Джордж Сорос

Первая волна мирового финансового кризиса:

Промежуточные итоги

Новая парадигма финансовых рынков

Предисловие

Последовательно развивая мысли, знакомые читателям еще по «Алхимии финансов», в новой книге Джордж Сорос дает объяснение причинам возникновения бумов и спадов на финансовых рынках в свете теории рефлексивности, а также подробное пошаговое описание течения кризиса, охватившего сейчас мир. Следя за тестированием «новой парадигмы финансовых рынков» в режиме реального времени и сравнивая итоги работы фонда под управлением Джорджа Сороса с усредненными результатами инвестиционных и хеджевых фондов за период с середины 2007 года по 2009-й, мы должны признать очевидные преимущества теории Сороса.

Экономическое сообщество всегда знало Джорджа Сороса как успешного инвестора; те же, кто возьмет на себя труд изучить его книги, узнают его и как философа, проверяющего правильность своих взглядов на практике в стрессовых условиях финансового кризиса.

«Первая волна мирового финансового кризиса: промежуточные итоги» — продолжение книги «Новая парадигма финансовых рынков», написанное Джорджем Соросом через год после публикации ее первого издания. В нем освещены новейшие события и те шаги, которые Сорос, выступая публично, предлагал предпринять с целью скорейшего выхода из кризиса и смягчения его последствий. Эта часть помещена в новом издании в начало как наиболее актуальная и одновременно обобщающая.

Первоначальная версия книги «Новая парадигма финансовых рынков» также полностью включена в настоящее издание, со всеми предисловиями и заключительными статьями.

Чтобы поделиться своими впечатлениями, придется начать немного издалека и обратиться к «Копенгагенской интерпретации» квантовой механики, предложенной Нильсом Бором, которая подразумевает неспособность научных методов установить или продемонстрировать такую единственно верную («глубокую») реальность, которая лежала бы в основе всех остальных реальностей. Возможности познания всегда будут ограничены несовершенством научного инструментария, особенностями человеческой нервной системы и, что важно в нашем контексте, — способностью человеческого мозга фильтровать воспринимаемую информацию, упрощать, изменять и усваивать в соответствии с желаемым или привычным контекстом.

Тем не менее ученые и философы не оставляют попыток создать наиболее приближенную к «реальности» модель мира или функционирования его отдельных систем. Многие из таких попыток привели к созданию излишне обобщающих моделей; некоторые из них стали популярны и широко используются, несмотря на слабую эффективность.

Джордж Сорос — один из немногих, кто решился противопоставить свои идеи общепринятым научным теориям, один из немногих, кто ясно видит: простота понимания и использования популярных моделей принимается как неоспоримое преимущество и отстаивается, несмотря на многократно подтвержденную опытом несостоятельность.

Автор апеллирует к гипотезе эффективности, на которой строится современное понимание функционирования рынка ценных бумаг. Эффективность рынка предполагает немедленное и полное отражение в ценах новой информации. Также считается, что управляемые одинаково профессиональными участниками рынки стремятся к равновесию, а любые отклонения случайны.

Сорос справедливо указывает на имеющееся противоречие: в ценах отражаются не факты, а интерпретация фактов участниками и, кроме того, их желания относительно будущей динамики цен.

Взглянув на графики рыночных котировок, мы увидим «случайные» отклонения иногда на 100 и более процентов от «справедливых» цен, рассчитанных на основе современных аналитических моделей, включающих большое число входных данных, но не учитывающих влияния самих участников.

Бесценная заслуга Сороса, как мы считаем, заключается в том, что он соединил накопленный практический опыт инвестиционной деятельности, современные знания об экономике, основы квантовой механики, когнитивной логики второго уровня и здравого смысла. Краеугольным камнем новой парадигмы стала теория рефлексивности, описывающая влияние мышления участников инвестиционных процессов не только на рыночные цены, но и на фундаментальные основы, стоящие за этими ценами, что, замыкая цепочку, дает участникам новую пищу для осмысления.

Автор признает, что, вероятно, одному человеку не под силу завершить научное описание столь сложной теории (совершенно так же, как на данном этапе представляется крайне сложным дать единое описание квантовой механики и теории относительности), однако ему удалось расширить границы научных подходов, применяемых к изучению поведения фондовых рынков.

Теория рефлексивности, в силу новаторского подхода, еще не скоро станет доступной для широкого использования, но уже сейчас может дать бесспорные преимущества в понимании жизненных процессов финансовых рынков и инвестиционной деятельности.

Ольга Гурудэва, управляющий директор, стратег

Fleming Family and Partners Asset Management LLC

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

Вступление

В 2008 году в книге «Новая парадигма финансовых рынков» я представил читателям мою концепцию финансового кризиса, как раз тогда набиравшего обороты. Понимая, что кризис оказался гораздо разрушительней, чем многие были готовы признать, я все же и не предполагал, что в результате обрушится мировая финансовая и экономическая система. Раньше, когда мы оказывались на грани кризиса, на выручку приходили финансовые власти. Вопреки моим ожиданиям в 2008 году ничего подобного не произошло. 15 сентября 2008 года компании Lehman Brothers было разрешено заявить о банкротстве без обычных подготовительных процедур. В течение нескольких дней всю финансовую систему поразил сердечный приступ, и она была подключена к внешним системам жизнеобеспечения. Эти события по своему воздействию на мировую экономику сопоставимы с коллапсом банковской системы во времена Великой депрессии. Нынешнее крушение — относительно новое явление, последствия которого мы еще не почувствовали в полной мере. Произошедшее противоречит моим прогнозам на 2008 год. Но хотя я сильно недооценил степень тяжести финансового кризиса, тем не менее оказался прав в том, чтомы имеем дело с чем-то большим, чем кризис на рынке субстандартных закладных (subprime mortgage) или пузырь на рынке недвижимости. Не было ошибочным и предположение, что нами достигнут предел в развитии кредитной экспансии, начавшейся после Второй мировой войны и превратившейся в сверхпузырь в 1980-х годах.

Признать этот факт крайне важно для того, чтобы понять, где мы находимся и какую политику нам следует проводить, а также насколько верна или ошибочна была выдвинутая мною ранее концепция. На следующих страницах я оценю нынешнее положение дел, а затем поговорю о концепции. Рассмотрев наиболее важные события 2008 года сквозь призму принятых мной инвестиционных решений, я расскажу об обязательных, по моему мнению, шагах по улучшению ситуации.

Оценка деятельности

Перечитывая главу 7 («Мой взгляд на 2008 год») первого издания книги «Новая парадигма финансовых рынков», я понимаю, что во многом предвидел наступавшие события и достаточно хорошо выстроил свои позиции. Однако я допустил ошибку, которая дорого мне обошлась: с точки зрения кризиса между развитыми и развивающимися странами почти не было различий. Фондовые рынки Индии и Китая пострадали даже сильнее, чем рынки Соединенных Штатов и Европы. А так как мы не уменьшили степень своего присутствия, то потеряли в Индии больше денег, чем смогли заработать за год до этого. Руководитель нашего подразделения в Китае показал результаты лучшие, чем рынок в целом; нам сильно помогло укрепление китайской валюты. Мне пришлось поработать с моим макротрейдинговым счетом для того, чтобы компенсировать и эти, и другие потери, понесенные нашими внешними менеджерами. Подобная политика имела один крупный недостаток: я вел торговлю в чрезмерных размерах. Открытые мною позиции были слишком большими в условиях усиливающейся волатильности рынков и затрудняли управление рисками, я не мог позволить себе совершать значительные шаги против основного тренда. Мне пришлось предпринимать множество попыток и ловить минимальные колебания рынков, вследствие чего становилось все сложнее поддерживать короткие позиции.

Зависимость между риском и доходностью при короткой торговле обратная по отношению к торговле длинными позициями. Если вы находитесь в длинной позиции и рынок движется против вас, ваши риски снижаются. Если же вы находитесь в короткой позиции — растут. В результате игроки, занимающие короткую позицию, не могут так же легко относиться к потерям, как обычные инвесторы. Вследствие того, что на короткой стороне оказалось слишком много игроков, потери от принудительного закрытия коротких позиций при движении рынка вверх были ужасающими. Несмотря на мой достаточно большой опыт работы в коротких позициях, несколько раз рынку удавалось меня подловить, а в конце концов я пропустил самое крупное падение, случившееся в октябре-ноябре.

Рост волатильности являлся выражением роста неуверенности. Именно об этом я писал в заключении моей книги, изданной в 2008 году, говоря о периоде повышенной неуверенности. Однако мне не удалось на основе сделанного вывода выстроить правильную тактику работы. При меньшем уровне рискованности действий я мог бы придерживаться своих стратегических позиций, что позволило бы заработать больше.

Причем именно «позволило бы», а не «дало возможность», потому что, хотя я в основном и находился в коротких позициях, немногие открытые мною стратегические длинные позиции стоили мне огромных денег. Воодушевленный потенциалом недавно обнаруженного глубоководного месторождения в Бразилии, особенно в свете быстрого истощения уже известных месторождений, я купил крупный стратегический пакет в компании Petrobras. А затем наблюдал, как мои акции за один день потеряли в цене 75%. Инвестиции в бурно развивающуюся нефтехимическую отрасль в странах Персидского залива также не привели к успеху.

Еще один пример моей неспособности извлечь выгоду из собственных верных умозаключений был связан с пузырем на рынке сырьевых товаров. Я понимал, что отток с валютных рынков приведет к формированию долгосрочного растущего тренда (а затем и пузыря) на сырьевом рынке, и рассказал о своей точке зрения на слушаниях в Конгрессе. Мы вовремя отказались от нашей стратегической длинной позиции по бумагам A Companhia Vale do Rio Doce (CVRD), бразильского производителя железной руды, а также ушли в короткие позиции по бумагам других крупнейших добывающих компаний, однако упустили шанс на рынке самих сырьевых товаров — отчасти потому, что я по своему опыту знал, насколько тяжело ими торговать.

Я не успел быстро отреагировать на изменение тренда по доллару, вследствие чего был вынужден отдать обратно значительную часть нашей прибыли. Нам удалось заработать на рынке Великобритании благодаря действиям нового руководителя нашего инвестиционного подразделения. Мы сделали ставку на то, что краткосрочные процентные ставки в стране снизятся, и вошли в короткую позицию по фунту стерлингов к евро. Кроме того, мы получили хорошие деньги, открыв длинные позиции на кредитных рынках США после наступившего на них коллапса.

Наконец-то мне стало понятно: сила доллара была связана не с тем, что инвесторы предпочитали держать активы в этой валюте, а с их неспособностью погасить обязательства, номинированные в долларах, или перевернуть свои позиции против него. Сила доллара, подобно лихорадке при простуде, была знаком болезни финансовой системы. Осознав это, я спокойно встретил известие о снижении курса доллара в конце 2008 года. В итоге мы закончили год с небольшой прибылью, почти соответствовавшей моим ожиданиям: я рассчитывал достичь не менее 10-процентного возврата на инвестиции, несмотря на то что большую часть года мы несли убытки. С моей точки зрения, этот результат можно считать значительным достижением в условиях почти повсеместного разрушения благосостояния.

Крах 2008 года

Банкротство Lehman Brothers, объявленное в понедельник, 15 сентября 2008 года, изменило правила игры. Как я уже заметил, до этого момента финансовые власти всегда приходили на помощь, если система оказывалась на грани краха. На этот раз они не вмешались. Последствия были катастрофическими. Рынок кредитных дефолтных свопов (credit default swaps) немедленно рухнул, и American International Group (AIG), ранее открывшей крупные короткие позиции по CDS, грозил неминуемый дефолт. На следующий день, во вторник, министр финансов Генри Полсон все-таки пришел на помощь AIG, хотя и предложил для спасения компании жесткие, почти карательные условия. Но худшее было впереди. Lehman являлась одним из основных игроков и эмитентов на рынке коммерческих бумаг (краткосрочные долговые бумаги). Ее бумаги находились в портфеле независимого фонда, оперировавшего на денежном рынке. Так как у фонда не было значительных резервов про запас, ему пришлось сделать то, что на жаргоне американских финансистов называется Break the Buck, — прекратить принимать паи к выкупу по номиналу. Началась паника среди вкладчиков, и к четвергу бегство из фондов, оперировавших на денежном рынке, достигло своего пика. Паника распространилась и на фондовый рынок. Федеральная резервная система (ФРС) была вынуждена расширить гарантии для всех фондов, работавших на денежном рынке, открытие коротких позиций по акциям финансовых компаний было временно заморожено, а министерство финансов объявило о закачке 700 миллиардов долларов в банковскую систему. Это вызвало временное облегчение на фондовом рынке.

Антикризисный пакет Полсона в размере 700 миллиардов долларов был продуман недостаточно хорошо; точнее, он вообще не был продуман. Как ни странно, министр финансов, позволив Lehman Brothers обанкротиться, оказался попросту не готов к последствиям своих действий. Когда финансовая система обрушилась, он бросился за помощью в Конгресс, при этом совершенно не представляя себе, каким образом использует испрашиваемые деньги. В его распоряжении была лишь рудиментарная концепция создания чего-то напоминавшего Resolution Trust Corporation, которая во времена кредитного кризиса 1980-х годов позволила приобрести, а затем распродать реструктуризированные активы обанкротившихся сберегательных и кредитных учреждений. Генри Полсон попросил о полной свободе действий, в том числе и об иммунитете от возможных исков. Нет ничего удивительного в том, что Конгресс ему отказал. Несколько человек (в том числе и я) высказывали свои доводы в пользу того, чтобы за счет этих денег пополнить капитал банков, а не выкупать «токсичные» активы. Постепенно министр Полсон смог сформулировать идею, однако не сумел ее толком реализовать. Мое мнение по поводу действий в этой ситуации высказано в двух статьях в приложении.

Условия работы финансовой системы продолжали портиться. Рынок краткосрочных долговых бумаг встал, ставка Libor[1] выросла, спрэды[2] по свопам расширились, рынок CDS развалился, а инвестиционные банки и другие финансовые учреждения, не имевшие прямого доступа к Федеральной резервной системе, не могли воспользоваться краткосрочными и овернайт-кредитами. ФРС была вынуждена бросать игрокам один спасательный круг за другим. В это непростое время 11 октября 2008 года в Вашингтоне открылась ежегодная конференция Международного валютного фонда (МВФ). Европейские лидеры покинули ее достаточно быстро и организовали встречу в Париже в воскресенье, 12 октября. На этой встрече они приняли решение о том, что не позволят рухнуть ни одному крупному европейскому финансовому учреждению. Однако договориться о совместных действиях по всей Европе не удалось, и каждая страна установила собственные механизмы реализации этого решения. Соединенные Штаты вскоре последовали примеру ЕС.

Эти договоренности вызвали непредвиденный и неблагоприятный побочный эффект. Они лишь повысили степень давления на страны, которые не могли дать своим финансовым учреждениям аналогичные гарантии. К этому моменту Исландия уже оказалась в состоянии коллапса. Крупнейший банк Венгрии подвергся «налету медведей». Стремительно упали курсы валют и котировки правительственных облигаций как в самой Венгрии, так и в других восточноевропейских странах. То же произошло в Бразилии, Мексике, у «азиатских тигров», а также в несколько меньшей степени в Турции, Южной Африке, Китае, Индии, Австралии и Новой Зеландии. Евро рухнул, а иена выросла. Курс доллара укрепился по отношению к валютной корзине. Торговые кредиты в странах, находящихся на периферии мировой финансовой системы, прекратились. Стремительные движения национальных валют привели к жертвам. Крупные бразильские экспортеры, имевшие обыкновение продавать опционы против своей растущей валюты, внезапно стали неплатежеспособными, что привело к краху на местных рынках.

Все эти потрясения оказали огромное влияние на поведение потребителей, компаний и финансовых учреждений по всему миру. Финансовая система находилась в кризисе еще с августа 2007 года, однако это было почти незаметно для широкой публики, а компании (за редкими исключениями) работали как всегда. Все изменилось за несколько недель, прошедших с 15 сентября 2008 года. Мировая экономика рухнула в пропасть, что стало очевидным при появлении первых статистических данных за октябрь и ноябрь. Последствия оказались невероятными. Пенсионные фонды, фонды университетов и благотворительные учреждения потеряли от 20 до 40% своих активов всего за пару месяцев — и еще до того, как стало известно о скандале с 50 миллиардами долларов фонда Бернарда Мэдоффа. Практически повсеместно было признано, что наступила глубокая и длительная рецессия, которая, возможно, приведет к депрессии.

ФРС предприняла силовые действия, снизив 26 декабря 2008 года ставку по федеральным фондам почти до нуля и приступив к плану наращивания денежной массы в экономике. Администрация Обамы готовит рассчитанный на двухлетний период пакет стимулирующих мер, предусматривающий возврат налогов на сумму 850 миллиардов долларов, а также собирается применить другие радикальные средства.

Международная реакция представляется более сдержанной. МВФ одобрил новый механизм, позволяющий периферийным странам с нормальным финансовым положением занимать средства в размерах, в пять раз превышающих их обычные квоты, без дополнительных условий. Однако даже такие суммы крайне малы, и эта мера не позволяет избежать проблем. В результате механизм не используется. ФРС открыла своп-линии с Мексикой, Бразилией, Кореей и Сингапуром. Между тем президент Европейского центрального банка Жан-Клод Трише решительно не согласен с подобной финансовой безответственностью, а Германия попрежнему выступает категорически против чрезмерной денежной эмиссии, способной заложить основу для будущих инфляционных процессов. Использование различных подходов значительно усложняет совершение согласованных международных действий. Кроме того, это может привести к сильным колебаниям валютных курсов.

В ретроспективе банкротство Lehman Brothers сопоставимо с масштабным крахом банков, происходившим в 1930-х годах. Как власти могли такое допустить? Ответственность лежит исключительно на финансовых властях, в особенности на министерстве финансов США (казначействе) и Федеральной резервной системе. Они заявляют, что не располагали необходимыми полномочиями, но это отговорка. В чрезвычайных условиях они должны были сделать все для предотвращения коллапса системы. Именно так и было в других случаях. По сути, они просто позволили краху произойти. Почему?

Я бы хотел провести различие между министром финансов Генри Полсоном и председателем Федеральной резервной системы Беном Бернанки. Министр финансов несет ответственность потому, что компания Lehman Brothers являясь инвестиционным банком, не находилась под эгидой Федеральной резервной системы. По моему мнению, Полсон отказывался от использования денег налогоплательщиков, думая, что это повлечет увеличение контроля со стороны правительства. Он был истинным рыночным фундаменталистом. Он верил, что методы и инструменты, вызвавшие проблемы на рынках, способны и помочь в сложившейся ситуации. Эта точка зрения привела его к реализации неудачного плана по созданию супер-SIV, призванных поддержать SIV, не справляющиеся со своей задачей. Полсон присоединился к доктрине, согласно которой рынки в целом обладают большей способностью к адаптации, чем любые отдельно взятые участники. Возможно, он считал, что через шесть месяцев после кризиса с Bear Stearns рынки получили достаточно четкий сигнал для того, чтобы подготовиться к поражению Lehman Brothers. Вот почему у него не было резервного плана на случай их обрушения.

Бен Бернанки является идеологом в гораздо меньшей степени. Однако он выходец из академических кругов, поэтому лопнувший пузырь застал врасплох и его. Бернанки утверждал, что пузырь на жилищном рынке — это частное явление, способное привести к потерям в пределах 100 миллиардов долларов, что вполне можно пережить. Он не понимал всей неправильности теории равновесия и потому не мог предвидеть, что всевозможные методы и инструменты, основанные на неверном утверждении о случайных колебаниях цен вокруг теоретического равновесия, станут отмирать один за другим. Вместе с тем Бернанки быстро учится. Поняв, что же происходит на самом деле, он резко снизил процентные ставки — сначала в январе, а затем и в декабре 2008 года. К сожалению, осознание случившегося происходило гораздо медленнее, чем разворачивались события. Вот таким образом ситуация и вышла из-под контроля.

Если же копнуть глубже, то банкротство Lehman Brothers окончательно доказало ложность гипотезы об эффективных рынках. Возможно, мои аргументы и неоднозначны, однако они заставляют задуматься над очень интересными вопросами. Каждое из трех приведенных ниже умозаключений позволит читателю открыть неизведанные ранее земли.

Для начала необходимо признать, что между короткими и длинными позициями на фондовом рынке существует асимметрия (длинная позиция означает, что вы владеете ценными бумагами; короткая позиция — что вы продаете ценные бумаги, которыми не владеете в действительности). Как уже отмечалось, длинная позиция обладает неограниченным потенциалом роста, но ограниченным риском при падении. Короткая позиция — совсем другое дело. Эта асимметрия выражается следующим образом: потеря в условиях длинной позиции снижает ваш риск, а потеря в короткой позиции его увеличивает. В результате вам проще сохранять терпение, когда вы совершаете неправильные действия, находясь в длинной позиции, но не можете этого сделать в короткой позиции. Асимметрия препятствует росту коротких позиций при торговле ценными бумагами.

Далее, вы должны осознать тот факт, что рынок CDS представляет собой удобный способ выстраивания коротких позиций на рынке облигаций. На этом рынке асимметрия риск-доходность работает противоположным образом по сравнению с рынком акций. Открытие короткой позиции по облигациям за счет покупки контракта CDS несет ограниченный риск, но неограниченный потенциал по извлечению прибыли; продажа CDS, наоборот, ограничивает вашу прибыль и делает риски безграничными. Асимметрия поощряет спекуляцию на коротких позициях, которая, в свою очередь, толкает вниз цены на облигации, лежащие в основе CDS. Если ожидается неблагоприятное развитие событий, негативный эффект может стать чрезмерным, потому что CDS обычно оцениваются не как опционы, а как своего рода варрант — люди покупают их не потому, что ожидают дефолта, а потому, что предполагают: в случае неблагоприятного развития событий CDS вырастут в цене. Никакие арбитражные сделки не могут скорректировать неверную оценку. Это особенно заметно на примерах правительственных облигаций США и Великобритании: настоящая цена облигаций гораздо выше той, что подразумевается оценкой CDS. Такую асимметрию сложно разрешить, применяя гипотезу об эффективных рынках.

Наконец, необходимо принять во внимание рефлексивность и понять, что неверная оценка финансовых инструментов способна повлиять на фундаментальные причины, которые и должны отражать рыночные цены. Это явление сильнее всего заметно в финансовых учреждениях, возможность работы которых зависит от доверия и взаимопонимания. Снижение цен на их акции и облигации способно повысить стоимость получения и обслуживания займов. Следовательно, «налеты медведей» в финансовые учреждения могут осуществляться без разрешения уполномоченных инстанций, а это вступает в прямое противоречие с гипотезой эффективных рынков.

Если мы сопоставим все три умозаключения, то придем к выводу, что Lehman Brothers, AIG и другие финансовые учреждения были разрушены в результате «налета медведей», когда короткие позиции по акциям и покупка CDS усиливали и подталкивали друг друга вперед. Неограниченные объемы коротких позиций стали возможны вследствие отмены так называемого правила «плюс тик» (которое могло бы ограничить «налеты медведей», позволяя открывать короткие позиции только в случае роста цен). Неограниченное открытие коротких позиций по облигациям усиливалось за счет рынка CDS. Вместе эти два факта образовали смертельное сочетание. Вот чего не смогла понять AIG, одна из самых успешных страховых компаний в мире. Ее бизнес состоял в продаже страховок, и когда она увидела серьезно недооцененный риск, то принялась страховать его, будучи уверенной, что диверсификация способна его снизить. Компания могла заработать огромные деньги в долгосрочной перспективе, однако в краткосрочной перспективе дело привело к ее падению. Она не понимала, что продает на самом деле не страховку, а варрант для коротких операций по облигациям.

Моя доказательная база поддается эмпирическому исследованию. Факты говорят о том, что рынок CDS гораздо крупнее, чем все рынки облигаций, вместе взятые, — на пике его объем составлял рекордные 62 триллиона долларов в номинальном выражении. Существуют лишь отдельные свидетельства того, что имел место сговор между людьми, открывавшими короткие позиции по акциям и покупавшими CDS, однако этот вопрос можно расследовать и дальше. Наше заключение подтверждается при самом поверхностном взгляде на проблему.

В свою очередь, это приводит к новым интересным вопросам. Что могло бы произойти, если бы правило «плюс тик» сохраняло силу и спекуляции с помощью CDS были незаконными? Возможно, удалось бы избежать банкротства Lehman Brothers, но что случилось бы со сверхпузырем? Можно только догадываться. Полагаю, в этом случае сверхпузырь сдувался бы медленнее, последствия оказались бы не такими катастрофическими, но отзывались бы еще долго. Это было бы похоже не на то, что мы видим в настоящее время, а на то, что на протяжении многих лет происходит в Японии.

Какова надлежащая роль коротких позиций? Разумеется, они дают рынкам большую глубину и непрерывность, делая их более эластичными. Но здесь возникают свои опасности. «Налеты медведей» могут производиться без чьего-либо утверждения или разрешения, а следовательно, должны находиться под жестким контролем. Если бы гипотеза эффективных рынков была верной, она априори давала бы нам основания отказаться от каких-либо ограничений. По сути, и правило «плюс тик», и возможность открывать короткие позиции только при наличии покрытия в виде акций, взятых в долг, представляют собой вполне прагматичные меры, работающие без какого-либо теоретического обоснования.

А что насчет кредитных дефолтных свопов? Здесь моя точка зрения более радикальна, чем у большинства. Принято считать, что они должны продаваться на регулируемых площадках. Я же убежден, что эти инструменты крайне «токсичны» и применять их нужно лишь при наличии предписания. Например, их можно было бы использовать в качестве страховки для реально выпускаемых облигаций, однако вследствие их асимметричного характера они не могут быть предметом спекуляций, направленных против компаний или государств[3]. CDS не единственный синтетический финансовый инструмент, продемонстрировавший свою «токсичность». То же определение применимо и к нарезанным и перетасованным обеспеченным долговым обязательствам (Collateralizet debt obligations, CDO), и к портфелям страховых контрактов, вызвавшим крах фондового рынка в 1987 году (это лишь два инструмента из тех, что привели к наиболее значительным потерям). Выпуск акций жестко контролируется Комиссией США по ценным бумагам и биржам; почему такая же степень контроля не распространяется на выпуск производных ценных бумаг и других синтетических инструментов? Выявленные мной асимметрия и роль рефлексивности должны привести к отказу от гипотезы эффективных рынков и тщательному пересмотру систем регулирования рынков.

И хотя банкротство Lehman Brothers так же сильно воздействовало на поведение потребителей и компаний, как падение банков в 1930-х годах, проблема, стоящая перед администрацией Обамы, как минимум в два раза серьезнее той, с которой в свое время столкнулся президент Рузвельт. Это можно понять, произведя простое вычисление.

В 1929 году объем кредиторской задолженности составлял 160% от величины ВВП, а к 1932 году он вырос до 260% вследствие наращивания внутреннего долга и сокращения величины ВВП. Мы подошли к краху 2008 года с показателем 365%, который, вполне вероятно, вырастет до 500% (или еще выше) после того, как все отрицательные побочные эффекты проявятся полностью. В этих расчетах не учитывается влияние производных ценных бумаг, отсутствовавших в 1930-е годы, но значительно усложняющих дело в наши дни.

Номинальная стоимость всех контрактов CDS более чем в четыре раза превышает величину ВВП. Хорошо, что у нас уже имеются опыт 1930-х годов и рецепты Джона Кейнса. Его работа «Общая теория занятости, процента и денег» была опубликована в 1936 году; мы можем ознакомиться с ней в любой момент. Позвольте мне, руководствуясь этой книгой, для начала рассказать о политике, которую, на мой взгляд, должна проводить администрация Обамы. Затем я дам свою оценку возможного развития событий.

Программа экономического подъема

Лопающиеся пузыри приводят к сокращению объемов кредитования, принудительной ликвидации активов, дефляции и уничтожению благосостояния, которые могут стать катастрофическими. В условиях дефляции масса накопленного долга способна утопить банковскую систему и привести экономику страны к депрессии. Этого необходимо избежать любой ценой.

Для предотвращения подобного развития событий возможно увеличение денежной массы, с тем чтобы решить проблему сокращения объемов кредитования, проведения рекапитализации банковской системы, а также списания (полностью или частично и в соответствии с четкой процедурой) накопившихся долгов. Для наилучших результатов стоит совместить все три подхода. Это потребует радикальных и непривычных политических шагов. Если меры окажутся успешными и объем кредитов начнет увеличиваться, дефляционное давление сменится инфляционным, власти в таком случае должны изъять избыточное денежное предложение из системы, причем сделать это так же быстро, как они осуществляли денежную накачку чуть раньше. Из этих двух операций вторая кажется значительно более сложной (как с технической, так и с политической точки зрения), однако имеющаяся в данном случае альтернатива — депрессия и беспорядок в масштабах всего мира — представляется совершенно неприемлемой. Уйти от неравновесной ситуации — глобальной дефляции и депрессии — можно, только чрезмерно развив ее противоположность, а затем чуть уменьшив масштабы. Другого способа у нас нет.

Как уже было отмечено, проблема гораздо крупнее, чем в 1930-х годах. Ситуация еще более усугублялась случайным и произвольным характером действий, предпринимавшихся для ее решения администрацией Буша. Общество и деловые круги пережили настоящий шок после того, как Lehman Brothers объявила о банкротстве и вся экономика обрушилась в пропасть. Следующие два квартала показали быстрое и значительное ухудшение.

Для того чтобы экономика не скатилась в депрессию, президент Обама должен реализовать радикальный и всеобъемлющий план действий, включающий:

1. Пакет стимулирующих финансовых мер.

2. Тщательный пересмотр механизмов, связанных с ипотекой.

3. Рекапитализацию банковской системы.

4. Инновационную политику в области энергетики.

5. Реформу международной финансовой системы.

Вкратце расскажу о каждом из этих элементов.

1. Пакет стимулирующих финансовых мер

Это очевидная мера, и мне особо нечего здесь добавить. Стимулирующий пакет уже достаточно хорошо разработан. Его внедрение начнется в первую очередь, однако для этого потребуется время, а в результате его реализации мы сможем лишь уменьшить скорость падения. С моей точки зрения, два следующих пункта неразделимы между собой. Для того чтобы развернуть экономику в обратную сторону, необходимо тщательно реорганизовать и запустить заново банковскую систему и механизмы ипотеки.

2. Тщательный пересмотр механизмов, связанных с ипотекой

Крах финансовой системы начался с того, что лопнул пузырь на американском рынке жилья. В настоящее время существует опасность, что цены на жилье снизятся до минимальной отметки. Это, в свою очередь, приведет к росту давления на балансы банков. Для предотвращения этого необходимо свести к минимуму количество лишения прав выкупа домов по закладным, а также стимулировать покупку домов как для существующих, так и для новых владельцев.

Однако мы должны пойти еще дальше. Так как ипотечное кредитование лежит в руинах, следует подвергнуть всю систему тщательному ремонту и внедрить новую систему, освобожденную от недостатков, приведших к нынешним проблемам. Системные изменения нужны лишь в крайних случаях, если вообще возможны; сейчас мы столкнулись именно с таким случаем.

Я выступаю за принятие (с некоторыми модификациями) датской системы, которая продемонстрировала свою эффективность сразу же, как только была запущена в 1795 году после Великого пожара в Копенгагене. Наша прежняя система рухнула, потому что создатели ипотеки не оставляли на себе никакого, даже частичного, риска. Они были нацелены на увеличение своего комиссионного дохода. Их интересы как агентов не совпадали с интересами конечных владельцев. В соответствии с датской системой обслуживающие компании сохраняют за собой кредитные риски — они должны продолжать возмещать ипотеку, находящуюся в состоянии дефолта.

Вместо того чтобы полагаться на поддерживаемые правительством предприятия (government-sponsored enterprise, GSE), а именно Fannie Мае и Freddie Маc, датская система остается открытой. Все создатели ипотеки действуют на одинаковых условиях, а сама система работает без правительственных гарантий. Тем не менее датские ипотечные облигации оцениваются достаточно высоко; зачастую их доходность более низкая, чем доходность государственных облигаций. Вследствие общего состояния деморализации на рынках эта система не может быть внедрена в Соединенных Штатах немедленно, однако мы можем прийти к ней позднее.

Датские ипотечные облигации сильно стандартизированы, а их отличительной чертой является то, что они идентичны и взаимозаменяемы с закладными, лежащими в их основе. Домовладельцы могут в любой момент погасить свои ипотечные кредиты за счет купленных на рынке ипотечных облигаций, которые потом обмениваются на сумму долга по ипотеке. Так как цены на облигации и на объекты недвижимости обычно движутся в одном и том же направлении, подобный механизм — принцип баланса — снижает риски того, что стоимость капитала домовладельцев, выраженная в форме домов, станет отрицательной. Деятельность создателей ипотеки жестко регулируется, а их интересы строго соответствуют интересам владельцев облигаций. Они переносят на владельцев облигаций лишь процентные риски, оставляя все кредитные риски за собой. Вот почему эти облигации так высоко ценятся.

Когда Мексика пыталась проводить секьюритизацию ипотечных кредитов в целях поощрения домовладения, то пошла с моей помощью по пути внедрения датской системы. Мое предложение получило поддержку министерства финансов США, возглавляемого в то время Полом О'Нилом. Датская модель явно превосходит GSE-модель. Вопрос заключается лишь в том, каким образом мы сможем к ней прийти.

Сначала я предложил внедрить широкомасштабную схему: все ипотечные ценные бумаги, сумма долга по которым превышает текущую рыночную стоимость дома, заменялись бы новыми, выпущенными в соответствии с датским принципом баланса, но имеющими гарантию правительственного агентства. При таком подходе у участников не было бы стимула умалчивать информацию для того, чтобы воспользоваться преимуществами, связанными с реструктуризацией долга. Однако подобный план мог столкнуться с непреодолимыми политическими и даже конституционными сложностями. Разделение и рекомбинация обеспеченных долговых обязательств создали настолько крупные конфликты между владельцами разных траншей что ни обязательная, ни добровольная схема реорганизации не представляется в настоящее время возможной.

Отказавшись от поиска оптимального решения, я понял, что возможно реализовать другой план. GSE стали постепенно принадлежать правительству, которое, однако, не осуществляет своих полномочий по контролю. Эти компании разрываются между интересами акционеров и общества в целом. Перспективы процветания акционеров за счет повышения стоимости компаний призрачны; тем не менее GSE пытаются получить прибыль благодаря своему квазимонопольному положению, для чего существенно повышают размеры комиссий и вводят ограничительные условия как для новых сделок, так и для сделок по рефинансированию. Это усиливает проблемы на жилищном рынке. Но ситуацию можно легко изменить, если создать новый регулятор, утверждающий свою власть и использующий GSE в качестве инструмента государственной политики.

После этого GSE могли бы вывести на рынок новый тип ипотечного контракта, основанного на датской модели. Он должен быть прозрачным, унифицированным и опираться на принцип баланса. Затем GSE снизили бы размер своих комиссионных, расширили список видов ипотек, по которым они готовы давать гарантии, и ввели в действие новый тип гарантий (до 90% оценочной стоимости) с высокой премией. Такие гарантии со временем заняли бы место более недействующих частных компаний, занимавшихся страхованием ипотеки. Следует также ввести усовершенствованный и дешевый процесс рефинансирования существующих ипотечных кредитов. Эти меры позволили бы значительно снизить расходы, связанные с обслуживанием ипотеки, и создать мощный стимул для преобразования системы ипотечного кредитования. Владельцы ипотеки, подвергшейся дефолту, могли бы воспользоваться положениями HOPE for Homeowners Act и выручить до 85% оценочной стоимости. В большинстве случаев это было бы более предпочтительным шагом по сравнению с дорогостоящими процессами взыскания задолженности с заемщиков. Если бы владельцы отказались от этого варианта, то он мог бы быть навязан им путем судебного решения по упрощенной процедуре банкротства. Так или иначе, количество случаев лишения прав в случае реализации этого плана сильно уменьшится, а за счет доступной и дешевой ипотеки цены на жилье стабилизируются на более высоком уровне, чем при другом развитии событий. Финансовые учреждения смогут компенсировать часть своих потерь с помощью жилищного ипотечного кредитования и выпуска ценных бумаг.

Как ни странно, именно GSE, стоявшие у истоков проблемы, могут привести к ее решению. В долгосрочной перспективе их деятельность должна быть прекращена, а портфели перераспределены. GSE должны превратиться в правительственные агентства, отвечающие за гарантии по ипотеке, предоставляемые правительством. Постепенно, когда модифицированная датская система начнет устанавливаться, можно будет отказаться и от этой их функции. В рамках новой системы компании, выдающие ипотечные кредиты, сохранят ответственность в пределах первых 10% любых потерь, возникающих из-за дефолта. Им будет позволено назначать размер комиссионных, определяемых исключительно рынком. По мере развития системы сервисные компании могут посчитать выгодным брать на себя все кредитные риски и не платить комиссию за правительственные гарантии. В этом случае система еще больше станет напоминать датскую.

Порядок, при котором GSE сначала являются важными участниками, а затем их роль снижается, напоминает общую последовательность: для того чтобы избежать дефляции, нужно сначала вызвать инфляцию, а затем постепенно снижать ее уровень. Внедряя эту модель, не стоит забывать, почему коммунизм оказался обречен: политическая система не исчезла. Постепенное исчезновение должно быть с самого начала частью плана.

Весь процесс может быть реализован с помощью GSE и нового закона о банкротстве, находящегося в настоящее время на рассмотрении Конгресса. Правительство уже контролирует GSE; все, что ему нужно сделать, — это осуществить свои полномочия. Проталкивание положений нового закона о банкротстве встречает активное противостояние со стороны многих финансовых учреждений, связанных с ипотекой; представляется возможным убедить их в том, что вышеизложенная схема реорганизации ипотеки пойдет им только на пользу. Издержки налогоплательщиков будут выражены в виде потерь, которые понесут GSE, однако, принимая во внимание влияние предлагаемых действий на цены на жилье и состояние экономики в целом, чистый результат окажется, по всей видимости, положительным.

3. Рекапитализация банковской системы

В настоящее время я не могу предложить вам столь же ясную картину того, какой должна быть реформированная банковская система, потому что не вижу подходящих для реализации моделей. Испанская банковская система пережила еще больший бум, связанный со строительством жилья, по сравнению с банковской системой США, и в ней имеются некоторые желательные характеристики, однако и пострадала от краха 2008 года эта страна сильнее, чем Соединенные Штаты. То, что случилось с банковской системой США после Великой депрессии, само собой, не может служить для нас возможной моделью. На банки была надета смирительная рубашка, узлы начали ослаблять лишь в 1970-х годах. Мы находимся на неизведанной земле.

Основные уроки, которые следует извлечь из нынешнего финансового кризиса, я суммировал в 2008 году в книге «Новая парадигма финансовых рынков»: финансовые рынки не стремятся к равновесию, а отклонения от него не являются случайными. Развитие и сворачивание кредитов представляют собой рефлексивные процессы, сначала саморазвивающиеся, а затем саморазрушающиеся в рамках последовательности «бум—спад». Таким образом, кроме денежного предложения нужно регулировать условия кредитования. Это предполагает новую активизацию вышедших из употребления инструментов: регулирование норм резервирования и размера минимального капитала, а также издание центральным банком директив по банковскому кредитованию отдельных секторов экономики. Регулированию должна подвергаться деятельность не только банков, но и всех учреждений, вовлеченных в создание кредита. Цель этого состоит в поддержании стабильности и предотвращении ситуаций, когда неправильное ценообразование и другие эксцессы могут превратиться в саморазвивающийся процесс. То же применимо и к финансовым инструментам: необходимо ввести их лицензирование и контроль с тем, чтобы убедиться в их прозрачности, сопоставимости и неспособности дестабилизировать рынки. Кредитное плечо (leverage) должно использоваться крайне осторожно. Недостаточно страховать риски только количественными ограничениями; имея в виду возможность непредвиденных случаев, вызванных рефлексивностью, следует обеспечить дополнительную безопасность. Ценность финансового инжиниринга, структурированного финансирования и прочих нововведений сомнительна; поскольку они позволяют обходить правила или делают их неэффективными, то могут оказаться вредными.

Из моих замечаний ясно, что финансовый сектор стал слишком крупным и прибыльным. В дальнейшем он должен будет сократиться и попасть под более значительный контроль со стороны властей. Финансовые рынки приобрели глобальный характер, а власть над ними осталась на национальном уровне. Так как глобальные рынки по своей природе полезны, контроль властей над ними необходимо сделать в большей степени международным, а международные финансовые учреждения должны служить интересам всех своих участников на более справедливой основе.

Со времени публикации предыдущего издания книги финансовые рынки потерпели крах и были переведены на системы искусственного жизнеобеспечения. Предотвращение сползания мировой экономики в депрессию стало более важным делом, чем все другие вопросы. Как мы уже увидели, экономика может изменить свое движение лишь за два шага. Первый — компенсация краха кредитной системы за счет увеличения денежной массы, списания безнадежных долгов и рекапитализации банков. Затем (если и когда эти меры окажутся успешными) избыточное предложение денег должно быть остановлено, а излишки выведены из системы, как только процесс нормального кредитования наберет силу. Это означает, что первый шаг поведет нас в направлении, противоположном намеченной цели. Тем не менее она должна влиять на то, каким образом мы выстраиваем наши действия. К сожалению, поведение министра финансов Генри Полсона оказалось бессистемным и капризным, и поэтому ситуация вышла из-под контроля. После банкротства Lehman Brothers Полсон, как я уже писал выше, вынудил Конгресс одобрить выделение антикризисного пакета в 700 миллиардов долларов, не имея при этом ясного представления о том, как использовать полученные средства для адекватной рекапитализации банков. Мое мнение о том, как это стоило сделать, нашло отражение в статье, опубликованной в онлайновом издании газеты Financial Times 1 октября 2008 года в разгар дебатов в Конгрессе. Вот что я предлагал:

Глава министерства финансов сообщает банкам четкие принципы оценки имеющихся активов. К примеру, должно быть однозначно указано, что коммерческая недвижимость потеряет при оценке в среднем 30% своей стоимости. Затем он просит представителей банков оценить, какой дополнительный капитал потребуется каждому банку для того, чтобы получить структуру капитала, соответствующую нынешним законодательным требованиям. Если руководство банка не способно получить недостающий капитал из частного сектора, оно обращается в министерство финансов. Министерство предлагает банку осуществить выпуск конвертируемых привилегированных акций. Привилегированные акции имеют купон с низким значением (например, 5%), что позволит банкам продолжать кредитование на выгодных для себя условиях, а роль акционеров будет в значительной степени размыта вследствие возможности конвертации акций. Тем не менее они будут иметь право подписаться на акции на условиях министерства финансов и при надлежащем использовании своих прав смогут избежать размывания. Условия приобретения нового выпуска акций должны соответствовать текущим рыночным условиям, и министерству финансов необходимо сформулировать условия так, чтобы они были привлекательными. Частные инвесторы, включая меня, могут быть заинтересованы в покупке акций некоторых банков, осуществляемой на тех же условиях, что предусмотрены для министерства финансов.

После рекапитализации минимальное требование по размеру капитала может быть снижено, скажем, до 6%. Это будет стимулировать банки ссужать деньги, так как в противном случае они, придерживаясь установленных лимитов, могут потерять до 25% от стоимости активов. Банки смогут получить выгоду за счет извлечения крупной маржи, возможности к чему имеются в настоящее время. Экономика вновь оживет. Когда каждый из игроков обладает значительной ликвидностью и имеет возможность заставить ее работать, средства могут быть направлены в менее ликвидные активы. Затем дефляция должна смениться призрачной инфляцией, а систему необходимо будет избавить от чрезмерной ликвидности так же быстро, как ранее наполняли ею. Минимальные требования к капиталу могли бы быть подняты до 8%, а в дальнейшем еще выше. Таким образом, мы снизим долю заемных средств в банковской системе, что представляется нам желательной долгосрочной целью.

Если бы ТARP (Troubled Asset Relief Program)[4] с самого начала была реализована именно таким образом, банковская система могла бы подвергнуться удачной рекапитализации с привлечением 700 миллиардов долларов или даже меньшей суммы. К сожалению, половина денег уже истрачена, а основная часть второй половины ТARP будет израсходована на затыкание все увеличивающихся дыр. То, что было раньше выполнимо, теперь вряд ли может быть сделано. Именно этим опасны финансовые кризисы и другие нарушения равновесия: план, который возможно воплотить сегодня, завтра уже не может быть применен.

Сейчас приемлемая рекапитализация банковской системы сталкивается с двумя, казалось бы, непреодолимыми препятствиями. Первое связано с тем, что министр финансов Генри Полсон «отравил колодец» своими произвольными и непродуманными действиями по внедрению и продавливанию ТАRP с бюджетом 700 миллиардов долларов. Администрация Обамы чувствует, что больше не может попросить у Конгресса ни копейки. Второе препятствие заключается в том, что с момента начала реализации ТАRP дыра в балансах банков стала еще больше. Качество активов банков (недвижимости, ценных бумаг, потребительских и коммерческих кредитов) продолжает ухудшаться, а рыночная стоимость акций банка — снижаться. Согласно некоторым расчетам, для рекапитализации банков в настоящее время может потребоваться до полутора триллионов долларов. Поскольку общая рыночная капитализация уменьшилась примерно до триллиона долларов, ситуация вызывает к жизни призрак национализации — неприятной как с политической, так и с культурной точки зрения.

Следовательно, администрация вынуждена делать то, что в ее силах, даже не имея возможности предпринять необходимые шаги. Правительство планирует использовать до 100 миллиардов долларов из второго транша ТАRP Для создания банка-агрегатора. Он должен будет приобрести «токсичные» активы, для того чтобы банки могли исключить эти бумаги из своих балансов. За счет предоставления кредитного плеча из баланса Федеральной резервной системы в размере 10:1 банк-агрегатор может получить в свое распоряжение до триллиона долларов. Этого будет недостаточно для очистки балансов банков и перезапуска системы кредитования, но даже такая сумма, скорее всего, принесет столь долгожданное облегчение. Деятельность банка-агрегатора можно считать полезной промежуточной мерой, если не принимать во внимание, что эта деятельность усложнит процесс получения финансирования, необходимого для надлежащей рекапитализации в будущем. Банк столкнется с трудностями при оценке «токсичных» ценных бумаг. Даже если ему удастся их преодолеть, его деятельность все равно будет восприниматься как скрытая субсидия, предоставляемая банкам, стремящимся увеличить цену своих «токсичных» активов. Это приведет к огромному политическому сопротивлению любым дальнейшим расходам, направленным на спасение банков. Мобилизация дополнительных средств значительно усложнится. Было бы крайне печально использовать вариант с созданием банка-агрегатора, особенно когда существует способ провести рекапитализацию банков с помощью имеющихся ресурсов.

Позвольте мне рассказать, каким образом это, по моему мнению, может быть сделано. Задача состоит в том, чтобы не удалять «токсичные» активы из балансов банков, а разместить их в «боковом кармане», подобно тому, как хеджевые фонды поступают со своими неликвидными активами. В такой карман можно было бы поместить объем капитала — акции и субординированный долг[5]. Это позволит расчистить балансы и превратить банки в «хорошие», но испытывающие недостаточность капитала. Триллион долларов, который в настоящее время планируется использовать для создания банка-агрегатора, можно направить на впрыскивание капитала в хорошие банки. И хотя дыра гораздо больше, этой суммы было бы вполне достаточно, потому что появилась бы возможность привлечь значительные суммы из частного сектора.

В нынешних условиях хорошие банки могут пользоваться исключительно хорошей маржой. Маржа будет сужаться в результате конкуренции, однако к этому моменту банковская система вновь оживет, и нам удастся избежать национализации. Эта ситуация сравнима с последствиями разрушительного урагана — капитал компаний, занимающихся страхованием недвижимости, испаряется, вследствие чего растут страховые премии, а это, в свою очередь, приводит к привлечению дополнительного капитала в отрасль.

Предлагаемая мной схема упростит проблему оценки ценных бумаг и позволит избежать случаев скрытых субсидий для банков. Именно по этой причине мое предложение может вызвать сильное сопротивление заинтересованных сторон. Поначалу потери будут переложены на плечи акционеров и держателей облигаций; лишь когда потери превысят размер капитала самого банка, ответственность ляжет на Федеральную корпорацию по страхованию вкладов (Federal Deposit Insurance Corparation, FDIC)[6], что сейчас и происходит. Доля акционеров окажется в значительной степени размытой, однако у них появятся права подписаться на акции хороших банков на рыночных условиях, и в случае положительного сальдо в «боковом кармане» средства из него поступят обратно в хороший банк, что позволит акционерам заработать на дальнейшем росте курса акций. Если владельцы облигаций потеряют деньги, это усложнит банкам задачу по продаже облигаций в будущем. Но именно так и должно быть: банки не должны иметь той значительной доли заемных средств, которой пользовались еще недавно. Пенсионные фонды понесут большие потери; но это лучше, чем переложить все трудности на плечи налогоплательщиков.

Помимо содействия в перезапуске процесса банковского кредитования моя схема позволяет надолго преодолеть проблему морального риска. Банковская индустрия привыкла обращаться к государству в условиях кризиса и требовать спасти ее на том основании, что финансовый капитал как средство нормального функционирования экономики должен быть защищен. Учитывая известную степень отвращения государства к получению собственности в банковской сфере, подобный шантаж всегда срабатывал. Вот почему пузырь в итоге стал таким большим. Администрация Обамы должна сопротивляться шантажу. Ей необходимо принять приведенную выше схему в качестве прелюдии к выстраиванию более качественной финансовой системы. От этого зависит наше будущее.

4. Инновационная политика в области энергетики

Энергетическая политика могла бы играть более инновационную роль в противодействии рецессии и дефляции. Американские потребители больше не могут быть двигателем мировой экономики. Нужен новый двигатель. В его качестве могли бы выступить альтернативные источники энергии и мероприятия по ее экономии, но лишь в том случае, когда цены на традиционные виды топлива остаются достаточно высокими, чтобы оправдать инвестиции в альтернативные источники. Это способно также привести дефляцию к умеренным значениям. Высокие цены на традиционные виды топлива могут оказаться полезными в обоих случаях, однако в этом сложно убедить общественность. До сих пор ни один политик не осмеливался этого делать.

Президенту Обаме потребуется немалое мужество и умение для того, чтобы предпринять правильные действия. Необходимо создать прочную основу для цен на ископаемое топливо:

зафиксировав цены на выброс углерода с помощью

а) специального налога или

б) аукционов по продаже лицензий на выбросы (первый вариант представляется более эффективным, а второй — более приемлемым с политической точки зрения);

введя импортные пошлины на нефть, позволяющие держать внутренние цены на уровне свыше 70 долла ров за баррель.

Ожидаемый доход от выбросов углекислого газа должен быть распространен среди домохозяйств в полном объеме и заблаговременно. Это позволит компенсировать их издержки, связанные с высокой стоимостью энергии, и сделать (как я надеюсь) схему политически приемлемой. Кроме того, возможно ее применение в качестве временного финансового стимула в наиболее важное время, хотя основная часть доходов, скорее всего, будет накапливаться, а не тратиться. Постепенно цены на эмиссию углерода следует поднять до уровня, при котором будет выгодно использовать технологию «чистого» угля. Это станет необходимым условием для надлежащего контроля климатических изменений: «чистый» уголь — единственная замена углю, использующемуся на электростанциях.

Важно убедить общественность в том, что стоимость энергоресурсов будет оставаться высокой в течение некоторого времени в целях стимулирования инвестиций в разработку альтернативных источников энергии и энергосберегающих устройств. По мере того как новые технологии начнут применяться и будут требовать меньше инвестиций в разработку, стоимость энергии может снизиться. Однако в процессе развития новых технологий мы не должны полагаться лишь на механизмы ценообразования. Необходимы также налоговые льготы, субсидии, стандартизация выбросов транспортных средств и создание новых строительных норм и правил. Несмотря на это, ни энергетическая безопасность, ни контроль глобального потепления не могут осуществляться без формирования механизма ценообразования на эмиссию углерода. Соединенные Штаты не способны выполнить эту задачу в одиночку, однако здесь не обойтись и без лидирующей роли США.

5. Реформа международной финансовой системы

Судьба Соединенных Штатов тесно взаимосвязана с остальным миром. Международная финансовая система, развивавшаяся с 1980-х годов, основывалась на доминировании США и Вашингтонском соглашении. Система была далека от того, чтобы обеспечивать равные условия, она благоприятствовала Соединенным Штатам, порой в ущерб интересам стран, находившихся на периферии. США имеют право вето в международных финансовых учреждениях — Международном валютном фонде (МВФ) и Всемирном банке. Периферийные страны в отличие от Соединенных Штатов, для которых делается исключение, обязаны следовать правилам, продиктованным Вашингтонским соглашением. Подобное положение вещей привело периферийные страны к целой серии финансовых кризисов и заставило их следовать проциклической бюджетной политике. Оно позволило США поглотить сбережения всего остального мира и поддерживать постоянно возрастающий дефицит текущего платежного баланса. Это могло бы длиться бесконечно, так как готовность Соединенных Штатов поддерживать хронический дефицит текущего платежного баланса сопровождалась готовностью других стран поддерживать профицит текущего баланса. Подобная система завершилась крахом вследствие лопнувшего пузыря на рынке жилищного строительства, приведшего к формированию огромных долгов домохозяйств.

Нынешний финансовый кризис показал всю несправедливость системы, которая была создана в Соединенных Штатах и приносит вред прежде всего периферийным странам.

Ущерб, понесенный странами периферии, — это недавнее и новое явление, возникшее после банкротства Lehman Brothers, и его значение пока понятно не полностью. Страны, находящиеся в центре системы, успешно гарантировали банковские вклады, однако страны на периферии не могут предложить столь же убедительных гарантий. В результате капитал бежит из стран периферии, в которых становится все сложнее перекредитовать займы с истекающим сроком. Отсутствие финансирования торговли бьет по экспорту.

Теперь международные финансовые учреждения столкнулись с новой проблемой: они вынуждены защищать периферийные страны от бури, исходящей из центра, а именно из Соединенных Штатов. Будущее международных финансовых учреждений зависит от того, насколько хорошо они справятся с этой задачей. Если они не смогут оказать значительную помощь, то в их деятельности больше не будет смысла. Глобальные, многосторонние механизмы в настоящее время столкнулись с угрозой разрушения, вследствие чего финансовый кризис способен переродиться в беспорядок и депрессию по всему миру. Необходима помощь для того, чтобы:

защитить финансовые системы стран периферии, в том числе содействовать финансированию торговли;

обеспечить возможность для правительств стран периферии проводить антициклическую финансово-бюджетную политику.

В первом случае потребуются значительные резервы с возможностью быстрого доступа странам на короткие сроки. Во втором случае не обойтись без долгосрочного финансирования.

Когда стали очевидными неблагоприятные побочные последствия банкротства Lehman для стран периферии, МВФ представил новый механизм обеспечения краткосрочной ликвидностью (Short-term Loans, STL) стран, находящихся в нормальном финансовом состоянии. Этот механизм позволял проводить на срок до трех месяцев заимствования, в пять раз превышающие их обычную квоту. Однако недостаточность размеров STL не позволяет использовать их для решения большого количества задач, что крайне неприятно, когда помощь со стороны МВФ становится особенно важной. Даже если система сработает, то любая помощь, оказываемая странам верхнего эшелона, приведет к ухудшению ситуации в странах нижних уровней. Вопросы предоставления международной помощи странам периферии для организации антициклической политики пока даже не рассматриваются.

Дело в том, что у МВФ недостаточно денег для того, чтобы предложить сколь-нибудь значимую помощь. Фонд имеет в своем распоряжении 200 миллиардов долларов неизрасходованных средств, однако потенциальные потребности намного выше. Что же предпринять в этой ситуации? Самое простое решение — создать дополнительную денежную массу. Уже разработан механизм выпуска специальных прав заимствования (Special Drawing Rights, SDR). Все, что нужно сделать, — получить одобрение 85% стран — участниц МВФ. В прошлом США активно выступали против этой инициативы. Создание дополнительной денежной массы может стать правильным ответом на коллапс кредитной системы. Именно это США делают внутри страны. Почему бы не предпринять то же самое в масштабах всего мира?

SDR вряд ли могут быть применены для обеспечения краткосрочной ликвидности, однако окажут значительное содействие странам, находящимся на периферии, в организации антициклической политики. Богатые страны могут ссудить, а еще лучше — безвозмездно передать бедным странам свои лимиты на SDR. Плюс такой схемы состоит в том, что международные финансовые учреждения получат возможность сохранить контроль над ссуженными или безвозмездно переданными средствами, а также обеспечить их надлежащее расходование на программы сокращения уровня бедности, которые уже были подготовлены под эгидой Всемирного банка. Это сильно помогло бы беднейшим странам, принявшим на себя основной удар мировой рецессии.

В случае применения в больших масштабах — скажем, в пределах 1 триллиона долларов — схема SDR внесет значительный вклад как в борьбу с глобальной рецессией, так и в выполнение целей развития тысячелетия, определенных ООН. Этот, казалось бы, самоотверженный поступок со стороны богатых стран послужит их важнейшим интересам, так как не только поставит глобальную экономику на нормальные рельсы, но и укрепит рынок для экспорта.

Поскольку схема SDR. неприменима для обеспечения стран периферии краткосрочной ликвидностью, эта задача могла бы быть решена с помощью других средств, в частности.

1. Страны с хроническим профицитом могли бы сделать вклад в целевой фонд, поддерживающий механизм STL, что значительно повысит отдачу этого механизма, так как позволит отказаться от ограничений пятикратной квоты. К примеру, в рамках STL Бразилия может занять лишь 23,4 миллиарда долларов, в то время как ее собственные резервы превышают 200 миллиардов. Более гибкий вспомогательный фонд мог бы придать механизму STL больший вес. Япония выступила с обещанием предоставить для этих целей 100 миллиардов долларов. Другие страны, имеющие постоянное активное сальдо, по всей видимости, не будут принимать участия в этом процессе, пока не возобновится обсуждение вопроса о квотах. Уступки по вопросу более высокой квоты могут служить стимулом для расширения размеров фонда, что позволит его деятельности стать убедительней.

2. Центральные банки развитых стран должны открыть новые своп-линии для развивающихся стран, кроме того, для повышения эффективности деятельности они должны быть готовы учитывать активы в нацио нальных валютах. Роль МВФ в этом процессе могла бы заключаться в гарантировании стоимости активов, выраженной в местных валютах.

3. В долгосрочной перспективе международные банков ские правила должны облегчить движение кредитных потоков в страны периферии. В краткосрочной пер спективе центральные банки развитых стран должны оказать давление на коммерческие банки, находящиеся под их присмотром, с целью расширения имеющихся кредитных линий. Возможно, будет необходимо, чтобы эта деятельность координировалась Банком междуна родных расчетов.

Несколько слов о проведении антициклической политики странами периферии:

1. Крупнейшие развитые страны должны помимо вкладов в механизм SDR выдать совместные гарантии в согласованных пределах по долгосрочным государственным облигациям, выпускаемым странами периферии. Необходимо способствовать мероприятиям на местах, соответствующим общему видению. К примеру, Европейский инвестиционный банк и Европейский банк реконструкции и развития должны профинансировать проведение на Украине работ, связанных с пакетом МВФ. Следует также поощрять интересы Китая в Африке и других добывающих регионах, с условием, что он будет соблюдать требования Инициативы прозрачности добывающих отраслей и других международных стандартов.

2. Страны с постоянным активным сальдо могли бы вложить в обмен на дополнительные права голоса часть своих валютных резервов и суверенных фондов в долговременные правительственные облигации, выпускаемые менее развитыми странами. Этот шаг мог бы быть связан с организацией фонда, поддерживающего механизм STL.

Ни одна из этих мер не сможет быть реализована без нового обсуждения спорного вопроса о перераспределении квот. Подобный шаг по частичному отказу от прав голоса был бы выгодным для интересов Соединенных Штатов и европейских стран, так как в противном случае у разбогатевших стран не будет никакого интереса сотрудничать с МВФ. Они станут заключать двусторонние или региональные соглашения, и роль фонда сильно уменьшится. Возможно, этой проблемы и удастся избежать, однако ее урегулирование займет значительное время. Наилучшее решение в подобной ситуации — получить поддержку широкомасштабной схемы SDR и начать соответствующие переговоры. Отстаивая этот курс, президент Обама сможет оправдать надежды всего мира. По всей видимости, основное противодействие этой идее будет исходить из Германии, но если процессом станут руководить США и будет получена широкая международная поддержка, то мы сможем его преодолеть.

Кроме того, потребуются и другие международные мероприятия.

1. Законодательные акты в области банковского дела должны координироваться на международном уровне. Это станет задачей соглашения «Базель III» (соглаше ние «Базель II» было дискредитировано вследствие финансового кризиса).

2. Глобальным должно быть и регулирование рынка.

3. Правительствам государств необходимо координиро вать между собой проводимую ими макроэкономи ческую политику для предотвращения значительных колебаний валютных курсов и других отклонений.

4. Следует разработать схемы стабилизации в области сырьевых товаров. Особенно полезными они могут оказаться для периферийных стран, зависящих от сырьевых товаров, а также в целях предотвращения всемирной дефляции.

Это краткое, почти тезисное описание действий, которые позволят развернуть мировую экономику. Оно должно показать всю сложность стоящих перед нами задач. Пока неизвестно, будет ли какая-нибудь из вышеизложенных идей принята в качестве основы дальнейшей политики.

Мой взгляд на 2009 год

Будущее мировой экономики в значительной степени зависит от того, сможет ли президент Обама принять всеобъемлющий и согласованный комплекс мер, сходных с описанными мной выше. Не менее важным будет то, как отреагируют китайцы, европейцы и другие крупные игроки. При наличии хорошего международного сотрудничества мировая экономика может начать выбираться из глубокой ямы к концу 2009 года. При отсутствии скоординированного подхода мы двинемся к экономическому и политическому беспорядку, а также снижению деловой активности на гораздо более длительный срок. Даже если сотрудничество будет выстроено наилучшим образом, мы столкнемся с несколькими сильными колебаниями рынков.

Не существует способа восстановить равновесие одним махом. Процесс должен пройти как минимум два этапа: прежде всего экономику следует наполнить деньгами для компенсации кредитного коллапса, затем, когда поток кредитования нормализуется, ликвидность должна покинуть систему почти так же быстро, как она была впрыснута. Вторая операция будет сложнее, чем первая, и с политической, и с технической точки зрения: Конгресс раздает деньги гораздо легче, чем принимает решения об увеличении налогов. Все более важной становится необходимость направить стимулирующий пакет в сравнительно более продуктивные инвестиции. Кризис автомобильной промышленности должен стать исключением, а не правилом.

Проблема агентства

В следующие два года правительство будет играть непропорционально большую роль в экономике, потому что станет практически единственным источником нового финансирования. Ему будет принадлежать значительная часть банковской системы, а через нее — и значительная часть коммерческой недвижимости. Именно правительство скажет решающее слово в автомобильной промышленности, но, будем надеяться, не во многих других отраслях. Оно будет активно вовлечено в деятельность рынка жилья. Это создаст огромную агентскую проблему, возникающую в случаях, когда агенты ставят свои интересы выше интересов лица, от имени которого они действуют. Агентская проблема привела к краху социализма и коммунизма. Мир, в котором люди вносят свой вклад по способностям и получают блага по своим потребностям, был бы прекрасен, однако на практике тот, кто обладает полномочиями, склонен удовлетворять в первую очередь собственные потребности и потребности своих близких. Как ни иронично это звучит, но агентская проблема оказалась основным фактором краха жилищного рынка в Соединенных Штатах. Когда инвестиционные банкиры превращали закладные в обеспеченные долговые обязательства, они думали, что снижают риски за счет диверсификации; на самом же деле они создавали новые риски за счет отделения интересов агентов от интересов собственников.

У агентской проблемы нет простого решения. Прозрачность и подотчетность, безусловно, хороши, но они часто являются обобщениями, а дьявол кроется в деталях. Нам повезло, что администрация, не верившая в деятельность на общественном поприще, сменилась другой, которая придерживается противоположной позиции. Президент Обама сумел во многих вдохнуть энтузиазм и, надеюсь, сможет превратить его в дух служения общим интересам и объединения с интересами общества в сложные времена. Но даже при этом условии чрезмерная роль правительства представляет собой огромную опасность для политического и экономического будущего страны. Я не могу не вспомнить об Италии в период между двумя мировыми войнами: она превратилась в фашистское государство, владевшее почти всей тяжелой промышленностью. Банки в государственной собственности лучше, чем неработающая банковская система, но подобное владение не должно быть постоянным, так как со временем агентская проблема может лишь усиливаться.

Рекапитализация банковской системы и реорганизация финансов в жилищной сфере должны быть максимально привязаны к жестким правилам. Монетарные власти, в особенности министерство финансов и Федеральная резервная система, склонны к произвольным и секретным действиям во время кризисов. Это позволяет предотвратить ситуации, когда кризис вырывается из-под контроля. Однако руководство Генри Полсона привело к противоположному результату, а своевольное и капризное поведение министра финансов лишь осложнило положение. Решения, принимаемые от случая к случаю, уязвимы для лоббирования и политического влияния. Администрация Обамы должна положить этому конец, приняв участие в системных реформах.

Доллар

Усилия по наполнению экономики деньгами столкнутся со сложностями в двух областях — обменных курсов и процентных ставок. Доллар оказался под большим давлением с самого начала нынешнего финансового кризиса, однако по мере того, как кризис усугублялся, американская валюта, наоборот, усиливалась. Как я понял с большим опозданием, сила этой валюты во второй половине 2008 года была связана не с ростом желания хранить сбережения в долларах, а с увеличением сложностей, связанных с их заимствованием. Европейские и другие международные банки приобрели значительное количество активов, номинированных в валюте США, которую игроки обычно заимствовали на межбанковском рынке; по мере того как рынок иссякал, игроки все чаще сталкивались с вынужденной необходимостью покупать доллары. В то же время периферийные страны выпустили большое количество облигаций, выраженных в американской валюте, по которым им приходилось осуществлять выплаты в долларах в случае невозможности их пролонгации.

Россия и восточноевропейские страны, находящиеся на периферии зоны евро, были гораздо сильнее привязаны к нему. Однако, когда российский рынок рухнул, в отношении доллара возник тот же самый эффект, так как Центральный банк России купил слишком много евро и был вынужден их продавать, чтобы защитить рубль.

Этот тренд временно изменился в конце 2008 года, когда Федеральная резервная система снизила процентные ставки почти до нуля и приступила к плану наращивания денежной массы в экономике. Мощное ралли евро быстро завершилось из-за того, что в еврозоне возникли свои трудности. Масштабные беспорядки в Греции привлекли внимание к бедственному положению южноевропейских стран — Испании, Италии и Греции, — а также Ирландии. Ставки CDS в них увеличились, их кредитные рейтинги снизились, а доходность по облигациям, выпущенным правительствами этих стран, выросла относительно уровня облигаций Германии до тревожных масштабов. Евро стал падать с самого начала 2009-го, но падение фунта стерлингов оказалось еще сильнее.

Тот факт, что точка зрения Германии и Европейского центрального банка (ЕЦБ) на проблемы мировой экономики отличается от точки зрения всего остального мира, способен вызвать значительные колебания валютных курсов и препятствовать экономическому восстановлению. ЕЦБ действует согласно асимметричным принципам: его конституционная обязанность заключается в поддержании стабильности цен, а не полной занятости; в то же время Германия до сих пор помнит Веймарскую республику с ее галопирующей инфляцией, ставшей прелюдией к возникновению нацистского режима. Оба этих соображения препятствуют возникновению финансовой безответственности и неограниченному созданию денежной массы. Теоретически это должно приносить пользу евро как средству сохранения стоимости, но внутренние трения в Европе ведут ее в противоположном направлении.

Факт отсутствия единого общеевропейского механизма защиты банковской системы означает, что страны — члены ЕС должны действовать каждая по своему усмотрению; но их способность сделать это вызывает сомнения. Достаточно ли хороша система кредитов, принятая в Ирландии? Может ли ЕЦБ принять государственный долг Греции в качестве залога для финансирования свыше установленных лимитов? Сотрясаются основы Маастрихтского договора, даже Соединенное Королевство и Швейцария сталкиваются с серьезными трудностями при защите своих чрезмерно разросшихся банков. Пытаясь защитить свои банки, национальные регулирующие органы могут повредить банковским системам других стран. К примеру, австрийские и итальянские банки сталкиваются с серьезными проблемами в Восточной Европе. Значительная часть бизнеса The Royal Bank of Scotland, почти полностью принадлежащего британскому правительству, за границей; а большинство операций с недвижимостью в Великобритании финансируется с помощью иностранных банков. В конце концов национальным органам придется начать защищать друг друга, однако это произойдет только перед лицом общей для всех угрозы.

Владельцы состояний могут обратиться к иене или золоту в качестве средства защиты, но, вероятнее всего, натолкнутся на сопротивление властей — скорее в случае с иеной, чем с золотом. Тогда начнется перетягивание каната между теми, кто жаждет безопасности, и теми, кому нужно использовать резервы, чтобы спасти бизнес. Действие этих противоборствующих сил способно вызвать необычайно сильные колебания валют.

Процентные ставки

Как уже было замечено, путь из дефляционной ловушки предполагает повышение уровня инфляции, а затем его снижение. Это сложная операция, успех ее не гарантирован. Как только экономическая активность в Соединенных Штатах возродится, процентные ставки по государственным облигациям подскочат; более того, кривая доходности, скорее всего, уже на этапе ожидания этого события станет еще круче. В любом случае рост долгосрочных процентных ставок может послужить причиной, по которой возрождение затормозится. Перспектива значительного увеличения денежной массы, повышающего уровень инфляции, вполне вероятно, приведет к возникновению стагфляции. Это может стать проблемой, однако представляется желательным для нас выходом, так как позволит избежать продолжительной депрессии.

Сложно (хотя и возможно) представить себе, что экономика США в следующем десятилетии будет расти на 3% в год или чуть быстрее. Соединенные Штаты уже сталкивались с проблемой хронического дефицита платежного баланса, составившего на своем пике 6% ВВП. Эта ситуация не вечна, и на каком-то этапе мы расстанемся с тяжелым бременем внешней задолженности, которая в ближайшие годы будет лишь увеличиваться за счет роста дефицита бюджета. Потребление, выраженное в виде доли ВВП, должно снизиться. Сектор финансовых услуг — не так давно самый быстрорастущий в экономике — будет сокращаться. По мере того как увеличивается число выходящих на пенсию беби-бумеров, демографические тенденции становятся все более неблагоприятными. Это оказывает сильное отрицательное влияние.

Какие положительные изменения следует ожидать? Более справедливого распределения доходов как внутри страны, так и на международном уровне. Повышения качества социальных услуг, в том числе образования. Конструктивной политики в области энергетики, ведущей к крупномасштабным инвестициям в альтернативные источники энергии, и мероприятий по экономии энергии. Сокращения военных расходов. Ускорения экономического роста в развивающемся мире, обеспечивающего улучшение дел на рынках экспорта и инвестиционные возможности. Но даже при проведении идеальной с точки зрения этих условий политики внутренний рост будет отставать от мировой экономики. Если бы мне пришлось выбирать из разных форм, которые может принимать экономический спад, я бы предпочел, чтобы он был изображен в виде перевернутого знака квадратного корня и чтобы самая глубокая точка была достигнута примерно в конце 2009 года.

Китай

Китай играет наиболее важную роль в развивающемся мире. Эта страна получала самые большие в мире преимущества от глобализации, вследствие чего сильно пострадала от снижения объемов экспорта, что отразилось и на внутреннем потребительском рынке. Однако ее финансовая система в целом не была затронута глобальными потрясениями, и страна обладает крупнейшими валютными резервами в мире. В связи с этим у Китая гораздо больше вариантов дальнейшей политики, чем у других.

Сделанный этой страной выбор окажет примерно такое же влияние на будущее экономики, что и действия президента Обамы. Двусторонние отношения Китая и США станут самыми важными в мире. Китай крайне заинтересован в процветании глобальной экономики. Используя этот интерес, президент Обама может перестроить международную финансовую систему, однако это потребует значительной тактичности и дальновидности обеих сторон.

Появление нового сильного игрока на мировой арене очень опасно. Уже дважды это заканчивалось мировыми войнами, в которых новички терпели поражение. Единственным исключением, пожалуй, служат взаимоотношения между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Разделение произошло благополучно, но стоит помнить, что в обеих странах говорят на одном и том же языке. Культуры и языки США и Китая существенно различаются между собой. На протяжении многих лет Запад относился к этой стране со страхом и подозрением. И если Китай хочет, чтобы его воспринимали как мирового лидера, он должен измениться. Он совершенно правильно принял доктрину гармоничного развития. Вместе с тем у него имеются и другие доктрины — в частности, касающиеся Тайваня и Тибета, — которые ведут к противоположному результату. Вследствие ошибочной политики администрации Буша и лопнувшего сверхпузыря Китай слишком рано получил чересчур много власти. Для выстраивания конструктивного партнерства обе стороны вынуждены будут сделать шаг назад. Президент Обама должен относиться к Китаю как к равному партнеру, а Китай — признать американское лидерство. Это будет сложно и для одного и для другого государства.

Китаю есть что терять. Эта страна не демократическая, у нее нет ясных и устоявшихся правил изменения состава правительства. Неспособность достичь удовлетворительных темпов роста, обычно определяемых как 8% годовых, может легко привести к политической нестабильности, которая будет иметь катастрофические последствия для всего мира. К счастью, Китай разработал метод проведения консультаций. Они, хотя и не являются демократическим инструментом управления, позволяют различным заинтересованным группам внести свою лепту в формирование политики. Основной недостаток состоит в том, что процесс формирования консенсуса медленный и громоздкий; существует опасность, что китайское руководство будет нерасторопно и не сможет быстро противодействовать внезапному падению мировой экономики. В такой ситуации решительные шаги администрации Обамы могут дать положительный эффект. По моему мнению, Китай столкнется с периодом резкой, но непродолжительной рецессии, глубина которой будет достигнута примерно в середине 2009 года, а по итогам этого года он покажет рост, сопоставимый с 8%.

Индийский субконтинент

Индия более автономна, чем Китай, и у нее должно быть меньше трудностей в поддержании импульса движения вверх. Снижение инфляционного давления будет отчасти компенсироваться уменьшением экспорта. Индийский фондовый рынок был затронут кризисом сильнее, чем в большинстве других стран, но финансовая система, до сих пор испытывающая значительное влияние правительства, пострадала существенно меньше. Скорее всего, сократятся денежные вливания из стран Персидского залива, а аутсорсинговый бизнес будет находиться в подавленном состоянии. Однако надеюсь, что активные инвестиции в индийскую инфраструктуру, развитие которой сильно отстает, продолжатся. Макроэкономическая ситуация в Индии выглядит более благоприятно, чем в большинстве стран мира. Наименьшая определенность царит в политических вопросах, прежде всего связанных с Пакистаном.

Пакистан как государство находится в сложном положении. Некоторые в военных и разведывательных службах тесно связаны с террористами, и существует опасность того, что они могут взять верх. Террористические нападения в Мумбаи 26 ноября 2008 года были блестяще спланированы, организованы и исполнены. Если это не плоды деятельности тех же людей, что планировали атаки 11 сентября, то уж наверняка продукт того же типа мышления. Атаки, случившиеся непосредственно перед выборами в Индии, были направлены на то, чтобы столкнуть две страны лицом к лицу, что позволило бы исламистам в Пакистане как минимум выстоять, а как максимум — взять власть в стране в свои руки. Ситуация чрезвычайно сложная и представляет собой самую важную дипломатическую задачу для администрации Обамы. Администрация Буша позволила различным игрокам настраиваться друг против друга: Пакистану против Индии и Афганистана, военным против гражданского правительства в Пакистане; в самом правительстве — Навазу Шарифу против Асифа Али Зардари. Разные народности, которых военные снабжают оружием для борьбы с пакистанскими талибами, могут начать войну между собой. Задача администрации Обамы состоит в том, чтобы привести все фракции к единству в борьбе с общим врагом — исламистскими террористами в Пакистане.

Проблема Пакистана тесно связана с проблемой Афганистана. Поначалу американские силы, вошедшие в Афганистан, воспринимались как освободители; лойя джирга (конституционная ассамблея страны) создала условия для плавных политических изменений. Однако силы НАТО приняли участие в операции, не имея надлежащего плана ведения боевых действий, и после восьми лет войны присутствие иностранных войск уже не приветствуется. Новый план НАТО должен быть направлен на выход из конфликта, но это невозможно в то время, когда Аль-Каида и Талибан набирают силу. Между тем вероятность их победы сомнительна без активной поддержки со стороны местного населения. На пути к успеху новой администрации стоят три препятствия: война с наркотиками, которая настраивает местное население против оккупационных сил, существование убежищ для террористов в племенных районах Пакистана и утрата легитимности и популярности режимом Хамида Карзая. Проблема вполне разрешима, но потребует экстраординарных навыков и настойчивости.

Нефтедобывающие страны

Нефтедобывающие страны столкнулись с внезапным поворотом судьбы. Профицит их бюджетов превратился в дефицит, а суверенные фонды и валютные резервы понесли значительные потери. Страны Персидского залива пострадали так сильно из-за того, что частный сектор, включающий некоторые банки, слишком расширил свою деятельность. В Дубае сформировался огромный пузырь в области недвижимости, и теперь этот эмират вынужден спасаться, залезая в большой карман Абу-Даби.

Однако беды нефтепроизводителей вызвали не только отрицательные последствия. Некоторые из крупных нефтедобывающих стран с активным платежным балансом, в частности Иран, Венесуэла и Россия, были врагами существующего мирового порядка, и теперь их крылья подрезаны: сложно финансировать боливарианскую революцию при цене нефти 40 долларов за баррель. Тот факт, что Иран вынужден в меньшей степени выступать спонсором политических и террористических движений в соседних странах, уже оказывает благотворное воздействие. Похоже, политическая ситуация и уровень безопасности в Ираке постепенно приходят в норму, а Сирия, судя по всему, готова стать более податливой в переговорах. Велика вероятность, что иранский президент Махмуд Ахмадинежад не будет переизбран в июне 2009 года и на передний план выйдет более разумное руководство, готовое к переговорам.

Понемногу улучшается ситуация на Ближнем Востоке, что дает надежду на возможное урегулирование израильско-палестинского конфликта. Прежний агрессивный подход, характерный для эпохи Буша, привел к израильскому вторжению в сектор Газа, начавшемуся 27 декабря 2008 года. Постепенно положение дел стало выправляться, но неожиданно грянул кризис. И хотя целью Израиля было разрушение военной структуры ХАМАС, происходившие при этом убийства мирных жителей сильно повлияли на общественное мнение и привели к беспорядкам в Египте и других мусульманских странах. Первые же шаги Барака Обамы, в том числе назначение Джорджа Митчелла спецпредставителем США на Ближнем Востоке и интервью телеканалу «Аль-Арабия», свидетельствовали о том, что он намерен использовать иной подход.

В отличие от Венесуэлы и Ирана угроза со стороны России в результате снижения цен на нефть может скорее вырасти. При Владимире Путине национализм заменил коммунизм в качестве основной идеологии в стране. Люди из Кремля используют контроль над природными ресурсами для восстановления позиций России как политической силы, собственного обогащения и получения контроля над природными ресурсами бывших советских республик с помощью обогащения их правителей. Различные цели усиливают друг друга; вместе они формируют новый порядок — псевдодемократию, выстроенную на контроле за нефтью.

При путинском режиме экономическая власть сосредоточилась в руках двух групп: тех, кто приобрел собственность, и тех, кто получает долю от денежных потоков. Первая группа состоит из более опытных людей и в большей степени ориентирована на Запад; ее представители хранят в западных странах свои деньги и отправляют туда своих детей. Вторая группа напрямую использует силу государственной машины. Первая группа сильно сократилась в результате финансового кризиса; вторая же почти не уменьшилась. В результате в государстве укрепилась тенденция произвольного применения силы, а не верховенства закона. К примеру, значительная часть официальных валютных резервов была потрачена на вызволение первой группы из беды или приобретение у нее активов.

По мере ухудшения экономической перспективы режим Путина будет терять возможность удовлетворять экономические ожидания населения и, по всей видимости, станет опираться на произвольное применение государственной власти. Стоит помнить о том, что в Кремле сидят не осторожные бюрократы советской эпохи, а флибустьеры — в свое время они были готовы на все, чтобы оказаться там, где находятся сейчас. Соответственно речь может зайти о военных авантюрах за рубежом и репрессиях в стране. Уже убиты два видных политических оппонента, а на рассмотрение выдвинут законопроект, согласно которому любая связь с иностранными неправительственными организациями будет рассматриваться чуть ли не как государственная измена.

Европейские проблемы, связанные с Россией

Я много думаю о России, потому что мое участие в ее судьбе было довольно большим. Когда Михаил Горбачев позвонил в конце 1986 года Андрею Сахарову, находящемуся в ссылке в Горьком, и попросил его вернуться в Москву, чтобы «возобновить свою патриотическую деятельность», я почувствовал, что Советский Союз готов к переменам. Я посетил страну весной 1987 года и создал в ней фонд, ставший весьма влиятельной силой в вопросах развития демократии и открытого общества. Мои усилия были весьма высоко оценены и горячо поддержаны, в том числе министерством иностранных дел Советского Союза, которое тогда являлось частью советской бюрократии, выступавшей за перестройку. Хотя я был не так хорошо известен в то время, мне было предложено создать международную рабочую группу по созданию «открытого сектора» в экономике. Этот проект постепенно сошел на нет, поскольку централизованная экономика уже была слишком больна для того, чтобы сохранить зародыш рыночной экономики.

Весной 1989 года на конференции «Восток—Запад», проходившей в Потсдаме (тогда он еще был частью Восточной Германии), я предложил внедрить своего рода аналог плана Маршалла для Советского Союза, который мог бы финансироваться в основном за счет европейских стран. Мое предложение было встречено громким смехом, в частности одного из младших министров в правительстве Маргарет Тэтчер. В октябре 1990 года я направил делегацию молодых экономистов во главе с Григорием Явлинским на ежегодное совещание Всемирного банка и МВФ в Вашингтоне. Они выступали в поддержку программы «500 дней» (ранее называвшейся планом Шаталина), предполагавшей роспуск Советского Союза и его замену экономическим союзом по образцу европейского общего рынка. Этот план не получил международного одобрения, и после возвращения участников делегации на родину Горбачев высказался против его реализации.

В конце концов Советский Союз все-таки распался, однако этот процесс был более беспорядочным. Западные державы, в свою очередь, решили передать функцию содействия Советскому Союзу и странам-преемникам Международному валютному фонду, так как не хотели, чтобы на их собственные бюджеты ложилась какая-либо нагрузка. МВФ плохо подходил для решения этой задачи. Принцип его работы заключался в том, чтобы получать от правительств стран, требующих помощи, письма о намерениях, а затем контролировать выполнение правительствами заявленной программы. Однако в то время ни СССР, ни Россия (и ни одно из государств-правопреемников) не имели правительства, способного выполнить программу МВФ. Одна программа за другой терпела поражение, и Россия пережила период политического, экономического, социального и морального срыва.

Мой фонд, к тому времени охвативший всю территорию бывшей советской империи, сделал все, что было в его силах, в областях культуры, образования, СМИ, построения гражданского общества и правового государства, хотя с учетом масштабности проблем его влияние было незначительным. Исключение составляла только область науки, где мы смогли протянуть руку помощи более чем 30 тысячам ведущих ученых. Если бы Запад в то время занялся примерно такой же программой помощи, но в более широких масштабах, его деятельность была бы положительно воспринята в России и история пошла бы по другому пути.

Когда Владимир Путин сменил Ельцина на посту президента, то сумел создать новый порядок в условиях хаоса, однако этот новый порядок был очень похож на старый. Надежды на установление демократии по западному образцу так и остались неосуществленными. Западные державы не смогли оправдать чрезмерных ожиданий российских реформаторов. Запад не предпринял сколь-нибудь значимых усилий и не пожертвовал ничем для того, чтобы привить России свои ценности; он попросту воспользовался слабостью России, чтобы расширить сферу своего влияния дальше на Восток. Это исторический факт, который оказал огромное влияние на поведение России, но который редко признается на Западе. Ничто из того, что западные страны делают сейчас, не способно изменить историю. Так или иначе, обоим российским правителям и населению Российской Федерации присуще чувство глубокого негодования из-за поведения Запада по отношению к стране, попавшей в беду. Наиболее сильна обида у тех, кто стремился к демократии западного образца.

Геополитические игры кремлевской власти привели к вооруженному конфликту с Грузией в августе 2008 года. Корни конфликта — в грузинской «революции роз» 2003 года и последовавшей за ней украинской «оранжевой революции». Увенчавшиеся успехом восстания против коррумпированных и бестолковых властей представляли собой мощный вызов новому порядку и вызвали беспокойство в Кремле. Грузия стояла на пути геополитических амбиций Кремля, направленных на то, чтобы вернуть влияние на бывшие советские республики и впоследствии расширить контроль над поставками нефти и газа в Европу. Помимо этого у Владимира Путина и Михаила Саакашвили имеется глубокая личная неприязнь по отношению друг к другу.

Прогнозируя агрессию со стороны России, Саакашвили перестроил силы обороны Грузии. Взяточничество питало коррупцию, а коррупция привела к появлению новых проблем. Режим Саакашвили потерял прежний ореол примера демократии и открытого общества. Однако зимой 2006/07 года, когда Россия нанесла упреждающий удар и отключила подачу газа в Грузию и на Украину — а в первом случае произошел еще и подрыв линии электропередачи, — Грузия смогла отбиться от нападения более успешно, чем Украина. Саакашвили стал любимцем администрации Буша. Его провозглашали борцом за демократию, и он не понес никакой ответственности за собственные нарушения закона. Напротив, администрация Буша активно содействовала шагам Грузии по вступлению в НАТО.

Успех ударил Саакашвили в голову. Вопреки всем рекомендациям грузинский президент ответил на провокацию со стороны России в Южной Осетии и инициировал вооруженное нападение в августе 2008 года. Россия воспользовалась своей огромной военной мощью и раздавила вооруженное сопротивление Грузии. Пока что непонятно, как в точности разворачивались события, и будет полезно, если комиссия по установлению фактов сможет прояснить происходившее. По заявлению России, у нее была причина для военных действий. Тем не менее граждане Российской Федерации, о защите которых идет речь, являются на самом деле жителями Южной Осетии, получившими российское подданство незадолго до начала конфликта. Одновременно с тем, как началась военная кампания, российские власти развернули пропагандистскую кампанию и смогли расколоть общественное мнение в Европе.

В ходе переговоров о перемирии, проводившихся под руководством Николя Саркози, который занимал в то время пост председателя Европейского союза, был признан факт военного доминирования России, позволившего российским «миротворцам» продвинуться вглубь территории Грузии и посеять настоящий хаос в рядах грузинской армии. Военное положение, которое было введено в Южной Осетии, напрямую угрожает нефтепроводу «Баку—Джейхан» и значительно снижает надежность Грузии как связующего звена с нефтяными и газовыми ресурсами Центральной Азии. Геополитический баланс склонился в пользу России. Сегодня она имеет больше власти и влияния на Европу, чем во времена «холодной войны».

Утверждение геополитического значения России сделало Путина крайне популярным у населения страны, чего нельзя сказать об отношении к нему на Западе. Вторжение в Грузию принесло политический и военный успех, однако вызвало совершенно непредсказуемые и достаточно неблагоприятные финансовые последствия. Началась утечка капитала из России. Стремительно упал фондовый рынок, а рубль ослаб. Так как все это произошло в одно время с глобальным финансовым кризисом, последствия оказались катастрофическими. Мargin Calls (требования о дополнительном обеспечении коротких позиций либо, если обеспечение не представлено, их принудительное закрытие с потерей имеющегося залога) приобрели постоянный характер и продемонстрировали большую проблему путинского режима: бизнесмены перестали доверять политическому режиму из-за произвольного характера его действий. Они предпочитали держать собственные деньги за границей, а для операционных целей использовать заемные средства. Требования о дополнительном обеспечении привели к волне дефолтов, изменивших всю экономическую картину. Промышленное производство падает, а стандарты жизни (с учетом высокой зависимости потребления от импорта) снижаются из-за слабости рубля. По мере ухудшения экономической ситуации режим Путина может начать вести себя более агрессивно — как по отношению к Европе, так и внутри страны.

Каким образом должна реагировать Европа на появление недружелюбной России на своем восточном фланге? Разные страны отреагировали поразному, в зависимости от своего исторического опыта и экономических интересов. Тем не менее для Европейского союза важно выработать единую политику в отношении России и согласовать свои порой противоречивые национальные интересы и взгляды. Европа не может позволить себе спокойно относиться к геополитической агрессии со стороны России, и для того чтобы добиться успеха, она должна стать единой. Вместе с тем единая европейская политика не должна быть исключительно геополитической, потому что в этом случае общие интересы не будут достаточно сильны для того, чтобы перевесить национальные интересы. Россия могла бы продолжать разделять и властвовать, как делает это сейчас. В геополитическом смысле она занимает сильную сторону. Превосходство Европы заключается в ее ценностях и принципах открытого, демократического, мирного, процветающего и законопослушного общества. Эти ценности обладают значительной привлекательностью для людей в бывшем Советском Союзе (как руководителей, так и части населения), несмотря на тот факт, что в прошлом Запад не смог подкрепить свои ценности и принципы практическими шагами. В результате восхищение европейскими ценностями и стремление к ним перемежаются разочарованием и обидой.

Несмотря на это, Россия попрежнему считает Европу привлекательной. Исторически Россия всегда стремилась стать частью Европы, а режим Путина признает, что не может позволить себе вернуться к изоляции, сопутствовавшей временам Советского Союза. Укрепление геополитических позиций России по отношению к Европе скрывает серьезные недостатки в других областях. Авторитарная политическая система душит частное предпринимательство и инновации. Отсутствует верховенство права, а на получение всевозможных разрешений в коррумпированных государственных органах тратится больше усилий, чем на основную деятельность. Соответственно экономический прогресс происходит медленнее, чем накопление доходов от продажи нефти. Эти проблемы стали усугубляться, как только произошло заметное снижение цен на нефть.

Другим большим недостатком является демографический: Россия обладает огромной территорией, на которой живет всего лишь 140 миллионов человек. С течением времени численный перевес окажется на стороне бывших мусульманских меньшинств, показатели рождаемости среди которых выше, чем у этнических русских. Ожидается, что общая численность населения снизится в течение следующего десятилетия на 10 миллионов человек. Богатая ресурсами, но малонаселенная Сибирь граничит с густонаселенным Китаем, где наблюдается нехватка ресурсов. Если республики Центральной Азии окажутся отрезанными от Запада, им придется выстраивать отношения с Китаем, чтобы не оказаться полностью зависимыми от России. В долгосрочной перспективе демонстративные действия Путина по отношению к Западу могут оказаться столь же разрушительными, что и демонстративные действия Саакашвили, направленные на Россию. Однако в краткосрочной перспективе существует опасность, что Россия будет реализовывать свое вековое желание стать частью Европы, но при этом стремясь играть роль доминирующей силы.

В этих условиях Европе необходимо использовать своего рода двойную, вилкообразную стратегию. С одной стороны, она должна защитить себя от геополитической угрозы, исходящей от напористой и безрассудно смелой России. С другой стороны, ей следует стремиться к замене господства силы на принцип верховенства права, а ее геополитика должна сочетаться с идеями демократии, открытого общества и международного сотрудничества. Не используя подобный двусторонний подход, Европейский союз не сможет выработать общую политику. В геополитических играх сплошь и рядом встречаются перебежчики и дармоеды. При вилкообразной стратегии каждое государство-участник сумеет найти свое место. Ключом к нейтрализации геополитического преимущества России станет создание единой европейской энергетической политики (реализация которой будет производиться наднациональным регулирующим органом, имеющим приоритет перед национальными регулирующими органами) и единой европейской сети распределения энергии. Это лишит Россию возможности играть силами одной страны против другой, поскольку энергия, предоставляемая любым национальным дистрибьютором, сразу же будет становиться доступной для клиентов во всех других странах. Энергетические компании начинают это понимать, и степень их противостояния идеям общеевропейской энергетической политики снижается. Реализация такого подхода могла бы служить достижению еще одной общей цели — установлению контроля над климатическими изменениями.

Вторая часть политики — содействие укреплению верховенства закона, международного сотрудничества и принципов открытого общества — должна осуществляться косвенным путем, а именно путем реформирования международной финансовой системы с учетом соседства с Россией. Например, в тяжелом положении сейчас находится Украина. Финансирование деятельности по созданию рабочих мест в восточной части Украины (где наблюдается бедственное положение в сталелитейной промышленности) могло бы сыграть важную политическую и экономическую роль. Также мы могли бы оказать содействие Грузии в восстановлении после российского вторжения, но эта помощь должна напрямую зависеть от готовности режима Саакашвили соблюдать принципы открытого общества. Прямая помощь России маловероятна вследствие чрезмерной зависимости страны от произвола государственной машины, но когда Россия заметит прогресс в международном сотрудничестве, особенно в налаживании наших отношений с Китаем, она не захочет остаться в стороне.

Укрепление и поддержка бывших советских республик помогут обоим направлениям нашей единой политики в отношении России. С точки зрения ценностей открытого общества было бы неправильным позволить России превратить их в страны-сателлиты просто потому, что она обладает превосходящей военной мощью. Геополитические интересы Европы состоят в том, чтобы эти страны как источники энергоснабжения оставались открытыми.

Внутренние проблемы Европы

Финансовый кризис и его последствия дают Европейскому союзу возможность протестировать и, надеюсь, развить его учреждения, особенно относительно новые финансовые, формирование которых еще не завершено. У Европы есть единая валюта и Европейский центральный банк, но нет общей фискальной или единой резервной политики. Это стало очевидным после банкротства Lehman Brothers, когда доверие к банковской системе в целом оказалось подорванным. Европейские лидеры, и прежде всего британский премьер-министр Гордон Браун, поняли всю чрезвычайность ситуации, однако им не хватило институциональных механизмов, чтобы решить проблему. После ежегодного совещания Международного валютного фонда европейские министры финансов провели 12 октября 2008 года экстренное совещание в Париже и по его результатам заявили о готовности стран-участниц гарантировать целостность их финансовых систем. В результате горячих дебатов, в ходе которых Германия активно сопротивлялась единому для всех стран плану действий, было решено, что каждая страна должна самостоятельно поддерживать свою финансовую систему. Это сложно было назвать настоящим шагом вперед, однако в какой-то степени и на какое-то время могло сработать. В случае недостаточности принятых мер — допустим, если бы Ирландия или Швейцария оказались в сложном положении — были бы сделаны очередные шаги. В этой ситуации возник неожиданный и нежелательный побочный эффект. Рынки валют и облигаций новых стран — участниц ЕС, не присоединившихся пока к зоне евро, в частности Венгрии, начали испытывать сильное давление. Для их спасения пришлось разрабатывать специальную программу МВФ, а также открывать своп-линии с ЕЦБ и Банком Англии.

Эти события продемонстрировали преимущества перехода на евро. Так, Греция пострадала меньше, чем Дания, хотя масштаб проблем в ней был намного значительнее. Большинство жителей Европы в настоящее время считают, что евро станет более важной международной резервной валютой, чем доллар. Однако с начала 2009 года недостатки европейских финансовых механизмов проявлялись все более отчетливо с каждой минутой. Как я уже отмечал, Германия и ЕЦБ заняли позицию, отличную от позиции всего остального мира, что привело к политическим конфликтам в Европе. Особую тревогу вызывают различия в экономических и финансовых условиях стран Южной Европы и Ирландии, с одной стороны, и Германии — с другой. Агентства снизили рейтинги нескольких стран, а показатель спрэда среди государственных облигаций вырос до угрожающих масштабов.

Тот факт, что регулированием деятельности банков занимаются национальные власти, а не единый европейский центр, может привести к решению странами их проблем за счет соседних государств. Например, власти Австрии или Италии могут потребовать от своих банков сокращения объемов кредитования в Восточной Европе, что создаст сложности для стран этого региона. Регулирование должно выйти за пределы узких национальных интересов, но необходимая для этого политическая воля возникнет только на волне зарождающегося кризиса. Кризис уже назревает. Исход его пока неясен, однако, с учетом явных преимуществ единой валюты, можно ожидать, что евро будет укрепляться по мере укрепления соответствующих учреждений. Вероятнее всего, ЕЦБ получит дополнительные полномочия по регулированию банковской системы и большую степень поддержки со стороны министерств финансов стран-участниц.

Отличительной чертой администрации Буша было стремление вбить клин между «старой» и «новой» Европой. Хотелось бы надеяться, что администрация Обамы станет придерживаться более конструктивного курса. Мир остро нуждается в Европе, объединенной более тесными политическими и финансовыми узами.

Остальной развивающийся мир

Несколько стран, например Бразилия и Чили, готовы к самостоятельной реализации антициклической политики при минимальном содействии международных финансовых учреждений. Однако большая часть остального развивающегося мира сильно зависит от инициатив, описанных мной в предыдущей главе. При отсутствии радикальных международных инициатив эти страны столкнутся с крайне мрачным будущим. В таких странах, как Пакистан, Египет, Марокко и Гаити, уже начались голодные бунты. Другие, в частности Южная Африка и Турция, страдают от серьезных перебоев с подачей электроэнергии. У Мексики серьезные проблемы с безопасностью, связанные с незаконным оборотом наркотиков. По мере ухудшения экономической ситуации растет возможность возникновения гражданских волнений.

Кредитный крах глобальной финансовой системы оказывает на периферийные страны более разрушительное воздействие, чем на страны, находящиеся в центре. Кредитные линии закрываются, срок погашения кредитов не может быть пролонгирован, а финансирование торговли почти иссякло[7]. Я надеюсь, что лидеры развитых стран поймут: помощь развивающимся странам служит общим интересам. Привлекательность схемы пожертвований в систему SDR состоит в том, что она не требует прямых затрат от стран-доноров. Все, что им нужно сделать, — это проголосовать за создание SDR, а затем предоставить менее развитым странам возможность получать выгоды от этой системы. Хочется верить, что лидеры ведущих стран окажутся на высоте.

Судьба новой парадигмы

После первой публикации моей книги мы все пережили примечательное историческое событие. Глобальная финансовая система, крайне мощная структура, считавшаяся вполне естественной, фактически рухнула. Это стало сильным потрясением, особенно для тех, кто не переживал ничего подобного раньше. В частности, для значительного числа людей, живущих в Соединенных Штатах. Я был готов к такому повороту событий несколько больше, потому что, будучи евреем, пережил неоднозначный опыт в Будапеште во время нацистской оккупации. Это подтолкнуло меня к разработке концепции, полезной для понимания именно таких эпизодов. Концепция описывает гораздо более широкие понятия, чем финансовый рынок. Она рассказывает о двусторонних рефлексивных отношениях между мышлением участников и ситуацией, в которой они находятся. Финансовые рынки представляют собой прекрасную лабораторию для изучения этого вопроса и тестирования моей теории. Я писал книгу «Новая парадигма финансовых рынков», думая, что разворачивающийся на моих глазах финансовый кризис позволит продемонстрировать значимость и действенность моей концепции, суть которой состоит в том, что человеческие заблуждения играют огромную роль в формировании истории. Сложно найти более убедительное подтверждение моим взглядам, чем крах 2008 года.

В книге содержатся ценные идеи (например, гипотеза о сверхпузыре), позволяющие объяснить, что происходит сейчас, и поразмышлять о том, что случится в будущем. Тем не менее теория рефлексивности, по моему мнению, не получила заслуженного признания. Само слово рефлексивность вошло в обиход, но идеи моей концепции не были должным образом изучены, вследствие чего значение слова было понято неправильно. Рефлексивность вряд ли можно назвать «новой парадигмой». Для этого требуется проведение многочисленных исследований именно в контексте рефлексивности. Пока что такие исследования не предприняты.

Доминирующая интерпретация деятельности финансовых рынков — гипотеза эффективного рынка — во время краха 2008 года продемонстрировала свою несостоятельность. Нынешний финансовый кризис не был вызван каким-либо экзогенным фактором (скажем, образованием или распадом нефтяного картеля). Он стал результатом работы самой финансовой системы. Тем самым опровергается утверждение о том, что финансовые рынки стремятся к равновесию, а отклонения от равновесия вызываются исключительно внешними потрясениями. Однако предлагаемая мной альтернативная теория механизмов работы рынков — теория рефлексивности — не заняла место старой интерпретации. Экономисты даже не потрудились ее серьезно изучить.

Когда я задаю им вопрос «почему?», то получаю самые разные ответы. Например, мне говорят, что теория рефлексивности лишь констатирует очевидное, а именно то, что рыночные цены отражают степень предубеждения участников. Такие ответы означают явное недопонимание моей теории, согласно которой неправильная оценка инструмента на финансовых рынках способна при определенных обстоятельствах повлиять на фундаментальные основы, призванные отражать рыночные цены. Другие эксперты говорят о том, что моя теория возникновения пузырей уже отражена в существующих моделях.

Люди, симпатизирующие моим взглядам, объясняют мне, что теория рефлексивности не получает достаточного внимания, поскольку не поддается формализации и на ее основе нельзя выстроить модели. Но именно это я и пытаюсь сказать: рефлексивность порождает неопределенность, не поддающуюся количественной оценке, и вероятность наступления событий, которые невозможно просчитать. Об этом полвека назад говорил Фрэнк Найт в своей работе «Риск, неопределенность и прибыль». Это же признавал и Джон Кейнс. Тем не менее участники рынка, рейтинговые агентства и регулирующие органы стали все чаще строить свою работу в соответствии с количественными моделями расчета рисков.

Вопрос, на который я ищу ответ, заключается в следующем: возможно ли моделировать рефлексивность или стоит продолжать использовать количественные модели, принимая во внимание рефлексивность и добавляя некий запас, позволяющий корректировать ошибки, связанные с невозможностью расчета неопределенности? Я подозреваю, что мы должны сделать и то и другое. Рефлексивность не может быть смоделирована в абстрактном смысле, но мы способны моделировать конкретные ситуации, например ее влияние на готовность выдавать ссуду под недвижимость, устанавливая на залог определенную цену. В то же время количественные модели могут оказаться полезными для расчета рисков в условиях, близких к равновесным. При этом мы должны помнить, в частности с целью регулирования, что условия могут время от времени довольно сильно отклоняться от равновесия. Все эти вопросы необходимо изучить.

Пока мы просто наблюдаем за зарождением новой парадигмы, объясняющей принципы работы рынков и основанной на поведенческой экономике и теории эволюции систем. С большим интересом следя за развитием этих дисциплин и считая их крайне важными, я тем не менее опасаюсь, что они упускают из виду несколько важных моментов. По моему мнению, если правила, сформулированные этими научными дисциплинами, станут общепринятыми, это отрицательно скажется на правильном понимании деятельности финансовых рынков. Позвольте объяснить почему.

Поведенческая экономика исследует причуды человеческого поведения и их влияние на поведение рынка. В результате ряда экспериментов выяснилось, что люди склонны отступать от рационального поведения. Это отступление выражается в форме конкретных поведенческих предубеждений, присущих процессам принятия решений в условиях неопределенности и наносящих ущерб собственным экономическим интересам человека. Это ставит под сомнение предположение о рациональности человеческого поведения и гипотезу об эффективных рынках. Сторонники этой гипотезы ответили следующим образом: они признали существование недостатков, но посчитали, что недостатки могут быть устранены путем арбитража.

Это утверждение послужило основой для формирования так называемых нейтральных к рынку хеджевых фондов, заявлявших о своей способности получать высокие доходы за счет использования арбитражных возможностей на основе заемных средств. Наиболее известным примером подобного рода фондов служит Long Term Capital Management (LTCM), потерпевший крах в 1998 году, что чуть не привело к кризису на финансовых рынках. Поведенческая экономика не имеет каких-либо объяснений, почему это произошло именно с LTCM. Можно предположить, LTCM не смог противостоять поведенческой предвзятости. Но это объяснение выглядит гораздо менее приемлемым, чем выдвинутая мной концепция самоутверждающегося предубеждения (или концепция пузырей).

По сути, обвинения, выдвинутые против рефлексивности (якобы она лишь констатирует очевидный факт того, что человеческая психология влияет на рыночные цены), могут с не меньшим основанием быть предъявлены поведенческой экономике. В случае если поведенческая экономика превратится в новую парадигму, мы упустим из виду одно важное заключение. Некорректная оценка рынком активов способна повлиять на фундаментальные основы, а финансовые рынки не просто служат пассивным отражением происходящего, а представляют собой активную силу, способную изменить ход истории.

Рынки часто вынуждают руководство компаний или даже правительства стран действовать определенным образом для решения имеющихся проблем. Что касается человеческой психологии, то поведенческая экономика выглядит более отсталой, чем моя теория: она рассматривает только поведенческие предубеждения, а не крупные заблуждения, такие как рыночный фундаментализм. Более того, она отстает и от гипотезы эффективных рынков, так как не выдвигает новых всеобъемлющих идей.

С другой стороны, в рамках теории эволюции систем возможно сформулировать такую всеобъемлющую гипотезу. Например, Эндрю Лоу из Массачусетского технологического института выдвинул формализованный подход, названный гипотезой адаптивных рынков (Adaptive Markets Hypothesis, AMH), и он не одинок в своих исследованиях. В том же направлении работает Институт Санта-Фе. В последнее время стало очень модным в отношении огромного количества вопросов применять теорию Чарльза Дарвина о выживании наиболее приспособленных особей.

АМН рассматривает финансовые рынки как своего рода экосистему, участники которой используют различные стратегии конкуренции друг с другом, направленные на максимизацию запасов своего генетического материала, то есть прибыли. Эта теория позволяет избегать ограничений, присущих гипотезе эффективного рынка, признавая допустимость любой стратегии до тех пор, пока она способствует выживанию.

Огромное преимущество АМН заключается в возможности выстраивать на ее основе модели, а сами модели могут быть динамическими: в ходе итерации сами стратегии и степень их распространенности определенным образом эволюционируют. Гипотеза равновесия может быть замещена двусторонним взаимодействием, происходящим с учетом рефлексивности. Подобная методика моделирования уже была разработана для изучения двусторонних отношений между популяциями хищника и жертвы, и результаты ее внедрения оказались очень хорошими. С тех пор подобные «адаптивные» модели стали применяться для изучения не только финансовых рынков, но и множества других вопросов, например религии.

Очевидно, что АМН обладает большим сходством с рефлексивностью. Этот факт очень радует меня, и я надеюсь, что подобный подход будет использован для моделирования рефлексивности — невозможность такого моделирования в настоящее время представляется мне основным препятствием для серьезного восприятия моей концепции. В то же время я боюсь, что мое понимание рефлексивности может быть искажено в процессе адаптации, необходимой для выстраивания модели. Позвольте мне сформулировать мои опасения.

Центральное место в моем мировоззрении занимает идея о том, что человеческие деяния — мероприятия с участием мыслящих субъектов — имеют структуру, принципиально отличную от структуры природных явлений. Последние происходят без какого-либо вовлечения человеческого разума; один факт проистекает из другого в соответствии с причинно-следственной связью. В человеческих делах причинно-следственная цепь не ведет от одного факта к другому — выстраивается двусторонняя связь между ситуацией и мышлением участника, создавая своего рода рефлексивный замкнутый цикл.

Поскольку между мнениями и фактическим состоянием дел всегда существует расхождение, рефлексивность вносит в ход событий элемент неопределенности, отсутствующий в случае природных явлений. Боюсь, эта идея может потеряться при работе в рамках АМН, потому что эволюционная теория систем не делает различий между природными явлениями и человеческими делами. Она рассматривает эволюцию любых популяций — от микробов до участников рынка.

Позвольте сказать еще конкретнее: я провожу четкое различие между машинами (например, автомобили и электростанции) с одной стороны и социальными учреждениями (например, государства, рынки или семьи) — с другой. Я утверждаю, что машины должны быть хорошо сконструированы, чтобы иметь право на существование, то есть они должны выполнять работу, для которой предназначены. Социальные учреждения устроены по-другому. Они могут существовать вне зависимости от того, насколько хорошо служат своей цели. Иными словами, рынки могут быть неприспособленными. В этом заключается различие, не признаваемое АМН.

Я испытываю дискомфорт, когда мы говорим о рынках, государствах или религии в понятиях, принятых в концепции адаптивных систем. Кажется, что она оправдывает существование любой доминирующей силы лишь потому, что та доминирует. А в связи с этим мы упускаем из виду самый важный урок, который можно извлечь из краха 2008 года. Впечатляющая и величественная международная финансовая система рухнула не потому, что испытала воздействие извне, а потому, что была недостаточно хорошо продумана. Как такое могло произойти?

Существует различие между социальными структурами, такими как банковская система, и материальными конструкциями, такими как здания в стиле классицизма, в которых любили размещаться банки. Участники рынка, в том числе и регулирующие органы, увидели это различие, когда понесли значительные потери и испытали ужас во время краха 2008 года; мировая экономика еще не оправилась до конца от последствий этого события. Моя концепция определяет, в чем заключается разница между техническими и социальными структурами: в рефлексивности. АМН отказывается признать существование какой-либо разницы между этими двумя структурами и тем самым повторяет основную ошибку гипотезы эффективного рынка.

Как могли экономисты создать две гипотезы, страдающие от одной и той же ошибки? Объяснение этому кроется в том, что и гипотеза эффективных рынков, и АМН используют при анализе социальной сферы метод аналогии, то есть подход, хорошо зарекомендовавший себя в других областях. Гипотеза эффективных рынков основана на ньютоновской физике, а АМН — на эволюционной биологии. В этой связи я хотел бы сослаться на сформулированный мной постулат радикальной подверженности ошибкам: всякий раз, приобретая полезные знания, мы стремимся распространить их на те области, где они не могут применяться.

Мною был использован иной подход. Для начала я исследовал взаимосвязь мышления и реальности. В результате была сформулирована концепция рефлексивности, затем примененная к изучению финансовых рынков. Я утверждаю, что мой подход позволяет получить лучшие результаты, чем гипотеза эффективного рынка или АМН, и категорически отвергаю любые попытки примирить мои выводы с любой из этих гипотез. Поскольку гипотеза эффективных рынков полностью дискредитирована, меня больше беспокоит степень влиятельности родственной ей АМН.

Я понимаю, какие мотивы стоят за АМН: стремление защитить научный статус экономики. Но считаю подобные попытки неуместными. С моей точки зрения, они являются продуктом того, что в терминах фрейдистской теории может быть описано как physics envy со стороны экономистов. Я утверждаю, что социальные и естественные науки изучают совершенно разные вопросы и требуют разных подходов.

Должен заметить, что я обеспокоен тем резким различием, которое сам же провел между человеческими делами и природными явлениями. Подобное разделение несвойственно природе. Оно присуще человеку, стремящемуся понять смысл бесконечно сложной реальности. В данном случае мой постулат о радикальной подверженности ошибкам действует так же.

И все же мне хотелось бы лучше понять связь между теорией эволюции систем и рефлексивностью. Я задал свой вопрос в Институте Санта-Фе, занимающемся изучением комплексных систем, но пока не получил ответа. Необходимо, чтобы над этим вопросом задумались и другие.

Я готов признать, что рефлексивность не соответствует принятым в настоящее время стандартам научной теории. Вот почему моя первая книга на эту тему получила название «Алхимия финансов». Тем не менее мы должны либо изменить стандарты, либо начать изучение финансовых рынков ненаучным способом. Это может оказаться трудным, так как влечет потерю экономистами их статуса.

Возможно, новая парадигма легче добьется признания, если я назову ее философской, а не научной. Философия занимала лидирующие позиции еще до того, как возник научный метод. Этот метод творил чудеса при исследовании природы, но оказался менее успешным при изучении вопросов, связанных с человеком. Именно по этой причине я принял сторону Карла Поппера в вопросе о единстве научного метода.

Возможно, было бы целесообразным вернуть философии ее лидерство. В этом случае моя концепция могла бы стать новой философской парадигмой для понимания человеческой жизни в целом и финансовых рынков в частности. Так получилось, что я более заинтересован в философском значении моей парадигмы, чем в ее проявлениях в сфере финансов (хотя с моей стороны было бы неискренне преуменьшать их важность). Я могу сказать очень много по каждому из этих вопросов, но должен остановиться, хотя и не считаю это завершением дискуссии.

Приложение

Выступление перед комитетом сената США по надзору за торговлей в рамках слушаний по вопросу выработки Федеральной торговой комиссией усовершенствованных регуляционных норм, противодействующих манипуляциям на нефтяном рынке

Вторник, 3 июня 2008 года

Джордж Сорос, председатель компании Soros Fund Management

Госпожа председатель, уважаемые члены комитета, я считаю большой честью для себя право выступить перед комитетом. Насколько я понимаю, комитет пытается найти объяснение недавнему резному росту цен на рынке нефтяных фьючерсов и цен на бензин. В частности, хочет понять, является ли это началом роста пузыря, и если так, то способно ли более эффективное регулирование уменьшить вредные последствия.

Пытаясь ответить на эти вопросы, я должен прежде всего подчеркнуть, что не являюсь экспертом в области нефтяных рынков. Однако посвятил значительную часть своей жизни изучению пузырей. Поэтому для начала в общих чертах изложу мою теорию пузырей, которая отчасти идет вразрез с общепринятой, а затем выскажу свое мнение о нынешней ситуации на нефтяном рынке. Я остановлюсь на инвестициях финансовых учреждений в товарные индексы как классе активов, так как это относительно недавнее явление, ставшее своего рода очевидной, но игнорируемой проблемой на рынке фьючерсов.

Согласно моей теории, каждый пузырь состоит из двух элементов: тенденции, основанной на реальности, и заблуждения или неверного толкования этой тенденции. Как правило, финансовые рынки хорошо исправляют неверные представления. Однако иногда неверные представления способны привести к возникновению пузыря. Они могут укрепить существующую тенденцию, усиливая при этом заблуждение, лежащее в ее основе. Это происходит до тех пор, пока разрыв между реальностью и ее интерпретацией рынком не станет невыносимым. В таком случае участники понимают, что находились под властью заблуждения, наступает разочарование, а вслед за ним начинается обратная тенденция. Снижение стоимости залогов провоцирует возникновение требований о дополнительном обеспечении, а вынужденные продажи приводят к чрезмерному снижению цен на продаваемые активы на рынке. Обычно падение бывает более глубоким и быстрым по сравнению с предшествовавшим ему ростом.

Подобное положение дел противоречит существующей теории финансовых рынков, выстроенной на убеждении, что рынки всегда правы, а отклонения от равновесного состояния носят случайный характер. Различные синтетические финансовые инструменты, такие как СDО и CLO, которые сыграли столь важную роль в превращении ипотечного кризиса в широкомасштабный финансовый кризис, основывались именно на этом убеждении. Между тем преобладающая в настоящее время теория неверна. Отклонения могут быть саморазвивающимися. Сейчас мы переживаем последствия лопнувшего пузыря на рынке жилищного строительства. В то же время растут цены на нефть и другие сырьевые товары, и этот рост обладает некоторыми из отличительных признаков пузыря. Я считаю, что оба этих явления связаны в так называемом сверхпузыре, формирующемся в последнюю четверть века. Сверхпузырь возник из-за неверного представления о том, что рынки стремятся к равновесию, а отклонения случайны. Так обстоят дела с пузырями в целом. Полагаю, что на нефтяном рынке существуют четыре основных фактора, взаимно усиливающих друг друга. Первый - рост расходов на открытие и разработку новых запасов, а также ускорение истощения существующих месторождений по мере их старения. Обычно этот фактор носит неоднозначное название «пик нефти». Второй - наличие так называемой скошенной кривой предложения. Нефтедобывающие страны по мере роста цен на это сырье получают все меньше стимулов для трансформации своих подземных запасов нефти, стоимость которых, как ожидается, будет расти, в долларовые резервы на поверхности, теряющие свою ценность. Кроме того, высокие цены на нефть позволяют оставаться у власти политическим режимам, являющимся неэффективными и враждебными по отношению к Западу. В частности я имею в виду Иран, Венесуэлу и Россию. Добыча нефти в этих странах снижается. Третий - страны с быстрорастущим спросом, в том числе крупнейшие производители нефти, Китай и другие азиатские экспортеры, искусственно занижают внутренние цены на энергоносители путем предоставления субсидий.

Следовательно, рост цен не снижает спрос, как этого можно было бы ожидать в нормальных условиях.

Четвертый — спекулятивные операции, связанные с трендом и индексными покупками, толкают цены вверх. Сырьевые товары превращаются в определенный класс активов для институциональных инвесторов, которые, следуя своей стратегии индексных покупок, увеличивают бюджеты на покупку этого класса активов. В последнее время цены «спот» поднялись значительно выше предельных издержек производства, а цены форвардных контрактов на длинные сроки выросли намного быстрее, чем цены на рынке сделок «спот». Графики цен приобрели форму параболы, характерную для пузырей в процессе становления.

Так что же такое пузырь? Пузырь возникает там, где существует чрезмерная убежденность в наличии тенденции к росту цен на нефть, имеющая прочную фундаментальную основу в действительности. Первые три фактора из упомянутых мной выше уже реальны и сохранятся даже в том случае, если будут запрещены спекуляции и индексные покупки. Рассматривая элементы пузыря, остановлюсь на институциональных покупках товарных индексов как классе активов, идеально подходящем к моей теории пузырей. Индексная покупка основана на неверном представлении. Товарные индексы не связаны с производительным использованием капитала. В момент возникновения у этой идеи имелись свои причины. Товарные фьючерсы продавались с определенной скидкой по сравнению со сделками с немедленным исполнением, а учреждения могли извлечь дополнительные доходы из этой процедуры, называемой «депорт» (backwardation). Финансовые учреждения косвенно обеспечивали капиталом производителей, заранее продававших свою продукцию с целью финансирования производства. Это было вполне законной возможностью инвестирования. Однако игровое поле быстро переполнилось, и возможность получения прибыли исчезла. Тем не менее этот класс активов продолжает привлекать дополнительные инвестиции, но лишь потому, что оказался более выгодным, чем другие виды активов. Это классический случай заблуждения, которое может саморазвиваться в обоих направлениях.

По моему мнению, ситуация с покупкой в соответствии с индексом сырьевых цен подозрительно напоминает увлечение покупкой страховых портфелей, которое привело к краху фондового рынка в 1987 году. В обоих случаях все игроки столпились на одной стороне рынка, но при этом имели достаточный вес для того, чтобы привести рынок в состояние дисбаланса. Если бы тенденция изменилась и участники в массовом порядке направились к выходу, как это случилось в 1987 году, крах был бы неминуемым. Замечу, что крах на нефтяном рынке не является неизбежным. В настоящее время опасность исходит от другой стороны. Рост цен на нефть увеличивает вероятность экономического спада. Только когда рецессия воцарится понастоящему, сокращение потребления в развитых странах, по всей видимости, перевесит другие факторы, перечисленные мной выше. По этой причине желательно отказаться от поощрения торговли в соответствии с индексом сырьевых цен, пока эта деятельность приводит к раздуванию пузыря. Судя по имеющимся данным, институциональных инвесторов необходимо ограничить в возможности применения стратегии покупок, основанных на динамике товарных индексов. Такое положение дел является интеллектуально необоснованным, потенциально дестабилизирующим и несомненно вредным с точки зрения его экономических последствий.

Однако когда разговор заходит о принятии каких-либо нормативных мер, мне сложно дать четкий и однозначный ответ. Регулирование может привести к непредвиденным неблагоприятным последствиям. К примеру, подтолкнуть инвесторов двигаться дальше, на нерегулируемые рынки, менее прозрачные и предлагающие меньшую защиту. Возможно, нам удастся убедить институциональных инвесторов в том, что они нарушают правила «разумного человека», когда ведут себя, как и в 1987 году, будто стадо. Если это не увенчается успехом, то покупка сырьевых товаров - в отличие от инвестиций в предприятия, добывающие сырье, - будет подвергнута дисквалификации как класс активов для учреждений, действующих в соответствии с ERISA. Различные методы работы с обманными спекулятивными лимитами по позициям должны быть запрещены при условии, что такой запрет может распространяться и на нерегулируемые, и на регулируемые рынки.

Повышение маржинальных требований не окажет никакого влияния на стратегию индексных покупок со стороны финансовых учреждений, поскольку те используют наличные деньги. Тем не менее эти действия могут оказаться оправданными, так как они способны препятствовать спекуляции, а спекуляция может искажать цены. Изменяющиеся требования по марже и по минимальному размеру резервов представляют собой инструменты, которые должны более активно использоваться для предотвращения надувания пузырей. Это один из главных уроков недавнего финансового кризиса. Наконец, работа с элементами пузыря не должна отвлечь наше внимание от взаимосвязанных проблем глобального потепления, энергетической безопасности и «пика нефти». И хотя эти насущные вопросы выходят за рамки данных слушаний, они требуют незамедлительных действий. Надеюсь, мои замечания окажутся полезными для вашей работы. Спасибо.

Полсону нельзя давать карт-бланш

Опубликовано в Financial Times 24 сентября 2008 года

Джордж Сорос, председатель компании Soros Fund Management

Антикризисный пакет в 700 миллиардов долларов, предложенный Полсоном, столкнулся с проблемами на Капитолийском холме. И в этом нет ничего удивительного, ведь план был совершенно непродуманным. Если бы Конгресс дал главе министерства финансов карт-бланш, то тем самым снял бы с него всякую ответственность. В законопроекте, представленном на рассмотрение Конгресса, было даже указано, что он предполагает наделить решения министра иммунитетом от какого-либо судебного или административного рассмотрения, - в этих словах выразилась мечта администрации Буша об унитарной исполнительной власти.

Но то, что мы знаем о господине Полсоне, не внушает доверия, необходимого для предоставления в его распоряжение более 700 миллиардов долларов. Именно его действия на прошлой неделе привели к возникновению кризиса, требующего немедленного решения. В понедельник он позволил обанкротиться Lehman Brothers, а также отказался предоставить правительственные средства для спасения AIG. Ко вторнику ему пришлось изменить мнение на противоположное и выдать AIG кредит в 85 миллиардов долларов, хотя и на достаточно жестких условиях. Кончина Lehman нарушила работу рынка краткосрочных долговых бумаг. Крупный фонд, оперировавший на денежном рынке, прекратил принимать паи к выкупу по номиналу, и инвестиционные банки, полагавшиеся на рынок краткосрочных долговых бумаг, столкнулись с трудностями при финансировании своих операций. К четвергу бегство из фондов денежного рынка набрало полные обороты, и мы подошли к краху так же близко, как в 1930-х годах. Господин Полсон снова изменил свою точку зрения и предложил несколько системных мер, направленных на спасение.

Ранее господин Полсон уже получал от Конгресса карт-бланш. Я имею в виду историю с Fannie Мае и Freddie Маc. Это решение привело рынок жилья в худший из всех миров: руководители компаний знали, что могут лишиться своей работы в любой момент, поэтому они перегруппировались и сделали ипотеку более дорогой и менее доступной. В течение нескольких недель рынок переборол господина Полсона, и ему пришлось скрепя сердце изменить свою позицию.

Предложение господина Полсона купить обесценившиеся ценные бумаги, связанные с ипотекой, представляет собой классическую проблему асимметричной информации. Эти ценные бумаги сложно оценить, но продавцы знают о них больше, чем покупатели: соответственно, как бы ни строился аукционный процесс, министерство финансов останется в проигрыше. В этом предложении также присутствует скрытый конфликт интересов. Если министерство финансов не начнет переплачивать за эти ценные бумаги, схема не сработает. Однако если схема используется для того, чтобы помочь несостоятельным банкам, что получат от этого налогоплательщики?

Барак Обама изложил четыре принципа, которые должны быть введены для решения ситуации: четкое определение плюсов и минусов для налогоплательщиков; формирование совета для контроля за процессом, состоящего из представителей двух основных партий; помощь домовладельцам, а также держателям ипотечных ценных бумаг; ограничения на размер компенсации для тех, кто извлекает выгоду из средств налогоплательщиков. Все эти четыре принципа являются правильными. Эффективность их применения может быть увеличена не за счет рекапитализации учреждений, напрямую обремененных убыточными ценными бумагами, а за счет освобождения их от обесценившихся ценных бумаг.

Инъекции государственных средств будут гораздо менее проблематичными, если станут проводиться по отношению к капиталу, а не к балансовым активам. Семисот миллиардов долларов, направленных финансовым учреждениям в обмен на варранты по привилегированным акциям, будет вполне достаточно для того, чтобы заделать дыру, возникшую в результате лопнувшего пузыря на рынке жилищного строительства. Напротив, добавление 700 миллиардов долларов к стороне, представляющей спрос на рынке размером И триллионов, может оказаться недостаточным для остановки падения цен на жилье. Необходимо предпринять шаги и со стороны предложения. Для предотвращения чрезмерного снижения цен должно быть сведено к минимуму количество выкупов заложенного имущества. Следует скорректировать условия ипотечных кредитов с учетом возможностей домовладельцев по оплате. Антикризисный пакет оставляет этот вопрос открытым. Внесение необходимых изменений представляет собой непростую задачу и затрудняется тем, что многие ипотечные кредиты были разделены на части и переоформлены в виде СDО. Интересы держателей различных траншей конфликтуют между собой. Включение схем модификации ипотечных продуктов в комплекс мер по спасению и разрешение имеющихся конфликтов могут занять значительное количество времени. Тем не менее этот комплекс мер может быть реализован за счет изменений в законодательстве о банкротстве в отношении основного места жительства.

Теперь, когда кризис развернулся в полную силу, для того чтобы установить контроль над ситуацией, необходим более крупномасштабный пакет спасательных мер. Правильным выходом, с моей точки зрения, является восстановление иссякших балансов участников банковской системы. Не каждый банк заслуживает спасения, однако мы можем рассчитывать на то, что эксперты Федеральной резервной системы при надлежащем контроле над ними способны принять верные решения. Руководители организаций, отказывающиеся признать последствия совершенных ими в прошлом ошибок, могут быть наказаны путем лишения доступа к кредитным мощностям ФРС. Доступность правительственных средств будет способствовать более активному участию частного сектора в рекапитализации банковского сектора и завершению финансового кризиса.

Copyright Financial Times Limited 2008

Как рекапитализировать банковскую систему

Опубликовано в Financial Times 2 октября 2008 года

Джордж Сорос, председатель компании Soros Fund Management

Законодательные акты, связанные с чрезвычайным положением, представленные в Конгресс, были крайне плохо подготовлены. Точнее, они не были подготовлены вообще. В то время как Конгресс пытался улучшить то, что предлагало министерство финансов, возникла некая амальгама планов, состоявшая из первоначального плана спасения, предложенного министерством финансов, и существенно отличавшейся от него программы впрыскивания капитала, согласно которой правительство производит инвестиции, стабилизирует работу проблемных банков и получает выгоду по мере постепенного улучшения экономики. Подход, связанный с впрыскиванием капитала, в будущем обойдется налогоплательщикам дешевле и даже позволит им заработать немного денег.

Две недели назад у министерства финансов не было готового плана, вот почему оно попросило крайне широких полномочий с точки зрения направлений расходования выделяемых сумм. Однако основная идея заключалась в облегчении бремени для банковской системы за счет избавления от «токсичных» ценных бумаг, которые должны были накапливаться в специальном фонде, финансируемом правительством. Цель этого шага состояла в том, чтобы не привести к дальнейшему демпингу на рынке, испытывающем значительные проблемы с ценообразованием. По мере стабилизации стоимости своих инвестиций банки могли бы получить возможность привлекать акционерный капитал.

Эта идея была сопряжена с множеством трудностей. «Токсичные» ценные бумаги, о которых идет речь, не являются однородными, и при проведении любого аукционного процесса всевозможные издержки будут переноситься продавцами на правительственный фонд. Более того, эта схема позволяет решить только половину существующей проблемы, а именно недостаточность средств для кредитования. Она почти не помогает владельцам домов выполнить их обязательства по ипотеке, а также ничего не говорит в отношении проблемы взысканий. Пока цены на жилье не достигнут своего дна и в случае если правительство повысит цену на ценные бумаги, связанные с ипотекой, налогоплательщики столкнутся с потерями; однако если правительство не выплатит сумму сполна, то банковская система не получит облегчения и не сможет привлечь из частного сектора достаточный объем капитала. Схема, настолько полно отвечающая интересам обитателей Уолл-стрит, но не интересам жителей остальной Америки, оказалась совершенно неприемлемой с политической точки зрения. Законопроект был переделан демократами так, что позволял наказывать финансовые учреждения, стремившиеся извлечь из ситуации выгоду. Республиканцы не остались в стороне и выдвинули требование, согласно которому финансовые инструменты должны быть застрахованы от потерь за счет учреждения, которое проводит их выпуск. Пакет спасательных мер в настоящее время представляет собой сочетание нескольких подходов. Сейчас возникла опасность того, что программа покупки активов не будет реализована в полной мере из-за обременительных условий, прилагающихся к ней.

Тем не менее пакет спасательных мер был крайне необходим и, несмотря на свои недостатки, мог изменить развитие событий. Еще 22 сентября министр финансов Полсон надеялся избежать ситуации, когда потребуется тратить деньги налогоплательщиков; вот почему он позволил Lehman Brothers рухнуть. ТАRР устанавливает принцип, согласно которому необходимо привлечение государственных фондов, а в случае если эта программа не сработает, будут разработаны другие. Мы перешли Рубикон. Так как программа ТАRР была непродуманной, она вызвала отрицательный отклик кредиторов Америки. Они восприняли план как попытку уничтожить долг за счет инфляции. Доллар оказался под давлением, и правительству придется больше заплатить по своим долгам, особенно в долгосрочной перспективе. Отрицательные последствия могли бы быть снижены за счет более эффективного использования средств налогоплательщиков.

Вместо того чтобы использовать средства для выкупа проблемных активов, стоило бы направить их на рекапитализацию банковской системы. Средства, впрыснутые на уровне капитала, обладают большим потенциалом, чем средства, впрыскиваемые на уровне балансов (как минимум в 12 раз), и позволяют правительству справиться с проблемой и вновь запустить поток кредитов, используя для этого 8,4 триллиона долларов. На практике эффект может оказаться еще более значительным, потому что вливания государственных фондов могут привлечь и частный капитал. Результатом этих действий станет экономическое возрождение, и налогоплательщики смогут на этом возрождении заработать.

Copyright Financial Times Limited 2008

НОВАЯ ПАРАДИГМА

ФИНАНСОВЫХ

РЫНКОВ

Вступление

Мы находимся в разгаре самого сильного финансового кризиса после кризиса 1930-х годов. Отчасти он напоминает другие, возникавшие на протяжении последних двадцати пяти лет, однако у него есть существенное отличие: нынешний кризис знаменует собой завершение эпохи кредитной экспансии, основанной на долларе как всемирной резервной валюте. Периодические кризисы были частью обычного циклического процесса, состоявшего из бумов и спадов, однако на этот раз кризис является кульминацией супербума, продолжавшегося более двадцати пяти лет.

Для того чтобы понять происходящее, мы должны признать новую парадигму. Превалирующая сейчас парадигма, согласно которой финансовые рынки склонны стремиться к равновесию, несостоятельна и направляет нас по ложному пути. Многие из наших сегодняшних проблем во многом связаны с тем, что международные финансовые системы развивались на основе именно этой парадигмы.

Новая, предлагаемая мной парадигма не ограничивается финансовыми рынками. Она касается связи между нашими представлениями и реальностью. Согласно ей ход истории во многом определяется неверными предположениями и неправильными трактовками. Я начал изучать эту концепцию, когда был студентом Лондонской школы экономики, еще до начала работы на финансовых рынках. Находясь под большим влиянием философии Карла Поппера, я подверг сомнению предположения, лежащие в основе теории совершенной конкуренции, в особенности постулат о совершенном знании. Я пришел к заключению, что участники рынка не могут базировать свои выводы лишь на знании, а их искаженное восприятие оказывает влияние не только на рыночные цены, но также на фундаментальные факторы, на которые и должны ориентироваться цены. С моей точки зрения, мышление участников играет двойственную роль. С одной стороны, они пытаются понять ситуацию на рынке — я назвал это когнитивной функцией. С другой стороны, пытаются ее изменить. Такое положение вещей я назвал функцией участия, или манипулятивной функцией. Эти две функции действуют в противоположных направлениях и при определенных обстоятельствах могут оказывать обратное воздействие друг на друга. Такое взаимовлияние я обозначил с помощью понятия рефлексивность.

Став участником рынка, я нашел практическое применение моей концепции. Это позволило мне лучше понять природу самостоятельно зарождающихся и в конечном счете саморазрушающихся процессов бумов и крахов.

Как управляющий хеджевым фондом, я сумел извлечь из полученных знаний выгоду. Теория рефлексивности изложена в моей первой книге «Алхимия финансов», опубликованной в 1987 году. Книга стала культовой, однако в академических кругах теорию рефлексивности не восприняли всерьез. Я и сам сомневался в том, являются ли высказываемые мной мысли новыми или важными. В конце концов, речь шла об одном из основных и активно изучавшихся вопросов философии, и я не исключал, что все возможное по этому поводу уже сказано. Тем не менее для меня моя концепция оставалась крайне важной. Помогая мне зарабатывать деньги в качестве управляющего хеджевым фондом и расходовать их в качестве филантропа, она постепенно превратилась в часть моей личности.

Когда разразился финансовый кризис, я отказался от активного управления моим фондом и превратил его из агрессивного хеджевого фонда в более спокойный попечительский. Тем не менее кризис заставил меня снова сосредоточиться на финансовых рынках, и я стал более деятельно участвовать в принятии инвестиционных решений. Затем, ближе к концу 2007 года, я решил написать книгу, в которой бы анализировалась и объяснялась нынешняя ситуация. К этому меня подтолкнули три обстоятельства. Во-первых, для понимания того, что происходит, срочно требовалась новая парадигма. Во-вторых, серьезное изучение могло бы помочь мне в принятии инвестиционных решений. В-третьих, предоставив своевременную картину происходящего на финансовых рынках, я мог бы надеяться, что к теории рефлексивности наконец-то отнесутся с заслуженной долей серьезности. Сложно заинтересовать абстрактной теорией, однако люди склонны внимательно изучать происходящее на финансовых рынках, особенно когда те находятся в шатком положении. Я уже использовал финансовые рынки в качестве лаборатории для тестирования теории рефлексивности и описал этот процесс в «Алхимии финансов». Теперь у меня была прекрасная возможность продемонстрировать важность и уместность моей теории. Из всех трех предпосылок третья стала наиболее весомой в принятии решения о публикации этой книги.

Тот факт, что при создании книги я преследовал более чем одну цель, усложняло мою работу: мне не хотелось сосредоточиваться лишь на анализе финансового кризиса. Позвольте вкратце объяснить, как применяется к кризису теория рефлексивности. В противовес классической экономической теории, предполагающей наличие совершенного знания, ни один из участников и ни одно финансовое или налоговое ведомство не может базировать свои решения только на знании. Их неверные предположения и ошибочные точки зрения влияют на рыночные цены, но что еще более важно — рыночные цены начинают воздействовать на фундаментальные основы, которые они призваны отражать. На самом деле (и вопреки принятой парадигме) рыночные цены не отклоняются от теоретического уровня равновесия случайным образом. Мнение участников рынка или регулирующих организаций никогда не соответствует реальному положению вещей. Иначе говоря, рынки никогда не достигают равновесия, о котором говорит экономическая теория. Существует двусторонняя рефлексивная связь между реальностью и восприятием реальности; она может запустить самозарождающиеся и самоуничтожающиеся процессы бума и спада, иначе называемые пузырями. Каждому пузырю соответствует определенный тренд и неверная предпосылка, взаимодействующие между собой рефлексивным образом. На рынке жилья США существовал пузырь, однако сегодняшний кризис — это не просто лопающийся пузырь в одной отдельно взятой отрасли. Его масштабы больше, чем у любого циклически возникавшего на протяжении нашей жизни финансового кризиса. Все эти кризисы являются частью того, что я называю «сверхпузырь» (super-bubble), — долгосрочного рефлексивного процесса, развивавшегося на протяжении последних двадцати пяти лет. Он состоит из самого существующего тренда, а именно роста объемов кредитования, и основной неверной предпосылки — рыночного фундаментализма (носившего в XIX веке название laissez-faire), согласно которому рынки должны быть максимально свободны от стороннего управления. Предшествовавшие кризисы были успешными тестами, укрепившими как тренд, так и основную неверную предпосылку. Нынешний кризис представляет собой поворотную точку, где тренд и основная предпосылка больше не смогут оставаться прежними.

Здесь может потребоваться чуть больше объяснений: для начала я опишу картину кризиса, о котором идет речь.

Общая картина кризиса в США

Официально нынешний американский финансовый кризис разразился в августе 2007 года. Именно тогда центральные банки предприняли интервенции для поддержания ликвидности банковской системы. Вот сообщения Би-би-си об этом:

6 августа American Home Mortgage, одна из крупней ших американских независимых компаний, выдающих займы на рынке недвижимости, после увольнения большей части своих сотрудников объявила о банк ротстве. Компания заявила, что стала жертвой кри зиса на рынке жилья в США, затронувшего многих субстандартных заемщиков и кредиторов.

9 августа рынок коротких кредитов оказался практиче ски заморожен после того, как крупный французский банк BNP Paribas прекратил деятельность трех своих инвестиционных фондов с общим размером капи тала, превышавшим 2 миллиарда евро. В качестве при чины такого шага были названы проблемы в секторе ипотечных закладных в субстандартном сегменте в США. BNP заявил, что не в состоянии оценить активы своих фондов, так как рынок, на котором они обра щались, исчез. Европейский центральный банк был вынужден закачать 95 миллиардов евро в банковскую систему еврозоны, чтобы сдержать удар со стороны рынка субстандартной ипотеки. Сходные шаги были предприняты Федеральной резервной системой США и Банком Японии.

10 августа Европейский центральный банк предоставил банкам еще 61 миллиард евро. Федеральная резервная система США заявила о том, что предоставит на условиях «овернайт» любые суммы денег, необходимые для борьбы с кредитным кризисом.

13 августа Европейский центральный банк закачал на денежные рынки еще 47,7 миллиарда евро, и это была уже третья инъекция за последние несколько дней. Центральные банки США и Японии также увеличили размер вливаний. Компания Goldman Sachs объявила о том, что собирается провести вливание 3 миллиардов долларов в свой хеджевый фонд, деятельность которого была затронута кредитным кризисом, для поддержания величины его активов на приемлемом уровне.

16 августа Сountrywide Financial, крупнейшая ипотеч ная компания США, полностью выбрала свою кре дитную линию в размере 11,5 миллиарда долларов. В том, что у нее проблемы с ликвидностью, призналась австралийская компания Кате, выдававшая кредиты под закладные.

17 августа Федеральная резервная система США сни зила ставку дисконтирования (процент, под который она ссужает деньги банкам) на 0,5%, чтобы помочь бан кам справиться с возникшими трудностями. Однако это не помогло. И тогда центральные банки развитых стран приступили к последовательной закачке денег в систему в больших размерах и на более длитель ный период. Кроме того, список ценных бумаг, при нимаемых в качестве обеспечения, беспрецедентно расширился.

13 сентября стало известно о том, что Northern Rock — крупнейший британский банк, работающий с закладными, — балансирует на грани банкротства (в Великобритании для банков такого масштаба это первый случай за последние сто лет).

Кризис приближался медленно, однако его наступление можно было предвидеть несколькими годами ранее. Причины кризиса связаны с лопнувшим в конце 2000 года пузырем интернет-компаний. Тогда ФРС ответила на это событие снижением ставки по федеральным фондам с 6,5 до 3,5% всего за несколько месяцев. Затем произошла террористическая атака 11 сентября 2001 года, и ставка была снижена еще больше — вплоть до рекордного 1% к июлю 2003-го — и сохранялась на этом уровне на протяжении целого года. 31 месяц подряд процентная ставка по краткосрочным займам, скорректированная на величину инфляции, оставалась на уровне ниже нуля.

Дешевые деньги привели к возникновению пузыря на жилищном рынке: взрывообразному росту выкупов активов за счет заемных средств и другим крайностям. Когда деньги можно получить бесплатно, здравомыслящий кредитор будет продолжать раздавать кредиты до тех пор, пока не останется желающих их получать. Кредитные организации, финансировавшие ипотеку под закладные, снижали свои стандарты оценки заемщиков, искали новые способы стимулирования бизнеса, направленные на получение дополнительных комиссионных. Инвестиционные банки с Уолл-стрит разработали множество способов переложить кредитные риски на других инвесторов (таких как пенсионные и взаимные фонды), желавших увеличить свои доходы. Они также создали SIV (Structured Investment Venicles) — структурированные инвестиционные компании, позволявшие помимо прочего не показывать некоторые виды активов на балансовых счетах самих банков.

С 2000 по середину 2005 года рыночная стоимость готового жилья выросла более чем на 50%, а строительство нового жилья шло бешеными темпами. По расчетам Мerrill Lynch, примерно половина роста ВВП США в первой половине 2005 года была связана с жилищным рынком: либо напрямую — через строительство домов и покупки, связанные с домами, например новой мебели; либо опосредованно — через расходование средств, аккумулированных за счет рефинансирования закладных. По расчетам Мартина Фельдштейна, бывшего председателя Council of Economic Advisers, с 1997 по 2006 год потребители получили более 9 триллионов долларов наличных сверх собственного капитала. Исследование, проведенное под руководством Алана Гринспена в 2005 году, показало, что с начала 2000 года примерно 3% текущих потребительских расходов финансировалось за счет кредитов под залог жилья. К первому кварталу 2006 года средства, полученные в виде таких кредитов, составляли почти 10% располагаемого дохода населения. Рост стоимости жилья в десятки раз активизировал спекулятивные действия. Если у вас есть основания считать, что рост стоимости жилья превысит процент займа, имеет смысл покупать больше недвижимости, чем вы планируете использовать для жизни. К 2005 году 40% всех покупаемых домов рассматривались покупателями не в качестве места проживания, а в качестве объекта инвестиций или второго дома. Поскольку рост реального среднего дохода в начале 2000-х годов был достаточно слабым, кредиторы создали несколько остроумных механизмов, повышавших привлекательность покупки дома. Наиболее распространенным механизмом стали кредиты с плавающей процентной ставкой, привязанной к ставке ФРС (adjustable rate mortgages, ARM). Они содержали заманчивое предложение о процентных ставках ниже рыночного уровня на период первых двух лет. Предполагалось, что через два года, когда стоимость кредитования будет повышена, заемщики смогут перекредитоваться с учетом выросшей стоимости жилья. Это могло бы принести кредиторам дополнительные комиссионные. Требования к заемщикам практически исчезли, и жилищные займы стали доступны для лиц с низким кредитным рейтингом, часть из которых была достаточно зажиточна. Широко распространены были так называемые Аlt-A, или liar loans, — для их получения требовался минимум документов либо документы вообще не требовались. При потворстве кредиторов и кредитных брокеров распространились так называемые ninja loans — займы, которые могли получить лица без работы, без источников дохода и без активов.

Банки начали избавляться от наиболее рискованных ипотечных кредитов, трансформируя их в обеспеченные долговые обязательства (СDО). СDО объединяли денежные потоки, состоявшие из тысяч отдельных ипотечных кредитов, в связанные облигации, соотношение «риск/доходность» по которым настраивалось в зависимости от предпочтений различных инвесторов. Крупнейшие транши, составлявшие примерно 80% облигаций, имели право первоочередности при погашении за счет соответствующих денежных потоков, поэтому могли продаваться с высшим рейтингом ААА. Остальные транши брали на себя все риски, однако доходность по ним была выше. На практике оказалось, что банкиры и рейтинговые агентства существенно недооценили риски, связанные с такими абсурдными видами кредитования, как ninja loans.

Создание таких ценных бумаг предполагало снижение рисков через их связывание и географическую диверсификацию. В действительности же риски увеличились, потому что права собственности на ипотечные кредиты перешли от банкиров, знавших своих клиентов, к инвесторам, которые их не знали. Раньше банкиры оценивали возможность предоставления кредита, а затем вносили выданные кредиты в свои активы. Теперь кредиты предоставлялись брокерами, потом временно «хранились» у «ипотечных банкиров», постепенно накапливаясь, и, наконец, продавались оптом инвестиционным банкирам, создававшим, в свою очередь, на их основе обеспеченные долговые обязательства. СDО оценивались рейтинговыми агентствами и продавались институциональным инвесторам. Весь доход от операций (от первоначального предоставления кредита до окончательного размещения) формировался за счет комиссий: чем выше объемы, тем выше бонус. Перспективы получения комиссий без особого риска приводили к расслабленному ведению бизнеса, в том числе допускавшему обман. Зона subprime, имевшая дело с неопытными и недостаточно информированными потребителями, была наполнена мошенническими действиями. Началась активная игра с так называемыми teaser rates — исключительно льготными ставками кредитования на первые годы, искушавшими потребителей взять кредит.

Примерно с 2005 года секьюритизация кредитов (выпуск ценных бумаг, обеспеченных долговыми обязательствами) превратилась в настоящую манию. Представлялось возможным легко и быстро создать синтетические ценные бумаги, риски по которым казались сопоставимыми с рисками настоящих ценных бумаг и как бы не несли на себе бремя покупки или объединения реальных кредитов. В результате появилось поле для создания новых и новых рискованных производных бумаг, их объем выпуска уже практически не соответствовал реальному рыночному предложению. Предприимчивые инвестиционные банки разделяли имевшиеся обеспеченные долговые обязательства и формировали из частей различных СDО производные бумаги, получившие название СDО^2. Появились даже производные бумаги

следующего уровня, СDО^1. Основная доля низкомаржинальных СDО имела рейтинг ААА. Иначе говоря, на рынке стало больше обязательств с рейтингом ААА, чем было активов с тем же рейтингом. На кульминационной стадии синтетические продукты составляли примерно половину объема торговавшихся ценных бумаг.

Мания секьюритизации не ограничилась ипотечными кредитами, а распространилась на другие формы кредитования. Существовал крупнейший рынок кредитных дефолтных свопов (credit default swaps, СDS). Этот синтетический финансовый инструмент был изобретен в Европе в начале 1990-х годов и представлял собой специфический вид соглашения между двумя банками. Банк А, продавец свопа (покупатель защиты от риска), соглашался выплачивать в течение оговоренного количества лет ежегодную комиссию, связанную с определенным набором кредитов, банку В, покупателю свопа (продавцу защиты от риска). В течение срока действия соглашения банк В компенсировал возможные потери банка А в случае, если с портфелем кредитов происходили оговоренные события, например неисполнение обязательств. До появления СDS банк, желавший диверсифицировать свой портфель, должен был покупать или продавать части кредитов, что было сложно, так как требовало согласия заемщика на переуступку прав. Соответственно, как только появился новый инструмент, он сразу приобрел популярность. Сложились стандартизированные условия, и оценочный объем таких контрактов вырос к 2000 году примерно до триллиона долларов.

В начале 2000-х годов на рынке появились хеджевые фонды. Специализируясь на кредитах, они действовали подобно нелицензированным страховым компаниям — получали комиссию от СDО и других ценных бумаг, страхованием которых занимались. Ценность такого страхования часто была сомнительной, потому что страховые контракты могли быть включены в сделку без уведомления сторон. Рынок рос по экспоненте, пока не превысил в номинальном выражении все остальные рынки. Расчетный номинальный объем действовавших СDS-контрактов составлял 42,6 триллиона долларов. Эта сумма была настолько велика, что примерно равнялась величине благосостояния всех американских домохозяйств. Капитализация фондового рынка США составляет 18,5 триллиона долларов, в то время как рынок государственных долговых обязательств США — всего 4,5 триллиона.

Мания секьюритизации привела к неестественному увеличению частоты использования так называемого плеча (leverage). Маржа по обычным облигациям составляет 10%; синтетические облигации, созданные СDS, могут торговаться с маржей 1,5%. Это позволяло хеджевым фондам показывать неплохую прибыль и снижать риски при использовании инструментов с различным показателем соотношения «риск/доходность», основу которых составляют кредиты.

Это должно было плохо кончиться: подобные прецеденты уже были. В 1980-х годах начал развиваться рынок облигаций, обеспеченных ипотекой (сollateralized mortgage obligations, СМО). А в 1994 году произошел взрыв на рынке траншей с самым низким рейтингом, которые на жаргоне называются «токсичные отходы». Хеджевый фонд с размером активов 2 миллиарда долларов не смог предоставить дополнительное обеспечение в связи с падением курса заложенных бумаг, что привело к кончине банка Kidder Peabody и общим потерям в размере около 55 миллиардов долларов. Но регуляторы не предприняли никаких действий. В 2000 году бывший член совета управляющих Федеральной резервной системы Эдвард Грэмлич в частном порядке предупредил главу ФРС Алана Гринспена об опасном поведении игроков на рынке киЬрпте ипотечных кредитов, однако его предостережение было проигнорировано. В 2007 году Грэмлич публично заявил о своей обеспокоенности и опубликовал книгу о пузыре на рынке subprime незадолго до того, как разразился кризис. Чарльз Киндлбергер, эксперт в области пузырей, предупредил о возникновении пузыря на жилищном рынке в 2002 году. Мартин Фель-дштейн, Пол Волкер (бывший глава ФРС) и Билл Роде (один из руководителей Citybank) выступали с предостережением о «медвежьем» поведении рынка. Нуриэль Рубини предсказал, что пузырь на жилищном рынке приведет к рецессии в 2006 году. Но никто, включая и меня, не мог даже предположить, насколько вырастет пузырь и как долго он сохранится. Как было недавно написано в Wall Street Journal, многие хеджевые фонды предпочли «медвежью» стратегию на рынке жилья, однако «в ожидании коллапса они понесли столь значительные потери», что практически утратили все имевшиеся позиции.

В начале 2007 года увеличилось количество сигналов об опасности. 22 февраля НSВС уволила руководителя своего американского подразделения, занимавшегося ипотечными кредитами, и объявила об убытках в размере 10,8 миллиарда долларов. 9 марта DR Horton, крупнейшая компания США в области жилищного строительства, выступила с предупреждением о возможности потерь, связанных с кредитами в сегменте subprime. 12 марта New Century Financial, один из крупнейших кредиторов в секторе subprime, приостановил торговлю своими акциями из опасения возможного банкротства. 13 марта было объявлено о том, что задержки с выплатами по ипотечным кредитам и лишения прав выкупа закладных достигли невиданных высот. 16 марта Accredited Home Lenders Holding выставила на продажу с огромным дисконтом свой портфель займов в сегменте subprime размером в 2,7 миллиарда долларов. Это было необходимо компании для обеспечения финансирования ее текущей деятельности. 2 апреля New Century Financial заявила о банкротстве по форме 11 — это произошло вследствие того, что компания была вынуждена выкупить долги с высоким риском невозврата, потратив на это миллиарды долларов.

15 июня 2007 года Веаr Stearns объявила о том, что два крупных ипотечных хеджевых фонда под ее управлением оказались не в состоянии покрыть вариационную маржу (Meet Margin Calls), то есть не смогли предоставить дополнительные средства для поддержания стоимости заложенного имущества на необходимом уровне вследствие падения курса заложенных ценных бумаг. Компания была вынуждена задействовать кредитную линию в размере 3,2 миллиарда долларов для поддержки одного из фондов и ликвидации второго с компенсацией убытков. Капитал инвесторов в размере 1,5 миллиарда долларов практически исчез.

Июньские проблемы двух ипотечных хеджевых фондов под управлением Веаг Stearns пошатнули рынок, однако глава Федеральной резервной службы Бен Бернанки и другие руководители службы заверили общественность в том, что проблемы на рынке субстандартных кредитов носят частный характер. Цены стабилизировались, хотя поток плохих новостей не ослабевал. 20 июля Бернанки заявил о том, что оценивает потери на рынке субстандартных кредитов всего лишь в 100 миллиардов долларов. А когда Merrill Lynch и Citygroup произвели крупные списания СDО со своих балансов, рынки начали двигаться вверх, полагая, что все худшее уже позади. К середине июля индекс S&Р 500 поднялся до новых высот.

Финансовые рынки испугались лишь к началу августа. Рынки были потрясены известием о том, что Веаг Stearns объявил о банкротстве двух хеджевых фондов, работавших на рынках ипотечных кредитов, а также приостановил выдачу клиентам наличных средств из своего третьего фонда. Как я уже говорил выше, Веаг Stearns ранее пытался спасти один из этих фондов и ликвидировать другой, выделив для этого 3,2 миллиарда долларов дополнительного финансирования.

Как только кризис разразился, события на финансовых рынках начали разворачиваться с поразительной скоростью. Все, что могло случиться плохого, случилось. За крайне непродолжительное время обнаружилось огромное количество слабостей системы. Проблемы быстро распространились на СDО, в особенности синтетические, созданные из верхушки субстандартных ипотечных кредитов. Сами по себе СDО не могли продаваться на рынке, однако существовали кредитные индексы, к которым были привязаны базовые портфели различных синтетических обеспеченных долговых обязательств. Инвесторы, искавшие защиты от рисков, и продавцы коротких позиций, стремившиеся заработать, моментально приступили к продаже таких индексных бумаг, чем поставили под сомнение устойчивость СDО, также связанных с этими рынками. Инвестиционные банки учитывали значительную долю СDО вне своих балансов, используя для этого уже упоминавшиеся структурированные инвестиционные компании (SIV). SIV финансировали свои торговые позиции за счет выпуска коммерческих ценных бумаг с покрытием в виде собственных активов. После того как ценность СDО стала сомнительной, рынок таких коммерческих ценных бумаг исчез почти сразу, а инвестиционным банкам пришлось выручать собственные SIV из беды. Большинство инвестиционных банков включили SIV в свои балансы, а значит, были вынуждены признать огромные потери. Также у инвестиционных банков имелись значительные кредитные обязательства по финансированию выкупа активов с привлечением заемных средств (leveraget buyouts). При нормальном ходе событий они могли бы переоформить такие кредиты в виде облигаций, обеспеченных кредитами (Collateralized Loan Obligations), а затем продать CLO. Однако рынок CLO замер вместе с рынком СDО, в результате чего на руках у банков осталось около 250 миллиардов плохих активов. Некоторые банки позволили своим SIV обанкротиться, а другие отказались от обязательств по финансированию Leveraged buyouts. Все это вкупе с размерами убытков, понесенных банками, заставило нервничать фондовый рынок, и движение цен на нем стало хаотичным. Так называемые нейтральные к рынку хеджевые фонды, использующие высокое плечо для работы с незначительными колебаниями рыночных цен, отказались от своей стратегии нейтральности и понесли необычайно крупные потери. Несколько таких фондов прекратили работу, что подорвало репутацию их организаторов и инициировало ряд судебных процессов.

Все это оказало серьезное давление на банковскую сферу. Банкам пришлось включать в свои балансы дополнительные позиции, в то время как базовый капитал снижался из-за непредвиденных потерь. Банкам было крайне сложно оценить размер собственных возможных потерь, но еще сложнее было оценить размер возможных потерь партнеров. Поэтому они крайне неохотно кредитовали друг друга, желая сохранить хоть какую-то ликвидность.

Центральные банки, стремясь повысить ликвидность на рынках, столкнулись с проблемами: коммерческие банки не желали использовать средства, имевшие дополнительное обременение, и при этом крайне неохотно работали друг с другом. Со временем эти препятствия были преодолены. В конце концов, обеспечение ликвидности — основная обязанность центральных банков, и они знают, как ее добиться. Проблемы возникли только у Банка Англии, пытавшегося спасти банк ипотечного кредитования Northern Rock и потерпевшего сокрушительное поражение. Спасательная операция обернулась оттоком вкладчиков. В итоге Northern Rock был национализирован, его обязательства приплюсовали к сумме государственного долга, из-за чего долг Великобритании превысил предельный размер, установленный Маастрихтским договором.

Рынок был обеспечен ликвидностью, однако кризис продолжался. Спрэды по кредитным ставкам продолжали увеличиваться. Почти все крупные банки — Citygroup, Мerrill Lynch, Lehman Brothers, Bank of America, Wachovia, UBS, Сгedit Suisse — объявили в четвертом квартале о существенных списаниях, а некоторые заявили о том, что списания могут продолжиться и в 2008 году. AIG и Credit Suisse предварительно оповестили о списании по итогам четвертого квартала. Это оповещение впоследствии неоднократно корректировалось, отчего возникло впечатление, что компании попросту потеряли контроль над своими балансами. Финансовая катастрофа банка Societe Generale, связанная с деятельностью трейдера и принесшая банку убытки в размере 7,2 миллиарда долларов (о которых банк объявил 25 января 2008 года), совпала с пиком продаж на фондовом рынке и дополнительным снижением ставки по федеральным фондам на 75 базисных пунктов. Снижение было проведено за восемь дней до регулярной встречи, после которой ставку снизили еще на 50 базисных пунктов. Ситуация была беспрецедентной.

Бедствие перекинулось с рынка жилья в индустрию кредитных карт, автокредитования и коммерческой недвижимости. Проблемы страховых компаний, традиционно специализировавшихся на муниципальных облигациях, но предпринявших шаги по страхованию структурированных и синтетических финансовых продуктов, привели к нестабильности на рынке муниципальных облигаций. Не до конца разрешена и проблема на рынке кредитных дефолтных свопов.

За последние десятилетия Соединенные Штаты сталкивались с несколькими крупными финансовыми кризисами, такими как мировой кризис на рынке заимствований 1980-х годов или кризис на рынке кредитов и сбережений начала 1990-х. Между тем нынешний кризис имеет совершенно другую природу. Он распространился из одного сегмента рынка в другие, особенно в те, которые используют новые структурированные и синтетические инструменты. Атаке подверглась основа крупных финансовых учреждений, и неопределенность сохранится еще долго. Это не позволяет нормально функционировать финансовой системе и еще приведет к долгосрочным последствиям для реальной экономики.

И финансовым рынкам, и регуляторам потребовалось много времени, чтобы признать неизбежное влияние кризиса на реальную экономику. И причины этого непонятны. Рост реальной экономики стимулировался развитием объемов кредитования. Так почему снижение объемов кредитования не должно влиять на замедление роста? Сложно избавиться от ощущения, что участники рынка неверно представляют, как эти самые рынки функционируют. Это непонимание не только не позволяет им разобраться в происходящем, но и привело к невиданным масштабам нестабильности рынка.

Вся эта глобальная финансовая система была построена на ложных предпосылках. И что еще важнее, неверные представления лежат в основе не только финансового рынка, но и всего социального устройства.

Теперь, изобразив общую картину, я посвящу первую часть этой книги описанию теории рефлексивности, выходящей далеко за пределы финансовых рынков. Те, кто заинтересован лишь в изучении сегодняшнего кризиса, могут посчитать это чтение несколько сложным, однако я уверен, что, если вы сделаете над собой усилие, оно будет вознаграждено. Именно здесь кроется дело моей жизни. Те, кто читал мои предыдущие книги, заметят, что я позаимствовал из них некоторые части: мои основные замечания остаются прежними. Вторая часть книги описывает как концепцию, так и мой практический опыт в качестве управляющего хеджевым фондом, что позволяет ярче отобразить нынешнюю ситуацию.

Часть 1

Перспектива

Глава 1

Основная идея

Наше понимание мира несовершенно, потому что мы являемся частью того, что пытаемся понять. Разумеется, на нашу способность познания природы влияют и другие обстоятельства, но тот факт, что мы представляем собой часть мира, препятствует пониманию взаимосвязей в нем.

Понимание ситуации и участие в ней предполагает наличие двух функций. С одной стороны, люди пытаются познать мир, в котором живут. Я назвал это когнитивной функцией. С другой стороны, они стараются повлиять на мир и изменить его в свою пользу. Раньше я называл это функцией участия, теперь же считаю более уместным термин «манипулятивная функция». Если бы эти две функции были отделены одна от другой, то могли бы идеально исполнять свою роль: понимание участников приводило бы к накапливанию информации, а их действия — к желаемым результатам. Можно предположить, что эти функции на самом деле существуют отдельно друг от друга. И подобная гипотеза уже возникала — например, в экономической теории. Однако это предположение неоправданно, за исключением редких случаев, когда люди прилагают сознательные усилия по разделению этих функций. В частности, так поступают ученые, изучающие социальные процессы, но подобные действия не под силу самим участникам этих процессов. По причинам, которые я исследую ниже, ученые в области социальных наук, особенно экономисты, склонны игнорировать этот факт.

Действуя одновременно, обе функции могут влиять друг на друга. Для того чтобы когнитивная функция была способна создать знание, она должна рассматривать социальные явления как данность — только тогда явление будет считаться фактом, относительно которого можно высказывать какие-то замечания. Точно так же для того, чтобы достигать желаемых результатов, мы должны основывать свои решения на знаниях. Однако в случае, когда обе функции действуют одновременно, явление включает в себя не только факты, но и намерения или ожидания. Мы можем нарисовать однозначную картину прошлого, однако будущее во многом определяется действиями участников процесса. А это значит, что люди не могут основывать свои решения лишь на знаниях, ведь им приходится иметь дело не только с фактами из настоящего и прошлого, но и с непредвиденными обстоятельствами, возможными в будущем. Намерения и ожидания играют важную роль в социальных процессах. Они устанавливают двустороннюю связь между мышлением людей и теми условиями, в которых они находятся. Это приводит к двустороннему влиянию: с одной стороны, намерения и ожидания вносят в ход событий элемент неуверенности или неопределенности, а с другой — не позволяют считать точку зрения участников процесса объективной (то есть знанием).

Для того чтобы некая функция определялась однозначно, требуется независимая переменная, определяющая величину зависимой переменной. С точки зрения когнитивной функции объективное положение вещей считается независимой переменной, а мнения участников — зависимой; с точки зрения манипулятивной функции все наоборот. В рефлексивных ситуациях каждая из функций лишает другую независимой переменной, необходимой Для получения определенных результатов. Я назвал такое двустороннее взаимодействие рефлексивностью. Рефлексивные ситуации предполагают недостаточную связь между мышлением участников и реальным положением вещей. Возьмем, к примеру, фондовый рынок. Акции покупаются и продаются в расчете на изменение их цен в дальнейшем, однако будущие цены определяются сегодняшними ожиданиями инвесторов. К ожиданиям нельзя относиться так же, как к знаниям. При отсутствии точного знания участники склонны использовать в процессе принятия решения суждения или предубеждения. В итоге результат отличается от ожиданий.

Экономическая теория стремилась исключить рефлексивность из предмета изучения. Сначала классические экономисты попросту считали, что участники рынка принимают решения исходя из совершенного знания, которое рассматривалось в качестве одного из постулатов теории совершенной конкуренции. Основываясь на подобных постулатах, экономисты создали кривые спроса и предложения и объявили, что решения участников могут быть описаны с их помощью. Когда это умозаключение подверглось критике, экономисты перестроили линию обороны с помощью методологических упражнений. Лайонел Роббинс, мой преподаватель в Лондонской школе экономики, считал, что экономика изучает лишь связь между спросом и предложением, а причины их формирования остаются вне пределов этой науки. Воспринимая спрос и предложение как данность, он отрицал саму возможность рефлексивной взаимосвязи между ними. Кульминацией использования такого подхода стала теория рациональных ожиданий, каким-то удивительным образом предположившая, что будущие цены могут определяться как независимая величина, не связанная с предубеждениями и искаженным восприятием, столь распространенными среди игроков на рынке.

Я склонен считать, что теория рациональных ожиданий дает полностью неверную картину действия финансовых рынков. Хотя за пределами академических кругов к ней не относятся как к чему-то серьезному, идея самокоррекции финансовых рынков и тенденции к установлению на них равновесия остается доминирующей парадигмой, на которой основаны многие распространенные в настоящее время синтетические инструменты и оценочные модели. Я считаю, что такая парадигма является неверной и требует срочной замены.

Участники рынка не в состоянии полагаться при принятии решения на знание. Двусторонняя рефлексивная связь между когнитивной и манипулятивной функциями добавляет в каждую из них элемент неуверенности или неопределенности. Это в равной степени применимо и к участникам рынка, и к финансовым учреждениям, отвечающим за макроэкономическую политику и существующим для надзора за рынками и для их регулирования. Обе эти группы действуют на основе несовершенного понимания ситуации, в которую они вовлечены. Невозможно исключить элемент неопределенности из двусторонней рефлексивной связи между когнитивной и манипулятивной функциями, и наша способность выживать в таких условиях могла бы значительно усилиться, если бы мы признали этот факт.

Это приводит меня к основной идее моей концепции: я убежден, что социальные явления имеют иную природу, чем естественные. Естественные, природные явления происходят в результате цепочки событий, одно из которых прямо влияет на последующее. Что же касается взаимоотношений между людьми, то здесь ситуация гораздо сложнее. В нее вовлечены Не только факты, но и мнения участников, и к изменению ситуации приводит взаимодействие между фактами и восприятием. В каждый момент времени существует двусторонняя связь между фактами и мнениями: с одной стороны, участники стараются понять происходящее (а это понимание включает в себя как факты, так и мнения), с другой — повлиять на ситуацию (что опять-таки включает и факты, и мнения).

Взаимодействие между когнитивной и манипулятивной функциями вторгается в цепь событий, и тогда одни факты не приводят к возникновению других. В расчет принимаются мнения участников, которым также свойственно меняться. Так как мнения не всегда соответствуют фактам, в причинно-следственной цепочке возникает элемент неопределенности, отсутствующий в природных явлениях. Этот элемент неопределенности влияет и на факты, и на мнения участников. Природные явления не всегда объясняются универсальными научными законами, но к социальным явлениям такие законы применимы в еще меньшей степени. Например, принцип неопределенности Гейзенберга не может описать поведение квантовых частиц или волн, он только утверждает, что их поведение не может быть детерминировано. Отчасти подобный принцип неопределенности применим в отношении социальных процессов.

Я объясняю элемент неопределенности, присущий социальным событиям, с помощью теории истины, основанной на соответствии, и концепции рефлексивности. В классической логике понятие рефлексивности использовалось для описания связи объекта с самим собой. Я использую его в несколько другом смысле — для описания двусторонней связи между мышлением участников и ситуацией.

Знание основывается на истинных утверждениях. Утверждение является истинным, только если ему соответствуют факты. Так говорит нам теория истины, основанной на соответствии. Для установления соответствия необходимо, чтобы факты и относящиеся к ним утверждения были независимы друг от друга. Это невозможно в тех случаях, когда мы сами являемся частью мира, который стремимся осознать. Именно поэтому люди при принятии решения никогда не опираются только на знание. Недостаток знания компенсируется догадками, основанными на опыте, инстинкте, эмоциях, ритуалах и других псевдоистинных концепциях. Элемент неопределенности добавляется в ход событий именно за счет предубеждений или неправильных представлений.

Удивительно, почему концепция рефлексивности не получила всеобщего признания. Если говорить о финансовых рынках, то я знаю ответ: рефлексивность не позволяет экономистам создать теорию, объясняющую и предсказывающую поведение финансовых рынков подобно тому, как объясняются или предсказываются природные явления. Для того чтобы сохранить статус экономики как науки, экономисты всеми силами стараются исключить рефлексивность из своего объекта изучения. Я с этим не согласен: поскольку социальные процессы и природные явления имеют различное устройство, большой ошибкой было бы моделировать экономику исходя из постулатов ньютоновской физики. Когда же дело касается других аспектов окружающего мира, здесь я затрудняюсь с объяснением, потому что не очень силен в философии. Мне кажется, что философы пытались справиться этой проблемой поразному. К примеру, Аристотель различал теоретический разум (то есть когнитивную функцию) и практический разум (то есть манипулятивную функцию). По всей видимости, философы находились под таким большим влиянием когнитивной функции, что попросту не уделяли манипулятивной функции должного внимания.

Философы признавали и исследовали когнитивную неопределенность, связанную с утверждениями, соотносящимися с самими собой. Впервые этот вопрос был поднят критским философом Эпименидом, утверждавшим, что критяне всегда лгут. Парадокс лжеца позволил Бертрану Расселу прийти к разделению утверждений, которые являются соотнесенными с самими собой, и теми, которые таковыми не являются. Философы-аналитики также изучали вопросы, связанные с речевыми актами (утверждениями, непосредственно влияющими на ситуацию, которой они посвящены), однако их интересы были в основном связаны с когнитивным аспектом вопроса. Тот факт, что социальные события по своей сути отличны от природных явлений, не получил широкого признания. Напротив, Карл Поппер, основной источник моего вдохновения, заявил о доктрине единства научного метода, иными словами — о применимости одних и тех же методов и критериев при изучении природных и общественных явлений. Разумеется, это была не единственная точка зрения, выдвинутая на первый план в то время, однако с ней соглашалось большинство ученых, изучавших социальные явления и жаждавших такого же признания, что и их коллеги в сфере естественных наук. Так поступают не все исследователи в области социальных наук. К примеру, антропологи и большинство социологов даже не пытаются имитировать естественнонаучный подход. Однако такие ученые находятся в меньшинстве.

Теория рефлексивности направлена на выявление связи между мышлением и реальностью. Она применима только для узкого сегмента действительности. В области природных явлений события происходят вне зависимости от того, что о них думает кто-либо. Это означает, что естественные науки способны объяснять и предсказывать порядок событий с достаточной уверенностью. Рефлексивность связана с социальными явлениями (точнее, с ситуациями, когда участники основывают свои решения на знании), и именно это создает для социальных наук проблему, отсутствующую в естественных науках.

Рефлексивность можно рассматривать как циркулярность или петлю между мнениями участников и состоянием дел. Люди основывают свои решения не на реальной ситуации, которая может быть для них невыгодной, а на собственном ее восприятии. Их решения влияют на положение дел (манипулятивная функция), а изменения в ситуации ведут к изменениям в их восприятии (когнитивная функция). Обе функции действуют одновременно, а не последовательно. Если бы действие было последовательным, то установилась бы четкая и определенная связь между фактами, восприятием, новыми фактами, новым восприятием и так далее. Но оба процесса протекают одновременно, и поэтому возникает неопределенность как в восприятии участников, так и в реальном ходе событий. Это особенно полезно учитывать в случае финансовых рынков. Можно называть такое положение вещей циркулярностью или механизмом обратной связи, однако фактом остается двустороннее взаимодействие. Циркулярность не то же самое, что ошибка интерпретации, — напротив, ошибочным является отрицание циркулярности. Теория рефлексивности призвана исправить эту ошибку.

Проблемы социальных наук — ничто по сравнению с той ситуацией, в которой вдруг обнаруживают себя ее участники. Их решения влияют на будущее, однако они не могут основывать свои решения на знании. Они должны сформировать для себя картину мира, но эта картина вряд ли будет соответствовать реальному положению дел. Участники ситуации, осознают они это или нет, вынуждены действовать в соответствии со своей верой, не основанной на реальности. Неправильное восприятие реальности и другие предубеждения играют для формирования последующих событий гораздо большую роль, чем принято считать. Теория рефлексивности призвана дать новое видение ситуации, и убедительным примером этого станет анализ нынешнего финансового кризиса.

Прежде чем описать теорию рефлексивности более детально, я считаю полезным рассказать о том, как на протяжении многих лет ее развивал. Теория была основана на моем личном опыте. В достаточно молодом возрасте я пришел к выводу, что идеология, которая исходит из неверных предпосылок, может изменить действительность. Я также убедился в том, что бывают времена, когда нормальные правила неприменимы, а нормой становится ее отсутствие.

Глава 2

Автобиография неудавшегося философа

Философия интересовала меня всегда. С самого раннего возраста я хотел понять самого себя, мир, где появился на свет, смысл жизни, а чуть позднее, когда узнал о существовании смерти, — какое отношение она может иметь ко мне. Я начал читать книги классиков философии еще подростком, однако особую важность мое обучение приобрело во время оккупации Венгрии нацистами в 1944 году и позднее, когда я в 1947 году эмигрировал в Великобританию.

1944 год оказал сильнейшее влияние на формирование меня как личности. Не стану вдаваться в детали происходившего, потому что мой отец описал это лучше, чем мог бы сделать я сам. Представьте себе подростка четырнадцати лет, выходца из среднего класса, внезапно столкнувшегося с высокой вероятностью депортации или даже смерти только из-за своего еврейского происхождения. К счастью, мой отец был подготовлен к такому развитию событий: во времена революции в России ему довелось пожить в Сибири, и это изменило его. Когда началась Первая мировая война, он пошел добровольцем в армию Австро-Венгрии, попал в плен на русском фронте и был отправлен в Сибирь. Еще сохраняя свои амбиции, он стал редактором газеты, издававшейся заключенными. Газета называлась «Нары» — она писалась от руки, экземпляры прибивались гвоздями к нарам, а авторы статей прятались за нарами и оттуда слушали комментарии читателей. Популярность моего отца была столь высока, что заключенные избрали его своим представителем. Однажды из соседнего лагеря бежали несколько заключенных, и в ответ на это их представитель был расстрелян. Не дожидаясь повторения этой истории в своем лагере, отец организовал групповой побег. Его план состоял в том, чтобы выстроить плот и плыть на нем к океану. К сожалению, он не знал, что все сибирские реки впадают в Северный Ледовитый океан. После нескольких недель движения по реке беглецы поняли, что плывут в направлении Арктики, и им потребовалось несколько месяцев для того, чтобы выбраться из таежной глуши. В это время в России произошла революция, захватившая беглецов в свой водоворот. Мой отец пережил множество приключений, прежде чем добрался домой в Венгрию; оставшись в лагере, он попал бы домой намного раньше.

Вернулся он другим человеком. Опыт, полученный во время революции в России, сильно повлиял на него. Он растерял свои амбиции и хотел лишь наслаждаться самим процессом жизни. Он преподал детям ценности, сильно отличавшиеся от принятых в нашем окружении. Ему совершенно не хотелось сколотить состояние или занять видное положение в обществе. Напротив, он работал не больше, чем требовалось для того, чтобы свести концы с концами. Я помню, как однажды он послал меня к одному из своих крупных клиентов для того, чтобы взять у того денег в долг и поехать отдохнуть на лыжный курорт. Несколько недель после отпуска отец находился в плохом настроении, потому что долг надо было отдавать. Можно сказать, мы были умеренно процветающей, но не типичной буржуазной семьей и гордились тем, что не такие, как все.

Когда немецкая армия оккупировала Венгрию 19 марта 1944 года, отец понял, что наступили такие времена, когда обычные правила больше неприменимы. Он достал для всей семьи и нескольких других людей фальшивые документы. Кто-то из его клиентов платил ему за помощь, другим он помогал бесплатно. Большинству из тех, кому отец помог, удалось выжить. Это был час его триумфа.

Жизнь по чужим документам стала для меня потрясающим опытом. Наша семья сталкивалась со смертельной опасностью, вокруг нас гибли люди, однако нам удалось не только выжить, но и одержать своего рода победу, потому что мы в этой ситуации помогали другим. Мы были на стороне «хороших» и одержали победу, имея для этого минимальные шансы. Я знал о грозящих опасностях, но не верил, что они могут меня коснуться. Это было настоящим приключением, казалось, что я нахожусь внутри захватывающего фильма вроде «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега». Чего еще можно ждать от четырнадцатилетнего мальчика?

Преследования со стороны немцев сменились советской оккупацией. Поначалу приключения продолжались, и мы успешно маневрировали в разных рискованных ситуациях. Посольство Швейцарии наняло моего отца для организации посредничества с советским оккупационным контингентом. В то время швейцарцы представляли интересы западных союзников, так что его пост был достаточно важным. После того как союзники организовали собственные официальные учреждения, мой отец подал в отставку, посчитав, что продолжать работать на союзников слишком рискованно. Это было мудрым решением, позволившим ему избежать преследований в будущем. Однако меня, привыкшего к приключениям, такое положение вещей угнетало. Мне казалось, что для молодого человека вредно думать точно так же, как думает его пятидесятилетний отец. Я сказал отцу, что хочу уехать. «Куда же ты хочешь направиться?» — спросил он. «Либо в Москву, чтобы узнать побольше о коммунизме, либо в Лондон, потому что там есть Би-би-си», — ответил я. «Я знаю о Советском Союзе все досконально и могу тебе рассказать», — заметил мой отец. Так что мне остался Лондон. Добраться до британской столицы было непросто, но я все-таки прибыл туда в сентябре 1947 года.

Жизнь в Лондоне была нелегкой. У меня не было ни денег, ни друзей. Наполненный впечатлениями своей прежней активной жизни, я столкнулся с равнодушием лондонцев. Я был чужаком и в какой-то момент стал испытывать сильное одиночество. У меня закончились деньги. «Я достиг самого дна, — сказал я себе, — а теперь должен подняться. Это будет для меня важным испытанием».

Ожидая ответа из Лондонской школы экономики (куда планировал поступить), я подрабатывал помощником в бассейне. У меня было достаточно времени для чтения и раздумий. В том числе я прочел книгу Карла Поппера «Открытое общество и его враги». Она стала для меня настоящим откровением. Поппер считал, что в идеологии коммунизма и нацизма есть много общего: обе считают себя носителем истины. Поскольку человек не способен постичь абсолютную истину, то обе идеологии основаны на предубежденном и искаженном восприятии действительности, а следовательно, их насаждение в обществе возможно только путем репрессий.

Этой модели Поппер противопоставил принцип общественной организации, признающий, что истина находится вне границ нашего познания, а значит, необходимы общественные институты, позволяющие сосуществовать людям с разными взглядами и интересами. Он назвал такой принцип организации открытым обществом. Я, переживший в недавнем прошлом и нацистскую, и советскую оккупацию, полностью разделял идеалы открытого общества.

Я еще глубже погрузился в философию Поппера, который был философом, изучающим науку. Он считал, что научные теории не могут быть подтверждены (верифицированы) и к ним следует относиться как к гипотезам, допускающим возможность фальсификации. До тех пор пока гипотезы не фальсифицированы, их можно принимать как условно верные. Асимметрия между верификацией и фальсификацией позволяет найти решение для не решаемой другим способом проблемы индукции, а именно ответа на вопрос «Как некоторое число здравых наблюдений может быть использовано для проверки универсальности той или иной теории?». Замещение верификации фальсификацией отменяет необходимость в индуктивной логике. Я считаю это наблюдение Поппера его наиболее выдающимся вкладом в философию науки.

Я находился под большим впечатлением от философии Поппера, однако не принимал все его мысли на веру и продолжал читать множество других книг. К примеру, я был не согласен с тем, что Поппер называл доктриной единства научного метода, то есть применимостью одних и тех же методов и критериев для естественных и общественных наук. По моему мнению, между ними существует фундаментальная разница, заключающаяся в том, что общественные науки имеют дело с думающими участниками. Эти участники основывают свои решения на собственном несовершенном познании мира. Такая подверженность ошибкам создает сложность для понимания социальных ситуаций, отсутствующую в случае изучения природных явлений. По этой причине общественные науки требуют методов и стандартов, отличных от используемых в области естественных наук. Не всегда удается четко разграничить их: к примеру, к какой области наук относятся эволюционная психология или медицина? Тем не менее, как я уже объяснял в предыдущей главе, с моей точки зрения, различие между социальными и природными явлениями носит крайне важный характер.

Моя философия складывалась годами, а началось ее развитие, когда я был студентом Лондонской школы экономики, изучавшим экономическую теорию. Мне не очень хорошо давалась математика, и поэтому я подвергал сомнению предположения, которые лежали в основе предлагавшихся экономистами математических моделей. Теория совершенных рынков предполагает совершенное знание, а этот постулат находится в прямом противоречии с убеждением Поппера в том, что наше знание от природы несовершенно. По мере развития экономическая теория была вынуждена отказаться от предположения о возможности совершенного знания, однако эта гипотеза была заменена другими, позволившими делать повсеместные обобщения, соизмеримые с физическими законами Ньютона. Предположения приобретали различные причудливые формы, в результате чего появился вымышленный мир, признававший одни аспекты реальности, но игнорировавший другие. Это был мир математических моделей, описывавших мнимое рыночное равновесие. Я же гораздо больше интересовался не математическими моделями, а реальным миром, что и привело меня к созданию и развитию теории рефлексивности.

Теория рефлексивности не позволяет получить столь же однозначные результаты, как в физике Ньютона; скорее она выявляет наличие неопределенности, присущей ситуациям, участники которых действуют исходя из своего несовершенного знания. Финансовые рынки не склонны двигаться в сторону универсального равновесия — напротив, их участники часто предпринимают шаги в одном и том же направлении. На таких рынках присутствует элемент повторяемости, однако общая картина каждый раз выглядит неопределенной и уникальной. Таким образом, теория рефлексивности является частью теории истории. Вместе с тем ее вряд ли можно признать теорией в научном смысле, потому что она не дает объяснений и не позволяет делать прогнозы. Это, по сути, лишь концептуальная оболочка для понимания событий с участием людей. Тем не менее теория помогла мне впоследствии, когда я сам стал участником рынка. Гораздо позднее, когда успех на финансовых рынках позволил мне открыть собственный фонд, моя теория истории побудила меня заняться филантропией.

Мои философские изыскания не сильно помогли мне в годы студенчества. Я с трудом сдал выпускные экзамены. Возможно, я и предпочел бы остаться в безопасных академических стенах — более того, у меня были шансы получить место в университете штата Мичиган в городе Каламазу, однако мои оценки были слишком низкими, и мне пришлось выйти во внешний мир. После нескольких фальстартов я занялся арбитражными операциями, сначала в Лондоне, а затем в Нью-Йорке. Для начала пришлось забыть все выученное в годы студенчества, иначе я не смог бы успешно выполнять свою работу. Тем не менее обучение оказалось крайне полезным. К примеру, я применил теорию рефлексивности для разработки сценария потери равновесия в ходе циклов бум/спад на финансовых рынках. И мои усилия были вполне достойно вознаграждены, когда рынки вошли в стадию, которую я называю «территорией, далекой от равновесия» (в этот период все общепринятые модели равновесия потерпели крах). Я сосредоточился на выявлении ситуаций отсутствия равновесия и успешной игре в таких случаях. Накопленный опыт позволил мне опубликовать в 1987 году свою первую книгу «Алхимия финансов», где я изложил свой подход. Слово «алхимия» было использовано для того, чтобы еще раз подчеркнуть: моя теория не соответствует превалирующим в наше время требованиям к научному методу.

Достаточно спорным остается вопрос, в какой степени мой финансовый успех явился следствием моей философии, ведь теория рефлексивности не позволяет делать какие-либо определенные предсказания. Управление хеджевым фондом предполагает постоянное формирование умозаключений в условиях риска, а это может сопровождаться высоким уровнем стресса. У меня часто болела спина и присутствовали другие психосоматические виды боли — я получал от боли в спине столько же полезных сигналов, сколько от моей теории. И все же я придаю большое значение моей философии, и в особенности теории рефлексивности. Она так важна для меня и я ценю ее настолько, что мне было крайне сложно с ней расстаться, изложив на бумаге. Никакие формулировки не казались мне достойными или полными.

Мне казалось кощунственным излагать свою теорию в нескольких предложениях (подобно тому, как я сделал это несколькими строчками выше). Это должна была быть целая книга. Пытаясь разъяснить все до мелочей, я порой доходил до того, что с утра не мог понять написанного прошлой ночью. В итоге я оставил свои философские изыскания, вернулся к реальной жизни и стал всерьез зарабатывать деньги. Правда, у такого развития событий были и свои недостатки. Когда я впоследствии вновь обратился к моим исследованиям и опубликовал их результаты в «Алхимии финансов», то философская часть книги была расценена многими критиками как попытка самооправдания удачливого спекулянта. И вот тут-то я начал ощущать себя неудавшимся философом, однако продолжил гнуть свою линию. Однажды, читая лекцию в Венском университете, я озаглавил ее «Новая попытка неудавшегося философа». Лекция проходила в огромном зале, я смотрел на аудиторию с высоты кафедры. Вдруг я почувствовал непреодолимое желание сделать громкое заявление и провозгласил доктрину подверженности ошибкам. Это была лучшая часть моей лекции.

Проблемы с формулированием моих идей отчасти были связаны с концепциями подверженности ошибкам и рефлексивности, а также с тем, что я был недостаточно четок в формулировках и переоценивал личный опыт. В результате профессионалы, которым я бросал вызов, могли проигнорировать или выбросить из головы мои доводы лишь из-за технической неточности, не вдаваясь в суть аргументов. В то же время читатели могли легко пропустить мимо ушей мою не всегда корректную риторику и оценить сами идеи. Мои предположения казались справедливыми для участников финансовых рынков, стремившихся разобраться в причинах моего очевидного успеха, а расплывчатость формулировок придавала идеям еще большую прелесть. Такое положение вещей понравилось моему редактору, и он отказался править мою рукопись. Он хотел, чтобы книга стала предметом культа. И до сих пор «Алхимию финансов» читают участники рынка, по ней преподают в бизнес-школах, однако ее почти полностью игнорируют в академических кругах экономистов.

К сожалению, мое собственное восприятие себя как неудавшегося философа было взято на вооружение многими авторами, писавшими обо мне, включая моего биографа Майкла Кауфмана. Например, он процитировал слова моего сына Роберта:

Мой отец, удобно устроившись, будет рассказывать вам о теориях, объясняющих, почему он поступает так или иначе. Но я, помня такие картины с детства, думаю: «Господи боже, половина того, что он говорит, - полнейшая чепуха». Он может менять свою позицию на рынке только потому, что его начинают убивать боли в спине. Это не имеет ничего общего с рациональным мышлением. Его буквально сводит судорога, которую он расценивает как предупреждение. Если вы проведете рядом с ним достаточно много времени, то поймете, что он зачастую действует в соответствии со своим темпераментом. Но он постоянно пытается подвести под свои эмоции рациональную основу. Поэтому он если и не пытается игнорировать свое эмоциональное состояние, то хотя бы придает ему рациональную окраску. И это очень забавно.

У меня самого много сомнений. Хотя я серьезно отношусь к своей философии, но совсем не уверен в том, что сказанное мной заслуживает пристального внимания других. Я знал, что лично для меня это важно, но сомневался, имеет ли это объективную ценность для других. Теория рефлексивности говорит о связи между реальностью и представлением о ней, а на эту тему философы спорили веками. Можно ли сказать по этому вопросу что-то действительно новое и оригинальное? Если мы способны наблюдать действие когнитивных функций (сognitive function) или функций участников (participating function), то есть эффект их присутствия в реальной жизни, в чем же тогда оригинальность теории рефлексивности? Она уже существует — возможно, лишь под другими названиями. И тот факт, что я не особенно подробно изучал литературу по этому вопросу, лишь ослаблял мою уверенность. Тем не менее я очень хотел, чтобы меня как философа воспринимали всерьез, и это желание стало помехой. Я чувствовал себя обязанным продолжать разъяснять мою философию, потому что, с моей точки зрения, ее неправильно понимали. Вектор всех моих книг был направлен в одну сторону. Все книги пересказывали мою теорию истории — обычно это делалось ближе к концу, для того чтобы не разочаровать читателей раньше времени. Кроме того, я старался увязать теорию с современным историческим этапом. Со временем я смог преодолеть нежелание расстаться с концепцией рефлексивности, поэтому мне стало легче излагать мою философию в более сжатом и, надеюсь, ясном виде. В моей последней книге «Эпоха ошибок» философия была выдвинута на первый план. Я решил сделать последнюю попытку рассказать о ней (не знаю, правильно это или нет), но все равно сомневался, заслуживала ли моя философия того, чтобы ее принимали всерьез.

Затем случилось нечто, заставившее меня изменить свою точку зрения. Я пытался ответить на вопрос: как получилось, что пропагандистские технологии, описанные в романе Оруэлла «1984», оказались столь успешными в современной Америке? В книге был описан Старший Брат, следящий за каждым из нас, рассказывалось о министерстве правды и репрессивном аппарате, предназначенном для борьбы с инакомыслящими. В современной Америке существуют свобода мысли и средства массовой информации, имеющие различные точки зрения. Тем не менее администрации Буша удалось направить людей по неверному пути, используя оруэлловский «новояз». Внезапно меня осенило, что концепция рефлексивности способна пролить новый свет на этот вопрос. До тех пор я предполагал, что «новояз» может существовать только в закрытых обществах, подобных описанному в книге «1984». При этом я бездумно соглашался с аргументацией Карла Поппера в пользу открытого общества, а именно с тем, что свобода мысли и ее изъявления должны приводить к более глубокому постижению реальности. Аргументация Поппера основывалась на невысказанном предположении, что политическая деятельность направлена на лучшее понимание картины мира.

Однако концепция рефлексивности предполагает наличие манипулятивной функции (ранее я называл ее функцией участия — participating function), в соответствии с которой политическая деятельность может достаточно успешно использоваться для манипулирования реальностью. Почему же тогда политики должны отдавать приоритет не манипулятивной, а когнитивной функции? Такой приоритет может быть важен для ученого, изучающего социальные процессы с целью накопления знания, а не для политика, стремящегося выиграть следующие выборы и сохранить власть.

Придя к этой мысли, я пересмотрел, хотя и не полностью, концепцию открытого общества, позаимствованную у Карла Поппера. Я также убедился в том, что созданная мной концептуальная оболочка была не просто предметом личного пристрастия, а объективной ценностью. Теории рефлексивности и подверженности ошибкам содействуют лучшему пониманию не в силу новизны или оригинальности, а потому, что позволяют выявить и опровергнуть широко распространенные ошибочные представления. Одно из таких ошибочных представлений — так называемая ошибка Просвещения (Enlightenment Fallacy), согласно которой разумная деятельность должна быть направлена на создание знания. По моему мнению, такое предположение ошибочно, потому что оно игнорирует наличие манипулятивной функции. Я на собственном опыте убедился в том, насколько укоренились традиции эпохи Просвещения. В качестве приверженца идеи открытого общества я продолжал следовать ошибке Просвещения, хотя при разработке теории рефлексивности в полной мере осознал важность манипулятивной функции.

Это заключение уничтожило все сомнения относительно объективной ценности моей философии. А затем наступил финансовый кризис, внесший беспорядок в финансовые системы и поставивший под угрозу всю экономику. Кризис служит хорошей демонстрацией того, как много вреда могут принести ошибочные предположения. Теория рефлексивности предлагает реальную альтернативу парадигме, превалирующей в настоящее время. Если теория рефлексивности верна, это значит, что вера в стремление финансовых рынков к равновесию является ложной, и наоборот.

Теперь я полностью убежден в том, что моя концепция заслуживает внимания, и представляю ее публике. Я осведомлен о различных недостатках моих прежних представлений и надеюсь, что преодолел их. Я верю, что усилия читателей по осознанию моей концепции будут оправданны. Нет смысла лишний раз останавливаться на том, как это меня радует. Мне повезло, что я смог заработать много денег и разумно их потратить. Однако я всегда хотел быть философом и, возможно, когда-нибудь им стану. Чего еще можно просить от жизни?

Глава 3

Теория рефлексивности

Некоторые читатели могут посчитать эту главу трудной для восприятия. Те же, кто больше заинтересован в рассказе о финансовых рынках, могут пропустить ее или вернуться к ней позднее, если сочтут мою версию нынешней ситуации убедительной. С моей авторской точки зрения, изучение этой главы необходимо — и гораздо более важно, чем моя интерпретация сегодняшнего финансового кризиса.

Подверженность ошибкам

Я разрабатывал мою философию на протяжении многих лет и сейчас должен сказать несколько слов о проблемах, с которыми сталкивался, а также о заключениях, к которым пришел.

Выше я не говорил достаточно четко о наличии связи между подверженностью ошибкам и рефлексивностью. Люди — это участники, а не наблюдатели, и получаемого ими знания недостаточно для того, чтобы эффективно управлять их действиями. Они не могут основывать свое решение на одном лишь знании. И это состояние я называю «подверженность ошибкам». Если бы не было подверженности ошибкам, то не было бы и рефлексивности: если бы люди могли основывать свои действия на знании, то элемент неопределенности, характеризующий рефлексивные ситуации, попросту бы не существовал — однако подверженность ошибкам относится не только к рефлексивным ситуациям. Другими словами, подверженность ошибкам — более общий случай, а рефлексивность — частное проявление.

Понимание людей стабильно несовершенно, так как они являются частью реальности, а часть не в состоянии понять целое. Называя наше понимание несовершенным, я имею в виду, что оно неполное и во многом искаженное. Человеческий мозг не может воспринимать реальность напрямую, он делает это через получаемую из мира информацию. Способность мозга перерабатывать информацию ограниченна, в то время как объем информации практически безграничен. Мозг вынужден ограничивать поток входящей информации с помощью различных техник: обобщений, упрощений, метафор, привычек, ритуалов и так далее. Все эти техники искажают информацию, а следовательно, еще сильнее искажают реальность и усложняют задачу ее понимания.

Для того чтобы получить знание, требуется отделить мысли от объекта размышления: факты должны быть независимы от относящихся к ним заявлений. Такую операцию крайне сложно произвести, если вы сами являетесь частью того, что пытаетесь понять. Необходимо занять позицию отстраненного наблюдателя. И хотя человеческий мозг способен проделать фантастическую работу для того, чтобы достичь такого состояния, он не в силах перестать быть частью ситуации, которую старается понять.

За последние пятьдесят лет с момента начала развития моей теории когнитивная наука шагнула далеко вперед в объяснении принципов функционирования человеческого мозга. Я хотел бы остановиться на двух важных выводах, потому что они помогут в дальнейшем понять, что такое подверженность ошибкам. Первый вывод заключается в том, что человеческое сознание возникло не так давно и представляет собой следующую ступень развития мозга животного (в соответствии с теорией Джорджа Лакоффа). Второй заключается в том, что разум и эмоции неразделимы (как известно из работ Антонио Дамазио). Оба этих вывода находят свое выражение в языке. Большинство используемых нами метафор связаны с базисными животными функциями — видением или движением — и несут эмоциональную окраску. «Вверх» и «вперед» считаются относительно хорошими, «вниз» и «назад» — относительно плохими; «ясное» и «яркое» считаются хорошими, «темное» и «мутное» — плохими. Наш обыденный язык дает неточную и эмоционально окрашенную картину мира, однако уникальным образом описывает свойства, необходимые для постоянного процесса принятия решений. Логика и математика более точны и объективны, но их применение в обычной жизни крайне ограниченно. Идеи, выраженные в обыденном языке, не отражают сути реальности, с которой люди постоянно взаимодействуют на протяжении всей своей жизни. Они лишь усиливают ее сложность.

Рефлексивность

Проанализировав связь между мышлением и реальностью при помощи двух разнонаправленных и взаимосвязанных функций, я пришел к концепции рефлексивности.

Между тем определить и объяснить, что такое рефлексивность, оказалось невероятно трудно. Я провел различие между мышлением и реальностью, однако пытался в то же время сказать, что мышление является частью реальности. Я понял, что говорю лишь о двусторонней связи между положением вещей и мышлением участников. Таким образом, практически вне рассмотрения осталась двусторонняя связь между мышлением различных участников. Чтобы принять эту связь во внимание, мне пришлось определить различие между объективными и субъективными аспектами реальности. Под объективными аспектами я понимаю ход событий, а под субъективными — мышление участников. Объективный аспект может быть только один, а количество субъективных аспектов равно количеству участников. Прямые межличностные контакты между участниками более рефлексивные, чем взаимодействие между восприятием и событиями, ведь для того, чтобы события произошли, требуется время.

Определив различие между объективными и субъективными аспектами, мы должны определить различие между рефлексивными процессами и рефлексивными утверждениями. Рефлексивные утверждения относятся к области прямых межличностных связей, а эти связи будут, скорее всего, более рефлексивными, чем ход событий или положение дел.

Рассмотрим утверждение, связанное с чем-то объективным, например: «Идет дождь». Это утверждение либо верное, либо неверное, вместе с тем оно не является рефлексивным. Напротив, утверждение «Ты мой враг» может быть правдой или ложью — в зависимости от вашей реакции, но это утверждение рефлексивное. Рефлексивные утверждения напоминают утверждения, соотнесенные с самими собой, однако в них неопределенность проявляется не в значении, а в том, какое влияние они оказывают. Наиболее известным примером самосоотнесения служит парадокс лжеца, сформулированный Эпименидом: «Критяне всегда лгут». Если это утверждение истинно, то критский философ не лгал, а следовательно, его утверждение ложно. Это утверждение амбивалентно, само по себе оно никак не связано с тем эффектом, которое оказывает. В то время как истинная ценность утверждения «Ты мой враг» зависит от вашей реакции на него.

В случае рефлексивных процессов неопределенность предполагает недостаточную связь между объективными и субъективными аспектами ситуации. Ситуация может быть рефлексивной, даже если действие когнитивных и манипулятивных функций происходит последовательно, а не одновременно. Процесс развивается во времени, однако все равно считается рефлексивным, потому что к моменту его окончания ни мышление участников, ни состояние дел не сохраняется таким, каким было в начале процесса. Возникающие изменения связаны с неправильным видением или ошибочными предположениями участников, а также элементом неопределенности, присущим самому ходу событий. Это делает ситуацию непредсказуемой с точки зрения законов науки.

Рефлексивность лучше всего демонстрировать и изучать на примере финансовых рынков: предполагается, что они управляются именно научными законами. Наука в других областях продвинулась не так далеко. Даже на финансовых рынках рефлексивные процессы возникают лишь время от времени. Представляется, что в целом рынки следуют определенным статистическим правилам, но время от времени эти правила нарушаются. Таким образом, мы можем разделить ситуации «шума», то есть ежедневных достаточно предсказуемых событий, и непредсказуемые рефлексивные ситуации. Последние гораздо более важные — они меняют ход истории. Это предположение заставило меня утверждать, что значимые для истории процессы отличаются от повседневной жизни мерой присущей им рефлексивности. Но это утверждение ложно. Существует огромное количество исторически значимых событий, не являющихся рефлексивными, например землетрясения. А значит, различие между «шумом» и рефлексивностью превращается в некую тавтологию: рефлексивные события по определению не оставляют прежними ни объективные, ни субъективные аспекты реальности.

В наши дни прогресс когнитивной науки и языкознания несколько дополнил концепцию рефлексивности. Рефлексивность проводит разделение лишь между двумя функциями: когнитивной и манипулятивной. Эта классификация представляется достаточно грубой, особенно если сравнить ее с недавними исследованиями в области мыслительной деятельности и языка, учитывающими огромное количество нюансов и деталей. Тем не менее концепция рефлексивности попрежнему важна. Как и раньше, она указывает на искажения, которые допускают философы и ученые, изучающие окружающий мир. Они в основном сосредоточены на когнитивной функции, и до тех пор, пока манипулятивная функция не вмешивается в процесс познания, они предпочитают ее игнорировать или сознательно исключать при исследовании. Лучшим примером этому служит теория экономики. Теория совершенной конкуренции была выстроена на предположении о совершенном знании. Когда это утверждение показало свою несостоятельность, экономисты стали использовать более изощренные аргументы для защиты своей идеи фикс от надоедливой рефлексивности. Вследствие этого предположение о совершенном знании превратилось в теорию рациональных ожиданий — выдуманный мир, не имеющий никакого отношения к реальности. Подробнее об этом мы поговорим в следующей главе.

Принцип неопределенности в человеческой жизни

Отличительным свойством рефлексивности является то, что она вносит элемент неуверенности в мышление участников и элемент неопределенности в саму ситуацию, в рамках которой они действуют. Рефлексивность чем-то напоминает принцип неопределенности в квантовой физике, установленный Вернером Гейзенбергом, с одной существенной разницей: квантовая физика имеет дело с явлением, внутри которого нет мыслящих участников. Открытие Гейзенбергом принципа неопределенности ни на йоту не изменило поведения квантовых частиц или волн, а признание рефлексивности способно изменить поведение человека. Таким образом, неопределенность, связанная с рефлексивностью, влияет не только на участников, но и на ученых в области социальных наук, пытающихся установить универсальные законы, описывающие поведение человека. Этот дополнительный элемент неопределенности можно назвать человеческим принципом неопределенности, и его наличие усложняет задачу, стоящую перед общественными науками.

Ошибка Просвещения

Большинство проблем при изучении рефлексивности возникало от того, что я был вынужден использовать лексикон, не признававший факта существования рефлексивности.

Я пытался показать взаимосвязь между мышлением участников и ситуацией, в которой они находятся, однако западная традиция пыталась, напротив, разделить мышление и реальность. Эти попытки порождали дихотомии — например, противопоставление тела и духа, идей Платона и наблюдаемых явлений, материального и идеального, утверждений и фактов. К той же категории относится предлагаемое мной разделение между субъективными и объективными аспектами реальности.

Происхождение такой дихотомии вполне объяснимо: цель когнитивной функции состоит в создании знания. Знание требует наличия утверждений, соответствующих фактам. Для того чтобы установить между ними соответствие, утверждения и факты должны рассматриваться как независимые категории. Тем самым поиск знания приводит к разделению мышления и реальности. Этот дуализм имеет корни в древнегреческой философии, а в эпоху Просвещения он стал основным способом взгляда на мир.

Философы эпохи Просвещения верили в разум. Они воспринимали действительность как нечто независимое и отдельное от него и ожидали, что разум будет в состоянии создать полную и точную картину реальности. Предполагалось, что разум действует подобно маяку, который освещает мир, пассивно ждущий изучения. Возможность того, что решения мыслителя способны повлиять на изучаемую ситуацию, не принималась во внимание, потому что это заставило бы подвергнуть сомнению принцип разделения между мыслями и объектом размышления. Иными словами, эпоха Просвещения не могла признать рефлексивность. Она рассматривала некий вымышленный мир, где манипулятивная функция не взаимодействует с когнитивной. По сути, эпоха Просвещения не признавала наличие манипулятивной функции как таковой. Она предполагала, что единственной целью мышления является получение знания. «Cogito, ergo sum», — сказал как-то Рене Декарт. В переводе с латинского языка это означает: «Мыслю — следовательно, существую». Декарт отошел в своих рассуждениях от Аристотеля и сосредоточился исключительно на теоретическом разуме, отрицая то, что древнегреческий философ называл практическим разумом, а я называю манипулятивной функцией. Это приводило к искаженному восприятию реальности, однако для того времени было вполне допустимым.

В эпоху Просвещения человечество крайне мало знало и практически не могло контролировать силы природы, однако научные принципы казались весьма многообещающими, поскольку начали приводить к достижению значительных результатов. Вполне допустимым считалось воспринимать реальность как нечто, находящееся где-то вне нас и ожидающее того момента, когда мы начнем его исследовать. Даже наша планета в то время, в XVIII веке, была еще не до конца исследована. Поэтому процесс сбора фактов и установления между ними связи был вполне плодотворным. Знание собиралось различными способами и со всех сторон — казалось, что этот метод имеет неограниченный потенциал. Разум одерживал победу над вековыми суевериями и занимал подобающее место в победном шествии прогресса.

Просвещение, как мы его понимаем, предполагало, что для получения знаний нет границ. Остановившись на односторонней связи между мышлением и реальностью, оно рассматривало реальность как некий независимый заранее заданный объект, который можно описать утверждениями, в случае если они соответствуют фактам. Такая точка зрения — Поппер называл это всеобъемлющей рациональностью (comprehensive rationality) — достигла своего апогея в логическом позитивизме, философии, возникшей в начале XX века и в основном развивавшейся в Вене. Логический позитивизм предполагал, что смысл имеют только эмпирические утверждения, которые возможно проверить, а метафизические дискуссии бессмысленны[8]. Логические позитивисты рассматривали факты и утверждения как нечто, принадлежащее разным вселенным. Единственная связь между этими вселенными состояла в том, что истинные утверждения соответствовали фактам, а ложные— нет. В этих условиях факты были критерием истины. В такой позиции скрыты корни теории истины, основанной на соответствии. Возможность того, что ложные утверждения могут включать в себя факты, почти повсеместно игнорировалась. Много внимания уделялось парадоксу лжеца.

Британский философ Бертран Рассел пригласил в Кембридж из Вены Людвига Витгенштейна, предложившего решение парадокса лжеца. Рассел разделил два типа утверждений: утверждения, соотнесенные с самими собой, и не относящиеся к ним. Истинность первых не могла быть однозначно установлена, поэтому Рассел предложил исключить их из вселенной осмысленных утверждений. Предполагалось, что такое решение поможет сохранить разделение между фактами и утверждениями, при этом не позволяя людям размышлять над вопросами, касающимися их самих, более того — понимать самих себя. Абсурдность такой позиции была показана Витгенштейном, завершившим свой «Логико-философский трактат» утверждением, что все те, кто понял смысл книги, должны признать ее бессмысленность. Вскоре после этого Витгенштейн отказался от поисков идеального логического языка и посвятил себя изучению повседневного языка.

Плодотворные ошибки

Хотя вера людей эпохи Просвещения в разум не кажется полностью оправданной, она привела к впечатляющим результатам, достаточным для того, чтобы Просвещение продлилось почти двести лет. Я называю ошибочные идеи, приводящие к положительным результатам, плодотворными ошибками и считаю, что разделение мышления и реальности относится именно к ним. Это разделение — не единственный пример. Плодотворные ошибки наполняют всю историю. По моему мнению, на плодотворных ошибках выстроены все мировые культуры. Такие ошибки являются плодотворными, потому что процветают и приводят к положительным результатам до того, как обнаруживаются их недостатки. Вместе с тем это все-таки ошибки, потому что наше понимание реальности стабильно несовершенно. Разумеется, мы способны получать знания, однако если знание кажется нам полезным, мы склонны преувеличивать его значение и распространять его на сферы, где оно неприменимо. И тогда знание превращается в ошибочное. Именно это произошло с эпохой Просвещения. Западная цивилизация пропитана просветительскими идеями, их авторитет пошатнуть крайне сложно. Их можно найти даже в работах критиков некоторых традиций Просвещения, в том числе и в моих книгах.

Схема научного метода Поппера

Карл Поппер, неофициальный член Венского кружка, критически относился к идеям Витгенштейна и был не согласен с принципом всеобъемлющей рациональности. Он полагал, что разум не способен принять на веру истину, базирующуюся на обобщениях. Даже научные законы не могут быть проверены, так как на основании отдельных, пусть и многочисленных, наблюдений невозможно создать повсеместно применимые обобщения. Фундаментом научного метода должен быть всеобъемлющий скептицизм: научные законы должны рассматриваться как возможно верные гипотезы до тех пор, пока они не опровергнуты.

Поппер выстроил восхитительно простую и элегантную схему научного метода, состоявшую из трех элементов и трех действий. К трем элементам относятся первоначальные условия, конечные условия и универсально применимые обобщения, иначе называемые научными законами. Тремя действиями являются прогноз, объяснение и испытание.

Сочетание первоначальных условий с научными законами рождает прогнозы. Результатом сочетания конечных условий с научными законами становятся объяснения. С этой точки зрения прогноз и объяснения симметричны и обратимы.

В этой схеме не хватает элемента, связанного с тестированием достоверности научных законов. И здесь как раз и проявляется особая роль Поппера в понимании научного метода. Он предположил, что проверка научных законов должна иметь целью не подтверждение, а опровержение. В этом и заключается роль эксперимента. Проверка научных законов может быть проведена путем попарного сопоставления первоначальных условий с конечными. Если сопоставления не соответствуют изучаемому научному закону, он опровергается. Одного примера несоответствия может быть достаточно для того, чтобы отказать тому или иному обобщению в истинности, однако никакое количество примеров соответствия не может считаться достаточным для абсолютного признания какого-либо обобщения. В этом смысле между подтверждением и опровержением существует асимметрия.

Идея Поппера решает проблему индукции. Может ли человек, видевший на протяжении всей своей жизни, что солнце встает на востоке, полагать, что так будет всегда? Схема Поппера отменила необходимость экспериментального подтверждения, так как в ней научные законы считаются условно применимыми до тех пор, пока не появляются основания их опровергнуть. При этом даже те обобщения, которые в принципе невозможно опровергнуть, не могут считаться научными. Схема Поппера подчеркивает особую важность эксперимента в научном методе. Она допускает элемент критического мышления, позволяющего науке расти, развиваться и обновляться.

Многие аспекты схемы Поппера подвергались критике со стороны профессиональных философов. Например, Поппер считал, что чем более жестким является испытание, тем выше ценность обобщения, выдержавшего это тестирование. Профессиональные философы задавали вопрос о том, каким образом возможно измерить жесткость тестов или ценность обобщений. Тем не менее для меня предположение Поппера представляется вполне осмысленным, и я могу доказать его важность на собственном примере работы на фондовом рынке. Во время кризиса на рынке сбережений и займов 1986 года у игроков было много сомнений относительно того, сможет ли выжить компания Mortgage Guaranty Insurance (или МАGIC — «волшебная»), занимавшаяся страхованием ипотечных кредитов. Курс ее акций стабильно падал, однако я купил ценные бумаги этой компании, полагая, что ее модель бизнеса выстроена правильно и сможет выдержать жесткий тест. Я оказался прав, и мое решение было убийственно верным. Обобщая, скажу: чем больше противоречие между инвестиционным решением и общепринятым мнением, тем лучший урожай от такого решения вы сможете собрать, если оно окажется верным. Поэтому могу утверждать, что принимаю схему Поппера в гораздо большей степени, чем профессиональные философы.

Отказ от доктрины единства научного метода

Однако, несмотря на собственное утверждение о том, что истина находится вне пределов познания разумом, Поппер настаивал на своей доктрине единства научного метода. По его мнению, для изучения событий в обществе применимы те же методы и критерии, что и при изучении природных явлений. Как это может быть возможным? Участники социального взаимодействия предпринимают те или иные шаги на основе искаженного восприятия. Их подверженность ошибкам вносит элемент неопределенности в любые социальные действия. Подобное не происходит в области природных явлений. И эту разницу надо учитывать.

Я попытался выразить это различие, предложив концепцию рефлексивности. Концепция отнесения к самому себе глубоко изучалась Расселом и другими. Однако отнесение к самому себе находится исключительно в области утверждений. Если разделение между совокупностью утверждений и совокупностью фактов приводит к измененному восприятию реальности, это должно отражаться и на совокупности фактов. Такую связь и должна была выразить концепция рефлексивности. В некоторой степени концепция уже исследовалась Дж. Л. Остином и Джоном Сирлом в работах, посвященных речевым актам, но я рассматриваю ее в более широком контексте. Рефлексивность представляет собой двусторонний механизм обратной связи, влияющий не только на утверждения (оценивая их истинность), но и на факты (вводя в ход событий элемент неопределенности).

Несмотря на мою расположенность к теории рефлексивности, я не смог в свое время обнаружить ошибку в концепции открытого общества Поппера, а именно то, что политическая деятельность не всегда направлена на поиски истины. Мне кажется, что и Поппер, и я допустили эту ошибку потому, что мы сами были привержены поискам истины. К счастью, такие ошибки не являются фатальными, ведь мы сохраняем наше критическое мышление, а следовательно, способны исправить ошибки: признать различие между естественными и общественными науками и рассматривать поиск истины как неотъемлемую черту открытого общества.

Гораздо более опасно постмодернистское отношение к реальности. Признав, что реальностью можно манипулировать, такое отношение остановило победный марш эпохи Просвещения. Вместе с тем оно не считает необходимым проводить поиск истины. Следовательно, позволяет и дальше развиваться различным манипуляциям с реальностью. В чем опасность такого отношения? Все дело в том, что при отсутствии правильного понимания результаты манипуляции могут быть в корне отличными от тех, которые ожидались манипуляторами. Одним из наиболее значимых примеров манипуляции было объявление президентом Джорджем Бушем войны против террора, позволившее

США вторгнуться в Ирак под надуманными предлогами. В итоге Буш получил совсем не то, чего ожидал: он хотел продемонстрировать превосходство Соединенных Штатов и заработать на этом политические очки, но вместо этого вызвал снижение американской мощи и потерял политическую поддержку своей деятельности.

Для того чтобы противостоять опасностям манипуляции, концепция открытого общества, сформулированная Карлом Поппером, нуждается в существенной перестройке. То, что он принимал как должное, в наше время должно быть заявлено со всей определенностью. Поппер предполагал, что цель критического мышления состоит в лучшем понимании реальности. Это справедливо для науки, но не для политики. Основная цель политической деятельности — в получении власти и ее сохранении. Те, кто с этим не согласен, скорее всего, не будут иметь власти. Единственный способ убедить политиков в том, что им необходимо больше уважать реальность, сводится к настойчивой деятельности электората, поощряющего правдивых и глубоко думающих политиков и наказывающего тех, кто принимает участие в сознательном обмане. Иначе говоря, электорат должен быть в большей степени, чем сейчас, привержен поискам истины. При отсутствии этого условия демократическая политика не приведет к желаемым результатам. Открытое общество настолько добродетельно, насколько добродетельны живущие в нем люди.

Поиск истины

Теперь, когда мы знаем, что реальностью можно манипулировать, нам гораздо труднее посвятить себя поискам истины, чем это было в эпоху Просвещения. С одной стороны, сложнее понять, что есть истина. Просвещение рассматривало реальность как нечто данное изначально и независимое, а значит, поддающееся познанию. Однако когда ход событий сопровождается предвзятыми убеждениями или неправильным пониманием участников, реальность превращается в движущуюся мишень. С другой стороны, непонятно, почему поиск истины должен считаться более важным, чем стремление получить власть. Даже если в этом убежден весь электорат, как заставить политиков оставаться честными?

Рефлексивность отчасти отвечает на этот вопрос, хотя и не решает проблему честности политиков. Она учит нас, что поиск истины важен хотя бы потому, что неправильные представления могут привести к неожиданным последствиям. К сожалению, в наше время теория рефлексивности остается до конца не понятой. Это заметно и по тому, какое влияние до сих пор сохраняют традиции Просвещения, и по тому, какую силу в последнее время набрал постмодернистский взгляд на мир. Атакам подвергаются обе известные нам интерпретации связи между мышлением и реальностью. Просвещение отвергает манипулятивную функцию. Постмодернизм доходит до другой крайности: рассматривая реальность как набор часто конфликтующих концепций, он не позволяет придать достаточный вес объективным аспектам реальности. Концепция рефлексивности помогает определить, чего не хватает в каждом подходе. Как уже говорилось, рефлексивность далека от совершенства в отображении непростой реальности. Основная проблема этой теории состоит в том, что она пытается описать связь между мышлением и реальностью как независимыми переменными, в то время как на самом деле мышление является частью реальности.

Я научился уважать объективный аспект реальности как потому, что жил в условиях нацистского и коммунистического режимов, так и потому, что работал на финансовых рынках. Уважение к внешней реальности, находящейся вне вашего контроля, появляется, когда вы понимаете, что потеря денег на финансовом рынке означает смерть (а понять, что такое смерть, крайне сложно, пока вы живы). Разумеется, такое уважение сложно выработать тем, кто проводит свою жизнь в виртуальной реальности телевизионных шоу, видеоигр и других форм развлечений. Примечательно, что американцы все чаще склонны отвергать смерть или забывать о ней. Но даже если вы отвергаете реальность, она все равно существует и влияет на вас. Именно сейчас, когда так заметны неприятные и неожиданные последствия войны против террора, а виртуальные синтетические продукты разрушают нашу финансовую систему, самое время подумать о реальности.

Понятие постмодернизма

До недавних пор я не уделял большого внимания постмодернистской системе взглядов: не занимался ее изучением, не понимал этой системы, напротив, старался ее игнорировать, полагая, что она конфликтует с теорией рефлексивности. Я рассматривал постмодернизм как обратную реакцию на чрезмерную веру Просвещения в разум, а именно веру в то, что разум способен полностью осознать реальность. Я не видел прямой связи между постмодернизмом, тоталитарными идеологиями и закрытыми обществами, хотя и замечал, что, допуская наличие абсолютно различных точек зрения, постмодернизм способен привести к развитию тоталитарных идеологий. Я изменил свое мнение совсем недавно. И вижу прямую связь между постмодернистской системой взглядов и идеологией администрации Буша. Эта связь стала заметной для меня, когда я прочитал статью Рона Саскинда в New York Times Magazine, опубликованную в октябре 2004 года. Он писал:

Летом 2002 года <...> у меня была встреча с одним из ведущих советников Буша. Он выразил неудовольствие Белого дома [биографией бывшего министра финансов США Пола О'Нила под названием The Price of Loyaltу, написанной Роном Саскиндом), а затем сказал мне нечто, что я тогда не понял, но что сейчас воспринимается как сущность действий Буша в роли президента. Помощник Буша сказал, что такие ребята, как я, живут «в сообществе, определяемом реальностью». Под этим он имел в виду, что мы - это люди, которые «верят в то, что решения проистекают вследствие добросовестного познания реальности». Я согласился с этим и начал что-то говорить о принципах Просвещения и эмпиризме, но он прервал меня. «Мир в наши дни больше не живет по этим законам, -заметил он. - Мы - это империя, и наши действия создают новую реальность. И пока вы пытаетесь изучать реальность - добросовестно, как вы это умеете, - мы продолжим действовать и создавать новые реальности, которые вы приметесь заново изучать, и так будет всегда. Мы - творцы истории... А вам, всем вам, остается лишь изучать то, что мы делаем».

Этот человек (я предполагаю, что это был Карл Роув) не просто предположил, что истиной можно манипулировать, он говорил о манипулировании как о вполне приемлемом подходе. Такой подход не только мешает поискам истины, потому что объявляет ее ничтожной и постоянно манипулирует ею. Гораздо страшнее то, что подход Роува привел к ограничению свобод, использовав манипуляцию общественным мнением для усиления власти и прав президента. Вот к чему пришла администрация Буша, объявив войну против террора.

Мне кажется, что война против террора наглядно показывает опасности, присущие идеологии Роува. Администрация Буша использовала эту войну для вторжения в Ирак. Это был один из примеров удачной манипуляции, однако ее последствия для Соединенных Штатов и администрации Буша были катастрофическими.

Общество пробуждается, как после кошмарного сна. Какие уроки оно может извлечь? Реальностью сложно управлять, и если мы это делаем, то действуем на свой страх и риск: последствия наших действий могут отличаться от наших ожиданий. Как бы сильны мы ни были, мы не можем распространить нашу волю на весь мир — нам надо понять, как мир устроен. Мы не сможем получить совершенного знания, но должны стараться и подойти к нему так близко, как только возможно. Реальность — это движущаяся мишень, которую нужно преследовать. Иными словами, понимание реальности должно стать более важной задачей, чем манипуляция ею.

Сейчас же стремление захватить власть, по всей видимости, имеет большее значение, чем поиски истины. Поппер и его последователи — не исключая и меня — ошибались, когда относились к поискам истины как к чему-то само собой разумеющемуся. Но признание ошибки не должно приводить к отказу от концепции открытого общества. Напротив, опыт администрации Буша должен еще больше усилить нашу приверженность к открытому обществу как к желательной форме социальной организации. Однако мы должны понять, из каких элементов состоит определение открытого общества. В дополнение к привычным атрибутам либеральной демократии — свободным выборам, разделению полномочий, власти закона и так далее — требуется наличие электората, настаивающего на соблюдении определенных стандартов честности и правдивости. А эти стандарты необходимо сначала тщательно выработать, а затем сделать их общеприменимыми.

Стандарты политической деятельности

Карл Поппер, в первую очередь занимавшийся философией науки, разработал сходные стандарты для научной деятельности и экспериментирования. Например, согласно его доктрине, каждый закон может быть оспорен, а эксперименты, для того чтобы быть признанными научными, должны обладать свойством повторяемости. Стандарты научной деятельности неприменимы напрямую к политике, однако могут служить примером того, какие правила необходимо разработать.

Мы выявили два ключевых различия между наукой и политикой. Первое состоит в том, что политика связана скорее с завоеванием власти, а не с поисками истины. Второе сводится к тому, что в науке существует независимый критерий — факты, в соответствии с которыми может оцениваться истинность или применимость утверждений. В политике факты часто связаны с решением участников. Рефлексивность не позволяет полностью применить научный метод Поппера для изучения политики.

В книге «Алхимия финансов» я подверг сомнению доктрину Поппера о единстве научного метода. Я считал, что рефлексивность не позволяет относиться к общественным наукам так же, как к естественным. Если считать, что ход событий является неопределенным, то как можно полагаться на научный метод в качестве способа создания обобщений, а затем объяснений и прогнозов?

Вместо определенных прогнозов нам приходится иметь дело с предчувствиями или альтернативными сценариями. Анализируя прошлое, могу сказать, что, возможно, тратил слишком много времени на анализ роли ученых, изучающих социальные процессы, а не остальных участников той или иной социальной ситуации. По этой причине я в свое время не заметил ошибку в концепции открытого общества Поппера, а именно то, что политика связана с завоеванием власти в большей степени, чем с поиском истины. Теперь же я исправляю свой промах и открыто говорю о том, что правдивость и уважение к реальности должны стать необходимыми условиями открытого общества.

К сожалению, у меня нет четкой формулы того, как оценивать соответствие общества этим критериям. Ничего удивительного: это не та проблема, которую может решить отдельно взятый человек, ее решение требует изменения отношения всего общества.

Мне представляется, что политическая деятельность в течение первых двухсот лет демократии в Америке соответствовала стандартам правдивости и уважения к мнению оппонентов в гораздо большей степени, чем это делается сейчас. Я понимаю, что старым людям свойственно видеть прошлое в розовом цвете, но, думаю, могу подтвердить свою точку зрения, когда говорю об ошибках Просвещения. До тех пор, пока люди верили в силу разума, они верили и в поиск истины. Теперь же, когда мы обнаружили, что реальностью можно манипулировать, наша вера пошатнулась.

Это приводит меня к парадоксальному заключению: прежние высокие стандарты политики основывались на иллюзии и не смогли выдержать открывшейся правды, заключавшейся в том, что реальностью можно манипулировать. Это заключение подтверждается тем, что Роуву удалось так легко очертить границы для всех, кто находился под влиянием ошибок Просвещения и кто опирался на рациональные аргументы, а не на эмоции, зачастую не связанные с фактами. Лозунг «Война против террора» оказался крайне эффективным, потому что взывал к самой сильной из эмоций — страху смерти.

Для того чтобы вернуться к прежним высоким стандартам, люди должны понять, что реальность важна в любом случае, даже если подвержена манипуляциям. Другими словами, необходимо определиться с собственной рефлексивностью. Это непростая задача, ведь рефлексивная реальность гораздо более сложная, чем реальность, исследовавшаяся в эпоху Просвещения. По сути, реальность сложна настолько, что не поддается абсолютному познанию. Между тем в наши дни стремление ее понять не менее важно, чем во времена Просвещения, и понимание рефлексивности может стать важным шагом вперед.

Радикальная подверженность ошибкам

Подверженность ошибкам и рефлексивность представляют собой идеи, которые непросто понять и с которыми непросто работать. В качестве участников процесса мы постоянно должны принимать решения и действовать. Но как же мы можем действовать, если не уверены в том, правильны ли наши действия, и не знаем, к каким непредвиденным и нежелательным последствиям они могут привести? Гораздо легче действовать, когда мы можем полагаться на доктрину или систему убеждений, связанную в нашем понимании с абсолютной истиной. К сожалению, желаемое не всегда достижимо, абсолютная истина находится вне границ познания человеческого интеллекта. Идеологии, обещающие совершенную ясность, всегда ошибочны. Но, только поняв это, люди могут удержаться от соблазна принять ту или иную идеологию.

Факт того, что абсолютная истина недостижима, не должен поколебать нашей веры. Напротив, вера возникает там, где заканчивается возможность получения знания. Если мы не можем основывать свои решения на знании, из этого не следует, что нельзя положиться на религиозную веру или гражданские убеждения. Религия всегда играла важную роль в человеческой истории, возможно, за исключением периода, последовавшего за эпохой Просвещения. Вера в разум временно затмила религию. Аналогичным образом в ходе XX века религию затмевали гражданские идеологии — социализм, коммунизм, фашизм, национал-социализм. Я бы добавил в этот список также и капитализм, и веру в рынок. В настоящее время в связи с тем, что ошибочный элемент мышления эпохи Просвещения стал более очевидным, религия вновь приобретает все возрастающую важность.

Наука не способна опровергнуть религиозные или светские идеологии, потому что их природа не допускает самой возможности опровержения. Тем не менее для нас крайне полезным будет действовать, памятуя о том, что мы можем ошибаться. Даже если невозможно доказать неправильность той или иной догмы, нельзя быть абсолютно уверенными в том, что мы правильно ее интерпретируем.

До сих пор я шел след в след за Поппером. Однако теперь должен сделать следующий шаг. Он допускает, что мы можем быть не правы. Я называю это постулатом радикальной подверженности ошибкам. Здесь действует следующая логика: мы способны частично познать реальность, но чем больше мы понимаем, тем больше нам предстоит понять. Следуя за такой движущейся целью, люди склонны преувеличивать важность имеющегося у них знания и переносить его в области, где оно неприменимо. По этой логике даже правильная интерпретация реальности способна при определенных условиях привести к искажениям. Эта логика отчасти перекликается с принципом Питера: он сводится к тому, что компетентные сотрудники должны продвигаться вверх по служебной лестнице до тех пор, пока не достигнут уровня, на котором становятся некомпетентными.

Моя позиция отчасти подкрепляется результатами исследований в области когнитивной лингвистики. Джордж Лакофф и другие исследователи показали, что человеческий язык скорее использует метафоры, чем четкую логику. Метафоры служат для переноса наблюдений или атрибутов от одного набора обстоятельств к другому, и практически неизбежно, что этот процесс зайдет слишком далеко. Это хорошо заметно в применении к научному методу. Наука является крайне эффективным методом получения знания. Здесь наблюдается противоречие с постулатом радикальной подверженности ошибкам, а именно с тем, что мы склонны ошибаться. Основываясь на успехах естественных наук, ученые, изучавшие социальные процессы, зашли слишком далеко в своих попытках имитировать методы естественных наук.

Рассмотрим классическую теорию экономики. Используемый ею принцип равновесия имитирует постулаты ньютоновой физики. Однако на финансовых рынках, где большую роль играют ожидания, утверждение о том, что рынки стремятся к равновесию, не соответствует действительности. Теория рациональных ожиданий приняла огромное количество допущений, в результате чего возник искусственный мир, стремящийся к равновесию. Однако в этом мире реальность подгоняется под рамки теории, а не наоборот. В таком случае как раз и вступает в действие постулат радикальной подверженности ошибкам.

Исследователи социальных процессов не всегда могли следовать правилам и стандартам научного метода, однако зачастую придавали своим теориям наукообразную форму, чтобы они получили признание. К примеру, Зигмунд Фрейд и Карл Маркс — каждый в своей сфере — полагали, что их теории объясняли ход событий, потому что расценивали свои теории как научные. (В то время считалось, что научные законы должны быть детерминистическими.) Поппер смог успешно разоблачить такую точку зрения, в особенности применительно к Марксу. Он показал, что эти теории не могут быть протестированы по предложенной им схеме, а значит, не являются научными.

Однако дальше Поппер не пошел. Он не смог признать, что изучение социальных процессов сталкивается с препятствием, совершенно не присущим естественным наукам, — рефлексивностью и человеческим принципом неопределенности. Наличие такого препятствия, даже при удачном имитировании метода естественной науки, не дает адекватного представления о реальности. Равновесие и рациональные ожидания слишком далеки от реальности. Обе эти концепции служат примером того, как подход, позволяющий получить корректные результаты, эксплуатируется чересчур широко и применяется в неприменимых для него сферах.

Представьте себе, что мои возражения против концепций общего равновесия и рациональных ожиданий получили признание, и обе эти концепции отвергаются. В этом случае они больше не смогут служить примерами радикальной подверженности ошибкам. Это показывает основной недостаток моего постулата: он верен не всегда. В отличие от Поппера я зашел слишком далеко. Мы не всегда должны ошибаться. Иногда мы в состоянии исправить свое неверное понимание.

Что же тогда происходит с моим постулатом? Он превращается в плодотворную ошибку. Он не может быть правильным, иначе он становится парадоксом лжеца. Если бы он считался научной теорией, то, согласно схеме Поппера, теория считалась бы ложной, так как для ее опровержения достаточно единственного факта несоответствия ей. Однако постулат радикальной подверженности ошибкам не является научной теорией. Это — рабочая гипотеза, а в таком качестве постулат работает прекрасно и позволяет определить поначалу саморазвивающиеся, а затем самоуничтожающиеся последовательности: ведь в соответствии с ним работающие идеи будут рано или поздно перенесены в сферы, где не станут действовать столь же эффективно.

За годы моей работы в инвестиционной сфере я неоднократно ошибочно прогнозировал подъем или спад на рынках чаще, чем эти процессы происходили на самом деле. Многие из моих гипотез отвергались методом проб и ошибок. Постулат радикальной подверженности ошибкам уделяет особое внимание расхождению между реальностью и ее восприятием участниками событий. Постулат позволяет обратить внимание на неправильные представления как катализаторы исторических процессов. Благодаря ему можно поновому интерпретировать историю, в частности ее текущий этап. Я рассматриваю войну против террора как неверное представление или некорректную метафору, которая приводит к негативным последствиям как для США, так и для всего мира. А нынешний финансовый кризис может рассматриваться как следствие неверной интерпретации механизмов работы финансовых рынков.

В своих размышлениях я основываюсь на постулате радикальной подверженности ошибкам и идее плодотворных ошибок. Кто-то подумает, что мои концепции имеют негативный оттенок, но это не так: ведь радикальная подверженность ошибкам позволяет бесконечно улучшать несовершенное. Согласно моему определению, открытое общество несовершенно и открыто для улучшений. Оно сохраняет надежду и креативность, несмотря на то что постоянно находится под угрозой и история полна разочаровывающих примеров. Мой взгляд на мир остается оптимистичным, поскольку моя концепция позволяла время от времени улучшать реальность.

Глава 4

Рефлексивность на финансовых рынках

До сих пор в моем повествовании я погружался в область абстрактных утверждений. Согласно моему предположению, между мышлением и реальностью существует двусторонняя связь, которая, одновременно работая в обоих направлениях, вносит элемент неуверенности в мышление участника ситуации и элемент неопределенности в ход событий. Назвав такую двустороннюю связь рефлексивностью, я выдвинул гипотезу, что именно рефлексивность способна отличить уникальные изменения исторического объема от ежедневного «шума». Теперь мне хотелось бы предложить вам несколько практических свидетельств того, что рефлексивные события существуют и являются важными с исторической точки зрения.

Я начну не с политической истории, а обращусь к финансовым рынкам. Финансовые рынки служат идеальной лабораторией, потому что основной объем значений цен и других данных, описывающих эти рынки, остается общедоступным и позволяет делать количественную оценку. Разумеется, рефлексивных процессов много и в политической истории, и других формах истории, но их сложнее определять и анализировать. Основное преимущество финансовых рынков как лаборатории состоит в том, что моя теория рефлексивности прямо противоречит широко распространенной теории, согласно которой финансовые рынки движутся к равновесию. Если теория равновесия верна, то рефлексивность не может существовать в природе. И наоборот, если верна теория рефлексивности, то неверна теория равновесия. Поведение финансовых рынков должно рассматриваться как достаточно непредсказуемый исторический процесс, а не процесс, определяемый раз и навсегда установленными законами. И если это будет справедливо для финансовых рынков, то такой ход рассуждений может применяться и для анализа других исторических процессов, где рефлексивность не столь заметна.

Впервые я заговорил о своей теории финансовых рынков в книге «Алхимия финансов», однако концепция рефлексивности не получила серьезного внимания. Но времена меняются. Экономисты начинают понимать, что их основная парадигма не столь безупречна, вместе с тем развить другую они пока не успели. Пузырь ипотечных кредитов в сегменте субстандартных займов, лопнувший в августе 2007 года и вызвавший широкомасштабное финансовое потрясение, требует своего объяснения. Я верю, что рефлексивность как явление в скором времени получит более широкое признание, ведь моя теория позволяет глубже понимать причины произошедшего. Разворачивающиеся на финансовых рынках рефлексивные процессы представляют собой важный элемент реальности, противостоящий в настоящее время процессам развития глобальной экономики. Велика опасность, что это противостояние не будет оценено правильным образом. Это еще один пример того, как важно поставить когнитивную функцию (то есть познание) перед манипулятивной, чтобы избежать негативных последствий. Ниже я расскажу об общих положениях своей теории и во второй части книги применю их к анализу нынешней ситуации.

Теория равновесия

Экономическая теория склонна к имитации естественных наук. Она нацелена на создание вечно действующих обобщений, способных как оценивать, так и предсказывать экономические события. В частности, модель совершенной конкуренции была выстроена по канонам физики Ньютона и определяла некое равновесие между спросом и предложением, к которому стремятся рыночные цены. Теория базировалась на аксиомах, подобно евклидовой геометрии: в основе лежат постулаты, из них путем логических рассуждений или математических вычислений выводятся заключения. Постулаты описывают идеальные условия, однако заключения должны иметь смысл для реального мира. Теория предполагает, что при наличии особых условий неограниченное желание удовлетворять собственные потребности приведет к оптимальному распределению ресурсов. Точка равновесия достигается, когда каждая фирма производит товар на уровне, при котором ее предельные издержки соответствуют рыночным ценам, а каждый покупатель приобретает товар при условии, что предельная полезность покупки соответствует рыночным ценам. С точки зрения математических расчетов равновесие приводит к максимизации полезности для всех участников. Именно такая аргументация позволила обеспечить теоретическую поддержку политики laissez-faire, характерной для XIX века. Кроме того, она послужила фундаментом для веры в «магию рынка», широко распространенной в годы президентства Рональда Рейгана.

Один из ключевых постулатов теории в ее классическом виде сводится к совершенному знанию. Другими постулатами являются однородный характер товаров и делимость товарных партий, а также большое количество участников, не позволяющее отдельно взятому покупателю или продавцу влиять на рыночную цену. Предположение о совершенном знании находилось в прямом противоречии не только с рефлексивностью, но и с идеей несовершенного понимания, горячо защищаемой Карлом Поппером. Все это заставляло меня сомневаться в теории совершенной конкуренции еще во времена моего студенчества. Классические экономисты применяли концепцию совершенного знания в том виде, которому противился Поппер. Они действовали в рамках образа мыслей, названного мною ошибкой Просвещения. Как только на поверхность стали подниматься эпистемологические (связанные с теорией познания) проблемы, сторонники теории совершенной конкуренции поняли, что должны использовать не концепцию знания, а более простую концепцию информации. В современном виде теория как раз и говорит о совершенной информации.

К сожалению, этого предположения недостаточно для поддержания выводов теории. В попытках избежать явных недостатков системы современные экономисты принялись настаивать на том, что кривые спроса и предложения должны рассматриваться независимо друг от друга. Это заявление не постулировалось, а скорее преподносилось как методологическая идея. Экономисты стали подвергать сомнению прежний тезис о том, что задача экономики состоит в изучении связи между спросом и предложением. Спрос может быть объектом изучения психологов, а вопросы предложения могут рассматриваться с инженерной точки зрения или в рамках изучения теории управления (обе сферы изучения находятся вне пределов экономической науки). Следовательно, экономисты должны рассматривать их как данность. Вот такую теорию я изучал, когда был студентом.

Но давайте остановимся на мысли о том, что условия изменения спроса и предложения не зависят друг от друга. Очевидно, что в данном случае было сделано еще одно предположение. Иначе откуда бы вообще взялись эти кривые? Речь идет о том, что предположение вновь используется в качестве методологического инструмента. Предполагается, что участники должны выбирать из нескольких альтернативных предложений, основываясь на собственной шкале предпочтений. Согласно невысказанному предположению, участники знают, какие имеются альтернативы и в чем состоят предпочтения.

Я постараюсь доказать, что это предположение достаточно непрочно. Кривые спроса и предложения нельзя расценивать как независимые параметры, потому что и та и другая отражают ожидания участников относительно событий, которые могут произойти вследствие их ожиданий. На финансовых рынках роль ожиданий видна лучше, чем где-либо еще. Решения о покупке и продаже принимаются на основе ожиданий относительно будущих цен, которые, в свою очередь, определяются сегодняшними решениями о покупке и продаже.

Ошибочно полагать, что предложение и спрос определяются некими силами, не зависящими от ожиданий участников рынка. Кривые спроса и предложения нарисованы в учебниках так, как если бы имели под собой какое-либо эмпирическое основание. Однако такого основания для существования независимых кривых спроса и предложения нет. Любой, кто работает на рынках с постоянно изменяющимися ценами, знает, что участники рынка в большой степени подвержены влиянию событий, происходящих на рынке. Растущие цены привлекают покупателей, и наоборот. Как можно объяснить развитие саморазвивающихся трендов на рынке, считая при этом, что кривые предложения и спроса не зависят от рыночных цен? Посмотрите на товарные, фондовые или валютные рынки, и вы заметите, что тренды являются скорее правилом, чем исключением.

Идея, что рыночная ситуация способна повлиять на форму кривых спроса и предложения, не согласуется с точкой зрения сторонников классической экономики. Предполагается, что именно кривые спроса и предложения обусловливают рыночную цену. И если они подвержены влиянию рыночных событий, то однозначное определение цены становится невозможным. Вместо равновесия мы получаем колебания цен. Это приводит к тому, что все заключения экономической теории теряют какой-либо практический смысл. Именно поэтому и был придуман методологический инструмент, позволяющий рассматривать кривые предложения и спроса как независимые величины. Но, помоему, есть что-то странное в применении методологического инструмента, против которого есть серьезное возражение, способное доказать его неприменимость.

Экономисты пытаются объединить ожидания участников рынка с теорией совершенной конкуренции еще с тех времен, когда я был студентом. Они создали теорию рациональных ожиданий. Не могу сказать, что полностью понимаю эту теорию, — я никогда ее не изучал. Но если я понимаю правильно, теория предполагает следующее: участники рынка, действующие в своих интересах, основывают свои решения на предположении о том, что другие участники будут делать так же. Это звучит разумно, однако разумным не является. Люди поступают так или иначе не в соответствии со своими интересами, а в соответствии с собственным восприятием своих интересов — что неоднократно подтверждалось экспериментами в области бихевиористской экономики. Участники рынка действуют в условиях несовершенного понимания, что нередко приводит к непредсказуемым последствиям. Существует некоторое несоответствие между ожиданиями и результатами — то есть между состояниями ех аnte и ех роst; и было бы нерациональным действовать, предполагая, что между этими состояниями нет различий.

Теория рациональных ожиданий пытается преодолеть это препятствие, заявляя о том, что рынок в целом всегда знает больше, чем любой из его участников, — и этого достаточно для того, чтобы рынки всегда вели себя правильно. Люди могут ошибаться, и их ошибки могут приводить к случайным колебаниям. Однако в целом все участники рынка используют единую модель понимания мира, а если нет, то они учатся на своем опыте и в конце концов приходят к единой модели. Полагая, что эта модель слишком сильно оторвана от реальности, я даже не тратил времени на ее изучение. Я применял другую модель, и тот факт, что мне удалось с ней преуспеть, не оставляет камня на камне от теории рациональных ожиданий: ведь мои результаты гораздо лучше, чем допустимые отклонения в рамках теории «случайных блужданий».

Противоречивая теория

Я утверждаю, что финансовые рынки ведут себя неправильно (в том смысле, что они подвержены тем или иным предубеждениям), однако при нормальном ходе событий склонны откатываться от предельных значений. Время от времени превалирующие на рынке предубеждения способны повлиять не только на текущие показатели цен, но и на фундаментальные основы, которые, как предполагается, рыночные цены и должны отражать. И вот это положение дел сторонники господствующей парадигмы объяснить не могут. Многие критики рефлексивности говорили о том, что эта теория лишь подтверждает очевидные факты, а именно, что предвзятые мнения участников рынка влияют на рыночные цены. Но смысл теории рефлексивности не так очевиден. Иллюзия правоты рынков опирается на их способность поколебать фундаментальные основы, на которых и базируются рынки. Но изменение фундаментальных основ вкупе с искаженными представлениями может привести к саморазвивающемуся, а впоследствии саморазрушающемуся процессу. Разумеется, такие ситуации подъема и спада не возникают постоянно. Отказ от неверных представлений чаще всего происходит раньше, чем начинают затрагиваться фундаментальные основы рынка. Однако сам факт того, что фундаментальные основы могут быть затронуты, делает неверной теорию рациональных ожиданий. В случае изменения фундаментальных основ процессы подъема и спада приобретают историческое значение. Это случилось во времена Великой депрессии, и это происходит сейчас, хотя и в другой форме.

В книге «Алхимия финансов» я приводил множество примеров процессов подъема и спада (ситуаций, когда пузыри возникали, росли и впоследствии лопались), возникавших на финансовых рынках. В каждом случае присутствовала двусторонняя рефлексивная связь между оценкой состояния рынка и его фундаментальными основами, приводившая к некоему короткому замыканию: оценки рынка влияли на те самые фундаментальные основы, которые должны были лишь отражать. Короткое замыкание могло принимать форму дополнительного выпуска акций по завышенным ценам, но чаще — применения заемных средств для обеспечения долга. В большинстве случаев такая ситуация возникает в области коммерческой или жилой недвижимости, когда готовность давать взаймы влияет на стоимость обеспечения займа. В ходе международного долгового кризиса 1980-х годов короткое замыкание возникло в сфере суверенных займов (sovereign borrowing). Хотя в той ситуации и не существовало обеспечения как такового, желание банков ссужать повлияло на так называемые кредитные рейтинги, определявшие возможности той или иной страны прибегать к займам.

Бум конгломератов 1960-х годов

Один из моих первых успехов в качестве управляющего хеджевым фондом был связан с бумом конгломератов, возникшим в конце 1960-х годов. Он начался, когда руководители нескольких высокотехнологичных компаний, прежде работавших в оборонной промышленности, поняли, что по окончании войны во Вьетнаме больше не могут наслаждаться высокими темпами роста. Такие компании, как Теxtron, LTV и Тeledyne, начали использовать свои высоко оцененные рынком акции для приобретения более «мирных» компаний. Вследствие этого сложилась следующая ситуация: в то время как показатель прибыли в расчете на одну акцию возрастал, показатель соотношения рыночной цены акции к прибыли не снижался, а также продолжал увеличиваться. Эти компании были первыми — их успех привел к появлению других, имитировавших их действия. Через какое-то время даже ничем не примечательная компания могла увеличить соотношение рыночной цены своих акций к прибыли в самом начале процесса приобретений. Иногда возникали ситуации, когда рост показателя происходил еще до начала действий: достаточно было лишь публичного объявления компании о начале процесса выгодных приобретений.

Руководители компаний разработали особые технологии бухгалтерского учета, позволявшие усиливать положительный эффект от приобретений. Также они проводили изменения в покупаемых компаниях: упрощали операционную деятельность, перераспределяли активы и сосредоточивались на итоговых финансовых результатах деятельности, — однако все эти изменения были гораздо менее значимыми, чем влияние на величину прибыли на акцию самих фактических приобретений.

Можно сказать, что инвесторы вели себя несколько по хулигански. Поначалу каждая из компаний-конгломератов рассматривалась самостоятельно, но постепенно конгломераты как группы начали получать признание. Возникло новое поколение инвесторов: управляющие первыми хеджевыми фондами, получившие кличку «стрелки». Они выстраивали прямые каналы коммуникации с руководством конгломератов, а конгломераты размещали так называемые letter stock (акции, не зарегистрированные на бирже) непосредственно через управляющих фондов. Цена размещения включала в себя дисконт относительно рыночной цены, однако акции не могли перепродаваться в течение определенного времени. Постепенно конгломераты научились управлять ценами своих акций так же, как и своими доходами.

Неверная концепция, лежавшая в основе бума конгломератов, состояла в следующем: считалось, что компании должны оцениваться в соответствии со степенью роста их дохода на акцию, независимо от того, за счет чего достигался рост. Это неверное представление активно эксплуатировалось многими менеджерами, использовавшими свои акции с завышенной ценой для покупки компаний на выгодных условиях, что приводило к еще большему раздуванию цены их собственных акций. Такая неверная концепция не возникла бы вообще, если бы инвесторы понимали суть рефлексивности и осознавали, что рост доходов может происходить в том числе и за счет equity leverage — продажи акций по завышенной цене.

Рыночная доходность акций росла, и со временем возник серьезный разрыв между ожиданиями и реальностью. Все больше людей начинали (хотя и не прекращая игру) осознавать неверность концепции, лежащей в основе бума. Для того чтобы сохранился импульс развития, приобретения должны были носить все более масштабный характер, и постепенно конгломераты столкнулись с естественными границами роста. Кульминация наступила, когда Сол Стейнберг из Reliance Group попытался приобрести Chemical Bank: его желание встретило жесткое противодействие со стороны влиятельных кругов, одержавших в этой борьбе победу.

Когда началось падение цен, процесс быстро стал развиваться сам по себе. Завышенные оценки больше не работали, и приобретения потеряли свой смысл. На поверхность начали выходить внутренние проблемы, хранившиеся в секрете в период бурного внешнего роста. Отчеты о доходах компаний стали приносить неприятные сюрпризы. Инвесторам пришлось расстаться со своими иллюзиями, а для управляющих конгломератами наступил кризис: немногие из тех, кто блаженствовал в дни успеха, были готовы вновь погрузиться в рутину ежедневного оперативного управления. «У меня больше не было аудитории, для которой я мог бы играть», — сказал мне президент одной корпорации. Ситуация осложнялась наступившей рецессией, и многие из прежде высоко летавших конгломератов рассыпались. Инвесторы были готовы к самому плохому, и в случае одних компаний худшие ожидания сбылись, а к другим реальность оказалась более благожелательной, и постепенно ситуация стабилизировалась. Выжившие компании, часто с новым руководством, начали выбираться из-под развалин.

Инвестиционные фонды недвижимости

Одно из наиболее детально зафиксированных мной столкновений с процессом подъема-спада было связано с инвестиционными фондами недвижимости, или ипотечными трастами (real estate invesment trusts, REIT). Такие фонды представляют собой особую форму корпораций, создание которой допускается законодательством. Их ключевая особенность заключается в том, что в случае распределения более чем 95% прибыли они не должны платить налога на прибыль. До 1969 года такая налоговая льгота почти не использовалась, но потом было создано значительное количество таких фондов. Я присутствовал при создании первых из них и, памятуя о собственном опыте, связанном с конгломератами, быстро увидел у этой модели потенциал для возникновения процесса подъема-спада. Я опубликовал исследовательский отчет, утверждая, что принятый метод оценки акций в этом случае неприменим. Аналитики пытаются прогнозировать будущее состояние доходов и рассчитать цену, которую инвесторы захотят заплатить за то, чтобы получить эти доходы. Этот метод неприменим для ипотечных трастов, так как цена, которую инвесторы готовы заплатить за акции, сама по себе является важным фактором, определяющим доходы компании. Вместо того чтобы независимо друг от друга оценивать компанию и прогнозировать ее будущие доходы, требовалось предсказать, каким будет поведение системы — поначалу саморазвивающейся, а затем саморазрушающейся.

Я написал что-то вроде пьесы из четырех сцен. Начиналось все с завышенной оценки первых ипотечных трастов, что позволяло им размещать дополнительные выпуски акций по завышенным ценам. А затем появлялись имитаторы, разрушавшие имевшуюся возможность. Все заканчивалось широкомасштабными банкротствами.

У моего отчета была интересная судьба. Он появился в то время, когда хеджевые фонды понесли серьезные потери в связи с коллапсом конгломератов. Получая долю от прибыли, а в случае убытков не получая ничего, они склонялись к любому варианту, дававшему им надежду на быструю компенсацию понесенных убытков. Инстинктивно руководители фондов понимали, насколько рефлексивным может быть такой процесс (они только что участвовали в сходном), но были готовы сыграть еще раз. Мой отчет получил огромный отклик — я понял это, когда мне позвонил один банкир из Кливленда и попросил копию. Как оказалось, отчет копировался столько раз, что копия, попавшая в его распоряжение, была практически нечитаемой. К тому времени на плаву осталось лишь несколько ипотечных трастов, однако их ценные бумаги были настолько популярны, что цена их акций выросла в два раза примерно за месяц. Спрос создавал предложение, и на рынке появились новые выпуски ценных бумаг. Когда стало понятно, что предложение со стороны новых ипотечных трастов может быть практически неограниченным, цены упали почти так же быстро, как и выросли чуть раньше. По всей видимости, читатели моего отчета не приняли во внимание легкости входа на рынок новых игроков, и эта их ошибка быстро принесла свои результаты. Тем не менее энтузиазм, свойственный им поначалу, помог начаться саморазвивающемуся процессу в точности с моими заключениями. Последующие события также следовали написанному мной сценарию. Ипотечные трасты наслаждались подъемом, пусть и не столь сильным (как могло бы быть вследствие публикации моего отчета), но оказавшимся более продолжительным.

Я тогда активно вкладывался в ипотечные трасты и смог заработать в тот момент, когда мой отчет был воспринят с большим энтузиазмом, чем ожидалось. Однако я не смог удержаться на гребне успеха, потому что не избавился от акций к началу спада. Напротив, купил еще больше акций. Внимательно отследив состояние отрасли примерно на протяжении года, я с прибылью продал свои активы, как только представилась такая возможность. Затем я несколько лет не работал с этой группой ценных бумаг, до тех пор пока проблемы не начали всплывать на поверхность. Узнав о проблемах, я начал бороться с искушением открыть короткую позицию. Я сомневался, потому что больше не был знаком с компаниями, формировавшими рынок. Тем не менее перечитал отчет, написанный за несколько лет до этого, и он показался мне столь убедительным, что я открыл короткие позиции почти по всем фондам группы. Чем больше курс акций падал, тем больше коротких позиций по акциям я открывал. Мой прогноз сбылся, а большинство ипотечных трастов развалились. В результате я заработал более 100% на моих коротких позициях — это почти невероятный результат, учитывая, что на открытой короткой позиции можно заработать не больше 100% прибыли. (Мой результат объясняется тем, что я продолжал открывать новые короткие позиции, то есть продавать дополнительные акции.)

Международный долговой кризис 1980-х годов

Любой процесс подъема-спада содержит в себе элемент непонимания или неправильного представления. В описанных мной двух случаях процесс принял форму размещения акций по завышенным ценам (equity leveraging) — а это возможно только при неправильном понимании источников роста доходов: рост, достигнутый за счет выпуска дополнительных акций по завышенным ценам, принимался так же естественно, как рост по другим причинам. Процесс подъема-спада, который тоже можно назвать пузырем, обычно связан с завышенной оценкой залогов под кредиты, а не акций. В своей книге «Алхимия финансов» я рассмотрел лишь один пример: международный долговой кризис 1980-х годов, возникший вследствие избыточного кредитования развивающихся стран в 1970-х годах.

После нефтяного шока 1973 года, вызванного созданием ОПЕК (Организации стран — экспортеров нефти), крупнейшие мировые банки были переполнены депозитами из нефтедобывающих стран, которые перераспределялись в виде ссуд государствам — импортерам нефти. Эти ссуды выдавались с целью финансирования дефицита платежного баланса страны. Для оценки кредитоспособности того или иного государства банки использовали так называемые кредитные рейтинги, однако до какого-то момента (пока не стало слишком поздно) не замечали, что показатель кредитного рейтинга изменялся вследствие их собственной деятельности по кредитованию этих стран.

В случае чрезмерно высокой оценки залога кредитором ключевая ошибка состоит в неспособности признать рефлексивную двустороннюю связь между кредитоспособностью должника и желанием кредиторов его ссужать. Одной из наиболее распространенных форм залога является недвижимость. Пузырь возникает, когда банки рассматривают ценность недвижимости независимо от собственного желания кредитовать под ее залог. Международный долговой кризис 1980-х годов несколько отличался от описанной выше ситуации. Должниками выступали суверенные государства, не предоставлявшие никакого залога. Их кредитоспособность определялась кредитными рейтингами, оказавшимися, как выяснилось впоследствии, рефлексивными: вместо того чтобы сохранять независимый характер оценки, кредитные рейтинги стран-заемщиков в течение 1970-х годов постоянно корректировались банками, желавшими дать им деньги в долг, а также в связи с ростом цен на сырьевых рынках. Первой с серьезными проблемами столкнулась Мексика, являющаяся нефтедобывающей страной (перед этим проблемы возникли у Венгрии, однако были быстро решены). После международного долгового кризиса 1980-х годов я наблюдал еще несколько пузырей, связанных с недвижимостью, — в Японии, Великобритании и США. Неверное восприятие реальности способно принимать разные формы, но принцип остается прежним. Удивительно лишь то, что одни и те же ошибки продолжают повторяться вновь и вновь.

Модель подъема-спада

Используя в качестве модели бум конгломератов, я разработал идеальный тип последовательности подъема-спада (см. график 1). Этот спектакль состоит из восьми действий. Для начала на рынке возникают превалирующее предубеждение и господствующий тренд. В случае с конгломератами превалирующим предубеждением было предпочтение быстрого роста доходов без анализа их источников, а господствующим трендом стала способность компаний добиваться быстрого роста показателя прибыли на акцию за счет использования своих акций для покупки других компаний, обладавших более низким соотношением прибыли на акцию. На начальном этапе (1) тренд еще не выявлен. Затем наступает этап ускорения (2), когда наличие тренда признается участниками рынка и усиливается за счет превалирующего предубеждения. На данном этапе процесс начинает максимально активно удаляться от состояния равновесия.

Возможно наступление периода тестирования (3), приводящего к небольшому падению цен. Если предубеждение и тренд оказываются достаточно живучими и преодолевают тест, то начинают развиваться с еще большей силой, еще дальше отходя от равновесия. Система приобретает новое состояние, когда уже не действуют общепринятые законы (4). Со временем наступает момент истины (5), в котором реальность более не может соответствовать завышенным ожиданиям, его сменяет период затмения (6), когда люди продолжают играть в прежнюю игру, хотя больше в нее не верят. И наконец, настает очередь точки перехода (7): тренд меняет движение на противоположное, и происходит отказ от предубеждения, что приводит к катастрофическому ускоряющемуся падению (8), также известному как крах.

Разработанная мной модель подъема-спада имеет особую асимметричную форму. Обычно ситуация начинается медленно, постепенно ускоряется, а затем происходит падение, причем со скоростью, гораздо более высокой, чем скорость прежнего роста. Я выбрал несколько реальных примеров, напоминающих мой пример-прототип (см. графики 2, 3 и 4), — хотя один из используемых здесь графиков под названием

LTV все же слишком симметричен для того, чтобы служить хорошей иллюстрацией.

Точно такую же последовательность можно заметить в развитии международного банковского кризиса,

следовавшего той же несимметричной кривой: медленный старт, постепенное ускорение на этапе подъема, момент истины, зона затмения и катастрофический коллапс. Я не использовал этот пример в качестве иллюстрации своей парадигмы, так как не уверен, что такую ситуацию возможно отобразить на графике.

Когда речь идет о буме конгломератов, я могу создать график, показывающий цены на акции и EPS (показатель прибыли на акцию). Говоря о международном долговом кризисе, я не смог создать аналогичный график.

Другие формы рефлексивности

Ошибочным было бы полагать, что рефлексивные процессы всегда выражаются в виде пузырей. Они могут приобретать множество форм. К примеру, в условиях плавающих валютных курсов рефлексивная связь между рыночными оценками и так называемыми фундаментальными основами обычно приводит к длинным многолетним волнам. Нет разницы между характером движения вверх и вниз (за исключением случаев инфляции, выбивающейся из-под контроля), нет никаких знаков асимметрии, характеризующей пузыри, а тенденция к равновесию заметна в еще меньшей степени.

Важно понимать, что двусторонние рефлексивные связи присущи любым последовательностям подъема-спада на финансовых рынках. Участники рынка действуют исходя из постоянно несовершенного понимания ситуации. Следовательно, рыночные цены в любой момент времени скорее отражают превалирующее предубеждение, а не объективную оценку. В большинстве случаев ошибочность оценок выявляется на практике и предубеждение исчезает — но только затем, чтобы смениться другим. Время от времени превалирующее предубеждение запускает процесс, поначалу саморазвивающийся, а потом саморазрушающийся. Это происходит лишь тогда, когда превалирующее предубеждение создает что-то вроде короткого замыкания, позволяющего потрясти фундаментальные основы. Зачастую это происходит в результате непонимания или неправильного представления. В такой ситуации и рыночные цены, и экономические условия могут измениться гораздо сильнее, чем при отсутствии подобного короткого замыкания, а последующая коррекция (если она наступает) может привести к катастрофическим результатам.

Рынки против регуляторов

Финансовые рынки не могут двигаться в сторону равновесия, а это значит, что они не могут быть предоставлены сами себе. Периодические кризисы приводят к реформам в области регулирования. Именно таким образом развивается система центральных банков и регулирования финансовых рынков. И хотя процессы подъема-спада возникают лишь время от времени, рефлексивное взаимодействие между финансовыми рынками и контролирующими органами представляет собой непрекращающийся процесс.

Важно понимать, что и участники рынка, и контролирующие финансовые органы действуют, основываясь на несовершенном понимании, — именно это и делает их взаимодействие рефлексивным.

Непонимание ситуации одной из сторон обычно находится в разумных пределах, потому что рыночные цены предоставляют достаточно полезной информации, позволяющей обеим сторонам осознавать и исправлять свои ошибки. И все же время от времени ошибки приводят к возникновению новых ошибок, и получается порочный круг действий. Такие круги напоминают процессы подъема-спада: поначалу они являются самоусиливающимися, а затем — саморазрушающимися. Подобное бывает достаточно редко, но рефлексивные взаимодействия происходят постоянно. Рефлексивность — это универсальное условие, в то время как пузыри представляют собой особый случай.

Отличительной чертой рефлексивных процессов является наличие в них элемента неуверенности или неопределенности. Такая неуверенность приводит к тому, что поведение финансовых рынков не определяется универсальными обобщениями, а движется по уникальному и неповторяющемуся пути. Внутри этого однонаправленного процесса выделяются, с одной стороны, случаи «шума» или ежедневных событий (они повторяющиеся, и их можно обнаружить статистическим путем), а с другой стороны — уникальные исторические события, исход которых полностью не определен. Пузыри и другие порочные круги принадлежат ко второй категории событий. Тем не менее следует понимать, что рефлексивные, замкнутые взаимоотношения не обязательно приводят к возникновению исторически важных процессов. Одни из них умирают не родившись. Другие останавливаются на полдороге. Только немногие вырываются за границы равновесия. Кроме того, ни один процесс не совершается в полной изоляции. Обычно одновременно происходят несколько рефлексивных событий, влияя друг на друга и приводя к необычным исходам. Регулярные повторяемые процессы возникают лишь в тех редких случаях, когда некий процесс настолько силен, что преодолевает эффект всех остальных.

Ошибочность теории равновесия

У теории равновесия есть свое достоинство. Она дает нам модель, с которой можно сравнивать реальность. Говоря об условиях отсутствия равновесия, я также использую для объяснения концепцию равновесия[9]. Экономисты приложили много усилий к тому, чтобы адаптировать свои модели к условиям реальности. Так называемые модели бизнес-циклов второго поколения направлены на анализ ситуаций подъема-спада. Я не берусь оценивать их пригодность, могу лишь сказать, что им недостает простоты моей модели подъема-спада. Они напоминают мне астрономов докоперниковой эры, пытающихся подогнать свою парадигму вращения планет по кругу к реальности, в которой планеты вращаются по эллиптической кривой.

Пришло время новой парадигмы, и она представлена в теории рефлексивности (я имею в виду общую теорию, а не модель подъема-спада). Теория вряд ли получит одобрение в научных кругах, если они не зададутся фундаментальной целью пересмотра теорий, имеющих дело с социальными явлениями. Если считать, что теория должна соответствовать стандартам и критериям естественно-научного подхода, то у теории рефлексивности крайне мало шансов на признание, потому что, согласно ей, существует фундаментальное различие в структуре природных явлений и социальных процессов. Если рефлексивность вносит элемент неопределенности в социальные процессы, то эти процессы не могут быть предсказаны определенным образом.

Согласно превалирующей в настоящее время парадигме, финансовые рынки склонны двигаться к равновесию. В ней не учитывается тот факт, что реальные цены отклоняются от уровня теоретического равновесия случайным образом. Безусловно, можно выстраивать модели оценки таких отклонений, однако неправильным и опасным будет утверждать, что эти модели имеют хоть какое-то отношение к реальному миру. Такая точка зрения не принимает во внимание возможность того, что отклонения могут усиливаться за счет самих себя, то есть нарушать теоретическое равновесие. Когда происходит усиление отклонений, расчеты риска и техники трейдинга, основанные на моделях равновесия, терпят неудачу. В 1998 году Long-Term Capital Management — хеджевый фонд, активно использовавший в работе финансовый рычаг (и пользовавшийся советами двух экономистов, получивших Нобелевскую премию за разработанные ими модели), — столкнулся с проблемами, потребовавшими срочных мер по спасению фонда силами Федеральной резервной системы. Техники трейдинга и модели были скорректированы, но основной подход остался прежним. Было замечено, что отклонения цен не соответствуют колоколообразной кривой нормального распределения, а имеют сильное отклонение в одну сторону, так называемый хвост. Для того чтобы оценить степень дополнительного риска, вызванного наличием такого хвоста, были проведены несколько стресс-тестов, призванные дополнить обычные расчеты соотношения риска и доходности. Однако без внимания осталась причина возникновения такого отклонения. Причину стоит искать в саморазвивающихся движениях цены. Тем не менее рефлексивность попрежнему игнорировалась, а использование ошибочных моделей, в особенности для создания синтетических финансовых инструментов, продолжалось. Именно это и лежит в основе нынешнего финансового кризиса, о чем мы поговорим во второй части книги.

Отказ от единства научного метода

Вера в то, что рынки склонны двигаться к равновесию, позволила развиться мнению, согласно которому финансовым рынкам необходима свобода от внешнего контроля.

Я называю такие взгляды рыночным фундаментализмом и утверждаю, что рыночный фундаментализм ничем не лучше догм марксизма. Обе идеологии облекают себя в наукообразную форму, чтобы выглядеть более допустимыми, однако выдвигаемые ими теории не выдерживают испытания реальностью. Они используют научный метод для манипулирования реальностью, а не ее понимания. Сам факт того, что научный метод может использоваться таким образом, должен стать предостерегающим сигналом: применение одних и тех же методов и критериев для исследования природных явлений и социальных процессов ошибочно. Как я уже говорил в дискуссии о человеческом принципе неопределенности, на развитие социальных ситуаций может влиять высказанное о них мнение. Иными словами, они подвержены манипуляции. Карл Поппер продемонстрировал, что идеологии, подобные марксизму, нельзя считать наукой. Однако дальше он не пошел. Он не осознал, что и с экономикой можно обращаться таким же ненаучным образом. Проблема лежит в доктрине единства научного метода. Придавая социальным наукам статус, присущий естественным наукам, доктрина позволяет использовать научные теории не для целей познания, а для манипуляций.

Между тем мы можем избежать этой ловушки. Для этого достаточно отказаться от существующей доктрины и признать теорию рефлексивности. За это придется заплатить высокую цену: экономисты должны будут признать снижение своего статуса. Нет ничего удивительного в том, что они выступают против этой идеи. Однако если цель состоит в развитии когнитивной функции, усилия будут оправданны. Теория рефлексивности не только предлагает лучшее объяснение механизмов функционирования финансовых рынков, но и в меньшей степени (по сравнению с превалирующими в настоящее время научными теориями) допускает манипулирование реальностью, с самого начала отрицая свою способность предсказывать и объяснять социальные явления. Как только мы признаем, что реальностью можно манипулировать, нашей первой задачей становится не допустить манипулятивную функцию в процесс познания.

Теория рефлексивности служит этой цели, утверждая, что при возникновении рефлексивности социальные процессы становятся непредсказуемыми. Мы не можем использовать универсальные обобщения для объяснения рефлексивных событий, ведь рефлексивность содержит в себе элементы неуверенности и неопределенности (неуверенность связана с мышлением участников, а неопределенность — с ходом событий).

Аргументом против отказа от доктрины единства научного метода служит тот факт, что четко разделить социальные и естественные науки крайне сложно. Но этим аргументом можно пренебречь: нам не нужно проводить жесткую границу между естественными и социальными науками. Мы просто должны умерить свои ожидания в каждом случае, когда возникает рефлексивность.

Новая парадигма

Разрешите мне теперь рассказать о том, в чем заключается отличие новой парадигмы от старой применительно к финансовым рынкам. Вместо того чтобы быть все время правыми, финансовые рынки постоянно ошибаются. Тем не менее они способны самостоятельно корректировать свои ошибки, а в ряде случаев предположения, сначала воспринимающиеся как ошибочные, приводят к тому, что реальная ситуация видоизменяется в соответствии с ними. Именно это и создает иллюзию неизменной правоты рынков. Если сказать точнее, финансовые рынки не способны точно предсказать экономические изменения, однако могут вызвать их своими действиями.

Участники рынка предпринимают те или иные шаги исходя из несовершенного понимания. Их решения основаны на неполном, искаженном и неправильно интерпретируемом состоянии реальности, а не на знании, исход их действий отличается от ожиданий. Такие отличия предоставляют участникам возможность скорректировать свое поведение. Однако этот процесс вряд ли способен привести к удовлетворительным результатам даже с течением времени. Рынки с одинаковой частотой движутся как к точке теоретического равновесия, так и от нее, а иногда могут подпасть под действие процессов, сначала саморазвивающихся, а затем саморазрушающихся. Появление пузырей нередко приводит к финансовым кризисам. Кризисы, в свою очередь, вызывают изменения в регулировании финансовых рынков. Именно так и развивается финансовая система — периодические кризисы приводят к реформам в сфере регулирования рынков. Вот почему к финансовым рынкам лучше всего относиться как к процессам, развивающимся в исторической перспективе, и по этой же причине процесс невозможно понять, если не принимать во внимание роли регуляторов. При отсутствии регулирующих органов финансовые рынки рано или поздно разрушились бы, однако на самом деле разрушение рынков происходит очень редко, потому что они действуют под постоянным надзором: в условиях опасности регуляторы активно включаются в ход событий, по крайней мере в демократических странах.

Большинство рефлексивных процессов представляют собой некую игру между участниками рынка и регуляторами. Для понимания важности такой игры следует помнить: регуляторы подвержены ошибкам в той же степени, что и участники. Изменения в регулирующей среде делают каждый кризис уникальным. Одного этого достаточно для того, чтобы подтвердить мой тезис о том, что поведение рынков следует рассматривать как исторический процесс.

Рыночные фундаменталисты обвиняют в проблемах того или иного рынка регуляторов и их подверженность ошибкам, но они правы лишь наполовину: ошибкам подвержены и регуляторы, и рынки. Однако рыночные фундаменталисты совершенно не правы, когда утверждают, что регулирование рынка (как нечто, подверженное ошибкам) должно быть уничтожено. Это чем-то напоминает коммунистическую идеологию, согласно которой должны быть уничтожены сами рынки, как раз вследствие своей подверженности ошибкам. Карл Поппер (и Фридрих Хайек) убедительно продемонстрировал опасности коммунистической идеологии. Если мы признаем идеологический характер рыночного фундаментализма, это поможет нам лучше понять реальность. Тот факт, что регуляторы могут ошибаться, не делает рынки совершенными. Ошибки регуляторов приводят лишь к пересмотру и улучшению регулирующей среды.

Но в каких случаях присущие финансовым рынкам рефлексивные связи приводят к возникновению саморазвивающихся исторических процессов, влияющих не только на рыночные цены, но и на фундаментальные основы, которые и призваны отражать рыночные цены? На этот вопрос теория рефлексивности должна ответить, для того чтобы считаться сколько-нибудь ценной. Предмет обсуждения требует глубокого изучения, и все же, основываясь на теоретической аргументации и эмпирических свидетельствах, я выдвигаю предварительную гипотезу: для возникновения процесса подъема-спада требуется, во-первых, наличие кредитных схем или других возможностей привлечения заемного капитала, а во-вторых, непонимание или неверная интерпретация процессов на рынке. Моя гипотеза должна быть протестирована. Как я уже говорил раньше, суть моей концепции состоит в том, чтобы показать, что неверная интерпретация событий играет важную роль в историческом развитии. И это особенно справедливо для понимания процессов, происходящих в настоящее время на финансовых рынках.

Новая парадигма, в отличие от существующей, с большей осторожностью относится к привлечению заемных средств. Теория рефлексивности признает наличие неуверенности, связанной с подверженностью ошибкам, — как регуляторов рынка, так и его участников. Существующая парадигма признает только известные риски и не способна оценить собственные недостатки и возможность неверной трактовки событий. Именно это и лежит в основе нынешней неразберихи.

Часть 2

С чем связан сегодняшний кризис

Глава 5

Гипотеза о сверхпузыре

Я уже говорил, что мы находимся в середине финансового кризиса, подобного которому не было со времен Великой депрессии 1930-х годов. Стоит уточнить, что нынешний кризис не является прелюдией к новой Великой депрессии. История не повторяется. Невозможно представить, что сегодняшняя банковская система рухнет, как это случилось в 1932 году. С другой стороны, нынешний кризис нельзя сравнивать с другими периодическими кризисами, охватывавшими отдельные сегменты финансовой системы в 1980-х, — такими как международный долговой кризис 1982 года, кризис в сфере накоплений и займов 1986 года, падение рынка портфельного страхования 1987 года, крушение компании Kidder Peabody в 1994 году, кризис на развивающихся рынках 1997 года, крушение компании Long-Term Capital Management в 1998 году или технологический пузырь 2000 года. На этот раз кризис связан не с конкретной компанией или отдельным сегментом финансовой системы — вся система в целом поставлена на грань развала, и сдержать этот процесс удается с огромным трудом. Кризис будет иметь долгосрочные последствия. Это отнюдь не привычная для бизнеса ситуация. Это — окончание целой эры.

Такое заявление может показаться несколько высокопарным, постараюсь его объяснить. Я прибегну к теории рефлексивности и модели подъема-спада, описанной в четвертой главе, но мое объяснение будет далеко не простым. Мы должны рассмотреть не один процесс подъема-спада (или пузырь), а два: пузырь на жилищном рынке и то, что я называю долгосрочным сверхпузырем. Пузырь на рынке жилья довольно прост, сверхпузырь гораздо сложнее. Еще больше усугубляет ситуацию то, что эти два пузыря действуют не изолированно друг от друга — причины возникновения обоих надо искать в прошлом. К примеру, невозможно понять нынешнюю ситуацию без исследования причин усиления Китая, Индии и ряда стран — экспортеров нефти и других видов сырья. Кроме того, нельзя оставлять без внимания бум на товарных рынках, а также систему обменных валютных курсов, частично привязанную к доллару, а частично — к другим валютам. Необходимо вспомнить и о растущем нежелании большой части мира оставаться привязанной к доллару.

Пузырь на рынке жилья США

Вследствие краха технологического пузыря в 2000 году и террористической атаки 11 сентября 2001 года Федеральная резервная система снизила ставку федеральных займов до 1% и сохраняла этот уровень до июня 2004 года. Это позволило развиться пузырю на рынке жилья в США. Сходные пузыри можно было заметить в других частях мира, прежде всего в Великобритании, Испании и Австралии. Между тем пузырь, возникший на рынке жилья США, отличается от остальных как размерами, так и влиянием на мировую экономику и международную финансовую систему. Рынок жилья столкнулся с проблемами в Испании раньше, чем в США, однако это осталось замеченным только на уровне страны. Напротив, американские ипотечные ценные бумаги широко продавались по всему миру, а некоторые европейские институциональные инвесторы (особенно германские) были вовлечены в этот процесс даже в большей степени, чем их коллеги в США.

Сам по себе пузырь на жилищном рынке США точно следовал моей модели подъема-спада. Имелся господствовавший тренд — агрессивное ослабление стандартов выдачи займов и увеличение показателя соотношения «долг/залог». Ему соответствовало превалирующее неправильное мнение, что желание давать в долг не влияет на стоимость обеспечения. Подобное заблуждение в прошлом уже приводило к появлению пузырей, прежде всего в отрасли недвижимости. Удивительно, что никто не извлек из этой ситуации уроков.

Развитие пузыря можно проиллюстрировать с помощью нескольких графиков, приведенных далее. На графике 5 нисходящая линия (правая шкала) отражает уровень сбережений, а восходящая — стоимость домов, скорректированную на величину инфляции. График 6 показывает беспрецедентный рост задолженности по ипотечным кредитам. За последние шесть лет американцы увеличили уровень задолженности по ипотеке больше, чем за всю предшествовавшую историю ипотечного рынка. График 7 демонстрирует снижение качества выдаваемых кредитов. В связи с тем, что рейтинговые агентства основывали свои оценки на анализе потерь в прошлом, а за период роста цен на жилье потери снизились, упростилась и оценка обеспечения по ипотечным займам. В это же время организации, выдававшие ипотечные кредиты, начали агрессивно продвигать продукты, связанные с продажей жилья под залог (динамика не отражена в графиках). В итоге дома можно было покупать без первоначального взноса, полностью за счет заемных средств, выдававшихся без особых вопросов. Ипотечные субстандартные кредиты, начало выплат по которым было отложено до 2005 и 2006 годов (vintage subprime), и ипотечные кредиты типа Аlt-A обладали достаточно низким качеством. График 8 демонстрирует рост их объема. В 2006 году 33% всех ипотечных кредитов попадали в одну из этих двух категорий. Графики 7 и 8, вместе взятые, показывают общее снижение качества выдававшихся кредитов. Процесс усугублялся стремлением компаний к повышению объема комиссионных.

На графике 9 отображен рост доходов компании Мооdу's, связанный с оценкой структурированных продуктов. К 2006 году доходы Мооdу's от оценки структурированных продуктов были сопоставимы с доходами от традиционного бизнеса компании — оценки и присвоения рейтингов облигационным выпускам. График 10 отражает экспоненциальный рост объемов синтетических продуктов.

Пузырь начал расти достаточно медленно, этот процесс продолжался несколько лет и не остановился, даже когда процентные ставки поползли вверх, потому что поддерживался спекулятивным спросом, которому способствовало агрессивное навязывание кредитов, а также трансформация ипотечных кредитов в ценные бумаги. По всей видимости, момент истины наступил весной 2007 года, когда проблема с субстандартными кредитами привела New Century Financial Corporation к банкротству, после чего наступил период затмения, когда цены на жилье начали падать, а участники никак не могли признать, что игра окончена. «Когда музыка умолкнет [то есть когда снизится ликвидность рынка], все будет гораздо сложнее. Но пока музыка играет, вы должны встать и продолжать танцевать. Мы продолжаем танцевать», — так руководитель Citybank Чак Принс охарактеризовал эту ситуацию. Переломный момент произошел в августе 2007 года, когда падение резко ускорилось и его негативные последствия вовлекали в себя один сегмент рынка за другим. Ситуация отчасти напоминала кризис 1997 года на развивающихся рынках, когда тяжелое ядро сокрушало одну страну за другой. Но даже в этих условиях фондовый рынок смог оправиться после августовского падения к октябрю 2007 года.

Это движение рынка не соответствовало модели. Модель предполагает, что коллапс будет глубоким, но коротким, а затем начнется медленное и постепенное движение к точке, близкой к уровню равновесия. В нашем случае можно заметить частичный коллапс в августе 2007 года, а следующий — в январе 2008 года. Каждый раз в игру активно включалась Федеральная резервная система, понижавшая ставку кредитования, а фондовый рынок искренне верил, что ФРС, так же как и в прошлом, сможет защитить экономику от последствий финансового кризиса. Однако ее способность защитить экономику ограничена тем фактом, что ФРС делает это слишком часто. С моей точки зрения, нынешний финансовый кризис ничуть не похож на те, что были в недавней истории.

Происхождение сверхпузыря

Помимо пузыря на жилищном рынке США существует еще более крупный процесс подъема-спада, который сейчас дошел до своей поворотной точки. Сверхпузырь гораздо сложнее, чем пузырь на жилищном рынке, и объяснить его природу намного труднее. Процессы подъема-спада возникают вследствие рефлексивного взаимодействия между господствующим трендом и превалирующей неверной интерпретацией. Господствующий тренд у сверхпузыря тот же, что и у пузыря на жилищном рынке, — это еще более изощренные методы создания кредитных продуктов. Однако превалирующая неверная интерпретация у него другая. Она основана на чрезмерной уверенности в механизме работы рынка. Рональд Рейган называл это магией рынка. Я же называю это рыночным фундаментализмом. Эта концепция, уходящая корнями в прошлое (еще в XIX веке такую доктрину называли laissez-faire) стала доминирующей в 1980 году, когда Рональд Рейган был избран президентом США, а Маргарет Тэтчер заняла пост премьер-министра Великобритании.

В основе рыночного фундаментализма лежит теория совершенной конкуренции, предложенная Адамом Смитом, а затем развитая классическими экономистами. После Второй мировой войны концепция получила новую жизнь благодаря заметным недостаткам социализма, коммунизма и других форм государственного вмешательства. Однако отсюда следует неверный вывод. Отказ от государственного вмешательства не делает рынки совершенными. Согласно одному из основных утверждений теории рефлексивности, все созданные человеком конструкции несут в себе элемент ошибки. Финансовые рынки не обязательно должны стремиться к равновесию — предоставленные сами себе, они склонны впадать и в эйфорию, и в разочарование. По этой причине существуют финансовые органы, призванные регулировать рынки и следить за их деятельностью. Со времен Великой депрессии регулирующие органы успешно противостоят значительным проблемам в области международных финансов. Как ни странно, но именно их успех позволил вновь развиться рыночному фундаментализму. Когда я учился в 1950-х годах в Лондонской школе экономики, казалось, что принцип laissez-faire похоронен навсегда. Однако он возродился в 1980-х годах. Под его влиянием финансовые органы потеряли контроль над рынками, и сверхпузырь продолжил свое развитие.

Сверхпузырь совмещает в себе три основных тренда, в каждом из них есть хотя бы один дефект. Первый тренд состоит в росте кредитной экспансии и выражается в увеличении показателя соотношения «долг/залог» на рынках ипотеки и потребительского кредитования, в результате чего растет доля кредита в валовом национальном продукте (см. график 11). Этот тренд стал результатом политики противостояния циклам, возникшей вследствие Великой депрессии. Каждый раз, когда банковская система оказывается перед угрозой или возникает возможность рецессии, финансовые органы приступают к решительным действиям — ликвидируют опасные зоны и стимулируют экономику. Интервенции органов финансового регулирования поощряли эти перекосы кредитной экспансии банков, такая ситуация называется моральным риском. Второй тренд представляет собой глобализацию финансовых

рынков, а третий — постепенное снижение роли финансовых регуляторов и ускорение инновационных процессов в области финансов. Чуть ниже мы увидим, что глобализация имеет асимметричную структуру. Она благоприятствует США и другим развитым странам, находящимся в центре финансовой системы, и оказывает негативное влияние на менее развитые страны, расположенные на финансовой периферии. Отсутствие равенства между центром и периферией признается не так широко, однако оно сыграло важную роль в развитии сверхпузыря. И как уже упоминалось выше, дерегулирование и финансовые инновации основаны на неверном представлении о том, что рынки движутся в сторону равновесия, а отклонения носят случайный характер.

Сверхпузырь включает в себя три тренда и три дефекта. Первый тренд развивается еще с 1930-х годов, а второй и третий сформировались только в 1980-х. Поэтому можно сказать, что сверхпузырь зародился в 1980-х годах: именно тогда рыночный фундаментализм превратился в основной принцип деятельности международной финансовой системы. Очевидно, что сверхпузырь является достаточно сложным как для наблюдения, так и для объяснения.

Глобализация

Глобализация финансовых рынков оказалась крайне успешным проектом рыночных фундаменталистов. Когда финансовый капитал способен к свободному перемещению, любому государству или его налоговым органам становится крайне сложно его отследить, потому что в любой момент он способен перетечь куда-нибудь еще. Это ставит финансовый капитал в несколько привилегированное положение. Государствам приходится уделять все больше внимания требованиям со стороны международного капитала в ущерб ожиданиям собственных граждан. Вот почему глобализация финансовых рынков так хорошо соответствовала целям рыночных фундаменталистов. Процесс начался с кругооборота нефтедолларов (recycling of petro-dollars) вследствие нефтяного шока 1973 года, однако заметно усилился в годы правления Рейгана и Тэтчер.

Глобализация не привела к выводу игры на новый уровень, что должно было произойти со свободным рынком в соответствии с доктриной рыночных фундаменталистов. Международная финансовая система находится под контролем консорциума финансовых учреждений — представителей развитых стран. Они сформировали так называемое Вашингтонское соглашение и пытаются обязать отдельные государства соблюдать жесткую рыночную дисциплину, но при этом хотят распространить собственные правила в условиях, когда финансовая система находится под угрозой. Согласно этой системе, США, имеющие право вето в обоих Бреттон-Вудских учреждениях — Международном валютном фонде и Всемирном банке, — являются «более равными», чем другие участники. Доллар служил основной всемирной резервной валютой, охотно принимаемой всеми центральными банками мира. Соответственно, Соединенные Штаты обладали возможностью проводить политику, направленную на предотвращение цикличности, в то время как развивающиеся страны, а отчасти и другие развитые страны были вынуждены решать свои проблемы самостоятельно. В итоге оказалось, что держать деньги в центре системы спокойнее, чем на периферии. Как только барьеры для перетока капитала были сняты, все мировые сбережения «всосал» центр, и распределялись они уже оттуда. Не случайно именно в годы правления Рейгана США постоянно сталкивались с дефицитом текущего платежного баланса. С тех пор размер дефицита лишь увеличился и к третьему кварталу 2006 года составил 6,6% ВВП. Американский потребитель превратился в двигатель мировой экономики.

Либерализация

В период Второй мировой войны деятельность финансовой отрасли — банков и рынков — жестко регулировалась. После войны ограничения постепенно смягчались (сначала медленно, затем быстрее), и к 1980-м годам рынки стали минимально регулируемыми. Финансовые рынки не склонны двигаться к равновесию, поэтому их либерализация привела к периодическому возникновению кризисов. Большинство кризисов возникало в менее развитых странах, однако некоторые из них ставили под угрозу стабильность мировой финансовой системы, в особенности международный долговой кризис 1980-х годов и кризис развивающихся рынков 1997-1998 годов. В этих случаях финансовые органы были бы не против изменить правила с целью спасения системы, но требования рыночной дисциплины продолжали применяться к менее развитым странам.

Подобная асимметрия вкупе с асимметричным стимулированием к развитию кредитования в развитых странах привела к перетаскиванию сбережений всего мира с периферии в центр и позволила Соединенным Штатам создать постоянный текущий платежный дефицит. Начиная с правления Рейгана США имеют огромный платежный дефицит. Парадоксально, но дефицит бюджета позволил финансировать платежный дефицит: страны с положительным балансом инвестировали избыточные денежные резервы в государственные и правительственные облигации Соединенных Штатов. Эта ситуация была несколько извращенной, потому что приток капитала из менее развитых стран в США, а также дефицит платежного баланса и бюджета служили основными источниками кредитной экспансии. Другой источник финансирования сформировался за счет новых финансовых инструментов и использования заемных средств банками и некоторыми их клиентами, прежде всего хеджевыми фондами и фондами прямых инвестиций. И наконец, крупным источником кредитной экспансии выступала Япония: вследствие лопнувшего пузыря в области недвижимости она снизила процентные ставки практически до нуля и собиралась удерживать этот показатель на протяжении неопределенного времени. Это привело к росту так называемого carry trade, когда иностранные организации брали займы в иенах, а граждане Японии использовали свои сбережения (а иногда и заемные средства) для инвестирования в иностранные валюты с высокой доходностью.

Подобный дисбаланс мог развиваться бесконечно долго, ведь количество участников, желавших, с одной стороны, взять деньги в долг, а с другой — их одолжить, соответствовало друг другу. Существовала некая симбиотическая связь между США, готовыми потребить больше, чем произведено в самой стране, и Китаем вкупе с другими азиатскими экспортерами, готовыми произвести больше, чем в состоянии самостоятельно потребить. Соединенные Штаты увеличивали внешний долг, Китай и другие страны наращивали валютные резервы. В США была низкая норма сбережений, в других странах — высокая. Подобная симбиотическая связь существовала между банками и их клиентами, в особенности хеджевыми фондами и фондами частных инвестиций, а также между организациями, выдававшими ипотечные кредиты, и их получателями.

Ситуация становилась более шаткой по мере развития пузыря на жилищном рынке США и появления финансовых инноваций, основанных на ложной парадигме. Синтетические финансовые инструменты, расчеты риска и модели проприетарной торговли выстраивались на теории, согласно которой рынки стремятся к равновесию, а отклонения носят случайный характер. В качестве начальной точки они использовали прошлый опыт, допускали возможность отклонений и возникновения новых трендов, однако отказывались признавать, что ситуация во многом определяется их собственными действиями. Американские семьинаходились под большим влиянием роста цен на жилье в десятки раз. Уровень сбережений опустился ниже нуля, и домохозяйства пытались извлечь дополнительную выгоду путем рефинансирования ипотечных кредитов по все возрастающим ставкам. В 2006 году уровень капитала, полученного домохозяйствами за счет закладных, составил почти триллион долларов. Эта сумма составляла примерно 8% ВВП и превышала размер дефицита торгового баланса. Когда цены на жилье перестали повышаться, тренды также приостановили свое действие и в конечном счете изменили свое направление. Американцы обнаружили, что размер их долгов оказался чрезвычайно высоким. Очевидно, что это должно было привести к падению потребления. Схема в целом соответствует классической модели подъема-спада, но, кроме того, такая ситуация заставила участников начать отказываться от долларов, а также усилила дисбаланс, вызванный новыми инновационными инструментами, введенными в финансовую систему. Вот таким образом и связаны между собой пузырь на жилищном рынке и сверхпузырь.

Для того чтобы разобраться, что же случилось, важно понимать основное различие между нынешним кризисом и другими периодическими кризисами, пронизывающими финансовую историю с 1980-х годов. Прежние кризисы выступали в качестве успешных тестов, усиливавших как господствующий тренд, так и превалировавшее на рынке неправильное понимание долгосрочного сверхпузыря. Роль нынешнего кризиса другая: он свидетельствует о повороте в судьбе не только пузыря на жилищном рынке, но и сверхпузыря. Те, кто продолжал настаивать на том, что кризис субстандартных кредитов являлся несистемным феноменом, попросту не понимали сути ситуации. Кризис на этом рынке был лишь спусковым крючком, инициировавшим сдувание сверхпузыря.

Хотя теперь вполне ясно, что предыдущие кризисы служили успешными тестами, позволившими развиться сверхпузырю, роль и важность нынешнего кризиса ясны гораздо меньше. Я предполагаю, что этот кризис знаменует собой окончание определенной эры — но это лишь мое предположение, а не факт и не научный прогноз. Такое предположение требует обоснования.

Гипотезу о сверхпузыре подтверждает множество фактов. Условия выдачи кредитов (особенно потребительских) были упрощены до крайности. Особенно это касается США и некоторых других развитых стран, например Великобритании и Австралии. Сказанное вполне применимо и к коммерческим кредитам, особенно связанным с коммерческой недвижимостью и выкупом бизнеса за счет заемных средств (laveraget buyouts). Однако эти же условия были присущи и прежним кризисам. Впервые я выдвинул этот аргумент в книге «Кризис мирового капитализма», написанной во время кризиса развивающихся стран 1997 года. Время показало, что я был не прав. Невозможно предсказать, какие новые методы кредитования могут быть придуманы и какие новые источники средств могут быть найдены. К примеру, в условиях нынешнего кризиса лишь немногие банки смогли восполнить нехватку капитала за счет суверенных фондов (sovereign wealth funds). Аналогичным образом после обвала на фондовом рынке 1987 года Япония активно развилась как кредитор и инвестор «последней надежды». При необходимости Федеральная резервная система всегда сможет напечатать еще больше долларов. В связи с этим мнение о том, что мы не имеем новых источников финансирования, не выглядит убедительным.

Более показателен тот факт, что сегодняшний кризис затронул не отдельные сегменты рынка, а всю финансовую систему целиком. День ото дня становится все яснее, что нынешний кризис не будет очередным успешным тестом. Усилия финансовых организаций, направленные на приведение в порядок разбалансированных рынков, не увенчались успехом. Центральные банки успешно накачали банковскую систему средствами, повысив уровень ликвидности, однако механизмы перекачки денег от банков к компаниям были нарушены гораздо серьезнее, чем во всех прошлых случаях, и их нормализация займет гораздо большее время. В первый раз со времен Великой депрессии международная финансовая система оказалась на грани полного разрушения. Вот в чем заключается существенное отличие нынешнего финансового кризиса от прошлых.

Центральные банки, так же как и раньше, прилагают усилия к тому, чтобы избежать цикличности. Их реакция немного запоздала по нескольким причинам: они верили в то, что кризис на рынке субстандартных кредитов носит локальный характер, и были обеспокоены вопросами, связанными с моральным риском. Так или иначе, банки не отреагировали вовремя. Но как только стало ясно, что проблемы финансового сектора могут затронуть реальную экономику, финансовые учреждения были, как всегда, готовы оказать денежную и фискальную поддержку. Их способность стимулировать экономику ограничена тремя факторами. Во-первых, финансовые инновации быстро двигались вперед все последние годы, при этом некоторые из недавно созданных рынков и финансовых инструментов доказали свою несостоятельность, и последствия их деятельности еще надо распутывать. Во-вторых, снизилась готовность всего остального мира продолжать держать активы в долларах. Это ограничивает способности финансовых учреждений воплощать политику, направленную против цикличности, потому что она может привести к отказу игроков от доллара и вызвать к жизни призрак неконтролируемой инфляции. США оказались в положении, напоминающем положение стран на периферии. Другими словами, некоторые из преимуществ неподконтрольности системы потеряли свой смысл. В-третьих, капитал банков серьезно пошатнулся, и они больше не способны справиться с ситуацией при нынешнем уровне собственных рисков. Их основным приоритетом является снижение рисков. В результате они не могут и не хотят передавать своим клиентам средства, полученные в виде финансового стимулирования от ФРС. Эти три фактора делают замедление экономики практически неизбежным, и в итоге то, что казалось успешным тестом, превращается в окончание старой эры.

Определенные мной три фактора, тесно связанные с тремя дефектами, позволили развиться сверхпузырю. Именно они дали ему исключительную силу. Но не следует уделять сверхпузырю чрезмерное внимание. Мы не должны наделять его магической силой, подобной «силе рынка» в восприятии Рейгана. В процессах подъема и спада нет ничего заранее определенного или неотвратимо происходящего. Это всего лишь одно из выражений рефлексивной взаимосвязи, характеризующей финансовые рынки, и оно не происходит в изоляции. Время от времени о каком-то событии начинают говорить так много, что складывается ощущение, что это событие происходит без связи с другими. Так было в случае с пузырем на жилищном рынке, но даже в этом случае выведение на рынок таких синтетических инструментов, как обеспеченные долговые обязательства (СDО), производные от них СDО^2 и бумаги индексных фондов, изменило сам ход событий. Как мы уже увидели, сверхпузырь имеет более сложную природу, так как включает в себя другие пузыри и находится под влиянием множества внешних факторов, к которым относятся бум на товарных рынках, укрепление Китая и т.д. Более подробно я скажу о них позднее, когда попытаюсь воссоздать историю развития сверхпузыря. Здесь же необходимо предостеречь тех, кто желает поместить ход событий в заранее заданные рамки: при таком подходе вне зоны внимания останутся многие важные факторы. Правильным будет, напротив, видоизменять рамки восприятия в зависимости от хода событий. Действуя таким образом, я и пришел к идее сверхпузыря.

Рефлексивность

Говоря о новой парадигме, я имею в виду не модель подъема-спада, а теорию рефлексивности. Модель подъема-спада представляет собой лишь убедительный пример действия рефлексивности. Она описывает поведение рынка, прямо противоречащее превалирующей в настоящее время парадигме, согласно которой рынки стремятся к равновесию. Особенно убедителен этот пример сейчас, когда рынки находятся в шатком состоянии. Превалирующая парадигма не в состоянии объяснить происходящее, а теория рефлексивности вполне может это сделать. Именно вера в стремление рынков к равновесию привела к нынешнему шаткому состоянию, позволив регуляторам отказаться от исполнения их обязанностей в надежде на то, что рыночные механизмы смогут самостоятельно отойти от крайностей. Идея, что цены хотя и могут случайным образом колебаться, но всегда приходят к некоему среднему значению, лежала в основе синтетических финансовых инструментов и моделей инвестирования, находящихся сейчас в таком плачевном состоянии.

Теория рефлексивности отличается от теории равновесия, которая считается научным методом по определению научного метода Карла Поппера. Теория равновесия содержит универсально применимые обобщения, способные, подобно концепциям естественных наук, дать определенные прогнозы и объяснения. Теория рефлексивности не считается научным методом. Она утверждает, что рефлексивность в случае возникновения привносит элемент неопределенности в обычный ход событий. А это означает, что поиск теорий, способных дать определенный прогноз, не имеет смысла.

Я верю, что теория рефлексивности может объяснить происходящее сейчас лучше, чем превалирующая парадигма, однако должен признать, что она не в состоянии делать то, на что не способна старая парадигма. Теория рефлексивности не может предложить обобщений в принятом для естественных наук смысле. Она утверждает, что социальные процессы в корне отличаются от природных явлений; важную роль здесь играет мышление участников, чьи искаженные представления и неверное понимание вносят неопределенность в ход событий. Следовательно, поступательное развитие событий не определяется универсально применимыми законами, а происходит вследствие рефлексивного взаимодействия между мнениями участников и реальным положением дел. Теория рефлексивности может объяснить происходящее, но с меньшей долей вероятности предсказывает будущее. Это сильно отличается от того, что принято ожидать от научных теорий. Следовательно, теория рефлексивности требует пересмотреть то, как ученые, занимающиеся социальными науками (особенно экономисты), воспринимают окружающий мир. По этой причине рефлексивность пока не стала общепринятой парадигмой. Возможно, глубина нынешнего финансового кризиса обусловит прорыв в этой области.

Моя теория существует вот уже двадцать лет, но до сих пор не получила серьезного признания. Даже у меня возникали сомнения в ее важности. Стоит признать, что я не был достаточно точен и последователен в ее толковании и даже сейчас мог бы сделать свою работу лучше. Но я больше не сомневаюсь в том, что предлагаемая мной парадигма может объяснить нынешний ход событий лучше, чем превалирующая сейчас. Время покажет, как далеко она сможет продвинуться. Я сделал все, что может сделать один человек. Теперь необходимо участие других. Поэтому я и написал эту книгу.

Согласно новой парадигме, события на финансовом рынке лучше всего рассматривать в историческом контексте. Прошлое определено однозначно, будущее не определено. Следовательно, гораздо проще объяснить, как ситуация пришла к нынешнему состоянию, чем предсказать, куда она приведет в будущем. Сейчас действуют несколько рефлексивных процессов; а это означает, что количество возможных исходов чрезвычайно велико. Но даже объяснения исторических событий наталкиваются на трудности. История, хоть она однозначно определена, наполнена столькими деталями, что ее невозможно объяснить, если не остановиться на процессах и отдельных событиях, которые мы в состоянии охватить. И здесь может оказаться полезной гипотеза о сверхпузыре. При изучении истории выдвигаемая гипотеза способна помочь в выборе заслуживающих внимания событий и их последствий.

Гипотеза о сверхпузыре может применяться для создания детальной финансовой истории послевоенного периода, приведшей к нынешнему кризису. Однако это не является целью моей книги, и мне не под силу это сделать. Тем не менее в следующей главе я расскажу о собственном опыте работы на финансовом рынке на протяжении последних 55 лет. Думаю, это будет более интересным, чем детальное историческое исследование. Затем я попытаюсь сделать на основании моего опыта прогноз. Я зафиксировал свои взгляды на развитие ситуации с начала 2008 года, а также их последующие изменения. Этот эксперимент в режиме реального времени призван пролить свет на то, как мой подход работает на практике. А после этого я скажу немного о возможных политических действиях в ответ на развитие событий.

Глава 6

Автобиография удачливого спекулянта

Благодаря своему 55-летнему опыту работы на финансовых рынках я помню все этапы их развития. За это время рынки неоднократно менялись до неузнаваемости. Многое из того, что сейчас считается недопустимым, в прежние времена являлось естественным или даже неизбежным. Широко распространенные в настоящее время финансовые инструменты и технологии финансирования были невозможны в прошлые времена, и наоборот. Я помню, как, работая арбитражным трейдером варрантов и конвертируемых облигаций, мечтал о создании варрантов, которые были бы не привязаны к самим акциям, но также торговались бы на рынке; однако, разумеется, тогдашние правила этого не позволяли. Я даже и представить не мог такое разнообразие синтетических инструментов, которое сейчас обращается на биржах.

В период после окончания Второй мировой войны финансовая отрасль играла в экономике роль, существенно отличающуюся от сегодняшней. Деятельность банков и рынков серьезно регулировалась. Пропорция кредитования к объему всей экономики была существенно ниже сегодняшнего уровня, гораздо меньшими были и суммы займов относительно величины их обеспечения. Условием ипотеки являлся как минимум 20%-ный первоначальный взнос плательщика в счет оплаты, а займы под залог акций могли проводиться в жестко ограниченных рамках, согласно которым сумма займа не могла превышать 50% стоимости обеспечения. Кредиты на покупку автомобилей, также требовавшие первоначального взноса, часто заменялись схемами лизинга, по которым такие платежи не требовались. Кредитных карт не существовало, а кредиты без обеспечения были крайне редки. Финансовые компании составляли лишь малую долю в структуре рыночной капитализации американского фондового рынка. Лишь немногие акции финансовых компаний входили в листинг Нью-Йоркской фондовой биржи. Большинство акций банков торговалось вне биржи, зачастую по предварительной договоренности.

Международные финансовые сделки жестко контролировались в большинстве стран, а объемы движения капиталов между странами были достаточно низкими. Бреттон-Вудские учреждения были как раз и основаны для стимулирования международной торговли и преодоления проблем, связанных с недостаточным объемом международных частных инвестиций. Эти организации появились после консультаций с британской делегацией, возглавлявшейся Джоном Мейнардом Кейнсом. Британцы выступили с предложением, а американцы с ними согласились. Акционерами Бреттон-Вудских учреждений стали правительства развитых стран, однако Соединенные Штаты оставили за собой право вето.

Хотя официально международная финансовая система оставалась привязанной к золотому стандарту, фактически в качестве международной валюты стал выступать американский доллар. Цена золота фиксировалась в долларах. В течение некоторого времени страны Британского содружества оставались привязанными к фунту стерлингов, однако в связи с обесценением фунта стерлинговая зона постепенно сошла на нет. После войны стала заметна острая нехватка долларов, и Соединенные Штаты активно использовали план Маршалла для ускорения возрождения Европы. Постепенно нехватка долларов исчезла, а вследствие создания Европейского экономического сообщества и возрождения Японии (механика которого впоследствии имитировалась «азиатскими тиграми») возникла обратная ситуация. Совместный эффект масштабного оттока капитала, торгового дефицита и войны во Вьетнаме поставил доллар в сложную ситуацию. Тем не менее жесткий контроль международной финансовой системы оставался в руках развитых стран, среди которых доминировали США. Отказ от привязки доллара к золоту, юридически оформленный 15 августа 1971 года, позволил доллару остаться основной валютой, в которой центральные банки держали свои резервы.

Я начал свою карьеру в 1953 или 1954 году в качестве стажера в одном из лондонских торговых банков, где и изучил принципы арбитража, торгуя акциями. Суть арбитража состоит в умелом использовании в своих интересах небольших различий в ценах, возникающих на разных рынках. Международная торговля в то время проводилась в основном на рынках нефти и золота, где применялась особая валюта, известная как курсовые стерлинги (switch srerling) или премиальные доллары (premium dollars). Официальные курсы валют были зафиксированы, однако при проведении операций с капиталом курс в зависимости от уровней предложения и спроса мог превышать официальный.

В 1956 году я переехал в Соединенные Штаты. После создания Общего рынка возник живой интерес к инвестициям в европейские ценные бумаги, и я начал активно работать в качестве трейдера, фондового аналитика и продавца. Этот бизнес прекратился довольно неожиданно, после того как в 1963 году президент Джон Кеннеди ввел так называемый уравнительный налог на процентные доходы (interest equalization tax), означавший 15%-ную наценку на покупку иностранных ценных бумаг за границей. Постепенно я стал переключать свое внимание на американские ценные бумаги, сначала как аналитик, а затем как управляющий хеджевым фондом. (Я принадлежу к первому поколению управляющих хеджевыми фондами. Когда этот процесс только начинался, нас было не больше десятка.)

Как аналитик я замечал постепенное пробуждение банковской отрасли. В 1972 году я написал отчет под названием «Шанс роста для банков» ("The Case for Growth Banks"). В то время банки считались самыми неповоротливыми учреждениями: их руководство еще находилось под влиянием потерь 1930-х годов, и основным их желанием было сохранение безопасности, порой в ущерб росту или извлечению прибыли. Структура отрасли была практически заморожена регулирующими актами. Выход банков за пределы одного штата был запрещен, а в некоторых штатах запрещено было даже создание сети банковских отделений. Скучный бизнес привлекал лишь скучных людей, и в отрасли практически не наблюдалось движения или развития. Инвесторы, ориентированные на рост капитала, практически повсеместно игнорировали ценные бумаги банков.

В своем отчете я утверждал, что инвесторы не замечают начавшихся изменений в банковской отрасли, в частности появления нового поколения банкиров, получавших обучение в бизнес-школах и воспринимавших бизнес с точки зрения финансовых результатов. Духовным центром новой школы мышления стал First National City Bank под руководством Уолтера Ристона, а люди, получившие «крещение» в этом банке, разлетались по всей стране и занимали лидирующие позиции в других банках. Возникали новые типы финансовых инструментов, а некоторые банки начали более агрессивно использовать свой капитал и демонстрировать неплохие показатели прибыли. Лучшие из банков достигали возврата на капитал в размере 13%. В любой другой отрасли подобная величина возврата на капитал вкупе с ростом дохода на акцию более чем на 10% привела бы к тому, что акции компании продавались бы с существенной премией по сравнению со стоимостью актива, однако акции банков продавались практически без премии.

Тем не менее многие банки стали испытывать нехватку заемного капитала. Существовавшие правила не позволяли им далее увеличивать долю заемного капитала, поэтому для продолжения роста им требовалось увеличить собственный капитал. Именно в это время First National City Bank организовал деловой обед для фондовых аналитиков, что было поистине неслыханным событием в банковской отрасли.

Именно это побудило меня опубликовать мой отчет, в котором я утверждал, что акции банков находятся на пороге подъема, так как их руководителям есть что сказать рынку. Банковские акции и в самом деле достаточно хорошо выросли в 1972 году, и я смог заработать около 50% на цветущем букете акций растущих банков, купленных мной для моего хеджевого фонда.

В 1973 году случился первый нефтяной шок, и многие банки стали активно работать с нефтедолларами. Именно тогда возник рынок евродолларов и начался международный бум кредитования. Большая часть бизнеса была распылена за пределами США, и американские банки начали создавать холдинговые структуры, позволявшие избегать подотчетности американским регуляторам. Были созданы многочисленные новые финансовые инструменты и технологии финансирования, а банковский бизнес стал гораздо более изощренным, чем всего лишь за несколько лет до этого. В период между 1973 и 1979 годами происходил взрывообразный рост международного кредитования. Именно в это время зародился инфляционный бум 1970-х годов. США, правда, не участвовали в этом буме: страна страдала от стагфляции — комбинации растущей инфляции и высокого уровня безработицы.

Второй нефтяной шок 1979 года усилил инфляционное давление. Чтобы поставить инфляцию под контроль, Федеральная резервная система в октябре 1979 года приняла на вооружение монетаристскую доктрину Милтона Фридмана. Вместо того чтобы, как и прежде, контролировать краткосрочные процентные ставки, Федеральная резервная система установила целевые значения денежной массы и позволила ставкам федерального кредитования свободно колебаться. К моменту прихода к власти Рональда Рейгана ставки достигли рекордных высот.

Рейган верил в экономику, основанную на предложении, и военную силу. В первом же своем проекте бюджета он сократил ставки налогов и одновременно увеличил расходы на вооружение. И хотя его усилия были направлены на сокращение потребления внутри страны, объема имевшихся сбережений оказалось недостаточно для решения обеих задач. Путь наименьшего сопротивления привел к бюджетному дефициту.

Так как дефицит бюджета должен был финансироваться с учетом жестких ограничений по размеру денежной массы, процентные ставки вновь выросли до небывалых высот. Конфликт между фискальной и монетарной политикой привел вместо экономического развития к серьезной рецессии. Все это больно ударило по соседям: в августе 1982 года Мексика объявила дефолт по международным обязательствам, что послужило началом международного долгового кризиса 1980-х годов, истощившего Латинскую Америку и другие развивающиеся регионы.

Федеральная резервная система в ответ на кризис несколько ослабила сжатие денежной массы. Бюджетный дефицит в то время лишь начинал свой рост. Отпущенные тормоза привели к быстрому росту экономики, и ее возрождение было столь же сильным, сколь глубокой была недавняя рецессия. Этому способствовал рост потребления как в частном, так и в корпоративном секторе, отчасти подстрекавшийся банковской системой. Военные расходы только-только начали свой рост; американцы наслаждались ростом реальных доходов; корпоративный сектор получал свои преимущества от ускоренной амортизации и других налоговых послаблений. Банки с удовольствием выдавали кредиты, потому что практически любой новый кредит улучшал качество их кредитного портфеля. Спрос со стороны всех этих источников был настолько силен, что процентные ставки после небольшого снижения стабилизировались на исторических высотах, а затем продолжили свой рост. Вырос приток иностранного капитала — отчасти за счет высокой доходности финансовых активов, отчасти из-за доверия к фигуре президента Рейгана. Доллар усилился, и его усиление вместе с более высокими процентными ставками в США по сравнению с другими странами сделало переток активов в доллары практически неизбежным. Сильный доллар способствовал росту импорта, позволившего удовлетворить избыточный спрос и снизить уровень цен. Возник саморазвивающийся процесс, в котором сильная экономика, сильная валюта, большой дефицит бюджета и дефицит внешнего торгового баланса усиливали друг друга, что привело к неинфляционному росту. В книге «Алхимия финансов» я назвал такой цикл Имперским кругом Рейгана (Reagan's Imperial Circle), так как он позволял наращивать военную силу страны за счет привлечения товаров и капитала из-за границы. В центре царило благоденствие, а на периферии ситуация была поистине ужасной. Это был момент возникновения нынешнего дефицита текущего баланса США и восприятия Соединенных Штатов как потребителя «последней надежды», которое сохранилось с некоторыми корректировками и по сей день.

Международный долговой кризис был подавлен благодаря активным творческим действиям финансовых учреждений. Одного лишь предоставления средств для повышения уровня ликвидности было недостаточно. Суммы национального долга существенно превышали собственный капитал банков; если бы страны, находившиеся в сложной ситуации, прибегли к дефолту, это привело бы к банкротству всю банковскую систему. Последний раз в истории это случилось в 1932 году и называлось Великой депрессией. Подобного сейчас нельзя было допустить. Поэтому центральные банки вышли за пределы своей привычной роли и объединились, чтобы помочь странам-должникам. Сходный прецедент возник в Великобритании в 1974 году, когда Банк Англии отказался от контроля так называемых банков второго уровня, вместо того чтобы поставить под удар клиринговые банки, у которых банки второго уровня активно кредитовались. Однако во время кризиса 1982 года стратегия ослабления давления на должников впервые применялась на международном уровне.

Центральным банкам недоставало полномочий для претворения в жизнь такой стратегии. Требовались серьезные изменения, в которых принимали участие правительства всех стран-кредиторов, а ключевую роль играл Международный валютный фонд (МВФ). Планы спасения создавались для одной страны за другой. Обычно такие планы предполагали следующее: коммерческие банки берут на себя дополнительные обязательства, международные финансовые учреждения предоставляют необходимые средства, а страны-должники соглашаются принять суровые программы действий, чтобы улучшить свой платежный баланс. В большинстве случаев коммерческие банки осуществляли также дополнительное кредитование, что позволяло странам-должникам в срок расплачиваться по текущим обязательствам. Программы спасения явились серьезным достижением в рамках международного сотрудничества. В их деятельности принимали участие МВФ, Банк международных расчетов (Bank of International Settlements), ряд правительств и центральных банков и множество коммерческих банков (в случае с Мексикой их было более пятисот).

Я внимательно изучал этот кризис и способы его разрешения и был впечатлен глубиной предпринятых системных изменений. Я написал ряд отчетов, распространявшихся компанией Моrgan Stanley, в которых анализировал различные аспекты прорывных действий, предложенных международными финансовыми учреждениями. Я назвал эту систему Коллективной системой кредитования (Collective System of Landing). Участники держались вместе из страха перед возможным банкротством. А следовательно, сохранность долговых обязательств должна была быть обеспечена любой ценой. Это заставляло страны-должники полагаться только на самих себя: любые уступки с точки зрения обслуживания долга накладывали на них дополнительные обязательства. Страны-должники приняли предложение — как из-за того, что хотели сохранить доступ к рынкам капитала и избежать изъятия своих активов, так и из-за страха перед неизвестностью. Жесткие программы улучшили их торговые балансы, однако это улучшение не всегда соответствовало пропорциональному изменению уровня задолженности. Понимая эту проблему, банки создали резервы для покрытия невозвратных долгов. Однако на тот момент, когда я анализировал ситуацию в книге «Алхимия финансов», не было выработано никакого механизма, который позволял бы использовать эти резервы по отношению к странам-должникам без разрушения принципов, державших вместе всех участников процесса. Со временем проблема была решена путем выпуска так называемых Брейди-бондов, однако, пока решение не было найдено, Латинская Америка потеряла почти десятилетие возможного роста.

Ранее кредитные кризисы приводили к ужесточению регулирования по отношению к нарушителям, чтобы не допустить подобного впредь. Однако рыночный фундаментализм, доминировавший в годы правления Рейгана, привел к обратному эффекту: банкам в США была предоставлена еще большая степень свободы в том, кому давать деньги. Практически все ограничения, налагавшиеся на банки со времен Великой депрессии, были постепенно сняты. Банкам было позволено расширять филиальную сеть, сливаться с банками из других штатов и запускать новые направления бизнеса. Различие между инвестиционными и коммерческими банками становилось все менее заметным, пока не исчезло совсем. Под угрозой санкций со стороны Коллективной системы кредитования банки старались убирать займы со своих балансов, придавая им другую форму и продавая в виде производных продуктов инвесторам, над которыми не было столь жесткого контроля и давления со стороны регулирующих органов. Были изобретены изощренные финансовые инструменты и новые способы не показывать активы на балансовых счетах банков. Именно здесь и зародился сверхпузырь.

Новые финансовые инструменты и технологии трейдинга и финансирования обладали одним фатальным недостатком: они базировались на предположении, что финансовые рынки стремятся к равновесию. Считалось, что временные отклонения носят случайный характер, а значения в конце концов достигают некоего среднего. Вследствие этого предполагалось, что прошлое будет определять будущее. При этом не принималось во внимание то, что сами новые инструменты и технологии до неузнаваемости изменили механизмы функционирования финансовых рынков. Я могу засвидетельствовать это на собственном опыте: вернувшись к работе на рынках в начале 1990-х годов, я долго не мог найти свое место на них.

Я датирую возникновение глобализации и сверхпузыря 1980 годом, когда к власти пришли Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Последовавший за этим период пронизан срывами, время от времени возникавшими в отдельных сегментах рынка. Рост международных заимствований 1970-х годов привел к международному долговому кризису 1982 года. Чрезмерное использование портфельного страхования привело к беспрецедентному падению фондового рынка в октябре 1987 года. Портфельное страхование предполагало использование knock-out опционов, которые вследствие их широкого распространения не могли исполняться без того, чтобы не вызвать катастрофического обвала. Сходные эпизоды возникали, хотя и в меньшем объеме, и на других рынках (такая же проблема возникла с обменным курсом доллара к японской иене). «Нарезка» ипотечных кредитов на отдельные транши привела к мини-обвалу траншей «токсичных отходов» в 1994 году, от чего пострадало несколько компаний. Российский дефолт в рамках кризиса развивающихся стран в 1998 году привел к банкротству Long-Term Capital Management (LTCM), очень крупного хеджевого фонда, использовавшего большие займы при осуществлении биржевых сделок, а это уже угрожало стабильности всей финансовой системы. Федеральной резервной системе пришлось понизить учетные ставки и организовать спасательную операцию силами кредиторов LTCM. Все эти инциденты не привели к реформам в сфере регулирования; напротив, способность системы выдержать стрессы лишь усилила позиции рыночного фундаментализма и привела к дальнейшему ослаблению влияния регуляторов.

Затем в 2000 году случился крах технологического пузыря, а за ним последовала террористическая атака 11 сентября 2001 года. Чтобы избежать рецессии, ФРС снизила учетную ставку до 1% и сохраняла ее до июня 2004 года. Это привело к росту пузыря в жилищной отрасли, в которой финансовые инновации играли основную роль. Чем больше рисков распределено, тем большие риски можно принять. К сожалению, риски переносились с тех, кто был хорошо о них осведомлен, на тех, кто был знаком с ними в меньшей степени. Что еще хуже, новые методы и инструменты были столь изощренными, что регулирующие органы оказались не в состоянии оценить связанные с ними риски. Им пришлось пользоваться методами оценки риска, разработанными организациями, создавшими эти инструменты. Действующее международное соглашение по банковскому надзору Ваsel 2 позволяет крупным банкам полагаться исключительно на собственные системы оценки рисков. Нечто подобное произошло и с рейтинговыми агентствами, призванными оценивать надежность финансовых инструментов. Им пришлось полагаться на расчеты авторов этих инструментов.

Я считаю произошедшее поистине шокирующим примером отказа регуляторов от исполнения своих обязательств. Если они понимали, что не в состоянии оценить риски, то не должны были разрешать подотчетным им организациям выпускать эти инструменты на рынок. Модели оценки рисков, разработанные банками, были основаны на предположении о стабильности самой системы. Однако вопреки убеждениям фундаменталистов стабильность финансовых рынков отнюдь не гарантирована; она поддерживается как раз за счет активных действий регуляторов. Положившись на расчеты рисков, сделанные участниками рынков, регуляторы фактически подняли якорь и инициировали неконтролируемую кредитную экспансию. В частности, на основе анализа прошлого рассчитывается показатель портфельных рисков (value-at-risk, VAR). В случае бесконтрольной кредитной экспансии прошлое более не может служить указанием к оценке настоящего. Расчеты VAR допускали отклонения в два-три раза больше стандартных, и такие серьезные отклонения возникали с пугающей частотой. Этот предупреждающий сигнал был в целом проигнорирован как регуляторами, так и участниками рынка. Все, что они сделали, — это добавили в свои системы несколько стресс-тестов, чтобы измерить, насколько они готовы к неожиданностям.

Точно так же создатели различных синтетических ипотечных ценных бумаг исходили из предположения, что ценность жилья в США в целом не будет сокращаться; допускались отклонения в отдельных регионах, однако рынок в целом понимался как стабильный. Вот почему казалось, что ценные бумаги, риск которых распределен между регионами, более стабильны, чем индивидуальная ипотека. Это предположение не допускало мысли о наличии огромного пузыря в жилищной отрасли, распространившегося на всю страну.

Регулирующие учреждения должны были это понимать. Время от времени им следовало вмешиваться, но они опасались морального риска. Однако когда карты были выложены на стол, они поняли, что теперь должны заниматься спасением организаций, слишком больших для того, чтобы просто позволить им рухнуть. Они знали, что их вмешательство приводит к асимметричным действиям участников рынка и дальнейшему росту кредитной экспансии. Однако они были столь увлечены превалировавшим на рынке фундаменталистским настроением и собственными успехами, что искренне поверили в способность рынков к саморегулированию. Именно это и позволило кредитной экспансии стать неуправляемой.

Кредитную экспансию проще всего ограничить именно на этапе активного роста. Обычно центральные банки реагируют на инфляцию, связанную с ростом цен или заработков, но не пытаются предотвратить инфляцию, вызываемую ростом стоимости активов. Алан Гринспен много говорил о своем недовольстве «иррациональным изобилием» на фондовом рынке в декабре 1996 года, но не пошел дальше слов. Гринспен понимал суть экономических процессов лучше, чем большинство экспертов, и прекрасно знал, как использовать манипулятивную функцию при выражении своих взглядов. В свое время я был поражен его динамичным и ориентированным на будущее подходом, являвшим собой полную противоположность подходу руководителей европейских центральных банков. Тем не менее его можно упрекнуть в том, что его политические взгляды (во многом сформировавшиеся под влиянием Айн Рэнд) повлияли на его деятельность на посту руководителя Федеральной резервной системы в большей степени, чем это было приемлемо. Он поддержал инициативу Буша о сокращении налогов американской верхушки, составлявшей лишь 1% от всего населения страны, а также защищал точку зрения, что дефицит бюджета необходимо уменьшать за счет урезания социальных расходов и осмотрительного подхода к тратам. Не исключено, что и удержание федеральной учетной ставки на уровне 1%, когда это уже не имело смысла, было каким-то образом связано с выборами 2004 года. Поэтому ответственность за развитие пузыря в сфере недвижимости может лежать и на нем.

Бен Бернанки не обладает манипулятивными навыками Гринспена, он скорее теоретик. Так же как и руководитель Банка Англии Мервин Кинг, он был глубоко озабочен проблемой моральных рисков, и во многом именно это беспокойство определило их запоздалую реакцию на лопнувший в 2007 году пузырь в жилищной отрасли.

Уполномоченные организации упорно отказывались видеть нарушения или опасные тенденции в ипотечной отрасли, а также недооценивали степень ее влияния на реальную экономику. Вот почему действия ФРС были столь несвоевременными: она имела все полномочия для регулирования ипотечной отрасли, но не занималась регулированием. Казначейство также оставалось пассивным в течение всего периода развития кризиса и активизировалось, когда было уже поздно. Новые правила работы для ипотечной отрасли появились лишь тогда, когда отрасль рухнула. Регуляторы потратили много времени на создание добровольного объединения кредиторов, призванного урегулировать ситуацию. Этот подход неплохо работал во времена международного долгового кризиса 1980-х годов, но лишь потому, что у центральных банков была возможность напрямую влиять на вовлеченные в процесс коммерческие банки. Нынешний же кризис несоизмеримо сложнее, так как ипотечные кредиты разделены на части, упакованы в форме других финансовых инструментов и проданы — а организовать добровольное сотрудничество среди неизвестных участников крайне сложно, если вообще возможно. Создать так называемый супер-SIV для снижения рисков, связанных с прежними SIV, не удалось. А попытки оказать содействие людям, которые сталкиваются с внезапным скачком процентных ставок, наступающим через 18 месяцев (по окончании действия предложенных им льготных ставок кредитования на первое время), окажут лишь ограниченный эффект. Компании, оказывающие услуги, связанные с ипотекой, перегружены и не имеют достаточных финансовых средств для добровольной реструктуризации задолженностей. Под угрозой находятся примерно 2,3 миллиона человек, многие из которых были обмануты недобросовестными кредиторами. В целом кризис в жилищной отрасли будет иметь долгосрочные социальные последствия. Вряд ли нынешняя администрация справится с этой ситуацией. Разбираться с мрачной реальностью придется следующей администрации. И будущее покажет, насколько мрачна эта реальность.

Я наблюдал за развитием пузыря на жилищном рынке со стороны, так как не принимал активного участия в управлении моими фондами. После того как мой партнер, управлявший фондом, покинул его в 2001 году, я трансформировал хеджевый фонд в менее агрессивно управляемый инструмент — попечительский фонд, основной задачей которого стало управление активами учрежденных мной организаций. Большая часть средств была передана под контроль сторонних управляющих. Тем не менее я ясно видел, как разрастается сверхпузырь, и опасался плохого финала, который я предсказывал еще в книге, опубликованной в 2006 году. Я не был одинок в своих опасениях. Сообщество инвесторов раскололось на старомодных, вроде меня, и молодое поколение, умевшее работать с новыми инструментами и верившее в них. Разумеется, и среди них попадались исключения, наподобие Джона Полсона, который приобрел страховку от случая дефолта на рынке субстандартных ипотечных кредитов, что принесло ему значительную прибыль относительно уплаченной им страховой премии. Я даже пригласил его на ужин, чтобы узнать, как ему удалось это сделать.

Когда в августе 2007 года разразился кризис, я посчитал ситуацию слишком опасной, чтобы продолжать доверять управление моим состоянием кому-то другому. Я вернулся к контролю, создав «макротрейдинговый» счет, дававший фонду значительную возможность противостоять позициям, открытым другими игроками. Я считал, что развитый мир, в особенности Соединенные Штаты, движутся к серьезным проблемам, однако существовали и внушительные позитивные силы в других концах света, в особенности в Китае, Индии и некоторых странах — экспортерах нефти и других видов сырья. Мы смогли выстроить значительные инвестиционные портфели на фондовых рынках этих стран. Я хотел защитить их путем открытия значительных коротких позиций на рынках развитого мира. Для этого я мог использовать лишь простые инструменты, такие как индексные бумаги и валюты, потому что мне не хватало детального понимания. Но даже в этом случае стратегия оказалась достаточно успешной. В ней были и взлеты, и падения. Степень колебаний рынка выросла многократно, и мне потребовалась немалая выдержка, чтобы не закрыть свои короткие позиции.

Глава 7

Мой взгляд на 2008 год

В книге «Алхимия финансов» я проводил эксперимент в режиме реального времени, в рамках которого документировал процесс принятия решений в качестве управляющего хеджевым фондом. Я повторю это упражнение в данной книге.

1 января 2008 года

Теория рефлексивности не позволяет делать никаких точных прогнозов. Однако она позволяет формулировать предположения о путях будущего развития.

Подходит к концу 60-летний период кредитной экспансии, основанной на способности Соединенных Штатов пользоваться своим положением в центре глобальной финансовой системы и контролем над всемирной резервной валютой. Нынешний финансовый кризис будет иметь более жесткие и долгосрочные последствия, чем любой аналогичный кризис в прошлом. Центральные банки, как и раньше, смогут временно повысить уровень ликвидности, поэтому острую фазу кризиса удастся преодолеть; мировая банковская система не рухнет, как это было в 1930-х годах. Однако во всех прежних случаях за кризисом следовал новый период экономического роста, стимулировавшийся легкодоступными деньгами и ростом новых форм кредитования. В этот раз рост возобновится гораздо позже. Способность

Федеральной резервной системы снизить учетные ставки будет ограничена нежеланием остального мира держать доллары и выраженные в них долгосрочные облигации. Некоторые новые финансовые инструменты показали свою несостоятельность, и их использование прекратится. Некоторые крупные финансовые учреждения объявят себя банкротами, а получать кредиты станет сложнее. Размер кредита относительно величины обеспечения, безусловно, снизится, а стоимость кредитования возрастет. Снизится желание занимать деньги и брать на себя риски. Один из основных источников кредитной экспансии — дефицит текущего торгового баланса США — сейчас находится на максимальном уровне. Все это приведет к негативным последствиям для американской экономики.

Можно ожидать долгосрочных изменений в принципе функционирования банков, в частности инвестиционных. Эти отрасли с 1972 года развивались в условиях слабого регулирования, что позволило им запустить на рынок некоторые более современные продукты. Я предполагаю, что этот тренд изменит свое направление. Регуляторы попытаются снова получить контроль над деятельностью финансовой отрасли. Насколько далеко они смогут продвинуться, зависит от степени разрушительности кризиса. Если речь пойдет о деньгах американских налогоплательщиков, в процесс будет вовлечен Конгресс США. В конце 1980-х годов акции финансовых компаний составляли 14% общего объема капитализации американского фондового рынка, в конце 1990-х годов этот показатель составил 15%, а пик в 23% был достигнут в 2006 году. Я рассчитываю, что в течение ближайших десяти лет этот процент существенно снизится. (По состоянию на 14 марта 2008 года он составлял 18,2%.)

Тем не менее нет оснований для предсказания длительного периода сокращения кредитования или экономического спада в мире в целом благодаря активной работе противоборствующих сил. Китай, Индия, а также некоторые нефтедобывающие страны находятся в периоде динамичного развития, которое вряд ли может быть существенно заторможено финансовым кризисом и рецессией в Соединенных Штатах. Рецессия в США будет смягчаться сама собой по мере снижения дефицита текущего платежного баланса страны.

Соединенные Штаты во времена правления администрации Буша-младшего не смогли удержать надлежащее политическое лидерство и в результате пострадали от существенного снижения власти и влияния в мире. Вторжение в Ирак тесно связано с ростом цен на нефть и отказом всего мира хранить свои валютные запасы в долларах. Рецессия в США вкупе с ростом в Китае, Индии и нефтедобывающих странах приведет к еще большему снижению влияния и силы Соединенных Штатов. Существенная часть денежных резервов, которые в настоящее время хранятся в виде обязательств правительства США, будет конвертирована в физические активы. Это приведет к продолжению бума на товарных рынках и создаст инфляционное давление. Снижение роли доллара как общепринятой резервной валюты будет иметь долгосрочные политические последствия и пробудит к жизни призрак слома существующего мирового порядка: мы будем вынуждены пройти через период высокой неуверенности и разрушения финансового благосостояния, пока не установится новая система.

Конечно, я теоретизирую. Но теория сама по себе, даже подкрепляемая фактами, не ведет нас вперед. Приходится перешагивать ее границы. Иными словами, пришло время догадок.

Сейчас, в начале 2008 года, я замечаю, что финансовый рынок слишком озабочен кризисом ликвидности и недостаточно осведомлен о долгосрочных последствиях ситуации. Центральные банки сделают все, чтобы обеспечить рынки ликвидностью. Они уже предоставили рынкам крупные суммы под залог более широкого набора инструментов обеспечения кредитов, чем когда-либо раньше. Поэтому можно предположить, что острая стадия кризиса скоро завершится, однако падение еще продолжится. И инвесторы, и население в целом неверно понимают ситуацию, полагая, что финансовые органы — Федеральная резервная система и правительство — сделают все возможное для предотвращения рецессии. Мне же представляется, что те не имеют подобного намерения: отчасти из-за бума на товарных рынках, отчасти из-за уязвимости доллара (и оба этих фактора взаимно усиливают действие друг друга). Сегодня мало кто хочет хранить сбережения в долларах; их держатели готовы диверсифицировать свои активы. Спрос на главную альтернативную валюту, евро, уже поднялся до небывалых высот, и есть большие основания для продолжения этого роста. Рост курса китайского ренминби (также называемого юанем) относительно евро привел к огромным торговым трениям между Китаем и Европой, и процесс еще не завершился. Я полагаю, что курс ренминби будет продолжать расти, и, возможно, с еще более высокой скоростью. Премия по форвардным сделкам с ренминби уже составляет свыше 8% годовых, и мне представляется, что реальный курс будет еще выше, хотя я пока и не могу сказать, насколько. Действия китайских руководителей сложно просчитать, но есть ряд причин, по которым им стоит двигаться в этом направлении. Самая важная состоит в угрозе протекционизма со стороны США, а теперь еще и Европы. Рост курса валюты позволяет снизить напряжение, связанное с избыточным положительным торговым балансом. Он также помогает снизить ценовую инфляцию, которая становится для Китая реальной проблемой. Так как инфляция зависит в основном от цены импортируемой нефти и продовольствия, рост курса национальной валюты является прямым противоядием от этого. В прошлом существовало серьезное противодействие высокому курсу ренминби со стороны сельскохозяйственного сектора; но с ростом цен на продовольствие оно уже не будет значимым. И это к лучшему. Однако рост курса ренминби ведет к возникновению проблем, смысл которых многие не понимают до конца.

Проблема Китая заключается в том, что реальная стоимость денег уже стала почти отрицательной, а ускоренный рост курса валюты лишь ухудшает ситуацию. Это приводит к созданию пузыря, связанного с активами. Процесс уже начался. Наблюдается подъем в сфере недвижимости, фондовый индекс Шанхайской биржи вырос на 97% в 2007 году, а с июля 2005 года (когда закончился четырехлетний «медвежий» тренд на рынке) рост составил 420%. По причинам, о которых я подробно расскажу чуть ниже, этот пузырь находится лишь на начальном этапе развития, однако в будущем избежать финансового кризиса станет крайне сложно.

Проблема США состоит в том, что рост ренминби приведет к росту цен в розничных сетях, подобных Wal-Mart. Небольшая инфляция в условиях рецессии может быть и полезной, однако Федеральная резервная система должна озаботиться стабильностью валюты. Я думаю, что ФРС будет постепенно снижать учетную ставку (возможно, на 0,25% по итогам каждого заседания Комитета по операциям на открытом рынке), однако в какой-то момент ставки по долгосрочным кредитам не снизятся, как ожидается, а начнут подниматься. В этот момент ФРС и достигнет пределов своей способности стимулировать экономику. Опять-таки я не знаю, когда именно этот момент наступит, но предполагаю, что все начнется скорее раньше, чем позже.

В большинстве экономических прогнозов указывается, что возможность рецессии составляет менее 50%. Такая логика мне непонятна. Через пять лет жилье будет стоить как минимум на 20% дешевле, чем сейчас, — то есть цены будут соответствовать доходам американских семей. Причем сначала цены упадут даже ниже нормы, что позволит расчистить рынок. Пока что, как показывают статистические данные, улучшения на рынке не происходит. Падения такого масштаба обязательно влияют на объемы потребительских расходов, занятости и деловой активности в целом.

Единственной противостоящей этому силой мог бы стать сильный экспорт, но в условиях общего замедления роста во всем мире его объем также будет снижаться. Величина потребительских расходов оказалась на удивление эластичной, и заметно заблуждение в сторону положительного видения будущего: 65% владельцев домов ожидают умеренного роста их стоимости. Согласно моей теории подъема-спада, в дальнейшем участники рынка будут оценивать ситуацию негативно (также заблуждаясь на этот счет), пока экономика не вернется к нормальному состоянию. Неясно, находимся ли мы в процессе рецессии сейчас, но я не сомневаюсь, что мы скатимся в нее в 2008 году.

Еще не до конца понятно, что произойдет с финансовыми учреждениями. По итогам года обнаружится ряд неприятных сюрпризов, а рецессия приведет к дальнейшему развалу. Учреждениям есть что терять. СDО, привязанные к коммерческой недвижимости (в особенности к крупным розничным торговым центрам), могут легко рухнуть. Банки торговали кредитными дефолтными свопами, привязанными к их балансовым счетам, так что с развитием рецессии не исключен ряд дефолтов. Рынки не будут уверены до конца, знают ли они обо всех негласных обязательствах. Крупнейшие инвестиционные банки до сих пор старательно пополняли свои балансы за счет увеличения капитала (в основном за счет суверенных фондов), и это позволяло считать, что банковская отрасль может быть спасена. Но аппетиты инвестиционных банков могут в скором времени насытиться. И тогда риски будут перенесены на тех, кто не осознает их в полной мере, и цена, которую заплатят первые инвесторы, может оказаться слишком высокой.

Скорее всего, Европа пострадает так же сильно, как и Соединенные Штаты. В особенно уязвимом положении находятся Испания, имеющая собственный пузырь в области недвижимости, и Великобритания, с учетом важности Лондона как финансового центра. Европейские банки и пенсионные фонды даже больше, чем американские, перегружены сомнительными активами, а завышенный курс евро и фунта стерлингов негативно повлияет на европейскую экономику. Японская экономика также развивается не очень хорошо. Вместе взятые, развитые страны составляют 70% всей мировой экономики. Тем не менее я не уверен, что вся мировая экономика попадет в состояние рецессии. В нефтедобывающих странах и ряде развивающихся экономик превалирует положительная динамика. Принято считать, что, когда Америка чихает, простужается весь мир. Это было справедливо раньше, но не теперь.

Китай проходит период радикальной структурной трансформации, которую усиливает пузырь в сфере активов вместе с отрицательными реальными процентными ставками. Государственные предприятия передаются в частное владение, в результате крупные пакеты акций предприятий нередко попадают в руки их руководителей. Толковые руководители госпредприятий ранее были вынуждены подрабатывать на стороне; теперь же им гораздо выгоднее зарабатывать деньги для компаний, которые начинают переходить в их собственность. Акции компаний, обращающиеся на Шанхайской фондовой бирже, могут показаться переоцененными (цена акции может в сорок раз превышать ожидаемые доходы будущего года), но такая стоимость вполне может стать оправданной, если изменится мотивация руководства этих компаний. Несомненно, пузырь уже формируется, однако пока находится на ранней стадии, и его развитие поддерживают достаточно мощные силы. Экономическая элита готова с радостью поменять нынешние приработки на владение собственностью, которую можно передать своим наследникам. Менеджеры огромного количества компаний жаждут освобождения от государственной собственности и делают все, чтобы этот процесс не прервался. Нет ничего более выгодного, чем инвестирование в пузырь на ранних этапах его развития.

Я посетил Китай в октябре 2005 года и, хотя уже не занимался активными инвестициями, заметил огромные возможности для инвестирования, возможно, лучшие, которые я видел за время своей карьеры. Китайская экономика росла в течение последнего десятилетия более чем на 10% ежегодно, однако корпоративные доходы росли с меньшей скоростью. После небольшого периода эйфории, свойственного всем развивающимся рынкам, рынок акций начал двигаться по «медвежьему» тренду, сохранявшемуся в течение последних четырех лет. Лишь недавно правительство объявило схему, по которой в течение двух лет принадлежащие государству пакеты акций будут выведены на рынок. Возможно, это был шанс всей моей жизни, но я не хотел возвращаться к активному управлению деньгами, а кроме того, не мог найти надежного китайского партнера. Мы произвели некоторые инвестиции в Китай, но, как всегда, недостаточные. С тех пор индекс Шанхайской биржи вырос более чем на 400%.

Китай оказывает значительное влияние на экономику других развивающихся стран. Его сырьевые аппетиты огромны, и развитие китайской экономики явилось основной причиной подъема в отрасли транспортировки сырья и сухих грузов. Несмотря на ожидаемое снижение темпов роста мировой экономики, цена железной руды (основным потребителем которой является Китай) может вырасти в следующем году минимум на 30%. Китай начал активно скупать добывающие, перерабатывающие и нефтяные компании. Также он готов к пролонгации долгосрочного кредита на льготных условиях для африканских стран. Китай вступил в борьбу с Западом за право направлять финансовые потоки в Африку и стал основным торговым партнером многих государств этого континента. (Также он понемногу становится основным виновником развития парникового эффекта, но это не относится напрямую к обсуждаемому нами вопросу.)

Несомненно, рецессия в развитом мире негативно повлияет на объем китайского экспорта, однако сама экономика Китая, его инвестиции и экспорт в третьи страны смогут компенсировать этот эффект. Темпы роста снизятся, но рост пузыря, подогреваемый отрицательными реальными процентными ставками, продолжится. Фондовый индекс не будет расти так же быстро, как в прошлом году (не исключено, что он вообще не будет расти), однако продолжатся новые эмиссии и нарастание объема самого рынка. Более выраженной станет структурная трансформация экономики. Убыточные государственные предприятия начнут исчезать, а доминировать станут так называемые «супергоспредприятия» — компании, созданные на основе прежних госпредприятий, хорошо управляемые и имеющие реальное подкрепление высокой цене своих акций в виде активов, полученных от материнской компании. Процесс отчасти будет напоминать то, что я называл манией слияния в главе «Олигополизация Америки» в книге «Алхимия финансов», но будет гораздо более драматичным. Он определенно закончится в ближайшие годы, и не факт, что плохо. По моему мнению, Китай сможет преодолеть нынешний финансовый кризис и следующую за ним рецессию и наберет значительную силу.

Долгосрочная перспектива Китая выглядит неопределенной. Не вызовет удивления, если развивающийся в настоящее время пузырь приведет к финансовому кризису через несколько лет. Я уже давно сказал, что коммунизм в Китае придет к концу вследствие капиталистического кризиса. И наоборот, трансформация Китая в страну с капиталистической экономикой может произойти и без финансового кризиса. В любом случае Китай бросит вызов превосходству США гораздо раньше, чем ожидалось, когда Джордж Буш был избран на пост президента. Это будет настоящим ударом для Project for a New American Century! Одной из важнейших задач новой администрации станет увязка интересов растущего Китая с устоявшимся мировым порядком.

На Рождество 2006 года я посетил Индию и был впечатлен потенциалом для инвестирования в этой стране — еще большим, чем в Китае. Индия — демократическая страна с властью закона. Кроме того, инвестировать в Индию легче с технической точки зрения. Основные рыночные показатели с того времени возросли в разы. Например, темпы роста Индии тогда составляли 3,5% в год (чуть выше, чем темпы прироста населения), сейчас же почти удвоились. Основы экономической реформы были заложены нынешним премьер-министром Манмоханом Сингхом в его бытность министром финансов почти десять лет назад. Потребовалось некоторое время для изменения динамики развития экономики в стране, катализатором чего явилась успешная деятельность по аутсорсингу услуг в области информационных технологий. В прошлом году Индия обеспечивала примерно половину вновь созданных рабочих мест в этой отрасли во всемирном масштабе, но даже сейчас численность людей в этой отрасли составляет менее 1% от величины всего занятого населения страны. Отрасль уже прошла пик своей прибыльности. Наблюдается нехватка квалифицированного труда, а норма прибыли снижается из-за роста курса национальной валюты. Тем не менее положительная динамика распространилась на всю экономику.

Наиболее ярким примером является рост бизнеса братьев Амбани. Когда их отец, основатель Reliance Industries, умер, братья разделили его империю между собой и теперь пытаются превзойти друг друга. Их деятельность распространяется на множество сфер: нефтепереработку, нефтехимию, добычу природного газа на шельфе Индии, финансовые услуги, даже производство мобильных телефонов. Добыча газа позволит Индии оставаться независимой с точки зрения обеспечения энергоносителями на протяжении следующих нескольких лет. Мукеш Амбани использует деньги, полученные от нефтегазового бизнеса, для развития сети Reliance Retail, поставляющей продукты питания непосредственно от производителей конечным потребителям; этот проект позволяет более чем вполовину сократить наценку для конечного потребителя.

И хотя инфраструктура Индии отстает от китайской, инвестиции в экономику этой страны начинают расти — как за счет роста накоплений внутри страны, так и за счет притока капитала из нефтедобывающих стран Персидского залива, в которых работает много выходцев из Индии. Поэтому я ожидаю, что индийская экономика будет развиваться нормально, хотя нельзя исключать коррекции на фондовых рынках, связанной с тем, что результаты уже не столь выдающиеся, как прежде.

Еще один источник силы мировой экономики находится в некоторых нефтедобывающих странах Ближнего Востока (я не рассматриваю в этой книге российский рынок). Они аккумулируют резервы с потрясающей скоростью: в 2006 году их прирост составлял 122 миллиарда долларов, расчетная величина прироста 2007 года оценивается примерно в 114 миллиардов долларов, а общий уровень — около 545 миллиардов долларов. Эти страны готовы вкладываться в различные активы (а не только в облигации, номинированные в долларах США), в каждой из них созданы суверенные фонды, размер активов которых быстро растет. Страны Персидского залива приняли решение инвестировать в собственную экономику, чтобы развивать доступ к дешевым источникам энергии, строить нефтеперегонные и нефтехимические предприятия, расширять производство алюминия и т.д. Единственным фактором, сдерживающим это развитие, является нехватка рабочей силы и оборудования. Решив благодаря своим конкурентным преимуществам эти проблемы, страны вполне могут стать доминирующей силой в этих отраслях. Власти эмирата Абу-Даби решили создать метрополис, способный конкурировать с Дубаем. Имея резервы в объеме, превышающем триллион долларов, и население в размере 1,6 миллиона человек (80% из которых иностранцы), они вполне могут себе это позволить. Ускоренное развитие создало инфляционное напряжение, а следовательно, и основание для отказа привязки валют к доллару. Кувейт уже это сделал, но другие страны, в особенности Саудовская Аравия, отказались последовать за ним — во многом из-за сильного политического давления со стороны Вашингтона. Привязка к доллару вкупе со внутренней инфляцией привела к появлению отрицательных реальных процентных ставок. Фондовые рынки стран Персидского залива оправляются от серьезного краха, последовавшего за первоначальной эйфорией, а отрицательные реальные процентные ставки привлекают капитал из-за границы, точно так же как в Китае.

В этом и заключается негативный эффект привязки к доллару, хотя в странах Персидского залива (не включающих в данном случае Кувейт) нет системы валютного коридора. Я считаю, что динамика их развития достаточно сильна — несмотря на политические риски, вызываемые позицией Ирана, — и позволит выдержать общемировое замедление. Любое снижение процентных ставок в Соединенных Штатах усилит желание Востока отказаться от привязки к доллару.

Важными игроками международной финансовой системы становятся суверенные фонды. Их размер в настоящее время составляет, по некоторым оценкам, около 2,5 триллиона долларов, и они быстро растут. Они уже инвестировали 28,65 миллиарда долларов в ослабленные финансовые учреждения. (Для сравнения: Китай разместил в Африке 5 миллиардов долларов.) Можно ожидать, что суверенные фонды смогут превратиться в кредиторов и инвесторов «последней надежды», — чем-то это будет напоминать роль, которую играла Япония после краха фондового рынка в 1987 году. Однако суверенные фонды более диверсифицированы, чем тогдашние японские финансовые учреждения; видимо, пути их дальнейшего развития будут расходиться. Скорее всего, финансовый кризис повысит степень заинтересованности стран Запада в таких структурах. Не стоит забывать о политическом противодействии, с которым столкнулась китайская госкорпорация China National Offshore Oil Corporation, пытавшаяся приобрести Unocal, или DP World, компания из Дубая, желавшая получить контроль над американскими портами. Можно себе представить, с какой охотой суверенные фонды предпочтут инвестировать в развивающиеся страны, причем единственным ограничением будет лишь способность этих стран принять то или иное количество капитала. По всей видимости, это приведет к положительной динамике развития экономики стран, получающих капитал. Суверенные фонды, скорее всего, станут важнейшими заинтересованными сторонами и в экономике США, если не столкнутся с серьезными протекционистскими мерами.

Остается вопросом, в какой именно момент глобальное замедление превратится в глобальную рецессию. По всей видимости, развивающиеся страны переживут ее лучше, чем развитые. В ряде случаев можно ожидать периодических разворотов тенденции, когда инвестиции в добывающие отрасли могут привести к образованию избыточных производственных мощностей.

Лучшей стратегией в 2007 году было открытие длинных позиций на развивающихся рынках и коротких — на рынках развитых стран. Я ожидал сходного развития событий в 2008 году, с единственным исключением: я рассчитывал сместить акцент в своей стратегии на короткие позиции. В связи с тем, что мой фонд, прежде бывший в чистом виде хеджевым фондом, превратился в попечительский фонд, а моя роль в его управлении уменьшилась, я не считаю возможным рассказывать в деталях о структуре нашего инвестиционного портфеля, как я делал в книге «Алхимия финансов». Тем не менее я могу резюмировать мою инвестиционную стратегию на 2008 год в одном предложении: короткие позиции по американским и европейским акциям, десятилетним облигациям правительства США и американскому доллару; длинные позиции по акциям Китая, Индии и стран Персидского залива, а также валют, не привязанных к доллару.

6 января 2008 года

Эксперимент в режиме реального времени стартовал более удачно, чем мы предполагали. Мы зарабатываем деньги как на коротких, так и на длинных позициях, а также на валютах. Против нас работает только короткая позиция по десятилетним облигациям правительства США, но это было вполне ожидаемо: облигации и акции обычно движутся в противоположных направлениях. Я открыл позицию, предполагая, что делаю это слишком рано, но по мере ослабления доллара мое решение будет казаться все более правильным, а пока что оно снижает степень волатильности всего портфеля. Так как наш фонд является попечительским, а не обычным хеджевым фондом, наша система инвестирования достаточно проста: мы не вкладываем в какое-либо из направлений инвестирования более половины нашего капитала. Тем не менее стоимость фонда выросла за три дня торгов более чем на 3%.

Я начал думать о том, когда стоит закрывать короткие позиции. Очевидно, что время пока не пришло. Рынок только начал признавать угрозу рецессии; ему еще предстоит упасть ниже минимального уровня 2007 года. В следующие шесть месяцев следует ожидать скорее негативных сюрпризов. Я не верю в то, что действующая администрация способна предпринять какие-либо политические шаги, способные значительно улучшить ситуацию. Рынок может достичь дна быстрее, чем пройдет первое полугодие, но точный момент я угадать не могу.

10 марта 2008 года

Основная картина развития событий уже была нарисована в моем прогнозе на 2008 год, однако в последнее время произошло несколько небольших отклонений, которые привели к существенным последствиям как для общего хода событий, так и для нашей инвестиционной деятельности.

• Проблемы на финансовом рынке оказались серьезнее, чем я думал. Начали распадаться целые рынки, о существовании которых я даже и не догадывался, например рынки муниципальных облигаций, размер купона по которым определяется в ходе аукциона. Разрыв между кредитными ставками растет, так же как и потери участников рынка. Банки и брокеры подняли свою нормативную маржу, а хеджевые фонды, ранее ориентированные на заемный капитал, вынуждены перестраивать свою деятельность. Некоторые из них ликвидируются. Однако это еще не предел — пока что не произошло существенных событий на рынке кредитных дефолтных свопов. Скорее всего, на первый квартал 2008 года придется максимальное количество списаний вследствие убытков. Можно ожидать, что в последующих кварталах этот процесс продолжится, но не в таких масштабах.

• Товарные рынки оказались сильнее, чем я ожидал. Рост цен на железную руду составил 60%, а не 30, как я предполагал. Цена золота приближается к 1000 дол ларов за унцию.

• Федеральная резервная система повела себя жестче, чем я предполагал. Федеральная учетная ставка была снижена на беспрецедентную величину в 0,75% по ито гам внеочередной встречи 22 января и еще на 0,25% — по итогам плановой встречи 30 января.

• Несмотря на столь серьезные шаги, ФРС не могла понизить величину ипотечных ставок, но не по той причине, о которой я думал. Она расширяла кредитные спрэды, но не делала кривую доходности рынка обли гаций более крутой, вследствие чего ипотечные ставки продолжали расти. Доходность десятилетних облига ций правительства США резко упала, и наша короткая позиция стала обходиться нам слишком дорого.

• Индийский рынок испытал серьезное падение. Мы не смогли закрыть наши длинные позиции и, выра жаясь боксерской терминологией, получили «прямой удар в подбородок». Потери на индийском (и в еще большей степени китайском) рынке практически съели все доходы нашего макросчета. В результате мы практически ничего не заработали на наших инвестициях.

Увеличив размер нашей короткой позиции по доллару, американским и европейским индексным ценным бумагам и акциям финансовых организаций, а также несколько снизив размер коротких позиций по правительственным облигациям, мы смогли, как я считаю, выстроить сильную позицию на ближайшее будущее. Я ожидаю, что акции финансовых учреждений опустятся ниже январского минимума, однако рынок в целом останется на прежнем уровне. Не исключено, что эта ситуация приведет к активной скупке акций, однако я предполагаю, что в ближайшие месяцы рынок достигнет еще более низких значений.

У нашей компании появился новый руководитель управления инвестиций. Это позволит мне дистанцироваться от рынков. Мы собираемся закрыть все или некоторые наши короткие позиции в акциях финансовых компаний и, возможно, открыть длинные позиции по некоторым акциям, выигрывающим от слабого доллара, а затем открыть новые короткие позиции при начале ралли. Новый руководитель управления инвестиций хорошо знает рынок облигаций. Он аккумулирует некоторые индексы рынка закладных, имеющие высокий рейтинг, и намеревается потом увеличить наши короткие позиции по долгосрочным облигациям правительства.

16 марта 2008 года

Это была непростая неделя. Продолжился отток заемных средств из хеджевых фондов, некоторые из них были ликвидированы в принудительном порядке, что повлияло на снижение курса акций и увеличило кредитные спрэды. Доллар вновь упал до рекордных величин, евро преодолел уровень 1,55 доллара, а иена — уровень 100 к доллару. Усиливается давление на валютных рынках. Китайская валюта, так же как и валюты стран Персидского залива, все сильнее сопротивляется привязке к доллару. В четверг рынок начал подозревать, что компания Веar Stearns готова объявить дефолт по своим обязательствам, что заставило ФРС приступить в пятницу к ее спасению путем открытия кредитного окна для Веаr при посредничестве JP Morgan. Паника ощутима почти на физическом уровне. Мы вновь увеличили короткие позиции по доллару, но при этом начали играть против снижения на фондовом рынке и увеличили долю правительственных облигаций. В пятницу мы также купили несколько акций Веаr Stearns и продали несколько кредитных дефолтных свопов Веаr Stearns (мы впервые попробовали поиграть на этом рынке) в расчете на то, что Веar Stearns будет продана с аукциона Федеральной резервной системой в течение выходных.

Это окончательная ставка в игре, которая либо сыграет в понедельник, либо будет забыта навсегда. По состоянию на сегодняшний день результат нулевой; наш макросчет зарабатывает деньги, а остальная часть фонда несет потери. Мы можем лишь заключить, что наш портфель менее подвержен колебаниям, чем сами рынки. Было бы неплохо увидеть прибыль.

20 марта 2008 года

Еще одна неделя, наполненная событиями. Компания Веаг Stearns не была продана с аукциона — она была продана JP Morgan по цене 2 доллара за акцию. Мы были правы наполовину: мы заработали на кредитных дефолтных свопах, однако потеряли на акциях, так что четкого результата получить не удалось. Акционеры Веаr чуть ли не визжат от возмущения, но, по всей видимости, не имеют реальной силы. Мы забыли учесть тот факт, что Веаг не особенно любима истеблишментом, и ФРС с удовольствием воспользовалась случаем, чтобы отказаться от потворствования моральным рискам и наказать акционеров компании.

Рынки были шокированы решением ФРС, и в понедельник мы столкнулись с настоящим валом продаж. Мы воспользовались случаем, чтобы закрыть остававшиеся короткие позиции по финансовым бумагам, и к утру вторника практически не зависели от состояния рынка акций, поставив на то, что компания Lehman Brothers, на которую началась охота в понедельник, сможет выдержать испытание. Мы оказались правы, а после того как ФРС снизила ставки еще на 0,75%, началось лучшее ралли года. Ожидалось, что оно продлится несколько недель, однако фондовый рынок нарушил все правила и развернулся в среду. В каждом процессе подъема-спада наступает момент, когда кажется, что нормальные правила больше неприменимы, хотя это не всегда так. В этот раз ситуация была понастоящему необычной, что подтвердило мой тезис о том, что этот кризис не похож на другие. Помимо всего прочего доллар начал свое ралли во вторник, что принесло для макросчета некоторые убытки. С этого дня фонд будет убыточным до конца года. Долларовое ралли привело к закрытию спекулятивных позиций, иногда вынужденному, иногда техническому. Я планирую придерживаться прежних позиций, хотя и готов к дальнейшим потерям. Одно из преимуществ небольшой доли заемного капитала состоит в том, что я могу себе позволить такие убытки.

Я должен завершить свой эксперимент в режиме реального времени, так как моя рукопись должна быть направлена в издательство. Я бы предпочел завершить эксперимент с прибылью для всего фонда, а не только макросчета, однако для целей этой книги текущий результат представляется более приемлемым. Мы все находимся в периоде принудительного сокращения доли заемных средств в биржевых транзакциях и разрушения финансового благосостояния. Этого трудно избежать.

23 марта 2008 года

Когда я писал заключение к моей книге, то понял, чего можно ожидать до конца 2008 года. Именно это новое понимание будет руководить моими инвестиционными решениями. Я закончу мой эксперимент в режиме реального времени следующими словами.

По всей видимости, правительству США придется использовать средства налогоплательщиков, чтобы остановить дальнейшее снижение цен на жилье. Пока этого не произошло, снижение будет продолжаться и усиливать само себя: люди будут отказываться от домов, стоимость которых стала ниже обязательств по закладным; следовательно, все больше финансовых учреждений будут становиться банкротами, что приведет к росту рецессии и повсеместному отказу от доллара. Администрация Буша и большинство экономических прогнозов не учитывают того факта, что рынки могут толкать сами себя вниз точно так же, как они делают это при росте. Их ожидания, что жилищный рынок сам определит дно падения, сбудутся гораздо позже, чем они рассчитывают.

Глава 8

Некоторые рекомендации относительно дальнейшей политики

Думается, что давать рекомендации относительно дальнейшей политики сейчас рано. Во-первых, для взвешенных суждений нужно дистанцироваться от рынков, а я сейчас слишком вовлечен в их деятельность. Во-вторых, от нынешней администрации не следует ожидать слишком многого. Многие новые инициативы будут ждать нового президента, и представляется, что только представитель Демократической партии сможет изменить положение и повести нацию в другом направлении. В-третьих, ситуация крайне серьезна, и новые политические инициативы подлежат серьезному обсуждению. Поэтому все, что будет сказано ниже, стоит рассматривать в качестве предмета для размышления, а не однозначных выводов.

Очевидно, что рассвирепевшая и временно свихнувшаяся финансовая отрасль приносит беспорядок во всю экономику. В это необходимо вмешаться. Формирование кредитного рынка является по своей сути рефлексивным процессом. Для того чтобы избежать крайностей, этот процесс нужно регулировать. Однако регуляторы не только живые люди, но и бюрократы. Значительный перевес в сторону регулирования может существенно затормозить экономическую деятельность, поэтому большой ошибкой стал бы возврат к условиям, существовавшим после Второй мировой войны. Доступность кредита увеличивает не только производительность, но и гибкость и инновационность.

Мир полон неопределенности, и рынки смогут адаптироваться к изменяющимся условиям гораздо лучше, чем бюрократы. Однако рынки не просто пассивно адаптируются, но и активно участвуют в определении дальнейшего хода событий. Они могут создать нестабильность и неуверенность, поэтому так ценна их способность к гибкости. Это необходимо принять во внимание при формулировании макроэкономической политики. Для поддержания экономической стабильности рынкам следует уделить максимальное внимание.

Крайности на финансовых рынках во многом были связаны с неспособностью регуляторов осуществлять достаточный контроль. Некоторые из новых финансовых инструментов и методов базировались на неверных представлениях. Они показали свою несостоятельность и должны быть запрещены. Другие же позволяют распределить риски или обеспечить защиту от них, а следовательно, должны быть сохранены. Регуляторам следует лучше понять суть недавних инноваций и не предоставлять управление рисками самим участникам. Системные риски должны управляться регулирующими органами, которые должны получать достоверную информацию. Участники, в том числе хеджевые и суверенные фонды, а также другие организации, не являющиеся в настоящее время объектом контроля, должны предоставлять такую информацию, даже если им это кажется затратным и обременительным. По сравнению с издержками в результате разрушения системы эти затраты представляются несущественными.

Моральный риск является сложной, но разрешимой проблемой. Давайте признаем: когда финансовая система находится под угрозой, уполномоченные органы должны вмешаться в ситуацию. Это может не нравиться кредитным организациям, поскольку ограничивает прибыльность бизнеса, но они должны понять, что регуляторы, по сути, призваны их защитить. И за такую защиту нужно платить. Регуляторы же должны нести ответственность в случаях, когда ситуация выходит из-под контроля, а следовательно, должны предпринимать шаги по спасению участников рынка.

За последние несколько лет ситуация вырвалась из-под контроля: финансовой индустрии было позволено стать слишком прибыльной и слишком большой. Самым важным уроком нынешнего кризиса должно стать то, что уполномоченные учреждения должны контролировать не только объем денежной массы, но и процессы формирования кредитного рынка, условия кредитования. Монетаризм является неверной доктриной. Денежная масса и кредит не идут рука об руку. Нужно заботиться не только об инфляционной составляющей зарплат, но и о предотвращении возникновения пузырей, связанных с активами: ведь цены активов зависят не только от доступности денег, но и от желания кредитовать. Можно возразить, что обязанность контролировать стоимость активов заставит контролирующие органы выполнять слишком много рутинной работы. Это было бы так, если бы задача таких органов состояла лишь в механическом применении правил. Но их работа гораздо более сложна. Они вовлечены в тонкую игру управления ожиданиями и используют для этого все методы, присущие манипулятивной функции и направленные на изменение ситуации в своих интересах. Это настоящее искусство, и его нельзя ограничивать научными рамками. Алан Гринспен в свою бытность главой ФРС был настоящим мастером в применении манипулятивной функции. К сожалению, будучи слишком привержен рыночному фундаментализму, он применил свой талант для защиты неверной позиции.

И пузырь в жилищной отрасли, и сверхпузырь характеризуются крайне высокой степенью использования заемных средств. Это происходило при поддержке изощренных моделей управления рисками, которые позволяли оценивать известные риски, однако игнорировали неуверенность, присущую рефлексивности. Регуляторы обязаны были обеспечить контроль над степенью использования заемных средств даже ценой отказа от другой деятельности. И отчасти они его осуществляли. Существуют требования по нормативу маржинального капитала, хотя они и потеряли во многом смысл из-за огромного количества обходных путей. Ипотечные ценные бумаги и другие синтетические инструменты никогда не контролировались, так как были введены в действие в эру рыночного фундаментализма. Контроль уровня заемных средств в рыночных сделках снизит как размер, так и прибыльность финансовой отрасли, но такой контроль необходим в интересах общества.

Кредитный кризис мог бы быть ослаблен путем создания клиринговой организации или биржи кредитных дефолтных свопов. Рынок подобных контрактов составляет 45 триллионов долларов, и держатели контрактов совершенно не уверены в защищенности их контрагентов. В случае дефолта некоторые контрагенты, скорее всего, не смогут исполнить свои обязательства. Эта перспектива висит над рынком подобно дамоклову мечу, и, возможно, именно она повлияла на решение ФРС, не позволившее рухнуть Веаr Stearns. Создание клиринговой компании или биржи с адекватной структурой капитала и жесткими требованиями по уровню маржи, в ведение которой были бы переданы все существующие и будущие контракты, позволило бы разрешить нынешнюю ситуацию.

Что же делать с беспорядком, возникшим из-за лопнувшего пузыря на жилищном рынке? Обычные монетаристские и фискальные меры по противодействию цикличности можно применять, только пока они работают. В данном случае ограничиться ими не удастся. Поэтому представляется желательным позволить максимальному числу людей сохранить свои дома. Это относится и к держателям субстандартных закладных, и к тем, размер закладных которых превышает стоимость домов. Их можно считать жертвами пузыря на жилищном рынке, заслуживающими послаблений. Однако послабления могут оказаться коварными: дело в специфике ипотечных кредитов, ценность которых обеспечивается возможностью лишения заемщика права выкупа заложенного имущества. В большинстве других стран должники несут личную ответственность, а в Соединенных Штатах у кредиторов есть только один инструмент обеспечения выполнения обязательств — лишение права выкупа. С другой стороны, подобные лишения права выкупа снижают стоимость жилья и способствуют дальнейшему падению рынка. Кроме того, они достаточно затратны для всех вовлеченных сторон и приводят к раскручиванию негативных эффектов. Что можно сделать для балансировки этих факторов? Решению этого вопроса я посвятил больше всего времени. Я даже привлек мой фонд, Институт «Открытое общество». Представляю вам свои предварительные выводы.

Примерно 40% из 7 миллионов выданных и не закрытых в настоящее время субстандартных кредитов подвергнутся дефолту в течение ближайших двух лет. Примерно таким же по объему будет дефолт закладных с опционом по платежам и других ипотечных кредитов с плавающей ставкой, однако здесь он продлится чуть дольше. Эти действия приведут к дальнейшему снижению цен на жилье. Цены, по всей видимости, будут падать ниже уровня долгосрочного тренда, пока не вмешается правительство.

Более чем когда-либо пострадают люди, которых затронул жилищный кризис. Есть серьезные основания полагать, что население старшего возраста подверглось воздействию наиболее циничных кредиторов: неспособность этой группы исполнять обязательства по кредиту непропорционально велика. Необычно широко затронуты и этнические группы. Учитывая, что владение домом является в США основным фактором, определяющим уровень зажиточности и дающим дополнительные возможности, кризис особенно заденет молодых профессионалов из этнических меньшинств. В соответствии с доктриной «общества, основанного на собственности» они направляли свои активы на покупку недвижимости.

Возьмем, к примеру, графство Принс-Джордж в штате Мэриленд, населенное преимущественно афроамериканцами. Это одно из самых преуспевающих графств в стране, однако количество случаев лишения права выкупа заложенного имущества здесь выше, чем где-либо еще в Мэриленде. Данные по Мэриленду показывают, что субстандартные кредиты имеются у 54% афроамериканских домовладельцев (для сравнения: среди испаноязычных домовладельцев доля заемщиков составляет 47%, а среди белых — 18%).

Лишение права выкупа задолженного имущества сокращает ценность и других домов, окружающих объект залога, что приводит к отказу от собственности еще большего количества домовладельцев, так как размер их закладных начинает превышать стоимость домов. В итоге дестабилизация затрагивает целые районы и влияет на развитие событий в других областях жизни, таких как уровень занятости, образование, здравоохранение и забота о детях. Дополнительные политические шаги, о которых я говорил выше, должны фокусироваться на решении таких проблем. Предпринятые в последнее время инициативы администрации Буша носят скорее имиджевый характер. С учетом ограничений, накладываемых действительностью, от этих инициатив практически ничего не останется.

Новый подход должен быть, с одной стороны, системным, а с другой — допускать индивидуальные решения. Если говорить о системном подходе, то мне кажется правильным подход конгрессмена Барни Фрэнка, хотя ему пока не удалось получить поддержку обеих партий. Он выдвигает два предложения, направленных на достижение правильного баланса между возможностью лишения права выкупа и ограничением применения этого права. Заметим, что шаги по установлению баланса должны предприниматься в определенной последовательности.

Во-первых, требуется изменить закон о банкротстве так, чтобы судебные власти имели право изменять условия ипотечного займа в отношении жилья, являющегося основным местом проживания граждан. Это заставит кредиторов добровольно изменять условия ипотечных кредитов, чтобы избежать вынужденного их изменения (так называемого cram down). Республиканцы возражают против такого шага, говоря о том, что его применение нарушит права кредиторов, а следовательно, сделает ипотечные займы более дорогими в будущем. Однако предложение Фрэнка относится лишь к займам, возникшим в период с января 2005 года по июнь 2007 года. Более того, существующий закон о банкротстве уже позволяет изменять условия ипотечных кредитов применительно ко вторым домам, и это не привело к существенному росту их цены.

Во-вторых, Фрэнк предлагает наделить Федеральную жилищную администрацию (Federal Housing Administration, FНА) правом выдачи гарантий, помогающих заемщикам в области субстандартных кредитов рефинансировать свою задолженность на более приемлемых условиях. Держатели первой закладной, получающие гарантии от Федеральной жилищной администрации, должны будут погасить не более чем 85% от текущей справедливой оценки дома. Чтобы компенсировать свои издержки по гарантиям, ФЖА получает в залог вторую закладную на собственность. В случае если заемщик продает свой дом или рефинансирует заем, он платит с суммы полученной при этом прибыли либо единовременный штраф за неустойку в размере 3% от балансовой стоимости первой закладной по данным баланса ФЖА, либо платежи с получаемой прибыли по снижающейся ставке (например, от 100% в первый год до 20% на пятый год и 0% далее). Если продажа дома или рефинансирование займа происходит по истечении пяти лет с момента получения гарантии от ФЖА, применяется только единовременная 3%-ная неустойка.

Добровольный характер действий в рамках предложения Фрэнка является одновременно и плюсом, и минусом. Хорошо то, что предложение сохраняет возможность лишения права выкупа заложенного имущества. Плохо то, что предложение относится лишь к небольшой части проблемных ипотечных кредитов: оно применимо лишь к заемщикам, доход которых в 2,5 раза превышает стоимость обслуживания долга. В то же время организации, выдавшие ипотечный кредит, предпочли бы принять в качестве полного возмещения сумму в размере 85% текущей рыночной стоимости домов и воздержаться от дальнейшей деятельности даже в случае роста их стоимости. Предложение Фрэнка относительно FНА может превратиться в закон еще до окончания президентского срока Буша, однако в существующем виде этот закон вряд ли окажет серьезное влияние на жилищный кризис: для того чтобы он работал, его положения должны быть существенно расширены. Изменения закона о банкротстве могли бы оказать серьезное влияние на улучшение ситуации, однако это предложение сталкивается с несогласием со стороны администрации Буша.

В отрасли ипотечного кредитования имеется множество юридических и практических препятствий, не позволяющих кредитующей стороне изменять условия субстандартных кредитов в условиях просрочки оплаты или дефолта. Кредиторы утверждают, что секьюритизация ипотечных кредитов усложняет контроль над индивидуальными кредитами, а «соглашения о создании пулов и их обслуживании» существенно ограничивают их возможности по пересмотру условий предоставления кредита. Однако основным препятствием является «война траншей». Различные транши даже в пределах одного кредита имеют разные процентные ставки: один транш может ориентироваться на погашение основной суммы долга, а другой — на погашение процентов. Кредиторы возражают против изменения условий ипотечных кредитов, так как одни транши подвергнутся большему удару, чем другие, а ответственность кредиторов по всем траншам одинакова.

Тем не менее в целом растет согласие с тем, что создание пулов и их обслуживание дают большую гибкость по сравнению с прежней ситуацией. Агентство Мооdу's подтверждает, что, несмотря на имеющиеся проблемы секьюритизации, увеличивается количество модифицированных ипотечных договоров, хотя их доля в общем объеме договоров, условия по которым подлежали пересмотру в 2007 году, составляет всего 3,5%. Следует уделять больше внимания качественному разъяснению и документированию преимуществ, создаваемых изменениями в договорах об ипотечном кредитовании: это убедит кредиторов заставить свои службы участвовать в этом процессе.

Заключение

Основная цель, которую я ставил перед собой при написании этой книги, состоит в том, чтобы продемонстрировать важность и применимость понятия рефлексивности. Нынешний момент можно считать крайне благоприятным. Превалирующая парадигма — теория равновесия — и ее политическое следствие, рыночный фундаментализм, не только оказались неспособны объяснить происходящее, но и ввергли нас в хаос. Нам необходима новая парадигма. Однако парадигма, которую предлагаю я, — признание рефлексивности — еще должна доказать свою ценность. До сих пор она не могла соревноваться с теорией равновесия, так как не была способна давать однозначные прогнозы. Вот почему экономисты не воспринимали ее серьезно. Теперь же, когда теория равновесия не смогла ни спрогнозировать ситуацию, ни дать ей объяснения, игровое поле несколько очистилось. Идея о том, что рефлексивность привносит элемент неуверенности в человеческие взаимоотношения в целом и в деятельность финансовых рынков в частности, заслуживает некоторого доверия. Однако теория еще должна показать, на что она способна. Я дал все объяснения, которые только могу. Я применил мою теоретическую концепцию для практических инвестиционных решений. И все равно я считаю, что мог бы сделать больше, если бы, сопоставив мою концепцию со всем моим жизненным опытом, попытался определить, что же ждет нас в будущем. Я заявляю о завершении прежней эры. На что же будет похожа новая эра?

Разумеется, об однозначных подходах не может быть и речи. Будущее зависит от того, какую политическую реакцию вызовет нынешний финансовый кризис. Тем не менее мы можем определить проблемы и проанализировать возможную политическую реакцию. Мы также можем достаточно определенно сказать, какой не будет новая эра. Период сокращения кредитования не будет столь же долгим, как период кредитной экспансии, начавшийся после Второй мировой войны. Процессы подъема-спада асимметричны: долгий и постепенно набирающий обороты подъем сменяется коротким и резким падением. Соответственно, основное снижение объемов кредитования произойдет в ближайшее время. Стоимость жилья уже упала примерно на 10%, и в следующий год, вероятнее всего, упадет еще на 20% или больше. Полные обороты набрал отток заемных средств из хеджевых фондов и банковских балансов; эти процессы не могут продолжаться с таким же размахом и дальше. Они могут получить дополнительный негативный импульс от рецессии или присущих ей процессов, однако можно ожидать, что приблизительно в течение года ситуация постепенно нормализуется. Завершение периода сокращения объемов кредитования приведет к временному облегчению, однако вряд ли мы еще раз увидим кредитную экспансию на прежнем уровне.

Хотя рецессия в США сейчас (в апреле 2008 года) представляется неотвратимой, пока что нет причин ожидать, что она будет глобальной. В других частях мира развиваются мощные силы, которые смогут противодействовать рецессии в Соединенных Штатах и замедлению экономического роста в Европе и Японии. Тем не менее ход экономического развития может привести к политическим шагам, способным нарушить нормальное развитие мировой экономики.

Следуя той же логике, я заключаю, что лопнувший сверхпузырь не означает, что новых пузырей не возникнет. Напротив, новые пузыри уже формируются. Бегство от доллара привело к повышению спроса на сырье и энергию. Законодательство в области биотоплива привело к росту в области сельскохозяйственного производства. А рост курса ренминби привел к тому, что реальные процентные ставки в Китае стали негативными, что обычно приводит к возникновению пузыря, связанного с активами.

Я утверждаю, что закончился длительный период относительной стабильности, основанной на роли США как доминирующей силы и доллара как основной международной резервной валюты. Я предвижу период политической и финансовой нестабильности, вслед за которым, я надеюсь, сформируется новый мировой порядок.

Сейчас я бы хотел объяснить один из постулатов моей концепции, которому до сих пор не уделял существенного внимания. Я говорил о постулате радикальной подверженности ошибкам, согласно которому все созданные людьми ментальные конструкции так или иначе ошибочны, хотя эти ошибки могут выявиться уже после существования конструкции в течение какого-то времени. При этом они способны существовать на протяжении долгого времени. Я также говорил о фундаментальном различии между социальными и естественными науками. Различие, в частности, выражается в том, что машины или механизмы, действующие на основании законов природы, не могут их нарушать; философы называют такие механизмы «четко определенными». Электростанции должны производить энергию, двигатели внутреннего сгорания — определенным образом сжигать топливо, ядерное оружие — высвобождать энергию, таящуюся в ядре атома, и так далее. Социальные конструкции работают по-другому; они существуют, если в их правильности убеждено значительное количество людей, причем прийти к такому убеждению они могут благодаря аргументации, традиции или принуждению. Поэтому социальные конструкции никогда не могут стать «четко определенными» ввиду органической неспособности их участников принимать решение исключительно на основании знания. Любой существующий режим имеет неразрешенные противоречия, а следовательно, быстро может быть заменен на другой, порой совершенно противоположный.

Подобными абстрактными утверждениями я пытаюсь объяснить то, с чем сталкивался в своей жизни. Я рос в достаточно стабильном окружении в семье из среднего класса. Затем я имел все шансы быть убитым нацистами, если бы мой отец не снабдил меня фальшивыми документами. Потом я застал начало коммунистических репрессий в Венгрии. После этого я жил чужаком в Великобритании, желая находиться в стабильном и самодостаточном обществе. Я видел, как за пятьдесят лет до неузнаваемости изменились финансовые рынки, и, будучи никем в начале жизни, все же сумел чего-то достичь.

Анализируя события прошлого, я замечаю, как приходят и уходят периоды стабильности. Сейчас я вижу, как заканчивается сравнительно стабильный период. Я вижу, что принятые в настоящее время точки зрения страдают от непоследовательности. В этом нет ничего нового. По сути, это неизбежно, и от этого нет лекарства. Возьмем, к примеру, систему валютных обменных курсов. Каждый валютный режим имеет свои недостатки. Жесткая привязка одной валюты к другой слишком немобильна и может легко привести к краху; управляемые же курсы и ползучие привязки склонны менять сам тренд, который они призваны сохранять. Я люблю шутить, что валютные режимы чем-то напоминают брачные узы: вы можете либо оформить отношения со своим партнером, либо оставаться холостым — все равно вам будет казаться, что тот вариант, который вы не выбрали, был бы для вас лучшим. Давайте посмотрим на существующий мировой порядок. Есть какая-то непоследовательность в одновременном существовании глобальной экономики и политических решений, основанных на принципах суверенитета. Такая непоследовательность была присуща эре, которая ныне подходит к концу, но которая в свое время благодаря доминированию Соединенных Штатов и доллару как международной валюте смогла создать ощущение стабильности. Однако произошло нечто, поставившее стабильность под большой вопрос. Политика администрации Буша поставила под угрозу политическое доминирование Соединенных Штатов, а нынешний финансовый кризис напугал всю международную финансовую систему и сильно уменьшил желание других стран держать свои резервы в долларах.

В моей модели подъема-спада условия, существенно отличающиеся от видимого равновесия, характеризуют поздние стадии развития пузыря, вслед за которыми должен произойти возврат к нормальному, более уравновешенному состоянию. Сверхпузырь не вписывается в мою модель подъема-спада, так как для него не существует нормальных, близких к равновесию значений, к которым должен произойти возврат. Мы стоим на пороге периода высокой неопределенности, при которой количество возможных исходов существенно выше, чем обычно. Основная неопределенность состоит в том, как будут отвечать власти США на сигналы, противоречащие их точке зрения.

Соединенные Штаты одновременно столкнулись с рецессией и отходом мира от доллара. Снижение цен на жилье, величина совокупного частного долга по ипотечным кредитам, потери в банковской индустрии и общая ее неопределенность могут привести экономику к саморазвивающемуся сокращению. Для борьбы с этой угрозой используется увеличение предложения долларовой массы. В то же время ослабление доллара приводит к инфляционному давлению, увеличивающему цены на электроэнергию, потребительские товары и продовольствие. Европейский Центральный банк, основная функция которого состоит в сохранении стабильности цен, неохотно понижает процентные ставки. Это приводит к противоречиям между денежной политикой США и ЕС и оказывает дополнительное давление на евро. Курс евро растет быстрее, чем курс ренминби, что приводит к напряжению в торговле между Европой и Китаем. Ожидается, что ренминби догонит евро в росте — как для целей противостояния американскому и особенно европейскому протекционизму, так и для того, чтобы снизить инфляцию, связанную с импортом в Китай. Это, в свою очередь, приведет к увеличению цен в американских супермаркетах типа Wal-Mart и еще сильнее станет давить на и без того затравленных американских потребителей. К сожалению, нынешняя администрация демонстрирует непонимание ситуации, в которой она находится.

В итоге падение цен будет продолжаться. Люди начнут отказываться от домов, стоимость закладных по которым превышает стоимость самих активов; все больше финансовых организаций станут объявлять себя банкротами, вследствие чего будут усиливаться и рецессия, и отказ от доллара. Администрация Буша и большинство экономических прогнозов не учитывают того факта, что рынки могут толкать сами себя вниз точно так же, как они делают при росте. Их ожидания, что жилищный рынок сам определит дно падения, сбудутся гораздо позже, чем они рассчитывают. Все закончится тем, что администрации, находящейся под властью идеологии рыночного фундаментализма и не готовой поделиться властью с Конгрессом, придется использовать деньги налогоплательщиков. Сейчас администрация предоставила право решения конфликта Федеральной резервной системе. Это непомерная ноша для организации, призванной решать вопросы ликвидности, а не состоятельности заемщиков. Осуществив операцию по спасению Веаг Stearns и внедрив недавнюю процедуру по кредитованию первичных дилеров под залог ценных бумаг, ФРС повысила рискованность собственного баланса. Я ожидаю, что будущая администрация сделает больше. А до тех пор я предвижу значительное политическое шатание и множество изменений. Управлять процессом или играть лучше рынка будет крайне сложно.

***

Выпуская в свет эту книгу, я полон дурных предчувствий. Я боюсь возникновения конфликта интересов — между мной как автором этой книги и теми, кто ее прочитает. На финансовом рынке царит состояние, близкое к панике. Люди хотят знать, что их ждет. А я не могу этого сказать, поскольку не знаю этого сам. Я хочу рассказать о совершенно другом — о состоянии человека.

Нам всем приходится принимать решения, не имея для этого достаточной информации. Мы смогли обуздать силы природы, и это делает нас сильными. Наши решения имеют огромное значение. Мы можем сделать много добра или много зла. Но мы так и не научились управлять сами собой. И поэтому наша жизнь наполнена неуверенностью и смертельным страхом. Мы должны лучше представить себе ситуацию. Сложно признать неопределенность как данность, и мы постоянно подвергаемся искушению избежать ее. Но попытка одурачить себя и других приводит к еще большим проблемам.

Я посвятил свою жизнь тому, чтобы лучше понять окружающую реальность. В этой книге я говорил о финансовых рынках, поскольку они являются лучшей лабораторией для тестирования моих теорий, и я очень торопился с изданием книги, так как именно сейчас становится очевидным, что неверное понимание происходящего привело нас к огромным проблемам. Это должно научить нас смотреть действительности в глаза. Разумеется, я не утверждаю, что именно в концепции рефлексивности содержится универсальная истина. Истина находится вне нашего познания — теория лишь исследует роль неверных представлений в формировании хода событий. Вряд ли это серьезно интересует людей в ситуации, когда на финансовом рынке царит неразбериха. Но я надеюсь, что читатели смогут уделить моей теории хотя бы немного внимания. Со своей стороны, надеюсь, что смог адекватно передать мое видение происходящего на финансовых рынках.

А закончить я хотел бы просьбой к читателям. Пусть для вас это будет не окончанием книги, а началом совместных усилий, направленных на лучшее понимание человека и его поведения. Мы получили контроль над силами природы, а как теперь научиться лучше управлять самими собой? Каким образом новая парадигма финансовых рынков сможет заменить существующую? Как должен регулироваться финансовый рынок? Как следует реформировать международную финансовую систему? Как бороться с глобальным потеплением и распространением ядерного оружия? Как выстроить новый, лучший мировой порядок? На эти вопросы нам всем придется искать ответ. Я надеюсь принять участие в оживленном обсуждении.

Выражение признательности

Обычно я рассылаю свою рукопись многим людям и адаптирую ее по их замечаниям. В этот раз у меня не было на это времени. Я смог получить ценные советы лишь от нескольких людей, имена которых я хотел бы назвать: Кит Андерсон, Дженнифер Чан, Леон Куперман, Мартин Эйкс, Чарльз Крусен, Джон Хайнманн, Марсель Касумович, Ричард Катц, Билл МакДоноу, Пьер Мирабо, Марк Ноттурно, Джонатан Сорос, Пол Сорос, Херб Штурц, Майкл Вашон и Байрон Вен. Я получил неоценимую помощь относительно философской части книги от Колина МакГинна, который детально прокомментировал текст и помог мне в разрешении нескольких концептуальных сложностей. Чарльз Моррис, книгу которого я от всей души рекомендую, разбирается в тонкостях синтетических инструментов гораздо лучше меня самого. Он вместе с Марселем Касумовичем помог мне в написании вступления и второй части книги. Сотрудники моего фонда Ракиба ЛаБри и Херб Штурц организовали встречу экспертов по проблеме запрета на выкуп заложенного имущества. Они совместно с Соломоном Грином и Дианой Моррис помогли мне сформулировать политические рекомендации по этому вопросу. Кит Андерсон снабдил меня графиками, использованными в главе 5. Мой издатель Питер Оснос и вся команда издательства Public Affairs сделали поистине невозможное, опубликовав электронную версию книги всего лишь через несколько дней после того, как я представил окончательный текст. Ивонна Шир и Майкл Вашон оказывали, как и всегда, исключительную помощь на протяжении всего проекта. Разумеется, вся ответственность за содержание этой книги лежит исключительно на мне самом.

Об авторе

Джордж Сорос — всемирно известный американский финансист, инвестор и филантроп. Сторонник теории открытого общества и противник «рыночного фундаментализма».

Состояние Джорджа Сороса оценивается в 7,2 миллиарда долларов. Согласно оценкам журнала Вusiness Week, на благотворительные цели за всю свою жизнь он пожертвовал более пяти миллиардов долларов, причем один миллиард из этих пяти пришелся на долю России.

Джордж Сорос заработал свое состояние с помощью игр на понижение («медвежья» тактика), в ходе которых он использовал свою теорию рефлексивности фондовых рынков. Согласно этой теории, решения о покупках и продажах ценных бумаг принимаются на основе ожиданий цен в будущем, а поскольку ожидания — категория психологическая, она может быть объектом информационного воздействия. Атака на валюту какой-либо страны состоит из последовательных информационных ударов через СМИ и аналитические издания в сочетании с реальными действиями валютных спекулянтов, расшатывающих финансовый рынок.

В настоящее время Сорос является председателем компании Soros Fund Management.

Сайт Джорджа Сороса: georgesoros.соm

Другие книги Джорджа Сороса

Тhe Age of Fallibility: Тhe Consequences of the War on Terror

Эпоха ошибок: Мир на пороге глобального кризиса. — М. :

Альпина Бизнес Букс, 2008.

The Bubble of American Supremacy: The Cost of Bush's War in Iraq

Мыльный пузырь американского превосходства. На что следует направить американскую мощь. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2004.

George Soros on Globalization

О глобализации. — М.: Эксмо, 2004.

Open Society: Reforming Global Capitalizm

Открытое общество. Реформируя глобальный капитализм. — М.: Инфра-М, 1999.

The Crisis of Global Capitalism: Open Society Endangered

Кризис мирового капитализма. Открытое общество в опасности. — М.: Инфра-М, 1999.

Soros on Soros: Staying Ahead of the Curve

Сорос о Соросе. Опережая перемены. — М.: Инфра-М, 1996.

Underwriting Democracy: Opening the Soviet System

Советская система. К открытому обществу. — М. : Политиздат, 1991.

The Alchemy of Finance: Reading The Mind of the Market

Алхимия финансов: Рынок: как читать его мысли. — М. : Инфра-М, 1996.

Примечания

1

Лондонская межбанковская ставка предложения (англ. London Interbank Offered Rate, LIBOR) — средневзвешенная процентная ставка по межбанковским кредитам, предоставляемым банками, выступающими на лондонском межбанковском рынке с предложением средств в разных валютах и на разные сроки — от одного дня до 12 месяцев. Ставка фиксируется Британской банковской ассоциацией начиная с 1985 года ежедневно в 11:00 по западноевропейскому времени на основании данных, предоставляемых избранными банками.

2

Спрэд — разница между ценой покупки и продажи ценных бумаг.

3

В начале 2009 года торговля CDS создала серьезные проблемы для евро. Задолженность ряда стран евроблока оказалась чрезмерной, и они столкнулись с перспективой снижения своих рейтингов соответствующими агентствами. Покупка контракта CDS увеличивает давление на эти страны вследствие роста издержек, связанных с займом, и снижает преимущества, вызванные членством в евроблоке. Это ставит под сомнение устойчивость евро. Кроме того, у евро есть и другая слабость, которая становится еще более значимой за счет действия рынка CDS.

4

Программа спасения проблемных активов (или так называемый план Полсо-на), принятая Конгрессом США в октябре 2008 года. Прим. ред.

5

Долг, возвращаемый только после полного обслуживания приоритетных (старших) долгов.

6

Федеральное агентство, созданное Конгрессом США в 1933 году для страхования депозитов, размещенных на счетах в банках. Поим, печев.

7

Финансированием торговли называется поставка товара с отсрочкой платежа до момента реализации. Обязательным условием подобного финансирования является доверие к партнеру и уверенность в устойчивости его бизнеса. Прим, перев.

8

Логические позитивисты делали исключение для аналитических утверждений наподобие «Холостяки — это неженатые мужчины», которые считали осмысленными. Впоследствии такое исключение привело к возникновению аналитической философии.

9

Эта мысль может быть понята превратно, как и случилось с одним из моих рецензентов. Именно поэтому я пишу этот комментарий. Говоря о состоянии «далеком от равновесия», я использую слово «равновесие» фигурально, совершенно не имея в виду, что есть некое стабильное равновесие, а процессы подъема и спада приводят к периодическим отклонениям от него. Я считаю, что равновесие представляет собой движущуюся цель, так как рыночные цены способны поколебать те самые фундаментальные основы, состояние которых они призваны отражать.

Content

Джордж Сорос
Первая волна мирового финансового кризиса:
Промежуточные итоги
Новая парадигма финансовых рынков

Предисловие

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

Вступление

Программа экономического подъема

Мой взгляд на 2009 год

Судьба новой парадигмы

Приложение

НОВАЯ ПАРАДИГМА ФИНАНСОВЫХ РЫНКОВ

Вступление

Общая картина кризиса в США

Часть 1 Перспектива

Глава 1 Основная идея

Глава 2 Автобиография неудавшегося философа

Глава 3 Теория рефлексивности

Глава 4 Рефлексивность на финансовых рынках

Часть 2 С чем связан сегодняшний кризис

Глава 5 Гипотеза о сверхпузыре

Глава 6 Автобиография удачливого спекулянта

Глава 7 Мой взгляд на 2008 год

Глава 8 Некоторые рекомендации относительно дальнейшей политики

Заключение

Выражение признательности

Об авторе

Другие книги Джорджа Сороса

Примечания