждый день: „Примигений, чему бы ни учился, для себя учишься. Вон Филерон юрис: не учился б он, достал бы его сейчас голод. Давно ль, давно ли он на хребте таскал товар на продажу в розницу, а теперь на Норбана тянет. Наука, друг, сокровищница мыслей, ремесло ввек не мрет“».

47. Такие речи гремели, когда вошел Трималхион. Отерши лицо, он омыл руки в благовониях и, недолго помолчав, сказал: «Не прогневайтесь, други мои, у меня сколько уж дней желудок не отзывается, и ничего не могут поделать врачи. Помогли мне, однако, яблочные кожурки да сосна на уксусе. Надеюсь, однако, он теперь обратно за ум возьмется. А то иной раз у меня в брюхе прямо быки ревут. Уж вы, пожалуйста, кому приспичит, не стесняйтесь! Никто, чай, без щелки не родился. По-моему, хуже той муки нет, как терпеть. Вот чего и Юпитер воспретить не может! Чего, Фортуна та, смеешься? А кто это по ночам мне спать не дает? А по мне, так и в триклинии никому не заказано делать так, чтоб приятно было, да и врачи не велят терпеть. Ну а совсем припрет, так там за дверью все наготове: вода, посуда и вся принадлежность. Миазма, вы мне поверьте, она по мозгам ударяет и по всему телу разливается. Сколько народу, знаю, оттого и погибло, что не желали себе правду сказать». Мы благодарим хозяина за великодушную его предупредительность и топим смех, прикладываясь к вину почаще и не подозревая, что у нас, как говорится, все впереди. А пока под звуки музыки очищены были столы и введены в триклиний три белых свиньи в нарядной упряжи с бубенцами; слуга-докладчик сообщил нам, что одна двухлетка, другая трехлетка, а третья старушка. Я было вообразил себе, что это акробаты с учеными свиньями и что сейчас они покажут что-нибудь мудреное, вроде того, из-за чего собирается народ на улице. Однако Трималхион вывел нас из недоумения, вопросив: «Которую прикажете сейчас на стол подать? Курицу-то обыкновенную или там рагу Пенфей и прочую ерунду — это и простые люди умеют; а мои повара по теленку зараз в медном котле варят, во как!» И, не дожидаясь нашего выбора, велел повару зарезать старушку. «Которого десятка?» — крикнул он ему звонко. «Из сорокового», — ответил тот. «Куплен или домашний?» — «Никак нет, тебе по завещанию Пансы достался». — «Ну, смотри, не подгадь, не то велю тебя в посыльные перебросить».

48. Жаркое повело на кухню повара, получившего грозное это предупреждение, а Трималхион окинул нас ласковым оком и вдруг всполошился: «Вино не по вкусу — переменю! Или покажите, что оно хорошее. Слава богам, у меня не покупное; теперь все скусное у меня в одной усадьбе родится пригородной, где я еще не бывал ни разу. Говорят, между Тарентом где-то и Таррациной. Хотелось бы мне еще к моим имениям Сицилии полоску прикупить; заблагорассудится в Африку собраться, так по своей земле поеду. Да ты скажи мне, Агамемнон, в какой диспутации ты сегодня упражнялся? Я хоть в судах дел не веду, а грамоте учился отчетливо. Ты не думай, что я науку не обожаю: три библиотеки у меня — греки и латины отдельно. А скажи-ка мне, будь друг, каков был у твоей речи перестазис?» — «Поссорились богач с бедняком», — отвечал Агамемнон. «А что это бедняк?» — спросил хозяин. «Остро», — похвалил Агамемнон и изложил какую-то контроверсию. А хозяин тут же: «Если это было, — говорит, — то контроверсии нет, а если не было, так это чушь». — После того, как мы отнеслись к этому и подобному этому с восторженными похвалами, хозяин продолжал: «Скажи ты мне, милый ты мой Агамемнон, а ты упомнишь ли двенадцать напастей, что на Геракла обрушились? Или еще о царе Улиссе рассказ, как Циклоп-то ему большой палец вышиб? Еще мальчишкой я об этом у Гомера начитался. А Сивиллу, ту я собственными глазами в Кумах видел, как она в баночке на гвоздике висела; ребятишки дразнят ее: Сибюлла, ти селейс? — а она в ответ: апосанейн село».

49. Еще не все это явил нам наш хозяин, как уже воздвигнуто было блюдо с огромной жареной свиньей во весь стол. Быстрота привела нас в восторг: мы клянемся, что и курицу обыкновенную так скоро не сварить, тем более свинья эта была гораздо крупнее представленной прежде. Между тем хозяин стал все пристальнее приглядываться и вдруг разразился: «Что-о? Да никак вепрь этот еще не выпотрошен? Нет же, ей-ей! Вести повара, вести сюда!» Приблизившись к столу, удрученный повар признался, что выпотрошить забыл. «Что-о? забыл? — кричал хозяин, — по-твоему, это как перцу или тмину не посыпать? Раздевай!» И тут же двое истязателей сняли с загрустившего повара платье и встали по обе стороны от него. Тогда уже хором вступились гости, говоря: «Прости, пожалуйста, вперед провинится, никто не простит». Только я, по природной свирепости, не удержался, нагнулся к Агамемнону и шепчу ему на ухо: «Однако и негодяй же этот раб: забыть свинью выпотрошить! Да если б он у меня рыбешку пропустил, клянусь Гераклом, я б не простил ему». Но не таков был Трималхион, посветлев лицом, уже он говорил виноватому: «Ну, коли у тебя память такая дырявая, потроши свинью здесь, пред нами!» Повар накинул платье, взялся, все еще трепеща от страха, за нож и потыкал им в свиное чрево. И что ж? Прорехи расползлись под тяжестью содержимого, а оттуда полезли колбаски и сосиски.

50. Узрев этот фокус, прислуга захлопала в ладоши с восклицанием: «Нашему Гаю слава!» Да и повару перепало кое-что — питье, серебряный венок и бокал на подносе коринфской бронзы. Агамемнон взял подарок, чтобы разглядеть его ближе, а хозяин и скажи: «У меня у одного только настоящая коринфская». Я уже ждал, что он с обычной своей отвагой заявит теперь, будто ему доставляют посуду из самого Коринфа. Но сказанное им едва ли было не лучше. «Вы, может, спросите, — сказал он, — отчего это у меня у одного коринфская настоящая? Очень просто: мастер, у кого покупаю, Коринф зовется; так зачем мне коринфская, когда у меня Коринф? А чтоб ты не считал, что я без понятия, так я очень даже знаю, откуда все это коринфское пошло. Только, значить, Трою полонили, а Ганнибал — мужик хитрющий и большой мошенник — взял все статуи медные, золотые, серебряные, в костер свалил и поджег. А мастера тот сплав растащили и понаделали горшков всяких, тарелок, фигурок разных. Вот вам и коринфская бронза, каша-меша, ни то ни се. И уж вы простите меня, а по мне, так стеклянная посуда лучшее, по крайности не воняет. Не бейся она, я бы на золотую и глядеть не стал; ну а так, конечно, грош ей цена.

51. Жил-был, однако же, мастер. Соорудил он такую чашу стеклянную, что и разбить нельзя. Понес ее Цезарю в подарок. Ну, допустили его. Протягивает опять же Цезарю — и об пол ее. Цезарь с переляку прям обмер. А тот чашу с полу поднял — она только помялась чуток, будто медная. Достает он молоток из-за пазухи да чашу-то играючи и выправил — любо-дорого. Ну, после такого он уж думал, что Зевса за яйца держит, а Цезарь и спроси: „Знает ли еще кто твой рецепт стекольный?“ Видишь ты?! А как тот сказал, что никто, повелел Цезарь его обезглавить: дескать, кабы этакую штуку узнали, так стало бы золота как грязи.

52. Не, я серебро больше уважаю. Кубки есть такие — мало с ведро… про то, как Кассандра сынишек режет, и лежат детишки мертвенькие, словно взаправду. Еще чаша есть у меня, что оставлена от благодетелей моих, так там Дедал Ниобу в троянского коня запихивает. Тоже и бой Гермерота с Петраитом у меня на кубках: увесистые такие! Нет, я сознания, что это мое, ни за какие деньги не продам».

Хозяин еще не кончил, когда слуга уронил на пол чашку. Оглянувшись на него, Трималхион произнес: «А ну-ка, быстро выпори сам себя, раз ты дрянь такая!» Мальчишка сразу заскулил, начал просить. «Чего ж ты меня просишь, — молвил хозяин, — я, что ль, твоей беде причина? Мой совет: себя же упрашивай дрянью не быть». В конце концов мы упросили его — простил слугу, а тот, отпущенный, стал скакать вокруг стола и кричать: «Воду в ведро, вино в нутро!» Мы оценили изящество шутки, и всех более Агамемнон, который отлично знал, за какие заслуги его и в другой раз пригласят. Между тем, выслушав нашу похвалу, хозяин стал пить хмельнее и, близкий уже к опьянению, говорит: «А что ж это никто Фортунату мою сплясать не просит? Я вам откровенно скажу — кордака лучше ее никто не спляшет». Воздевши руки кверху, сам он начал передразнивать Сира-гаера, а слуги подтягивали: «Мадейя перимадейя!» Уже он недалек был от того, чтоб пуститься в пляс, но тут Фортуната что-то ему шепнула на ухо — сказала, полагаю, что несовместимы с его достоинствами повадки столь подлые. О, какое же это было испытание, когда он не умел решить, Фортунате ли ему следовать или собственной своей натуре!

53. Решительно остановил его плясовой задор только делопроизводитель, огласивший нечто вроде городских известий: «В день седьмой до секстильских календ в Кумской усадьбе Трималхиона родилось мужеского пола 30, женского — 40; пшеницы ссыпано в закрома с гумна 500 тысяч мер; быков выложено 500. Того же числа: раб Митридат распят на кресте за то, что поносными словами обозвал радость нашу, Гая господина. Того же числа: отложено в сундуки 10 миллионов, ибо другого помещения им не найдено. Того же числа: случился пожар в Помпеянских садах, а началось с дома вилика Насты». — «Что-о? — воскликнул Трималхион, — когда это я успел Помпеянские сады купить?» — «Прошлый год, — ответствовал делопроизводитель, — потому не оприходованы еще». Как вспыхнет Трималхион: «Да если я и вперед землю покупать буду и мне о том в течение шести месяцев не доложат, так я в книги записывать запрещеваю!» Тогда же оглашены были постановления эдилов и завещания лесничих, в конце которых объяснялось, почему Трималхиону не оставляют наследства; а еще списки виликов, дело о разводе полевого смотрителя с отпущенницей — той самой, которую с банщиком застали; ссылка дворецкого в Байи; казначей, преданный суду; а еще судебное решение о комнатных слугах.

Наконец, явились акробаты. Здоровенный детина расставил свою лестницу и велел мальчишке карабкаться по ступенькам и наверху скакать под музыку, проходить сквозь горящий обруч и держать в зубах амфору. Любовался на это один Трималхион, приговаривая, до чего неблагодарное это ремесло. Впрочем, только две вещи на свете ему больше других и нравятся: акробаты да трубачи, а прочие гармонии чушь. «Купил я как-то, — сообщил он, — комедиантов да и заставил их нашу ателлану давать, а греку-свирельщику велел, чтоб пел по-латыни».

54. Не успел Гай окончить, как мальчишка рухнул на… Трималхиона. Слуги завопили, и гости тоже — не из-за этого плюгавца, конечно, он бы себе и шею сломил, так им бы потеха; а вот плохой выходил конец ужина, когда пришлось бы оплакивать чужого покойника! Сам хозяин взвыл страшным голосом и лежал так, точно рука его поранена; сбежались врачи, а впереди всех Фортуната, простоволосая, с большим бокалом в руках, крича в голос, какая она бедная и несчастная. Мальчишка, что с лестницы слетел, между тем пресмыкался у нас в ногах и просил отпущения. Я изнемогал, гадая, не готовится ли этим просьбам смехотворная какая-нибудь перипетия: все не выходил у меня из головы тот повар, что позабыл выпотрошить свинью. Потому я стал оглядывать всю столовую, не покажется ли из стены какой-нибудь фокус, особенно когда принялись колотить слугу, который ушибленную хозяйскую руку завернул в белую, а не в пурпурную шерсть. Подозрение мое почти оправдалось, ибо хозяин изрек такой приговор: вместо наказания — отпустить мальчишку на волю, и пусть никто не скажет, что такого мужа из-под раба высвободили.

55. Мы решение Трималхиона одобряем и начинаем на все лады пустословить про то, до чего переменчива бывает судьба человеческая. «Нужна, — сказал хозяин, — надпись об этом истерическом случае». Сейчас требует он таблички для письма и, недолго помучившись, читает следующее:

То, чего не ждешь, иногда наступает вдруг,

Ибо все наши дела вершит своевольно Фортуна.

Вот почему наливай в кубки фалернское, мальчик.

После таких стихов пошли толковать о поэзии. Долго решали, что лучше фракийца Мопса стихотворца нет, а тут и вступил хозяин. «А скажи-ка нам, господин ученый, какая, по-твоему, разница между Цицероном и Публием? По-моему, тот речист, зато этот — человек порядочный. Можно ли лучше, чем эдак вот, сказать».

Разрушит роскошь скоро стены римские…

Павлин пасется в клетке для пиров твоих,

Весь в золотистой вавилонской вышивке,

А с ним каплун и куры нумидийские.

И цапля, гостья милая заморская,

Та Благочестья жрица, та танцовщица,

Предвестница тепла, зимы изгнанница,

В котле кутилы ныне вьет гнездо свое.

Зачем вам нужен жемчуг, бисер Индии?

Иль чтоб жена в жемчужном ожерелии

К чужому ложу шла распутной поступью?

К чему смарагд зеленый, дорогой хрусталь

Иль Кархедона камни огнецветные?

Ужели честность светится в карбункулах?

Зачем жене, одетой в ткань воздушную,

При всех быть голой в одеянье облачном.

56. «А какое ремесло, — прибавил он, — после наук станем считать всех труднее? По-моему, лекарем быть или менялой. Лекарь — тот знает, что у народишка в кишках делается, да еще когда лихоманка приходит; хоть я их и терпеть не могу: уж очень часто они меня утятиной горькой потчуют. Ну а меняла — тот сквозь серебро медь видит. То же и у скота, волы да овцы всех больше работают: по милости волов хлебушко жуем, а овцы — так ведь это их шерсткой мы красуемся. Эх, волки позорные, — и шерстку носим, и баранинки просим! Ну, пчелы, те совсем божьи зверушки: плюют медком, и пускай говорят, что они его от Юпитера брали. С того же и жалят: где сладкое, там и горькое!»

Хозяин совсем бы отнял хлеб у философов, как начали обносить нас вазой с записками, а приставленный к этому делу слуга читал, кому какой достается гостинец. «Серебро со свинством» — подан был окорок, на нем серебряные уксусницы. «Ошейник» — был подан кус бычачьей шеи. «Честность и огорчение» — вышли связка чеснока и горчица. «Порей и зверобой» — подали розги и бич. «Лебедь и медянка» — дан соус из лебеды и аттический мед. «Денное и нощное» — кусок жаркого и свиток. «Собачье и свинячье» — поданы зайчатина и окорок. «Буква да мышь, буква да ноги» — принесли гостю камыш, а на нем миноги. Смеялись весьма: была сотня подобных штук, да не удержала их память.

57. Аскилт с такой дерзкой безудержностью упивался всем этим, воздымая руки к небу и хохоча едва не до слез, что вспыхнул Трималхионов однокашник, тот самый, что местом был повыше моего, и как гаркнет: «Чего зубы скалишь, баран? Тебе, может, прием нашего хозяина не по вкусу? Тоже богач выискался: ты лучше, что ли, едаешь? Жаль, далеко от тебя сижу, а то б я те по хайлу-то съездил, хранителем этого места клянусь! Ишь фрукт, туда же, зубоскалит, побродяга незнамо какой, потаскун, да ты дерьма своего не стоишь. Короче, задеру я на тебя ногу, так не будешь знать, куда деться. Меня не скоро рассердишь, да уж зато в мягком мясе червь заводится! Зубы скалит! Да с чего тут скалиться? Тебя, что ли, отец из другого места родил? Ты всадник римский, ну а я — сын царский! В рабы как попал? Да своей охотой пошел: лучше римским гражданином быть, чем дань платить. Зато теперь так живу, что никого не смешу. В люди вышел, людям в глаза гляжу, гроша медного никому не должен, к суду не привлекался, никто мне на площади не скажет: „Долг отдавай!“ И землицы купил, и денежки водятся: я, брат, двадцать ртов кормлю, да пса еще! Супругу свою на волю выкупил, чтоб об нее руки не обтирал никто, — по тыще денариев за голову выложил! В севират угодил задаром; надеюсь, помру так, что краснеть не буду. А ты, видать, так трудишься, что уж и назад оглядеться некогда? На другом вошь видишь, на себе не видишь клеща. Тебе одному мы и надсмешны. Вон, учитель твой, более старше, и ему с нами нравится. А ты, молокосос, ни бе ни ме не знаешь; ваза глинная, чего там, ремешок ты размокший, мягче — не лучше! Ишь, богатей какой: два раза тогда обедай, два ужинай! Мне честность моя сокровища дороже. Короче, мне двух разов никто не напоминал. Сорок лет был я рабом! И никому приметно не было — раб я или вольный! Меня мальчишкой кудлатым сюда в город привезли: еще и базилики построено не было. Из кожи, бывало, лезу, чтоб хозяина потешить: то-то важнеющая была персона! Да ты весь ногтя его не стоишь. А ведь были, конечно, в дому, кто мне ножку норовил подставить. Спасибо гению хозяйскому, выплыл я. Вот где агон-то! Потому что свободным на свободе родиться — это проще, чем „марш сюда!“. Ну чего уставился на меня, как коза на горох?»

58. После такого обращения Гитон, который прислуживал, не умея более сдерживаться, рассмеялся, пожалуй, не совсем пристойным образом. Заметив это, Аскилтов супостат обратил свой пыл на мальчишку. «А ты, еще и ты хохочешь, луковица махровая! — гремел он. — Сатурналии счас, что ль? Декабь месяц? Давно ли двадцатую долю уплатил? Да чего ждать от висельника? воронье мясо! Гляди у меня, прогневается на тебя Юпитер, да и на хозяина твоего, на потатчика! Чтоб мне куском подавиться, только ради моего однокашника тебе спускаю, а то б я те показал! Мы-то в порядке, а вот твои, которые тебе потакают, — мякина. Верно сказано: что хозяин, то и слуга. Ух, еле-еле держусь — горячиться не люблю, а разойдусь, так мать родную не пожалею! Ладно, отловлю тебя на улице, крыса, да нет, земли ком! Ни дна мне, ни покрышки, если я хозяина твоего в бараний рог не согну, да и с тобой управлюсь, хотя б ты, провалиться мне, Юпитера звал Олимпийца. Погодь, не помогут тебе патлы твои аршинные и хозяин грошовый! Ладно, попадешь мне на зуб, я не я буду, коль из тебя улыбочки эти не выколочу, хотя б у тебя борода была золотая. Погоди, прогневится на тебя Ахвина, да и на того, кто тебе первый сказал „марш сюда!“. Мы геометриям, да болтологиям, да ерунде этой, чтобы гнев богиня воспела, не обучались, ну а что каменными буквами — разберем, сотые доли считаем, от асса, от фунта, от сестерция. Ну-ка давай! На что спорим? Выходи, деньги на кон! Сейчас увидишь, что отец зря за тебя платил. А я, между прочим, из риторики знаю. Гляди: „Далеко иду, широко иду, кто я, угадай“. А то еще: „Бежит, а все на месте стоит“. „Растет, а меньше становится“. А-а? Забегал, засновал, употел, как мышь в лоханке? Тогда молчи да людей почище твоего не трогай, они тебя в упор не видят. Да плевал я на эти кольца рыжие, что ты у подружки стащил. Хватай-бери! Давай, идем на площадь денег просить в долг — увидишь, как моему железу поверят. Так-то, мокрохвостый! Пусть мне ни в чем поживы не будет, пусть я подлецом умру, пусть мою память проклянут, если я тебя в вывернутой тоге не настигну. Да уж и тот хорош, кто тебя обучил всему этому: фуфло, а не учитель. Мы учились, так учитель говорил, бывало: „Ну, порядок, что ли? Валяй домой, по сторонам не зевать, старших не задевать!“ А теперь ровно шалман, никого стоящего не выходит. Не, я каков есть, за свое ремесло богов благодарю!»

59. Аскилт уж затевал отвечать на эту ругань, но Трималхион, насладившись красноречием своего однокашника, прикрикнул: «Что за шум! Потише, лучше будет! Ты, Гермерот, пожалел бы мальчугана! Кровя у него горячие, будь хоть ты поумнее. В этим деле завсегда так: кто побежденный, тот победил. Был бы ты теперь петушком таким же, ко-ко-ко, тоже, верно, петушился бы! Повернем-ка лучше сызнова на веселье, да вот гомеристов посмотрим».

Тут вошла толпа и ударила копьями в щиты. Трималхион уселся повыше на подушке, и пока гомеристы, предаваясь необыкновенному своему обыкновению, разговаривали греческими стихами, хозяин нараспев оглашал то же по латинской книге. «Знаете, — сказал он, — что за фабулу они дают? Жили два брата: Диомед и Ганимед; и была у них сестрица Елена. Ну, Агамемнон ее увез, а Диане лань подбросил. Вот Гомер излагает теперь, как троянцы с тарантинцами дерутся. Царь, понятно, одолел, а Ифигению, дочку свою, Ахиллу замуж отдал. Только от этого спятил Аякс и теперь самую суть нам выложит». При этих словах Трималхиона гомеристы издали вопль, слуги забегали, и был внесен на тяжеленном серебряном блюде целый разварной теленок в шлеме. За ним ворвался Аякс, размахивая, как полоумный, обнаженным мечом; бросившись к теленку, он рубил его налево и направо, искромсал всего и на лезвии меча раздал куски телятины потрясенным гостям.

60. Не успели мы еще и в себя прийти от этих изящных перипетий, как вдруг затрещал потолок и сотрясся триклиний. Я в ужасе вскочил, трепеща, как бы не обрушился сверху какой-нибудь акробат. Да и другие гости тоже с недоумением подняли глаза и ждали, не сулит ли им небо чего новенького. Но вот потолок раздвигается, и тут же спускается огромный обруч, словно сбитый с огромной бочки, весь увешанный золотыми венками и склянками благовоний. Хозяин велит нам разбирать эти гостинцы, я взглядываю на стол, а тут уж стояло блюдо с пирогами; посреди красовался слепленный булочником Приап и держал в широком переднике всякие плоды и гроздья, поддерживая их обычным для себя способом. Мы не без алчности потянулись было к этой роскоши, когда новое театральное действо освежило наше веселие. Все эти пироги, все плоды при малейшем прикосновении брызгали шафраном, так что терпкая влага достигала до лица. Тогда мы догадались, что это блюдо, столь изобильно и благочестиво напоенное священной влагой, — дань обряду. Мы привстали на ложе и произнесли: «Августу, отцу отечества — слава!» Тем не менее и после такого моленья иные потаскивали фрукты; набрали их и мы, даже в салфетки, и более всех я, не знавший предела тем дарам, какие загружались Гитону за пазуху. В это время вошли трое слуг, в белых туниках с поясами, двое из них поставили на стол изваяния Ларов с буллами на шеях, а третий обходил кругом с чашей вина и кричал: «Да помогут нам боги!..» Хозяин пояснил нам, что божки эти называются один «Незевай», другой «Получай», а третий «Наживай». После этого все лобызали точное подобие Трималхионово; совесть принудила и нас.

61. И вот, когда все пожелали себе доброго душевного и телесного здоровья, обернулся хозяин к Никероту: «Э-э, да ты в компании прежде повеселее бывал; а теперь чегой-то молчишь, ничего не промычишь; уж будь другом, хоть для меня расскажи нам историю твою». Растроганный дружеским обращением, Никерот ответил: «Не будь мне ни в чем удачи, коли я давно с умиления чуть ли не треснул: все смотрю на тебя — не налюбуюсь! В самом деле — веселиться так веселиться! Правда, этих мне грамотеев страшновато: небось смеяться с меня станут. А-а, их дело! Так и быть, расскажу, пусть смеются, от меня не убудет. Пусть смеются, лишь бы не насмехались». Слово такое изрек и начал рассказ.

«Как я еще в рабстве был, жили мы в Тесном переулке: верно, знаете дом Гавиллы? Ну так вот; божеским изволением, полюбил я там хозяйку Теренция трактирщика; да вы, чай, все ее знали, Мелиссу из Тарента: вот уж ягодка была! Вы не думайте, что я, провалиться на месте, ее физицки или вроде из-за любовного дела — просто покладистая была баба; что ни попросишь, никогда отказа не будет. Асс, пол-асса заведутся — у ей отложу, и никогда меня не обманула. Ну вот, скончался сожитель ее в усадьбе. Я скрозь все препоны, все рогатки рвался-метался, чтоб к ней пробиться, — друг, известное дело, в беде познается. А тут как раз хозяин в Капую отлучился — отборное барахло сбывать.

62. Тем-то случаем и уговорил я нашего постояльца проводить меня до пятого мильного столбика. А он был служивый, силен, как смерть! Улизнули мы с последними петухами. Месячно было, что в полдень. Дошли до кладбища; ну, приятель мой завернул туда, значит, до ветру, а я песенки пою да звезды считаю. Оглянулся я на сопутника, а он, догола раздевшись, и всю одежу тут же у дороги и склал. У меня душа чуть в нос не ушла: ни жив ни мертв стою! А он обмочил одежу свою и вдруг волком перекинулся! Верьте, не шутю, коли соврал я — не видать мне достатка никакого! О чем бишь я? Ах вот — только он волком обернулся — и выть. А там в лес! Спервоначалу я и опомниться не мог, где я; потом подхожу, хочу его одежу поднять, а она уж каменная! Мало не подох я с перепугу, а меч таки выхватил и давай, палки-моталки, теней крошить, и так до самой усадьбы, пока к подруге не пришел. Вхожу — что привидение, сам без памяти, пот по желобку текет, в глазах муть, отдышался еле! Тут Мелисса моя ну дивиться, чего меня по ночам носит, да и говорит: „Что б тебе пораньше прийти? Как раз помог бы нам чуток: в усадьбе волк был да всю скотинку, живодер этакий, перерезал! Только и он не даром ушел: наш раб ему шею дротиком проколол“. Выслушал я это и, во всю ночь глаз не сомкнувши, чуть рассвело, словно торгаш обобранный, как припущу до дому! Пробегая то место, где одежа каменная лежала, не нашел ничего, только крови маленечко. Домой прихожу — а там лежит служивый мой на постели, точно бык, а лекарь шею ему перевязывает. Тут я смекнул: оборотень! И уж наперед хоть убейте меня, с ним дружбу водить не стал. Об этом другие соображай, а я коли соврал, пусть демоны ваши на меня прогневаются».

63. Все остолбенели от изумления, а Трималхион говорит: «Ну, дружище, и рассказец у тебя! Верь не верь, у меня волосы дыбом стали; знаю: Никерон пустяков травить не станет, человек надежный, не пустельга! Ну и я вам тоже — осел после соловья — ужас один расскажу. В те поры, как у меня еще грива была, — а жил я сызмальства не для своего удовольствия, — помер у самого у нашего наперсничек — жемчужинка, и умница, и все что хотите. Как, значит, по нем мать-то бедняжка заголосила, да и многие из наших тогда пригорюнились, а ведьмы как начали — словно собаки по зайцу гонять! Был тогда у нас каппадокиец один, верзила, никого не боялся, да и силища тоже: Юпитера разгневанного удержать мог! Этот не струсил: выхватил меч, за двери выскочил да, обмотавши нарочно руку левую, женщину в этом самом месте — чур, от слова не станется! — наскрозь и просадил! Слышим, воет; впрочем, врать не буду: самое-то не видали. Да только вернулся наш громила, повалился на кровать, а тело все синее, словно его бичом стегали: что значит — нечисть-то эта его потрогала! Заперли мы двери да и опять за прежнее. Только мать захотела мертвенького сынишку обнять, тронула — а там, видит, чучело соломенное лежит! Ни тебе сердца у него, ни кишок, ничегошеньки! Видно, ребенка-то ведьмы сцапали да заместо него куклу соломенную подсунули. Уж это вы мне поверьте, на том стою: и ведьмы есть, и духи ночные: все вверх дном подымут. И громила наш, верзила-то, после того уж не оправился, да и вообще скоро с ума спятил и помер».

64. Мы удивились не менее, чем уверовали, и поцеловали стол, чтобы ведьмы сидели смирно, когда пойдем с ужина. У меня уж и светильников стало более прежнего в глазах, да и столовая переменилась решительно. А Трималхион говорит: «Слышь, Плокам, что ж ты ничего нам не порасскажешь, ничем не позабавишь? Прежде ты веселей смотрел: все куплеты напевал, а то и арию! Смоквы, смоквы, где ваша сладость!» — «Правда твоя, — отвечал тот, — умчалась четверка моих коней, зато подагра со мной! А был молод, так с пенья беркулез сделался. Уж сплясать ли, или там куплеты спеть, цирульника представить — так у меня равных не было, кроме разве Апеллета». Тут приставил он ладонь к губам и просипел какую-то пакость, каковую тут же объявил «грецкой музыкой».

Теперь и сам Трималхион, изображая трубача, обернулся к своему любимчику, коего именовал Крезом. Мальчишка этот был подслеповатый, с гнилыми зубами; он все кутал в зеленую тряпку черненькую, непристойно разжиревшую собачонку, клал ей на подушки хлебные объедки, а та отворачивалась с отвращением. Вспомнив про эту заботу, Трималхион велел привести своего Скилака, «надежу дома и семьи». Тут же приведен был на цепи страшенный барбос; привратник пинком дал ему знак лечь, и тот лег перед столом. А хозяин, бросая ему булки, произнес: «Никто в доме моем столько меня не любит». Негодуя, что Скилака так щедро нахваливают, мальчишка спустил свою шавку на пол и стал поощрять ее к раздору. Ну, а Скилак, истинный душою пес, наполнил столовую отвратнейшим лаем и едва не разодрал Крезову Маргаритку. Ссора, сумятица, — а в довершение всего рухнул на стол светильник, вдребезги перебив всю хрустальную посуду, кое-кого из гостей спрыснув горящим маслом. Чтобы не показалось, что он сожалеет об убытке, Трималхион расцеловал мальчишку и велел вскарабкаться себе на спину. Тот нимало не медля оседлал его, стал тузить от души и кричал с хохотом: «Отвечай-ка, сколько гусей летело?» Вытерпев это некоторое время, хозяин велел смешать порядочное ведерко и раздать всем рабам, которые сидели позади гостей. «С условием, — прибавил он, — ежели кто добром не захочет принять, тому лей на голову. Днем строжиться, теперь веселиться!»

65. За такой человечностью последовали деликатесы, которых одно воспоминание, прямо скажу, меня ранит. Вместо дроздов подали каждому по жирной такой курице и гусиные яйца под шапкой, а хозяин настойчиво предлагал нам их отведать, уверяя, что это куры без костей. Внезапно двери триклиния сотрясены были ликтором, и в длинном белом одеянии взошел гость с шумной ватагой. Сокрушенный этим величием, я думал, что явился претор, порывался уже вскочить и босым стать на пол, но посмеялся моей поспешности Агамемнон. «Сиди смирно, — говорит, — глупый ты человек! Это — Габинна, севир, он же похоронных дел мастер: надгробия его признаны великими». Успокоенный этой речью, я опустился на ложе и с великим любопытством взирал на входившего Габинну. Хмельной, тот рукой опирался на плечо жены своей; на голове у него висело несколько венков, а умащения стекали со лба ручьями. Преважно разлегшись на преторском месте, он тотчас потребовал вина и горячей воды. Любуясь веселым гостем, и сам Трималхион спросил вместительный кубок и осведомился, каково принимали. «Всего было, — ответил тот, — тебя не хватало: сердцем-то я тут был! А недурно было, ей-ей! недурно! Славный устроен был Сциссой девятый день по своем рабе, земля ему пухом! На волю отпущен посмертно! А ведь придется Сциссе сборщикам пять процентов порядочных внести: покойник у них в пятьдесят тысяч оценен! А в общем, славно погуляли, хоть и пришлось половину питья покойнику на косточки выплеснуть».

66. «Да что у вас все-таки на столе было?» — справился хозяин. «Расскажу, коли сумею, — ответил тот, — а то у меня такая крепкая память, что иной раз свое имя забудешь. Значит, так: перво-наперво дали поросенка в колбасном венце, кругом колбаски кровяные и куриные потрошки — превкусно состряпано; а еще, кажись, бураки да отрубяной хлеб, без всяких там: по мне, куда лучше белого, силу дает, и по делам пойдешь — не плачешь. На второе сырная запеканка холодная, а на подливку горячий мед, политый первеющим испанским вином! Ну, запеканки-то я ни крошки не тронул, зато подливочки хлебнул достаточно! Кругом горох с волчьими бобами, орехов вволю и каждому по яблоку. Я, впрочем, парочку прихватил да вот в салфетку завязал: коли не принесу мальчишке гостинца, шуму наделает! Да, вот еще, спасибо, супруга подсказывает: было у нас, между прочим, по куску медвежатины, ну, Сцинтилла моя сдуру-то кусанула, так ее наизнанку вывернуло; а я ничего: больше фунта оплел: на вкус — чисто кабан. Да что, всамделе, думаю себе, ест же медведь людишек, так людишкам и подавно медведя есть. На закуску молодой сыр был и патока, да по устрице каждому, да по куску сычуга, да ливер в формочках, да яйца под шапкой, да репа, да горчица, да дерьмо на палочке… Паламеду не придумать! Да, еще на блюде тминные семечки с приправой разносили, так иные бессовестные туда трижды пригоршни запускали; а уж на окорок и глядеть не хотелось!»

67. «А ты скажи мне, Гай, чего это Фортунаты за столом нет?» — «Не знаешь ты ее, что ли, — был ответ, — пока серебра не уберет, пока остатков слугам не раздаст, маковой росинки в рот не возьмет!» — «Так вот, — возразил гость, — коли она сейчас с нами не лягет — я отчаливаю!» И чуть было не встал, да по хозяйскому знаку прислуга четыре-пять раз выкликнула Фортунату. Она и вошла в желтом кушаке, снизу видна алая туника, на ногах витые браслеты и позолоченные туфельки. Обтирая руки висевшим на шее полотенцем, она поместилась на ложе, где возлежала Габиннина хозяйка Сцинтилла, захлопавшая на радостях в ладоши. «Милая, тебя ли вижу?» — расцеловала ее Фортуната. Дошло вскоре до того, что Фортуната стащила с своих лап браслеты и совала их в глаза дивившейся Сцинтилле; потом расстегнула запястья на ногах и сняла с головы сетку — по ее словам — из червонного золота. Заметив это, Трималхион велел подать себе все эти драгоценности и говорил так: «Вот кандалы женские: грабят нас, балбесов! У нее золота на шесть с половиной фунтов; а впрочем, и у меня самого имеется браслетик фунтов на десять — из десятой процента от доходов Меркурия». В довершение всего, чтобы не показаться хвастуном, он велел сходить за весами и обойти с золотом всех гостей, чтоб удостоверились в весе. Не отстала и Сцинтилла: сняла с шеи золотой медальон, «талисманчик», как она его называла, вынула оттуда пару сережек и дала в свой черед рассмотреть Фортунате. «Муженька моего подношение, — сказала она, — ни у кого лучше нет!» — «Еще бы, — промолвил Габинна, — ты мне нутро вымотала, пока я тебе этих горошин стеклянных не купил. Ей-ей, будь у меня дочка, я бы ей ушонки прочь отрезал! Не будь на свете баб, у нас бы все дешевле пареной репы шло; а тут писаешь кипятком, а пьешь холодком!»

Между тем женщины в упоении стали спьяну взапуски хохотать и целоваться. Одна трещала, какая она внимательная мать семейства, другая — об увлечениях и невнимании мужа. Посреди этих взаимных излияний Габинна потихоньку сошел с места и, ухватив Фортунату за ноги, занес их на ложе. «Ай, ай!» — вскричала та, когда туника скользнула выше колен. Закрыв платочком пылающее негодованием лицо, она прильнула на грудь Сцинтилле.

68. Когда несколько времени спустя Трималхион объявил перемену блюд, слуги убрали все столы и принесли другие, разбросали опилки, пропитанные шафраном и киноварью и еще — такого я никогда не видел прежде — мелкой слюдяной крошкой. Тогда хозяин произнес: «Мог бы я, конечно, удовольствоваться этим блюдом, даден вам второй стол, но коли есть хорошенькое что-нибудь, неси». Между тем раб-александриец, подававший горячую воду, засвистал по-соловьиному, а Трималхион вскрикивал то и дело: «Сменяй!» А тут и новая забава: стоявший подле Габинны раб, полагаю, по господскому приказу, взвыл вдруг не своим голосом:

Тою порою Эней уж плыл по открытому морю…

Никогда еще звуки столь въедливые не поражали моего слуха. Не говоря уж о варварской разноголосице то нараставших, то замиравших криков, примешивал он сюда же стихи ателланы, так что первый раз в жизни я был недоволен и Вергилием. Когда же он наконец притомился и замолк, Габинна продолжил: «А какая была его наука? Среди зазывал на площади возрос — и все тут. А зато погонщика там представить, разносчика ли — никого ему под пару нет. Шибко умнеющий парнишка: он и сапожник, он и повар, он же пекарь, и все что хотите. Есть за ним два порока, кабы не они, отдай за него все медные: обрезанный и храпит крепко. А что глазом косит — ничего, вроде Венеры выходит! Ну и молчать не любит, глаз не закроет никогда. Я за него три сотни денариев отсчитал!»

69. «Только ты, — перебила его Сцинтилла, — не все художества этого негодника выкладываешь. Потаскун! Я ужо его отучу, постараюсь!» Рассмеялся Трималхион. «Узнаю, — говорит, — каппадокийца, себя ни в чем не обидит! И за то хвалю, ей-ей. Помрешь, на могилу не принесут этого! А ты, Сцинтилла, ревнива не будь! Поверь мне, знаем и мы вас! Да будь мне пусто, если я хозяйку мою не пользовал, да так, что даже и хозяин догадываться начал: зато он и отослал меня за виллой присматривать. Ладно, молчи, язык, хлеба дам». А этот негодник раб, будто его и впрямь похвалили, вынул из-за пазухи глиняный светильник и битые полчаса представлял трубача, между тем как Габинна ему подпевал, играя рукой на губе. Под конец тот вышел прямо на середину и то подражал флейтистам, играя на тростинках, то представлял житье погонщика, пока не подозвал его Габинна к себе, поцеловал и протянул вина со словами: «Нормально, Масса, сапоги дарю тебе!»

Нашим мучениям не было бы конца, если бы не внесли десерт последний: дроздов из пшеничного теста, начиненных орехами и изюмом. Потом подали кидонские яблоки с торчащими шипами, наподобие ежиков. Но это еще можно было снести, когда бы не последовало блюдо настолько дикое, что лучше уж с голоду умереть. Казалось, поставлен был откормленный гусь, обложенный рыбой и всяческой дичью; а Трималхион говорит: «Все, что тут положено, из единой природы создано». Я как человек догадливый тотчас прикинул, что здесь такое, и, на Агамемнона поглядев, говорю ему: «Будет удивительно, если все это не из… создано или, в лучшем случае, из грязи. На сатурналиях в Риме видал я такие образы яств».

70. Еще я не кончил свою речь, когда Трималхион произнес: «Как верно, что у меня дело растет, а не тело, — все это мой повар из свиньи состряпал! Человек — дороже не бывает! Хочешь — из пузыря рыбку сделает, из сала — голубя, из оковалка — горлицу, из окорока — курицу. Я ему имя хорошенькое придумал: он у меня Дедал. А что он умница, так я ему с Рима подарок привез: ножи железные с Норика». И он сей же час велел принести последние и любовался, на них глядя. Также и нам дана была возможность испытать лезвие на своей щеке. Вдруг являются двое слуг, словно поссорившихся у водоема: во всяком случае, они все еще держали амфоры. Да только, хоть Трималхион и вел разбирательство по их спору, ни один из них не слушал его решения, а все колотил палкой по амфоре другого. Задетые наглостью этих пьяниц, мы начинаем присматриваться к дерущимся и замечаем, как из амфор сыплются устрицы и ракушки, каковые были собраны слугой, а мальчиком разнесены на блюде. Этим изыскам не уступил изобретательный повар: на серебряной сковородке принес он жареных улиток и что-то пропел дрожащим, противным голосом. Совестно рассказывать, что было потом: кудлатые мальчики внесли — неслыханное дело — умащения в серебряной лохани и умастили ноги возлежащих гостей, предварительно увенчав голени и лодыжки цветами. Потом такого же умащения подлили в сосуд с вином и в светильник.

Уже Фортунату тянуло плясать, уже Сцинтилла чаще била в ладоши, чем говорила, а Трималхион крикнул: «Приглашаю, Филаргир и Карион, хоть ты и ярый зеленый, да скажи и сожительнице своей Менофиле, чтобы с нами возлегла». Что тут сказать? Едва не столкнули нас с наших мест, так буйно овладела челядь всем триклинием. Я со своей стороны обнаружил, что выше меня расположился повар — тот самый, созидатель гуся из свиньи, от которого несло рассолом и приправами. Да и не довольно ему было лежать рядом, нет же, пустился тут же подражать Эфесу трагику, время от времени предлагая хозяину биться об заклад, что на ближайших бегах в цирке пальма первенства достанется зеленым.

71. Растроганный этим вызовом, Трималхион воскликнул: «Други мои, рабы — тоже люди, тем же млеком вскормлены, да только довлеет над ними злая судьбина! Ну, буду жив, так дам им скоро вольным воздухом подышать; короче, их всех по завещанию на волю отпускаю. Филаргиру отказываю еще и землю да и сожительницу его вдобавок, Кариону — доходный дом, да выкупных пять процентов, да кровать с бельем. А всему добру Фортунату назначаю наследницей, прошу всех любить ее и жаловать! Все это я для того объявляю, чтоб люди мои меня уже теперь любили, как покойника!»

Все рассыпалось в благодарности к хозяину за его милости, а он, шутки в сторону, велел принести свое завещание и с начала до конца прочитал его рыдавшей прислуге. Потом он повернулся к Габинне и говорит: «Что, друг сердешный, воздвигаешь ли памятник мой, как я заказывал? Весьма прошу тебя: изобрази ты у статуи моей в ногах собачку, да венков, умащений, да все подвиги Петраита-молодца — я, стало, через тебя и по смерти жить буду! Да вот еще, чтобы все место было вдоль — сажен десятка полтора, а вглыбь — вдвое столько. Пусть их вокруг могилки моей деревья растут со всяким фруктом да виноградище! До чего ж заблуждаются люди: у живых дома изукрашены, а никто не подумает об той обители, которую подоле населять придется! А для того пускай будет наперед всего на надписи прописано: „Гробнице сей по наследству не переходить“. Ну и еще позабочусь и распоряжение завещательное сделаю, чтоб мне мертвому ни от кого обиды не принять: я из отпущенных одного к усыпальнице сторожем назначу, чтобы, значит, народ к памятнику моему за нуждой не бегал. А еще тебя прошу, на памятнике моем кораблики сделай, чтоб на всех парусах летели, а я чтоб на судейском месте сидел — в претексту облачен, на каждом пальце по золотому перстню и в народ из мешка деньгами сыплю: я ведь, знаешь, народу угощение дал — по два денария. А хочешь, пусть там и триклинии будут, и как всем людям хорошо. А по правую руку мне Фортунаты статую поставишь: в руках у ней голубка, а на лендочке собачку ведет; тут же и цацарон мой, и амфоры огромадные, да закупорены чтоб, не то прольется вино. А одну, пожалуй, сваяй разбитую, и над ней мальчишка плачет. Посредине часы — понадобится кому время посмотреть, волей-неволей имечко мое прочтет. А еще подумай хорошенько, годится ли, по-твоему, такое надписание: „Здесь покоится Гай Помпей Трималхион Меценатиан. Севиром избран заочно. В любую декурию римскую попасть мог, не пожелал. Честен, тверд, предан. С малого начал, тридцать миллионов оставил. Философии не обучался. Будь здоров и ты“».

72. После этих слов хозяин залился слезами. Заревела Фортуната, заревел Габинна, а там и все семейство наполнило триклиний стенаньем, словно их позвали на похороны. Да что уж тут, принялся и я всхлипывать. Тогда Трималхион сказал: «А, коли знаем, что помрем, так чего ж не жить! Я вам худого не пожелаю, рванемте-ка в баню, ей-ей хорошо будет; головой стою — не раскаемся: она словно печь каленая!» — «Истинно верно, — подтвердил Габинна, — один день надвое растянем, легше будет!» И он, вскочив с места, босой устремился вслед за ликующим хозяином. Обернулся я к Аскилту и говорю: «Ты как думаешь? я если увижу баню, тут мне конец». — «Не станем перечить, — ответил тот, — а пока они в свою баню идут, улизнем в сутолоке». На том порешив и взяв Гитона в провожатые по галерее, мы пробираемся к дверям, где цепной пес встретил нас с таким неистовством, что Аскилт с перепугу упал в бассейн с водой. Про меня нечего говорить: я и намалеванного пса давеча испугался, а тут с пьяных глаз, принявшись спасать барахтавшегося в воде, полетел сам в тот же омут! Но вот явился спаситель наш, дворецкий, который и разъяренного пса смирил, и нас, дрожавших, вытащил на сухое место. А Гитон, умница, сразу от барбоса остроумнейшим способом откупился: все, что от нас за ужином получил, он побросал лающему зверю; увлеченная едой, собака утишила свой гнев. А когда мы, замерзая совершенно, упрашивали дворецкого, чтоб он выпустил нас за двери, «ты ошибаешься, — сказал он мне, — если рассчитываешь выйти там, где вошел; у нас, брат, ни единого гостя никогда той же дверью не выпускают: впустят в одну, в другую выпустят».

73. Что могли мы, жалкие люди, сделать, попав в этот новый Лабиринт? Теперь уже мы мечтали идти мыться, а потому своей волей просим дворецкого, чтобы вел нас в баню, и, скинув одежду, которую Гитон принялся сушить при входе, вступаем в баню, представлявшую собой место тесное и похожее на вместилище холодной воды, где вытянувшись стоял Трималхион. Но и здесь не дано было избавиться от его меры не знающего самохвальства. Теперь он рассуждал, что ничего нет лучше, чем мыться без толкотни и что на этом самом месте когда-то была пекарня. Наконец, он сел, утомленный, но, соблазнившись банной гулкостью, разинул чуть не до потолка пьяную свою пасть и залился песнями Менекрата, как утверждали те, кто умел понимать его язык. Остальные гости, взявшись за руки, кружились хороводом вокруг чана и улюлюкали на все голоса. Иные, заложив руки за спину, старались поднять зубами с полу кольцо или, став на одно колено, перегибались затылком назад и силились дотянуться до самых пальцев ноги; а мы в свою очередь, пока те развлекались как могли, мы опускаемся в ванну, уготовляемую для хозяина.

Когда хмель рассеялся, нас провели в другой триклиний, где Фортуната уже расставила свои изыски. Тут мы рассмотрели светильник и бронзовых рыбаков, столы все из серебра, вокруг — чаши глиняные с позолотой и вино, которое цедили сквозь полотно на глазах у всех.

«Други мои, — сказал Трималхион, — сегодня мой раб первое бритье празднует; хороший — чтоб не соглазить! человек, подходячий! А потому — тронули и чтоб гулять до зари!»

74. Не успел он кончить — пропел петя-петушок. Встревоженный этим гласом, хозяин велел вылить вина под стол, а светильник — окропить чистым вином. Мало того, он поменял перстень с левой руки на правую и сказал: «Не зря этот трубач нам знак подал: не то пожару быть, не то помрет кто-то по соседству. Чур нас! А потому кто принесет этого глашатая, тому наградные!» Не успел договорить — уж тащат соседского петуха, каковой приговорен был хозяином к сварению в котле. Сейчас же ощипывает его тот повар-искусник, который недавно настряпал птиц и рыб из свиньи, и кидает в кастрюлю. А пока Дедал разливал обжигающую жидкость, Фортуната молола перец в деревянной мельнице.

Ну а когда полакомились деликатесами, хозяин оглянулся на прислугу и «вы это что, — говорит, — все не ужинали? А ну, прочь, пускай теперь другие послужат». Тут вступил новый отряд, и те, уходя, воскликнули: «Прощай, Гай!», а эти — «Здравствуй, Гай!» Тогда же омрачилось впервые наше веселье. Пришел с новою сменой совсем недурной мальчонка, тут Трималхион и кинься на него с лобзаньями. А потому Фортуната, чтобы не уронить своих прав, принялась поносить мужа, величая его отребьем и срамником, раз он не умеет похоть свою придержать. Напоследок она бросила: «Кобель!» Трималхиона задела брань, он и запусти кубком Фортунате в лицо. Та возопила, словно ей глаз выбили, и трясущимися руками закрыла лицо. Всполошилась и Сцинтилла, укрывая ту, трепещущую, у себя на груди. Более того, внимательный мальчишка тот тоже приложил к хозяйкиной щеке холодный кувшинчик. А Фортуната, прильнув к нему, заплакала-зарыдала. Между тем Трималхион не унимался. «Что-о?! — кричал он. — Актерка мне станет перечить?! С каната ее снял, в люди вывел! Ишь, раздулась, как жаба! Через плечо никогда не переплюнет! Колода, не женщина! Ну да, кто на чердаке родился, тому дворец не приснится! Пусть гений мой от меня отвернется, коли я не усмирю эту Кассандру армейскую! А я-то, дурень грошовый, из-за нее десяток миллионов прозевал. Сама знаешь, не вру! Агафон-то, парфюмер хозяйки соседней, отозвал меня. „Мой тебе совет, — говорит, — роду своему вымереть не дай“. А я-то все добрячка ломаю, славы худой боюсь — себе же крылья подрезал. Ну, ладно, пожди! Ногтями меня откапывать станешь! А чтоб ты прочухала, чего ты над собой сделала: слышь, Габинна, не хочу, не нужно статуи ейной на памятнике на моем, а то мне и покойником все с ней грызться. Хуже того, еще ты не знаешь, как я навредить умею: мертвого меня ей не целовать, не желаю!»

75. После таких раскатов Габинна стал упрашивать хозяина не гневаться боле. «Все-то, все мы грешны, — говорил он. — Чай, не боги, а человеки». Это же подтвердила плачущая Сцинтилла и, заклиная Гая его гением, стала просить, чтобы переломил он себя. Не умея долее сдерживать слезы, Трималхион говорит так: «Твоей, Габинна, мошной клянусь — плюнь ты мне в рожу, если я в чем виноват! Что мальчишку этого славненького чмокнул, так ведь не за красу его, — славный, вот что. Уж он десятые доли высчитывает, книжку с листа читает, подачки копит: уж он себе на них фракийскую форму купил, стульчик гнутый и два черпачка. Так мне потому и не глядеть на него? Не велит Фортуната! На ходули забравшись, у ней мнение? Мой тебе совет, совушка: сама свое добро переваривай, а меня, милая моя, ощериться не вынуждай, не то увидишь, какой у меня есть нрав! Ты меня знаешь: что порешил, колом пришил! Ну, да ладно — не будем о грустном! Прошу вас, други мои, ублажайте себя! И я был прежде как вы, да старанием собственным видите до чего дошел. Есть в голове умишко — в люди выйдешь. Другое прочее — чушь одна! „Умно купи, с толком продай!“, а то иной вам такого нагородит! Вот я — с богатства трескаюсь! Рыдаешь, храпуша? Смотри, как бы о жребии своем не возрыдать! Ладно, о чем это я? Честен, вот и добрался до богатства такого. С этот вот канделябер был, не больше, как из Азии прибыл. Короче говоря, всякий день, бывало, к нему примеряюсь. А чтоб скорее шерсть на роже росла, все маслицем из светильника губу потираю… Четырнадцать годков у хозяина за жену ходил — а что худого, коли господин желает? Хозяйка, та тоже была премного довольна. Смекнули? Хвастать не хочу, оттого и молчу.

76. Ну, как-никак, изволением богов, стал я хозяйствовать в доме, а там и к хозяину в душу залез. Что говорить: он меня вместе с Цезарем наследником сделал, получил я наследство — с сенаторской каймой. Ну, да человеку все мало. Подвязался торговать. Длинно рассказывать не стану: пять судов снарядил, погрузил вина — оно в те поры на вес золота ходило, — отправил в Рим. И что вы думаете? Будто я им так приказал: все разом потонули суда! Истинно слово, не вру: в один день у меня Нептун тридцать миллионов слопал! Думаете, я руки опустил? Как не так: я от убытка этого не поперхнулся, словно не было ничего! Другие построил — больше, лучше, задачливей: никого не было, кто б меня крепким мужиком не назвал: у большого корабля — большая, знаешь ли, сила! Опять вина нагрузил, сала, стручков, да благовоний, да рабов. Ну, тут и Фортуната святое дело сделала: все золото свое, все тряпье продала да мне сотню золотых в руку положила. Отсюда пошло вздыматься мое добро. Спорится дело, коль боги захочут. В один оборот округлил миллиончиков десять. Тотчас откупил все поместья, что прежде за благодетелем за моим были. Строю себе дом, покупаю людей, вьючный скот; к чему притронусь — растет, как сот. А как собралось у меня больше казны, чем на всей родине было, я и шабаш: с торговлей покончил и давай на отпущенниках наживаться. И уж подлинно: я и браться-то ни за что не хотел, да уговорил меня кудесник, что забрел как-то сюда в колонию, гречишка один — Серапой звали, завсегдатель был у богов. Он обо мне такое рассказал, о чем я и сам перезабыл, разъяснил мне все с головы до пят, в кишки заглянул; разве того только не сказал, чем я вчера ужинал.

77. Можно подумать, он век со мной прожил. Да вот, Габинна, ты, кажись, был тогда. „Хозяйку твою ты, — говорит, — тем-то вот взял, в друзьях тебе нет удачи, никто твоего добра не помнит как следует; земли у тебя необъятные. Пригрел ты змею на груди своей“. А еще то, чего мне бы не рассказывать, — что остается и по сей час моей жизни тридцать лет четыре месяца и два дни. А мимо того, скоро получать мне наследство. Довлеет надо мной моя судьбина. Так что удастся мне, может, до Апулии угодья довести, тогда буду считать, что недаром прожил. А пока Меркурий меня хранит: выстроил я дом этот, сами помните, была конура, нынче — храм. Четыре столовых имеется, комнат жилых — двадцать, мраморных портиков — два, да наверху комнатушки рядком, да моя спальня, да вот этой змеи логово, да привратника каморка отменная, да и гостям есть где приткнуться. Короче, сам Скавр, бывало, сюда наедет, так нигде лучше гостить не предпочитает, а у него отцовская усадьба приморская в наличии. Да много чего у меня есть, покажу вам сейчас. Верьте мне: есть асс — стоишь асс, имеешь — силу заимеешь. Вот и сотоварищ ваш — был лягушок, стал царь! Ты подай-ка, Стих, то платье выходное, в каком хочу, чтоб выносили меня. Подай и умащений, и на пробу из амфоры той, из коей велю косточки мои омыть».

78. Не промедлил Стих и принес в триклиний белый покров и тогу с пурпурной каймой. А хозяин велел нам ощупать, хороша ли шерсть, из которой они сработаны. «Смотри у меня, Стих, — промолвил он с улыбкой, — чтоб этой ткани мыши да моль не тратили, не то я тебя живьем изжарю. Желаю, чтоб на славу меня хороняли, чтобы весь народ для меня доброго просил». Сейчас откупорил он пузырек с нардом и всех нас помазал со словами: «Уповаю, что будет мне мертвому так же славно, как и заживо». Он еще и вино велел налить в винный сосуд и пригласил: «Вообразите, что тризну по мне правите».

Стало совсем тошнотворно, когда Трималхион, постыдно и тяжело охмелевший, велел завести в триклиний новых исполнителей — трубачей, а сам, утопая в подушках, вытянулся на последнем своем одре и распорядился: «Считайте, что помер я; вдарьте-ка чего хорошенького». И завели же трубачи погребальный вой! Особенно хорош был раб того похоронных дел мастера, что был красой собрания, — этот такое рванул, что всполошил целую округу А потому пожарные сторожа из соседней части, решив, что у Трималхиона пожар, нежданно вломились в дверь и стали, в соответствии с предписаньями, орудовать с помощью воды и топоров. Улучив неоцененный случай, мы надули Агамемнона и бежали стремглав, словно и вправду от пожара…

79. Не шел впереди нас факел, чтобы указывать путь блуждающим, а молчание полуночи не обещало более появления встречных огней. Прибавить к тому еще опьянение и незнакомость мест, которая и днем сбивала бы! Только после того, как мы едва ли не целый час влачили окровавленные стопы через камыши и осколки битых горшков, выручила нас наконец находчивость Гитона. Этот умница — умен, кому и при свете ведома тревога заблуждения, — пометил наперед всякий столбик и колонну, и надежные эти начертания побеждали непроглядную ночь, белея различимо и указуя дорогу блуждающим.

Впрочем, нас ожидали немалые подвиги и тогда, когда мы добрались до нашего подворья. Случилось так, что старуха хозяйка столь прилежно полоскала горло вместе со своими постояльцами, что вряд ли заметила бы, когда все горело бы огнем. Мы, кажется, заночевали бы у порога, если бы за нас не заступился прискакавший на многоконной упряжке нарочный от Трималхиона. Этот долго сетовать не стал, а выломал входную дверь да и пустил нас идти своим ходом…

Что за ночка, о боги и богини!

Что за мягкое ложе, где, сгорая,

Мы из уст на уста переливали

Души наши в смятенье!

О, прощайте, Все заботы земные! Ах, я гибну!

Но тщетно было мое ликование. Стоило мне, ослабевшему от вина, расцепить опьяненные руки, как Аскилт, основоположник всяческого зла, под покровом ночи похитил мальчишку, и перенес его к себе в постель, и жестоко ее измял с несвоим братиком, который, либо не слыша оскорбления, либо на него согласившись, уснул в незаконных объятиях, поправ права человека. Когда, чуть пробудившись, я ощупываю ложе, коего радость была похищена, я — верьте словам влюбленного — помышляю о том, не следует ли мне мечом пронзить обоих, чтобы не было просвета между сном и смертью. Наконец, придя к более покойному решению, я разбудил Гитона побоями, а на Аскилта только смотрел со свирепостью во взоре и «ввиду того, — говорю, — что ты преступно нарушил обязательства дружеского общежития, собирай незамедлительно свои вещи и отыскивай себе иное место, чтобы и его осквернить».

Аскилт противоречить не стал и только тогда, когда наши пожитки были уже поделены по чести, «теперь, — говорит, — давай поделим и мальчишку».

80. Ну, думаю, шутит на прощанье, а он братоубийственной рукою свой меч обнажил и «не поживиться тебе, — говорит, — этою добычей, хотя ты один простер на нее руку. Придется мне, кем пренебрегают, отсечь свою долю вот этим мечом». То же делаю и я, становлюсь напротив и, обернув плащом руку, наступаю шагом бойца.

Посреди всего этого плачевного безумия несчастный наш мальчишка хватал нас обоих за колена, плакал и просил молитвенно не делать убогое пристанище свидетелем взаимного истребления фиванской четы и не осквернить обоюдной кровью святынь нежной дружбы. «Если же, — вопил он, — нельзя совсем без крови, так вот я обнажил свою шею — сюда направьте руки, сюда кинжалы. Я умереть должен, я, погубивший святые тайны дружества».

После таких молений мы спрятали оружие, и Аскилт первый «я, — говорит, — полагаю конец раздору. Пусть мальчик идет, с кем он хочет, и да будет у него совершенная свобода выбирать, кто ему братец». Полагая, что старинная наша близость стала надежнее кровных уз, я не только не был встревожен, но с опрометчивостью поспешности ухватился за это условие и тут же препоручил тяжбу нашему судье. А тот даже и размышлять не стал, чтобы создать хотя видимость промедления, а тотчас же, не успели еще отзвучать слова, встал и братом избрал Аскилта.

Испепеленный таким приговором, я, как был, без меча, упадаю на постель — и ведь наложил бы руки на себя, когда бы не было обидно доставить радость врагу.

Тем временем Аскилт уходит гордо и с наградою, а так недавно еще дорогого благоприятеля и собрата по судьбам бросает в чужом месте, разбитого, одинокого.

Дружба хранит свое имя, покуда в нас видится польза.

Словно игральная кость, вечно подвижна она.

Если Фортуна — за нас, мы видим, друзья, ваши лица,

Если изменит судьба, гнусно бежите вы прочь.

Труппа играет нам мим: вон тот называется сыном,

Этот — отцом, а другой взял себе роль богача…

Но лишь окончилась роль и закрылась смешная страница,

Лик настоящий воскрес, лик балаганный пропал.

81. Впрочем, недолго давал я волю слезам, ибо явилось опасение, как бы, сверх прочих бед, Менелай, школьный помощник, не застал бы меня в гостинице одного. Собрав вещи, я снял себе, тоскуя, неприметное место у самого берега. Запершись там на три дня, я всякий раз, как всходили на душу одиночество и обида, вновь ударял свою страданием истерзанную грудь, без счета перемежая грустные вздохи такими восклицаниями:

«А меня, стало быть, не умела, разверзшись, поглотить земля? Или море, и к невиновным суровое? Бежал отсюда, вышел на арену, убил благожелателя — и все, чтобы отчаянные мои прозвания восполнились еще и „нищим“, „изгнанником“, а сам я валялся бы, всеми оставленный, в заезжем доме греческого города? И кто же меня во все это ввергнул? Юноша, запятнанный наглым развратом и, по собственному своему признанию, достойный изгнания, в блуде свободный, блудом свободнорожденный, коего одни годы без просвета сошлись с другими, кого нанимал, как девку, и тот, кто сознавал, что перед ним мужчина. А тот, другой? Кто в день облачения в тогу надел женское платье, кого мать уговорила, что он не мужчина; кто женское в мастерских исполнял дело; кто, все смешав и переменив опору своих услад, покинул имя старой дружбы и — о, позор! — словно послушливая жена, из-за касаний единой ночи все продал. Лежат теперь, связанные столькими узами, ночи напролет и, быть может, в изнеможении от взаимных ласк, смеются моему одиночеству. Так увидят же они! Или я не мужчина и не свободный, или будет искуплена вражьей кровью моя обида».

82. Препоясываюсь, это произнесши, мечом, а чтобы измождение не погубило моего похода, возвращаю себе силы изобильной пищей. Затем выскакиваю на улицу и начинаю, как безумец, обходить все портики. Да вот только пока я с лицом потрясенным и одичалым ни о чем ином не помышляю, кроме кровопролития, то и дело возлагая руку на рукоять меча, обреченного делу смерти, приметил меня какой-то воин, то ли от своих отбившийся, то ли бродяга ночной, и говорит: «Скажи-ка, служивый, которого ты легиона, чьей центурии?» А когда я весьма твердо изобрел и легион и центурию, «вот оно что, — говорит, — ваши части, выходит, в туфельки обуты». Теперь, когда я и лицом, и самой оробелостью выдал свою ложь, он приказывает мне снять оружие от беды подальше. И вот, раздетый, а главное, лишенный орудий мести, я возвращаюсь в свою гостиницу и, по мере того как остывала моя отвага, едва ли не с благодарностью думаю о лихом побродяге.

(Энколпий старается вести рассеянную жизнь, но это у него не получается.)

В озере стоя, не пьет и нависших плодов не срывает

Царь злополучный, Тантал, вечным желаньем томим.

Точно таков же богач, что, благом несметным владея,

Сам всухомятку сидит, голод в желудке варя.

…Не стоит доверяться слишком собственным решениям, потому что и у судьбы свои расчеты.

83. Заглянул я в пинакотеку, замечательную разнообразием картин. Я увидел и руку Зевксиса, не побежденную еще свирепостью времени, оценил я, не без некоего трепета, и наброски Протогена, соревнующиеся достоверностью с самою природой. Так! Но Апеллес и его, как греки зовут, «Монокнемон» вызвали во мне благоговение. Контуры фигур были прорисованы с такой тонкостью и так верны, что казалось, их начертал некий дух. Здесь орел парящий уносил на небо бога, там прелестный Гилас отталкивал настойчивую наяду; Аполлон проклинал виновные свои руки и только что народившимся цветком утешал примолкшую лиру.

Среди толпы этих живописных влюбленных я вскричал так, словно вокруг не было никого: «Так, значит, и богов задевает любовь! Юпитер в небе у себя не нашел, кого взять избранником, но и решившись грешить, на земле никому не сотворил обиды. Нимфа, похитившая Гиласа, смирила бы любовь свою, когда бы могла подумать, что придет Геракл, чтобы наложить на это запрет. Аполлон соединил с цветком тень мальчика; да и вообще баснословие знает объятия без соперника. А я-то принял в сообщество себе друга, которого не свирепей и Ликург».

И вот, пока я так на ветер посылаю пени, входит в пинакотеку поседелый старец с лицом, изборожденным мыслью и как бы обещающим нечто великое, а впрочем, не слишком прибранный, так что сразу стало ясно: он словесник того самого рода, каких не терпят богатые. Он-то и стал со мною рядом. «Я, — сказал он, — поэт, и, надеюсь, не самых ничтожных дарований, насколько можно, конечно, судить по тем венкам, которые люди уделяют неискусным». «Так почему же, — спросишь ты, — я столь худо одет?» Именно поэтому. Любовь к изящному никого еще богатым не сделала.

Кто доверяет волнам, получит великую прибыль,

Кто порывается в бой, кругом опояшется златом,

Низкий лежит блюдолиз на расписанном пурпуре пьяный,

Кто соблазняет замужних, за грех получает награду,

Лишь Красноречье, дрожа в одеянии заиндевелом,

Голосом слабым зовет Искусства, забытые всеми.

84. Несомненно так: кто противится всякому пороку и видит пред собою прямой путь жизни, тот уже из-за различия в нравах заслужит ненависть. Ну кто способен одобрять чуждое? И опять же: кто заботится единственно об умножении богатств, тот не желает, чтобы у людей что-либо считалось выше того, чем сам он обладает. Вот он и преследует, как умеет, любителей слова, дабы видно стало, что и те ниже денег…

Уж не знаю отчего, а только бедность — сестра таланта…

Был бы противник моей непритязательности столь справедлив, чтобы можно было умилостивить его! Но этот закоснелый негодяй изощренней сводника любого.

(Энколпий повествует о своих несчастиях. Поэт, которого зовут Евмолпом, ради утешения рассказывает ему случаи из своей жизни.)

85. Как-то взял меня квестор по службе с собою в Азию, и вот я прибыл на постой в Пергам. Проживая там с охотою не только оттого, что жилье было превосходно, но и оттого, что чудо как хорош был сын у хозяина, стал я изобретать способ, чтобы отец семейства не заподозрил во мне поклонника. Чуть зайдет за веселым ужином речь о красавчиках, я вскипал так яростно и возражал так строго, будто слух мой оскорблен непристойной речью, а потому матушка начала считать меня прямым философом. И вот уж я провожаю юношу в гимнасий, уже ведаю ходом его занятий, уже наставляю и обучаю, дабы не проник в дом какой-нибудь теловредитель.

Как-то раз возлежали мы в триклинии. Был праздник, занятия укорочены; под действием затянувшегося веселья поленились разойтись. И вот около самой полуночи я чувствую, что ведь не спит мальчишка. Тогда я и побожился робким таким шепотом. «Владычица, — говорю, — Венера, если я мальчика этого поцелую, да так, что он и не заметит, завтра же дарю ему пару голубей». Услышав, какая цена наслаждению, мальчишка принялся храпеть. Тогда приступился я к притворщику и несколько раз поцеловал его совсем слегка. Удовольствовавшись этим началом, я встал с утра пораньше, выбрал пару голубей и — во исполнение обета — поднес их поджидавшему.

86. В другую ночь, как представилась такая же возможность, я изменил свое пожелание и говорю: «Если я этого вот обласкаю нескромной рукой, а он не заметит, так я же подарю ему этаких двух петь-петушков за его терпение». После этого обета юнец сам изволил придвинуться и, пожалуй, даже боялся, как бы я ненароком не уснул. Ну, я приголубил встревоженного и натешился всем его телом, не дойдя разве что до вершины утех. Затем, когда пришел день, принес я, ему на радость, что пообещал. Когда же была нам дарована третья вольная ночь, приблизился я к чуткому уху сонного и «о бессмертные, — говорю, — боги, если я от него сонного возьму соитие полное и совершенное, то я за этакое счастье завтра же дарю мальчишке македонского жеребца, на том, конечно, условии, что он не заметит». Никогда еще юнец не засыпал более глубоким сном. И вот я сперва наполнил ладони млечной его грудью, потом приник поцелуем и наконец совокупил воедино все желания. Наутро он остался сидеть в спальне, поджидая, что я поступлю по своему обыкновению. Да ты, верно, знаешь, что покупать голубей да петь-петушков много легче, чем купить жеребца? К тому же я и того боялся, что такой изрядный подарок сделает подозрительной мою щедрость. Вот почему, погулявши несколько часов, я вернулся в дом и просто-напросто расцеловал мальчишку. А он огляделся, за шею меня обнял и говорит: «Что же, наставник, где жеребец?»

87. Этой обидой закрыв себе подступы, уже было налаженные, я вновь решаюсь дерзать. Переждал я несколько дней, но лишь только схожий случай подарил нас тою же удачей и я услышал, как храпит отец, сразу начинаю просить юнца, чтобы он снова со мной подружился, иначе говоря, позволил бы, чтобы ему было хорошо и прочее, что подсказывает наболевшее вожделение. А тот, очень сердитый, все повторял: «Спи, или отцу скажу». Нет, однако, ничего столь неприступного, чего не одолела бы порочность. Пока он твердил «отца разбужу», я таки подобрался и, преодолев слабое сопротивление, вырвал у него усладу. Тогда он, может быть даже не совсем недовольный моей проказливостью, принялся длинно жаловаться, как он обманут и в смешном виде выставлен перед товарищами, которым хвастался, какой я внимательный. В заключение «ты, однако, не думай, — сказал он, — что я таков, как ты. Хочешь, можно и снова». Я упрямиться не стал и скрепил дружбу с ним, а там, по его милости, провалился в сон. Так ведь не удовольствовался же этим повторением юнец, пришедший в пору и в самые лета, наклонные к терпимости! Он и сонного меня пробудил словами: «Не хочешь ли чего?» На этот раз уже оно было обременительно. Худо-бедно, с одышкой и в поту, помяв его, я дал ему то, чего он хотел, и, истомленный наслаждением, опять проваливаюсь в сон. И что же? Часу не прошло, а уж он меня под бок толкает и говорит: «Что ж мы время теряем?» Тут я, в который раз пробужденный, прямо вскипел от ярости, да его же словами ему говорю: «Спи, или отцу скажу».

(Довольный остроумной беседой, Энколпий вызывает Евмолпа на разговор об искусстве.)

88. Оживленный этими рассказами, я принялся расспрашивать столь искушенного человека о возрасте картин и разбирать их предмет, нередко для меня темный, а заодно обсуждать причину нынешнего упадка, когда сошли на нет прекраснейшие искусства, а живопись, та и вовсе исчезла без следа. На это он сказал: «Алкание денег причина этого упадка. Во время оно, когда привлекала сама по себе голая правда, преисполнено было силы чистое искусство, а среди людей шло упорнейшее состязание, как бы не оставить надолго скрытым что-либо полезное грядущим столетьям. Вот отчего Демокрит, дабы не укрылась сила камней ли, растений ли, выжимал соки всех, можно сказать, трав и средь опытов провел свой век. Так и Евдокс состарился на вершине высочайшей горы ради того, чтобы уловить звездное и небесное движение, а Хрисипп, тот, дабы сподобиться открытия, трижды прочистил душу чемерицею. Обращаясь к ваянию, скажу, что Лисипп угас в нужде, не в силах удовлетвориться отделкой очередной своей работы, а Мирон, едва ли не душу людей и зверья заключивший в медь, не нашел продолжателя. А мы, потонувшие в питье и в любострастии, не отваживаемся и на то, чтобы постичь готовые уже искусства; обвинители древности, мы лишь пороку учим и учимся. Где диалектика? Астрономия где? Где к разумению вернейший путь? Кто ныне вступает в храм, творя обеты единственно для того, чтобы обресть красноречие? Или чтоб прикоснуться к источнику любомудрия? Да они даже здравого рассудка или здоровья себе не ищут, а сразу, не коснувшись еще порога Юпитера Капитолийского, обещаются одарить его: один — если похоронит богатого родственника, другой — если откопает сокровище, а еще кто-нибудь — если, доведя свое состояние до тридцати миллионов сестерциев, жив останется. Да и сам же сенат, блюститель блага и правды, обыкновенно обещает тысячу фунтов золота на Капитолий и, чтобы уж никто не гнушался алкания денег, даже Юпитера украшает сокровищем. Дивиться ли, что обессилела живопись, когда всем, и богам и людям, золотая куча кажется прекраснее, чем то, что сотворили Апеллес и Фидий, чудаки грецкие?

89. Вижу, однако, что ты весь погружен в ту картину, являющую троянское пленение. Коли так, я попытаюсь раскрыть ее в стихах».

Уже фригийцы жатву видят десятую

В осаде, в томном страхе; и колеблется

Доверье эллинов к Калханту вещему.

Но вот влекут по слову бога Делийского

Деревья с Иды. Вот под секирой падают

Стволы, из коих строят коня зловещего.

И, отворив во чреве полость тайную,

Скрывают в ней отряд мужей, разгневанных

Десятилетней бойней. Тесно стиснувшись,

Данайцы скрылись в грозный свой обетный дар.

О родина! мнилось, прогнан тысячный флот врагов,

Земля от войн свободна. Все нам твердит о том:

И надпись на звере, и лукавый лжец Синон,

И собственный наш разум мчит нас к гибели.

Уже бежит из ворот толпа свободная,

Спешит к молитве; слезы по щекам текут.

Те слезы были радость робких душ,

Не порожденье страха… Вот, распустив власы,

Нептуна жрец, Лаокоон, возвысил глас,

Крича над всей толпою, быстро взметнул копье

Коню во чрево, но ослабил руку рок,

И дрот отпрянул, легковерных вновь убедив,

Вотще вторично он подьемлет бессильно длань

И в бок разит секирою двуострою.

Гремят во чреве доспехи скрытых юношей,

Колосс деревянный дышит страхом недругов…

Везут в коне плененных, что пленят Пергам,

Войну завершая беспримерной хитростью.

Вот снова чудо! Где Тенедос из волн морских

Хребет подъемлет, там, кичась, кипят валы

И, раздробившись, вновь назад бросаются,—

Так часто плеск гребцов далеко разносится,

Когда в тиши ночной в волнах корабли плывут

И стонет мрамор под ударами дерева.

Глядим туда: а там два змея кольчатых

К скалам плывут, раздувши груди грозные,

Как две ладьи, боками роют пену волн

И бьют хвостами. В море гривы косматые

Огнем, как жар, горят, и молниеносный свет

Зажег валы, шипеньем змеи шумящие.

Все онемели… Вот в повязках жреческих,

В фригийском платье оба близнеца стоят,

Лаокоона дети. Змеи блестящие

Обвили их тела, и каждый ручками

Уперся в пасть змеи, не за себя борясь,

А в помощь брату. Во взаимной жалости

И в страхе друг за друга смерть настигла их.

К их гибели прибавил смерть свою отец.

Спаситель слабый! Ринулись чудовища

И, сытые смертью, старца наземь бросили.

И вот меж алтарей, как жертва, жрец лежит

И бьется оземь. Так, осквернив алтарь святой,

Обреченный град навек отвратил лицо богов.

Едва Фебея светлый свой явила луч,

Ведя за собою звезды ярким факелом,

Как средь троянских войск, оглушенных вином и сном,

Убрав засовы, сходят данайцы на землю.

Вожди, осмотрев оружье, расправляют грудь.

Так часто, с Фессалийских прянув гор, скакун,

Пускаясь в бой, прядет могучей гривою.

Обнажив мечи, трясут щитами круглыми

И начинают бой. Один опьяненных бьет

И превращает в смерть их безмятежный сон,

Другой, зажегши факел о святой алтарь,

Огнем святынь троянских с Троей борется.

90. Кое-кто из гуляющих по портику запускал в читающего Евмолпа каменьями. А он, хорошо знавший, как приветствуют его дарование, покрыл голову и бежал прочь от храма. Я вострепетал — как бы и меня не сочли поэтом! А потому, следуя за беглецом, достиг до берега. И как только можно было остановиться в недоступности от метателей, «скажи, — говорю, — что за лихорадка такая у тебя? Двух часов не провел ты со мною вместе, а ведь больше наговорил поэтически, чем человечески. Не диво, что народ тебя провожает каменьями. Да я сам запасусь булыжником, и только впадешь в исступление, придется пустить тебе кровь из головы». Его черты изобразили волнение: «О мой юный, — говорит, — друг! Не первое сегодня у меня посвящение; нет, всякий раз, как я вступаю в театр прочесть что-нибудь, меня так привечает стекшееся отовсюду собрание. Впрочем, чтобы мне и с тобою тоже не поссориться, воздержусь от этой пищи на весь нынешний день». — «А если так, — говорю, — и ты зарекаешься на сегодня от горячки, будем вместе ужинать». И поручаю смотрительнице комнат кой-какой ужин нам соорудить…

(Евмолп и Энколпий приходят в бани.)

91…Вижу Гитона, который с полотенцами и скребками стоит, прислонясь к стенке, в тоске и смятении. Тотчас видно — не в охотку служба. И вот, чтобы я уверовал глазам своим, обращает он ко мне свое сияющее от радости лицо, «сжалься, — говорит, — братик. Когда не грозит оружье, изъясняюсь свободно. Вырви меня от кровавого разбойника и накажи, сколь угодно тебе яростно, покаянного твоего судью. Мне станет немалым утешением пасть по твоей воле». Я велю ему прервать эти жалобы, чтобы никто не подслушал, и, бросив Евмолпа — тот приступил к чтению стихов в бане, — темным грязным ходом вытаскиваю Гитона и мигом лечу в свою гостиницу. А там уж, закрыв двери, кидаюсь с объятиями к нему на грудь и ласкаюсь лицом к его щекам, слезами залитым. Долго нам обоим не вымолвить было слова. И у мальчонки нежная грудь сотрясалась еще от обильных рыданий.

«Что же это такое, — говорю, — содеялось, если я и покинутый все люблю тебя, и на этой груди, которая была сплошной зияющей раной, теперь и рубца нет? Чужим страстям податливость, что ты на это скажешь?» Услышав, что его любят, мальчишка приободрился. «А я-то судьи не искал другого. Но не жалуюсь боле, не поминаю — было б искренно твое раскаяние». Пока я со слезами и стонами изливал эти слова, тот утер паллием лицо да и говорит: «Простишь ли, Энколпий, если воззову к твоей почтенной памяти: я ли тебя бросил или ты мной пожертвовал? Да, отпираться, таить не стану: увидев двоих с оружием, я припал к сильнейшему». Покрыв поцелуями эту грудь, преисполненную мудрости, я обхватил руками его шею, и, не желая оставлять сомнений, что мы помирились и что дружба наша оживает самым надежным образом, я приник к нему всей грудью.

92. Была совершенная ночь, и женщина давно приготовила заказанный ужин, когда Евмолп постучал в дверь. Я спрашиваю: «Сколько вас?» — а сам уже вглядываюсь сквозь щелку, не идет ли Аскилт с ним заодно. Только увидев, что гость мой один, я проворно впустил его. А он, упав на койку, принялся смотреть, как Гитон прислуживает прямо возле него, потом головою кивнул и «одобряю, — говорит, — Ганимеда. Сегодня плохо не будет». Не понравилось мне многозначительное это начало, и я начал бояться, не принял ли в сотоварищи другого Аскилта. А Евмолп питье получил от мальчика да так выразительно «ты мне, — говорит, — дороже, чем вся баня», и, жадно осушив фиал, признается, что никогда еще не приходилось ему так гадко.

«Я еще мылся, — рассказывал он, — и уж едва не был бит за покушение прочесть поэму принимающим ванну, а когда был выкинут из бань, как ранее из театра, пошел оглядывать все углы, звонко выкликая Энколпия. Между тем появился откуда-то голый парень, который, оказывается, потерял вещи и с гневным — не хуже моего — воплем требовал Гитона. Ну, надо мной, конечно, мальчишки стали смеяться, передразнивая меня глумливо, словно безумца, зато его окружила целая толпа, пораженная им, кто шумно, кто оторопело. Дело в том, что срамные грузы были у него так весомы, что он весь казался лишь кончиком своего же конца. О великий труженик: небось что с вечера начнет, только назавтра кончит. Этот, конечно, тут же нашел себе печальников: один — не знаю кто — римский всадник с худой славой укрыл бездомного собственной одеждой и увел к себе с тем, видно, чтобы одному владеть этаким богатством. Ну а я, я и своей бы одежды не получил, когда б не привел поручителя. Выходит, легче привлечь великим срамом, чем великим умом». Пока Евмолп произносил это, я то и дело менялся в лице, радуясь бедам моего врага и унывая от его удач. И все-таки я молчал, будто не понимаю, о чем речь, и объявил распорядок ужина.

(Ужин проходит в беседе, омраченной, впрочем, для Энколпия поэтическими повадками Евмолпа.)

93. «Что можно, то недорого, и душа, любя заблуждение, склоняется к неправде».

Африканская дичь мне нежит нёбо,

Птиц люблю я из стран фасийских колхов,

Ибо редки они. А гусь наш белый

Или утка с крылами расписными

Пахнут плебсом. Клювыш за то нам дорог,

Что, пока привезут его с чужбины,

Возле Сиртов немало судов потонет.

А барвена претит. Милей подруга,

Чем жена. Киннамон ценнее розы.

То, что стоит трудов, — всего прекрасней.

«Так вот оно, — говорю, — твое давешнее обещание не сложить сегодня ни стиха! Да ты, честное слово, хотя бы нас пожалел, мы-то в тебя камнем не метали! Ведь стоит кому-нибудь, кто пьет в этом приюте, учуять самое прозвание поэта, так он сейчас и подымет соседей и накроет нас всех как сообщников. Смилуйся и вспомни хоть пинакотеку, хоть баню». Эту мою речь Гитон, кроткий отрок, осудил, утверждая, что нехорошо я делаю, когда возражаю старшему и, позабыв о долге, тот стол, который сам же великодушно накрыл, теперь отнимаю этими попреками, и еще много вежливых и скромных слов, какие до чрезвычайности шли к его красоте.

(Все более увлекаясь Гитоном, Евмолп обращается к отроку.)

94. «Блаженна, — сказал он, — матерь, тебя таковым родившая, — честь и хвала! И какое редкостное единение мудрости с красотою! Так что не думай, будто напрасно истратил все эти слова — поклонника ты обрел. Я наполню песню хвалою тебе. Дядька и страж, я пойду за тобою, куда и не скажешь. А Энколпию не обидно — он другого любит». Да, удружил и Евмолпу тот воин, что отнял у меня меч. Не то мой гнев на Аскилта обрушился бы на жизнь Евмолпа.

От Гитона это не ускользнуло. А потому он и направился прочь из комнатенки, будто по воду, и притушил мой гнев осмотрительным своим исчезновением. Когда мало-помалу утихло мое бешенство, «Евмолп, — говорю, — я бы предпочел теперь, чтобы ты стихами говорил, чем позволял себе эти мечты. Ты, знаешь ли, чувствен, а я чувствителен, сообрази сам, сколь несогласны такие нравы. А потому считай меня сумасбродом, но смирись с безумием, то есть живо уходи прочь».

Смешавшись от этого предупреждения, Евмолп не выяснял причин гнева и, ступив без промедления за порог, тут же прикрыл вход в комнатку, меня, который ничего такого не ждал, запер, а ключ быстро вынул и побежал разыскивать Гитона.

Оказавшись взаперти, я решил покончить жизнь через удавление. Привязав поясок к ножке кровати, поставленной у стены, я уже продевал голову в петлю, когда раскрываются двери и входит Евмолп с Гитоном и от роковой грани выводят меня к свету. Особенно же Гитон до безумия ошалел от скорби и, подняв крик, толкает меня обеими руками на постель. «Ошибаешься, — говорит, — Энколпий, если думаешь, что это возможно — тебе умереть первому. Я раньше твоего начал — уже в доме Аскилта искал я меч. Не найди я тебя, я бы в пропасть кинулся. А чтобы ты знал, сколь близка смерть у тех, кто ее ищет, посмотри теперь ты на то, что обречен был, по-твоему, увидеть я». Сказав это, он выхватил у человека, нанятого Евмолпом, опасную бритву и, хватив себя по горлу и раз, и два, падает у наших ног. Пораженный, я вскрикиваю и тою же железкой ищу себе дороги к смерти во след павшему. Да только ни у Гитона не видно было никакого намека на рану, и я не ощутил никакой боли. В футляре была бритва ничуть не острая и даже затупленная ради того, чтобы мальчикам в ученье прививать цирюльничью сноровку. Оттого-то ни нанятой мастер не встревожился, когда похитили его бритву, да и Евмолп не ставил препятствия буффонной смерти.

95. Покуда разыгрывается эта драма любви, входит гостиничный служитель с остатком скромного ужина и, воззрившись на гнусное барахтанье валявшихся тел, «вы что, — говорит, — пьяные? рабы беглые? или и то и другое сразу? Кто это ту вот кровать стоймя поставил и что это за воровские дела? Да вы, Гераклом клянусь, захотели ночью бежать на улицу, чтобы за комнату не платить. Не пройдет! Вы у меня узнаете, что тут не вдова какая, а Марк Манниций хозяин инсулы».

Евмолп как закричит: «Что, угрожать!» — и сразу того по лицу рукой, отнюдь не слабо. А тот, в пьянках с постояльцами обретший свободу, мечет Евмолпу в голову глиняный горшок и, разбив ему лоб, кидается вон из комнаты под вопли пострадавшего. Не желая сносить обиду, Евмолп хватает подсвечник деревянный, настигает беглеца и градом ударов отмщает свой высокий лоб. Стекаются домашние, собирается орава пьяных гостей. А я, получив случай отмстить, возвращаю долг этому скандалисту, запершись от него и наслаждаясь без соперника и комнатой и ночью.

Между тем и кухонные и комнатные терзают изгнанника: один метит ему в глаз вертелом, на котором шипят кишки, другой, схвативши вилку для мяса, изготовляется к сражению. Особенно же старуха подслеповатая — в замызганном переднике, в деревянных башмаках от разных пар, — та приводит огромного цепного пса и науськивает на Евмолпа, который от всеобщего натиска обороняется подсвечником.

96. Сквозь отверстие в двери, которое сделалось из-за выломанной ранее ручки, мы видели все; я сочувствовал жертве. А Гитон, тот по вечной своей сострадательности полагал, что нужно дверь открыть, чтобы помочь тому в трудный час. Однако мой гнев не утих еще, так что я не удержал руки и дал крепкого щелчка по жалостливой головушке. Тот заплакал и сел на ложе, между тем как я прилагал к отверстию то один, то другой глаз и, словно пищей, напитывался бедами Евмолпа, подавая ему советы искать поддержку у правосудия.

В самый разгар ссоры вносят двое носильщиков потревоженного во время ужина прокуратора инсулы Баргата — он плох был ногами. Этот долго оглашал пьяных и беглых своим бешеным и диким голосом и вдруг, завидев Евмолпа, «так это ты, — говорит, — красноречивейший из поэтов, и эти подлые рабы не отойдут от тебя тотчас же и не уберут прочь своих лап?»

(Управляющий поверяет поэту свои заботы.)

«Сожительница моя такая гордая стала. Ты, будь другом, продерни ее в стишках, да так, чтобы она стыд вспомнила».

97. Покуда Евмолп с Баргатом уединенно переговаривались, в заведение вступает глашатай, сопровождаемый казенным рабом и прочим не очень-то людным окружением, и, потрясая факелом, который производил копоть скорее, чем свет, возвещает следующее: «Только что в банях потерялся мальчик, лет шестнадцати, кудрявый, нежный, красивый, имя — Гитон. Желающему вернуть его или навести на след — тысяча сестерциев». Неподалеку от глашатая, в траурных одеждах и — ради доходчивости и убедительности — с серебряными весами стоял Аскилт. Я велел Гитону тотчас же лезть под кровать и, сунув руки-ноги в ремни, прикреплявшие матрац к остову, распластаться под кроватью, как некогда Улисс под бараном, чтобы скрыться от искавших его рук. Гитон не стал медлить и по приказу сейчас же сунул руки в постельные петли, превзойдя Улисса сходной уловкой. А я, чтобы не оставалось места для подозрений, набросал на кровать вещей и выдавил форму одного человеческого тела, будто бы моего.

Между тем Аскилт, заходя вместе со своим спутником в каждую каморку, приближался уже к моей. Надежды его лишь окрепли от того, что он нашел двери запертыми, и тщательно. А раб казенный, тот помещает в трещину топор и ослабляет крепость запоров. Я упадаю перед Аскилтом на колени и памятью нашей дружбы, пережитыми вместе несчастьями заклинаю, чтобы хоть взглянуть мне дал на братика. Мало того, чтобы ложные моленья звучали достовернее, «знаю же я, Аскилт, — говорил я, — ты пришел умертвить меня. Иначе для чего топоры? Что ж! Насыщай свой гнев, вот моя выя, пролей же кровь, каковой ты ищешь, под предлогом розысков». Аскилт отшатывается от злого дела и уверяет, что разыскивает всего лишь бежавшего от него раба, а смерти человека, да еще умоляющего, не ищет, тем более что после роковой ссоры нежно его любит.

98. Но раб казенный, нет чтобы подремать, — выхватил у торгаша тросточку и давай шарить под кроватью, ощупывая всякую выбоину в стене. Гитон подтянулся всем телом, чтоб его не задели, и, едва переводя дыхание, ткнулся в самый клоповник.

(Обыск не приводит к обнаружению Гитона. Пришельцы оставляют комнату.)

Между тем Евмолп — раз уж выломанная теперь дверь никого не могла удержать — врывается ошалело со словами: «Тысячу сестерциев — мне! Сейчас бегу за глашатаем и, совершая предательство, вполне законное, доношу, что Гитон в твоей власти!» Я обнимаю колена упрямца, чтобы не добивал обреченных. «Ты бы по праву, — говорю, — горячился, когда бы мог предъявить утерянного. Да только мальчишка убежал в этой сумятице, а куда, не имею понятия. Верно, Евмолп, приведи назад мальчика, а там хоть Аскилту отдай».

Я ему это внушал, а он уж и верил, как вдруг Гитон, не сумев более сдерживаться, трижды кряду чихнул, да так, что затряслась кровать. На это сотрясение Евмолп поворачивается, желает Гитону здоровья, а там, удалив матрац, видит Улисса, какого и голодный Циклоп пожалел бы. Повернулся он ко мне и «что, — говорит, — разбойник, ты и застигнутый не отважился сказать мне истину? Хуже того, когда бы некий бог, судия дел человеческих, не вытряс бы знамения у этого висельника-мальчишки, бродил бы я одураченный по харчевням».

Несравненно меня ласковейший Гитон начал с того, чтобы помочь ране Евмолпа, приложив обмокнутое в масле волокно к разбитой брови. Затем заменил его изорванное одеяние своим маленьким паллием и, обняв уже успокоенного, перешел к припаркам в виде поцелуев, приговаривая: «Ты, папочка, ты ограда наша. Любишь Гитона своего, так старайся его сберечь. О, если б одного меня грозный охватил огонь иль море бурное поглотило. Это же я первооснова всех преступлений, я и причина. Погибни я, и примирятся враги».

(Евмолп смягчается и не выдает друзей.)

99. «Я всегда и всюду жил так, чтобы всякий очередной день можно было счесть последним».

(Энколпий находит полезным союз с Евмолпом теперь, когда Аскилт стал не только ненужным, но и опасным.)

Сквозь слезы я прошу, я умоляю, чтобы он помирился и со мною — ну что же делать, раз не вольны любящие в ревнивом своем безумстве! Вопреки всему я буду стараться впредь не говорить и не делать ничего, что задевало бы. Пусть только он, наставник вольных художеств, уберет с души все, что рождает зуд, чтобы не было и следа раны. «В невозделанных и суровых краях долго лежат снега. Но там, где сияет укрощенная плугом земля, слова не успеешь вымолвить, и уже стаял легкий иней. Подобен тому и гнев, посещающий людскую грудь, — души дикие он осаждает, по утонченным — скользнет». — «Так знай же, — произнес Евмолп, — что истинно твое слово: заключаю свой гнев поцелуем. Итак, собирайте в добрый час вещи и хотите — за мной следуйте, а то меня ведите».

Он не кончил, когда толчком отворили дверь, и на пороге стал моряк с косматой бородой. «Волыним, — говорит, — Евмолп, стыда не ведаем». Все поднялись вдруг, а Евмолп нанятого слугу, давно почивавшего, высылает вперед с вещами. Мы с Гитоном собираем в дорогу все, что было, и, звездам помолившись, я всхожу на корабль.

(Энколпий на борту корабля обдумывает сложившееся положение.)

100. Пустое! Разве лучшее в природе — не общее достояние? Солнце — всем светит, а месяц в звездном сообществе, коему нет числа, всех зверей ведет на ловитву. Есть ли что краше, нежели воды? Текут же для всех! Неужели одна любовь не награда, а воровство? Да что там, я же только то признаю благом, чему люди позавидуют! Он одинокий, старый — какое от него стеснение? Да захоти он что урвать, так ведь выдаст одышка. Поставив это ниже правдоподобия и обманывая свою мятущуюся душу, я набросил на голову тунику и опять словно задремал.

Тут нежданно — судьба, кажется, захотела сокрушить мою крепость — с кормы через перекрытие раздался стон: «Он посмеялся надо мною», да так мужественно и будто знакомо для слуха, что мою трепещущую душу пронзило до основания. Тогда женщина, еще больней терзаемая тем же негодованием, произнесла разъяренно: «Если б только кто из богов дал мне в руки Гитона, ох, как бы славно я приняла этого странника». Пораженные неожиданными этими звуками, мы замерли оба. В особенности я тщился произнести что-нибудь, как бывает, когда мы скованы мучительным сном, и, дрожащими руками потянув за одежду отходившего ко сну Евмолпа, «отец, — говорю, — всеми богами — чей это корабль и кого везет — скажи ты мне?» Этот разозлился, что его обеспокоили, и говорит: «Вот, значит, для чего ты хотел залечь в самое укромное место под палубой корабельной, — чтобы покою мне не давать! Ну что тебе с того, если скажу: хозяин судна — Лих из Тарента и везет он Трифену — путешественницу».

101. Я содрогнулся, как от удара грома, горло обнажил, «наконец, — говорю, — вершится мой пагубный жребий». Гитон, лежавший у меня на груди, был как неживой. Потом, как хлынул с нас обоих пот и вернулось дыхание, обнял я колена Евмолповы, «смилуйся, — говорю, — над умирающими, потруди, то есть, свою руку во имя того, что всего нам дороже; смерть близка, и, когда бы не от тебя, была б она меньшим злом».

Ошеломленный моим ожесточением, Евмолп богами-богинями клянется в неведении того, что тут произошло и что никакого злого умысла он не имел, а простодушно и честно привел сотоварищей своих на тот самый корабль, который давно уж был у него облюбован. «Да и что за козни такие? — говорил он, — что за Ганнибал плывет с нами? Лих из Тарента, самый добропорядочный человек и хозяин не одного только этого корабля, им ведомого, но еще и поместий нескольких, глава торгового дома, везет товар на продажу. Вот каков этот Киклоп и архипират, кому мы обязаны плаваньем, а кроме него — Трифена, миловидная такая женщина; разъезжает туда-сюда в свое удовольствие». — «Их-то, — Гитон говорит, — мы и бежим» — и тут же наскоро объясняет встревоженному Евмолпу причины вражды и надвигающуюся опасность. Смущенный и растерянный, тот велит, чтобы каждый высказал свое мнение, и «вообразите, — говорит, — что мы в пещеру Киклопа вступили. Необходимо найти какой-то выход, если, конечно, не предположим крушение корабля, а вместе всеобщего освобождения от опасностей».

«О нет, — возразил Гитон, — убеди лучше кормчего направить корабль в какой-нибудь порт, за вознаграждение, конечно; убеди, что братец твой моря не переносит и теперь при смерти. Эту выдумку можно украсить смятением на лице и слезами, смотришь, движимый состраданием кормчий тебе и уступит». Евмолп возражал, что этому никак нельзя статься, «потому что большие, — говорил он, — корабли заходят лишь в порты с заливом, да и неправдоподобно это, чтобы брат изнемог так скоро. А еще, того гляди, пожелает Лих навестить, по долгу службы, болящего. Сам видишь, сколь это нам на руку — добровольно зазывать к беглецам их хозяина. Но вообразим, что можно отклонить бег могучего корабля и что Лих не беспременно свершит обход — ну а как нам сойти с корабля, чтобы нас не увидел всякий? Покрыв головы или открывшись? Покрывшись, — так не пожелает ли всякий протянуть руку помощи болящим? а открывшись, — так что это, как не подписать самим же себе приговор?»

102. «Не лучше ли, — сказал я, — действовать смело: скользнув по веревке, спуститься в шлюпку, канат отрезать, а в остальном поручить себя судьбе? Я не втягиваю в это испытание Евмолпа. Ну зачем невинному человеку разделять чужую опасность? С меня довольно, если нам при спуске поможет случай». — «Очень предусмотрительная мысль, — отозвался Евмолп, — да только как подступиться? Любой заметит уходящих, и уж конечно кормчий, который, бодрствуя ночью, следит и звезд движения. Да усни он, так ведь еще можно бы что-то, когда бы бегство свершилось с другой части корабля, а то ведь скользнуть вниз нужно с кормы, у самого кормила, там, где висит канат, держащий шлюпку. Удивлен я и тем, Энколпий, как не помыслил ты о том, что в шлюпке лежит матрос, постоянно туда назначаемый, и что нельзя этого стража избыть иначе, как убивши или выкинув силой. Можно ли это сделать, спросите у вашей смелости. Ну, а что касается меня как спутника, то я не остановлюсь перед любой опасностью, если она подает надежду на спасение. Ибо выбрасывать жизнь бессмысленно, словно пустую вещицу, не хотите, думается, и вы. Примерьте лучше, не по душе ли вам такое: запихну я вас в два мешка, ремнями перевяжу с вещами вперемешку, и сойдете за поклажу — откроем там чуточку уголки, через которые и дышать можно, и есть. Затем подыму крик, что мои наказания испугавшиеся рабы от страха перед суровой карой ночью кинулись в море. А там, как в порт зайдем, никем не подозреваемый, вынесу вас как поклажу».

«Ты нас, выходит, — заметил я, — перевяжешь, как будто каждый из нас монолит и не вынужден терпеть от желудка? будто мы и не чихаем никогда, не храпим? и все оттого, что этот род хитрости однажды удался мне счастливо? Ну, вообразим, что один день мы продержимся, а что, если долее нас задержит безветрие или противный ветер? Что станем делать? И одежды, надолго упакованные, протираются, и свитки перевязанные покорежатся. Мы ли, юноши, доселе трудов не знавшие, снесем, наподобие статуй, мешковину и узы? Нет, надо и далее искать пути к спасению. Смотрите-ка, что я придумал. Евмолп — человек пишущий, чернила у него есть наверное. Так вот, с их-то помощью переменить бы нам свою окраску с головы до пят. И вот будто рабы-эфиопы мы будем при тебе, не знающие унизительных пыток, веселые, а переменой цвета кожи проведем врагов».

«Вот-вот, — сказал Гитон, — ты еще обрежь нас, как иудеев, уши проколи в подражание арабам, мелом набели лицо, чтобы своих в нас признала Галлия — будто сама собой краска способна извратить облик и не надо многому соединиться вдруг, чтобы обман во всех отношениях был убедителен. Допустим, подкрашенное снадобьем лицо продержится подолее, положим, что от легких водяных брызг не явятся на теле пятна, не пристанет к чернилам одежда, которая и без клея нередко липнет. Что, может, нам и губы сделать отвратительно толстыми? Может, и волосы на прутиках завить? Может, лбы изрезать рубцами? Может, ноги выгнуть колесом? Может, вывернуть ступни? Может, бороду изобразить на чужеземный лад? Искусственно наложенная краска не изменяет, а пачкает тело. Вы послушайте, что приходит на ум оробелому: обвяжемка головы одеждой — и погрузимся в пучину».

103. «Да не потерпят этого ни боги, ни люди, — воскликнул Евмолп, — чтобы жизнь ваша завершилась столь жалкой кончиной. Лучше уж делайте так, как я скажу. Вы убедились на бритве, что нанятый мною — цирюльник; пускай он сейчас же обреет обоим не головы только, но и брови. После него я помечу вам лбы соответствующими знаками, чтобы у вас был вид клейменых. И вот буквы, покрыв ваши лица мнимым позором, вместе отведут подозрения ваших преследователей».

Медлить с обманом не стали, подошли украдкой к борту корабля и предоставили цирюльнику обрить нам головы. Евмолп обоим покрыл лоб огромными буквами и но всему лицу щедрой рукою вывел пресловутое надписание беглых. Нечаянно один из путешественников — тот, что, прильнув к борту, освобождал свой страдающий от качки желудок, увидел в лунном свете цирюльника, предающегося несвоевременному занятию, и, бросившись обратно на свою койку, осыпал проклятиями то, что так зловеще походило на последние обеты терпящих кораблекрушение. Пренебрегая проклятиями тошнившегося, мы принимаем строгий чин и, тихо улегшись, проводим остаток ночи в тяжком забытьи.

(Между тем Лих и Трифена видят пророческие сны. Первый рассказывает Лих.)

104. «Привиделся мне во сне Приап и сказал: „Энколпия ищешь, так знай: на твой корабль мною приведен“». Всполошилась Трифена, «ну совсем, — говорит, — словно вместе спали, ведь и ко мне Нептуново изваяние, которое я видела в том храме, что в Байях, явилось со словами: „В ладье ты Лиховой Гитона обретешь“». — «Из чего можно заключить, — заметил Евмолп, — что Эпикур был божественный муж, раз он осудил подобный вздор изящнейшим доводом».

Сны, что, подобно теням, порхая, играют умами,

Не посылаются нам божеством ни из храма, ни с неба,

Всякий их сам для себя порождает, покуда на ложе

Члены объемлет покой и ум без помехи резвится,

Ночью дневные дела продолжая. Так воин, берущий

Силою град и огнем пепелящий несчастные стогна,

Видит оружье, и ратей разгром, и царей погребенье,

И наводненное кровью пролитою ратное поле.

Тот, кто хлопочет в судах, законом и форумом бредит

И созерцает во сне, содрогаясь, судейское кресло.

Золото прячет скупой и вырытым клад свой находит.

С гончими мчится ловец по лесам, и корабль свой спасает

В бурю моряк или сам, утопая, хватает обломки.

Пишет блудница дружку. Матрона любовь покупает.

Даже собака во сне преследует с лаем зайчонка.

Так во мраке ночей продолжаются муки несчастных.

И все-таки, не желая оскорбить видение Трифены, «а кто, — говорит Лих, — мешает нам осмотреть корабль, чтобы не показалось, будто мы осуждаем деяния божественного ума?» А тот, кто ночью застал несчастную проделку — Гес было его имя, — тут и закричи: «А, так это те самые, что брились при луне худым, Зевсом клянусь, манером! Не зря же говорят, что из смертных никому не следует на судне ни ногтей снимать, ни волос, кроме той поры, когда ветер беснуется на море».

105. Взволнованный этой речью, вскипел Лих: «Это что же, кто-то стрижет волосы на судне, да еще в ночной мгле? Тащить немедленно виновных сюда, чтобы я знал, чьей головой должно очистить корабль». — «Это я, — вмешался Евмолп, — так распорядился. Не в знаменьях дело, раз я сам здесь же на корабле, а в том, что виновные чудовищно обросли волосами. Тогда, чтобы судно не превращать в застенок, велел я слегка прихорошить осужденных, а вместе и для того, чтобы буквы, коими они мечены, не прикрывались ниспадающими волосами, а так бы и кидались в глаза читающим. Они, помимо прочего, растратили мои деньги у общей подружки, где я и взял их минувшим вечером, залившихся вином и благовониями. Словом, они по сю пору пахнут остатками моего состояния…» А чтобы умилостивить богиню — покровительницу судна, положили дать обоим по сорока ударов.

Что тут медлить? Приступают к нам разъяренные матросы с канатами, чтобы презренной кровью умилостивить корабельное божество. Ну, я еще кое-как скушал три удара с доблестью спартанца. А Гитон после первого же прикосновения вскрикнул так сильно, что слух Трифены наполнился бесконечно памятным ей голосом. Тут, конечно, не у нее одной волнение — заодно и служанки, привлеченные милым звуком, все сбегаются к наказуемому. А уж Гитон разоружил матросов дивной красою и без всяких слов прося пощады у свирепых. Тут служанки возопили разом: «Гитон, это Гитон, прочь жестокие руки; Гитон, помоги, хозяйка». Склонила Трифена слух, и без того уверовавший, и опрометью летит к мальчишке. Тогда Лих, достаточно близко меня знавший, подбегает, словно и он голос слышал, и, не глядя ни на руки мои, ни на лицо, а так сразу и обратив взоры на мое мужество, протянул учтивую руку и «Энколпий, — говорит, — здравствуй». Вот и удивляйся после этого, как Одиссеева кормилица двадцать лет спустя отыскивала его рубец, видя в нем знак происхождения, если уж такой осмотрительный человек, пренебрегая какими угодно признаками и очертаниями, так научно через единственный критерий узнал беглеца. А Трифена залилась слезами, ибо, решив, что стигматы на лбу у плененных — настоящие, поверила в наказание и принялась тихо-тихо расспрашивать, на какие это работы мы угодили и чьи это свирепые руки столь ожесточены, чтобы так наказывать. А впрочем, заслуживают неприятностей беглецы, ответившие враждебностью на ее добро.

106. Как вскочил тут разгневанный Лих и «женская, — кричит, — простота! эти они-то получили язвы от клеймящего железа? Если бы чело их было опозорено этой надписью — то-то было бы нам напоследок утешение. А то ведь нас взяли изощренным подражанием, осмеяли нас надписью намалеванной». Трифена, не утратившая вполне своего сластолюбия, уже было разнежилась, но Лих, который не забыл ни совращения жены, ни той обиды, что была нанесена ему в портике Геракла, потемнев лицом, возгласил: «Ты, я полагаю, постигла, о Трифена, что бессмертные боги заботятся о делах человеческих! Это они привели беспечных преступников к нам на корабль, они согласным соответствием сновидений предупредили об их действиях. А потому размысли, надлежит ли извинять тех, кого сам бог прислал для возмездия? Что меня касается, то я не жесток, но я боюсь, как бы самому не претерпеть то, от чего их избавляю». И вот Трифена, пристыженная столь набожной речью, не только не противится наказанию, более того, готова споспешествовать столь праведной мести. Да она и обиду понесла не меньшую, чем Лих, когда в собрании народа была оскорблена щекотливая ее честь.

(Евмолп пытается примирить стороны.)

107. «Меня, как человека, полагаю, довольно известного, избрали они посредником в этом деле, поручив примирить их с теми, с кем когда-то соединяла их близкая дружба. Не думаете же вы, что юноши случайно угодили к вам в сети, — это при том, что всякий путешественник прежде всего справляется, чьему попечению он себя препоручает. Смягчите же ваши души их повинной и дозвольте свободным людям идти без помехи, куда они направились. Ведь и свирепые, неумолимые хозяева сдерживают свою жестокость, ежели в конце концов раскаяние привело беглых назад; и врагов щадим, когда сдаются. Чего еще добиваетесь, чего желаете? Перед вашими взорами лежат, умоляя, юноши свободнорожденные, честные, и третье, что еще сильнее, — те, что некогда были близки вам. Да когда б они, клянусь Гераклом, деньги ваши растратили, когда б они предательством оскорбили ваше доверие, и то могли бы вы насытиться тою карой, какую теперь видите. Вот оно — рабство на их челе, вот лица свободных, осужденные добровольным, а впрочем законным, наказанием». Прервал Лих это просительное заступничество и говорит: «Слушай, не запутывай ты дела, обсуждай лучше все по отдельности. Прежде всего: если волей пришли, волосы зачем с головы сняли? Нет, кто изменяет облик, с обманом пришел, а не с повинной. Далее, если они искали милости через твое посредничество, для чего ты все делал так, чтобы укрыть тобою опекаемых? Отсюда видно, что нечаянный случай завел виновных в сети, ты же искал лишь обмануть неукоснительное наше внимание. А когда нас изобличаешь, вопя, что они свободнорожденные, честные, так смотри, как бы беззастенчивостью не попортил ты дела. Что делают потерпевшие там, где обвиняемые сами приходят за наказанием? Они нам были друзья? — тем более заслужили казни, ибо тот, кто незнакомым наносит ущерб, — разбойник, а кто друзьям — почитай, что отцеубийца». Евмолп поспешил перебить столь опасную декламацию. «Понимаю, — говорит, — ничего нет гибельнее для этих несчастных юношей, чем то, что они ночью волосы постригли; это доказывает, что они угодили на корабль, а не взошли на него. О, если б это дошло до вашего слуха столь же ясно, сколь просто было на деле. Еще до того, как сесть им на корабль, им хотелось снять с себя этот тяжкий и ненужный груз, но попутный ветер помешал их заботам о внешности. А здесь не подумали они, что так это важно, где они сделают то, что вознамерились сделать, — не ведали они ни знамений этих, ни морских законов». — «Какой же, — сказал Лих, — прок умоляющим от бритья? Разве к лысым больше жалости? Да какой вообще прок через толмача искать правды? Что скажешь, разбойник? Какая такая саламандра бровь тебе выжгла? Какому богу обрек ты прядь? Ответствуй, козлище!»

108. Трепеща в страхе наказания, я оцепенел и не умел найтись что сказать в деле совершенно очевидном. Смущенный, некрасивый — кроме безобразно оголенной головы я и бровями был лыс не менее, чем челом, — я был из тех, кому не идут никакие поступки, никакие речи. Когда ж обмыли влажной губкой плачущее лицо, а чернила, расплывшись по щекам, покрыли тучей сажи все черты его, гнев перешел в ярость. Евмолп заявляет, что не позволит кому бы то ни было чернить свободнорожденных противу правды и закона и противодействует угрозам разъяренных людей не голосом только, но и рукою. К противодействию его присоединяется и наемный его спутник, да еще один-два слабосильных путешественника, обернувшиеся скорее душевным утешением, чем боевым подкреплением. Себе я не просил пощады, но, простирая руку к глазам Трифены, кричал звонким голосом свободного человека, что прибегну к силе, когда не отстанет от Гитона эта преступная женщина, которая одна на всем корабле заслуживает плетей. Дерзость моя разожгла еще более гнев Лиха, который вознегодовал, что я, позабыв о собственном деле, кричу, видите ли, о других. Воспламенилась и Трифена, рассвирепевшая от оскорбления; все многолюдство, бывшее на корабле, из-за нее разделяется надвое. Тут наемный цирюльник, вооружившись сам, роздал нам свои приборы; там Трифенины домочадцы изготовились идти на нас с голыми руками, между тем как служанки оснащали сражение воплем, и один только кормчий грозился оставить управление кораблем, если не прекратятся эти безумства, по прихоти каких-то подонков происшедшие. И тем не менее неистовство сражающихся не унималось, ибо те дрались во отмщение, мы — во спасение. Многие тут, правда, заживо валились с обеих сторон, больше было таких, кто, будто с сечи, уходили окровавленные от ран, и все же ничуть не слабела ярость. Тогда отважный беспредельно Гитон подносит беспощадную бритву к своему мужеству и угрожает отрезать то, что послужило причиною стольких бед. Противится Трифена безмерному преступлению, уже и не скрывая, что простила. Я тоже при всякой возможности прикладывал к горлу цирюльничий нож, собираясь зарезаться не более, чем Гитон — содеять то, чем угрожал. Он, впрочем, играл трагедию смелее, ибо знал, что у него та самая бритва, которой уже случалось ему полоснуть себе шею. Наконец, поскольку ряды противников держались стойко и было очевидно, что это не какая-нибудь заурядная война, добился-таки кормчий, чтобы Трифена, выступив в качестве вестника, начала переговоры о перемирии. И вот, после того как, по обычаю предков, даны были залоги взаимного доверия, она простирает масличную ветвь, позаимствованную ради этого у корабельной заступницы, и отваживается открыть переговоры.

Что за безумье, — кричит. — Наш мир превращается в бойню!

Чем заслужила ее наша рать? Ведь не витязь троянский

На корабле умыкает обманом супругу Атрида,

И не Медея в борьбе ярится над братнею кровью.

Сила отвергнутой страсти мятется! О, кто призывает

Злую судьбу на меня, средь волн потрясая оружьем?

Мало вам смерти моей? Не спорьте в свирепости с морем

И в пучины его не лейте крови потоки.

109. Покуда женщина изливала это в смятенных кликах, бой потихоньку остыл, и руки, к миру призванные, отреклись от войны. Ловит миг покаяния наш вождь Евмолп и, не без живости отчитав Лиха, подписывает мирный договор, состоявший из следующих параграфов: «Согласно твоему обещанию, ты, Трифена, да не посетуешь на Гитона за какую-либо обиду, а если и было что содеяно до нынешнего дня, не станешь ни предъявлять, ни взыскивать; и не востребуешь у мальчика ничего против его воли — ни объятия, ни поцелуя, ниже встречи с любовным умыслом, кроме как в случае оплаты вышеназванного вперед в размере ста денариев наличными. Так же и ты, Лих, согласно твоему обещанию, не станешь преследовать Энколпия ни словом сердитым, ни взглядом и не станешь сыскивать, где он спит ночью, а буде станешь, то за каждое такое нарушение отсчитаешь двести денариев наличными». Таковы были слова договора, по которому мы сложили оружие, а чтобы не оставалось и после клятвы каких-либо следов гнева на душе, решено смыть прошлое поцелуями. При всеобщем содействии спадает ненависть, и угощение, наперебой предлагаемое, приводит единодушие с веселием. Тогда зазвенел песнею весь корабль, а поскольку безветрие внезапно остановило бег судна, одни пустились острогою добывать играющую рыбу, другие льстивой приманкой завлекали уклончивую добычу. А вот уже уселись на рею морские птицы, которых скрепленными тростинками уловил искушенный охотник, и те, увязая в клейком плетении, попадали прямо в руки. Летающий пух уносим был ветерком, а перья никчемно метались в пенной влаге.

Уже Лих опять мирился со мною, уже Трифена брызгала на Гитона с донышка своей чаши, когда Евмолп, размякший от вина, рассудил за благо сделать выпад против лысых и клейменых, но, исчерпав запас далеко не удачных шуток, вернулся к своему стихотворству и прочел нечто элегическое о волосах…

Кудри упали с голов, красы наивысшая прелесть.

Юный, весенний убор злобно скосила зима,

Ныне горюют виски, лишенные сладостной тени.

В выжженном поле едва наспех торчат колоски.

Сколь переменчива воля богов! Ибо первую радость,

В юности данную нам, первой обратно берет.

Бедный! только что ты сиял кудрями,

Был прекраснее Феба и Фебеи.

А теперь ты голей, чем медь, чем круглый

Порожденный дождем сморчок садовый.

Робко прочь ты бежишь от дев-насмешниц.

И чтоб в страхе ты ждал грядущей смерти,

Знай, что часть головы уже погибла.

110. Он желал, кажется, читать далее и еще нелепее, но тут служанка Трифены отводит Гитона в нижнюю часть корабля и голову мальчика украшает хозяйкиным париком. Да что там, — она и брови вынимает из коробочки и, следуя искусно за былыми очертаниями, возвращает назад совершенную его красоту. Теперь признала Трифена Гитона истинного и, вся в слезах, наконец-то целует мальчика по чести. А я, хоть и радовался, что к мальчику вернулась прежняя краса, то и дело прятал лицо, понимая, что я изрядно обезображен, раз даже Лих не удостоивает меня того, чтобы сказать мне несколько слов. И вот на помощь моей беде пришла та же служанка; отозвав в сторону, она и меня украсила не менее изящной прической; лицо получилось даже привлекательнее, оттого что парик был русый.

Тогда Евмолп, этот защитник страждущих и созидатель утвердившегося мира, чтобы веселье не погрязло в бессловесности, принялся метить в женскую ветреность: до чего просто они влюбляются, как скоро позабывают даже сыновей, и что ни одной нет женщины настолько целомудренной, чтобы случайное желание не довело ее даже до буйства. И это он не о древних каких-то трагедиях и не об именах, веками ославленных, а про то, что случилось на его веку и о чем он готов поведать, если нам угодно. Когда же лица всех, равно как и уши, обратились к нему, он начал так:

111. «Жила в городе Эфесе мужняя жена, да такая скромная, что даже от соседних стран стекались женщины, чтоб на нее подивиться. Когда скончался у нее супруг, она не удовольствовалась тем только, чтоб его проводить, как обыкновенно делается, распустивши волосы и терзая на глазах у собравшихся обнаженную грудь, но последовала за покойником в усыпальницу и, поместив в подземелье тело, стала, по греческому обычаю, его стеречь, плача денно и нощно. Так она себя томила, неминуемо идя к голодной смерти, и ни родные не умели ее уговорить, ни близкие; последними ушли с отказом должностные лица, и всеми оплаканная пять уже дней голодала беспримерной доблести женщина. Рядом с печальницей сидела служанка из верных верная, которая и слезами помогала скорбящей, а вместе и возжигала угасавший часом могильный светильник. В целом городе только о том и толковали, и люди всякого звания признавали единодушно, что просиял единственный и неподдельный образчик любви и верности.

Об эту самую пору велел тамошний правитель распять на кресте разбойников, и как раз неподалеку от того сооружения, где жена оплакивала драгоценные останки. И вот, в ближайшую ночь воин, приставленный к крестам ради того, чтобы никто не снял тела для погребения, заметил и свет, так ярко светившийся среди могил, и вопль скорбящей расслышал, а там по слабости человеческой возжелал дознаться, кто это и что делает. Спускается он в усыпальницу, и, увидев прекраснейшую из жен, остановился пораженный, будто перед неким чудом и загробным видением. Потом только, приметив мертвое тело и взяв в рассмотрение слезы на лице, ногтями изодранном, сообразил он, конечно, что тут такое: невмоготу женщине перенесть тоску по усопшем. Приносит он в склеп что было у него на ужин и начинает уговаривать печальницу не коснеть в ненужной скорби и не сотрясать грудь свою плачем без толку: у всех-де один конец, одно же и пристанище и прочее, к чему взывают ради исцеления израненных душ. Но та, услышав нежданное утешение, еще яростней принялась терзать грудь и рвать волосы, рассыпая их на груди покойного. Однако не отступил воин, более того, с тем же увещанием отважился он и пищу протянуть бедной женщине, пока, наконец, служанка, совращенная ароматом вина, сама же к нему не потянула руки, побежденной человечностью дарователя, а там, освеженная едой и питьем, принялась осаждать упорствующую хозяйку, говоря так: „Ну какая тебе польза исчахнуть от голода? заживо себя похоронить? погубить неповинную жизнь прежде, чем повелит судьба?

Мнишь ли, что слышат тебя усопшие тени и пепел?

Ужель не хочешь вернуться к жизни? рассеять женское заблуждение и располагать, покуда дано тебе, преимуществами света? Да само это тело мертвое должно призывать тебя к жизни“. Что ж, нет никого, кто негодовал бы, когда его понуждают есть и жить. А потому изможденная воздержанием нескольких дней женщина позволила сломать свое сопротивление и принялась есть не менее жадно, чем служанка, что сдалась первою.

112. Ну, вы же знаете, к чему обыкновенно манит человека насыщение. Той же лаской, какою воитель достиг того, чтобы вдова захотела жить, повел он наступление и на ее стыдливость. Уже не безобразным и отнюдь не косноязычным казался скромнице мужчина, да и служанка укрепляла их расположение, повторяя настойчиво:

…Ужели отвергнешь любовь, что по сердцу?

Или не ведаешь ты, чьи поля у тебя пред глазами?

Не стану медлить. Не отстояла женщина и этот свой рубеж, а воин-победитель преуспел в обоих начинаниях. Словом, ложились они вместе, и не той только ночью, когда свершилось их супружество, но и на другой, и на третий день, запирая, конечно же, вход в усыпальницу, так что всякий, знакомый ли, или нет, подходя к памятнику, понимал, что тут над телом мужа лежит бездыханно стыдливейшая из жен. А воин, надо сказать, увлеченный и красотой женщины, и тайной, все, что только находил получше, закупал и нес, чуть смеркнется, в усыпальницу. Когда же заметили родные одного из повешенных, что ослаб надзор, ночью стащили своего с креста и отдали последний долг. Воин, которого так провели, покуда он нежился, наутро видит, что один крест остался без тела, и в страхе наказания рассказывает женщине о происшедшем: приговора суда он ждать не станет, а лучше своим же мечом казнит себя за нерадение; пусть только она предоставит ему место для этого, и да будет гробница роковою как для мужа, так и для друга. Не менее жалостливая, чем стыдливая, „да не попустят, — воскликнула женщина, — боги, чтобы узреть мне разом двойное погребение двоих людей, которые мне всего дороже. Нет, лучше я мертвого повешу, чем убью живого“. Сказала и велит вынуть тело мужа из гроба и прибить к пустующему кресту. Не пренебрег воин выдумкой столь распорядительной жены, а народ на другой день дивился, как это покойник на крест угодил».

113. Матросы хохотом встретили эту повесть, а Трифена, заметно покраснев, спрятала влюбленное лицо на плече Гитона. Но не смеялся Лих! Сердито дернув головой, «судил бы, — говорит, — по закону тот правитель, так полагалось бы останки отца семейства снести в гробницу, а жену — на крест». Уже приходили ему, верно, на память Гедила и корабль, обездоленный любострастным побегом. Однако достигнутые соглашения не дозволяли поминать прежнее, да и веселье, овладевшее сердцами, не давало места злопамятности. Тем временем Трифена, прильнув к Гитону, то и дело лобзаниями покрывала его грудь, а то вдруг начинала прихорашивать безволосую его голову. Я же, болезненно страдая от этого обновленного союза, не пил, не ел, а только искоса бросал на обоих угрюмые взгляды. Меня ранил каждый поцелуй, всякая нежность, изобретаемая этой разнузданной женщиной. Я все не мог разобрать, сержусь ли более на мальчишку, что подругу мою похитил, или на подругу, что мальчишку мне совращает: то и другое противно было моим глазам, угнетая боле, чем былое пленение. К тому же Трифена не заговаривала со мной, будто мы не знакомы и не был я прежде милым ее другом; и Гитон не удостоивал меня хотя бы заурядного привета, ни даже — трудно ли? — слова человеческого, опасаясь, полагаю, задеть свежие еще рубцы столь недавно исцеленной дружбы. Грудь моя наполнилась слезами, рожденными болью, а прикрытая вздохами скорбь едва не прервала моего дыханья.

(Картины безумств, в которых участвуют, по-видимому, Лих и служанка Трифены.)

Он покушался стать соучастником наслаждений, не облекаясь в надменность власти, но ценя сговорчивость дружества… «Ежели есть в тебе сколько-нибудь благородной крови, ты не оценишь ее дороже, чем девку уличную. Ежели ты муж, не пойдешь на непотребство».

(Очередная неудача Энколпия.)

Всего постыднее для меня было бы, если б Евмолп видел все, что тут произошло, — того гляди пойдет, по суесловию своему, казнить стихами…

Евмолп клятвенно меня заверил…

114. Покуда мы переговариваемся о том о сем, взъерошилось море и тучи, отовсюду сошедшиеся, мраком одели день. Матросы обеспокоенно бегут по своим местам и спускают паруса пред непогодою. Но переменчив был ветер, вздымавший воды, и не ведал кормчий, куда направить бег корабля. То к Сицилии повлекло его, то — все чаще — в сторону Италийского брега поворачивал властитель Аквилон мечущуюся по воле волн ладью. Опаснее порывов ветра была, однако, непроглядная тьма, внезапно прогнавшая свет дня, так что кормчий не видел даже и буга. Когда же, о Геракл, явственно стало конечное разрушение, Лих, трепеща, протянул ко мне руки с мольбою. «Энколпий, — говорит, — помоги гибнущим, верни, говорю, теперь же кораблю то священное одеяние с систром вместе. Богом молю, сжалься, как не раз бывало с тобою». Он еще выкрикивал эти слова, а уже ветер бросил его в море, и бездна, захватив в свой злобный водоворот, закружила и поглотила его. А Трифену успели-таки схватить преданные ей рабы, чтобы поместить в шлюпку и вместе с большей частью поклажи увезти от верной погибели.

Я плакал сокрушенно, обнимая Гитона. «Заслужили мы, — кричал я, — чтобы общею смертью соединили нас боги, но судьба не дозволяет, жестокая. Вот-вот опрокинет поток, вот-вот разнимет гневное море объятия любящих. Что ж, коль воистину любим тобою Энколпий, лобзай меня, покуда можно, отними у надвигающейся судьбины последнюю эту радость». Только я сказал это, а уж Гитон сложил с себя одежды и, укрывшись под одной туникой со мною, подставил лицо для поцелуя. А чтобы завистливая волна не разлучила слившихся воедино, охватил он обоих одним поясом, проговоривши: «Что бы там ни было, будет долее носить нас единительница-смерть, а коли захочет милосердно выбросить вместе на один берег, так либо закидает каменьем мимопрохожий добрый человек, либо вместе погребут бездумные пески, ибо тем кончается даже ярость пучины». Я принимаю эти предельные узы и, предуготовившись к неминуемому концу, ожидаю нестрашной уже кончины. А буря тем временем, исполняя порученное судьбою, овладевала остатками нашего корабля. Ни мачты не осталось, ни кормила, ни каната, ни весла — теперь он следовал влажным потокам, словно грубый, человеком не тронутый чурбан.

(Корабль гибнет. Энколпий и Гитон спасены.)

Повыскакивали добычи ради рыбаки на резвых, малых своих суденышках. Когда ж увидели, что есть тут кое-кто, чтобы защищать свое достояние, сменили жестокость на услужливость.

(Герои ищут Евмолпа.)

115…Мы слышим необычное мычание под капитанской каютой и как бы рык некоего чудища, желающего выйти на волю. Идем на звук и находим Евмолпа, который сидит, записывая стихи на обширнейшем пергаменте. Подивившись тому, что он нашел время в соседстве со смертью сочинять стихотворение, мы вытаскиваем его, а на его вопли отвечаем, чтоб в себя пришел. А он рассердился, что мешают, и «дайте мне, — кричит, — мысль завершить; не выходит концовка». Я на психопата этого налагаю руку, велю и Гитону подойти, чтобы вытащить на землю завывающего стихотворца.

Наконец-то справившись с этим делом, входим, скорбные, в хижину рыбаря и, кое-как подкрепившись намокшей в кораблекрушении пищей, уныло проводим ночь. На другой день, когда мы держим совет, в какую сторону нам податься, вдруг вижу, как подгоняемое легким переплеском волн несет к берегу тело человека. Подхожу, печальный, и увлажненным взором гляжу на вероломство моря. «А ведь его, — кричу, — ждет спокойно в каком-нибудь уголке земли жена, или сын, бурь не ведающий, или отец — ведь, конечно, оставил он кого-то, кого поцеловал на прощание. Вот она, мысль смертная, вот мечтания высокие. Глянь, каково человек плавает!» Я еще оплакивал незнакомого этого человека, когда волна выплеснула его на берег с лицом сохранившимся, и я узнал недавно столь грозного, непримиримого Лиха, простертого чуть ли не у ног моих. Теперь уж не удерживал я более слез, еще и в грудь себя ударил и раз и другой. «Где же, — говорил я, — теперь гнев твой, где твое самовластие? Вот лежишь ты добычею и рыбе и зверю. Ты, кто хвалился недавно своею силой и властью — от корабля столь великого и доски не имеешь после его разрушения. Что же, смертные, наполняйте высокими мечтаньями грудь вашу! Что ж, будьте расчетливы, на тысячу лет размеряйте богатство, обманом добытое. А он, верно, еще накануне заглядывал в расчеты своего имущества, назначал себе, может статься, и день, когда на родину вернется. О боги и богини! Далеко же лег он от намеченной цели! И ведь не одно только море такой веры для смертных. Того в бою обманет оружие, другой погребен своими же пенатами, рухнувшими за чистой молитвой. У того падение из коляски вышибает торопливую душу, ненасытного душит снедь, воздержного — голодание. Всмотрись — везде кораблекрушение! — Но тот, кто в водах погиб, погребения не получает. — А будто это важно, каким образом сгинет тело обреченное — в огне ли, в воде или так. Что там ни делай, а только к тому же все придет. — Так ведь звери дикие растерзают тело. — А будто лучше, чтоб пожрал огонь? Да не считаем ли мы его худшим из наказаний, когда на рабов разгневаны? Тогда не безумно ли — на все идти, чтобы ничего от нас не осталось за гробом? — И вот костер, рукою недруга сложенный, пожирает Лиха. А Евмолп, сочиняя могильную надпись, в поисках смыслов вдаль устремляет взгляд».

116. Исполнив долг, как положено, мы пускаемся в назначенный путь и через некоторое время взбираемся, взмокшие, на гору, откуда невдалеке видим селение, стоящее на высокой твердыне гор. Блуждая, мы не знали, что там, пока вилик какой-то не уведомил, что это — Кротон, город очень древний и некогда первый в Италии. А когда мы принялись разведывать пристальнее, что за люди населяют этот благословенный край и какого рода занятия они особенно поощряют после того, как богатство их потерпело от частых войн, «милые гости, — сказал тот, — если вы люди дела, перемените ваше намерение и поищите иной опоры в жизни. А если вы — люди более тонкого свойства и готовы непрестанно лгать, тогда у вас точно будет пожива. Потому как в этом городе не книжная страсть процвела, не красноречие поселилось, не скромность, не нравы чистые несут свой плод, нет, сколько ни видно людей в этом городе, все, скажу я вам, на две разделились части. Одни ловят, другие ловятся. В городе этом никто себя детьми не обременит, потому что у кого наследники, того ни на обед, ни в театр не пускают; отлученные от всех благ, эти таятся в сени позора. Зато другие, кто никогда не был женат и ближайшего родства не имеет, те высших достигли почестей, ибо их одних признают воинами, одних смелыми и надежными. В селенья вступаете, — сказал он, — подобные полям зачумленным, где нет ничего, кроме трупов терзаемых и вранов терзающих».

117. Проницательный Евмолп со вниманием отнесся к странным этим вещам и признался, что ему не отвратителен такой род обогащения. Я полагал, что старик шутит по легкомыслию поэтическому, но тут он: «О, когда б были мы оснащены прилично, то есть иметь бы нам одежду человеческую — великолепное орудие для придания веры обману, — тогда, Гераклом клянусь, не упустил бы я такой добычи, а повел бы вас немедля вперед к несметным богатствам». Тут я обещаю все, чего б он ни попросил, пришлось бы только по вкусу одеяние, этот спутник добытчика, и все, что когда-то принесло ограбление виллы Ликурга. Ну а на ежедневный расход даст матерь богов, которой нельзя не верить.

«Что ж мы медлим, — говорит Евмолп, — фабулу сочинить? Давайте, делайте из меня господина, когда по душе это предприятие». Никто не решился осудить ремесло, затрат не требующее. А чтобы все надежно хранили обман, мы принесли Евмолпу клятву: пусть нас жгут, вяжут, бьют или умерщвляют железом и что бы ни приказал Евмолп. Словно истовые гладиаторы, мы предаем безусловно господину свое тело и душу. Свершив присягу, мы одеваемся рабами и приветствуем господина, а заодно принимаем к сведению, что Евмолп похоронил сына, юношу великого красноречия и будущности, а потому, безутешный старец, покинул он свой город, чтобы не видеть всякий день сыновних клиентов и приятелей, да могилу — причину слез. Сверх того несчастья подоспело кораблекрушение, в котором потерял он более двух миллионов сестерциев — утрата для него, разумеется, нечувствительная, если б, лишившись прислуги, не утратил он привычных удобств. Кроме прочего он владеет и в Африке тридцатью миллионами сестерциев в виде поместий и капитала, а людей, принадлежащих его дому, столько рассеяно по Нумидийским просторам, что впору Карфаген брать. По тому же уговору велим Евмолпу кашлять непрестанно и, конечно же, из-за изнурительного поноса громко осуждать любое блюдо; говорить же все о золоте да серебре, о том, как подводят поместья и вечно не родит земля; да еще чтоб сидел ежедневно за расчетами, переписывая, кому что отказывает. А еще — для полноты сценария — всякий раз, как он будет звать кого из нас, чтобы кликал все разными именами, из чего выступит явственно, что у господина в памяти и те, кого сейчас с ним нет.

Приняв такой распорядок, богам молимся, да окончат это счастливо и успешно, и пускаемся в путь. Да вот беда, Гитон худо тянул под непривычным грузом, а нанятый Коракс, хулитель труда, то и дело кляня торопливость, грозил, что либо бросит поклажу, либо убежит с грузом вместе. «Вы думаете, — говорил он, — я лошадь или баржа для каменья? Я человеком нанимался, не мерином. И такой же свободный, как вы, только отец состояния мне не оставил». Не довольствуясь поносными речами, он время от времени вздымал ногу и наполнял дорогу столь же непристойным треском, сколь и запахом. Эта ветреность очень смешила Гитона, который провожал каждый такой встреск соответственным преобразованием голоса.

(Понимая, что спутникам от этого не уклониться, Евмолп готовит почву для чтения своей новой поэмы.)

118. «Многих, — сказал Евмолп, — ввело в соблазн, о юноши, стихотворство. Ибо всякий, кто расположил строчку по стопам и скроил смысл из слов не самых грубых, сейчас же мнил себя на Геликоне. Измученные службой на форуме, они устремляются к поэтической тишине словно к заветной гавани, полагая, что легче вывести стихотворение, чем контроверсу, расцвеченную пустозвонными изреченьями. Между тем дух возвышенный не терпит здравомыслия, а душа не способна ни зачать, ни разродиться, пока не залита мощным потоком книжности. Бежать надо всякой, скажем так, словесной подлости и вести речь далеко от толпы, чтобы исполнилось „Прочь отойди, народ непосвященный“. А еще надо заботиться, чтобы не выпирали фразы, выделяясь из тела речи, но давали бы краску единой ткани. Свидетелями Гомер, и лирики, и римлянин Вергилий, и Гораций, на изумление удачливый. Потому что другие либо не видели пути, к стихотворству ведущего, либо увидели, но боялись на него ступить. Вот огромный предмет — война гражданская: возьмись за эту неистощимую материю любой, кто не напоен книжностью, так рухнет под бременем. Тут же не события исторические надо бы охватить, это гораздо лучше историки делают; необходимо следовать извилистыми путями божественного мироправления и, благодаря сказочной кручености высказываний, так взвить вольный дух, чтобы явилось скорее прозрение исступленной души, чем свидетельскими показаниями подкрепляемая достоверность. Вот, если позволите, хоть этот опыт, не вполне еще отделанный».

119. ПЕСНЬ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Римлянин, всех победив, владел без раздела вселенной:

Морем, и сушей, и всем, что двое светил освещают.

Но ненасытен он был. Суда, нагруженные войском,

Рыщут по морю, и, если найдется далекая гавань

Или иная земля, хранящая желтое злато,

Значит, враждебен ей Рим. Среди смертоносных сражений

Ищут богатства. Никто удовольствий избитых не любит,

Благ, что затасканы всеми давно в обиходе плебейском.

Так восхваляет солдат корабельный эфирскую бронзу;

Краски из глубей земных в изяществе с пурпуром спорят,

С юга шелка нумидийцы нам шлют, а с востока китайцы.

Опустошает для нас арабский народ свои нивы,

Вот и другие невзгоды, плоды нарушения мира!

Тварей лесных покупают за злато и в землях Аммона,

В Африке дальней спешат ловить острозубых чудовищ,

Ценных для зрелищ убийц. Чужестранец голодный, на судне

Едет к нам тигр и шагает по клетке своей золоченой,

Завтра при кликах толпы он кровью людскою упьется.

Горе! Стыдно мне петь позор обреченного града!

Вот, по обычаю персов, еще недозрелых годами

Мальчиков режут ножом и тело насильно меняют

Для сладострастных забав, чтоб назло годам торопливым

Истинный возраст их скрыть искусственной этой задержкой.

Ищет природа себя, но не в силах найти, и эфебы

Нравятся всем изощренной походкою мягкого тела,

Нравятся кудри до плеч и одежд небывалые виды,—

Все, чем прельщают мужчин. Привезенный из Африки ставят

Стол из лимонного древа, что краской рябин неудачно

С золотом спорит; рабы уберут его пурпуром пышным,

Чтоб восхищал он умы. Вкруг этих заморских деревьев,

Всеми напрасно ценимых, сбираются пьяные толпы.

Жаден бродяга-солдат, развращенный войной, ненасытен:

Выдумки — радость обжор; и клювыш из волны сицилийской

Прямо живьем подается к столу; уловляют в Лукрине

И продают для пиров особого вида улиток,

Чтоб возбуждать аппетит утомленный. На Фасисе, верно,

Больше уж птиц не осталось: одни на немом побережье

Средь опустевшей листвы ветерки свою песнь распевают.

То же безумство на Марсовом поле: подкуплены златом,

Граждане там голоса подают ради мзды и наживы.

О, продажный народ и продажные сонмы сената!

Плебс рукоплещет за деньги; исчезла свободная доблесть

Прежних старейшин, и власть изменила прожившим именье.

Даже величие прежних родов обесчещено златом.

Изгнан народом Катон побежденный; но более жалок

Тот, кто, к стыду своему, лишил его ликторских связок.

Ибо — и в этом позор для народа и смерть благонравья! —

Не человек удален, а померкло владычество Рима,

Честь сокрушилась его, и Рим, безнадежно погибший,

Сделался сам для себя никем не отмщенной добычей.

Рост баснословный процентов и множество медной монеты —

Эти два омута бедный народ, завертев, поглотили.

Кто господин в своем доме? Заложено самое тело!

Так вот сухотка, неслышно до мозга костей проникая,

Яростно члены терзает, и все ухищрения тщетны.

Ищут спасенья в войне и, достаток на роскошь растратив,

Ищут богатства в крови. Для нищего наглость — спасенье.

Рим, погрузившийся в грязь и лежащий в немом отупенье,

Может ли чем-нибудь быть пробужден (если здраво размыслить),

Кроме свирепой войны и страстей, возбужденных оружьем?

120. Трех вождей унесла Фортуна, которых жестоко

Злая, как смерть, Эниб задавила под грузом оружья.

Красс у парфян погребен, на почве Ливийской — Великий,

Юлий же кровью своей обагрил непризнательный город.

Точно не в силах нести все три усыпальницы сразу,

Их разделила земля. Воздаст же им почести слава.

Место есть, где среди скал зияет глубокая пропасть

В Парфенопейской земле по пути к Дикархиде великой;

Воды Коцита шумят в глубине, и дыхание ада

Рвется наружу из недр, пропитано жаром смертельным,

Осенью там не родятся плоды; даже травы не всходят

Там на веселом лугу; никогда огласиться не может

Мягкий кустарник весеннею песней нестройной и звучной —

Мрачный там хаос царит, и торчат ноздреватые скалы,

И кипарисы толпой погребальною их окружают.

В этих пустынных местах Плутон свою голову поднял.

Пламя пылает на ней и лежит слой пепла седого.

С речью такой обратился отец к Фортуне крылатой:

«Ты, что богов и людей подчиняешь всесильною властью

И не миришься никак ни с одною устойчивой властью,

Новое мило тебе и постыло то, что имеешь,

Разве себя признаешь ты сраженной величием Рима?

Иль ты не в силах столкнуть обреченной на гибель громады?

В Риме давно молодежь ненавидит могущество Рима,

Об охраненье добытых богатств не заботясь. Ты видишь

Пышность добычи, ведущую к гибели роскошь богатых,

Строят из злата дома и до звезд воздвигают строенья.

Волны из скал выжимают и море приводят на нивы,

И над порядком природы глумясь, беспрестанно мятутся.

Даже ко мне они в царство стучатся, и почва зияет.

Взрыта орудьями этих безумцев, и стонут пещеры

В опустошенных горах, и прихотям служат каменья.

А сквозь отверстья на свет ускользнуть надеются души.

Вот почему, о Судьба, нахмурь свои мирные брови,

Рим побуждая к войне, мой удел мертвецами наполни.

Да уж давненько я рта своего не омачивал кровью,

И Тисифона моя не омыла несытого тела

С самых с тех пор, как поил клинок свой безжалостный Сулла

И взрастила земля орошенные кровью колосья».

121. Вымолвив эти слова и стремясь протянуть свою руку

Грозной Судьбе, расщепил он землю великим зияньем.

Тут беспечная так ему отвечала Фортуна:

«О мой родитель, кому подчиняются недра Коцита!

Если дозволено мне безнаказанно истину молвить,

С волей твоей я согласна. Затем что не меньшая ярость

В сердце кипит и в крови не меньшее пламя пылает.

Как я раскаялась в том, что о Римских твердынях радела!

Как я дары ненавижу свои! Пусть им стены разрушит

То божество, что построило их. Я всем сердцем желаю

В пепел мужей обратить и кровью душу насытить.

Вижу Филиппы, покрытые трупами двух поражений,

Вижу могилы иберов и пламя костров фессалийских,

Внемлет испуганный слух зловещему лязгу железа.

В Ливии чудится мне, как стонут, о Нил, твои веси

В чаянье битвы Актийской, в боязни мечей Аполлона.

Ну, так раскрой же скорей свое ненасытное царство,

Новые души готовься принять. Перевозчик едва ли

Призраки павших мужей на челне переправить сумеет:

Флот ему нужен. А ты пожирай убитых без счета,

О Тисифона, и жуй, бледноликая, свежие раны:

Целый истерзанный мир спускается к духам Стигийским».

122. Еле успела сказать, как, блесками молний пробита,

Вздрогнула туча, но тут же отсекла прорвавшийся пламень.

В страхе присел повелитель теней и застыл, притаившись

В недрах земли, трепеща от раскатов могучего брата.

Вмиг избиенье мужей и грядущий разгром объявились

В знаменьях вышних богов. Титана лик искаженный

Сделался алым, как кровь, и подернулся мглою туманной,

Так что казалось, уже столкнулись гражданские рати.

В небе с другой стороны свой полный лик погасила

Кинфия, светлый взор отвратив от убийств. Громыхали,

Падая с горных вершин, разбитые скалы;

Реки, покинув русло наудачу, усохнуть готовы.

Звон мечей потрясает эфир, и военные трубы

Марса грозно зовут. И Этна, вскипев, изрыгнула

Пламень досель небывалый, взметая искры до неба.

Вот среди свежих могил и тел, не почтенных сожженьем,

Призраки ликом ужасным и скрежетом злобным пугают.

В свите невиданных звезд комета сеет пожары,

Сходит Юпитер могучий кровавым дождем на равнины,

Знаменье это спешит оправдать божество, и немедля

Цезарь, забыв про покой и движимый жаждой отмщенья,

Галльскую бросил войну: гражданскую он начинает.

В Альпах есть место одно, где скалы становятся ниже

И открывают проход, раздвинуты греческим богом,

Место есть, где алтари Геракла стоят, где седые,

Вечно зимой убеленные, к звездам стремятся вершины,

Будто бы небо свалилось на горы. Ни солнце лучами

Вида не в силах смягчить, ни теплые вешние ветры:

Всё там оковано льдом и посыпано инеем зимним.

Может вершина весь мир удержать на плечах своих грозных.

Цезарь могучий, тот кряж попирая с веселою ратью,

Это место избрал и стал на скале высочайшей.

Взглядом широким окинул кругом Гесперийское поле.

Обе руки простирая к небесным светилам, воскликнул:

«О всемогущий Юпитер и вы, о Сатурновы земли,

Вы, что так рады бывали победам моим и триумфам,

Вы мне свидетели в том, что я Марса зову не охотой

И не охотой подъемлю я меч, но обидой задетый.

В час, когда кровью врагов обагряю я рейнские воды,

В час, когда галлам, опять покусившимся на Капитолий,

Альпами путь преградил, меня изгоняют из Рима.

Кровь германцев-врагов, шестьдесят достославных сражений —

Вот преступленье мое! Но кого же страшит моя слава?

Кто это бредит войной? Бесстыдно подкупленный златом

Сброд недостойных наймитов и пасынков нашего Рима.

Кара их ждет! И руки, что я занес уж для мщенья,

Вялый не может связать. Так в путь же, победные рати!

В путь, мои спутники верные! Тяжбу решите железом.

Всех нас одно преступленье зовет, и одно наказанье

Нам угрожает. Но нет! должны получить вы награду!

Я не один побеждал. Но если за наши триумфы

Казнью хотят нам воздать и за наши победы — позором,

Пусть же наш жребий решает Судьба. Пусть усобица вспыхнет

Силы пора испытать. Уже решена наша участь:

В сонме таких храбрецов могу ли я быть побежденным?»

Только успел провещать, как Дельфийская птица явила

Знаменье близких побед, взбудоражив воздух крылами.

Тут же послышался слева из чащи ужасного леса

Странных гул голосов, и тотчас блеснула зарница.

Тут же и Фебова щедрость свой светлый лик показала,

В небе явившись и лик окружив позлащенным сияньем.

123. Знаменьем сим ободрен, Мавортовы двинул знамена

Цезарь и смело вступил на путь небывалых дерзаний.

Первое время и лед не мешал, и покрытая серым

Инеем почва лежала, объятая страхом беззлобным,

Но, когда через льды переправились храбрые турмы

И под ногами коней затрещали оковы потоков,

Тут растопились снега, и зачатые в скалах высоких

Ринулись в долы ручьи. Но, как бы по слову чьему-то,

Вдруг задержались и стали в своем разрушительном беге.

Воды, недавно бурлившие, можно разрезать ножами.

Тут-то впервые обманчивый лед изменяет идущим,

Почва скользит из-под ног. Вперемежку и кони, и люди,

Копья, мечи и щиты — все валится в жалкую кучу.

Мало того — облака, потрясенные ветром холодным,

Груз свой излили на землю, и ветры порывные дули,

А из разверстых небес посыпался град изобильный.

Тучи, казалось, обрушились сами на воинов бедных

И, точно море из твердого льда, над ними катились.

Скрыта под снегом земля, и скрыты за снегом светила,

Скрыты рек берега и меж них застывшие воды.

Но не повержен был Цезарь: на дрот боевой опираясь,

Шагом уверенным он рассекал эти страшные нивы.

Так же безудержно мчался с отвесной твердыни Кавказа

Пасынок Амфитриона; Юпитер с разгневанным ликом

Так же когда-то сходил с высоких вершин Олимпийских,

Чтоб осилить напор осужденных на гибель гигантов.

Цезарь гордость твердынь еще смиряет во гневе,

А уже мчится Молва и крылами испуганно машет.

Вот уж взлетела она на возвышенный верх Палатина

И словно громом сердца поразила римлянам вестью:

В море-де вышли суда и всюду по склонам альпийским

Сходят лавиной войска, обагренные кровью германцев.

Раны, убийства, оружье, пожары и всяческий ужас

Сразу предносятся взору, и в этой сумятице страшной

Ум, пополам разрываясь, не знает, за что ухватиться:

Этот бежит по земле, а тот доверяется морю.

Волны — вернее отчизны. Но есть среди граждан такие,

Что, покоряясь Судьбе, спасения ищут в оружье.

Кто боится сильней, тот дальше бежит. Но всех раньше

Сам народ — плачевное зрелище! — смутой гонимый,

Из опустевшего града уходит куда ни попало.

Рим упивается бегством. Одной Молвою Квириты

Побеждены и бегут, покидая печальные кровли.

Этот дрожащей рукой детей за собою уводит,

Тот на груди своей прячет пенатов, в слезах покидая

Милый порог, и проклятьем врагов поражает заочно.

Третьи к скорбной груди возлюбленных жен прижимают

И престарелых отцов. Заботам чуждая юность

Только то и берет с собой, за что больше боится.

Глупый увозит весь дом, и прямо врагу на добычу.

Так же бывает, когда разбушуется ветер восточный,

В море взметая валы, — ни снасти тогда мореходам

Не помогают, ни руль. Один паруса подбирает,

Судно стремится другой направить в спокойную гавань,

Третий на всех парусах убегает, доверясь Фортуне…

Но не о малостях речь! Вот консулы, с ними Великий,

Ужас морей, проложивший пути к побережьям Гидаспа.

Риф, о который разбились пираты, кому в троекратной

Славе дивился Юпитер, кому с рассеченной пучиной

Понт поклонился и с ним раболепные волны Босфора —

Стыд и позор! Он бежит, оставив величие власти.

Видит впервые Судьба легкокрылая спину Помпея.

124. Этот разгром, наконец, даже самых богов поражает.

Страх небожителей к бегству толкает. И вот отовсюду

Сонмы божеств всеблагих, гнушаясь землей озверевшей,

Прочь убегают, лицо отвернув от людей обреченных.

Мир, пред другими летя, белоснежными машет руками,

Шлемом сокрыв побежденную голову и покидая

Землю, пугливо бежит в беспощадные области Дия.

С ним же, потупившись, Верность уходит, затем Справедливость,

Косы свои растрепав, и Согласье в истерзанной палле.

В это же время оттуда, где царство Эреба разверзлось,

Вынырнул сонм ратоборцев Плутона: Эриния злая,

Грозная видом Беллона и с факелом страшным Мегера,

Козни, Убийство и Смерть с ужасною бледной личиной.

Гнев между ними несется, узду разорвавший, привольный,

Гордо подняв кровожадную голову, лик, испещренный

Тысячей ран, он прикрыл своим окровавленным шлемом.

Щит боевой повис на левой руке, отягченный

Грудой несметной вонзившихся стрел, а в деснице

Держит он светоч зловещий, пожарища землям готовя.

Тут ощутила земля могущество вышних. Светила

Тщетно хотят обрести равновесие вновь. Разделяет

Также всевышних вражда. Во всем помогает Диона

Цезарю, милому ей, а с нею Паллада-Афина

В верном союзе и Ромул, копьем потрясающий мощным.

Руку Великого держат Фебея и брат, и Килленский

Отпрыск, и сходный в делах с Помпеем Тиринфский воитель.

Вот загремела труба, и Раздор, растрепав свои космы,

Тянет навстречу богам главу, достойную ада:

Кровь на устах запеклась, и плачут, изранены, очи;

Зубы торчат изо рта, покрытые ржавчиной грубой;

Яд течет с языка, извиваются змеи вкруг пасти

И на иссохшей груди, меж складками рваной одежды.

Правой дрожащей рукой он подъемлет факел кровавый.

Бог сей, покинув потемки Коцита и сумрачный Тартар,

Быстро шагая, взошел наверх Апеннин достославных.

Мог обозреть он оттуда все земли и все побережье

И затопившие мир, словно волны, грозные рати.

Тут из свирепой груди такую он речь испускает:

«Смело возьмите оружье, душой распалившись, народы,

Смело возьмите и факел пожара несите по весям:

Кто укрывается, будет разбит. Поражайте и женщин,

И слабосильных детей, и годами согбенную старость.

Пусть содрогнется земля и с треском обрушатся кровли.

Так предлагай же законы, Марцелл! возбуждай же плебеев,

О Курион! Не удерживай, Лентул, могучего Марса!

Что же, Божественный, ты, покрытый доспехами, медлишь,

Не разбиваешь ворот, городских укреплений не рушишь,

Не похищаешь казны? Великий! иль ты не умеешь

Римский оплот оберечь? Так беги же к стенам Эпидамна

И Фессалийский залив обагри человеческой кровью!»

Так свершилося все на земле по приказу Раздора.

Евмолп только кончил изливать этот неудержимый поток слов, когда мы наконец вступили в Кротон. Отдохнув для начала в небольшой гостинице, принимаемся на другой день подыскивать дом на более широкую ногу и оказываемся в толпе наследоискателей, кинувшихся разузнавать, что мы за люди и откуда. В соответствии с тем, что решено было на общем совете, мы повествуем с необузданной сообщительностью, откуда мы и кто мы такие, а те верят нам безусловно. И принялись они сей же час взапуски предлагать Евмолпу свою поддержку.

(Все наследоискатели ищут наперебой Евмолпова расположения разными подношеньями.)

125. Покуда все это потихоньку шло в Кротоне, Евмолп, блаженствуя, совершенно позабыл, каково прежде было его состояние, и стал своим же хвалиться, будто никто здесь не может устоять перед его очарованием и что благодаря поддержке друзей его людям ничего не будет, даже если они в чем-то преступают законы того города. Один только я, хоть и наполнял изо дня в день прямо-таки распираемое от преизбыточных благ тело и мнил, что отвела от меня свой взгляд стоящая на карауле судьбина, а нет-нет и помыслю о причине моего преуспеяния, да и скажу себе: «Ну, как пошлет тертый этакий искатель кого-нибудь в Африку на разведку и раскроется наш обман? Ну, как наемник, наскучив обладанием счастья, осведомит друзей и злобным предательством раскроется наша выдумка? Вот и придется тогда вновь бежать и невиданной нищетой заменить побежденную как будто бедность. Боги-богини, до чего ж дурно тем, кто живет без закона: чего заслуживаешь, того и ждешь».

(Опасения Энколпия, принявшего кличку Полиэн, постепенно рассеиваются. Хрисида, служанка красавицы Кирки, прислана к нему госпожой.)

126. «Знаешь свою красу, так и гордый, вот и продаешь ласки свои, не даришь. А куда ж еще метят эти волосы, гребенкой завитые, лицо, натертое снадобьями, эта тихая нагловатость во взоре? Куда метит и походка, нарочито неторопливая, когда и ступня со ступней не разойдется больше, чем ей положено, — куда, как не на то, чтобы выставить свои красы да и продать их? На меня погляди: по птицам не гадальщица и к небесам астрологов равнодушная, а узнаю по лицу нрав человеческий и, увидев тебя на улице, уж понимаю, о чем твоя мысль. Потому, коли продашь то, о чем прошу, так купец есть, а отдашь так, по-человечески, — будешь моим благодетелем. А что сказываешься рабом и из простых, только разжигаешь пыл желания. Иным, видишь ли, женщинам без грубости не распалиться, и не просыпается у них страсть, пока не увидят раба какого или вестового, высоко подпоясанного. Других арена разжигает, или запыленный погонщик мулов, или актер бродячий, себя на позор выставляющий. Той самой породы хозяйка моя: четырнадцать передних рядов перескочит и среди простонародья отыщет себе предмет».

Увлеченный соблазнительной этой речью, «слушай, — сказал я тогда, — та, что меня полюбила, уж не ты ли?» Много она смеялась такой незадачливой гипотезе. «Не брал бы ты, — говорит, — на себя так много. Никогда еще я до раба себя не уронила, и да не попустят боги, чтобы я висельника в объятиях своих сжимала. Это матроны пускай рубцы от побоев целуют; а я хоть в услужении, но дальше всаднических рядов в жизни не сяду». Не мог я не подивиться, сколь прихотливо желание, и одним из чудес признал в служанке надменность матроны, а в матроне — неразборчивость служанки. Шутки наши продолжались, и я попросил служанку привести госпожу в рощу платанов. Девушке мысль понравилась. Подобрала она тунику повыше и свернула в ту лавровую рощу, что прилегала к дорожке. Вскорости выходит она из укрытия с госпожой и подводит ко мне близко женщину, совершеннейшую всех изваяний. Нет таких слов, какие могли бы выразить эту красоту, ибо, что ни скажи, все мало. Волосы, завитые самой природой, рассыпались по плечам, лоб маленький с зачесанными назад волосами, брови разбегались до линии щек и почти срастались в соседстве глаз, что сияли ярче звезд в безлунную ночь; ноздри слегка раздувались, а ротик был совершенно тот, какой Праксителю чудился у Дианы. А подбородок, а шея, а руки, а ослепительная эта ножка, схваченная тонким золотым обручем, — да она паросский мрамор затмевала! Тогда только, преданный любовник, я в первый раз позабыл Дориду.

Как это вышло, о Зевс, что, сам положивши оружье,

Средь небожителей ты мертвою сказкой молчишь?

Вот бы когда тебе лоб украсить витыми рогами,

Время настало прикрыть белым пером седину.

Подлинно здесь пред тобою Даная, коснись ее тела —

И огнедышащий жар члены пронижет твои.

127. Довольная, она засмеялась так пленительно, что казалось, это полная луна явила из-за туч свой лик. И тут же, пальчиками дополняя речь, «если ты не побрезгуешь, — говорит, — женщиной ухоженной и один лишь год знавшей мужа, предлагаю тебе, юноша, сестрицу. Братец у тебя, правда, есть — я не сочла для себя зазорным о том справиться. Что же тебе мешает и сестру признать? То же родство будет. Ты снизойди только и, если будет угодно, признай мой поцелуй». — «Ни за что! — восклицаю я. — Красотою твоей тебя заклинаю, да не побрезгуешь ты допустить человека пришлого в круг твоих почитателей. Дозволь лишь боготворить тебя, и ты обретешь обожателя. А чтобы ты не считала, будто в храм любви я вступаю безданно, дарую тебе брата моего». — «Как? Ты ли это, — возразила она, — даришь мне того, без кого жить не можешь, чьим поцелуем дышишь, кого любишь любовью, какой я от тебя хочу?» И такая прелесть явилась в голосе, произнесшем эти слова, что сладостный звук, напоивший мягкий воздух, казался согласным пением Сирен, ласкавшим, как нежное дуновение. Тогда при неизъяснимом отсвете беспредельных небес я решился, восхищенный, спросить ее имя. «Как? неужто не сказала тебе моя служанка, что меня зовут Киркой? Я, правда, не порождение Солнца и не задерживала моя матерь по своей прихоти всемирного течения светил; и все ж, если нас соединят судьбой, кое-что я отнесу на счет неба. Да что там, бог уже уготовляет нечто в неизреченных своих помыслах! Не случайно Кирка любит Полиэна: от века брачный огонь соединял эти имена. Так обнимай же меня, если хочется. И не бойся любопытных чьих-нибудь глаз: братец твой отсюда далеко». Сказав это, Кирка увлекла меня на пестрый покров земли, и я утонул в объятиях, что были мягче пуха.

Те же цветы расцвели, что древле взрастила на Иде

Матерь-земля в тот день, когда нескрываемой страстью

Зевс упивался и грудь преисполнил огнем вожделенья:

Выросли розы вкруг нас, фиалки и кипер нежнейший,

Белые лилии нам улыбались с лужайки зеленой.

Так заманила земля Венеру на мягкие травы,

И ослепительный день потворствовал тайнам любовным.

На этом-то покрове мы возлежали вдвоем, тешась тысячей поцелуев в поисках услады сокрушительной.

(Это свидание становится очередным испытанием для Энколпия. Кирка недоумевает.)

128. «Ну, что же это, — говорит, — или противен тебе мой поцелуй? Или дыхание, от поста невеселое? Или неучтивый под мышками пот? А если не то и не другое, так не Гитона ли ты боишься?» Краска густо залила мне лицо, и какие оставались еще силы, я и те потерял; тогда, чувствуя некое расслабление во всем теле, «прости, — говорю, — царица, не береди раны. Зелием я опоен».

(Самолюбие женское оказалось на этот раз едва ли не чувствительнее мужского.)

«Скажи, Хрисида, только правду: или я нехороша? или не убрана? или портит мою красу природный какой-нибудь изъян? Не обманывай свою хозяйку: что-то у нас не так!» Выхватывает она у притихшей зеркало и испытывает ту мимику, которая передает влюбленный смех, затем отряхивает измявшееся на земле одеяние и стремительно вступает в храм Венеры. А я, словно осужденный и в некий ужас приведенный неясным видением, принялся вопрошать свой дух, доподлинно ли упустил я наслаждение.

Ночь, навевая нам сон, нередко морочит виденьем

Взор ненадежный: и вот — разрытая почва являет

Золото нам, и рука стремится к покраже бесчестной,

Клад золотой унося. Лицо обливается потом;

Ужасом дух наш объят: а вдруг ненароком залезет

Кто-нибудь, сведав про клад, в нагруженную пазуху вора…

Но, едва убегут от обманутых чувств сновиденья,

Явь воцаряется вновь, а дух по утерянном плачет

И погружается весь в пережитые ночью картины.

(Гитон тоже имеет основания подтрунивать над Энколпием.)

129. «И на том спасибо тебе, что меня сократически любишь. Сам Алкивиад не вставал с ложа своего наставника более нетронутым». — «Поверь ты мне, братик, уже я не понимаю себя как мужчину, не ощущаю. Похоронил я ту часть моего тела, которою прежде я был Ахиллес».

Опасаясь, как бы не быть застигнутым врасплох в укромном месте и не дать повода кривотолкам, мальчик вырвался и побежал во внутренние покои дома.

(Кирка присылает снова Хрисиду к Полиэну-Эиколпию.)

А в спальню ко мне вошла Хрисида и вручила мне таблички от своей госпожи, в каковых значилось следующее: «Кирка приветствует Полиэна. Была бы я любострастна, посетовала бы разочарованно; но я и вялости твоей признательна: дольше тешилась в тени наслаждения. Зато спрошу, как дела и своими ли ногами дошел до дому — ведь утверждают врачи, что без крепости в жилах люди к передвижению не способны. Предупреждаю тебя, юноша: остерегайся паралича. Никогда еще не видала я больного в столь опасном положении; да ты же обречен, честное слово: тот же холод, прихвати он еще и колени и руки твои, так впору за трубачом посылать. Да ладно: я хоть и понесла тяжкое оскорбление, но от бедного страдальца лечения не утаю. Хочешь вернуть здоровье — Гитона проси. Вернешь, говорю, крепость жилам, если три дня поспишь без братика. Ну а я — я не боюсь, что отыщется кто-нибудь, кто бы меня не полюбил. Ни зеркало меня не обманывает, ни молва. Будь здоров, если можешь».

Когда Хрисида поняла, что я до конца эти колкости прочел, «случается, — шептала она, — всякое, а в этом городе и подавно, раз женщины здешние даже луну сводят. У таких, понятно, и об этом деле забота. Ты смотри отпиши хозяйке полюбезней и успокой ее душеньку простотой сердечной. И то сказать; она же с самого того часа, как приняла оскорбление, не в себе». Я с охотою повиновался и нацарапал на табличках такие слова:

130. «Полиэн приветствует Кирку. Признаюсь, госпожа, нередко я погрешал, ибо человек, да и молодой. Но до сего дня никогда еще не был повинен смерти. Пред тобою сознавшийся преступник: что повелишь, все заслужено. Предательство свершил, человека убил, храм осквернил: за эти преступления взыскивай. Угодно ли умертвить, — приду с железом; побоями удовольствуешься — обнаженный прибегу к госпоже. Одно помни: не я погрешил — орудие. Исправный воин, я был безоружен. Кто повредил меня, не знаю. Может, дух мой упредил медлительное тело, может, тлея до времени от восторга, упустил наслаждение. Как это сделалось, не постигаю. Велишь паралича остерегаться — но нет глубже того паралича, что не дал мне обладать тобою. Заключу свою повинную так: будешь довольна, коль дозволишь вину искупить».

Отпустив Хрисиду с этим обязательством, я занялся зловредным своим телом; оставив позади омовение, умащаюсь скромно, принимаю укрепляющую пищу, именно луковки и шейки устриц без соуса, и отпиваю вина умеренно. Затем, повершив все никоим образом не утомительной прогулкой перед сном, взошел в спальню без Гитона. Угодливая моя степенность была такова, что я страшился наилегчайшего соприкосновения с братиком.

131. На другой день, восстав без телесных и душевных утрат, я сошел в ту рощу платанов, как ни страшило меня несчастливое это место, и стал средь дерев ждать Хрисиду, чтобы руководила меня в пути. Недолго побродив, сел я там же, где был вчера, а уж она идет, а за нею старуха. Поздоровалась она со мной. «Что, — говорит, — постник, пришел ли в себя немножко?» Другая вынимает жгут, скрученный из разноцветных ниток, и шею мне повязала. Затем размазанной в слюне грязью она с помощью среднего пальца знаменует лоб негодующего. Так поколдовав и повелев мне троекратно плюнуть и троекратно же бросить себе за пазуху камушки, завернутые у нее в пурпур и заранее заговоренные, она приближает руки, чтобы испытать силу моих грузов. Скорее, чем сказывается, покорствовали жилы велению, наполнив старушечьи ладони в могучем натиске. А та, не помня себя от радости, «видишь, — говорит, — Хрисида моя, каковского я ради других зайчика подняла?»

Здесь благородный платан, бросающий летние тени,

Лавры в уборе из ягод и трепетный строй кипарисов.

Их обступили, тряся вершиной подстриженной, сосны.

А между ними юлит ручеек непоседливой струйкой,

Пенится и ворошит он камешки с жалобной песней.

Вот оно — место любви! Один соловей нам свидетель.

Да еще ласточка с ним, учтивая птица, порхая

Между фиалок и трав, заводит любовные игры.

(В саду Энколпий находит Кирку.)

Беломраморной шеей она легко опиралась на золотое ложе, цветущим миртом нарушая безветрие. Увидев меня, она слегка зарумянилась — вспомнила, верно, вчерашнюю обиду. Потом, когда все удалились, а я, приглашенный, сел возле, прикладывает она к глазам моим ветку и, осмелев оттого, что между нами образовалась некая преграда, «ну что, — говорит, — паралитик? Сегодня хоть неповрежденный пришел?» — «А тебе, — отвечал я, — осведомляться милее, чем сведать?» И всем телом обрушиваюсь в ее объятия, упиваясь вволю незачарованными поцелуями.

(Следовали подробности новых неудач Энколпия.)

132. Самой телесной красотою, столь манившей меня, я увлечен был к наслаждению. Уже уста сливались в звучных поцелуях без числа, уже сплетающиеся руки отыскивали новые пути для восторгов, уже соединенные взаимным стремлением тела произвели то, что души наши смешались.

(Рассказ возвращается к Кирке.)

Изобиженная этим явным поношением, матрона переходит, наконец, к мести и, кликнув спальных слуг, велит бичевать меня. Но и этой тяжкой для меня обиды не довольно было женщине — скликает всех прях и самую подлую челядь и повелевает меня оплевать. Я заслоняю глаза руками, но, понимая, что заслужил, не молю о пощаде, пока не выкинули меня, оплеванного и избитого, за двери. Выкидывают и Проселену, Хрисиду порют, а притихшие домочадцы, шушукаясь, допытываются, кто это так испортил хозяйкино настроение.

Но вот, взвесив происшедшее, я приободрился и заботливо прикрыл следы побоев, чтобы поношение мое Евмолпа не веселило, а Гитона не печалило. Затем — то было единственное, что скрывало мой позор, — прикинулся я нездоровым и, оставшись в постели, с неистовым пылом обратился к тому, кто был первопричиной моих бед:

Я трижды потряс злою рукой свой нож двуострый,

Но… трижды ослаб гибкий, как прут, мой стебель вялый,

Нож страшен мне был, робкой руке служил он плохо.

Так мне не пришлось осуществить желанной казни.

Трус сей, трепеща, стал холодней зимы суровой,

Сам сморщился весь и убежал едва ль не в чрево,

Ну, просто никак не поднимал главы опальной.

Так быв посрамлен жуликом я, удравшим в страхе,

Ввел в бой я слова, что повредить могли вернее.

Да, опершись на локоть, напустился я на крамольника таковыми словами: «Что, — говорю, — скажешь, людей и богов позорище? Ты, которого и назвать нельзя средь вещей положительных. Я ли у тебя заслужил, чтобы меня с самых небес да в преисподнюю? Чтобы возраст, цветущий первой младостью, обесславить, а дряхлость крайней старости мне навязать? К тебе обращаюсь: ну, приводи аргументы безотлагательно!» На гневную эту речь:

Он на меня не глядел и уставился в землю, потупясь,

И оставался, пока говорил я, совсем недвижимым,

Стеблю склоненного мака иль иве плакучей подобен.

Впрочем, я и сам по завершении гадкой этой перебранки стал раскаиваться в своих речах, заливаясь тайной краской оттого, что, позабыв стыдливость, пустился толковать с тою частью тела, какую люди более строгой складки обыкновенно не замечают вовсе. Долго еще тер я лоб, а потом говорю: «Ну а что я дурного сделал, если свое страдание естественным облегчил упреком? И для чего мы тогда привычно браним другие части тела человеческого — желудок или там горло, а то и голову, когда чересчур разболится? Разве Улисс не ведет тяжбу со своим сердцем? Не клянут ли глаза свои в трагедиях так, словно те это слышат? У кого подагра, бранит свои ноги, у кого хирагра — руки, больной глазами — глаза, а кого угодит несколько раз кряду споткнуться, тот боль пальцам вменяет в вину».

Что вы, наморщивши лбы, на меня глядите, Катоны?

И осуждаете труд новый своей простотой?

В гладком рассказе моем веселая прелесть смеется,

Нравы народа поет мой простодушный язык.

Кто же не знает любви и не знает восторгов Венеры?

Кто воспретит согревать в теплой постели тела?

Правды отец, Эпикур, и сам повелел нам, премудрый,

Вечно любить, говоря: цель этой жизни — любовь.

Самое нелепое в людях — ложные убеждения, самое лживое — напускная строгость.

133. Окончив эту декламацию, подзываю Гитона и «рассказывай, — говорю, — братик, да по совести. Тою ночью, как был ты у меня похищен Аскилтом, явил ли он преступную бодрость или удовольствовался одиноким и чистым сном?» А мальчик коснулся глаз и торжественной клятвой меня заверил, что насилия Аскилт не совершал.

(Энколпий обращается за помощью к жрице Приапа.)

Став коленом на порог, я так умолял разгневанное божество:

Спутник Вакха и нимф! О ты, что веленьем Дионы

Стал божеством над лесами, кому достославный подвластен

Лесбос и Фасос зеленый, кого разодетый лидиец

Ревностно чтит и кому воздвиг он божницу в Гипэпах,

О, помоги же мне, Вакха пестун и дриад усладитель,

Робкой молитве внемли! Ничьей не запятнанный кровью,

Я прибегаю к тебе. Святынь не сквернил я враждебной

И нечестивой рукой, но, нищий, под гнетом тяжелой

Бедности, я согрешил, и то ведь не всем своим телом.

Тот, кто грешит от нужды, не так уж виновен.

Молю я: Душу мою облегчи, прости мне мой грех невеликий.

Если ж когда-нибудь вновь мне час улыбнется счастливый,

Я без почета тебя не оставлю; взойдет на алтарь твой

Стад патриарх, рогоносный козел, и взойдет на алтарь твой,

Жертва святыне твоей, сосунок опечаленной свинки.

В чашах запенится сок молодой. Троекратно ликуя,

Вкруг алтаря обойдет хоровод хмельной молодежи.

Вот что я делал и как искусно заботился о моем сокровище, когда в святилище вошла противная старуха в темном платье, с растрепанными волосами и, наложив на меня руку, повела вон из преддверия храма.

(Старуха-жрица — та же Проселена, раздосадованная неудачей первой своей попытки.)

134. «Ведьмы, что ли, надкусили тебе жилы или ты вляпался на перекрестке ночью или на труп наткнулся? Ты и с мальчишкой не управился — хилый, дохлый, бессильный, растратил ты, точно мерин на подъеме, свой пот и труд. Мало, что сам грешишь, так и на меня божий гнев вызвал!»

И снова меня, сопротивления не встретив, отвела в жреческую каморку, толкнула на ложе и, схватив у порога тростину, стеганула меня, безответного. Не переломись тростина при первом же ударе и не смягчи порыва истязательницы, она бы мне, верно, и плечи разбила, и голову. Застонав, словно меня выхолащивают, и проливая поток слез, я прикрыл голову правой рукой и припал к изголовью. Тогда она, смущенная моими слезами, присела на кровать с другого конца и жалобным голосом сетовала на свой затянувшийся век до тех пор, пока не вошла жрица. «Что это вы, — произнесла она, — пришли в каморку мою будто к свежему погребению? Да еще в праздничный день, когда смеются и скорбящие!» — «О Инофея, — молвила она, — молодец, которого видишь, под несчастной звездой родился: ни мальцам, ни девицам не может своего добра отдать. Такого злополучного человека никогда еще я не видывала: вместо палки ремень размокший. Право слово: каков, скажи ты мне, тот, кто с Киркиного одра без услады встает?» Услышав такое, Инофея присела меж нами, долго качала головой да и говорит: «Ту болезнь одна только я умею поправить. А чтоб вы не думали, будто я вас морочу, приглашаю молодчика этого ночью со мной спать, и будет у него твердо, как рог».

Все мне покорно, что в мире ты видишь. Обильная почва,

Лишь захочу, иссушась, пустыми пойдет бороздами.

Лишь захочу, на утесах появятся злаки, из камня

Нилу подобный поток устремится. Без ропота море

Мне подчиняет валы, и Зефиры, умолкнув, слагают

Воды под ноги мои. Мне подвластны речные теченья;

Тигра гирканского бег и дракона полет удержу я.

Что толковать о безделках? Могу я своим заклинаньем

Месяца образ на землю свести и покорного Феба

Бурных коней повернуть назад по небесному кругу.

Вот она, власть волшебства! Быков огнедышащих пламя

Стихло от девичьих чар, и дочь Аполлона Киркея

Песнею облик людской отняла у клевретов Улисса.

Образ любой принимает Протей. И с таким же искусством

Лес над макушкою Иды могу я повергнуть в пучину

Или же вспять заставить потечь речные потоки.

135. Я затрепетал, напугавшись от таких баснословных обещаний, и пригляделся к старухе повнимательнее. «А теперь, — воскликнула Инофея, — покорствуйте велению…» И странно так руки вытерла, склонилась над кроватью и поцеловала меня и раз, и два…

Водрузила Инофея старый столик посреди алтаря, куда набросала горячих угольев, а миску, от ветхости надтреснутую, подмазала разогретой смолою. Гвоздь, что выскочил было с деревянной миской вместе, она ткнула обратно в закопченную стену. Затем подвязала подходящий передник, чтобы поставить на очаг преогромный котел, и тут же вилкой подцепила с крюка тряпицу, в которую убраны были бобы на еду, а еще весьма обветшалый кус свиной головы, в тысяче мест продырявленный. Сняв с тряпицы завязку, высыпала на стол зелень, чтобы я бережно ее чистил. Служу, как велено, и кропотливо отколупываю зерна, одетые в мерзкую шелуху. А та винит меня в нерадении, отбирает бобы и тут же зубами обдирает шкурки, сплевывая их, так что пол, казалось, покрылся мухами… Дивился я нищенской изворотливости и какой-то искушенности во всяком деле:

Там не белела индийская кость, обрамленная златом,

Пол очей не пленял лощеного мрамора блеском,

Пол земляной покрывала плетенка из ивовых прутьев,

Ворох соломы на ней, да свежие кубки из глины,

Что без труда немудрящий гончарный станок обработал.

Каплет из кадки вода; из гнутых прутьев корзины

Тут же лежат; в кувшинах следы Лиэевой влаги.

Всюду кругом по стенам, где заткнута в щели солома

Или случайная грязь, понабиты толстые гвозди.

А с переборки свисают тростинок зеленые стебли.

Но еще много богатств убогая хата скрывала:

На закопченных стропилах там связки размякшей рябины

Между пахучих венков из высохших листьев висели,

Там же сушеный чебрец красовался и гроздья изюма.

Точно такою ж хозяйкой Гекала, достойная культа,

В Аттике древле была, чью славу на диво потомству,

Не умолкая в веках, Баттиадова муза воспела.

136. Только она, отведав немножечко мяса вилкой, положила обратно в свой запас свиную голову, свою современницу, как гнилая скамейка, добавлявшая ей роста, треснула, а старуха всем телом рухнула в очаг. Котелок наверху раскололся, и угас крепнувший было огонь. Сама она повредила локоть горячей головешкой, а лицо измазала сплошь в разлетевшемся пепле. Смутившись, я таки поднял старуху, хотя было смешно, а она тот же час побежала к соседям за новым огнем, чтобы с жертвоприношением не было заминки.

Уже я вышел за порог хибарки, а тут трое священных гусей, привыкшие, надо полагать, требовать от старухи свой паек, нападают на меня, окружая оробелого отвратительным и словно ошалелым шипением. Один рвет на мне тунику, другой развязывает и к себе тащит завязки с обуви; а третий, предводитель и наставник этого зверства, долго не думая, схватил меня за голень мертвой хваткой. Тогда я чушь всякую перезабыл, как рванул ножку от столика и давай вооруженной рукой сокрушать воинственное животное. Не удовольствовался я пустячным ударом — смертию гуся себя отмстил.

Так же, я думаю, встарь, испугавшись трещоток Геракла,

В небо взвились Стимфалиды, и так же текущие гноем

Гарпии, после того как обмазали ядом Финею

Яства обманные. Тут, устрашенный, эфир содрогнулся

От небывалого крика. Небесный чертог потрясенный…

Уже обе другие подобрали бобы, рассыпавшиеся и по всему полу разлетевшиеся, и, лишившись своего, надо полагать, предводителя, возвратились в храм, когда я, радуясь и добыче своей, и мщению, запускаю убитого гуся за кровать и окропляю уксусом свою рану, не так и глубокую. Затем, опасаясь обличения, я принимаю решение уйти, собираю свои пожитки и направляюсь к выходу. Я еще не переступил порога каморки, гляжу, возвращается Инофея с горящей растопкой в черепке. Тогда останавливаю шаг и, скинув одежду, становлюсь у входа, словно поджидал в нетерпении. Поместив огонь, от которого занялись наломанные тростинки, и навалив наверх порядочно поленьев, она извинилась за промедление, потому как не отпускала ее товарка, пока не осушат положенных трех раз. «Ну а ты, — говорит, — тут что без меня делал? да где, ты скажи, бобы?» Я, мнивший, что свершил дело, достойное похвал, описываю ей по порядку все побоище, а чтобы она не грустила, подношу ей гуся в виде награды за ущерб. Увидала его старуха и такой подняла пронзительный крик, что думалось, не гуси ли вернулись на порог. Я смутился и, потрясенный неслыханностью проступка, справляюсь, отчего она так горячится и зачем гусака жалеет более, нежели меня.

137. А она руками всплеснет да и «преступник, — говорит, — ты разговаривать? Не знаешь, какое святотатство сотворил: умертвил ты Приапова любимчика — гуся, всем женам наилюбезнейшего. Так вот, чтоб не считал ты, будто ничего не содеял, — прознали б про то власти, на крест бы тебя. И кровью осквернил ты мое жилище, бывшее до сих пор чистым, и произвел то, что недруги мои, стоит им захотеть, отлучат меня от жречества». — «Пожалуйста, — сказал я, — не шуми: я тебе вместо гуся страуса дам». Покуда та, к моему изумлению, сидит на кровати и оплакивает гусячий жребий, входит Проселена с жертвенным приношением, а увидев убиенного гуся и узнав причину горя, принимается и сама плакать, а меня жалеть, словно я отца родного убил, а не казенного гуся. До того мне это прискучило, что «знаете, — говорю, — дозволительно мне очистить руки платежом, раз я вас под удар поставил. Да хотя б я человека убил, — вот выкладываю два золотых, на которые можно и гусаков купить, и богов». Чуть завидела Инофея деньги, «прости, — говорит, — молодой человек, о тебе же волнуюсь. Это все от ласки, не со зла. Уж мы постараемся, чтобы никто об этом не сведал. Моли только богов, чтобы тебе простили содеянное».

Тот, кто деньгами богат, тому безошибочно дует

Ветер попутный, и он правит, как хочет, судьбой.

Стоит ему захотеть, и в супруги возьмет он Данаю,

Даже Акрисий-отец дочку доверит ему.

Пусть он слагает стихи иль себя сопричислит витиям,

Пусть защищает дела — будет Катона славней.

Пусть и в юристы затем хорош не хорош, а пролезет,

Будет он выше, чем встарь Сервий иль сам Лабеон.

Что толковать? Желай чего хочешь: с деньгой да со взяткой

Все ты получишь. В мошне полной Юпитер сидит.

(Ободренная жрица принимается за дело.)

Под руки мне поставила миску с вином и, очистив луком и сельдереем растопыренные пальцы, с молитвой набросала в вино лесных орешков. По тому, как они подымались вверх или же оставались внизу, строила она свои предположения. Я успел заметить, однако, что полые орешки, без нутра, остаются поверх жидкости, а тяжелые, несущие цельный плод, опускаются вниз… Вскрыв грудь гусака, она извлекла могутную печень и по ней возвестила мою будущность. И только потом, чтобы не оставалось и следа преступления, разрезает она целого гуся, насаживает на вертел и готовит еще недавно, как сама говорила, обреченному отнюдь не дурное угощение. А чистенькое, между тем, так и пролетало.

138. Выносит Инофея кожаный фалл и, намазав его маслом, с мелким перцем и протертым крапивным семенем, потихоньку вводит его мне сзади… Этою жидкостью жесточайшая из старух вспрыскивала исподволь мои чресла…

Сок кресса перемешивает она с полынью и, опрыскав мое лоно, берет пук свежей крапивы и неспешной рукою принимается стегать меня всего ниже пупка.

(Энколпий пускается в бегство.)

Старухи, хоть и были размягчены от вина и вожделения, устремляются тем же путем и несколько кварталов преследуют убегающего с воплем «держи вора!». Окровавив себе пальцы в отчаянном бегстве, я таки ускользнул.

(Энколпий находит у себя послание Хрисиды.)

«Хрисида, что отвергала тебя в прежнем твоем звании, положила себе нынче за тобою гнаться, будь то с опасностью для жизни».

(Мысли героя заняты Киркой.)

«Да что у Ариадны, что у Леды было этой красе подобно? Что против нее Елена, Венера что? Сам Парис, судивший распаленных богинь, увидев эти полные отвагой взоры, для нее пожертвовал бы Еленой с богинями. Хотя бы единый только был мне позволен поцелуй, обнять бы только небесную эту и божественную грудь, и вернулись бы, верно, силы моему телу, и образумились бы члены, не иначе как колдовством усыпленные. Унижения и те не досаждают мне: побивали меня — ведать не ведаю, вышвыривали вон — пустое. Одного алкаю — примирения!»

139. Я терзал ложе, судорожно его сжимая, словно то было некое подобие моей любви.

Рок беспощадный и боги не мне одному лишь враждебны.

Древле Тиринфский герой, гонимый Инахией гневной,

Должен был груз небосвода поднять, и кончиной своею

Лаомедонт утолил двух богов вредоносную ярость;

Пелий подвергся Юнонину гневу, в неведенье поднял

Меч свой Телеф, а Улисс настрадался в Нептуновом царстве.

Ну, а меня по земле и по глади седого Нерея

Всюду преследует гнев геллеспонтского бога Приапа.

(После тягостной ночи Энколпий узнает домашние новости.)

Справляюсь у моего Гитона, не спрашивал ли меня кто. «Сегодня, — говорит, — никто. А вчера женщина какая-то, выглядит недурно, зашла и долго-долго со мною беседовала, прямо наскучила бесцельным разговором, а под конец начала говорить, что ты-де заслужил наказание и примешь-де рабскую казнь, если пострадавший будет настаивать на своей жалобе».

(Является Хрисида, которая, по всей видимости, окончательно убедилась в том, что Полиэн-Энколпий отнюдь не низкого звания.)

Еще я не кончил своей жалобы, как явилась Хрисида и бросилась на меня с жаркими объятиями. «Обнимаю, — говорит, — тебя, в какого верила: желаньице ты мое, радость моя. Не потушить тебе огня этого, пока хоть кровинка в теле останется».

(Окончание рассказа об отношениях Энколпия с Киркой и Хрисидой утрачено. Повествование возвращается к Евмолпу.)

Вдруг вбегает раб из новеньких и сообщает, что господин сильно на меня прогневан за пренебрежение должностью в течение двух суток. Так что я правильно поступлю, если приготовлю подходящее какое-нибудь оправдание, потому как едва ли возможно, чтобы такой бешеный гнев утих без побоев.

(Энколпий убеждается в новом успехе Евмолпа.)

140. Матрона из благородных благородная, по имени Филомела, некогда — и не раз — исторгавшая податливой своей свежестью значительные наследства, а ныне поблекшая и увядшая, подсовывала бездетным старикам дочку свою и сына, поддерживая таким образом наследственное свое искусство. Является она к Евмолпу и усердно препоручает своих детей его умудренности, вводя в сокровищницу его доброты самое себя и свою святыню. Он один на целом земном круге, кто сумеет всякий день наставлять юные созданья в здравых правилах. Словом, она для того оставляет подростков в Евмолповом доме, чтобы те внимали его речам — лучшему наследству, какое может достаться юности.

Как сказала, так и сделала: очень миленькую дочку с недорослем братцем оставила в спальне, изобразив, что направляется в храм творить молитвы. Евмолп, который так был простосердечен, что и я ходил у него в мальчишках, нимало не медля зовет девицу на Каллипигалии. Да вот беда — повсюду он разнес, что и хондроз у него, и подагра, и если б теперь он вышел из образа, грозил провалиться весь спектакль. Поэтому, чтобы спасти достоверность обмана, он приглашает девушку присесть на ту самую сокровищницу, а Кораксу велит лезть под кровать, на которой лежал сам, упереться в пол руками и взмахами чресел приводить господина в движение. Тот повиновался неспешным велениям и награждал надлежащими движениями толковую девицу. И только когда делу стал уже виден конец, Евмолп отчетливо распорядился, чтобы Коракс исполнял свой долг более ревностно. Так, расположившись между наемником и подругой, старец тешился словно на качелях. Вот уж и раз, и другой проделал это Евмолп под безудержный хохот, между прочим и свой. Тогда я, чтобы в праздности не терять навык, подступаю к братишке, который сквозь отверстие в замке наблюдал за фокусом своей сестрицы, и проверяю, стерпит ли он покушение. Тот, хорошо воспитанный мальчик, от ласки уклоняться не стал, но только и здесь настигло меня враждебное мое божество.

(Силы возвращаются, наконец, к Энколпию.)

«Это верховные боги вернули меня к прежнему. Не кто иной, как Меркурий, что уводит души иль провожает назад, по благодати своей возвратил мне то, что было умалено гневной рукой, и теперь — знай это — я благословеннее Протесилая и любого из героев древности». Сказав это, приподнимаю тунику и всего себя являю Евмолпу на одобрение. А он сперва цепенеет, а потом, чтоб в вере укрепиться, обеими руками ощупывает даяние богов.

(Беседа Евмолпа с Энколпием.)

Сократ, мудрейший по мнению и людей и богов, любил похвалиться, что никогда-то он ни в харчевню не заглянул, ни взгляда своего не доверил сообществу шумливой толпы. Видно, насколько это подобает толковать всегда с мудростью. «Это, — возразил я, — слишком справедливо. Ведь никто из людей не угодит в беду скорее тех, кто возжелали чужого… Чем бы жили возмутители, чем смутьяны, когда бы не закидывали в толпу вместо крючков ларчики или кошельки со звонкой монетой. Как безгласные твари уловляются наживкой, точно так и людей не подцепить, пока они не заглотят хотя бы кроху надежды».

(Положение друзей становится опасным.)

141. «Корабль из Африки с твоими деньгами и с домашними не прибыл противу твоих обещаний. Охотники за наследством истощили уже свое радушие. И если я не ошибаюсь, судьба грозит вернуться в свои пределы».

(Последняя затея Евмолпа: он оглашает свое завещание, в котором содержится весьма необыкновенное условие.)

«Все, поименованные в моем завещании, кроме вольноотпущенных моих, получат им даруемое при условии, что, тело мое расчленив, съедят его на виду у народа».

(Евмолп наслаждается раздвоенностью окружающих.)

«Нам известны некоторые племена, у которых до сих пор сохраняется обычай, что близкие поедают своих покойников; так что неудивительно, если больных иной раз и пожурят, что они снижают качество своего мяса. Вот почему я приглашаю друзей не уклоняться от моих распоряжений, а, напротив, столь же добросовестно, как они расстанутся с моей душой, вкусить от моего тела».

(Многие колеблются. Евмолп убеждает их.)

Слава сказочных богатств застила несчастным глаза и души… Горгий готов был исполнить…

(Последние увещания Евмолпа.)

«Что до противления твоего желудка, я не вижу здесь основания для опасений. Он исполнит приказ, если ты заранее пообещаешь ему за мимолетную неприятность воздать множеством благ. Ты закрой только глаза и вообрази, что не человечину принимаешь, а десять миллионов сестерциев. Наконец, и то прими во внимание, что уж мы подберем приправы какие-нибудь, чтобы сдобрить вкус. Да ведь никакое мясо само по себе не вкусно, просто его умело преобразуют, чтобы уговорить негодующий желудок. А хочешь подтвердить примерами историческими эту мысль, так вот сагунтинцы, Ганнибалом теснимые, ели человечину, а ведь наследства не ждали! То же делали изголодавшиеся петелийцы, а ведь они не искали ничего, кроме утишения голода. А когда взял Сципион Нуманцию, нашли и таких матерей, что в руках держали собственных детей обглоданные тела…»

(Окончание утеряно.)

Фрагменты

1. «Когда в городе Массилии случалась моровая болезнь, то один из бедняков приносил себя в жертву: его целый год кормили отборной пищей на общественный счет, а потом обряжали в венки и священные одежды, проводили по всему городу, осыпая проклятиями, чтобы на него пали бедствия всего государства, и наконец сбрасывали в пропасть. Об этом мы читаем у Петрония».

2. «Петроний употребляет слово»: мойщица.

3. «Петроний, чтобы показать ярость, говорит»: обгрызши пальцы до последнего риска…

4. «И Арбитр, что священного чурбана

По садам массилийских поселенцев —

Почитатель был образа Приапа…»

5. Душа наша, заключенная в груди…

5а. Уже утреннее солнце улыбнулось кровлям домов…

6. «Только сатира обуздывает женскую ярость — даже у Петрониевой Альбуции».

7. «И Петроний Арбитр говорит, что для возбуждения похоти он выпил чашу миррового сока».

8. «И Петроний говорит, браня Эвския»: вот уж был стряпчий — прямо судейский Цербер!

9. Когда внесли блюдо для мяса…

10. Криво вывернув губы…

11. Мошкара не давала покоя моему соседу…

12. Столько царских украшений оказалось у беглеца!

13. Я расположился в отдельной ложе…

14. Что же такое обман, господа судьи? Я полагаю, это действие в ущерб закону. Где обман, там и расплата.

15. Как и полагается кувыркаться: то вверх, то вниз.

16. Известно, что через неаполитанскую пещеру им не пройти, не согнувшись.

19. Мемфисские девицы

Готовы к службе богу…

…А парень темнокожий

Рукой красноречивой…

…Египетские пляски…

20. Видишь: Тривия тройная

Светлый круг по небу катит

И в крылатой колеснице

Рыщет Феб по быстрым сферам?..

21. Вино старуха тянет

Дрожащими губами…

23. Потоки Нереид…

24. Очень нехорошо пахнуть всегда хорошо!

25. Этот коршун, впивающийся в печень,

Раздирающий грудь нам и утробу,—

Не красивая выдумка поэтов,

А душевный недуг: разврат и зависть.

26. Так, вопреки природе вещей, единой и общей,

Ворон яйца несет в пору созревших плодов;

Так языком придает медвежатам медведица облик;

Так, не сливаясь в любви, рыба роняет икру.

Так, отложивши приплод, черепаха, любимица Феба,

Греет яйца свои теплым дыханьем Луны;

Так, ни матери нет, ни отца у пчелиного роя,

Буйным крылатым полком в новый летящего дом.

Нет, не хочет природа блюсти единый обычай:

И переменчивость ей в радость бывает порой.

27. Первым страх породил богов, когда с небосвода

Рушился круто перун, и Менал сотрясался пожаром,

И пораженный пылал Афон, и Феб, на закате

Пав, на востоке вставал, и Луна, постарев, молодела

В светлом сиянье своем, и разметилось небо на знаки,

И разделился на месяцы год в круговой перемене.

Стал тогда вкореняться порок: заблуждаясь умами,

Стали крестьяне дарить Церере первые злаки,

Сочными гроздьями Вакха венчать, пастухи для Палесы

Радостный праздник справлять; Нептун, восстав из пучины,

Пристани принял в удел, Паллада — торговые лавки.

Кто стяжал успех и кто вконец разорился,

Оба в жажде богатств по себе измыслили бога…

28. …Ибо скорей человек удержит огонь за зубами,

Нежели тайну в душе. Что доверишь лукавому слуху,

Вмиг излетает на свет, наполняя сплетнями город.

Больше того: из предательских уст разносясь по народу,

Все нарастает молва и все суровее судит.

Так когда-то слуга, горя желанием выдать

Тайну царевых ушей, шепнул ее в малую ямку,

И услыхала земля, и над нею тростник говорливый

Всем разгласил донос о царе фригийском Мидасе.

29. Глаз неверен и чувства ненадежны:

Если разум молчит — они обманут.

Даже башня с квадратными углами

В отдаленье покажется нам круглой;

Кто пресыщен, тому и мед противен,

И от ладана он свой нос воротит.

То одно нам милее, то другое,

Потому что иначе быть не может,

Если чувство само с собою спорит.

Content

Петроний Арбитр
Сатирикон