Анастасия ДРОБИНА

БАРЫНЯ УХОДИТ В ТАБОР

Пролог

Вечер 6 июля 1878 года был теплым и тихим. Красное солнце опускалось за Серпуховскую заставу, и последние лучи гасли один за другим на далеких куполах Данилова монастыря. Шумные толпы людей и скота, заполнявшие Серпуховку днем, сильно поредели, и в Москву тянулся лишь припозднившийся соляной обоз и цепочка богомольцев, а из Москвы катилась, подпрыгивая на ухабах, одинокая пролетка. Она миновала разбитые телеги с солью, оборванную и загорелую толпу «божьих людей» и остановилась посреди пустой дороги. Извозчик обернулся к седоку:

– Глянь, Трофимыч, вон они – ваши. Приехали, вылазь.

В полуверсте от дороги, над скошенным полем, поднимались дымки костров, виднелись цыганские кибитки, полотна шатров. Оттуда доносились гортанные голоса, ржание, лай собак.

– Нашли где встать, голоштанники, – кивнул извозчик на полосатый придорожный столб. – Им тут и горка, и речка – ночуй не хочу. А завтра всем шалманом на Конную заявятся. Не ходил бы, Трофимыч… Загуляешь – ищи тебя потом, мучайся. Поехали лучше до дому, Трофимыч, а?

«Трофимыч», которому на вид было не больше тридцати, отмахнулся и легко, по-мальчишески выпрыгнул из пролетки. Он был невысок, широк в плечах, одет в новую черную пару, из-под которой виднелась голубая шелковая рубашка и тянущаяся по животу золотая цепочка часов. Котелок был лихо сбит на затылок, из-под него буйно лохматились густые черные волосы.

Не сводя глаз с табора, пассажир протянул извозчику два гривенника.

– Держи. Завтра за мной приедешь. К нашим заскочи, скажи – в табор уехал. И того… нашим-то скажи, а Яков Васильичу – молчи. Понял?

– Чего не понять… – буркнул извозчик. – Не впервой. Ох, прости господи, вот гулящая душа… Не запей смотри!

– Не беспокойся, – донеслось уже с середины поля. Извозчик некоторое время не трогался с места, провожая глазами черный котелок, затем, кряхтя и поглядывая на темнеющее небо, принялся разворачивать лошадей.

На пути пассажиру пролетки попалась девушка лет двадцати в красном, прорванном на локтях платье. Она ползала на коленях по скошенному жнивью, собирая в подол рассыпавшуюся картошку. Ее небрежно заплетенные волосы падали вниз, и было видно, как под тканью платья по-птичьи двигаются худые лопатки. Услышав шаги, она быстро, как зверек, повернулась всем телом. С некрасивого лица блеснули настороженные глаза. Пришедший остановился, улыбнулся.

– Митро?.. – Девушка, вскочив, всплеснула руками. Картошка посыпалась на землю. – Дмитрий Трофимыч! Ты? Ты?!

– Я, девочка. Т’явес бахталы [1]. Как ваши, все здоровы?

– А что им будет? Ай, да я побегу скажу! Вот радость-то! Радость какая! – последние слова девушка выпалила уже на бегу, и вскоре ее красное платье мелькало у кибиток.

– Ромалэ, ромалэ! – зазвенело над полем. – Митро явья! [2]

Усмехнувшись, Трофимыч-Митро подобрал со жнивья несколько картофелин и пошел следом.

У стоящих полукругом шатров его встретила толпа: собрался чуть ли не весь табор. Цыгане сдержанно улыбались, шевелили кнутовищами скошенную траву, из-за их спин выглядывали босоногие женщины. Чумазые дети бесцеремонно рассматривали гостя.

– Т’явэн бахталэ, ромалэ, – обращаясь ко всем сразу, степенно сказал Митро, замедляя шаг. – О Ваня, Петька – здорово! Дядя Паша! Чтоб ваши кони сто лет сыты были!

Цыгане весело зашумели. К Митро протянулось сразу несколько рук, кто-то сунулся обнять, кто-то без обиняков пощупал золотую цепочку, одобрительно хмыкнув, кто-то во весь голос принялся распоряжаться:

– Эй, воды принесите, самовар, живо! Скорее вы, сороки! Что там с ужином? Перед гостем не позорьтесь, проклятые!

Женщины бросились к шатрам. Загалдевшим детям Митро сунул горсть конфет, пряники, дал несколько мелких монет, улыбнулся на благодарные слова матерей. Обернувшись на негромкий оклик, зашагал к крайнему шатру.

Дед Корча не встал навстречу гостю – лишь протянул морщинистую коричневую руку и жестом пригласил сесть рядом. Густые волосы с сильной проседью падали старику на плечи, усы и борода возле губ были желтыми от табака. В вырезе широко распахнутой рубахи мелькала загорелая грудь. Темно-карие, блестящие, по-молодому живые глаза улыбались гостю.

– Будь здоров, морэ. Снова к нам? Варька из-за тебя на весь табор раскричалась. Сейчас ужинать будем. Эй, Симка, трубку!

У огня суетилось несколько женщин. На окрик старика метнулась самая молодая из них, влетела в шатер, чинно вынесла из него длинную трубку, подала, перекидывая из ладони в ладонь, уголек из костра.

– Видишь – сына женил, – объяснил дед Корча, прижимая большим пальцем – сплошной мозолью – уголек в трубке. – Хоть и не принято невестку хвалить, но – чистое золото.

Молодуха вспыхнула, торопливо отошла к костру. Старик проводил ее довольным взглядом. Весь табор был семьей деда Корчи, и если число своих детей он помнил твердо – двенадцать, а подсчитывая внуков, колебался между четырьмя и пятью десятками, то невесток, зятьев, племянников и правнуков не пытался даже перечислить. Упомнишь их всех разве? Здоровы – и слава богу.

Митро опустился на вытертый до основы, покрывшийся росой ковер. Из уважения помолчал, дожидаясь, пока старик раскурит трубку, отыскал глазами Варьку. Та возилась над котелком у соседнего шатра. Поймав взгляд Митро, несмело улыбнулась и тут же, спохватившись, сжала губы, прикрывая некрасивые, выпирающие вперед зубы. Митро бросил ей подобранную картошку. Варька ловко поймала ее в фартук, высыпала в помятое ведро, понесла к огню.

Дед Корча выпустил изо рта клуб дыма. Покосившись на Митро, чуть заметно усмехнулся.

– Вижу, опять за тем же приехал.

– За тем же, – не стал отпираться Митро. – Голос… Голос ее жалко, понимаешь, морэ? Не в обиду будь сказано, только кому он тут нужен?

– Что, в хоре своих голосов не стало?

– Почему, есть… – Митро не мигая смотрел в бьющееся пламя. – Что Смоляко говорит?

– Илья-то? А что он скажет… Не знаешь его? Одни кони в голове. Весной на Кубани стояли, так он целый косяк откуда-то пригнал. Тем же месяцем на ярмарке сбыли, большие деньги взяли. Меняет, продает – настоящий цыган! Зачем ему в город?

– Кофарить [3] и в Москве можно.

– А как же, слышали… – в сощурившихся глазах старика пряталась насмешка. – Как понаедут в табор хоровые, в золоте все, носы до небес задирают – господа! А сами такие же кофари, как наши. Еще и не знаешь, кто на ярмарках громче орет. У ваших-то голоса покрепче!

Митро пожал плечами, промолчал. Над полем спускались сумерки. С недалекой речушки потянуло туманом, в небе робко, по одной зажигались первые звезды. Мимо шатра, смеясь и болтая, пробежала стайка девушек – рваные юбки, босые ноги, увядшие ромашки и васильки в спутанных косах. Одна из них окликнула Варьку, и та, вскочив, кинулась следом. В посвежевшем воздухе отчетливо слышалось стрекотание кузнечиков.

Со стороны реки донесся нарастающий конский топот. Дед Корча подмигнул Митро:

– Вон скачут. Поговори с ним сам, может, послушает.

Из тумана, ворвавшись в очерченный костром круг света, галопом вылетели всадники. С десяток молодых цыган, еще мокрых, взлохмаченных, на ходу попрыгали с лошадей, и тишина разбилась смехом, криком и ржанием.

– О, Митро! Арапо! [4] Чтоб тебе золоту счет потерять, здравствуй!

– Будьте здоровы, чавалэ. Чтоб ваши… – начал Митро обычное приветствие и, перебивая самого себя, вдруг со страстным стоном выдохнул: – О, дэвлалэ, дэвлалэ, дэвлалэ-э-э…

Одним могучим прыжком он вскочил с ковра. С расширившимися глазами сделал несколько шагов к лошади, которую сдерживал под уздцы один из парней. Зажмурившись, схватился за грудь, словно ему не хватало воздуха. Цыгане вокруг понимающе усмехнулись, отошли, давая посмотреть.

Это был красивый чагравый жеребец с тонкими, сильными ногами, крутой шеей и густой нестриженой гривой. Еще разгоряченный после скачки, он не желал униматься, перебирал копытами, просился на волю, умоляюще кося на хозяина фиолетовым блестящим глазом. Жадный, опытный взгляд бывалого кофаря мгновенно определил: порода! Митро проворно залез под брюхо коня, завертелся там, восхищенно вздыхая. Дрожащим от нежности голосом запросил:

– Но-о-ожку, дай, ножку, ножку… Ах ты, душа моя, красавец, солнышко… Ах ты, маленький, серебряный мой… Всех бы баб за тебя, сестер всех отдал бы… Ни одна, дурища, не стоит… Илья! Смоляко! Где взял?!!

Цыгане негромко рассмеялись, но Смоляко [5] даже не улыбнулся. Лишь пожал плечами и любовно отер круп коня рукавом рубахи. Он, как и сестра его Варька, не был красив. Крутые скулы, жесткий подбородок, большой нос с горбинкой, мохнатые брови, сросшиеся на переносице, делали Илью старше его двадцати лет. В черных чуть раскосых глазах никогда не мелькало улыбки. Темная, редкая даже для цыган смуглота лица полностью оправдывала прозвище. В курчавых волосах парня еще блестела вода, на груди, чуть ниже худых, сильных ключиц, светился крестик на истлевшем шнуре. С минуту он молча наблюдал за копошащимся под брюхом жеребца Митро. Затем спросил:

– Заночуешь там, брат? Скажи, Варька подушку принесет…

Цыгане грохнули хохотом. Взлохмаченный Митро выбрался на траву, встал, не сводя с коня глаз.

– Меняешь?! Душу положу! На колени встану!

Илья мотнул головой, но Митро не унимался:

– Двух донских трехлеток за него дам! Завтра на Конную приходи, поглядишь! Золото, а не кобылки, не пожалеешь! Дорогой ты мой, все, что хочешь, отдам! Ну – по рукам?

Илья отвернулся. Митро подозрительно сощурился, прикидывая – не пытается ли тот набить цену. Но некрасивое лицо парня не выражало ничего. Митро, разом сгорбившись, опустился на траву, огорченно вздохнул. Долго молчал. Наконец, собравшись с силами, выговорил:

– И черт с тобой. Сам катайся… Менял или так взял?

– Взяли под Орлом, у гаджо из усадьбы, – в голосе Ильи проскользнула чуть заметная хвастливая нотка. – Остальных продал. А этого… Ну не могу его менять!

– Еще бы… – Митро, не выдержав, снова встал, ласково погладил большую голову жеребца, бережно выпутал из гривы комок репейника. – Только таких лучше сразу сбывать, а то мало ль что…

– Месяц прошел. Не найдут.

С лошадей разговор сам собой перешел на московскую конную торговлю; в него охотно вступили и другие цыгане, кружком рассевшиеся у шатра деда Корчи. Над табором совсем стемнело, перед каждой кибиткой легли дрожащие круги света. Костры догорали, обращались в угли. По лицам цыган прыгали красные блики. Варька сидела у котелка, задумчиво мешала в нем ложкой. Поглядывая на шевелящиеся у полога шатра тени, запела:

Ай да, мири доля, мири бедная…

Пропадаю мэ, ромалэ, боже мой…

Сильный низкий голос поплыл по табору. Разговор у шатра деда Корчи прекратился. Митро оторвался от чагравого жеребца, обернулся, пристально посмотрел на Варьку. Вполголоса подтянул:

Пропадаю ни за что, хорошая моя…

Варька просияла и забрала вдруг так высоко и щемяще, что Митро, смущенно осекшись, умолк. Кто-то другой, от соседнего шатра, подхватил песню, затем вступили еще несколько голосов. Цыгане один за другим подходили к углям. Песня поплыла в черное поле, высоко над которым стояла луна. Митро слушал, закрыв глаза, силясь проглотить вставший в горле комок. «Ах, черт… Ах, черт…» – повторял он про себя. По спине бежали мурашки.

– Что, в Москве не так поют?

Митро вздрогнул, очнулся, повернулся на голос. Стоящий рядом Илья не пел. В темноте его лицо казалось совсем черным, ярко блестели белки глаз.

– Знаешь, чаво [6], кто ты? – помолчав, спросил Митро.

– Ну?

– Пень безголовый. Не обижайся. Сто раз я тебя просил! Сам знаешь, сколько наших на конных барышничают. Без лошадей не останешься, не бойся. А то, что Варька в хоре большие деньги будет получать, – забожиться могу.

– Опять? – сердито спросил Илья. – Я тебя тоже прошу – хватит с этим! Варьку – в город? Перед пьянью в кабаке кривляться? За деньги?!

– Да ты рехнулся?! – взорвался Митро. – Кто ее кривляться заставит, голова дубовая! Мозгами-то пораскинь, чаво, я дело говорю, а ты!.. Ну и сиди здесь, лошадям хвосты крути! Что ты здесь имеешь, сам скажи… Бричку эту? Шатер драный? Две клячи на трех ногах?!

– Клячи?! – взвился Илья. – У меня – клячи?! Сам ты на трех ногах!

Митро вскочил. Они стояли грудь к груди у догорающих углей, уже готовые вот-вот сцепиться. Но дед Корча негромко покряхтел, не поднимая головы, и Митро сразу пришел в себя.

– Молодой еще грозить мне, – сказал он спокойно. Отвернулся, заговорил о чем-то с подбежавшими цыганами и пошел с ними прочь.

Илья, сжав кулаки, смотрел ему вслед. У его ног на огне бешено бурлил котелок.

– Варька, ослепла?

– Вижу, – сдавленно сказала сестра, наклоняясь над варевом.

Илья сумрачно смотрел в огонь. Сквозь зубы спросил:

– Чего ревешь, дура?

– Ничего, – не поднимая головы, прошептала Варька. – Сейчас готово будет. Садись.

– Не хочу, – зло сказал он. Шагнул через угли, через котелок с шипящим и чадящим содержимым. И исчез в темноте.

От табора Илья ушел к реке. Здесь, на излучине, туман рассеивался, и серебристая лунная дорожка бежала по черной воде к заросшему камышом берегу. Тоскливо кричали лягушки. Над головками камышей бесшумной тенью пролетел лунь. Внезапный порыв ветра донес от табора отзвуки голосов, лошадиного ржания, а через минуту все стихло. Илья отошел к копне сена, сметанной кем-то у самого берега. Сел в сырую от росы траву, обхватил колени руками. Задумался.

За спиной послышались медленные шаги. Илья обернулся. Увидев приближающегося деда Корчу, растерянно вскочил.

– Сиди, – махнул рукой тот, с кряхтением опускаясь в траву. Но Илья не решался сесть, и старику пришлось потянуть его за рукав. – Садись, говорят тебе. Ну и роса сегодня! Завтра жарко будет…

Илья настороженно молчал.

– Что Арапо? Обиделся? – наконец спросил он.

– Много чести – обижаться на тебя. Совсем совесть потерял?

Илья опустил голову. Сорвал головку репейника, повертел ее в пальцах.

– Не хочу в город.

– Не хочет он… – хмыкнул старик. – Привяжут тебя там, что ли? Не понравится – вернешься. Мы зимовать все равно под Смоленск поедем. Тебе какая разница, где на печи лежать – там или в Москве? О сестре подумал бы…

– А что, я не думаю? – буркнул Илья. Отвернулся, уставился в темноту.

Они с Варькой родились в один день, в крестьянской избе. Мать зашла туда погадать и, внезапно почувствовав схватки, попросила разрешения прилечь на лавку. Стояла осень, ледяная, промозглая. Сжатые поля поливал дождь. Ганга мучилась родами двое суток, и табор ждал ее на околице села, умирая от нетерпения и споря: на кого будет похож новорожденный? Ганга была красавицей, но при одном взгляде на ее мужа нестерпимо хотелось перекреститься. На третьи сутки измученная Ганга разрешилась двойней. Цыганки долго рассматривали орущие коричневые комочки и разочарованно вздыхали, глядя на девочку: «Вот горе-то – точный отец! Гришка, как девку выдавать будешь?»

«Выдам, ничего», – невозмутимо отвечал муж Ганги.

Ганга так и не оправилась после родов. Два месяца она еще как-то держалась на ногах – высохшая, бледная, утратившая красоту, – а зимой, возвращаясь с цыганками с базара, вдруг без единого слова рухнула на снег. Кое-как ее дотащили до деревни, но Ганга больше не пришла в себя и к ночи умерла. Григорий остался один с двумя детьми.

Он не женился во второй раз. Детей воспитывали сестры жены, а позже подросший Илья стал увязываться за отцом на конные базары. Там он научился всему – менять, продавать, до хрипоты орать и размахивать кнутом, вертясь между продавцом и покупателем, выискивать в лошади мельчайшие недостатки и искусно прятать бьющие в глаза изъяны, набивать или сбрасывать цену, требовать магарыч и хребтом чуять, в какой момент пора уносить ноги. Он до сих пор помнил скупую похвалу отца: «Настоящий цыган, чаворо». Большего Илье не нужно было.

Им с Варькой было по четырнадцать, когда отец попал в тюрьму в Ярославле. Во время кабацкой драки, где сцепились ямщики и цыгане, кто-то убил человека. Прибежавшие квартальные сумели задержать только мертвецки пьяного Григория. Он не помнил ничего, упорно не признавал своей вины, но кто сумел бы оправдать похожего на черта цыгана, пойманного на месте преступления с ножом за голенищем? На лезвии нашли стертые следы крови, но Григорию так и не удалось доказать, что накануне он помогал соседке разделывать поросенка. Его угнали на каторгу. А спустя месяц незнакомые цыгане рассказали притихшему табору о том, как при первой же остановке этапа Григорий попытался бежать и был застрелен конвоиром. Илье остались кибитка, шатер, четыре подушки, пара гнедых «краснобежек» и некрасивая сестрица, которую уже пора было пристраивать замуж.

Илья не мог не сознаваться сам себе: никого страшнее Варьки свет не видел. С каждым годом они оба все больше становились похожими на отца. Большой нос, крупные зубы, резкие скулы, темная, словно сожженная, кожа не очень портили Илью, но лицо пятнадцатилетней девочки делали просто отталкивающим. Немного выручали ее глаза, доставшиеся от матери, – огромные, влажные, с длинными ресницами, от взмаха которых на щеки Варьки ложилась густая тень. Илья понимал: с рук ее не сбыть. Можно было бы поправить дело, дав за сестрой баснословное приданое. Однажды, после удачной ярмарочной недели, Илья намекнул ей на это. И каялся до сих пор. Варька спокойно сказала: «Делай как знаешь», а ночью Илья слушал ее глухие рыдания в подушку и, стиснув зубы, клялся про себя: больше ни слова о замужестве, о приданом, – пусть, сколько хочет, сидит вековушей.

Но чего было у Варьки не отнять – это голос. Он прорезался у нее годам к двенадцати – низкий, сильный, хватающий за душу. Даже привыкший к нему Илья временами чувствовал, как замирает его сердце от Варькиного «Ай, доля мири…» Стоило табору остановиться в каком-нибудь городе – и к Илье являлись хореводы, узнававшие от цыган о сказочном голосе некрасивой девочки. Дольше остальных упорствовал Митро – дальний родственник из Москвы, племянник известного хоревода из Грузин. Но Илья всем отказывал наотрез – представить себе сестру, свою Варьку, распевающей в трактире для пьяных купцов он не мог. Варька не спорила с братом. Просто продолжала петь – русские песни, подслушанные в деревнях, романсы, перенятые у городских цыган, протяжные долевые… До сегодняшнего дня Илье и в голову не приходило, что она хочет в город.

– Ну, не знаю, – растерянно протянул Илья на упрек деда Корчи. Выронив репейник, запустил обе руки в волосы. – Арапо в хоре не хозяин. Может, Яков Васильич ее послушает и скажет – своих таких немерено. Что тогда? Кому она там нужна?

– Кому? – дед Корча шлепнул комара на щеке. – Не знаю. Здесь-то, в таборе, – всамделе никому. Жаль будет, если пропадет. Девочка хорошая.

Илья молчал.

– Я тебя не заставляю, спаси бог. Сам думай. Ты ей хозяин. Как решишь, так и будет.

Старик выколотил трубку, сунул ее за пояс, ушел. Илья остался у стога. Лежал на спине, чувствуя сквозь рубашку колкие стебли, смотрел в черное, полное звезд небо. Незаметно уснул.

Его разбудила пробравшая до костей роса. Светало, река и ракитник утонули в молочном тумане, звезды таяли, бледная краюха луны спускалась к дальним холмам. Дрожа от холода, Илья вскочил, передернул плечами. Поеживаясь, направился к табору.

Варька уже была на ногах – из-за кибитки доносилось негромкое пение и звон посуды. Из шатра слышался раскатистый храп. Илья откинул заплатанный полог.

Митро спал на спине, разметавшись по старой перине. В его волосах запуталась солома и подушечные перья, шелковая рубашка была испачкана травой, черными пятнами от угля, но золотая цепочка сияла на своем месте. Илья вполголоса позвал:

– Морэ, вставай.

– Что – рая [7] приехали? – сквозь сон пробормотал тот. Сел, встревоженно огляделся. Увидев Илью, помотал головой, зевнул: – Что будишь-то, черт?..

– Дело есть.

Вдвоем они вышли из шатра. Митро сердито тер кулаком глаза, бурчал о своей несчастной жизни, в которой нет ни капли покоя, и не сразу понял, о чем говорит Илья. Тому пришлось повторить. Сообразив, о чем речь, Митро вытаращил глаза:

– Отдаешь? Отдаешь чагравого?

– Угу.

– Вправду?! – Митро подпрыгнул на месте, с радостным воплем вцепился в Илью, взмахнул руками: – Ну, братец мой, в Москве вот такую свечу за твое здоровье в церкви воткну! Говори цену! Все отдам и торговаться не буду! Двух донских, как обещал, и еще…

– Так бери.

Митро осекся на полуслове.

– Шутишь?

– Нет. – Илья боялся, что передумает, и говорил быстро, косясь в сторону. – Забирай, чего уж. До осени так похожу. А после Спаса Варьку в Москву привезу. Поможешь устроиться?

Митро недоверчиво разглядывал его. Изо всех сил соображая, что за стих нашел на парня за ночь, сумел только спросить:

– А сам-то?.. Останешься в Москве?

– И сам, – мрачно ответил Илья. Развернулся и пошел к лошадям.

Митро растерянно смотрел ему вслед.

Глава 1

Сентябрь был теплым и тихим. Неяркое солнце сеялось сквозь поредевшие кроны кленов на московских бульварах, зайчиками скакало по пыльным стеклам купеческих особняков в Замоскворечье, тонуло в палых листьях, устилавших мостовые. По небу ползли облака, но дождь не собирался – к великому облегчению Варьки, опасавшейся за свой новый наряд. Ей, привыкшей до первого снега бегать босиком да в рваном платье, было неудобно и жарко в длинной сборчатой юбке, плюшевой кофте и высоких ботинках со шнуровкой, и она то и дело украдкой покряхтывала. Илья искоса взглядывал на нее, молчал. Сам он выряжаться не стал. Сапоги новые, пряжка на поясе блестит – что еще надо?

Миновали Тишинскую площадь, Грузины, трактир «Молдавия». Впереди была видна грязноватая, шумная, почти сплошь заселенная цыганами Живодерка. Илья уже собрался было остановить первого встречного цыгана и справиться, где проживает Митро по прозвищу Арапо, когда из-за ближнего забора до него донесся трубный голос:

– А ну, слазь! А ну, слезай, чертова морда! Нечисть лохматая! Все равно не уйду, пока не свалишься! Я-а-а тебя!..

Илья заглянул через забор. Его взгляду открылся небольшой поросший травой дворик с желтой лужей посередине, в которой лежал сонный поросенок. По двору бродили тощие куры. У калитки, опершись на трухлявую перекладину, стоял Митро. Ильи он не замечал: его внимание было поглощено дородной старухой, которая, задрав голову, стояла под развесистой ветлой у забора и надрывно орала:

– Слезешь или нет, каторжник?! Али мне за будошником идтить?

– Ходи, ходи за ним! – с хохотом издевался кто-то, сидящий в развилке дерева. – Вдвоем за мной и полезете! Подпою, чтоб не скучно было!

– Все едино доберусь! Узнаешь у меня, хитрованец, как по котлам шарить! Узнаешь!

Наблюдавший за сценой Митро что-то пробурчал, шагнул было к ветле, но тут Илья тронул его за плечо:

– Будь здоров.

– О Смоляко! – обернувшись, обрадовался тот. – А я уж боялся – не явитесь! Ну, слава богу! Как в таборе, все здоровы?

– Угу… Это что?

– Что, что… Наказание мое! – буркнул Митро. – Макарьевна, что там у вас опять?

– Вот, Трофимыч, полюбуйся! – повернулась к нему бабка. – Это как же называется? Я его зачем в дом впустила? Чтобы он, образина нечесаная, мясо из котла таскал? Ни днем, ни ночью покою от него нету. Давеча опять околоточный приходил искать!

Митро подошел к ветле. Коротко приказал:

– Слезай.

После минутного молчания неизвестный выдвинул условие:

– Пускай Макарьевна уйдет.

– Тьфу, пропади ты пропадом! – плюнула бабка и размашисто зашагала к дому. Уже с порога погрозила кулаком: – У-у, облизьяна хитрованская!

«Облизьяна», ловко цепляясь за сучья, спустилась с дерева и оказалась цыганским мальчишкой лет пятнадцати. Спрыгнув на землю, он юркнул было к калитке, но Митро поймал его за ухо:

– Куда?

– Ну, Трофимыч же, ну, дела же у меня, ей-богу! – заверещал тот. – Люди ждут, цыгане! Да пусти, больно ведь!

– Дела?! Сколько тебе говорить, чтоб по Тишинке не шлялся? Выдрать тебя, что ли, еще раз? Зачем околоточный приходил?

– Почем мне знать? Пусти – сбегаю, спрошу… Да что ж такое, морэ! Пусти ухо, мне же выходить, может быть, вечером!

Последний довод, видимо, убедил Митро, и он выпустил мальчишку. Тот обиженно отпрыгнул, потер ухо, одернул задравшуюся на животе рубашку и как ни в чем не бывало улыбнулся Илье с Варькой. Черные и живые, как у белки, глаза смотрели со смуглой физиономии с веселым любопытством. В курчавых, взъерошенных волосах запутался лист ветлы. Митро протянул руку, чтобы снять его. Мальчишка, углядев в этом прелюдию подзатыльника, шарахнулся в сторону.

– Да не трону я тебя, обалдуй! – рявкнул Митро. – Цыган видишь? Отец с матерью тебя здороваться учили?

– Будьте здоровы, ромалэ, – спохватился мальчишка.

– Чей будешь, чаворо? – с трудом сдерживая усмешку, спросил Илья.

– Кузьма, ярославский, – охотно пояснил мальчишка. – Третий месяц здесь. В тамошнем хоре плясал, а потом сбежал.

– Платили мало? – удивился Илья.

– Жениться не хотел, – насмешливо пояснил Митро. – За него там девочка была просватана, все гулянки ждали, а он за день до свадьбы – в окошко. Явился ко мне, сюда. А нам-то он не чужой, моя сестра за его дядькой замужем… Что скалишься, проклятие мое? Подождут твои дела, зови в дом.

Домик Макарьевны был небольшим, чистым, с выскобленными полами, домоткаными половиками и недавно вымытыми маленькими оконцами. Хозяйка уже выставила вторые рамы, и в просветах между стеклами лежали красные и желтые кленовые листья. У окна стоял большой некрашеный стол и пара табуреток, вдоль стены тянулись широкие деревянные нары, застланные периной и лоскутным одеялом, поверх которого были брошены две подушки – зеленая и красная. В углу висело несколько икон с теплящейся перед ними лампадкой, на стене – маленькая семиструнка. Кузьма сбегал на хозяйскую половину и велел подобревшей Макарьевне ставить самовар.

– Где остановиться решил? – садясь на подоконник, спросил Митро.

Илья вздохнул. В глубине души он надеялся, что в хор Варьку все равно не примут и через день-два они вернутся в табор. Он даже не стал продавать лошадей, и две пегие кобылки дожидались в конюшнях на Серпуховской заставе, у знакомых цыган-барышников. Там Илья и рассчитывал прожить несколько дней.

Услышав про Серпуховку, Митро покачал головой:

– Не годится. Вам надо фатеру здесь, поближе искать. К нам господа ездят, иногда и среди ночи хор поднимают, – что же, каждый раз извозчика за Варькой слать? Наши все тут селятся – в переулках, в доходных домах…

– У меня оставайтесь, коли хотите, – весело предложил Кузьма. – Макарьевна недорого берет… Эй, Макарьевна! Макарьевна! Макарьевна!

– Чего тебе? – с кухни появилась хозяйка. – Не голоси, будет сейчас самовар…

– Еще двоих наших возьмешь? Беспокойства не будет, платить станут вовремя, девочка, если надо, по хозяйству поможет… Ну, выручай! Вот и Дмитрий Трофимыч просит… Дмитрий Трофимыч! Арапо!

Митро, спохватившись, закивал. Старуха мрачно задумалась. С ног до головы рассмотрела Илью и испуганную Варьку, скрестила руки на груди, поджала губы в оборочку и подытожила:

– Так тебе и надо, старая дура! Полна хата цыганёв насовалась – радуйся теперь!

Когда ее тяжелые шаги стихли на кухне, Илья озадаченно взглянул на Митро.

– Не беспокойся, – усмехнулся он, вставая. – Она тетка добрая, всегда нашим полдома сдавала. Песни цыганские слушать любит, романсы всякие. Пусть ей Варька споет как-нибудь – и хоть до Страшного суда живите… Ну, морэ, если что – я в Большом доме живу, заходите. А вечером, наверно, наши к тебе набегут. Надо, чтоб все как положено было.

Когда за Митро закрылась дверь, Илья выглянул в окно. На другой стороне улицы в зарослях густой сирени стоял старый, потемневший от дождей дом с мезонином. Сучья большой ветлы, нависая над Живодеркой, почти касались его окон. Илья отошел от окна, вздохнул, прикидывая, во что обойдется вечернее «как положено», и позвал сестру:

– Держи пятерку. Беги на базар.

Цыгане начали сходиться к вечеру. Первыми явились два известных на всю Москву барышника – дядя Вася Грач, прозванный так за черноту и чрезмерную носатость, и его племянник Мишка. Илья давно был знаком с ними по московским конным ярмаркам. Едва усевшись за стол, дядя Вася принялся расспрашивать Илью о «том чагравеньком», про которого Арапо врал на каждом перекрестке, что получил его «ни за что». Последний факт Илья с большой неохотой подтвердил и был вынужден в течение получаса выслушивать мнение бывалых кофарей о своих мозгах. Его спасло появление Митро, пришедшего с целым выводком сестер – молодых, широкоскулых, узкоглазых. Комната наполнилась шуршанием платьев, шушуканьем, смешками, цыганки начали чинно рассаживаться вдоль стола.

Илья украдкой осматривал их наряды. Шелковые и атласные платья, скроенные на господский манер, с талиями и стоячими воротничками, тяжелые шали, шагреневые ботиночки повергли его в уныние. Рядом с этими городскими барышнями его Варька выглядела почти оборванкой. Илья отчаянно пожалел, что сестра не надела тяжелые золотые серьги до плеч и два перстня, оставшиеся от матери. Ведь говорил же ей, сто раз повторил! А она, дура, забыла, теперь позорит его перед этими… Делая вид, что поглощен разговором с мужчинами, Илья искоса посматривал на молодых цыганок. В их взглядах и словах, обращенных к Варьке, ему то и дело чудилась насмешка. К тому же Варька стеснялась, отвечала коротко, почти шепотом, то и дело краснела. «Вот бестолковая, – мучился Илья, – вот дура таборная… Куда захотела влезть, к кому сунулась? Сидела бы под кибиткой, дым глотала. Певица, черти ее раздери…» Как раз в это время одна из сестер Митро манерно понюхала вино в граненом стаканчике, чихнула, сморщив нос, и, достав из рукава кружевной платочек, изящно помахала им в воздухе. Илья чуть не поперхнулся водкой, отвернулся, скрывая изумление и досаду. Дэвлалэ, да цыганки ли это?

Хлопнула, чуть не сорвавшись с петель, входная дверь. В комнату с радостными воплями ворвалась ватага братьев Конаковых, известных среди цыган как «Жареные черти», и благопристойная тишина взорвалась восторженными воплями и объятиями.

– Илья! Отцы мои – Илья!

– Смоляко! У нас! Да чтоб тебя всю жизнь целовали – Илья!

– Иди, обниму! Будь здоров, мой дорогой, а мы тебя еще к Спасу ждали!

У Ильи немного отлегло от сердца: уж эти-то тряпкой в кружевах перед носом махать не будут. С «чертями» он был знаком давно, и его слегка удивило то, что ребята пришли с гитарами. Неужто тоже поют в хоре?

Варька суетилась вокруг стола. За полдня они с Макарьевной успели наготовить целую гору еды, напечь пирогов, притащили из лавки уйму вина, и все же по лицу сестры Илья видел: волнуется. Но стол был полон, все было вкусно, и цыгане должны остаться довольны.

Митро снял со стены гитару. Потрогав струны, поморщился, как от зубной боли, грозно посмотрел на Кузьму.

– Сто раз говорил – не держи у печи. Отберу к лешему!

– Трофи-имыч… – Кузьма виновато захлопал ресницами, – что я-то сразу… Она ж на аршин от печи-то…

– Молчи. Стешка, где ты там? Иди пой.

Из-за стола поднялась одна из сестер Митро – та самая обладательница батистового с кружевами платка. Свет лампы упал на ее грубоватое лицо с густыми бровями и огромным вороньим носом. Илья, в душе уверенный, что страхолюднее его Варьки в хоре не будет, немного успокоился.

– С уважением к дорогим хозяевам… – поклонилась она, но в ее гортанном голосе Илье снова почудилась усмешка.

Митро, перестав настраивать гитару, посмотрел на сестру с неприязнью:

– Вам бы не ее, а Настьку послушать… Вот голос, так голос! Обещала прийти. Ну, нет ее пока, можно и эту. Давай.

Стешка фыркнула, поправила на плече складку шали, запела. У нее оказался густой, почти мужской голос, очень не понравившийся Илье. Романса, который пела Стешка, он не знал. Слова были непонятными:

За чудный миг, за жгучее лобзанье

Я отдала душевный свой покой,

Сон миновал, и лишь одно страданье

Царит в душе моей больной.

Через стол Илья поймал тревожный взгляд Варьки, понял, что она думает о том же. По спине побежали мурашки. «Как им петь? Что? Варька, кажется, тоже какой-то романс учила – „Дышала ночь и сахаром, и счастьем…“ Вдруг не то будет… Тьфу, опозоримся! Сидели бы лучше в таборе…»

– Эй, Илья! Морэ! – донеслось до него.

Он обернулся. Наткнулся на взгляд Митро.

– Нехорошо выходит – гости поют, а хозяева молчат… – заговорил Трофимыч и добавил вполголоса: – Давай, морэ, ничего… Мы ведь не Яков Васильич.

За столом наступила тишина – смолк даже женский смех и перешептывания. С подступающим страхом Илья понял – все, кто пришел, ждали именно этого. Даже Митро. Даже братья Конаковы. Он сделал знак Варьке. Та подошла, мелко ступая. Ее некрасивое личико заострилось от испуга.

– Ну, пой… Прошу – пой, – прошептал он. – Хоть эту свою, что ли, «ночь с сахаром»…

Варька не смогла даже кивнуть в ответ. На ее лбу выступили бисеринки пота. Стоя у стола и потупившись, она теребила край кофты. Илья недоумевал – почему сестра медлит? И чуть не упал с табуретки, когда Варька внезапно тряхнула головой и взяла отчаянно и звонко:

– Ай, доля мири-и-и!..

Господи! Она же совсем не это хотела!.. Илья со страхом уставился на сестру. У той дрожали губы. Голос, обычно красивый и чистый, звучал сдавленно и в конце концов на самом высоком «пропадаю мэ» – сорвался. Тишина в комнате стала звенящей. Варька замерла, закусив губы. Илья почувствовал, как кровь ударила в лицо. По спине побежала теплая струйка пота. Он понял, что через мгновение сестра повернется и выбежит из комнаты. Но допустить этого нельзя было, и Илья подхватил песню. Громко, в полный голос, как никогда не пел даже в таборе:

– Ай, пропадаю я, хорошая моя!..

Варька вздрогнула, открыла глаза. Улыбнулась посеревшими губами, и дальше они пели вместе.

Песня кончилась, но в тесной комнате по-прежнему стояла тишина. Ни шороха, ни звука. Илье было уже все равно. Он смотрел в окно, за которым метались от ветра ветви ветлы, думал: «Завтра же в табор уедем… Ну их!»

– Кто пел? Ромалэ? Митро, кто это пел? Да скажите вы мне!

Звонкий, тревожный голос раздался с порога. Илья обернулся – и едва успел шагнуть в сторону. Мимо него словно вихрь пронесся – Илья успел заметить белое платье, шаль, две черные косы. Не взглянув на него, цыганка бросилась к Митро:

– Кто пел?! Там под забором целая толпа стоит! Мы с отцом еще с улицы услыхали, я по Живодерке бегом бежала, летела! Это ведь не ты, не Мишка! Не дядя Вася же? Кто пел, кто?!

– Настька, уймись! – Митро со смехом взял девушку за плечи, развернул. – Это Илья, Смоляко, я тебе рассказывал. А это, ромалэ, Настасья Яковлевна. Моя сестра двоюродная.

Илья поднял голову. На него жадно и взволнованно взглянули большие блестящие глаза. Лицо девушки было светлым, тонким, строгим и совсем юным: ей было не больше шестнадцати. На скулах еще горел румянец, мягкие губы были изумленно приоткрыты, по виску бежала выбившаяся из косы вьющаяся прядь волос. Цыганка смотрела на него в упор, а он не мог даже улыбнуться в ответ и поздороваться.

– Н-да… Хорошо спели, ромалэ.

От негромкого голоса, донесшегося от двери, Илья вздрогнул. Яков Васильев стоял у порога, опершись рукой о дверной косяк. Знаменитому хореводу из Грузин было около пятидесяти лет. Его голова и усы лишь слегка были тронуты сединой, невысокая фигура, затянутая в синий суконный казакин, была по-молодому стройной. Темное горбоносое лицо казалось равнодушным. Небольшие острые глаза внимательно рассматривали Илью.

– Чей будешь, парень?

Невольно передернув плечами, Илья назвал себя, Варьку, родителей.

– Что скажешь, Яков Васильич? – весело спросил Митро, беря на гитаре звонкий аккорд.

– То скажу, что у тебя третья врет, подтяни, – не глядя на него, сказал хоревод. Митро смущенно схватился за гитару, а Яков Васильев скользнул неприязненным взглядом по бледному личику Варьки, осмотрел восхищенные лица цыган и коротко сказал Илье: – Оставляй сестру. Голоса нужны.

Радости Илья не почувствовал. Вокруг смеялись, шумели, хлопали по плечу, что-то советовали наперебой, а он отвечал невпопад и украдкой искал глазами Настю, почему-то не видя, еще не понимая, что той давно нет в комнате.

Ночью Илье не спалось. В окно домика Макарьевны глядела ущербная луна, на полу лежали полосы серого света, за печью копошились мыши. Рядом сопел Кузьма. Измученная безумным днем Варька заснула еще два часа назад – прямо за неубранным столом, сжимая в руке тряпку. Илье пришлось на руках отнести ее на большую кровать Макарьевны. Конечно, и думать было нечего о том, чтобы пойти растолкать сестру и, как привык, вывалить ей все то, что творилось в голове. Илья с завистью покосился на безмятежно похрапывающего Кузьму, встал и начал одеваться.

На дворе захватило дух от холода. Тронутая заморозком трава серебрилась в лунном свете, смутно белели перекладины ворот. Илья передернул плечами, запрокинул голову, рассматривая звезды. Не спеша прошелся по темному двору. В который раз подумал о лошадях, дожидающихся его на Серпуховской заставе, встревожился – напоили ли? Всыпали ли корма? Перекрестили ли дверь конюшни на ночь? Кто будет думать о чужой скотине…

Внезапно совсем рядом послышался негромкий смех, разговор. Илья изумленно осмотрелся. Подойдя к воротам, выглянул на пустую, темную Живодерку. Никого не увидев, поднял голову и только сейчас заметил свет в мезонине Большого дома. В желтом квадрате окна мелькнула тень. С минуту Илья смотрел на нее. Затем подошел к большой ветле, ухватился за нижний сук дерева, раскачался, забрался в развилку. Цепляясь за ветки, поднялся выше – и замер. Сквозь черное переплетение сучьев было отчетливо видно, как в мезонине отдергивается занавеска и открывается окно. Еще слышней стали голоса.

– Стеша, смотри, какая луна! Да встань, встань! – Настя, смеясь, тащила к окну упирающуюся Стешку. Она была в том же белом платье, распущенные волосы падали на грудь и плечи.

Илья невольно всем телом подался вперед, ближе к окну.

– Настька, да отвяжись ты! – в окне появилось недовольное лицо Стешки. Она протяжно зевнула на луну. – Ночь-полночь, спать давно пора.

– А мне не хочется! И знаешь что – давай гитару…

– Не дам! – отрезала Стешка. – Весь дом спит давно, ты одна колобродишь.

Она отошла в глубь комнаты, и теперь до Ильи доносилось лишь ее невнятное бурчание. Настя с улыбкой слушала ее, стоя у окна. Вцепившись в шершавую, влажную ветку, Илья жадно смотрел в ее лицо.

Внезапно Стешка бросила какую-то фразу, и Настя нахмурилась. Пожав плечами, бросила:

– Дура.

– Чего «дура»? – Стешка снова появилась в окне, Илья отчетливо видел ее вороний профиль. – Разве таких в хор берут? Эта Варька совсем петь не умеет, два раза такого петуха дала! А на кого похожа? И зачем она Якову Васильичу сдалась – не знаю. Господ пугать?

«Ах ты, выдра… На себя бы посмотрела!» – чуть не вслух воскликнул Илья.

– А этот… как его… Илья… Ну да, спел хорошо… Хотя и лучше можно. Ты его лицо видала? Сатана! И взгляд волчий! Как встал, как зыркнул по сторонам – я чуть баранкой не подавилась! Да господа его спьяну за черта примут! И что у Якова Васильича в голове – зарежь, не пойму.

– Да уж побольше, чем у тебя! – с досадой сказала Настя. Помолчав, снова улыбнулась. – Как же это было? А, Стеша? «Ай, пропадаю я, хорошая моя!..»

Она напела вполсилы, мягко, едва коснувшись высокой ноты, но у Ильи по спине проползла дрожь. Судорожно вздохнув, он прикрыл глаза, облизал пересохшие губы. Вот он – голос… Куда Варьке!

– С ума сошла?! – завопила Стешка. – Ночь на дворе, перебудишь всех! Закрой окно, лихоманку схватишь, что за горе мне с тобой!

– Сейчас…

Настя высунулась в окно почти по пояс, потянувшись за открытой створкой. Илья отшатнулся, сухая ветка с треском сломалась под рукой – и Настя, повернувшись, взглянула прямо на него, кажется; Илья замер. От страха вспотела спина под рубахой. Стороной мелькнула мысль о том, что разглядеть его в таких потемках девушка не сможет, ведь луна светит сзади. Не свалиться бы только… Зажмурившись, он всем телом прижался к стволу.

Настя вдруг тихо рассмеялась.

– Кузьма! Ты что там делаешь? Человек ты или галка? Слезай, чаворо, иди спать! – Повисла короткая пауза, а затем девушка воскликнула удивленно, даже чуть испуганно: – Кузьма, это ты?

Илью словно ветром сдуло с развилки. Он съехал по стволу, больно ободрав щеку о жесткую кору дерева, чуть было не дал стрекача к дому, но вовремя сообразил, что в лунном свете будет виден как на ладони, и ничком упал на землю. Голова горела, сердце бухало так, что хотелось зажать его рукой, и Илья не слышал звуков, доносящихся сверху. Лишь спустя несколько минут он решился поднять голову.

Окно в мезонине погасло, створки были плотно закрыты. На всякий случай Илья подождал немного. Затем поднялся и медленно пошел к дому.

Глава 2

Пролетел почти месяц. Осень подошла к середине, ветлы на Живодерке давно обнажились, небо было затянуто свинцовыми тучами, то и дело сыпавшими на землю дожди. Впрочем, это не мешало Илье Смоляко с утра до ночи пропадать на Конной площади. Ему везло – торговля и мена шли неплохо, дневным наваром можно было, не стыдясь, хвастаться перед хоровыми. В конце концов Илья вынужден был признать, что и в городе жить можно.

В то время в Москве было много цыган. Те, кто не работал в хорах – кофари, барышники, – жили возле Конной площади, у Серпуховской и Покровской застав. Целые переулки были забиты смуглыми крикливыми обитателями, дворы пестрели юбками и платками цыганок, по разбитым мостовым носились черноглазые дети. Хоровые же старались выбирать дома ближе к своим местам заработка. Многие из них селились в Петровском парке, возле знаменитых на всю Москву ресторанов «Яр» и «Стрельна». Там снимали дома Поляковы, Лебедевы, Панины, Соколовы – элита московских цыган. Многие жили в Грузинах, вокруг трактира «Молдавия». Десятки семей населяли Рогожскую заставу, Марьину Рощу и Разгуляй.

В хоре Якова Васильева было тогда около тридцати цыган. Примадоннами считались Настя и Зина Хрустальная – двадцатипятилетняя цыганка с бледным надменным лицом. Зина славилась своими романсами и имела бешеный успех у «чистой» публики. У нее был собственный дом в Живодерском переулке, куда цыгане заходили редко: все знали, что примадонна пятый год живет невенчанной с графом Иваном Ворониным и тот пропадает у нее целыми днями.

Граф Воронин был московской легендой. Выходец из богатого и древнего московского рода, любимец света, герой Крымской войны и трижды георгиевский кавалер, он потрясал златоглавую своими выездами, балами, любовницами, карточными проигрышами и тысячными пари. Смуглолицый красавец с жесткими серыми глазами был одинаково вхож и в цыганский дом в Грузинах, и в гостиную генерал-губернатора Москвы князя Долгорукова. Его видели в светских салонах и публичных домах, на скачках и благотворительных балах в пользу инвалидов последней военной кампании, в Дворянском собрании и на каруселях в Петровском парке. Ходили слухи, что Воронин разоряется. Но граф разбивал эти домыслы в пыль своими кутежами у цыган и карточной игрой, счет в которой порой шел на десятки тысяч. Цыгане с Живодерки звали Воронина «Пиковый валет» – за то, что однажды он на спор выстрелил с пятнадцати шагов в карту – в пикового валета, пробив точно середину черного сердечка. Зина Хрустальная называла графа своим проклятием и была от него без ума. Воронин, кажется, тоже любил ее, но на шутливые вопросы цыган о том, когда же свадьба, Зина отмалчивалась.

Кроме Зины Хрустальной, собственный дом был и у семьи Конаковых – удачливых барышников, для которых работа в хоре была больше развлечением, чем заработком. Мать Конаковых, цыганка невероятных размеров с лицом разбойничьего атамана и с веселым нравом, пела вместе с сыновьями. Цыгане называли ее «Царь-пушка». Глафира Андреевна обладала редкой густоты басом, и Яков Васильев перед каждым выступлением упрашивал ее: «Глашка, Христа ради, не труби! Через тебя никого не слышно». «Не буду, Яшенька, не буду!» – умильно соглашалась Глафира Андреевна. Но все цыгане знали: стоит завести «Гребешки» – и посередине песни все голоса покроет ее мощный, рокочущий «Да ты восчу-у-у-уствуй!..», от которого дрожали стекла в окнах и крестились пьяные купцы. Цыгане прятали усмешки, Яков Васильевич шепотом ругался, а довольная «Царь-пушка» исподтишка показывала ему свой внушительный кукиш. Мол, выкуси-ка, морэ! Чтоб все пели, а я молчала – не дождешься!

Среди мужских голосов славились басы Митро и Петьки Конакова, а также голос дяди Васи, одного из лучших теноров хора. Послушать, как Васька с Живодерки поет «Картошку» и «Тараканов», съезжалась вся московская знать. В ресторане его «заказывали» едва ли не больше Ксюшки, сам граф Воронин дарил ему по червонцу за каждую песню и уверял, что даже в «Гранд-опера» не услышишь такого тенора. И все было бы хорошо, если бы не дяди Васин запойный грех. Раз в два месяца гордость хора, никого не предупредив, уходил из дома в неизвестном направлении. Цыгане немедленно кидались на поиски, переворачивали всю Москву, рыскали по трактирам и кабакам, расспрашивали босяков и проституток. Но проходило несколько дней, прежде чем дядю Васю в совершенно непотребном виде находили в питейном заведении где-нибудь на Сухаревке или Хитровке. Еще день-два уходили на приведение звезды в божий вид. Затем следовало возмездие в лице разгневанного хоревода. Орать на первый голос хора в открытую Яков Васильев считал недостойным: разбирательство происходило тихо, при закрытых дверях. Никому ни разу не удалось подслушать, какими словами пользуется при этом хоревод. После ухода Якова Васильича дядя Вася выбирался к цыганам изжелта-зеленым, крестился на иконы и клялся всеми святыми, что больше – никогда, ни капли, ни единого глоточка, чтоб его черти взяли на свои вилы! Но, видимо, чертям дядя Вася был ни к чему, потому что через несколько месяцев все повторялось снова. Пела в хоре и дочка дяди Васи – тоненькая, глазастая четырнадцатилетняя Гашка, но ее пока что никто не принимал всерьез.

Появлялся иногда в хоре и Гришка Дмитриев – красавец-цыган двадцати трех лет, высокий, стройный, с огромными черными глазами, которые оставались грустными даже тогда, когда Гришка хохотал с цыганами во все горло. У него был редкой красоты баритон, и когда Гришка, играя бархатом на низах, пел модный романс «Пара гнедых», рыдала даже вполне трезвая публика. В ресторан Гришка всегда приезжал на извозчике, а одевался, как князь, небрежно вертел золотую браслетку на запястье и демонстрировал полную коллекцию перстней. Илья долго не мог понять, откуда у этого парня, крайне редко появлявшегося в хоре и никогда – на Конном рынке, такое богатство.

– Вор он, что ли? – осторожно спросил он как-то у вездесущего Кузьмы.

Тот в ответ усмехнулся:

– Да если бы… Купчихами кормится.

– Это как? – не понял Илья.

– А вот так. Не знаешь, что ль, как у них? Муж – по закону, офицер – для чуйств и дворник – для удовольствия. Только у некоторых вместо дворника – наш Гришка.

– Врешь! – Илью даже передернуло.

– Не вру. Спроси у наших, коль не веришь. Долгополова купчиха с ним жила и Пореченкова с Большой Полянки, а сейчас он вроде возле Прянишниковой вдовы из Староданиловского крутится. Купчихи его куда как любят! В ресторанах кормят, сами кольца дарят, с себя последнее снять готовы… Фу! Ладно, я не говорил, ты не слышал. Яков Васильич не любит, когда про это разговоры ведутся…

Кроме цыган на Живодерке селился бедный люд – мелкие торговцы, чиновники, прачки, мастеровые и желтобилетные девицы. По соседству с Большим домом стоял доходный дом купца Маслишина – бесформенная, заваливающаяся набок развалюха, сверху донизу набитая студентами. Эта веселая, горластая, всегда голодная братия запросто бегала в гости к цыганам, «стреляла» на несколько дней сахар и масло, целовала ручки цыганским девчонкам и слушала «на халяву» песни. Цыгане, в свою очередь, с восторгом прислушивались к голосовым упражнениям студента консерватории Рыбникова – огромного человека с лицом былинного Добрыни Никитича и мощнейшим басом, которым он ревел оперные арии на всю Живодерку. «Эк его забирает – стены дрожат! Право слово – отец протодьякон! – свешиваясь из окон, восхищались цыгане. – Дает же бог счастье такое…» Среди хоровых ходили слухи о том, что Яков Васильевич сам – лично! – просил Рыбникова попеть у него в хоре, но студент отказался «по идейным соображениям». Когда же Илья спросил у Митро, что может означать последнее, тот с умным видом заявил: «Воспитание не такое. Он же не из простых, у него мамаша – попадья под Тулой. Чего ему в кабаке петь?»

В глубине Живодерского переулка притулился старый двухэтажный особняк со звонком и кривоватой надписью на двери: «Заведение». Это был публичный дом мадам Данаи, дела которой были в довольно сильном расстройстве. Богатые люди в «заведении» бывали редко: преобладали купцы средней руки, мещане и даже мастеровые из зажиточных. Десять девиц старались как могли, но доходы веселого дома не повышались. По утрам мадам Даная пила чай в Большом доме, жаловалась цыганкам на бедность, иногда продавала им вязаные шали и салфетки – то был побочный заработок ее девушек – и кое-как оплачивала обучение в гимназии двоих сыновей.

Богиней Живодерки была Настя Васильева. За день ее белое платье и алая шаль умудрялись промелькнуть чуть ли не в каждом доме узкой, грязной улочки. Ее голос звенел из маслишинской развалюхи (Настя брала уроки итальянского вокала у студентов), слышался из окон заведения мадам Данаи (Настя учила девиц наигрывать на гитаре), гневно гремел на всю Живодерку, если надо было унять раскуражившегося отца семейства, рассыпался смехом на углу, где мастеровые играли в лапту или бабки, и легко перекрывал три мужских голоса, когда ссорились братья Конаковы. Стоило где-нибудь вспыхнуть скандалу или начаться пьяной драке, как кто-нибудь из цыган грозил: «Сейчас Настьку позовем!» – и все затихало, как кипяток под слоем масла. Илья сам был свидетелем побоища на Тишинской площади между цыганами и фабричными, не поделившими девчонок. Настя примчалась немедленно, с грозным воплем бросилась между ощетинившимися, злыми парнями, выхватила у кого-то нож, швырнула на землю, охнула, порезав ладонь, – и все прекратилось. Через минуту цыгане бежали за водой, а мастеровые в двенадцать рук искали чистый платок – перевязывать ручку Настасье Яковлевне. Она легко успокаивала пьяных и первой входила в дом дяди Васи, когда тот на седьмой день запоя начинал ломать мебель, гонять синих чертей и выкидывать на улицу жену и дочь. Из дома купца Ракитина, страдающего приступами белой горячки, за Настей раз в месяц высылалась целая делегация – чада и домочадцы, кланяясь, просили «угомонить кормильца». Настя молча надевала шляпку, набрасывала на плечи шаль, шла – и наводила порядок. Яков Васильев, кажется, не одобрял этих поступков дочери, но вслух не возражал.

Матери у Насти не было – она умерла сразу после родов. Цыгане говорили, что она была еще красивее Настьки, во что Илья, как ни старался, поверить не мог. Разве могли быть у кого-то на свете глаза красивее этих черных глаз, спокойных и насмешливых, никогда не сердящихся, или такие же дрожащие ресницы, мягкие губы, густые и тяжелые косы с вьющейся прядкой у виска? Разве могла хоть одна цыганка спеть таким чистым и звонким голосом, то взлетающим к облакам, то падающим на бархатные низы, куда и не всякий бас мог спуститься? Разве еще кому-то было бы так к лицу белое платье, подчеркивающее нежную смуглоту лица? У кого еще были такие тонкие пальцы, хрупкие запястья, такие плечи? Да что тут говорить…

В Большой дом к Васильевым Илья заходил редко: мешала непонятная робость. Если ему нужен был Митро, он предпочитал свистнуть под калиткой. В первое время Илья надеялся, что на его свист хоть раз выглянет Настя. Но высовывался кто угодно – Стешка, Фенька, Аленка, гроздь вопящих ребятишек, мать Митро Мария Васильевна, сам Митро и один раз даже сам Яков Васильевич (Илья тогда чуть не умер со страха), – а Настя не показалась ни разу. Иногда они встречались на улице. В первый раз это случилось на другой день после ночной истории с ветлой. Илья боялся поднять на Настю глаза, но та как ни в чем не бывало поздоровалась, спросила что-то о Варьке, пожелала удачного дня и пошла по своим делам. Из этого Илья заключил, что Настя так и не разглядела, кто сидел ночью на дереве.

Варька, которую приняли в хор, бегала веселая. Целыми днями пропадала у цыган, учила новые романсы, заказывала платья, покупала туфли, примеривалась к персидской шали в лавке еврея Шлоймы. Илья без спора давал деньги: его сестра не должна выглядеть замарашкой среди городских певиц. Вечерами Варька вместе со всеми шла в ресторан, возвращалась глубокой ночью или вовсе под утро, будила брата, восторженно рассказывала о заработанных деньгах, клялась, что Илья, согласись он тоже поступить в хор, сможет «взять» в десять раз больше. Илья ругался, что его разбудили, отмахивался, засыпал снова. Всерьез уговоры сестры он не принимал. И впоследствии утверждал, что ноги бы его в хоре не было, не появись у Макарьевны в один из ветреных и холодных октябрьских дней злой, как черт, Арапо.

– Ну, все, ромалэ, доигрались! – мрачно сказал Митро, входя в горницу. Илья, Макарьевна и Варька, резавшиеся за столом в дурака, прекратили игру и дружно повернулись к нему. Кузьма украдкой вытащил из колоды козырного туза, сунул его в рукав и тоже воззрился на пришедшего:

– Чего случилось-то, Трофимыч?

Митро, не отвечая, сел на пол у порога и насупился. Цыгане переглянулись. Варька встревоженно встала из-за стола, подошла к нему:

– Дмитрий Трофимыч, да ты что? В семье что-то? Я слышала, вашу Матрешу замуж сговорили за Ефимку Конакова… Он что, ее не берет?

– Хуже! – буркнул Митро. – У дяди Васи запой.

Глаза Варьки стали огромными. Она испуганно перекрестилась. Кузьма шепотом сказал «Ой, боженьки…», выронил из рукава спрятанного туза и полез обеими руками в растрепанную шевелюру. Макарьевна схватилась за голову.

– Сегодня ж день-то какой! – чуть не плача продолжал Митро. – У Баташева, Иван Архипыча, именины! Они весь хор к себе в Старомонетный приглашают, с друзьями гуляют, час назад от них мальчишка прибегал, беспокоятся – будем ли. Яков Васильич обещал, велел, чтоб – все до единого… Я – к дяде Васе, а его Гашка вся зареванная сидит. Запил, говорит, еще вчера. Ну, вот что я теперь Яков Васильичу скажу, что?! Он же не из него, а из меня три души вынет! Как будто нянька я вам… Если б хоть не Баташев! Если б другой кто!

Положение в самом деле было отчаянным.

Еще пять лет назад о братьях Баташевых по Москве шла дурная слава. Получив после смерти отца огромное наследство, Иван и Николай со всей молодой купеческой дурью кинулись в омут развлечений. Деньги лились рекой, бешеные тройки неслись по Тверской и Садовой, брались приступами публичные дома на Цветном бульваре, визжали хористки в «Эрмитаже», разбивались окна и зеркала в трактирах, летели под ноги цыганкам сотенные билеты, и осыпались золотом балалаечники из русского хора. Десятки раз братья просыпались после бурной ночи в участке или пожарной части. Десятки раз, бросив полицейскому начальству пачку червонцев, выходили оттуда, чтобы к вечеру снова помчаться к цыганам или к проституткам. На счету Баташевых числились два погрома в тестовском трактире, увоз из хора и насильственное лишение чести девицы Агриппины Гороховой, несколько сбитых сумасшедшими тройками прохожих, загнанные на фонарные столбы городовые, отплясывание камаринской с цыганами под окнами городской Думы, перевернутые сани, выдернутые из вазонов тропические пальмы во французской ресторации и мелкие подвиги вроде площадной брани в общественных местах, зуботычин, пожалованных извозчикам, и варварского обращения с городскими мессалинами.

Все это продолжалось целую зиму. Купеческое Замоскворечье гудело, в городскую управу и к генерал-губернатору Москвы поступали слезные письма с просьбами унять лихих братьев, но неожиданно все закончилось само – быстро и страшно.

Ранней весной Иван и Николай Баташевы возвращались из Петровского парка домой, на Большую Полянку. Ехали в санях, в обнимку с хористками, то и дело прикладываясь к бутылкам «перцовой» и великодушно предлагая того же извозчику. Тот не смел отказываться, быстро опьянел и на обледеневшей набережной выпустил из рук вожжи. Кони помчали, вынеслись на тонкий, подтаявший лед Москвы-реки и там с треском провалились в полынью. Сани и лошади ушли под лед мгновенно. На отчаянный визг женщин прибежали извозчики с набережной, вызвали пожарную команду с баграми, но вытащить из ледяной воды удалось лишь старшего Баташева. Извозчик, две женщины и младший брат Николай утонули.

Две недели Иван Баташев провалялся в сильнейшей горячке. Доктора уже советовали звать попа и стряпать завещание, но молодость могучего организма пересилила болезнь: Баташев поправился. Едва поднявшись, он заказал панихиду по брату, пристроил в сиротский дом двухлетнего сына одной утонувшей хористки и в богадельню – старую мать другой, отвез три сотенных билета семье извозчика, сдал дела старшему приказчику и уехал из Москвы.

Целых четыре года о Баташеве ничего не было слышно. Разговоры давно прекратились, память о страшном происшествии стихала, уже другие буянили в трактирах и домах свиданий, старый дом на углу Полянки и Старомонетного ветшал и зарастал паутиной. О Баташеве ходили разные слухи: кто-то говорил, что он отправился за Урал в раскольничьи скиты, кто-то уверял, что Иван Архипыч утонул спьяну в Волге, кто-то видел его в цыганском таборе, стоявшем под Калугой, кто-то – с калмыками на Саратовской ярмарке. Находились и те, кто божился всеми святыми, что Иван Баташев подался в монахи. Эти домыслы были опровергнуты внезапным появлением самого Баташева в Москве на масленичной неделе. Весь город сбежался смотреть, как в широкие ворота лабаза на Никольской вползает обоз из двух десятков телег, груженных кулями с белкой, соболями, лисами и норками. Город снова взорвался слухами; на другой же день на Сухаревке говорили о том, что купец Баташев был на золотых приисках под Тагилом, скупал у алеутов меха и вернулся в Москву миллионером. К лету Иван Архипович заново отделал дом в Старомонетном переулке, открыл две лавки в Охотном ряду, перекупил у обанкротившейся французской фирмы меховой магазин на Кузнецком мосту, сменил приказчиков, оставив лишь старого, верного Кузьмича, и женился на бесприданнице. Последнее в глазах купеческой Москвы считалось высшим шиком, и все окончательно уверились в баташевском несметном богатстве.

Город с некоторым беспокойством ждал новых выходок когда-то лихого молодца, но Иван Баташев не возвращался к прежней разгульной жизни. Вместо этого купцы одобрительно заговорили о деловой хватке Баташева, о его уме и хитрости в торговом деле, о верности своему слову и честности при расчетах. Теперь Баташева можно было увидеть и в Купеческом клубе на Дмитровке, и в Новотроицком трактире, где за стерлядью и расстегаями вершились многотысячные сделки, и в модных загородных ресторанах. Московское купечество охотно повело дела с новоявленным миллионщиком.

Многие, впрочем, упоминали некоторые баташевские странности, которых прежде за ним не водилось. Так, ему ничего не стоило посреди шумного гулянья в номерах «Эрмитажа», когда вино лилось рекой, а хористки целовались с молодыми купчиками под бренчание рояля, встать, зевнуть, протянуть: «Тоска-то какая, хосподи…» – и выйти, бросив под ноги половому пачку «радужных». Мог Баташев, проезжая в экипаже вместе с деловыми партнерами через Китай-город, внезапно рявкнуть кучеру «Стой!», спрыгнуть на всем ходу и ввинтиться в притрактирную толпу. Когда несколько минут спустя обеспокоенные купцы входили в трактир, они видели Баташева сидящим за некрашеным, залитым дешевым вином столом и погруженным в беседу с косоглазым калмыком в засаленном армяке или с каким-нибудь кудлатым, подпоясанным веревкой мужиком. Причем мужик называл купца-миллионщика Ванькой, а тот в ответ величал оборванца Ксаверием Ардальонычем. Долго ходила по Москве история о хористке Акулине Толстопятовой, которую Баташев увез из «Стрельны», снял ей квартиру в Николоямском переулке, дал полное содержание – и не появлялся более у нее никогда, несказанно удивив и московское общество, и саму певицу. Та долго мучилась, ревела, бегала по церквям, не зная, чем ей придется расплачиваться с благодетелем, и от расстройства завела себе жениха из Тверской пожарной части. Когда Баташев узнал об этом, то дал денег на приданое и свадьбу и был первым гостем на торжестве. Больше всего Москву потрясло то, что хористка Толстопятова оказалась девицей: простыня висела на заборе весь послесвадебный день. «Ума лишился…» – шипели баташевские недоброжелатели. «Без ума миллионов не наживешь, – возражали те, что порассудительней. – Всяк по-своему тешится».

Из прежних привычек у Ивана Архиповича осталась лишь неистребимая страсть к цыганскому пению. Чаще всего он появлялся в ресторане, где пел хор Якова Васильева. У Баташева был свой стол, за который он основательно усаживался, спрашивал рюмку анисовой, подзывал дядю Васю и требовал всегда одно и то же: «Поговори хоть ты со мной». Дядя Вася пел. Баташев слушал, прикрыв глаза, выражение его темного, словно вырезанного из соснового полена лица не менялось до конца песни, не выражая ни радости, ни удовольствия. Затем он платил положенный червонец и движением руки отсылал дядю Васю. Других певцов Баташев никогда не приглашал, веселых песен не заказывал и через несколько минут уезжал. «Ничего не пойму, что человеку надо? – ругался после дядя Вася. – Как для стены поешь! Не поймешь – то ли по душе ему, то ли нет…» «Тебе какая разница, дурак? – хмурился Яков Васильевич. – Платит – и ладно».

Иногда Баташев приезжал прямо на Живодерку, в гости к цыганам. Чаще всего это случалось глубокой ночью, но весь хор немедленно вылезал из постелей и, зевая, отправлялся в Большой дом петь для «благодетеля». Впрочем, никто не жаловался: Баташев обычно приезжал не один, а с компанией купцов, которую с удовольствием угощал «своим табором», и тогда деньги и вино лились рекой. Только в этих ночных забавах с цыганами был слабый отголосок прежних баташевских бесчинств. Но уже не бились, как прежде, оконные стекла, не летели в реку околоточные вместе со своими будками и не дарились цыганкам броши, усыпанные бриллиантами. «Перебесился», – добродушно решила Москва…

Кузьма вздохнул. Осторожно предложил:

– Морэ, может, я вместо дяди Васи спою?

– Ох молчи, убью! – не поднимая головы, сказал Митро.

– А Ванька Конаков не сможет? – подключился и Илья. – Он тоже «Поговори» знает.

– Знать-то, может, и знает… – уныло подтвердил Митро. – А ноту не возьмет. А без ноты песня гроша не стоит. Ох, господи, ну как тут выкрутишься? Ведь первый раз к себе зовет! Люди будут, купцы именитые! Все Ваську слушать захотят, а этот поганец… Ну, не знаю я, что делать, не знаю, и все! Пойду вот да сам сейчас напьюсь! Что я – не человек?!

– Тебе еще не хватало, – тяжелым басом сказала Макарьевна. Сгребла со стола карты, подняла туза, уничтожающе взглянув на заморгавшего Кузьму, и ушла на кухню. В горнице снова воцарилась тишина.

Внезапно Митро поднял голову.

– Смоляко… Слушай – будь человеком…

– А что надо? – настороженно спросил Илья.

Митро вскочил, подошел к столу, сел рядом.

– Морэ… Ну, ради меня! Ты же все песни наши знаешь, уж сто раз слушал. Ну, что тебе стоит вместе с хором выйти?

– Да какого чер…

– Смоляко, душой прошу! На колени встану! Сестер приведу, тоже стоять заставлю!

– Не пойду! – отрезал Илья. – Совсем, что ли, рехнулся?

– Смоляко! Да что ж такое! Ну, что мне – Яков Васильича звать? – Митро вцепился в него, затормошил, умоляюще заглянул в глаза. – У тебя ведь тоже тенор, как у дяди Васи. Лучше даже! Ты и «Поговори» вытянешь, и «Долины ровныя». Весь хор выручишь, денег заработаешь, золотом засыпешься!

– Сами засыпайтесь, – фыркнул Илья. – А у меня дело вечером.

Про дело он сказал просто так – чтобы Митро отвязался. Никаких дел у Ильи не было, и вечером он рассчитывал посидеть в пивной на Грузинке с тамошними цыганами. Там можно было наслушаться разговоров о конных базарах, узнать все городские сплетни, разведать что-нибудь о своем таборе, который, по слухам, уже отправился зимовать на Смоленщину. И менять все это на чьи-то именины? Пусть даже и баташевские? Да гори они ясным пламенем!

Митро взглянул на Илью исподлобья. Поднялся, хмуро сказал:

– Ну, дело твое… – и вышел. Дверь хлопнула так, что закачалась занавеска.

Варька испепелила брата взглядом, вскочила и, чеканя шаг, ушла на кухню. Кузьма расстроенно прошелся по горнице.

– И что ты, Илюха, ей-богу… Жалко, что ли? Кусок, что ли, от тебя отвалится? Весь хор бы выручил… Право слово, как будто не цыган.

– Замолчи! – огрызнулся Илья.

Ему было неловко. Может, и в самом деле стоило бы съездить? Весной, когда они с Варькой вернутся в табор, можно будет с чистой душой хвастаться, что бывал в доме у настоящих миллионщиков, а не только впаривал им на ярмарке мореных жеребцов, как вся таборная братия. Да и Арапо, кажется, обиделся… Илья тряхнул головой: нет, не станет он петь в хоре!

Снова хлопнула входная дверь. Илья поднял голову, недовольно посмотрел на входящего Митро. Открыл было рот, чтобы спросить, чего еще надо, но вслед за Митро в горницу вошла… Настя. Илья растерянно вскочил. Тут же сел обратно, спохватившись, что перед ним всего-навсего цыганская девчонка. Торопливо напустил на себя безразличный вид.

– Добрый вечер, Илья, – весело сказала Настя, сбрасывая платок. От ноябрьского холода ее лицо горело румянцем, живо блестели черные глаза, на щеках появились озорные ямочки.

Глядя на них, Илья пытался собраться с духом.

– Здравствуй, – кое-как выговорил он.

Митро, стоящий у порога, усмехнулся:

– Вот, согласилась прийти упросить тебя. Хватит тебе одной Настьки или всех шестерых девок согнать?

В лицо Ильи жарко ударила кровь. Он опустил глаза. Ну, Арапо… Вон что удумал…

– Помоги нам, Илья, – серьезно сказала Настя. Илья, не услышав насмешки в ее голосе, осторожно поднял голову. – Помоги, что тебе стоит? Некому петь. У всех баритоны, басы, а тенор – только у дяди Васи да Кузьмы. Но Кузьма же маленький, не сможет он один. Поможешь, морэ? Или в ноги тебе падать? – Настя быстро шагнула к нему, склонилась, и Илья с ужасом понял: сейчас и впрямь упадет на колени.

– Не надо, я пойду! – вырвалось у него. Илья поспешно шагнул к Насте, стараясь остановить, не дать… но она уже выпрямилась, тихо смеясь, одернула платье и повертела у него перед глазами маленьким блестящим диском:

– Что это ты пол рублями кроешь, Илья? Я еще с порога увидела – валяется…

Сидящий на подоконнике Кузьма расхохотался. Илья пробормотал что-то невразумительное, отвернулся.

– Последний раз спрашиваю – едешь с нами или нет? – приблизившись к нему, спросила Настя.

– Еду, – глядя в пол, кивнул Илья.

Рассмеявшись, Настя хлопнула в ладоши, бросила на стол рубль и кинулась за порог.

– Ну, морэ, это я тебе припомню! – сказал Илья, зыркнув на Митро, когда серебряный рубль перестал вертеться на столешнице и улегся у самого края.

– Да на здоровье, – невозмутимо отозвался Митро. Подойдя, положил руку на плечо Ильи. – Пойдем-ка к нам, прикинем на тебя мой казакин старый. До вечера время есть, Макарьевна подгонит. И не пугайся ты так. У Баташева – это все-таки не у сиятельных. Тут попроще, свои люди.

К вечеру поднялся ветер. Старая ветла угрожающе гудела, качая над Живодеркой голыми сучьями. Сухие листья стаей неслись вдоль улицы. Над крышей Большого дома повисла луна. Илья смотрел на нее, стоя у калитки домика Макарьевны, и ему казалось, что лунный бубен тоже дрожит и раскачивается от ветра. Было холодно. Казакин Митро, который Макарьевна наспех ушила за вечер, давил под мышками, воротник казался деревянным. Хотелось есть и еще почему-то пива. Но и о том, и о другом нельзя было и думать: четыре запряженные парами пролетки уже стояли у ворот Большого дома. За ними стояла коляска Зины Хрустальной – единственной цыганки в хоре, имеющей собственный выезд. Зина, закутанная в лисий салоп, неподвижно сидела в глубине экипажа; в тусклом свете фонаря Илья видел ее надменное красивое лицо. Пронзительные вопли Кузьмы, торгующегося с извозчиком, разносились по всей Живодерке:

– Эй, дорогой мой, почему двугривенный-то? В тот раз пятиалтынник был! А по совести – и пятака тебе хватит, ехать-то с кошкин нос! Бога побойся, разбойничья морда!

В стоящей впереди пролетке торопливо рассаживались молодые цыганки. Вытянув шею, Илья попытался высмотреть Настьку. Та сидела спиной к нему, кутаясь в тяжелую, расписанную розами шаль, что-то шептала на ухо Варьке. Кто-то звонко, на всю улицу, запел: «Матушка-голубушка».

– Не петь. Голоса беречь! – отрывисто приказал Яков Васильев. Быстрыми шагами подошел к крыльцу, с которого не спеша спускалась мать Митро Марья Васильевна в черном бархатном платье и собольей ротонде внакидку:

– Ну, Маша! Тебя одну ждем.

– Подождете, не велики баре, – спокойно отозвалась та. Не спеша подошла к пролетке, взялась за край. Яков Васильев протянул было руку, но Марья Васильевна отвела ее и ловко, привычно взобралась в пролетку сама.

– Кто это на козлах-то – не разберу? Савватей, что ли? Ну, трогай, милый, с богом!

Рябой извозчик, улыбаясь во весь рот, хлестнул по лошадям, и первая пролетка рванула с места. За ней тронулись остальные. Илья сидел между Кузьмой и Митро, придерживал коленом футляр с чьей-то гитарой и старался не слишком вертеть головой. Не показывать же было, что он впервые едет в господском экипаже. Да еще за двугривенный. На взгляд Ильи, вполне достаточно было бы дать извозчику гривенник, а еще лучше – добраться всем хором пешком.

Но вскоре он перестал сожалеть о бесполезно затраченных деньгах. Пролетки вывернули с темной узкой Живодерки на Малую Бронную, с грохотом промчались по ней, понеслись по переулку, второму, третьему и карьером вылетели на Тверскую. По глазам ударил свет голубых газовых фонарей, огни трактиров, сияющие двери рестораций. Копыта лошадей дробно застучали по каменной мостовой, рябой Савватей по-чертенячьи свистнул, завертел над головой кнутом, громоподобно рявкнул: «Поберегись, крещеные!» – лошади рванули во весь опор, и у Ильи захватило дух. В ушах пронзительно свистел ветер, что-то кричал, наклонившись и скаля зубы, Митро, где-то внизу звенели, выбивая искры из мостовой, подковы, впереди языком пламени бился на ветру полушалок Насти. Вот она встала, повернулась, звонко прокричала что-то – Илья увидел ее смеющиеся черные глаза, улыбку, выбившиеся из-под платка волосы. Сидящая рядом Стешка, выругавшись, дернула ее за руку, и Настя с хохотом упала на скамью. А над Тверской, вслед за пролетками, в черном ледяном небе неслась белая луна.

Пролетки промчали мимо Кремля, вылетели в Замоскворечье, пересекли Пятницкую, чуть замедлили ход, сворачивая в переулок, и Илья наконец-то разобрал, что кричит Митро:

– Приехали уже, морэ! Вот в этом доме Баташев живет!

Дома Илья не увидел. Впереди высился черный забор без единого просвета. Выскочивший из пролетки Кузьма бухнул кулаком в ворота, и Большая Полянка огласилась заливистым собачьим брехом. Затем послышался голос дворника:

– Чаво надоть?

– Цыгане к ихнему степенству! Отпирай, Еремей! Да собак убери!

Медленно, со скрипом отворились тяжелые ворота. Цыгане запрыгали из пролеток. Илья выскочил вслед за Митро и успел подглядеть, как тот церемонно, совсем по-господскому, подает руку Насте. А та, придерживая подол платья, чинно сошла на мостовую. Глядя на них, Илья засомневался: нужно ли ему так же помочь Варьке или, не велика барониха, сама выскочит. Но сестра уже махала ему с другой стороны тротуара:

– Илья, иди ко мне!

– Нет, он с нами пойдет, – сказал Митро. Развернув Илью к себе, оглядел его с головы до ног, одернул на нем казакин, поправил какую-то складку и удовлетворенно заключил: – Форменный анператор – короны не хватает! Яков Васильич, глянь на него!

Яков Васильев, о чем-то договаривающийся с извозчиками, нехотя обернулся:

– Угу… Анператор. Без подштанников. Смотри, рта не открывай без нужды. Если гости чего спросят – «да» и «нет», больше ничего. «Ваше степенство» прибавлять не забудь. По сторонам не зевай. В хоре прямо стой, следи вот за ним (кивок на Митро). И, Христа ради, не чешись – весь хор опозоришь.

В глубине огромного двора стоял дом. К удивлению Ильи, в нем горели лишь четыре окна, остальные были темны. С крыльца махала горничная. Яков Васильев в последний раз оглядел хор:

– Ну – с богом, ромалэ. Пошли.

Купеческий особняк встретил потемками, скрипучими ступеньками, бесчисленными галереями, лестницами и коридорами. Илья сбился со счета, сворачивая вместе с цыганами из одного перехода в другой. В глубине души заскребся страх. Почему-то подумалось: захочешь сбежать – и не найдешь куда, всюду клети да каморы… Темнота, спертый воздух, запах лежалой шерсти и ладана еще больше усилили тревогу. Илья был уже готов развернуться и бежать прочь: удерживал его только стыд перед цыганами, которые как ни в чем не бывало шли за мутным пятном света – керосиновой лампой в руках горничной. Впереди мелькнула желтая полоска. Распахнулась дверь.

Большая комната была залита светом. У Ильи захватило дух, когда он закинул голову и увидел две хрустальные люстры, утыканные свечами. Люстры, громадные, с ограненными подвесками, сыплющими на потолок и стены разноцветные искры, произвели на него такое впечатление, что потребовался довольно ощутимый тычок в спину от Митро:

– Рот закрой, морэ…

Спохватившись, Илья отвел взгляд от сверкающего чуда. После яркого света в глазах заплясали зеленые пятна, и он с трудом различил длинный стол посреди залы, заставленный блюдами, тарелками и бутылками. Цыгане припозднились: именинное пиршество шло уже давно, скатерть была залита вином и усеяна костями и хлебными корками. Гостей было человек десять – одни мужчины, все из старого купечества, в долгополых сюртуках, поддевках, сапогах бутылками.

– Купец Бажанов… Емельянов Федул Титыч… Гречишников из Зарядья… – зашептал сзади Митро. – Вон тот, что с рюмкой сидит, – Фрол Матюшин, в Охотном две рыбных лавки держит, из промысловиков. Вахрушевы-братья, их ты знаешь… А вот и хозяин. Да кланяйся ты, чертов сын!

Илья поклонился вместе со всеми. Подняв голову, увидел прямо перед собой невысокого кряжистого человека в расстегнутом сюртуке. Белая рубаха была забрызгана вином. Черная курчавая борода топорщилась веником, с грубого, словно тесаного из дуба лица смотрели острые маленькие глаза.

– Здорово, Яшка! – хрипло сказал Баташев. Качнулся, и Илья понял, что хозяин дома уже сильно пьян.

– Здравствуйте, Иван Архипыч, – ответил хоревод. – Позвольте с днем ангела вас поздравить. Все мы вам кланяемся…

Черные глаза Баташева быстро обежали хор.

– Васька где? Опять в запое, сукин сын?

– Изволили угадать, – потупился Яков Васильич. – Да мы, Иван Архипыч, и без него споем, не извольте волноваться, все любо-дорого будет…

– Без Васьки – не желаю слушать! – угрожающе заявил Баташев, и Илью снова обдало густым винным запахом. – Проваливайте ко всем чертям!

Среди цыган пробежал негромкий ропот. Возразить не решился даже Яков Васильев и уже махнул было хору рукой – мол, уходим, – но из-за стола послышались недовольные голоса.

– Эй, брат Иван Архипыч, не дело ведь это!

– Мы все цыган твоих ждали!

– Ты, знамо дело, хозяин, но и гостей уважь! Обещал, так гони!

Баташев тяжело, всем телом повернулся к столу. Илья смотрел на его широкие плечи, мощную спину, на которой даже из-под сюртука были заметны бугры мускулов. «Ему бы с медведями бороться…» – с невольным уважением подумал он.

– Ладно. Леший с вами – войте! – вдруг решил Баташев, и цыгане облегченно загудели.

– Позволите начать? – уточнил Яков Васильич.

– Зачинай, – Баташев тяжело, по-медвежьи ступая, направился к столу.

У стены уже были выставлены полукругом с десяток стульев. Цыганки не спеша расселись, поправили платья, расстелили на коленях концы узорных шалей. За их спинами встали мужчины с гитарами. Илья очутился рядом с Митро. Если взглянуть вправо, можно было увидеть горбоносый профиль и высоко взбитую прическу Варьки, и рядом с ней – серьезное, бледное лицо Насти. Яков Васильевич встал перед хором с гитарой в руках.

– «Петушков»… – сквозь зубы тихо приказал он.

Вздрогнули гитары.

– «На фартушке петушки…» – высоко и нежно взял девичий голос.

Еще не видя, не повернув головы, Илья понял – Настька. Впервые он слышал ее в хоре, и от первых же звуков по спине побежали мурашки – как тогда, сырой ночью, в развилке ветлы перед ее окном. В горле стал комок. Илья с ужасом понял – не сможет он петь…

– «На фартушке петушки, золотые гребешки…» – довела до конца Настя. Пауза – и могучей волной вступил хор – весь, все контральто, баритоны, басы и тоненький голос маленькой Гашки на верхах: – «А-а-ах – да золотые – сердцу дорогие!»

Илья сам не знал – поет он или нет. В буре других голосов различить собственный было невозможно, в ушах звенело, стены с прыгающими на них бликами огней плыли перед глазами. Спина под казакином и рубахой была мокрой. Собрав всю волю, чтобы не зажмуриться от страха, Илья ждал: когда же закончится. И вот – обрыв куплета, хор молчит, завороженный, а по душной комнате вновь плывет голос Насти:

Уж как я тебя искал, кликал, плакал и страдал, —

А-а-ах – да ты не слышишь, слова не промолвишь.

И снова – гром всего хора. Стены, казалось, дрогнули от напора голосов. На этот раз было легче, Илья чуть успокоился, убедившись, что все-таки поет и, кажется, не хуже других. По крайней мере, Яков Васильевич совсем не обращал на него внимания и больше смотрел на дочь, словно боясь, что она, в сотый раз заводящая «Петушков», сейчас что-нибудь напутает. Но Настя вела первый голос уверенно и спокойно.

После «Петушков» завели «Обманула, провела», потом – «По улице мостовой». Илья понемногу пришел в себя, начал поглядывать по сторонам. К его удовольствию, цыган слушали внимательно. Молодой купец Вахрушев, давно влюбленный в хорошенькую плясунью Аленку, старательнее всех вслушивался в пение. Его толстые, по-детски оттопыренные губы шептали вслед за цыганами слова песни. Довольная Аленка улыбалась, теребила кисти шали на коленях, сквозила лукавым взглядом из-под опущенных ресниц. «Дура», – решил Илья, на всякий случай грозно посмотрев на Варьку – чтобы не вздумала так же. Но Варька даже не заметила его взгляда. Бледная от волнения, стиснув в пальцах бахрому шали, она с закрытыми глазами вела второй голос.

Трезвее остальных гостей казались Федул Титыч и рыжий Гречишников, пристроившиеся с бокалами шампанского на бархатном диванчике у стены. Они сумели даже сейчас, под пение цыган, завести деловой разговор. «Три баржи с тесом», «по осени причалят», «с Сольвычегодска вестей ждем»… – доносилось из их угла в перерывах между песнями. Яков Васильевич нахмурился, движением бровей послал к купцам Стешку. Та умело вклинилась между ними, блеснула зубами, повела хитрым черным глазом – и в считаные минуты дела были забыты. Вскоре Стешка одной рукой прятала за кушак «красненькую», а другой махала гитаристам:

– Эй, Ванька, Кузьма, идите сюда! Я для ихних степенств «Час роковой» петь буду!

Хозяин дома сидел во главе стола, низко опустив лохматую голову. Было непонятно, слушает он или нет. После каждой песни Яков Васильев почтительно спрашивал: «Чего послушать изволите?» – но Баташев махал рукой: «Чего хочешь войте…» Илья не сводил глаз с его широкоплечей тяжелой фигуры. Ему казалось, что хозяину совсем не весело. А раз так, то зачем было звать хор? Да еще приглашать гостей?

Молодой Вахрушев, качаясь, вышел из-за стола и направился к хору. Аленка, широко улыбаясь, встала ему навстречу:

– Петр Ксенофонтыч, сокол мой поднебесный…

«Сокол» довольно грубо сгреб ее в охапку, потащил к столу. Там, усадив девчонку себе на колени, потребовал:

– «Верная»! Со свистом желаю! Яков Васильич, давай!

Дрогнули гитары. Из второго ряда высоко и звонко взял Кузьма:

Ах ты, верная, да ты манерная,

Ты сударушка моя!

Хор подхватил. Аленка, спрыгнув с колен купца, поймала за концы шаль, пошла плясать. Вахрушев, расставив руки, пошел за ней. Перед глазами Ильи мелькнуло его красное, лоснящееся лицо с мутными глазами, влажные губы.

– Ну, Петр Ксенофонтыч, да ты лучше цыгана! – подбодрила его Аленка. – Ну, давай, давай, сокол мой!

Тот, недолго думая, пустился под гитары вприсядку. Затрещал паркет, упала и покатилась по полу бутылка вина, но никто не обратил на нее внимания. Еще две цыганки рванулись со стульев, со смехом потащили плясать толстого Федул Титыча, а тот завопил дурным голосом «Не губите, кромешницы!». Хор хватил еще веселее:

Как чужие женушки – белые лебедушки!

А моя, братцы, жена – полынь, горькая трава!

Илья пел вместе со всеми, с интересом глядя, как скачут перед хором, подражая цыганам, баташевские гости. Гвалт стоял невероятный. Илья видел, как Баташев, встрепанный и мрачный, пытается заставить Настю выпить вина. Та сердилась, настойчиво отводила руку купца:

– Иван Архипыч, грех вам. Сами знаете – нельзя…

– Можно… – глядя в пол, без улыбки, хрипло говорил тот. – Все можно, Настька, все что хочешь. Пей, не то рассерчаю!

– Не буду, отстаньте… Митро!

– Иван Архипыч, оставьте девку… Не положено ей…

Цыганки носились между купцами; посреди комнаты, блестя зубами, бесом вертелся Кузьма. Потный, запыхавшийся Вахрушев вытопал на паркете последнее коленце и в обнимку с Аленкой плюхнулся на пол в углу. Гречишников с Бажановым еще не сдавались и под подбадривающие вопли Кузьмы продолжали отплясывать «барыню» с Глафирой Андреевной. Илья едва удерживался, чтобы не расхохотаться: уж очень потешно выглядели высокий, худой как жердь Бажанов и низенький, приземистый, похожий на яйцо Гречишников. Чтобы не упасть, оба цеплялись за Глафиру Андреевну. «Царь-пушка» стояла скалой, удерживая на ногах обоих кавалеров и поводя плечами в такт. Увесистый Федул Титыч умаялся не в пример быстрее и кулем свалился на диван, увлекая за собой хохочущую Стешку. Та с нарочитой заботливостью начала отпаивать купца шампанским:

– Выпей, Федул Титыч, за мое здоровье… А помнишь, что мне обещал? «Радужную» обещал подарить, все наши слышали! Вы – купец, ваше слово миллиона стоит, неужели бедную цыганочку обидите?

Хозяин дома куда-то делся. Настя сидела за столом одна, переплетала растрепавшуюся косу. Наклонившийся к ней Митро что-то тихо говорил, Настя устало кивала в ответ. Илья покосился на Якова Васильича, украдкой поскреб голову. С тоской взглянул на плотно закрытые, задернутые бархатными гардинами окна. Во двор бы сейчас, прочь из духоты этой, вздохнуть во всю грудь…

– Скоро уж все, парень, – шепнул кто-то рядом. Илья оглянулся и увидел запыхавшуюся Глафиру Андреевну. Она подмигнула ему: – Видишь, уже скакать пошли, как черти. Верное дело, скоро перепьются да храпеть повалятся. Ох, боже мой, куда катимся… Совсем повыродился народ. Раньше-то не то… лучше было.

– Не бурчи, Глашка, не бурчи, – усмехнулся Яков Васильевич. – И раньше пили.

– Пить-то пили! – вспыхнула «Царь-пушка». – Да до риз положения не уклюкивались! Раньше хоть господа были, а сейчас что? Толстосумы охотнорядские! Совсем стыд забыли! Виданное ли дело – домой хор тащить, в своем дому водку пить и с цыганами буянить! Хочешь погулять – милости просим в ресторан, со всеми гостями, и мы рады, и поем хоть до утра! Еще хочешь – просим к нам на Живодерку, сколько раз приезжали, и ночью даже. Всегда всем хором вставали и пели! А в доме у купца разве цыганам место? Надо же и порядок знать! У него ведь здесь и жена где-то… Эдак твой Баташев скоро и в церковь цыган поведет! Вот ты, Яшка, все со мной споришь, а я точно говорю – не в себе он. И раньше блажной был, а как из Сибири вернулся – вовсе…

– Не наше дело, – сквозь зубы процедил Яков Васильевич. – Знаешь, сколько нам за эту ночь заплачено?

– Знаю! – отрезала Глафира Андреевна. – Потому и сижу тут, как баба на самоваре.

– Сейчас ты у меня еще и петь будешь.

Дородная Глафира Андреевна стремительно развернулась к хореводу, сверкнув глазами. Но Илья не успел услышать, что она думает по этому поводу. Входная дверь с треском распахнулась. На пороге появился Баташев. Гитары смолкли. Все головы повернулись к двери. Баташев качнулся, неловко схватился за косяк. Обвел гостей и цыган черными, налитыми кровью глазами. Хрипло сказал:

– Ну – иди! – и с силой втолкнул в комнату молодую женщину.

Она пробежала, согнувшись, несколько шагов, не удержавшись на ногах, упала на паркет. Ее ладонь попала в темно-красную лужу разлитого вина. Вскрикнув, женщина отдернула ее, вскинула голову. В серых испуганных глазах стояли слезы.

В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь всхрапыванием заснувшего на диване Матюшина. Цыгане замерли, как статуи. Яков Васильевич тихо выругался, отвернулся.

Из-за стола поднялся Федул Титыч. Несмотря на залитый мадерой сюртук и сбитую набок бороду, он выглядел внушительно и, казалось, даже протрезвел.

– Иван Архипыч, не годится это. Ты здесь хозяин, но и честь надо знать. Бога побойся.

– Меня учить, Федул Титыч?! – нехорошо рассмеялся Баташев. – Я в своем доме! И баба моя! Что хочу, то ворочу, и бояться мне некого! Желаю, чтоб она нам «Барыню» сплясала!

При этих словах Баташева разрыдалась. Она плакала отчаянно, закрыв лицо руками, тоненько приговаривая «ой матушка…» Серое платье было не застегнуто, и из-под него виднелась сорочка. Видно было, что муж стащил ее с постели и едва дал одеться. Худенькие плечи женщины дрожали. Светлые косы лежали, рассыпавшись, на паркете.

Гости Баташева были невероятно смущены. Гречишников и Фрол Матюшин, переглянувшись, направились к хозяину. До цыган донеслись их неуверенные увещевания:

– Ну что ты, Иван Архипыч… Ни к чему ведь это. Лизавете Матвевне здесь не место. Отпусти ее, сделай милость, да и нам пора уже.

– Никто не поедет! – вспылил Баташев, топнув ногой так, что затрещал паркет. Купцы попятились. Иван Архипыч заорал в голос: – Без моего слова – никто не поедет! Я ее, дуру, без гроша взял, так пусть теперь пляшет! А кто слово поперек скажет – жизни лишу! Троих лишил, брата родного, Кольку, сгубил… так нешто вас пожалею?! Вас, свиньи лабазные?! Мне бояться нечего – слышите? Я людей убивал! Я в реке-Иртыше тонул по весне, между бревнами сплавными… Меня лошадь калмыцкая по степи три версты за ногу волокла… Я на топорах с татарами на Каспии дрался… Мне бога вашего на роду не написано! Не сметь мне указывать! Лизка, дура, пляши! Убью, кишки выну!

– Свят-свят-свят… – пробормотал побледневший Гречишников. Его блеклые глазки часто моргали.

Баташева, сидя на полу и прижав ладони к вискам, с ужасом смотрела на мужа. При последних его словах затравленно огляделась по сторонам, словно ища защиты. Взгляд ее упал на цыган, встретился с глазами Ильи. Вздрогнув, она прижала руку к губам. В серых глазах мелькнул страх и изумление. Илья растерянно смотрел на нее. Не зная что делать, на всякий случай поклонился. Все заметили это, но никто даже не улыбнулся.

– Лизка! – грозно сказал Баташев, делая шаг к жене.

Вскрикнув, она упала навзничь. Муж навис над ней, как ворон над мышонком. По толпе цыган пробежал ропот. Илья решительно шагнул из второго ряда. Он сам не знал, что будет делать, но… но не дать же замучить бабу, дэвлалэ! [8]

– Стой… Куда? – зашептали сзади. Чья-то рука крепко ухватила Илью за плечо. Он обернулся, готовый послать к черту любого, но увидел Глафиру Андреевну.

– Стой, – почти ласково повторила цыганка. – Ишь, разлетелся… – и сама не спеша вышла из хора. Когда она подошла к Баташеву, стало видно, что «Царь-пушка» ничуть не проигрывает купцу первой гильдии по размерам.

– Сядь-ка, голубь сизый, – проворковала она, и в голосе ее послышались грозовые раскаты. – Сядь, угомонись, не мечи икру.

– Да ты!.. – взревел Баташев, замахиваясь.

Кто-то из цыганок отчаянно завизжал, Митро и Яков Васильевич бросились вперед, но Глафира Андреевна даже не отшатнулась. Ее смуглое лицо потемнело еще больше.

– Ну, попробуй тронь, – негромко и чуть ли не весело сказала она. – Я тебе не жена твоя. Я, слава богу, цыганка. Горло перерву и кровь выпью.

Она оскалилась, блеснув крупными желтоватыми зубами, сделала шаг вперед, грудью надвигаясь на Баташева. Тот невольно отступил, опустил руку. Неожиданно для всех усмехнулся.

– Смотри ты… Волкиня бешеная!

– О-о, я злее! – заверила Глафира Андреевна, продолжая энергично подталкивать Баташева к стулу. – Сядь, душа моя, сядь, уймись, вина выпей. Гляди, всех напугал, гости твои уж икнуть боятся. Слову твоему никто не перечит. Сказал жене плясать – будет плясать.

Иван Архипович тяжело опустился на стул. Глафира Андреевна встала рядом, как конвойный. Бледная Баташева, прижимая руки к груди, смотрела на нее. Старая цыганка улыбнулась, взглянула куда-то вбок, и из-за стола поднялась Настя.

Илья впервые видел ее такой рассерженной. Не поднимая глаз, бледная, она быстро прошла мимо купцов, села на пол рядом с Баташевой, накрыла ее своей шалью, вполголоса быстро заговорила:

– Ты не бойся ничего – слышишь? Ничего он не сделает. Платье я тебе застегну, они все пьяные, не заметят… Встань да пройдись немного, наши подыграют. Совсем чуть-чуть, чтоб он отстал. Позора тут нет никакого. Не тебе, а ему совестно должно быть. Завтра проспится, вспомнит – со стыда умрет… Не бойся, вставай. За меня держись.

Баташева поднялась, цепляясь за локоть Насти. Та, ободряюще улыбаясь, поправила ей платье, перекинула на грудь косы, пробежалась пальцами по пуговицам, застегнув все до самого верха:

– Не плачь. Хорошо получится, увидишь. Пусть потешится.

Лизавета Матвеевна улыбнулась в ответ. Несмотря на вымученность этой улыбки, сразу стало заметно, как хороша молодая жена Баташева. Тонкий стан, затянутый в шелковое платье, не уступал Настиному, серые глаза от слез стали ярче, выбившиеся из кос волосы золотились в свете люстр. Судорожно сжимая в пальцах сунутый Настей платочек, она неуверенно оглянулась на цыган, и снова ее глаза остановились на Илье. Ему на миг даже показалось, что Баташева вот-вот скажет что-то. Но тут окончательно пришел в себя Яков Васильевич. Шагнув к Баташевой, он низко поклонился, поудобнее перехватил гитару:

– Уж пройдитесь, барыня дорогая. Мы все просим, – широким жестом он указал на хор. Цыгане тут же подхватили, заулыбались:

– Просим… Пожалуйста! Пляши, лебедь белая!

По щеке Баташевой пробежала последняя слезинка. Она смахнула ее, кивнула хореводу. И развела в стороны руки, покрытые алой Настиной шалью. Яков Васильевич быстро повернулся к цыганам, взмахнул гитарой.

«Ах, матушка, грустно мне… – повел низкий, бархатистый голос Марьи Васильевны. – Да, сударушка, скучно мне…»

Дружно вступил хор. Баташева поплыла по кругу. Золотистые волосы падали ей на лицо, но она не убирала их. Гитары участили ход, звонче стали голоса цыганок. Лизавета Матвеевна смущенно взглянула на хор. И снова, снова ее взгляд замер на Илье. Яков Васильев усмехнулся, громко позвал:

– Илья, дорогой! Уважь барыню!

Растерявшись, Илья чуть было не сказал «не пойду». Но взгляд хоревода был таким, что он не посмел ослушаться. И шагнул из хора вслед за Баташевой, в последний миг вспомнив, что нужно скалить зубы напоказ. Она через плечо взглянула на него, улыбнулась в ответ одними глазами, еще блестящими от слез. Хор медленно, протяжно вел мелодию плясовой. Илья шел за женщиной, подняв руку за голову, кладя каждый шаг след в след за волнующимся подолом серого платья. У Баташевой порозовели скулы. Она плавно повернулась, взмахнула платочком. Илья хлопнул по голенищу, как в таборе, вскинулся в воздух, с отчаянием вспоминая, что совсем не умеет плясать по-городскому. «Да ладно… Сойдет и так, гаджэ пьяные… Яков Васильич сам велел…» Хор гремел, звенели гитары, Баташева кружилась в танце, рядом с ней метался казакин Ильи, слез и в помине не осталось на разгоревшемся лице женщины.

Ах матушка, скучно мне,

Да сударушка, грустно мне!

Резва ноженька болит,

Ретиво сердце щемит!

– Ох хорош, сатана… – пробормотал Митро.

Настя, обернувшись из первого ряда, ответила ему восхищенным кивком. Яков Васильев нахмурился чему-то, промолчал.

И вот наконец последний взрыв голосов, последний аккорд, взмах огненной шали. Илья закончил пляску, упав на колени перед Лизаветой Матвеевной – неделю назад он видел, как точно так же в Большом доме бухнулся капитан Толчанинов перед пляшущей Аленкой. Баташева ахнула, закрывая глаза. Илья весь дрожал от напряжения и непрошедшего страха, не смел облизать пересохших губ. Из хора донеслось: «Ушты [9], морэ…» Опомнившись, Илья вскочил, юркнул за спины цыган. Вытерев ладонями лицо, долго переводил дыхание.

– Молодец, Илья! Какой молодец! – восторженно зашептал Кузьма. – Не растерялся, все как надо сделал! Да кто бы еще так сумел? Трофимыч, скажи!

Митро медленно повернулся. Взглянув на Илью, усмехнулся так, что тот покраснел, собрался было что-то сказать, но в это время от стола донеслись глухие удары.

– Ну что еще за черт… – устало сказал Митро, оглянувшись на звук. Илья посмотрел через его плечо.

Баташев, с диким взглядом, с всклокоченной бородой, со всех сил лупил кулаком по трещавшему столу:

– «Семиструнную» теперь желаю! Ваську хочу! Тысячи не пожалею! Ваську сюда, живо!

От крика звенели подвески на люстрах, прыгали тарелки и бокалы на столе. Краем глаза Илья увидел, что Гречишников и Вахрушевы по стенке пробираются к дверям. Умный Федул Титыч сбежал еще раньше: на подлокотнике дивана сиротливо висел его шелковый галстук, заботливо снятый Стешкой. Только спящему на диване Матюшину все было нипочем, и он безмятежно храпел, выводя носом тоненькую фистулу. Баташева, воспользовавшись шумом, выскользнула в сени. Но напоследок все же блеснула серыми, еще влажными глазами из-за двери, и никто, кроме Ильи, не заметил этого.

– Вспомнил все-таки, мать его налево… – проворчал Яков Васильич. – Ну, что делать… Илья, иди пой.

– Да куда же, Яков Васильич? – перепугался Илья. – Он дядю Васю требует!

– А где я ему возьму? – резонно спросил хоревод. – Ступай ты, авось спьяну не разберет. Пой как сможешь, выручай хор.

Илья шагнул к столу. За ним подошли Митро и Петька Конаков с гитарами. Глафира Андреевна присела рядом с Баташевым, обняла его за плечи, притянула к себе:

– Не шуми, радость моя, не буйствуй… Сейчас тебе Васька споет, душа успокоится, сейчас все пройдет… Успокойся, ляжь сюда.

Баташев неожиданно затих. Вздохнул, перекрестился и покорно уткнулся головой в объемистую грудь Глафиры Андреевны. Та успокаивающе погладила его, кивнула цыганам. Мягко вступили две гитары. Илья запел:

Поговори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная.

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная…

Ему самому нравилась эта песня. Главным, на взгляд Ильи, было то, что почти все слова были просты и понятны. Никаких, слава богу, «восторгов сладострастья» и «жестов законченных страстей», про которые даже Митро не знает, что это такое. Кузьма рассказывал, что эту песню сложил для цыган «один хороший барин» еще лет двадцать назад и дед Якова Васильевича придумал для нее музыку.

И сердце ведает мое,

Отравою облитое,

Что я впивал в себя ее

Дыханье ядовитое…

Что такое «впивал», Илья не знал и уверен был, что петь надо «вбивал». Так и спел. В комнате стояла тишина. На Баташева Илья не смотрел, боясь – увидит тот, что не Васька поет, и пойдет снова буянить. Изредка посматривал на стоящего рядом Митро, а тот ободряюще кивал: мол, все хорошо.

Я от зари и до зари

Тоскую, мучусь, сетую.

Допой же мне, договори

Ту песню недопетую…

Смолкли гитары. Илья поднял глаза. Сразу же увидел Настю. Она сидела среди цыганок и в упор, без улыбки смотрела на Илью. «Плохо спел…» – с ужасом подумал он. В лицо бросилась кровь, Илья опустил голову. «Опозорился… Перед ней, перед Настькой… Тьфу, дурак таборный, куда сунулся… Сидел бы и дальше под телегой».

Внезапно в тишину комнаты вплелись какие-то странные звуки. Илья оглянулся.

Баташев все так же сидел на стуле, уткнувшись лицом в грудь Глафиры Андреевны. Его могучие плечи вздрагивали. Вместе с хриплыми рыданиями вырывались бессвязные слова:

– Господи, прости душу мою… Пропадать мне… в аду гореть… И за что, господи? Столько лет – за что? Тоска-то какая, боже мой, тоска-а-а…

– Ничего, голубь мой, ничего… – тихо гудела Глафира Андреевна, гладя встрепанную баташевскую голову. – Ада не пугайся, все там будем. Ты поплачь, Иван Архипыч, поплачь, мой дорогой. Сразу отпустит, полегчает, я знаю, что говорю… Ромалэ, ёв мато сыр о джукло, авэньти «Не вечернюю» [10]…

– Васька… – вдруг позвал Баташев. Илья неуверенно подошел. Не поднимая головы, Иван Архипович вышвырнул на стол пачку кредиток. – Тебе… Забирай… Всю душу ты мне вывернул… Ох, тоска, хоть бы вы издохли все… И я с вами тож…

Илья взял деньги, сунул за пазуху. Цыгане проводили пачку уважительными взглядами, кто-то весело шепнул: «Бахтало, чаворо! [11]», а он пожал плечами и, не решаясь взглянуть на Настю, отошел на свое место. Хор тихо запел «Не вечернюю». В окне стояла луна. На диване тяжело перевернулся на другой бок спящий Матюшин. На полу красным комком лежала брошенная Баташевой шаль. Глафира Андреевна вполголоса подтягивала хору, продолжая укачивать на груди хозяина дома. Близилось утро.

Домой вернулись в шестом часу. Цыгане устали настолько, что даже отложили на завтра дележ денег и разбрелись досыпать остаток ночи. В нижней комнате Большого дома остались Яков Васильевич, его сестра, Настя, Митро и Глафира Андреевна. Настя дремала за столом, неудобно навалившись грудью на его край. Марья Васильевна сидела рядом с ней, схватившись за голову. Время от времени она воздевала руки к потолку и провозглашала:

– Черт знает что! Глашка! Ну скажи мне, как ты на Баташева кинуться не побоялась? Дал бы раз кулаком по башке – и готово дело! Он ведь правда на медведя с голыми руками ходил! Я бы – и то испугалась!

– Хо, ты! – зевнула во весь рот Глафира Андреевна. – Да я против тебя в три раза толще. Попробовал бы он меня тронуть! Не посмотрела бы, что домовладелец и первой гильдии купец. Ух, изверг, так бы и убила! Что с женой делает, поганец!

– Яшка, а тебе как не стыдно? – накинулась Марья Васильевна на брата. – Зачем Илью плясать погнал? Я думала, парень со страха умрет!

– Умрет он, как же… – буркнул Яков Васильев. – Он поумнее нас с тобой будет, не беспокойся. Видала, как эта барыня на него глядела? Видала, как он на колени перед ней упал? А сколько денег ему Баташев сунул? Ваське за то же самое в жизни больше червонца не давал… А ты чего спать не идешь?

Последнее относилось к сидящему на полу Митро. Тот осторожно кашлянул:

– Я спросить хотел, Яков Васильич… Ты Илью как… в хоре оставишь?

С минуту хоревод молчал. Марья Васильевна, отвернувшись, улыбнулась. Яков Васильев, не заметив этого, отрывисто сказал:

– Вот что, дорогой мой… Делай что хочешь, золотые горы ему обещай, уговаривай – но чтоб он не вздумал обратно в табор рвануть. Ваське нашему рядом с этим подколесником – делать нечего. Через месяц-другой первые партии будет вести. Хорошо, что он пока цены своей не знает.

– Уговоришь его, как же! – фыркнул Митро. – Упрямый как черт. Сегодня всеми копытами упирался, никуда ехать не хотел. Настьку пришлось пригнать, чтоб упросила его.

– И что – получилось? – вдруг полюбопытствовал Яков Васильевич.

– А ка-а-ак же… – вдруг сонно отозвалась Настя. Подняв голову со стола, тихо рассмеялась. – На колени пришлось вставать!

– Чего?! – загремел Яков Васильевич.

– Ну, отец! Пошутила я! За рублем серебряным нагнулась, так Илья, бедный, даже испугался… – Настя улыбнулась, вспоминая, помолчала. – Голос у него золотой… Митро молодец, что в хор его привел. А еще они с Варькой такую песню пели… такую… Ну, тогда, вдвоем… Ох, не помню… – на полуслове она заснула снова.

– Отнеси ее наверх, – приказал Яков Васильевич Митро.

Тот взял Настю на руки и пошел с ней к лестнице. За окном уже светало, и на сером небе вычертились голые ветви старой ветлы.

Тем временем в маленьком домике Макарьевны бушевала буря. Варька, взъерошенная и бледная, носилась по комнате, как взбесившийся воробей. Кузьма благоразумно исчез. Илья сидел на нарах, глядя в пол. Смущенно бормотал:

– Варька, ты что… Совсем с ума сошла… И в мыслях не было…

– Не было у тебя?! – кричала Варька. – А зачем тогда устроил такое? Велели тебе – вышел, сплясал, встал на место – все! А ты? Выдумал – на колени падать! И потом сколько еще на гаджи [12] пялился и она на тебя! Думаешь, я одна видела? Что цыгане завтра скажут? Ну, давай, давай, морэ, как Гришка Дмитриев! Давай!

– Замолчи, дура! – вспыхнул Илья. Вскочив, резко провел рукой по своему лицу: – Не видела меня давно? На что тут пялиться?!

– Не замолчу! – завопила она, оскалив выпирающие зубы, и впервые в жизни Илья испугался сестры. Ему в голову не приходило, что его маленькая, тихая Варька может так орать.

– Только попробуй! Только посмей! Клянусь тебе, утоплюсь сразу! Не знаешь, что про тебя болтать могут начать? Как жить будем, в глаза цыганам как смотреть?! А если наши, в таборе, узнают?! Совсем ты, что ли, голову потерял, Илья? И совесть тоже? Слава богу, отец не дожил!

Илья молчал. От обиды в горле стоял ком. Оправдываться не хотелось. В чем он был виноват? В том, что пожалел «барыню», эту девчонку зареванную, которую пьяный муж вышвырнул простоволосой на позор перед гостями? В том, что послушался Якова Васильича, что своей пляской заставил Баташеву улыбнуться? А теперь его принимают бог знает за кого, и кто – родная сестра!

Варька поперхнулась, закашлялась, умолкла. В комнате наступила тишина. Стало слышно, как скрипит за печью сверчок.

– Иди спать, – не поднимая головы, велел Илья.

Варька подошла к нему. Где-то под полом скреблась мышь, мутно светлело окно. По мостовой простучала одинокая пролетка.

– Поклянись мне, Илья. Поклянись, что не будешь никогда…

– Чего не буду?

– Сам знаешь. Поклянись.

– Не бойся.

Сестра погладила его по голове. Илья вздохнул; облегченно растянулся на нарах. Варька присела рядом, в изголовье. И сидела возле брата, глядя в темноту, до тех пор, пока не услышала, что его дыхание стало ровным, спокойным. Затем встала, перекрестилась на мерцающую лампадку в углу и пошла к себе.

На следующий день после полудня к дому цыган Конаковых подкатил экипаж купца первой гильдии Баташева. Едва проснувшиеся обитатели Живодерки выбежали на улицу – смотреть, как из запряженной красивым вороным жеребцом «эгоистки», кряхтя, выбирается старший приказчик Баташева Кузьмич. Под мышкой у него торчал завернутый в папиросную бумагу сверток. Сердито оглядев высыпавшихся из дома братьев Конаковых, Кузьмич потребовал:

– Мамашу позовите, черти.

Заспанная Глафира Андреевна выплыла на крыльцо, как пасхальный кулич. Кузьмич низко поклонился ей и протянул сверток, внутри которого оказалась дорогая персидская шаль. Переливающаяся ткань заблестела на осеннем солнце. Глафира Андреевна развернула ее, и из складок выпал сотенный билет. Кузьмич ловко подхватил его, с поклоном поднес цыганке:

– Уж не побрезгуйте взять. Иван Архипыч велели кланяться, умоляли за вчерашнее не гневаться и подарочек принять. Сами в ноги кланяются и прощенья просют.

– Да леший с вами обоими, – добродушно прогудела Глафира Андреевна, пряча в рукав деньги и закутываясь в шаль. – Скажи хозяину – пусть в гости наезжает. Рады ему всегда.

Кузьмич поклонился в последний раз, полез в «эгоистку». Вороной тронул, и купеческий экипаж медленно поплыл мимо стоящих с открытыми ртами цыган.

Глава 3

Прошло недели три. Илья уже не отказывался от работы в хоре. Теперь и он, как остальные цыгане, каждый вечер залезал в черные брюки с золотыми лампасами, ботинки (пришлось купить), затягивался в казакин (пришлось пошить) и вместе с Варькой шел в ресторан. «Своих» романсов у него пока что не было, но Илья не слишком расстраивался из-за этого, довольствуясь пением в хоре. Гораздо худшим ему казалось то, что он совсем не умеет играть на гитаре. В хоре имелась тогда целая плеяда замечательных гитаристов, начиная с Якова Васильева и кончая Кузьмой, который, несмотря на неполные шестнадцать лет, мог творить на маленькой семиструнке чудеса. Иногда по вечерам в домик Макарьевны заходил Митро со своей гитарой. Он и Кузьма садились друг против друга, быстро и ловко настраивали гитары в унисон и играли часами. Митро обычно солировал, Кузьма аккомпанировал. Илья с завистью смотрел им в руки; а оставаясь один, снимал со стены гитару, пробовал брать аккорды, но ничего не получалось. Через неделю бесплодных мучений он плюнул на гордость и обратился к Кузьме: «Покажи, чаворо…» Мальчишка, к удивлению Ильи, не стал ломаться и важничать, обрадовался, с готовностью показал положение пальцев для самых главных аккордов: «Вот это – венгерка, самое первое наше дело. Ничего особенного, ты быстро схватишь!»

«Быстро схватить» не получилось. С первых же дней начали саднить пальцы, осчастливленные кровавыми пузырями. Митро, увидев их, схватился за голову: «Ты что, морэ, по три часа с гитарой сидишь?! Понемножку надо, по десять минуточек! Пока сухие мозоли не натрутся, не мучай руки!» Илья послушался, дело пошло лучше, и уже через месяц он стоял в хоре с гитарой в руках.

Первый снег выпал в ноябре, в ночь на Агриппину-мученицу. Утром Илья проснулся от бившего в глаза света. Белая занавеска слепила, на потолке плясал солнечный луч. Некоторое время Илья лежал не шевелясь, с удовольствием думая, что никаких дел в это воскресенье у него нет и можно не вылезать из-под одеяла хоть до самого вечера. В доме стояла непривычная тишина – даже на половине Макарьевны не гремели чугунки и ложки.

– Варька! – приподнявшись, позвал он.

Никто не откликнулся. Илья выбрался из постели, начал одеваться. Искать невесть куда заброшенный кожух было лень, и он вышел на крыльцо в рубахе.

Двор был покрыт белой пеленой – лишь под телегой чернели пятна неприкрытой земли да у крыльца топорщилась пожухлая трава. В пронзительно синем небе галдели вороны, на крестах церкви рядами расселись галки. У покосившегося сарая умывалась первым снегом Варька. Она была в длинной таборной юбке, с небрежно связанной косой. Увидев брата, улыбнулась, помахала.

– Илья, иди сюда!

Он подошел. Все лицо Варьки было в снегу: лишь вишнями темнели смеющиеся глаза.

– Дождались, слава богу! Зима! Мороз-то какой, Илья!

– Замерзла, что ли? – подцепил ее Илья. – А еще цыганка!

Варька фыркнула, ничуть не обидевшись. Илья стянул через голову рубаху, захватил в горсти снега, потер плечи. От холода захватило дух. Варька шутя бросила в брата снежным комком. Илья немедленно ответил тем же. Его снежок стукнул Варьку по затылку.

– С ума сошел! – завопила она, вытряхивая из волос снежное крошево.

Усмехаясь Илья скатал огромный ком. Глаза Варьки стали испуганными.

– Ай! Илья! Не надо!

Она опрометью кинулась в дом. Илья запустил ком ей вслед, но Варька успела юркнуть за дверь, и снежок разбился о косяк.

– Эй, куда? Выходи! – заорал Илья. Прыгнул было к двери, но в это время от калитки кто-то тихо сказал:

– Ой, боже мой…

Илья обернулся. У калитки стояла Настя в длинном собольем полушубке. В пальцах она комкала варежки, из-под подола платья выглядывал меховой сапожок. Накинутая на голову шерстяная шаль с кистями сползла на затылок. В широко раскрытых глазах Насти стоял ужас.

– Илья… Дэвлалэ…

– Что случилось? – испуганно спросил он.

Настя попятилась.

– Илья… Как же ты… Тебе что – не холодно?!

– Да ничего… – растерянно сказал Илья. Машинально провел рукой по волосам, стряхивая с них снежные комки.

– Но как же… – Настя не сводила с него глаз. – Господи, мне в полушубке-то студено!

– Таборные мы, не городские, – Илья снисходительно усмехнулся, – босиком по снегу бегаем.

Настя недоверчиво протянула руку, дотронулась до плеча Ильи. Он вздрогнул, как от удара.

– Ледяной весь, – сердито сказала Настя. – Не фасонь, Илья, иди оденься. Выстудишься, петь не сможешь… Что отец скажет?

– Ах ты, черт бессовестный! – вдруг визгливо раздалось от калитки, и Илья, поморщившись, понял: Стешка. Та вихрем влетела во двор в лисьей ротонде и сбившемся набок платке. Схватившись за голову, заголосила:

– Сдурел ты, что ли, черт таборный?! Совсем совесть потерял! Еще бы без штанов выскочил, хоть бы дам постыдился!

Илья вспыхнул, только сейчас сообразив, что стоит перед Настей голый до пояса. Рубаха висела на тележной оглобле. Илья поспешно натянул ее. Настя наблюдала за ним, пряча в глазах смешливые искорки.

– В дом проходите, чаялэ, – смущенно пригласил Илья.

– Некогда нам, – огрызнулась было Стешка, но Настя с улыбкой взяла ее за руку, кивнула:

– Зайдем.

В горнице Макарьевны было тепло. Войдя, Илья сразу же прижался к натопленной печи. Пахло квасом, мятой, горячим хлебом. Открыв глаза, он увидел посреди стола целую гору золотистых, осыпанных маком бубликов. Тоненько сипел самовар. За столом сидел Митро. Варька суетилась у буфета.

– О Настенька, Стеша! – обрадовалась она. – Садитесь чай пить! Бублики берите, пока горячие!

В сенях затопали валенки, бухнула дверь. В горницу влетел запыхавшийся Кузьма. Смуглая рожица его сияла.

– Нет правды на свете! – убежденно заявил он, одним духом опрокинув в себя чай из стакана Митро. – За что бьют – сами не знают!

– Опять по Сухаревке шлялся? – Митро с сожалением посмотрел на пустой стакан. – Честное слово, выдеру. Что украл?

Кузьма фыркнул, свалился на лавку и, мотая кудлатой головой, захохотал так, что из-за печи испуганно выглянула Макарьевна.

– У-их, Трофимыч… Да воблу же… С лотка… Воблу, говорю, прихватил! А лоточник, ух и лютый попался! Лоток бросил – и за мной, через всю Сушку по Панкратьевскому вни-и-из… Не догнал, знамо дело… На Садовой-Спасской оторвался…

– Вобла-то где? – строго спросил Митро, из последних сил пряча улыбку.

– Потерял.

– Врешь! Покажи карманы.

Через минуту на столе образовалась горка из тарани, соленых огурцов, моченых яблок, раскрошившихся пряников и пирогов, основательно помятых во время побега через Сухаревку. Вид у Кузьмы был довольный донельзя. Демонстративно отвернувшись от сурового взгляда Митро, он уселся верхом на стул и затараторил:

– Ой, что по Москве делается, ромалэ! На Конной татары верблюду продают – истинный крест! Такая вся из себя почти лошадь, только с битой мордой и губа сковородником, как у генеральши Манычаровой. Говорят, эта верблюда никакого овса не хочет, только воду хлещет да плюется на два аршина. Я торговал, чуть было не купил – двух гривен не хватило, экая досада! Пока бегал занимал, купец Ситников с Ордынки перехватил, дочери на свадьбу дарить собрался… В Столешниковом у Агреховой, колдуньи, от снегу крыша провалилась, и из дыры черти повыскакивали. Умереть мне, если вру! Их там с утра с полицией ловят. А еще говорят, что на Большой Полянке Стреминых кухарка третьего дня поросенка родила. Вот ей-богу, поросенка, и с хвостом – этакая стружка! Ох, и народу там! Из Академии приехали, с городовым протокол составляют!

Сочинял Кузьма бесподобно. Еще в первую неделю своего пребывания в Москве Илья услышал от него новость о продаже на Варварке, в лавке мещанина Орешкова, заспиртованного водяного «за смеховые деньги». Закончив свои дела на Конной, Илья заглянул на Варварку: прицениться к водяному. Часом позже, под хохот Митро и братьев Конаковых, он непотребно ругался и грозился убить проклятого мальчишку.

«Дэвла, морэ, да ты кому поверил? – закатывался Митро. – Кузьма же – звонарь известный! Однако… поначалу я и сам попался. Как он сказал, что на ипподроме моя Звезда первую ставку отхватила – я туда, как на ветре, полетел! После час за этим паршивцем с чересседельником вокруг дома бегал! Так что, морэ, ты его не слушай, здоровье береги».

Краем уха слушая небылицы Кузьмы, Илья поглядывал на Настю. Та сидела у другого конца стола, прихлебывала чай из расписного блюдца, разговаривала с Варькой. От горячего ее лицо раскраснелось еще ярче, живее заблестели черные глаза. Знакомая вьющаяся прядка, выбившись из косы, дрожала у виска. Вот Настя обернулась, что-то спросила у Митро, мельком взглянула на Илью. Влажно сверкнул голубоватый белок, блеснули белые зубы, в раскинутый ворот мелькнула шея – длинная, нежная, смуглая… Чуть не задохнувшись от чего-то непонятного, подкатившего к самому горлу, Илья опустил руку со стаканом. Сидящий рядом Митро искоса взглянул на него, уже открыл было рот – но в это время в окно ударил снежный ком и раздалось дружное ржание братьев Конаковых.

– Окна колотить, окаянные?! – завопила Макарьевна, хватая кочергу.

Поднялся писк, смех, толкотня. Цыгане похватали полушубки и высыпали за порог.

На Живодерке было в разгаре снежное побоище. По одну сторону тротуара сражались хохочущие, с ног до головы залепленные снегом Конаковы и весь выводок сестер Митро; по другую – студенты из развалюхи домовладельца Маслишина. Перевес был явно на стороне последних: Илья увидел огромную фигуру консерваторца Рыбникова, творящего из снега внушительный комок. Через минуту тот полетел в Петьку Конакова. Петька с воплем опрокинулся в сугроб, а над Живодеркой загремел торжествующий бас Рыбникова:

– Со святыми упоко-о-ой!

– Чавалэ, чавалэ, наших бьют! – пронзительно заверещал Кузьма, запуская снежок в живот Рыбникову.

Ответом был целый залп, и вскоре вся улица перед Большим домом утонула в снежной пыли, из которой неслись ругань и хохот. Прохожие испуганно жались к стенам домов, а те, что помоложе, азартно вступали в битву. Макарьевна с кочергой наперевес стояла на крыльце и подавала советы:

– Дмитрий Трофимыч, слева заходи! Бей их, чертей жареных! Стешенька, осторожнее, сзади! Кузьма, леший, вставай из сугроба, застудишься! Да суй, суй ему, дьяволу, за шиворот! Вот так! Ага! Знай наших цыганёв!

В какой-то миг Илья заметил, что Настьки нет среди сражающихся. Выпрямившись и делая вид, что отряхивается, он украдкой осмотрел улицу. Насти он так и не увидел, зато получил снежком прямо по физиономии. Холодные комки посыпались за ворот рубахи. Встряхнувшись, Илья обвел диким взглядом улицу и увидел Стешку, строящую ему рожи с другого конца тротуара:

– Пожевал, морэ? Вкусно?!

– Ну, холера! – взъярился Илья. Огромный снежок полетел в Стешку, та с писком увернулась, и снежный ком угодил в спину чинно идущей по своим делам девицы в потрепанной собачьей кацавейке. Девица ахнула, повернулась, и Илья увидел разгневанное курносое лицо.

– Ах черти! – она нагнулась, схватила горсть снега, и крепко скатанный снежок влепился Илье в грудь. Он немедленно запустил комок в ответ, едва успев подумать, что где-то видел эту веснушчатую рожицу и зеленые глаза. Но времени вспоминать не было: в воздухе стояла снежная пыль, звенели крики, смех, веселая брань. В какой-то миг Илья оказался совсем рядом с зеленоглазой девицей. Она стояла спиной к нему, то и дело нагибаясь, лепя снежки и с разбойничьим гиканьем запуская их и в цыган, и в студентов – поровну. Платок она давно потеряла, и рыжая растрепанная коса веником металась по спине. Мимо пронесся Кузьма в распахнутом кожухе, толкнул девицу, та с криком ухватилась за Илью, и вдвоем они шлепнулись в сугроб.

– Ой, крещеные, уби-и-и-и-ли! – заголосила она так, что у Ильи заложило уши. Потом вдруг стало тихо. Илья испугался было, что оглох, но оказалось, девица просто умолкла и выглядывает у него из-под мышки, блестя хитрыми, как у лисенка, глазами.

– Не зашиблась? – буркнул он.

– Нетути…

– А чего вопишь? Вставай.

– Вставай сам. Придавил, чертяка… Да поднимайся же, Илья!

Он вскочил, как ошпаренный.

– Ты откуда меня знаешь?

Она, не отвечая, улыбнулась, встала на колени, отряхивая косу от снега. Огляделась, ища платок. Тот валялся в двух шагах, затоптанный в снег. Илья поднял его, встряхнул.

– Держи. Ты чья ж будешь?

– Не сопи, не вспомнишь, – рассмеялась девица, повязываясь затвердевшим от снега платком. – Катерина я, горничная Баташевых. Ты-то меня не знаешь, а я видела, как ты у нашего барина на именинах плясал.

Илья растерянно молчал. Горничная смотрела на него в упор, улыбаясь. С круглого разрумянившегося лица блестели крепкие зубы.

– А у меня ведь дело к тебе, – вдруг сказала она.

– Ко мне? – не поверил Илья. – Какое?

– Идем скажу, – и, не дожидаясь его ответа, она пошла по тротуару.

Илья огляделся. Вокруг по-прежнему кипело побоище, никто не обращал на него внимания. На всякий случай Илья поискал глазами сестру. Ее красный платок виднелся в дальнем сугробе, откуда Варьку со смехом вытягивали Аленка и Кузьма. Илья торопливо отвернулся и пошел вслед за рыжей горничной.

За угол они свернули вместе. Едва оказавшись на шумной, запруженной людьми и экипажами Садовой, Илья дернул Катерину за рукав:

– Ну говори, чего надо?

– Больно скорый! – фыркнула она. Остановилась посреди тротуара, оглядела себя, Илью. Звонко, дробно рассмеялась на всю улицу: – Ох, и хороши же мы с тобой! Как есть снежные бабы!

– Зубы не заговаривай! – обозлился Илья, смутно чувствуя, что валяет дурака.

Катька закатилась еще звонче:

– Да успокойся, Илья, не съем я тебя, не укушу! А коль боишься – перекрестись, вон церква! Ой, батюшки святы, умори-и-ил! А еще цыган!

– Не ори на всю улицу! – зашипел он, заметив, что встречные прохожие уже оборачиваются, глядя на них.

– Тьфу, надоел ты мне, – вдруг успокоилась Катерина. Задумчиво осмотрелась. – Что ж, на улице, конешно, поговорить не дадут. Идем в чайную.

В извозчичьей чайной – суета, пар, ругань, овсяная солома на полу. У столов толкутся бородатые мужики в синих армяках, зычно орут на половых, требуя чайников и хлеба, за буфетом дремлет ко всему равнодушный хозяин – плешивый Фрол Авдеич в бабьей душегрейке. Катька уверенно лавировала между посетителями, таща за собой Илью. Каким-то чудом она отыскала свободный стол в самом дальнем, темном углу, плюхнулась на давно не скобленную лавку, прищелкнула пальцами. Рядом тут же нарисовался юркий мальчишка с похабной ухмылкой на плоском лице:

– Чего изволите, Катерина Потаповна?

– Сенька, два чайника и пряников! Да живо у меня!

Мальчишка исчез. Илья изумленно проводил его глазами, взглянул на Катьку. Та как ни в чем не бывало сняла платок, вытряхнула из волос полурастаявшие комочки снега. Поймав взгляд Ильи, рассмеялась:

– Да чего ты так смотришь? Скидавай кожух, тут тёпло. Сейчас чай будет. Э, да ты тоже в снегу весь… – и, прежде чем Илья разгадал ее маневр, потрепала его по волосам. Он отшатнулся. Катька, ничуть не смутившись, погладила его снова, наигранно удивилась: – Смотри ты, а с виду – жесткие, чисто пакля…

Илья молчал. По спине поползли какие-то непонятные мурашки. Уже принесли два исходящих паром чайника, уже Катька, посмеиваясь, впилась зубами в белый мятный пряник, уже растаял, обратившись в лужицу, снег под их ногами, а Илья все не мог заговорить и даже шевельнуться.

– Цыган, отомри! – наконец рассердилась Катерина. – Что ты, всамделе, как у тещи на блинах? Пей чай, покуда не простыло!

– Скажи сперва, какое дело, – хрипло потребовал он.

Катька фыркнула прямо в блюдце, брызнув горячими каплями.

– Дело куда как важное! Пряников захотела, а денег нетути! Заплотишь за девочку? Вы, цыгане, я знаю, богатые…

– Дура! – сказал он, резко поднимаясь.

Катька вскочила тоже. Тихо, почти шепотом, сказала:

– Сядь, Илюшенька… Сделай милость – сядь, сокол мой…

– Да… чего ж тебе надо? – ошалело спросил он, опускаясь на место.

Катька навалилась грудью на стол, и ее зеленые, смеющиеся глаза оказались совсем рядом.

– Не понимаешь? Эх ты, а цыган ведь… Остальные ваши – нахальные. Ну, да бог с ними, мне не они, а ты в сердце лег. И с чего, спрашивается? Черный, страшный, сатана сатаной… Дура я набитая, Илья, вот что.

– Ты… что такое говоришь? – не веря своим ушам, спросил он.

– Не слыхал, что ли, никогда? – без насмешки спросила Катерина. Придвинулась ближе, и Илья почувствовал плечом ее горячее, плотно сбитое тело под ситцевой кофтой. От Катьки пахло мятными пряниками, и от этого знакомого, такого привычного запаха у него вдруг пошла кругом голова. Илья отвернулся, украдкой перевел дыхание.

– Тебе годов-то сколько, цыган? – зашептал прямо в ухо вкрадчивый голос. – Двадцать хоть есть? Бабы-то у тебя были?

От подобной наглости Илья даже пришел в себя. Отстранился, довольно зло сказал, что ему двадцать пять, что баб у него немерено и в Москве, и в таборе и что это не ее, Катькино, дело. Все сказанное, кроме последнего, было несусветным враньем.

– А раз такой козырной, отчего меня боишься? Или я совсем никуда не годна? Или нехороша?

– Что ж… хороша, – немного осмелел Илья. Придвинувшись ближе, запустил руку за спину горничной.

Катерина захихикала:

– Ой… щекотно… Ой, не шебуршись, цыганская морда… – и сама прижалась к нему горячим полным плечом. И тут же отпрянула: – Не годится нам тут, Илюшенька. Лучше к ночи приходи. Дом Баташевых в Старомонетном знаешь? Туда и приходи. Я ждать буду.

– С ума сошла? Кто меня туда ночью пустит? У вас дворник… собаки… А если барыня прознает? Сама-то не боишься?

– Чего бояться? – Катька беззвучно засмеялась, уткнувшись носом в его плечо. – Меня ведь не барыня, а сам Иван Архипыч в дом взяли. Знаешь, откуда? – она покосилась по сторонам и чуть слышно прошептала несколько слов.

– Врешь! – поразился Илья. – Чтоб из такого места – в горничные?! К жене собственной?! И… что, не знает никто?

– Нет, – легко ответила Катерина. – А если б и знали – Иван Архипычу то без вниманья. Он чужих языков не слушает. Мной они оченно довольны, к зиме жалованье обещали прибавить. Им удобнее меня под боком держать, чем кажну ночь на Грачевку к мадам мотаться. А Лизавета Матвеевна, голубушка, ни сном ни духом не ведает.

– Так сколько же… запросишь? – угрюмо спросил Илья.

Катька перестала улыбаться. Глядя в окно, вдруг со злостью процедила:

– Не бойся, не в убытке будешь. Могу сама заплатить.

Над столом повисла тяжелая тишина. Катька сидела надувшись, теребя бусы на шее. Илья искоса поглядывал на нее, не зная, как снова начать разговор. Видит бог, не хотел обижать… За окном смеркалось, снова посыпал снег. Посетителей в чайной стало меньше. Буфетчик, позевывая, вязал на спицах длинный чулок. Мальчишки-половые, как воробьи, сгрудились у засиженного мухами оконца, что-то тихонько обсуждая. За стеной чуть слышно поскрипывал сверчок.

Катька не вытерпела первая.

– Последний раз спрашиваю, нехристь! – она повернулась к Илье, блеснула зубами. – Придешь али нет?

– Приду, – сказал он, неумело притягивая Катерину к себе.

Она со смехом отстранила его:

– Будет, люди кругом… Успеешь. Приходи, когда стемнеет, я сама собак привяжу и у ворот ждать буду. Дворник не помеха, я ему вина поставлю. А хозяина нет, третьего дня в Вологду по делам фирмы умотавши… Ох Илья, вот спасением души клянусь: придешь – всю жизнь вспоминать будешь!

Она высвободилась из его рук, вскочила, накинула на голову так и не просохший платок. Илья встал было тоже, но Катерина удержала его:

– После меня пойдешь…

Последние слова она шепнула ему в ухо, а затем, наклонившись, поцеловала в губы. И… исчезла. Во всяком случае, когда Илья пришел в себя, ее уже не было. На столе остался лежать надкушенный пряник, дрожала коричневая лужица пролитого чая. Подбежал половой, с преувеличенной серьезностью начал вытирать стол. Илья бросил ему два пятака и долго еще сидел не двигаясь, глядя в закопченную стену.

Митро, к изумлению Ильи, не стал зубоскалить. Серьезно выслушал его сбивчивый рассказ и лишь под конец усмехнулся:

– М-да… Не успел в Москве утвердиться, а уже девки табунами бегают… Ну что ж, дело. Давно пора.

– Стоит, думаешь? – не мог успокоиться Илья.

– А почему нет? Катька плохому не научит, – с невинным видом заявил Митро. – Мы-то ее хорошо знаем. Девка добрая, попроси – даст…

– Не хочу я так, – буркнул Илья.

– А как же тебе? – возмутился Митро. – К мадам Данае я тебя сто раз звал – не идешь ведь! А зря! Не ровен час, женишься тут, – что с женой делать будешь, дорогой мой?

Илья молчал. Его самого этот вопрос беспокоил не меньше. Жениться, конечно, было не к спеху, да и неохота, а все-таки…

– К тому же совесть надо иметь, – продолжал уговаривать Митро. – Она же сама за тобой прибежала и на шею прыгнула. Зачем хорошую девку обижать? Вот сейчас мы с тобой пойдем конфет купим, вина… Чего удивляешься? Обязательно надо, не то подумает, что ты жмотина какой-нибудь. А для баб это хуже ножа. И к ночи пойдешь. Только знаешь что? Я с тобой.

– Зачем? – испугался Илья.

– Затем, что… мало ли что. Катька, конечно, знает что делает, но кто ее разберет… Сам знаешь, каким местом бабы думают. Там все-таки кобели цепные. Я на углу постою. Если войдешь ладом и тихо будет – уйду. Согласен?

– Согласен… – вздохнул Илья. Отступать было некуда.

К ночи разыгралась метель. Небо затянуло седой мглой, сквозь которую едва просвечивал мутный месяц. На перекрестках крутились снежные вихри, тротуары были заметены сплошь. Единственный на всю Полянку фонарь тревожно мигал и грозил вот-вот погаснуть. Летящий в его дрожащем свете снег казался черным.

На углу Полянки и Старомонетного переулка остановился извозчик. Из саней выпрыгнули две фигуры.

– Вот он, дом баташевский. Ну, идешь, морэ? Думай живей, а то холодно… – Митро ожесточенно захлопал рукавицами, бормоча: – Никакого порядка не стало… Еще вчера солнце светило, а теперь… Конец света, что ли?

Илья молча смотрел на баташевский забор – высокий, без единого просвета. Случись неладное – как перескочишь через такой? Сам дом едва можно было рассмотреть сквозь пелену снега. Кажется, в одном окне светится огонек. Или это мерещится ему? Может, пока не поздно, домой?.. Если бы не Митро, Илья бы так и сделал. Но тот стоял рядом, отворачиваясь от летящего в лицо снега, и скалил зубы:

– Ну что? Идешь, морэ? Или мне заместо тебя сходить?

– Еще чего! – огрызнулся Илья, делая шаг к воротам. И вздрогнул, когда массивная створка тихо, совсем без скрипа приоткрылась.

– Дэвлэса [13], – шепотом сказал Митро, отступая в темноту.

В образовавшейся щели показалось лицо Катьки, до самых глаз замотанное платком. Она поманила Илью. Он молча скользнул в ворота. Откуда-то из-за дома доносился сдавленный собачий брех. Через заметенный снегом двор тянулась цепочка следов.

– Иди след в след… – прошептала Катерина. Илья пошел за ней, стараясь угадывать в темные ямки.

– Быстрей, каторжный! Не дай бог, Разгуляй сорвется!

Он пошел быстрее. Вот уже и низенькая дверь черного хода, запах смазных сапог и керосина, скрипучие ступеньки, темные переходы, коридоры, лестницы… Сначала Илья пытался все запоминать, а потом махнул рукой – бесполезно. В верхних комнатах запахло соленьями и мышами. Горничная шла впереди, керосиновая лампа мигала в ее руке.

– Катя… – позвал он ее. Она обернулась с испуганным лицом, панически зашептала:

– Чего орешь?! Хозяина нет, так Кузьмич, старый черт, не спит, бессонница у него по старости. Не дай бог, нас с тобой увидит! Он даром что восьмой десяток меняет, а глаза, как у молодого. И непременно барыне скажет, лететь мне тогда белой лебедицей обратно к мадам на Грачевку!

– Ты куда меня ведешь?

– К себе, знамо дело! Вот уже и прибыли.

Катерина остановилась перед закрытой дверью, из-под которой выбивалась узкая полоска света. Илья потянулся обнять ее. Катька отстранилась, уперлась рукой в его грудь:

– Обожди… Что это у тебя?

Про вино и конфеты, спрятанные за пазухой, Илья совсем забыл. Катька мгновенно вытащила их, рассмотрела в свете лампы французскую картинку на коробке (Митро клялся всеми святыми, что это последняя парижская мода), тихо рассмеялась:

– Это мне? Мне?! Ах ты, мой яхонтовый… Вино какое, мадерца? Уважаю, сил нет! Вместе выпьем. Ступай сейчас в горницу, там открыто, а я – через минутку, только бутылку открою… – и, прежде чем Илья успел возразить, метнулась к лестнице, в темноту.

С минуту Илья стоял неподвижно, не решаясь зайти. Но затем вспомнил про Кузьмича с его бессонницей, представил себе, что может быть, выгляни старик ненароком в галерею, и поспешно потянул за ручку. Дверь, чуть скрипнув, отворилась.

Сначала Илья увидел пятно света. На краю стола стояла свеча. Желтый дрожащий круг ложился на пол. Света было мало, но Илья все равно заметил, что комната, пожалуй, великовата для горничной. Два окна, занавеси с кистями, бархатная скатерть с бахромой, в углу темнеет целая божница – семь или восемь больших икон с позолоченными окладами, отделанная цветными каменьями лампадка… Забеспокоившись, Илья повернулся в другую сторону. И увидел такое, от чего на спине выступил холодный пот. У стены стояла огромная двуспальная кровать под пологом. И там, за этим пологом, кто-то был.

«Все… пропал…» В горле тут же пересохло. Илья отчаянно смерил взглядом расстояние до окна, понял – не успеть… Такой же взгляд – на дверь. Скорее выбежать, выскочить наружу, к черту отсюда… но куда?! Как выбираться из темных бесконечных коридоров? В какую сторону бежать? Дэвлалэ… Проклятая Катька, не показала толком нужную дверь…

Полог пополз в сторону. Илья прижался к стене, зажмурился, готовясь услышать истошный женский крик. Прошел миг, другой… Тишина. Илья открыл глаза.

Баташева стояла в двух шагах. Она была босиком, в длинной, до пола, рубашке. Неприбранные волосы тяжелыми прядями спускались до колен, отливали в свете свечи тусклым золотом. Как ни был перепуган Илья, он все же заметил, что женщина спокойна. В серых, широко расставленных глазах было изумление – не более.

– Ты? – шепотом спросила она. Быстро подошла.

Он шарахнулся в сторону, нечаянно задел стоящую на столике чашку, та упала на пол, со звоном разлетелась на куски. Илья отчетливо понял: пришел его конец.

– Что ты… тихо… – прошептала Баташева. Нагнулась было за осколками… и вдруг застыла, вскинув ладонь к губам.

Снаружи, приближаясь, зашаркали шаги. Илья не успел опомниться, а женщина уже метнулась к двери, бесшумно опустила тяжелую щеколду, запираясь изнутри, схватила его за руку:

– Молчи! Христа ради, молчи!

Об этом Илью просить не надо было: язык и без того присох к зубам. Старческие шаги приближались. Вскоре послышался дребезжащий голос:

– Лизавета Матвевна, душенька! Не у вас ли грохнуло?

Баташева молчала, продолжая сжимать руку Ильи. Он не пытался освободиться. Даже если бы можно было сбежать, он не смог бы сейчас этого сделать: руки и ноги казались чужими.

– Лизавета Матвевна! – медная ручка двери шевельнулась. Баташева прижала палец к губам, на цыпочках отошла к постели.

– Кузьми-и-ч… – простонала оттуда томно, с зевком. – Что тебе неймется? Ночь-полночь…

– Извиняемси… Не у вас ли грохнуло?

– Ты с ума сошел? По пустякам будить… Мыши бегают, поди… Иди спать. Вот я Иван Архипычу пожалуюсь…

За дверью – нерешительное кряхтение. Затем шаги зашаркали прочь.

Илья съехал по стене на пол, шумно вздохнул. Пот крупными каплями бежал по спине. Не открывая глаз, он почувствовал, как его тронули за плечо.

– Ты не бойся. Я не закричу, никого звать не стану. Да не дрожи так, пожалуйста… Со мной тоже трясенье делается.

Он поднял голову. Баташева стояла рядом. Свеча была у нее за спиной. Желтый неровный огонек насквозь высвечивал рубашку. Илья отвел глаза. Затем, не выдержав, взглянул снова.

– Ты только молчи, – попросила она, оглянувшись на дверь. – Не губи меня, молчи. Ничего тебе не будет. Что ты дрожишь? Встань с пола, сядь сюда, за стол…

Ничего не понимая и уяснив лишь, что верещать и звать на помощь баба не собирается, Илья поднялся. Глядя в пол, пробормотал:

– Прощенья просим, барыня…

– Может, ты вина хочешь? У меня есть…

Илья поднял голову. Баташева сидела напротив, смотрела в упор, без улыбки. С распущенной косой, в простой, падающей с плеч рубашке она казалась совсем девочкой. Мельком Илья подумал, что «барыня», пожалуй, моложе его. Но почему же она не кричит? Почему прогнала Кузьмича? Почему даже Катьку, эту вертихвостку, не кликнет? Она не боялась, не дивилась тому, что он вломился к ней среди ночи, что застал ее в рубашке. Она будто ждала его… Илья присел на самый край стула, напряженный, растерянный, каждый миг готовый прыгнуть в окно.

Баташева поставила на стол бутылку наливки, серебряную чарочку. Совершенно ошалев от всего происходящего, Илья не стал отказываться и одним духом втянул в себя сладковатую, крепкую жидкость. Чарка тут же наполнилась снова. Он выпил и это. Женщина следила за ним спокойными серыми глазами.

– Как это ты не побоялся сюда прийти? – вдруг спросила она. Голос ее был мягким, грудным; и мимоходом Илья подумал, что Лизавета Матвеевна должна хорошо петь. – А, Илья?

Он вздрогнул, услышав свое имя.

– Вы… откуда меня знаете?

– Да разве тебя забудешь, – просто сказала она. – Я же все помню – и как ты со мной на именинах у Иван Архипыча плясал, и как пел… Потом все думала, думала – как тебя отыскать… А ты вот… сам меня нашел.

Илья осторожно промолчал.

– Можно, я на тебя посмотрю? – Баташева поставила круглые локти на стол, подалась вперед.

Желтый свет упал на ее грудь, снова высветив насквозь рубаху. Илья увидел совсем близко розовые губы, мягкий, чуть вздернутый нос.

– Господи милостивый… сатана сатаной, – вздохнула она. – Черный, страшный, глаза сверкают… Когда улыбаешься – лучше… Не надеялась я, что ты придешь. Думала – побоишься.

– Чего бояться? – наконец сумел заговорить Илья. Из всего, что говорила Баташева, он понял лишь одно: и эта, кажется, туда же вслед за горничной… С ума они, что ли, посходили? Или мода на цыган пошла? И ему-то, господи, что теперь делать? «Не высвечивать, – шепнул кто-то, сидящий внутри, спокойный и хитрый. – Все равно до утра прогужеваться надо». Илья поставил чарку на стол. Как можно нахальнее спросил:

– Плохо вам с мужем-то? Повеселиться надумали? А я, дурак, гитары не взял… Что послушать желаете?

Она удивленно посмотрела на него. Отвернулась. Спустя минуту тихо сказала:

– Ты, пожалуйста, не беспокойся. Кузьмич через полчаса-час захрапит, я тебя из дома выведу. Твоя правда, если Иван Архипыч узнает – убьет. Мне-то что, я ко всему привычна, а тебя жалко.

– Себя пожалей, – разозлился Илья, не заметив, что сказал Баташевой «ты».

Она, впрочем, не обиделась. Криво улыбнулась:

– На том свете пожалеют. Все равно скоро…

– Хвораешь чем? – удивился он.

– Нет. Но убьет же он меня когда-нибудь, – буднично ответила она, глядя на пламя свечи. – Только бы поскорее.

– Это… муж?

– Вестимо… Боже правый, как подумаю, что мне с ним всю жизнюшку… Что двадцать годов еще, а может, тридцать, а может, и боле… Свет в глазах чернеет. Я, Илья, давно бы уж сама… но только геенны огненной боюсь. Это ведь грех смертный, за кладбищем схоронят. Не могу этого, боюсь. Ох, отец небесный, как боюсь…

Она вдруг заплакала. Тихо, без рыданий, без всхлипов. Две дорожки побежали из-под коротких ресниц, капнули на бархатную скатерть.

– Не в себе он, Иван Архипыч, понимаешь? Бес на него накатывает. Иногда – ничего, месяцами ничего, я тогда в церкви свечи пучками ставлю, все колени перед божницей стираю, всех угодников молю… А потом – снова: уедет к цыганам, прогуляет у них неделю, а то и две, возвернется пьяным, грязным, от соседей страм, по всему дому обстановку раскрушит… Я хозяин, кричит, я все могу! Но то ничего еще. Спрячешься в людской или у кухарки и пересидишь. Хуже, когда среди ночи в опочивальню явится, и не поймешь – тверезый ли, хмельной ли… Сядет на постель, лицо белое, глаза мертвые… и давай мне рассказывать, как он своего брата и еще три души христианские в ледяной воде утопил. Я уж и молилась, и ревела, и на коленях его упрашивала – хватит, мочи нет слушать такое… А он снова и снова. Потом очнется, видит, что я уже ревмя реву, и давай меня таскать и за косы, и всяко… Вытаскает, в угол швырнет, как тряпицу, и вон из дома. Тогда, на именинах, знаешь, как я напугалась? Ведь уж спать легла, седьмой сон видела. А Иван Архипыч медведем вломился и прямо с постели на пол меня тянет да рычит – одевайся, гости у нас! Я – реветь, кричу, бога побойся, я жена тебе… А он не слушает, тащит, еле-еле платье накинуть дал. Ты прости меня, Илюша… Негоже тебе про такое говорить. Я бы и не сказала ни за что… если бы не ты тогда со мной плясал. Когда ты на колени упал, у меня сердце зашлось. Думала – выскочит. Я тебя каждый день ждала. Верь не верь, а только про тебя и думала. Не в силах я больше, Илюшенька… Жены-то… жены-то нет ли у тебя?

Илья встал. Баташева поднялась тоже, тревожно взглянула непросохшими от слез глазами. Тяжелые пряди волос, золотясь, падали ей на плечи, бежали по груди. Он смотрел на них, отчетливо понимая, что теряет разум. Затем, как во сне, протянул руку… и женщина прильнула к нему, обожгла дыханием щеку, неловко обняла за плечи:

– Илья… Ненаглядный… Богом данный… Богородица всеблагая, матерь божья… Услышал господь мои молитвы… Да и есть жена – все равно… Как она узнает?.. Ты же не скажешь никому? Правда ведь? Не скажешь?..

По спине поползла дрожь – тяжелая, вязкая. Застучало в висках, ладони стали липкими от пота, и Илья, прежде чем обнять Баташеву, вытер их о штаны. Она погладила его по волосам, и от этой незамысловатой ласки стало жарко. Закрыв глаза, Илья прижал к себе горячее, дрожащее, сладко пахнущее тело женщины. Вдруг она подалась из его рук, и Илья, уже не в силах отстраниться, потянулся вслед за ней, в мягкую, еще холодную глубину двуспальной кровати. Теплые руки обняли его, и он едва успел сообразить, что женщина помогает ему раздеваться.

…Оплывший свечной огарок замигал, засочился воском. Лиза досадливо дунула на него из-под полога, и в комнате стало темно.

– Илья… Илюшенька… Спишь?

– Утро скоро, – не поднимая головы, сказал он.

– Ну и что с того? – она прильнула к нему, погладила по спине, по гладким, твердым буграм мускулов. – Илюша, милый… Куда спешить? Иван Архипыч нескоро явится…

– Надо идти, – Илья осторожно отстранил ее, приподнялся.

– Еще немного, голубь… – Лиза обняла его за шею, прильнула к плечу, и ему волей-неволей пришлось опуститься на смятую подушку. Рука Лизы лежала на его груди. Тонкие, светлые пальцы на смуглой коже казались совсем прозрачными.

– Цыган… Аспид… Черный, как головешка. Господи Иисусе, и за что ты мне свалился? Знаешь, я теперь ничего не боюсь. Ничего – лишь бы ты со мной был.

Илья отстранил ее во второй раз – уже жестко, с силой. Поднявшись, огляделся в поисках одежды.

Лиза не мешала ему. Сидела на развороченной постели, обняв руками колени, следила за каждым его движением расширившимися глазами. Только когда Илья, одевшись, встал у двери, она поднялась. И не обняла даже – упала на грудь, намертво обхватив обеими руками:

– Ты ведь придешь? Еще придешь? Илья! Поклянись!

– Клянусь, – сказал он, точно зная: не придет никогда. Но Лиза поверила, улыбнулась сквозь слезы. И, отперев дверь, требовательно крикнула в пустой, гулкий коридор:

– Катька!

Подумать о разговоре с Катериной Илья еще не успел и, когда та вошла в комнату барыни, не смел поднять глаз. Но Катька, уже умытая, одетая в серое платье и белый фартучек горничной, лишь мельком скользнула по нему взглядом. Как ни в чем не бывало сложила руки на животе и смиренно спросила:

– Что изволите приказать?

– Проводи, – сухо велела Лиза.

Катька кивнула и юркнула за дверь. Илья вышел следом.

– Ну, кобе-е-ль… – задумчиво протянула Катька, стоя перед Ильей на пустой, еще темной улице. – Ну, ко-от мартовский… Ох, и дура же я набитая! Знамо дело, зачем тебе на пятаки размениваться, коли «радужная» сама в руки падает!

Илья молчал. Что было говорить?

– Ладно, бог с тобой, – Катерина вдруг прыснула. – Коль уж так вышло – знать, судьба. Мне-то что… Я мужиками не обиженная, у меня таких, как ты, сотня была… И, дай бог, столько же будет. А вот Лизавету Матвеевну, голубушку мою, впрямь жалко. Ты, Илюха, не теряйся, заходи в гости. Я все улажу, комар носа не подточит. Всем скажу, что ко мне цыган бегает, с меня спросу мало… Приходи!

– Идите вы к черту! – зло сказал Илья. Повернулся и, слыша, как за спиной звонко, на весь переулок хохочет бессовестная Катька, зашагал к набережной.

Когда он вошел в домик Макарьевны на Живодерке, уже начинало светать. Всю дорогу Илья думал, что соврать Варьке, но в голову, как назло, не лезло ничего путного. К счастью, в доме все спали: даже Макарьевна, встающая и зимой, и летом с третьими петухами, еще выводила носом заливистые трели в своей горнице. Илья сбросил в сенях сапоги, осторожно ступая по скрипучим половицам, прокрался в комнату. Застыв на пороге, огляделся, соображая: то ли ложиться рядом с Кузьмой, то ли, чтобы не будить мальчишку, пристроиться на печи, но с нар вдруг поднялись сразу две лохматые головы:

– Илюха…

– Смоляко…

– Ты-то что здесь делаешь? – зашипел Илья, разглядев рядом с Кузьмой Митро. – Дома не спится?

Неожиданно кто-то зашевелился в дальнем углу, и Илья невольно отпрыгнул. С пола смотрел, зевая, Петька Конаков. Рядом приподнялся на локте его брат. С полатей, из-под ситцевой занавески, свесились головы Ефима и Гришки Дмитриевых.

– Ну как? – спросили все хором.

– Да какого лешего?!. – взвился Илья. – Вы чего здесь? Другого места не нашли?!

– Да мы… здесь… того… вот… У твоей Варьки сидели! – Кузьма состроил невинную рожицу. – В карты бились до ночи, потом Варька спать пошла, а мы решили уж не расходиться… Ну как?

– Спи! – коротко приказал Илья.

Митро внимательно взглянул на него. Кивнул на прикрытую дверь в кухню.

– Вино осталось. Поди выпей.

На кухонном столе в самом деле стояла початая бутылка мадеры, и Илья только сейчас понял, чего ему хотелось с самого мига пробуждения. Он приник к горлышку бутылки. И глотал крепкую, обжигающую рот жидкость до тех пор, пока не поперхнулся и струйка мадеры не пролилась на рубаху. Затем он стянул кожух, бросил его на пол, растянулся сверху сам. И заснул в ту же минуту – словно умер.

Медный тульский самовар вскипел и, одышливо пыхтя, выпустил из-под крышки струю пара. Катерина, напевая, подставила под начищенный носик чашку. Наполнив, установила чашку на подносе с сахаром, медом и кренделями, умело, не пролив ни капли, увернулась от щипка Мирона-дворника и под его гоготанье пошла с подносом по галерее в комнату барыни.

– Лизавета Матвевна! Я это, Катька… Дозволите?

– Входи…

Катька толкнула дверь, вошла, огляделась.

– Чайку испить изволите? Лизавета Матвевна! Вы где?

Катька поставила поднос на стол, пошла к кровати.

– Ну? Говорила я вам?

Лизавета Матвеевна лежала, закутавшись в одеяло, крепко обняв подушку. Улыбалась. Из-под опущенных ресниц бежали слезы.

– А ревете-то чего? – удивилась Катерина, садясь рядом. – Он, аспид, что, обидел вас чем? Так вы скажите, барыня! Я на Живодерку живо сгоняю и все патлы ему повыдергаю!

– Ох, Катька… ох, молчи… – простонала Лизавета Матвеевна. – Господи, грех мой, до второго пришествия не замолить… Но хорошо-то как, Катька… Боже всемилостивый… Я ведь знать не знала, что такое на свете бывает! Год мужней женой прожила – и не знала! Ведь чуть не умерла от этого разбойника… Право слово, чуть не умерла…

– Умереть не умерла, а время чудно провела! – хмыкнула Катька. – Говорила я вам, что Илюха по вас сохнет? Говорила, что только помани – и примчится сломя голову? Говорила, что никто не узнает, что все в лучшем виде устрою? Да я ему только слово про вас шепнула – сейчас загорелся! Чуть средь бела дня к вам не помчался… жить, кричит, без них не желаю… Я на нем, как Трезорка на штанах, висела, умоляла вас не погубить!

– Ох, Катька… Ох, пропала душа моя… Гореть мне, гореть до Страшного суда…

– Ничего, бог простит, – весело сказала Катька. – С богом-то договоримся, а вот первая задача – чтоб благоверный ваш не пронюхал чего. Вот погодите, уедет Иван Архипыч к зиме на соляные копи – вот тогда душа в рай и понесется. А сейчас чайку испить извольте. Я нарочно для вас смородинный лист заварила. Оч-ч-чень пользительно после забав амурских, уж вы мне поверьте!

Глава 4

Первый снег так и не растаял. Москва долго ждала привычных ноябрьских оттепелей с запруженными талым снегом и грязью мостовыми, но зима оказалась ранней и дружной. Мороз крепчал день ото дня, с сизого неба валил снег, сугробы вдоль тротуаров росли и уже изрядно беспокоили городские власти: по утрам оказывалось, что даже центральные улицы завалены до самых окон. Извозчики давно сменили пролетки на сани, в Сокольниках залили ледяные горы, с которых с визгом и уханьем летала московская молодежь. По вечерам за город, к «Яру», мчались бешеные ечкинские тройки с горланящими купцами. В «Стрельне» тогда блистал тенор Коля Шишкин с новомодным романсом «Не шути, не смейся». В ресторане Осетрова сводили посетителей с ума Настя Васильева и Зина Хрустальная. По Москве всерьез шли разговоры о том, что молодой граф Воронин собирается-таки жениться на хоровой цыганке Зине. Цыгане, слыша это, пожимали плечами: собираться, мол, всю жизнь можно… Сама Зина загадочно молчала.

Однажды вечером Илье зачем-то понадобилось зайти в Большой дом. Было уже поздно, по небу летели снежные тучи. На улице свистел ветер, по пустой Живодерке носилась метель, и, перебежав улицу, Илья успел сильно замерзнуть. Вспрыгнув на крыльцо, он заколотил в дверь:

– Эй, кто-нибудь там! Ромалэ, Стешка! Аленка! Митро! Открывайте уже, холодно!

Дверь открылась. За ней оказалась Марья Васильевна.

– Чего голосишь, чаво? Живей заходи, – она прислушалась к завываниям ветра. – К утру только успокоится… Тебе Митро? Проходи в комнату, они там с Настькой новый романс учат.

Из большой нижней комнаты доносились звуки гитары, голоса.

– Так я потом зайду… – застеснялся Илья.

– Еще чего! – удивилась Марья Васильевна. – Иди прямо туда, не сворачивай! Скоро ужинать сядем! И не бойся – Якова нету. С утра к Поляковым уехал, раньше полуночи ждать нечего.

Последнее сообщение несколько ободрило Илью, и он пошел вслед за Марьей Васильевной по коридору, к освещенной двери.

В нижней комнате Большого дома никто не жил – здесь собирались вечерами и принимали гостей. Вдоль стены стояли рядком стулья, у окна – два плюшевых дивана, между ними гордо высился рояль. Из всех обитателей дома на нем более-менее умели играть только Митро и Настя, около года бравшие уроки у соседей, студентов консерватории. Митро ничего не стоило подобрать на клавишах любой романс или песню, но подружиться с роялем по-настоящему он так и не сумел и предпочитал все же гитару. И сейчас он сидел на диване в обнимку со своей семистрункой и сердито втолковывал Насте:

– Ты ничего не понимаешь! Раз я говорю – надо как «Тараканов» начинать, значит, так и есть! Куда еще выше тебе? Хочешь, чтоб я, как канарейка, пищал?

– Митро, ну как же? – спокойно возражала Настя. – Ты-то возьмешь на низах, а я-то – нет. На что похоже будет? Прошу, попробуй, как я говорю. Если не получится – начнем как «Тараканов»… О, Илья! Здравствуй, что ты в дверях стоишь? Проходи скорее, садись! Хочешь выпить, поесть? Сейчас все готово будет!

– Здравствуй, Настя. Ничего не хочу, спасибо. Я на минутку… – уперся Илья, но Настя со смехом взяла его за руку, повела к дивану. Она была в простом домашнем платьице из черного сатина, делающего ее еще тоньше и стройнее. Небрежно перевязанные красными лентами косы наполовину распустились. Идя вслед за Настей, Илья жадно смотрел на тяжелые, вьющиеся пряди ее волос.

Митро был явно не в духе.

– Ни днем ни ночью покоя нет! – едва поздоровавшись, сразу начал жаловаться он. – С утра привязалась, как банный лист, – наладь ей «Не пробуждай». Сел, начал налаживать – не так! С «Ваньки-Таньки» – не так, с «Махорки» – не так, с «Тараканов» – не так! [14] Доведет она меня до греха, право слово! А ведь хочет уже завтра это в ресторане спеть. И Яков Васильич велел…

Настя молча улыбалась. Илья знал, о чем идет речь: романс «Не пробуждай воспоминаний» появился у цыган недавно, Митро подслушал его в хоре Лебедевых в Петровском парке и решил, что у Настьки он получится – лучше не надо. Тогда в большой моде были дуэты, в каждом ресторане можно было услышать «Как хорошо», «Живо, живо», и «Слышишь», исполняемые в терцию или, в терминологии хоровых цыган, – «со вторкой». Романс «Не пробуждай» тоже был рассчитан на дуэтное исполнение. Обычно Настя, певшая первым голосом, брала «вторкой» Стешку с ее грудным контральто или – если тема романса требовала мужского голоса – Митро.

– Вот, Илья, послушай! Вот скажи этой дуре, что она дура! – кипятился Митро. – Хочет, чтоб я ей, как в церкви, «Богородицу» спел. Черт знает что такое!

Он положил на колено гитару и взял аккорд. Настя села рядом с братом, взяла дыхание.

Не пробуждай воспоминаний

Минувших дней, минувших дней…

Митро скорчил Илье гримасу, – мол, слушай, – и вступил:

Не возродить былых желаний

В душе моей, в душе моей…

С первых же звуков Илья убедился – Митро «не вытянет». Куда ему за Настькой в поднебесье… Так и вышло: на втором куплете Митро закашлялся, сплюнул, швырнул на диван гитару и раскричался:

– Говорил я тебе или нет?! Хочешь, чтоб я завтра сипел, как самовар тульский? Что мне, по-твоему, Яков Васильич скажет? Отстань от меня, Настька, отстань, и все! Не доводи до преступления!

– Еще раз играй. Я одна буду петь, – ровно сказала Настя. Она даже не повысила голоса, но Митро сразу перестал орать, только что-то смущенно буркнул себе под нос и снова взял гитару:

– С «Тараканов»?

– Да.

Митро взял аккорд, Настя запела одна, на сей раз вторым голосом:

И на меня свой взор опасный

Не устремляй, не устремляй…

Илья сам не понял, как это вышло. Минуту назад у него и в мыслях не было нарушить плавное течение чистых нот, вмешаться в них, перебить… И казалось, это и не он, а кто-то другой вдруг уверенно и спокойно вступил первым голосом:

Мечтой любви, мечтой прекрасной

Не увлекай, не увлекай…

Настька вздрогнула, подняла глаза. Они встретились взглядами. Испугавшись, Илья чуть было не умолк посреди песни, но Настя отчаянным жестом велела: продолжай! – и дальше они запели вместе.

Мельком Илья увидел широко открытые глаза Митро. Тот машинально продолжал аккомпанировать на гитаре, а когда романс кончился и Илья с Настей уставились друг на друга, растерянно сказал:

– Говорил я – с «Тараканов» надо…

– Ох, боже мой… – простонала Настя, закрывая лицо руками. – Илья… морэ… что за голос у тебя…

Илья вспыхнул, приняв ее слова за насмешку.

– Прощенья просим, – сухо сказал он, вставая с дивана. Он даже успел сделать несколько шагов к двери, но Настя кинулась вслед, схватила за руку.

– Ты с ума сошел! Куда ты?! Да кто, кроме тебя, это споет?! Митро, ты слышал, ты же слышал? Он же первым голосом пел! Первым! Вот так надо, а не как мы с тобой. Постой, Илья, прошу тебя, подожди, еще попробуем! Митро, играй!

Митро, усмехнувшись, снова взялся за гитару. Илья молча смотрел на Настю. Ее лицо горело, полураспустившиеся волосы копной лежали на плечах. Она улыбалась, забыв отпустить его руку. И спохватилась только на втором куплете. Но Илье и этого было достаточно, и до самого конца песни он держал руку сжатой в кулак, словно мог таким образом сохранить ощущение горячих ее пальчиков в своей ладони.

Скрипнула дверь. В комнату вошла Зина Хрустальная, на ходу снимая запорошенную снегом шляпу с вуалью. Следом за ней шагнула Марья Васильевна. Митро отложил гитару, поднялся с дивана.

– Здравствуй, Зинка. Случилось что?

– Где Яков Васильич? – не отвечая, спросила Зина.

– Нету его. Мне говори, – нахмурился Митро.

Зина улыбнулась, и ее надменное лицо сразу стало проще и моложе.

– Граф Воронин завтра цыган к себе просит!

– Да ты что? – обрадованно переспросил Митро. – Вправду? Всех? Или только тебя?

– Зачем ему я одна? И так каждый день перед глазами. – Зина села на диван. Отблеск свечей заиграл в ее иссиня-черных, гладких, уложенных в высокую прическу волосах, упал на бриллиантовую брошь у ворота, отбросил на бархат платья россыпь голубых искр. – У них праздник, князь Сбежнев из деревни возвращается, они всей компанией завтра отмечают. И Толчанинов будет, и Строганов, и еще кто-то… Я уговорила хор пригласить.

– Сбежнев вернулся? – вдруг переспросила Настя.

В ее голосе прозвучало что-то странное, заставившее Илью оторваться от созерцания тяжелого перстня с изумрудом на пальце Зины Хрустальной. Подняв голову, он уставился на Настю. Та, в свою очередь, смотрела на Зину.

– А ты не слыхала? – усмехнулась та. – Он к тебе разве не писал?

– Писал, конечно. Но я думала – к Рождеству… – растерянно прошептала Настя. – Ой, боже мой… как снег на голову…

– А ты не рада вроде? – серьезно изумилась Зина.

– Да нет… рада. – Настя улыбнулась. Задумалась, глядя на огоньки свечей.

Илья, чувствуя, как растет в душе невесть откуда взявшаяся тревога, не сводил с нее глаз. К счастью, этого никто не заметил: Митро, Зина и Марья Васильевна взахлеб обсуждали перспективы завтрашнего ангажемента.

– Ну, Зинка, ну, черт-цыганка! – восхищался Митро. – Завтра все озолотимся! Да как же ты Воронина надоумила?

– Ай, помолчи… – проворчала Марья Васильевна. – Ночная кукушка дневной всегда вернее. Давайте-ка подумаем, кого взять завтра. Всех ни к чему, только голосистых самых. Васька запить не собирается?

– У-убью! – застонал Митро. – Право слово, убью! Сейчас сам к нему пойду и на ночь останусь, чтоб, сволочь, не смылся никуда!

– Вот это верно, последи. Наших девок возьмем, Стешку с Аленкой. Феньку Трофимову нужно будет у родителей попросить. Ну, это я сама схожу. Варьку непременно… И Илью. Илья, пойдешь завтра к графу? Илья! Илья!!!

– Чего? – наконец очнулся он.

– Замерз, что ли, парень? Я спрашиваю, завтра с сестрой поедете с нами?

– Конечно, поедут, – весело ответила вместо Ильи Настя. – И петь будут обязательно. Тетя Маша, ты послушай, как Илья «Не пробуждай» поет. Мы с Митро весь вечер мучились, а он пришел – и сразу! Илья, прошу, давай еще раз, пусть тетя Маша послушает! Надо упросить отца, пусть они с Варькой это споют завтра.

Илья пожал плечами. Петь совсем не хотелось. Перед глазами еще стояло изумленное лицо Насти, слышался ее изменившийся голос: «Вернулся?..» Но отказаться было нельзя, и Илья молча кивнул взявшемуся за гитару Митро.

Он ушел из Большого дома около полуночи, когда Настя и Марья Васильевна, сославшись на усталость, отправились спать. За весь вечер Илья так и не решился спросить у Митро – кто этот Сбежнев, из-за которого так вскинулась Настька. «Завтра сам посмотрю», – твердо решил Илья, идя по обледеневшему тротуару домой.

Весь следующий день был холодным и сумеречным. Только к вечеру сквозь свинцовые тучи, обложившие небо, пробился багровый луч. Кузьма немедленно вскарабкался на обледенелую ветлу и заявил оттуда, что закат – «как в аду»:

– Все тучи, ромалэ, красные, и крыши в Замоскворечье все в киселе. Ох, не к добру!

– Типун тебе на язык! – рассердился Илья. Он стоял на крыльце и с беспокойством посматривал на пламенеющее небо. – Это к ветру. Завтра опять снежных туч нагонит. Варька, скоро ты там?

– Сейчас, господи… – раздался плачущий голос из горницы. Варька, у которой перед самым выходом оторвалась оборка на любимом синем платье, наспех пришивала ее, от волнения то и дело обрывая нитку.

На крыльцо вышла Макарьевна с пустым ведром, озабоченно спросила у Ильи:

– Поесть не хотите, печенеги? Надо бы перед работой…

– Нет, – коротко отказался Илья. Он и сам не думал, что будет так волноваться. За весь день у него крошки не было во рту, но при одной мысли о еде становилось дурно.

– Чавалэ, скоро вы? – в калитке показались двое из братьев Конаковых. – Наши уже все на улице, ждут. От Ворониных сани прислали.

– Идем. Кузьма, слезай! Варька, живо!

Как и предсказывала Марья Васильевна, хоревод велел ехать к Ворониным лишь некоторым. Десять человек уже стояли у ворот Большого дома. Их ожидали двое просторных саней, запряженных красивыми игреневыми лошадками. Илья с Варькой последними вскочили в сани, и игреневые, подняв снежную пургу, рванули с места.

На Пречистенку подкатили в сумерках. Большой особняк дома Ворониных смутно белел из-за чугунного узора решетки. С высокого крыльца навстречу цыганам сбежал седой слуга:

– Яков Васильич, ну наконец-то!

– Ждут, Феофилактыч?

– А как же! Еще бы! Уже три раза спросить изволили! Просим к их сиятельству наверх!

– С богом, чавалы, – серьезно пожелали привезшие хор извозчики.

Чугунные ворота распахнулись, и цыгане цепочкой пошли по расчищенной от снега дорожке к дому.

Сначала Илья увидел лестницу. Широкую, белую, всю сверкающую, покрытую ковром, на который, казалось, страшно ступить сапогом. Илья так и замер у его мохнатого края, но, увидев, как решительно идут по нему другие, шагнул тоже. Украдкой посмотрел наверх. Потолок был высоко-высоко, голова закружилась от сияния свечей в огромной хрустальной люстре. По розовым стенам вилась позолота, толстые белые ангелы поддерживали макушки колонн. Илья растерянно шагнул в сторону. Уж на что у Баташева богато было, но такого…

– Идем, – чуть слышно сказал Митро. Сбоку мелькнуло улыбающееся лицо Варьки. Сестра держалась совершенно свободно, и, глядя на нее, Илья немного успокоился.

Они толпой поднялись по сказочной лестнице, миновали длинный, освещенный гроздьями свечей коридор, прошли бесконечную анфиладу комнат. Взгляд Ильи натыкался то на белую статую, то на массивный, увешанный бронзовым виноградом канделябр, то на картину с голой, развалившейся поперек кровати бабой. Илья даже замедлил шаг возле нее и убедился: точно, совсем голая. В лицо ударила кровь, он поспешно отвернулся и поискал глазами Варьку: не видела ли, спаси бог, она. Но другие цыгане почему-то не обратили на срамную бабу никакого внимания. Хор пересек последний коридор и остановился перед распахнутыми дверями.

Это была небольшая комната с натертым паркетом, канделябрами и диванами вдоль стен. Горели свечи, желтые огоньки отражались в паркетном зеркале, прыгали по стенам, дрожали в черных стеклах высоких окон. У дальней стены темнел камин с догорающими в нем углями. На диванах и стульях сидело несколько человек. Все они были молоды, все – в офицерской форме. Цыган встретили восторженными возгласами. Один из гостей, почти мальчик, в форме поручика радостно отсалютовал цыганам бутылкой с шампанским, помахал Насте. С низкого, обитого зеленым бархатом дивана поднялся хозяин – граф Воронин. Он быстрыми шагами пересек комнату.

– А, Яков Васильич, добрый вечер! Что ж так долго? Мы все вас ждем!

– Здравствуйте, Иван Аполлонович! – чинно поздоровался хоревод. – Так спешили, что с ног сбились. Какая честь – для вас петь, сами знаете…

– Сергей Александрович… – вдруг послышался тихий голос Насти.

Илья вздрогнул и обернулся. Настя смотрела на бархатный зеленый диван в дальнем углу, и весь хор повернулся туда же. С дивана поднялся и, чуть прихрамывая, пошел к цыганам невысокий человек в темном шевиотовом костюме. Он один из всех гостей был в штатском, но его выправка и широкий разворот плеч выдавали человека военного. На вид ему было около тридцати. Подойдя к цыганам, он улыбнулся. Со смуглого лица блеснули яркие синие глаза.

– Сергей Александрыч! Здравствуйте! Вот радость-то, а мы вас к Рождеству ждали! – взахлеб загомонили цыгане, и Илья догадался: они действительно рады.

– Это кто? – тихо спросил он у Митро.

– Сбежнев, – так же тихо отозвался тот. – Сергей Александрович. Князь, в турецкую кампанию воевал, герой Плевны, ранен был и по ранению в отставку выведен, награды имеет… Хороший человек.

Вздрогнув, Илья впился глазами в лицо князя. Тот тем временем здоровался с окружившими его цыганами. Он всех знал по именам, осведомился у Марьи Васильевны о здоровье ее племянницы Кати, свалившейся два дня назад с лихорадкой, поздравил заулыбавшегося Ваньку Конакова с рождением сына, озабоченно спросил у Матреши, верно ли то, что та выходит замуж, и, получив подтверждение, попросил разрешения приехать на венчание. Матрешка закраснелась:

– Много чести мне, Сергей Александрович. Лучше почаще в гости жалуйте. Рады вам всегда.

– Ну что твой Пегас? – с улыбкой спросил Сбежнев у Митро. – Взял заезд?

– Да вашими бы устами, Сергей Александрыч… – отмахнулся Митро, страстный игрок на ипподроме. – Плахинская Одалиска на два корпуса обошла. Конечно, какая-то сволочь Пегаса перед самым забегом напоила, так куда ж ему…

– А уговор наш помнишь?

– Как не помнить… Ладно, воля ваша, продаю за первую цену. Только не надейтесь, ему Одалиску в жизни не обойти. Плахин петушиное слово знает, он ее к татарам за Крестьянскую заставу водил. Они нашептали ему что-то, так теперь ни одного заезда у нее не выиграешь. Зефир бубликовский – и тот обремизился…

– Настенька… – вдруг произнес Сбежнев, и Митро на полуслове замолк.

Настя, до этого не проронившая ни слова, шагнула вперед. Сбежнев улыбнулся, взял ее за руку, поцеловал тоненькие пальчики.

– Настенька, радость… Наконец-то я тебя вижу.

– Отчего ж не предупредили, Сергей Александрович? – как бы сердясь, укорила Настя, но Илья с острой болью под сердцем почувствовал: рада до смерти, проклятая… – Я вас к Рождеству жду, а вы… Ну что бы вам написать было?

– Видишь ли, я и сам не думал… – виновато ответил князь. – По правде сказать, дела мои еще не окончены, но… но… Я ужасно скучал по тебе. И по всем вам! – он с улыбкой повернулся к цыганам. Те понимающе засмеялись.

– Когда вернулись? – строго спросила Настя.

– Вчера. Хотел в первый же день к вам в гости, но Ваня Воронин сказал, что вы все сегодня – у него. Ты ведь не обижена на меня, правда?

– Господь с вами, Сергей Александрович, – Настя улыбнулась, опустив ресницы. – Я рада, сами знаете. Мы все вас ждали. Вы у нас гость самый дорогой.

Тем временем хозяин дома обратился к главе хора:

– Ну что же, Яков Васильич, чем сегодня порадуешь? Романс, который я вам в прошлый раз напел, выучили?

– И его выучили, и других много, – сдержанно улыбнулся Яков Васильевич. – Позволите начать?

– Прошу, – кивнул Воронин, взял за руку Зину Хрустальную и, нашептывая что-то ей на ухо, отошел вместе с ней к бархатному дивану.

У стены были выставлены полукругом стулья. Цыганки расселись, за их спинами встали мужчины с гитарами. Десять пар черных глаз выжидающе уставились на хоревода.

– С чего начинать прикажете? – повернувшись, спросил тот у молодого графа.

– Ах, да все равно, – неохотно оторвавшись от беседы с Зиной, отмахнулся тот. – Ну, хоть с «Тройки».

Короткий гитарный аккорд. Чей-то взволнованный вздох. Тишина. И – серебряный голос Насти, взлетевший под потолок:

Запрягу я тройку борзых,

Темно-карих лошадей,

И помчуся в ночь морозну

К милой любушке своей!

Цыгане подхватили. Илья пел вместе со всеми, украдкой осматривая комнату. К своему неудовольствию, он заметил, что гости, кроме Сбежнева, слушают плохо. Хозяин дома был полностью поглощен разговором с Зиной. Сидя друг напротив друга, они негромко, почти по-семейному обсуждали что-то. Воронин держал в руке унизанные перстнями пальцы цыганки, Зина опустила ладонь ему на локоть. На ее всегда надменном лице сейчас появилось необычно мягкое выражение. Остальные курили, бродили по комнате, пили вино, довольно громко переговаривались друг с другом. До Ильи доносились незнакомые имена: Милютин [15], Горчаков [16], Скобелев [17]. Один из офицеров в форме гвардии поручика возбужденно рассказывал:

– И вот вообразите, господа, третий час штурма, Гривицкий редут уже взят, Плевна практически наша, а подкрепления нет! Михаил Дмитриевич рвет и мечет: «Дайте, черт возьми, один полк, – и Плевна моя!»

– Разумеется, не дали?

– Разумеется… Кому, спрашивается, в главном штабе была нужна победа русского боевого генерала, когда там полно всяческих генералов-царедворцев? И что в итоге? Позорный Сан-Стефанский мир. А ведь мы были в двух шагах от Константинополя! Когда в России кончится засилье идиотов, господа?

Илья не мог отвести от офицеров глаз, чувствуя острую обиду. Не за себя, не за цыган, даже не за Варьку… но вот как они могут Настьку не слушать?!

После «Тройки» завели новый романс «Ты любила его всей душою», следом Аленка и Стешка спели дуэтом «Живо-живо», потом затянули «Среди долины ровныя». Наконец низкий голос Варьки довел до конца «…тошно мне, молоденькой», и Яков Васильевич сказал:

– Позволите, Иван Аполлонович, Настька моя одна споет?

Воронин нехотя отстранился от Зины Хрустальной.

– Настя, спеть хочешь? Ну – попросим, господа!

Настя поднялась со своего места, и Илья наконец увидел ее лицо. Оно было темным от гнева.

– Ого… – тихо сказал кто-то из цыган.

– Настька… – предупреждающе шепнул Яков Васильевич. Настя метнула на отца быстрый взгляд из-под ресниц, закусила губу… и вдруг резко, с вызовом повернулась к Воронину:

– Что же петь вам, Иван Аполлонович? Вы нас и слушать не желаете.

Не так громко это было и сказано, но разговоры в комнате разом стихли. Князь Воронин привстал с дивана. Зина изумленно взглянула на него, на Настю, на цыган. Нахмурившись, поднялась с дивана и, быстро перейдя комнату, заняла свое место рядом с Марьей Васильевной.

– О чем ты, Настенька? – Воронин, казалось, был удивлен. – Я тебе всегда рад.

– Нет, не рады, – отрезала Настя. – Песню слушать надо! Понимаете – слушать! Мы душу для вас кладем, а вы… А, ладно, пустой разговор! – вдруг, топнув в паркет, оборвала она саму себя. – Чего петь вам, господа? Мы споем, раз заплачено, мы люди честные.

Она стояла перед князем, высокая и тоненькая, вытянувшись в струнку. Шаль скользнула с ее плеча на пол, красными волнами улеглась на паркет. Даже ожерелья на груди у Насти, казалось, звенели от ярости. Илья покосился на Якова Васильевича. Тот не старался заставить дочь замолчать. Стоял, глядя в пол, сдвинув черные густые брови. В комнате повисла тяжелая тишина.

– Господа, Настя права, – вдруг нарушил молчание негромкий голос.

Сбежнев поднялся с дивана, быстро подошел к цыганам. Его смуглое лицо было взволнованным.

– Господа, мы ведь не настолько пьяны, – начал он, переводя укоряющий взгляд с одного лица на другое, – и мы не какие-нибудь загулявшие купцы в трактире. Она права, мы их обижаем своим небрежением. Строганов, поставь бокал! Тебе же не придет в голову пить бордо в опере!

Кто-то неуверенно рассмеялся. Строганов, совсем юный гусарский корнет в расстегнутом на груди мундире, покраснев, неловко опустил на стол бокал.

– Серж, твой пример неудачен, – рассмеялся Воронин. Видно было, что хозяин дома озадачен, его красивое лицо слегка побледнело, но он старался держаться уверенно. – Здесь не опера, а Настька, при всем моем почтении, – не примадонна…

– Вот как? – вспыхнул Сбежнев. – А не тебе ли она в твой день ангела пела арию Аиды? И не ты ли кричал, что сама Патти – девчонка и бездарность рядом с ней? И не у цыган ли ты бываешь чаще, чем на премьерах? Право, как не стыдно, господа…

– Серж, не горячись. Ты и сам не трезв, – Воронин уже оправился от изумления, в его голосе прибавилось снисходительности. – Что ж, я готов признать свою неучтивость. Настя, прелесть, ты простишь меня? Споешь нам еще?

– Бог с вами, Иван Аполлонович, – сквозь зубы отозвалась Настя, неохотно давая графу поцеловать свою руку. – Сергей Александрович, теперь уж вы заказывайте. Для вас, знаете сами, – до утра согласна.

Гроза миновала. Цыгане оживились, зашептались, затолкали друг дружку локтями. Каждый восхищенно взглядывал на Настю и тут же настороженно оборачивался на Якова Васильевича. Но тот как ни в чем не бывало улыбался господам. Илья украдкой перевел дух. Передернул плечами, чувствуя, как по спине бежит струйка пота. Ну и Настька… Все цыгане чуть со страху не померли, а ей – хоть бы что.

Сбежнев тем временем продолжал стоять перед Настей и, держа ее за обе руки, с улыбкой ждал ее решения. Та, сдвинув тонкие брови, задумчиво перечисляла:

– «Надоели ночи»… «Слышишь-разумеешь»… «Голубочки»… Да нет, это все вы слышали, все старое…

– Да мне, право же, все равно, Настенька! – весело уверял Сбежнев. Его синие глаза блестели, белые зубы открылись в спокойной, немного смущенной улыбке.

Граф Воронин что-то тихо сказал друзьям, показывая глазами на Сбежнева. Как показалось Илье, что-то нехорошее, потому что молодые офицеры негромко рассмеялись. Но князь не слышал этого.

– Настенька, ну хоть «Не смущай», вы с Митро так чудесно в прошлый раз на два голоса… Или «Матушку»…

– Нет! Знаю что! – радостно вскрикнула Настя. Повернулась к отцу, просящим жестом сложила руки на груди: – Дадо! [18] «Соловей»!

– Что же ты меня просишь? – пожал плечами Яков Васильевич. – Машина песня, ее проси.

– Тетя Маша! – метнулась Настя. Марья Васильевна улыбнулась, не поднимая ресниц.

– Что ж… Спой, чайори [19]. Я свое отпела.

– Митро, Кузьма, Петька! – не позвала – потребовала Настя, повернувшись к гитаристам. Молодые цыгане весело рванулись с мест. Сбежнев предложил Насте сесть рядом с ним на диван, но та отказалась, и князь, поднявшись, встал перед ней. Сейчас Илья мог видеть тонкий профиль Насти, стоящей у камина. Розовый свет гаснущих углей отблескивал на ее платье, скользил по лицу. Пальцы Насти были в руке князя. Она улыбнулась и запела:

Соловей ты мой, соловей,

Голосистый, молодой,

Ты куда, куда летишь,

Куда бог тебя несет?

Веселая мелодия песни показалась Илье совсем простой, в мыслях тут же сложилась вторая партия. Если б можно было подпеть, подтянуть Настьке… даже и без слов ничего. И чего этот князь так глядит на нее?!

Последний взлет голоса, последний гитарный аккорд. Тишина. Мельком Илья увидел серьезные лица офицеров, широко раскрытые глаза молоденького Строганова. Настя стояла неподвижно, опустив ресницы, улыбаясь. Сбежнев зачарованно смотрел в ее лицо.

– Машенька… – вдруг раздался чей-то слабый возглас от дверей. Он был настолько неожидан в мертвой тишине, заполнившей комнату, что Илья чуть не выронил гитару.

Хозяин дома, нахмурившись, вскочил с дивана. В дверях комнаты, держась за косяк, стоял белый как лунь старик в длинном домашнем халате. Под халатом угадывались панталоны и рубаха, но мягкие войлочные туфли были надеты на босу ногу.

– Машенька… – растерянно повторил он, озираясь по сторонам. – Машенька, это ты?

Граф Воронин, хмурясь, быстро подошел к дверям:

– Рара́, зачем вы встали? Вы же знаете, вам нельзя! Позвольте, я провожу…

– Жан, оставь… – старый граф слабо отмахнулся, сделал несколько шагов, подслеповато прищурился на притихших цыган.

– Боже мой… хор… Я думал, мне чудится… Добрый вечер, господа! – вдруг спохватился он, взглянув на друзей сына.

Те ответили смущенными поклонами. Старик суетливой походкой пересек комнату и приблизился к цыганам. Илья увидел его сморщенное лицо, выцветшие голубые глаза, дрожащий подбородок.

– Яшка, ты? – неуверенно спросил старый граф, задирая голову, чтобы взглянуть в лицо Якову Васильичу.

В глазах хоревода мелькнула растерянность.

– Господи… Аполлон Георгиевич… Господи, лет-то сколько! – он торопливым движением сунул кому-то свою гитару, протянул руки – и старый граф оказался в объятиях цыгана.

– Яшка… Яшка… Чертов сын… Да нагнись же ты, дай взглянуть на тебя! – дрожащим голосом просил старый граф.

Яков Васильевич упал на колени, и они снова обнялись. Илья видел взволнованное, незнакомое лицо хоревода. Яков Васильевич не отстранился, когда сухая старческая рука, как мальчишку, потрепала его по волосам:

– Черный… Черный, как головешка, сукин ты сын… Ни одного седого нет… – срывающимся голосом повторял старый граф. – А на меня посмотри! Помнишь, Яшка? Помнишь, как мы с тобой в Петровском гуляли? Когда я в отпуск от полка приехал – помнишь? Помнишь, как «Ласковую» пели на два голоса? Как вино бутылками, французское, из Парижа выписанное… На лодках в Коломенское плавали… Матушка, Пресвятая Богородица, думал – помру и не увижу больше вас всех…

– Да бог с вами, Аполлон Георгиевич, вы еще сто лет проживете, – Яков Васильевич осторожно сжимал хрупкие стариковские плечи. – Мы вам и «Ласковую», и «По улице мостовой» споем, и в Коломенское на лодках по весне поплывем! Да чтоб мне пропасть на месте – поплывем! На Пасху! На эту!

– Нет уж… Нет уж, Яшка. Куда мне… Кончились мои гуляния. Теперь одно осталось – на погост, – старый граф, наконец, оторвался от хоревода. Голубые блеклые глаза тревожно заметались по лицам цыган. – Яшка, а что же мне показалось вдруг… как будто Машенька… будто где-то она здесь…

– Аполлон Георгиевич!!! – вдруг хрипло, со стоном вырвалось у Марьи Васильевны.

Она вскочила, уронив на пол шаль. Старый граф повернулся к ней всем телом. Беззвучно ахнул, поднял руку, чтоб перекреститься… и не донес. Среди офицеров поднялся ропот, молодой Воронин уже сделал шаг к отцу. Но тот неожиданно властным жестом остановил его. Сделал несколько шагов и тяжело опустился на колено.

– Машенька…

– Аполлон Георгиевич! Господь с вами, встаньте! Не годится это… – взмолилась Марья Васильевна. Она протянула руки, желая поднять графа, но тот поймал их, притянул к себе, покрывая неловкими поцелуями, сбивчиво шепча:

– Я знал… Понимаешь, я всегда знал… Знал, что не умру, тебя не видевши… Машенька, боже мой, Маша… Я думал – снова снится, а это вправду ты была… Это ты пела…

– Не я, Аполлон Георгиевич, – грустно улыбнулась Марья Васильевна. – Это племянница моя, Настя. Якова дочь.

– Твоя дочь? – поразился старый граф, выпрямившись и поворачиваясь к Якову Васильевичу. – Яшка, ты что же – женился?!

В его голосе было столько изумления и негодования, что цыгане рассмеялись. Яков Васильевич подтолкнул к графу Настю.

– Вот она – Настька. Моя единственная.

Настя улыбнулась. Подошла, поцеловала графа в плечо. Тот в ответ чмокнул ее в щеку, восхищенно взглянул в лицо:

– Яшка, но ведь она красавица… Следи, чертов сын, не то украдут.

– Как уследишь? – усмехнулся тот. – За полком солдат можно уследить, а за девкой…

– Господи, и эта поговорка… Вы же и раньше всегда так говорили! Я не забыл! – всплеснул руками граф. Он был сильно возбужден, и Якову Васильевичу почти насильно пришлось усадить его в кресло.

– Машенька… – тут же забеспокоился Аполлон Георгиевич, и Марья Васильевна торопливо подошла к нему. Кто-то из офицеров придвинул ей пуф. Граф тихо заговорил: – Ты уж не смотри на меня, Маша. Ничего прежнего не осталось. Старая развалина – и только…

– Не грешите, Аполлон Георгиевич, – глядя в сторону, глухо сказала Марья Васильевна. – Вы бы знали, сколько раз я вас вспоминала. Все думала, думала… Уж и не в радость те воспоминания, а – не могла забыть.

Граф молчал. Марья Васильевна осторожно взяла его руку, прижалась к ней щекой. Высохшие дорожки слез еще были видны на ее лице.

– Яшка, хоть что-нибудь… – шепотом попросила она. Яков Васильевич, с тревогой наблюдавший за сестрой, быстро отошел к хору, взял гитару, взмахнул ей:

– «Распошел»! Ну!

Цыгане опомнились мгновенно – и хор взял с места сильной, дружной волной. Запевал Митро, напрочь забывший о своей простуде, и его густой бас тут же заполнил комнату. Илья вел вторую партию вместе с Конаковыми. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Он стоял с краю и не мог отвести глаз от застывшего в кресле старика-графа и прильнувшей к его руке Марьи Васильевны. Бледные, сморщенные губы графа шевелились, он тихо повторял вслед за цыганами:

– «Эх, черные очи да белая грудь»… «До самой зари мне покоя не дадут»… Да, все так… Все, как было… Машенька, ну а как же…

Но тут вступил хор, и ни вопроса графа, ни ответа Марьи Васильевны Илья не услышал. Из первого ряда поднялась Стешка, вскинула голову, крыльями развела в стороны руки, придерживая за концы узорный полушалок, – и поплыла с опущенными ресницами, чуть волнуя подол платья, едва поводя плечами в такт:

Эх, распошел, мой серенький, пошел, да ну!

Эх, распошел, – хорошая моя!

– Умер он… – донесся до Ильи шепот Марьи Васильевны.

– Почему же ты мне не сказала? Совести у тебя, разбойница, нет! Я ведь ничего не знал! Хоть окрестить успели?

– Успели, не беспокойтесь… А к чему вам было знать? Вы жениться собирались, мне ведь рассказали. А я не пропала, не волнуйтесь. Поплакала – и только. Замуж через год вышла. За Трофимку-гитариста, вы его помнить должны. Такой лохматый, черный, как жук, «Тараканов» у нас тогда пел вместо Яши. Хорошо жили, ничего. Я десятерых родила, семерых вырастила. Слышите, как бас выводит? Это Митро, старший мой.

– Твой сын? Красивый парень.

– А пляшет Стеша, дочка. Ей скоро замуж выходить.

– Знаешь, а я потом все вспоминал… Я ведь за всю жизнь так счастлив не был, как с тобой. Помнишь, как в Воронинке весной черемуха цвела? Как ты себе венок сделала, а потом у тебя голова разболелась? Как я тебя через поле три версты на руках до дома нес? Как пели дуэтом по вечерам и ты меня петь «Красну девицу на зорьке» учила? Если б знать, если б понимать тогда…

Время давно перевалило за полночь. Кое-кто из гостей уже распрощался и уехал. Маленький Строганов спал в углу дивана, заботливо прикрытый Варькиной шалью. Молодой Воронин сидел за столом, пил вино, изредка посматривая на отца. Старый граф, не замечая ничего вокруг, разговаривал с Марьей Васильевной. По комнате сизыми пластами плавал табачный дым. Цыгане подустали, молодые цыганки обмахивались шалями, даже Яков Васильевич несколько раз украдкой вытирал пот со лба. Сквозь завесу дыма Илья едва мог разглядеть Настю. Она уже не пела. Сидела на диване рядом с князем Сбежневым, внимательно и серьезно слушала, что тот говорит ей, не отнимала руки. Зачем она с ним, мучился Илья, не в силах отвести глаз от тоненькой фигурки в белом платье, сидящей спиной к нему. О чем он шепчет ей? И почему Яков Васильевич как будто не замечает ничего?

Наконец Воронин-младший встал из-за стола.

– Ну что же, други-цыгане, пора и честь знать. Спасибо вам всем, спасибо, Яков Васильич. И в другой раз непременно за вами пошлем. Рара́, я позволю себе настаивать…

Старый граф недовольно взглянул на сына, что-то резко сказал по-французски. Тот ответил негромкой холодной фразой. Марья Васильевна тревожно наблюдала за ними. Цыгане подошли, встали рядом.

– Что же, Аполлон Георгиевич… – дрогнувшим голосом сказала Марья Васильевна. – Прощаться нам надо. Утро уж.

– Машенька, нет… Нет, Машенька! – граф всплеснул сухими руками, его сморщенное личико стало несчастным. – Но… как же так… Все? Уже все?

– Светает скоро, душа моя, – отворачиваясь, тихо повторила Марья Васильевна. – Уж вы-то помнить должны – на рассвете песни стынут.

– Но ты даже не спела мне, Маша! Яшка, не смей уводить своих! – вдруг решительно потребовал Аполлон Георгиевич. Голубые глаза его гневно блеснули. – Пока еще я этому дому хозяин!

– Рара́-а… – скучным голосом протянул молодой Воронин.

– Молчать! – по-военному гаркнул старый граф. Тут же поперхнулся, закашлялся, и Марье Васильевне пришлось осторожно постучать его по спине. Едва отдышавшись, он запросил снова: – Еще одну! Последнюю, отъезжую – как раньше. Спой, Машенька, «Долю мою». Помню, лучше тебя никто ее не пел!

– И сейчас никто не споет, – с неожиданной гордостью улыбнулась Марья Васильевна. Но тут же снова забеспокоилась: – Да она же грустная, Аполлон Георгиевич!

– А с чего мне веселиться? Я ведь тебя не увижу больше.

– Апол…

– Молчи, Машенька. Я знаю. Пой.

Яков Васильевич подошел к сестре, вопросительно взял короткий аккорд на гитаре. Марья Васильевна медленно кивнула ему. Ее лицо казалось спокойным. На черных, чуть тронутых сединой волосах дрожали отблески свечей.

Доля моя горемычная,

Прошли мои дни – дни отрадные.

На свет глядеть мне не хочется,

И, как змей, тоска мое сердце сосет…

Низкий, густой голос плыл по комнате. На миг Илье показалось, что откуда-то запахло сыростью и полынью. Так пели в таборе. Такими же тяжелыми гортанными голосами выводили «долевые» песни цыганки у вечерних костров. Так пела его мать. Илья был почему-то уверен, что она пела именно так, хоть никогда не видел ее. И хотя та, что пела песню сейчас, никогда не входила под полог кочевого шатра, Илья вздрагивал от каждого перелива ее голоса, от каждой горестной ноты.

Скажите вы мне, люди добрые,

Научите меня, бесталанную,

Куда бежать одинокой мне,

Где искать мне его, ненаглядного?

Яков Васильевич прибавил дрожи гитарным струнам. Коротко взглянул на Митро, и уже две гитары зашлись стонущими переборами. От взлетевшего к потолку голоса зазвенели стекла. Широко открытые глаза Марьи Васильевны блестели от слез, руки, стиснутые на коленях, побелели в суставах.

Кого теперь я буду ждать

В эту темную ночь под заветным окном?

О, где же ты, друг желанный мой?

Отчего не придешь ты в последний раз?

Отчего не придешь… ты… в последний…

Гитары вдруг смолкли. Оборвался, как отрезанный, низкий, пахнущий полынью голос. Марья Васильевна беззвучно заплакала, обняв склонившуюся на ее колени седую голову графа Аполлона Георгиевича Воронина. Цыгане молча сгрудились возле них. Молодой Воронин стоял, отвернувшись к стене. В уголке дивана тихо всхлипывала Настя, и князь Сбежнев, шепотом утешая ее, никак не мог вытащить дрожащими пальцами носовой платок.

Уезжали под утро. На улице было холодно, небо над куполом строящегося храма Христа Спасителя уже серело, две последние желтые звезды болезненно мерцали над безлюдной Пречистенкой. Сонные извозчики подогнали сани, уставшие цыгане медленно полезли в них. У крыльца приказчик Ворониных рассчитывался с Яковом Васильевичем. Илья сидел у края саней, старался не шевелиться: на его плече лежала лохматая голова заснувшего Кузьмы. Чуть поодаль на покрытой изморозью мостовой стояли Сбежнев и Настя.

– Целый вечер с ним одним…

Илья сказал это очень тихо, но вроде бы спавший Кузьма тут же заворочался:

– Ты про князя, что ли? – сонно пробормотал он. – Ну и что? С кем же ей еще быть? Жених все-таки…

– Кто?! – задохнулся Илья.

От его голоса Кузьма проснулся окончательно, поднял голову, удивленно захлопал глазами.

– А наши тебе не рассказали еще? Он, Сбежнев, нашу Настьку год назад в ресторане увидал и чуть не умер. Не поверишь, каждый день ездил, золото горстями возил. Девки наши от зависти все локти искусали. А к весне – бух! – предложение сделал. И не какое-нибудь, а всамделишное! Он, правда, не особо богатый, одно только прозванье, что князь… Но именье под Тулой имеется, и вроде даже доход с него какой-то. Хорошо, Яков Васильич не растерялся. За чем дело стало, говорит, – пусть ваша милость хору сорок тысяч заплатит и венчается.

– Уж прямо и венчается… – насмешливо протянул Илья, а Кузьма рассмеялся:

– Ты что! Это – обязательно! Настька иначе ни в жисть не согласится. Сколько предложений до этого было – отказывалась же. Купец Гречишников пятьдесят тысяч давал, рубаху на груди рвал, а она уперлась. Уж Яков Васильич орал – вся Живодерка дрожала! Но Настька никого не боится. Лицо, кричала, ножом изрежу, из пролетки на ходу прыгну и шею сломаю, если отдадите. Так и не пошла к Гречишникову, у того с расстройства запой двухнедельный случился. А Сбежнев сразу сказал, что сорока тысяч у него нет, но пусть Настька подождет, он достанет. Яков Васильич потом жалел, что все пятьдесят не запросил… Крепко князя Настька взяла! Теперь вроде бы сорок тысяч есть, и после Рождества свадьбу сыграем. Сбежнев ее в свое имение заберет. И будет наша Настька княгиней.

– Ну, дай бог… – пробормотал Илья, отворачиваясь. На его счастье, сани тронулись с места, и Кузьма, крепко обняв обеими руками футляр с гитарой, заснул снова.

Луна упала за купола церкви. Последний серый луч пробился в окно Большого дома, скользнул по роялю, задрожал на паркете. Яков Васильевич зажег свечу, и рыжие блики, отразившись от полированной поверхности стола, упали на лицо Марьи Васильевны. Она молча отодвинулась в тень. Яков Васильевич искоса взглянул на сестру. Чуть погодя негромко сказал:

– Может, чаю выпьешь? На кухне Дормидонтовна гоношит.

– Скажи ей, чтобы спать шла. Не хочется.

Яков Васильев подошел к столу. Поколебавшись, положил ладонь на руку сестры.

– Ну, будет уже, Машка. С самой Пречистенки ревешь. Что ты, ей-богу…

– Да замолчи ты! – с сердцем отмахнулась Марья Васильевна, сбрасывая руку брата и доставая огромный носовой платок. – Я думала – не увидимся с ним больше. А вот сподобил господь…

– Да ты же давно забыла…

– Дурак ты, Яшка. Такое не забудешь.

Тишина. Яков Васильевич, нахмурившись, барабанил пальцами по столу. Луна зашла, и серый луч, тянущийся по полу, растаял. За стеной, на кухне, смолк гром посуды и приглушенные чертыханья: кухарка Дормидонтовна ушла спать. В углу дивана спала, сжавшись в комочек, Настя. Ее прическа совсем рассыпалась, и черные волосы свешивались на пол.

– Девку заездили совсем, – всхлипнув в последний раз, Марья Васильевна сердито посмотрела на брата. – Чуть живая приехала, из саней, как мертвая, вывалилась…

– Ничего. Не барыня небось.

– Скоро барыней станет.

– Вот тогда и выспится, – Яков Васильевич прошелся по комнате, замер у окна. – Спроси у нее завтра, долго еще князь со свадьбой тянуть будет?

– Это не он, а ты тянешь. Он еще на Покров собирался.

– Ну да! Ее на Покров выдать, а на рождественских кто будет «Петушки» петь? Стешка твоя, что ли? Хватит реветь, иди спать. Завтра забудешь про все.

Наутро по Москве пролетела новость: после долгой болезни, на семьдесят шестом году жизни, в своей постели в семейном доме на Пречистенке умер старый граф Воронин. Отпевание и панихида прошли в храме Успения в Кремле, церковь была полна народу, гроб утопал в белых розах и хризантемах. В стоящей на улице толпе вспоминали о вечере с цыганами в доме Ворониных накануне, уверенно говорили, что на этой самой гулянке старик-граф и довел себя до смерти.

«Виданное ли дело, православные, – назвать к себе полон дом цыган и с ними „Барыню“ отплясывать! Уж в свои-то годы и успокоиться бы мог! Молодой-то был – куды-ы-ы! Вся Москва от него дрожала! Говорили, что чуть было на цыганке не женился, да отец не дал, проклясть погрозился».

«Уж будто прямо и „Барыню“ плясал?»

«А то нет? Цыгане из Грузин у него были, всю ночь гуляли, пели, скакали, как черти, под утро только и упороли. Они его и заездили».

«Царствие яму небесное…»

«И земля пухом… Хороший барин был. Хоть и непутевый».

Глава 5

По Живодерке мела метель. Поземка с воем носилась по тротуару, белыми страшными столбами взметалась у заборов, у кирпичных ворот церкви великомученика Георгия. Редкие фонари не горели: ночь была лунной, и, по мнению городской управы, освещения в таком случае не полагалось. Но мутное пятно месяца то и дело пропадало за косматыми клочьями туч. Снег валил густо, как перья из вспоротой перины. На улице не было ни души, и лишь одна мохнатая лошаденка, нагнув голову, тащила по Живодерке широкие извозчичьи сани. Извозчик, весь заметенный снегом, изредка вытягивал лошадь кнутом, оборачиваясь к седокам, ныл:

– Добавить бы надо, барышни… Виданое ли дело, непогодь какая… Дороги в двух шагах не видать… Скотина с утра не поена…

– Обойдешься! – ответствовал из саней голос Стешки. – Тебе и так полтинник дают за пустяк сущий. Совесть поимей, бородатая морда! Ну как, Настька? Не лучше тебе?

– Да ты не волнуйся… – хрипло сказала Настя, не открывая глаз. На ее ресницах комьями лежал снег. Стешка закричала на извозчика:

– Да живее ты, домовой! Не видишь – худо человеку!

Сегодня праздновали крестины у богатых цыган-кофарей Федоровых, живущих в Петровском парке. Федоровы, среди цыган больше известные, как Баличи [20] (глава семейства одно время торговал поросятами), пригласили к себе всю семью Якова Васильева. Отказ приравнялся бы к кровному оскорблению, и васильевский хор с самого утра в полном составе тронулся к Баличам. Крестины были великолепными, стол – роскошным, много пили, ели, плясали. И все было бы чудесно, но ближе к вечеру Настя вдруг почувствовала жар. Сначала она пыталась держаться, но уже через час Марья Васильевна заметила ее бледность и усталый вид. В тот же миг Настя была извлечена из-за стола, закутана в шубу и уложена в извозчичьи сани. «Домой сей же минут! Не хватало еще в горячке свалиться! Стешка, поезжай с ней, дай вина горячего с медом и спать уложи!» Настя не спорила: ей в самом деле было плохо.

– Допрыгалась, чертова кукла! – бурчала Стешка, загораживая сестру от ветра. – Долазилась, дурища, по сугробам, доигралась в снежки бог знает с кем… Ты бы еще, как этот черт таборный, голяком по снегу пробежалась! Мы, слава богу, цыгане порядочные, нагишом по двору не шлендраем! Вот, не дай бог, захвораешь – что тогда?

Настя вдруг открыла глаза. Нетерпеливым жестом велела Стешке замолчать, прислушалась, затеребила извозчика за край армяка:

– Эй, милый… Останови!

– Одна – «живей», другая – «останови»… – забурчал извозчик, придерживая лошадь. – Вы уж договоритесь промеж себя, барышни, а то у меня скотина с утра…

– Помолчи! – с досадой перебила Настя, приподнимаясь в санях и вглядываясь в темноту Живодерского переулка. Стешка тоже вытянула шею:

– Что там?

– Погляди-ка… Не Воронин катит?

– Он. Его лошади, – уверенно сказала Стешка, вглядываясь в летящую по переулку пару каурых. Подумав, хихикнула: – Куда это граф на ночь глядя от Зинки? Об это время он не оттуда, а туда…

Топот копыт, свист полозьев, кучерское «Поберегись!»… Снег веером брызнул из-под саней, извозчичья лошаденка шарахнулась, и Стешка, не удержавшись на ногах, с воплем повалилась на дно саней:

– Да чтоб тебе пусто было! Держи лошадь, вахлак, смерти нашей ты хочешь? Настька, ты живая? Эй, Настька, Настька! Куда ты?! – Стешка вскочила на ноги, но было поздно: Настя выпрыгнула из саней и побежала вниз по Живодерскому переулку.

В узком переулке – кромешная тьма. В низеньких, скрытых заснеженными деревьями домах – ни одного огня. Изредка взлаивают собаки, свистит ветер, пурга бьет в лицо. Стешка, надвинув до самого носа ковровую шаль, догнала Настю, уцепилась за локоть:

– С ума сошла! Куда ты?

– А ты что, не слышала еще? – голос отворачивающейся от ветра Насти звучал глухо. – Воронин женится… Все наши знают, вчера отец с тетей Машей весь вечер говорили…

– На нашей Зинке? – недоверчиво спросила Стешка.

– Если бы… На генерала Вишневецкого дочке. Вчера помолвку объявили. Воронину же дела поправлять надо, от Аполлона Георгиевича долгов на полмиллиона осталось. Кто их выплатит? А у Вишневецких дочь одна, генерал за ней триста тысяч дает, да дом доходный, да имение под Богородском… Я думала, ты знаешь!

– Ну дела… – озадаченно протянула Стешка, вглядываясь в конец переулка, где уже виднелся дом Зины Хрустальной. – Ты смотри, у нее во всех комнатах свет горит! Ой, Настька… Ну тебя, пойдем домой, а? У тебя же жар, дура, пойдем! Женится, венчается, причащается – нам какое дело? Нам эта Зинка и не родня даже, это она врет, что ее мать Якову Васильичу племянница, я точно знаю, что нет. Пойдем домой, а…

– Отстань! – Настя побежала к дому.

Крики, доносящиеся оттуда, становились все отчетливее. Уже можно было разобрать голос – вопила горничная Зины, рябая Фенька:

– Ой, господи, ой, Богородица пречистая, ой, маменька… Да отоприте же, Зинаида Лексеевна, отоприте, душенька, не стращайте меня! Зинаида Лексевна, я за будошником, ей-богу, побегу-у-у…

Ворота были распахнуты настежь, снег еще не замел широкие следы полозьев, оставленные санями графа. Синели натоптанные следы. На снегу валялись вещи – платья, ротонды, салопы, шубы, шали. Среди них на четвереньках, путаясь в юбке, ползала Фенька. Она бестолково пыталась сгрести одежду в кучу, затем бросала ее, кидалась к крыльцу и барабанила в дверь:

– Зинаида Лексевна, отворите! Отворите, Зинаида Лексевна! Ой, что ж это делается, православные, поможьте-е-е…

Настя промчалась через двор, наступая на шали и платья, взлетела на крыльцо, встряхнула Феньку за плечи:

– Чего кричишь?

– Ой, Настасья Яковлевна! – изумилась горничная. – Откудыть вы?

– Что случилось, дура?!

Фенька мешком повалилась в снег и завыла:

– Ой, беда-а-а-а… Ой, граф Иван Аполлоныч нас с барыней бросили-и-и… Ой, и чево ж нам, горемычным, теперя делати-и-и-и…

О помолвке графа Воронина Зина узнала вчера. Всю ночь она проплакала в подушку, утром выглядела ужасно, и Фенька целый день восстанавливала хозяйке цвет лица с помощью льда из погреба, сметаны и пудры. Вечером приехал Воронин. Зина приняла его в гостиной – затянутая в черное бархатное платье, бледная, замкнутая и похожая, по словам подглядывавшей в замочную скважину Феньки, «на каменный статуй». Самого объяснения Фенька не слышала: граф и Зина не повышали голоса. Через десять минут Воронин вышел было, но с полпути вернулся.

– Хотели Зинаиде Алексеевне ручку поцеловать, так они не далися, – спешила рассказать подробности Фенька. – Вырвалися, еще больше побелели и ти-и-ихо так что-то сказали. Я не слыхала чего, но их сиятельство весь зеленый сделались, из дома как ошпаренный выскочили да кучеру закричали: «Пошел, мерзавец!» Тот – по лошадям, и только их и видели. А Зинаида Алексеевна как ума лишились – ну шмотья в двери выбрасывать… «Не надо мне! – кричит. – Ничего от него не надо, пусть ей дарит, пусть ей все отдаст!» Я голосю, в ноги ей бухаюсь. Хоть шубу, кричу, соболью пожалейте, ведь большие деньги плочены… Куды там! Полетела и шуба, и две ротонды лисьих, и салоп чернобурый… Слава царице небесной, до золотишка не добралась…

Настя повернулась к дому. Из-за запертой двери не доносилось ни звука.

– А как последнее выкинули – заперлися, – рыдая, поведала Фенька. – Я-то, дура, барахлишко побегла собирать и не заметила… А дверь-то хлоп – и все! Я – стучать, вопить… Откройте, кричу, грех это смертный…

– Что – грех?.. – одними губами спросила Настя. И опрометью кинулась к двери. Грохот кулаков по мерзлому дереву сотряс тишину дома. – Зина! Открой! Открой, это я, Настя! Отвори, бессовестная, что ты вздумала?! Отопри!

Дом молчал. Фенька снова завыла, зажав пальцами рот.

– Замолчи!!! – Настя спрыгнула с крыльца и, проваливаясь в снег, бросилась к черневшему в глубине двора сараю.

Стешка и Фенька, переглянувшись, помчались следом:

– Куда ты, куда?

Но Настя уже бежала обратно, едва удерживая в руках тяжелый топор-колун.

– Помогите! Окно выбьем!

– Ой, не нады-ыть… – снова заблажила Фенька. – Я лучше за дворником сбегаю, не смогете вы…

– Поздно за дворником! – Настя тяжело дышала. – Помоги мне!

– Да ты же не поднимешь его, дурища! – вскричала Стешка, но Настя уже волокла через двор обледенелый бочонок, валявшийся у забора.

Стешка и Фенька тоже вцепились в него, вместе прикатили под светящееся окно. Бочонок был поставлен на «попа», Настя, сжимая в руках топор, взобралась на него. Стешка, громко ругаясь от страха, держала качающийся бочонок, а Фенька благоговейно придерживала балансирующую на нем Настю за ноги. Чугунный обух ударил в окно. Брызнули осколки, затрещали рамы. Покачнувшись, Настя занесла топор снова, но на этот раз не удержала его. Тяжелый колун, сокрушая рамы, упал в комнату, а Настя свалилась с бочонка, увлекая за собой Стешку и Феньку. Платок сорвался с ее головы, прическа рассыпалась.

– Живы, Настасья Яковлевна? – шепотом спросила горничная.

– Жива! – Настя вскочила. – Быстрей, подсадите меня!

– Куда, бешеная?! Там осколки торчат!

– Я платком завяжусь! Да живее вы, курицы! Кому я говорю!

Настя завязала лицо платком, оставив лишь щель для глаз. Фенька нагнулась, подставив широкую спину. Настя взлетела по ней, как по ступенькам, и, путаясь в отяжелевшем от снега подоле платья, забарахталась на подоконнике.

– Подтолкните же!

Кинувшаяся на помощь Стешка тоже взобралась на спину горничной и, по-извозчичьи ухнув, так толкнула сестру, что Настя тут же исчезла в окне – мелькнули только ноги в меховых сапожках. Глухой звук падения, крики: «Зина! Зина, где ты?!» – и тишина.

Стешка, сидя в снегу, задрала голову. С сомнением посмотрела на ощетинившееся осколками окно. На одном из них повис красный клочок Настиной шали. Стешка вздохнула и перекрестилась:

– Ну, кобылища, подставляйся. Полезла и я.

Горничная, слезливо причитая, снова согнулась в три погибели. Стешка, пыхтя, перевалилась через подоконник, кулем плюхнулась на пол комнаты. Первым делом ощупала лицо, волосы.

– Степанида Трофимовна! – раздался плачущий голос снаружи. – А мне-то что делати?

Стешка высунулась в окно:

– К нашим беги! На Живодерку! Буди всех, кто есть!

На полу темнели следы сапожек Насти. Стешка помчалась в глубь дома, оглушительно взывая:

– Настька, Настька, где ты? Отзовись!

Ответа не было. Стешка ворвалась в большую нижнюю комнату. Ахнув, замерла на пороге.

На диване сидела Зина Хрустальная. Перед ней стояла Настя и молча, с остервенением трясла ее за плечи. Зина не сопротивлялась, ее голова с распущенными волосами безвольно моталась из стороны в сторону, из-под распущенного корсета была видна грудь, край рубашки. Глаза ее были плотно зажмурены.

– Живая она? – хватаясь за косяк, пискнула Стешка.

– Чего напилась, дура?! – вместо ответа выкрикнула Настя. Зина молчала, и Настя с размаху отвесила ей две пощечины. – Чего, я спрашиваю, глотнула? А? Говори же!

– Вот чего! – завопила Стешка, кидаясь под стол и появляясь оттуда с пустым стаканом.

Настя вырвала стакан, понюхала, побледнела:

– Керосин, что ли? Ах, дура несчастная…

– Хасия-я-я-м [21]… – заблажила перепугавшаяся Стешка.

Настя резко повернулась:

– Замолчи! Беги на кухню, ищи молоко!

Стешка с топотом понеслась на кухню. Там, в потемках, не сразу догадавшись зажечь лампу, принялась крушить Фенькины полки в поисках молока. Падали тазы и миски, бился фарфор, с грохотом катился по полу медный бидон, опрокинулась корзинка с яйцами, и липкое месиво растеклось по полу. Когда Стешка с корчагой молока примчалась в комнату, Настя уже сидела на диване, а Зина лежала поперек ее колен.

– Не могу больше, девочка… не могу… Оставь, хватит… – хрипло, со стоном говорила она.

– Можешь! – кричала Настя. – Еще раз надо! Ну! Пальцы в рот суй и давай! Давай, проклятая!!!

Два сдавленных звука, бульканье. Стешка, поморщившись, отвернулась.

– Тряпку принести?

– Потом. Давай молоко! – Настя откинула с лица волосы, протянула руку. Взяв стакан, тихим, свистящим голосом приказала Зине: – Пей, дрянь, не то задушу!

Зина молча начала глотать молоко. Стакан плясал в ее трясущихся пальцах, молоко бежало по подбородку, каплями стекало по черному бархату платья. Настя сидела рядом, глядя остановившимися глазами в стену.

Примчавшаяся на Живодерку Фенька сначала кинулась к Большому дому. Через пять минут буханья кулаками в дверь и истошных ее воплей на крыльцо вышла заспанная кухарка. Протирая кулаком глаза, она объявила, что «господа в гостях, сегодни никого не будет, а боле ничего знать не могём».

Фенька бросилась к Макарьевне. Та сразу же побежала будить Илью – единственного, кто ночевал сегодня дома. Илья не пошел к Федоровым, поскольку два дня назад поругался с одним из них на Конной площади из-за жеребца: дело чуть не дошло до кнутов. Спать одному, без Кузьмы, на широких нарах было одним удовольствием. Макарьевне пришлось довольно долго трясти Илью за плечо, прежде чем он открыл глаза.

– Чего там, дэвла?

– Парень, проснись! Илья, вставай! – Макарьевна со свечой в руке была похожа на испуганное толстое привидение. – Там у Зины вашей беда!

– Я-то при чем… – спросонья пробурчал было Илья и перевернулся на другой бок, но Макарьевна решительно сдернула с него одеяло.

– Поднимайся, разбойничья морда! Настя велела сей же час бечь туда!

– Настя? – Илья тут же вскочил. – Она не у Баличей разве?

– Не знаю ничего! Вставай да беги!

Ничего не понимая, Илья оделся, выскочил на улицу и понесся в Живодерский переулок. Фенька, побежавшая было следом, безнадежно отстала, и во двор Зины Хрустальной он влетел один. Остановился, растерянно осмотрелся. На снегу перед крыльцом словно рота солдат маршировала: все было истоптано. Кругом валялись какие-то тряпки, одежда, и кружившая по двору пурга почти целиком засыпала их. Входная дверь была заперта, а под светящимся окном лежал мерзлый бочонок. Илья подошел, изумленно осмотрел блестевшие осколки стекла, обломки рам. Задрав голову, заорал:

– Зина! Эй! Обокрали тебя, что ли?

Тишина. Подумав, Илья вскочил на бочонок, схватился обеими руками за край окна, подтянулся и проскользнул внутрь. Оказавшись в пустой комнате, осмотрелся. В глубине дома слышался тихий разговор. Илья пошел на голоса.

Сначала он увидел Стешку. Та сидела, поджав под себя ноги, на пороге комнаты, сморкалась в скомканный платок. Увидев Илью, она не удивилась и лишь прижала палец к губам: тише, мол. Движением подбородка указала на диван.

Зина была по горло закутана в одеяло. Под головой у нее были две подушки, лицо на фоне распущенных волос казалось совсем белым. Рядом сидела, сжимая ее руку, Настя. Зина что-то говорила: хрипло, не открывая глаз. Настя слушала, сдвинув брови.

– Четыре года, девочка… Четыре года с ним… как жена… Ничего не хотела, ни о чем не просила… Что я ему сделала, что? Ведь каждый день приезжал, неделями целыми жил со мной, обещал, что… что повенчаемся, что дети будут… Я не верила, мне и не надо было, зачем… Я цыганка, а он – граф, ни к чему это было… Но вот так… к другой… уже помолвку объявили… Господи, да за что же?..

– Дура! – зло сказала Настя, отбрасывая ее руку. – Тебе всего-то двадцать пять! Ну, женится и женится, скатертью дорога! Что теперь – травиться кидаться? Да стоит ли он, паршивец, того? И чем – керосином! Уж хоть бы мышьяка в аптеке купила или вовсе – пошла бы да повесилась. И быстрее, и вернее.

– Я хотела, – серьезно сказала Зина. – Только подумала: вдруг Иван опомнится и вернется? Войдет, а я в кухне на крюке болтаюсь, язык наружу… фу… Помнишь, ваша горничная, Наташка кривая, повесилась? Такая страшная была, лицо синее, язык толстый…

– Ума у тебя нету! – горько сказала Настя, отворачиваясь. Илья увидел бусинки пота на ее лбу, резкую складку у рта.

– Не говори никому, девочка, – тихо попросила Зина, опять закрывая глаза. – Не нужно, чтобы люди… чтобы цыгане… знали. Я завтра, как всегда, в ресторане выйду, буду петь. И… не беспокойся, больше уж не стану.

– Не бойся, – Настя плотнее укутала ее одеялом, – никто не узнает. Поспать попробуй.

Зина кивнула, молча отвернулась к спинке дивана. Настя, наклонившись, вслушивалась в ее дыхание, затем повернула голову на звук шагов.

– Добрый вечер, Илья. Зря тебя разбудили…

– Чего зря? – пробормотал он. – Пойду хоть того… окно заткну чем-нибудь. Не то к утру весь дом выстудит.

– Подожди, – удержала его Настя, – поди сюда. Стеша, и ты тоже. Слышали, что она просила? Чтоб ни одна живая душа не узнала!

– Все равно пронюхают, – буркнула Стешка. – Шило в мешке не удержится.

Настя пристально посмотрела на нее. Встала, взяла за руку:

– Идем-ка…

Растерявшаяся Стешка без спора прошла за ней в угол, где висела озаренная лампадкой икона Божьей матери. Настя остановилась прямо под образом. Красный тревожный свет лампады упал на ее лицо, забился в глазах.

– Божись на икону! – велела она. – Божись, что никому не скажешь!

– Ну-у-у…

– Живо! А то знаю я тебя…

Стешка насупилась. Перекрестилась, обиженно проворчала:

– Чтоб мне от чесотки помереть, если скажу кому…

Настя кивнула, выпустила ее руку. Илья завороженно смотрел на ее потемневшее, усталое лицо с блестящими глазами, в которых плясал огонек лампады. Казалось – две Богородицы перед ним, одна – там, за лампадой, а другая – тут, в двух шагах, смуглая и тонкая… Он заморгал, едва сумел выговорить:

– Мне… тоже забожиться?

– Ну что ты, Илья… – Настя слабо улыбнулась. – Я знаю, ты никому не скажешь. Спасибо, что пришел. Правда, окно как-то заслонить надо.

Кивнув, Илья пошел в сени.

– Сестре своей она не верит, – оскорбленно выпалила Стешка ему в спину, – а черт знает кому, конокраду таборному…

– Не шуми! – Настя, стоя у дивана, вслушивалась в дыхание Зины. – Заснула, кажется. Знаешь, нельзя ее одну оставить. Я посижу тут до утра.

– Свихнулась? – покрутила пальцем у виска Стешка. – У тебя же жар, забыла?

– Забыла, – удивленно подтвердила Настя. Присев на край кресла, дотронулась до висков. – Ох… и правда, голова болит.

– Еще бы ей не болеть! – восторжествовала Стешка. – Видел бы Яков Васильич, как ты тут по окнам скачешь, – убил бы!

– Ему тоже говорить ничего не надо… – Настя прикрыла глаза, облизала пересохшие губы.

– Вот что – давай-ка я тут останусь, – решила Стешка. – Мы с этой дурой Фенькой хоть вещи соберем да просушим. И за красавицей нашей я пригляжу. А тебя Смоляко проводит.

Полчаса спустя Илья и Настя вышли из дома. Близилось утро, но на улице было по-прежнему темно. Снег перестал.

– Ты идти-то можешь? – обеспокоенно спросил Илья. – Не то понесу…

Сказав это, он почувствовал, что краснеет. Но Настя ничего не заметила.

– Ничего, я сама. Ох, как голова кружится… Только бы к завтрашнему прошло, ведь вечером работать. Отец рассердится.

– Держись за меня.

Он был уверен – откажется, но Настя послушно уцепилась за его локоть. Вдвоем они медленно пошли по заснеженному переулку. Вокруг – тишина, сугробы, черные дома. Изредка мимо глаз пролетит, вертясь, заблудившаяся снежинка. Илья чувствовал, как вздрагивает у него под локтем тонкая, без рукавицы, рука.

– Холодно тебе? Хочешь мой кожух?

– Нет… Не вздумай. Это не от мороза, просто руки дрожат… после топора.

Илья промолчал. Они уже вышли из переулка, пошли по пустой, заваленной снегом Живодерке. Илья думал о том, что вот он идет вместе с Настей, и ее рука зажата у него под мышкой, и рядом – ни души, и когда еще так получится… «Ну и что? – тут же поинтересовался кто-то ехидный и злой, сидящий внутри. – Ну, давай, спроси – не пойдет ли она за таборного вместо князя? Мало из тебя дурака делали – еще раз окажешься…» Илья вздохнул. Глядя в сторону, спросил совсем о другом:

– Как ты не побоялась в окно лезть? Высоко же… И осколки, я видел какие, торчали…

– Я уж потом испугалась. А тогда даже не думала ни о чем, только бы – скорее… – голос Насти вдруг задрожал, как у ребенка. – Но какой же мерзавец! Сволочь проклятая, так бы и убила! Вот что она теперь делать будет? С ребенком-то… Ты ведь не знаешь, Илья… За Зиной многие бегали. Купцы-миллионщики с ума сходили, Рябушин ей содержание тысячное предлагал, дом обещал купить и все, что пожелает. Не шла же! Четыре года с Ворониным прожила. Он, конечно, тоже на нее денег не жалел, Зина много в хор отдавала. Она ведь не жадная совсем, у нее только вид такой… очень гордый. Любила его сильно… Как теперь будет, не знаю даже. Ох, голова как кругом идет…

Илья молчал. Сам он был о Зине Хрустальной очень нелестного мнения, но, слыша дрожащий от негодования голос Насти, не спешил его высказывать. Бог с ней, с Зинкой… Может, и правда любила она этого, только какая теперь разница. Язык так и чесался сказать какую-нибудь гадость про князя Сбежнева, который вот тоже второй год обещает кое-кому, да все никак не женится. Но впереди уже показался фасад Большого дома, старая ветла. Настя, вымученно улыбнувшись, вытянула руку из-под его локтя.

– Спасибо, Илья. Пойду я. Сейчас бы чаю с малиновым листом выпить…

– Лучше водки, – вспомнил Илья проверенный отцовский способ. – С перцем и керосином. Все как рукой снимает.

– С керосином? – вздрогнула Настя. – Бр-р… нет. Я лучше чаю. Иди досыпай, морэ. Спасибо тебе.

– Подожди…

Илья сам не понял, как это вырвалось у него. Он тут же испугался сказанного, умолк, отчаянно понадеявшись, что Настя не расслышала, не поняла. Но она тут же выпустила перекладину калитки и вернулась на улицу.

– Что, Илья?

Он молчал, как дурак, уставившись себе под ноги. Слышал прерывистое, тяжелое дыхание Насти – она молча ждала. «Ведь больна же… мерзнет… Тьфу, пень безголовый, нашел время…»

– Что ты, морэ? – уже немного встревоженно повторила Настя, касаясь его рукава.

– Я давно спросить хотел… – с трудом выговорил он. – Только не сердись… Ты за Сбежнева в охоту идешь или отец нудит?

Тишина. Илья боялся поднять голову. Глядя на тускло мерцающий в лунном свете снег, ждал насмешки, хлесткого слова. И правильно… И мало еще будет! Додумался, Настьку – Настьку! – спрашивать о таком… Молчание затягивалось. Нужно было как-то выкручиваться.

– Прости. Не хотел. Забудь, не говори никому. Я… я пойду, Настя, утро скоро.

– Постой! – хрипло сказала она. – Скажи… зачем тебе это?

Илья осторожно поднял глаза. Настя не смеялась. Пристально смотрела ему в лицо. Вьющаяся прядка, выскользнув из-под платка, упала ей на ресницы. Она досадливо смахнула ее. Илья перевел дыхание. И сам не ожидал, что так спокойно скажет то, что с самой осени торчало в голове.

– Затем, что я бы тебя взял. Не бойся, деньги будут. И дом будет, и лошади, и в золоте ходить станешь. Он, Сбежнев, нищий, только и дохода, что князь, я через год-другой больше иметь буду… – Илья говорил все быстрее и быстрее, опасаясь, что Настя вот-вот оборвет его, и с каким-то пьяным восторгом чувствовал – пропадает. Настя слушала молча, внимательно.

– В табор не повезу тебя, не бойся. В Москве останемся жить, в хоре будешь петь, платья носить какие захочешь, платок вязать не стану заставлять… Все будет, как захочешь. И… и… денег, сколько хочешь, будет…

Настя вдруг опустила глаза. Тяжелая тень от ресниц задрожала на ее скулах, возле губ обозначилась суровая складка. Илья растерянно умолк, соображая, что сказал не так.

– Ох, Илья… Ох уж вы мне, цыгане… – низко, со странным смешком выговорила Настя. – Все думаю, думаю – неужели мы все такие? Одно золото в голове… Что я его, по-твоему, солить буду? Думаешь, мне золото нужно? Что я, по-твоему, кукла? Или кобыла, чтобы вы меня торговали? Да пропадите вы пропадом – цыгане! Век бы мне вас всех не видеть!

Он понял наконец. И, уже не боясь выглядеть дураком, схватил ее за руку:

– Настька! Стой, глупая, подожди… Ты сама-то кто – не цыганка, что ли? Да я же… Я не это совсем хотел! Я подумал, может, что князь… Ведь сорок тысяч… У меня откуда?.. Яков же Васильич… Он же…

Настя прервала его усталым жестом.

– Ступай домой, Илья. И я пойду, – попыталась она высвободить руку, но Илья держал крепко. – Илья! – гневно повысила Настя голос.

– Нет уж, ты дослушай! – выпалил он. – Добром спрашиваю – за меня пойдешь или за князя? Повторять не буду!

– Вон ты какой… – насмешливо сказала Настя.

Нахмурившись, Илья потянул ее на себя. Настя, сопротивляясь, уперлась рукой в его грудь. Платок соскользнул с ее волос, и у Ильи остановилось дыхание, когда он уткнулся лицом в мягкие пушистые пряди.

– Пусти! – взвилась она.

– Не пущу…

– Ето чево тут?

Вздрогнув, Илья отпрянул от Насти. Та тоже метнулась в сторону. Оба испуганно уставились на длинный силуэт, выросший на крыльце Большого дома. По скрипучему, как несмазанные петли, голосу Илья узнал кухарку Васильевых – Дормидонтовну. Этой вредной сухопарой бабы в черном вдовьем платке побаивался, по слухам, даже Яков Васильич.

– Ето чево тут?.. – Дормидонтовна размашистым солдатским шагом двинулась к калитке. – Настасья Яковлевна, вы откуда? А тебе, образина, чево надобно?

– Язык прикуси! – вызверился Илья. – Я Настьку привел, она вон едва на ногах стоит! Додумалась, старая ведьма, ее больную в гости отпускать!

– Не твово ума дело, – огрызнулась кухарка. – Привел – и спасибо, проваливай подобру-поздорову.

– Дормидонтовна, замолчи, – чуть слышно попросила Настя. Не глядя на Илью, прошла в калитку, оперлась на руку кухарки. – Пойдем, пожалуйста. Чаю очень хочу… и спать.

Дормидонтовна напоследок еще раз смерила Илью взглядом василиска и, бурча под нос проклятия собачьей погоде и бестолковому папаше, повлекла Настю к крыльцу. Илья повернулся и быстро зашагал домой. На душе было – противней некуда.

В ресторан на следующий день собрались идти, как обычно, к восьми часам. На дворе немного распогодилось, метели не было, редкие снежинки, кружась, садились на полушубки и шали, таяли на ресницах цыганок. Весь хор уже собрался у Большого дома. Илья нашел глазами Настю. Она стояла у калитки, кутаясь в новую темно-красную шаль, и о чем-то разговаривала с Марьей Васильевной. Увидев Илью, вспыхнула, закусила губу. Он отвернулся.

Зина Хрустальная пришла последней. Она была в своем лисьем, крытом атласом салопе поверх черного платья и в белом оренбургском платке поверх прически. Ее лицо было, как обычно, надменным. Илья уставился на нее во все глаза. До последней минуты он был уверен, что Зина не придет. Она безразлично скользнула по нему взглядом, отвернулась. Спросила:

– Кого ждем?

– Тебя, – сухо ответил Яков Васильев. – Идем.

Толпа цыган с гитарами в футлярах двинулась вниз по Живодерке к ресторану. Встречные торговцы здоровались, улыбались:

– На работу, чавалы?

Двое студентов в натянутых на уши от холода фуражках на ходу чмокнули ручки цыганкам:

– Настасья Яковлевна! Степанида Трофимовна! Здорово, Митро! В субботу мы – у вас!

– У нас, у нас… Вот босота… – пробурчал вслед студентам Яков Васильевич. – Придут, весь чай выпьют, ни копейки не оставят…

– Ладно, ладно тебе, Яшка! – рассмеялась Марья Васильевна. – Они пустые не приходят. Не пряников, так селедку из трактира притащат. Смотри, вон тебе мадам кланяется!

С соседнего тротуара в самом деле махала рукой в черной митенке толстая содержательница дома свиданий:

– Яков Васильевич, добрый вечер! Помните, что я у вас просила?

– Помню, Даная Тихоновна! Все будем! – с неожиданной улыбкой ответил Яков Васильевич.

«Мадам» благодарно улыбнулась в ответ, запахнула на мощной груди рыжую ротонду и юркнула в бакалейную лавку. Цыгане с усмешками переглянулись. Неделю назад две девушки из заведения мадам Данаи робко постучались в Большой дом, попросили позвать Якова Васильевича и, запинаясь, передали «нижайшую просьбу»: в воскресенье мадам справляет именины и «покорнейше умоляет» Якова Васильева прийти самого и привести «всех, кто не побрезгует, господ цыган». Яков Васильев дал согласие.

– А чего это ты зубы скалишь? – подозрительно осведомилась Марья Васильевна через несколько шагов. – Яшка! А ну, посмотри на меня!

– Маша, отвяжись… Тебе какое дело?

– Да никакого, старый кобель! Хоть рожу такую довольную не делай, дети смотрят.

– Дети… Твои дети давно сами… Если хочешь знать, Митро…

– Ох, молчи, поганец, убью! Ничего знать не хочу! Когда ты его, наконец, снова жениться заставишь? Ни на кого надеяться нельзя, все самой думать, все самой…

Ресторан Осетрова находился на Большой Грузинской, в десяти минутах ходьбы от Живодерки. Заведение уже работало, у входа стояло несколько экипажей, извозчичьи пролетки. На морды лошадей были надеты торбы с овсом. По тротуару, у самых лошадиных ног, подбирая зерна, бесстрашно сновали воробьи. Цыгане привычно прошли через грязный, залитый помоями и засыпанный золой задний двор к черному входу.

В небольшой «актерской» комнате было тесно, как в селедочной бочке. Мужчины начали настраивать гитары. Цыганки наспех одергивали платья перед выходом, поправляли прически, переругивались. У дверей Яков Васильев разговаривал с половым:

– Кто сегодня в зале?

– Как обнакновенно… – плоское рябое лицо парня изображало глубокую работу мысли. – Купец Сбитнев с компаньонами сидят, сейчас поросенка с хреном спросили… Рябушины, оба брата, трезвые пока что, уже два раза про Настасью Яковлевну спрашивали. А еще граф Воронин уже час сидят. В расстройстве, кажется, сильном, коньяк глушат…

– Воронин? Здесь? – удивился Яков Васильевич. Покосился на побледневшую Зину, сквозь зубы пробормотал: – Этого не хватало…

Зина подошла к хореводу. Стоящий у двери Илья видел ее изменившееся лицо. Наклонившись к Якову Васильеву, она что-то прошептала. Тот нахмурился, подумал.

– Ладно, ступай.

– Спасибо… – тихо сказала Зина. Сдернула с гвоздя салоп и, забыв на подоконнике свой пуховый платок, выскользнула за порог. В крошечное грязное окно было видно, как она бегом, склонив голову и закрывая лицо ладонью, пересекает темный двор.

– Так Зинка сегодня не… – заикнулся было половой.

– Не выйдет, – отрезал Яков Васильев. – Скажи Воронину – больна, не смогла прийти.

– Скажем, нам какое дело… – пожал плечами парень. Сунул пальцы за пояс, шагнул к двери. – Скоро вы, Яков Васильич? Мне к гостям пора.

– Сейчас выйдем.

В этот вечер ресторан был полон. Цыган встретили доброжелательными аплодисментами. Яков Васильевич взмахнул гитарой, и хор затянул «Чарочку». Илья, стоявший на своем обычном месте – вторым слева, рядом с Митро, – не смог удержаться, чтобы не кинуть взгляд на столик у окна, который занимал Воронин. Было видно, что он много выпил сегодня: красивое лицо графа было бледнее обычного, серые глаза странно блестели. Взгляд его нервно заметался по лицам цыган. Не увидев Зины, Воронин нахмурился, подозвал полового, что-то отрывисто спросил у него, показывая на цыган. Тот рассыпался быстрым шепотом, прижимая ладонь к груди. Воронин поморщился, не дослушав, отослал полового, отвернулся к черному окну. За весь вечер он больше ни разу не взглянул на хор и ближе к ночи ушел в отдельный кабинет.

В этот вечер пели много. После выступления «для всех» в общем зале пошли по кабинетам. Братья Рябушины, недавно заключившие удачную сделку, спешили прогулять барыши и наперебой заказывали песни. Предпочтение они отдавали Варьке и Насте. Илья уже начал злиться, глядя на то, как старший Рябушин, огромный парень, на саженных плечах которого чуть не трещал модный французский сюртук, тряс жирными волосами и совал уставшей Варьке скомканные деньги:

– А теперь желаю – «Ты не поверишь!» И ты, Настька, подпевай! Небось деньги плотим!

– Для вас, Петр Никитич, хоть до завтра! – кланялась Варька. Настя, бледная и сердитая, едва дождавшись гитарного аккорда, запевала:

Хорошо цыганки песенки поют,

Еще лучше с господ денежки берут!

К облегчению певиц, Рябушины довольно быстро упились и попадали головами на стол. Варька побежала умыться. Стешка, оглядевшись по сторонам, подскочила к столу и ловко вытащила из-под руки старшего Рябушина оставшиеся кредитки:

– Все равно по дороге разбросают, а нам пригодится. Ну – все, ромалэ? Домой?

– Надо бы… – пробурчал Митро, протягивая упавшей на стул Насте свой платок. Та торопливо вытерла пот со лба, поправила волосы:

– Господи! Для вот этих – терпеть не могу! Хуже босяков пьяных…

– Не рано ли барыню из себя строишь? – вполголоса проворчал Яков Васильевич. Настя вспыхнула, но промолчала.

В дверь кабинета просунулась плешивая голова хозяина ресторана. Осетров осмотрел цыган, нашел взглядом хоревода. Тихим, надтреснутым голосом сказал:

– Граф Воронин к себе в кабинет просят…

– Это верно? – недоверчиво переспросил Яков Васильевич. – Ты ему сказал, что Зинки не будет?

– Да знают они… Только все равно желают…

– Н-да… Ну, ладно, скажи – идем.

В кабинете горели свечи. Они уже наполовину оплавились, их неровный свет прыгал по стенам, дрожал на столовом серебре. Граф Воронин сидел за столом один. Цыгане цепочкой, друг за другом, вошли в кабинет.

– Добрый вечер, Иван Аполлонович. Что изволите?

– Где Зина, Яков Васильевич? – не ответив на приветствие, хрипло спросил Воронин.

– Больна, ваше сиятельство, – не моргнув глазом заявил хоревод. – Еще вчера свалилась. Вы и сами, наверно, знаете…

– Откуда мне знать, merde! [22] – сорвался граф. Но, тут же опомнившись, умолк, отодвинулся в тень. – Ладно… Хорошо. А кто же «Ночи безумные» петь будет?

– Обижаете, Иван Аполлонович. Разве в хоре голосов нет? Вот Гашка, поверьте, не хуже Зины споет. Гашка, поди сюда.

Пятнадцатилетняя Гашка, самая маленькая из хоровых певиц, несмело выдвинулась вперед. Она совсем недавно начала выезжать с хором и до сих пор стеснялась солировать, хотя имела прекрасное звонкое сопрано. У Гашки была смуглая, очень живая мордашка, большие, опушенные мягкими ресницами глаза и чудесные, по-детски пухлые губки, по которым сходили с ума молодые купчики Замоскворечья. За считаные недели у Гашки завелось множество поклонников. Дядя Вася, Гашкин отец, был очень рад успеху дочери и открыто заявлял, что «еще до Пасхи» его девка станет первой солисткой. Цыгане посмеивались, но не спорили.

– Как – Гашка? – переспросил Воронин. Он подался вперед, прыгающий свет упал на его бледное лицо с сильно блестевшими глазами. Его рука, протянутая к Гашке, слегка вздрагивала. – Подойди, милая. Споешь «Ночи безумные»?

– Спою, Иван Аполлонович, – глядя в пол, прошептала Гашка. Ее пальчики испуганно теребили подол платья. Из ряда гитаристов за ней обеспокоенно наблюдал отец.

– Ну, сделай милость. Послушаю.

Девчонка растерянно посмотрела на гитаристов.

– На дар, на дар, чайори [23]… – тихо бормотнул дядя Вася.

Гашка испуганно кивнула. Дождалась первого аккорда, взяла дыхание, запела:

Ночи безумные, ночи бессонные,

Речи несвязные, взоры усталые,

Ночи, последним огнем озаренные,

Осени мертвой цветы запоздалые.

Пусть даже время рукой беспощадною

Мне указало, что было в вас ложного,

Все же лечу я к вам памятью жадною,

В прошлом ответа ищу невозможного…

Илья терпеть не мог этот романс. Он не понимал в нем ни слова и мог бы поклясться, что Гашка не понимала тоже. К тому же пела девчонка из рук вон плохо, забывая слова и не дотягивая фразы до конца. «Вот дура… вот кобылища… – ругался про себя Илья, вздрагивая от каждой неверно взятой ноты, – нашли кого заставить, лучше бы Настьке дали…» Через головы цыган он взглянул на Настю. Та стояла, вытянувшись в струнку, сжав кулаки, не сводя глаз с поющей девочки. Губы ее чуть заметно шевелились – она повторяла вслед за Гашкой слова романса.

Кое-как Гашка дотянула «Ночи безумные» до конца.

– Прекрасно! Замечательно! – восхитился Воронин. – Яков Васильич, она же в сто раз лучше Настьки! Право, лучше! Поди сюда, милая, сядь за стол. Как это я раньше тебя не видел в хоре? Что ты еще умеешь петь?

Цыгане изумленно переглянулись. Кто-то прыснул, но на него тут же зашикали. Дядя Вася стоял гордый и довольный. Приободрившаяся Гашка спрятала в рукав десятирублевку и, загибая пальцы, начала перечислять:

– «Ты не поверишь» знаю, «Черт с тобой», «Не гляди на меня»… Все знаю!

– Прелесть цыганочка! И какая красавица! Васька, это твоя?

– Слава богу! – сияя, поклонился дядя Вася. – Что прикажете спеть, Иван Аполлонович? Моя Гашка вам до утра сможет! «Ты не поверишь» желаете?

Воронин медлил с ответом. Хор ждал. Глядя на то, как Яков Васильевич постукивает пальцами по грифу семиструнки, Илья почувствовал тревогу.

– Пожалуй, пусть споет «Догорели огни», – решил Воронин. Среди цыган пробежал негромкий взволнованный ропот. Это был уже второй романс, принадлежащий Зине Хрустальной.

– Джинэс? [24] – тихо спросил Яков Васильевич Гашку. Та, помедлив, кивнула. – Нэ, сбага [25], – сквозь зубы велел хоревод.

Девчонка запела:

Мы расстались с тобой в этот день золотой…

На взгляд Ильи, это было еще хуже «Ночей безумных». Гашка явно чувствовала себя не в своей тарелке и даже любимые высокие ноты брала неуверенно. Но Воронин не успокаивался. За «Огнями» последовало «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Сияла ночь», «Не надо клятв». Гашка послушно пела, раз за разом пряча в рукав смятые ассигнации. Ее личико заострилось, взгляд тревожно метался по лицам цыган, но рядом стоял отец и жадным взглядом провожал каждую десятирублевку, исчезающую в рукаве дочери. Он даже не замечал, что Воронин почти не слушает Гашку. Молодой граф смотрел в сторону, на пламя свечи. В его глазах отражались желтые блики, лицо было жестким, неподвижным. Когда Гашка заканчивала, он еще несколько мгновений не отводил взгляда от огней. Затем удивленно, словно не понимая, где находится, смотрел на цыган. Улыбался, хлопал в ладоши, осыпал комплиментами растерянную девчонку и требовал новых песен.

– Ой, хась явэла, ромалэ, – пробормотала Марья Васильевна. – Яшка, трэби тэ утрадэс [26]…

– Дыкхав… – буркнул в ответ Яков Васильевич. – Нэ рай на мэкэла э ча [27].

Все-таки он попробовал:

– Иван Аполлонович, позвольте Настьке спеть…

– Нет! – не дослушав, перебил Воронин. – Гашенька, прошу дальше.

В кабинет заглянул половой, жестами дал понять, что время уже далеко за полночь.

– Сгинь с глаз! – замахнулся на него Яков Васильевич.

Половой исчез. Напряжение в маленькой комнате возрастало, гитаристы стояли с каменными лицами, цыганки обменивались беспокойными взглядами. Под конец не выдержала даже сама певица:

– Устала я, ваше сиятельство… – жалобно пропищала она, сжимая ладошки.

Воронин медленно поднял глаза – шальные от выпитого.

– Устала? Ну что ж, садись со мной, отдохни. Поди, сядь сюда. Хочешь вина? У Осетрова хорошее бордо… А вам, любезные, спасибо, ступайте.

В кабинете воцарилась тишина, через мгновение сменившаяся возмущенным перешептыванием цыган. Яков Васильевич быстро пересек кабинет, встал рядом со столом. Илья из второго ряда видел хмурое лицо хоревода, напрягшиеся на его скулах желваки.

– Простите великодушно, Иван Аполлонович, – негромко выговорил Яков Васильевич. – Но у нас так не положено. Без девочки не уйдем. Вы ведь и сами знаете, нельзя так…

– Яшка, пошел прочь! – гневно выкрикнул Воронин. Гашка, пискнув, кинулась было со стула, но граф поймал ее за руку. – За кого ты меня принимаешь, цыганская душа? Что я ей сделаю? Оставьте ее здесь и подите! Васька, ты меня слышишь?

Дядя Вася испуганно молчал. Взгляд его метался между хореводом и Ворониным. Граф поднялся. Пошатнувшись, неловко удержался за край стола, вытащил из внутреннего кармана сюртука пачку денег, швырнул на скатерть, и дядя Вася дрогнул:

– Чайори, бэш райеса [28].

– Васька… – предупреждающе начал Яков Васильевич.

– Бэш райеса, – повторил дядя Вася и, не глядя на цыган, быстро вышел из кабинета. Хор потянулся следом.

В маленькой «актерской» повисла тягостная тишина. Молодые цыганки не решились присесть и кучкой стояли у дверей, изредка делая друг дружке большие глаза. Марья Васильевна, нахохлившись и как-то разом постарев, сидела возле окна, теребила кисти шали. Яков Васильевич стоял, отвернувшись к стене, лица его не было видно. Гитаристы сгрудились у стола. То один, то другой бросал негодующий взгляд на дядю Васю. Тот притворялся, что не замечает этого, лениво ерошил руками волосы, но было видно, что он сидит как на иголках. Митро, потемневший и злой, ни на кого не глядя, поставил ногу на стул и начал настраивать гитару. Та не слушалась, тянула свое, и жалобный писк струны один нарушал тяжелое молчание в комнате.

Первой не выдержала Глафира Андреевна. Встала, подбоченилась, прошлась по комнате.

– Вот ведь, ромалэ, какие цыгане бывают! За лишний рубль родную дочь опозорить не жаль!

– Правду говоришь, – проворчала Марья Васильевна. – Такие и в церкви петухом заголосить могут.

– Совсем у цыган стыда не стало… – послышалось еще чье-то бурчание.

– А девочке еще замуж идти… – подхватили из угла.

– Ведь родной отец, родной отец, дэвлалэ… Как совести хватило!

– Ай, оставь, милая… Кто-то свою совесть давно в кабаке заложил!

– Слава богу, Прасковья не дожила. У бедной бы сердце лопнуло! Такой позор, такой стыд, ромалэ… Бедная девочка!

– Гнать таких из хора надо к чертовой тетке! Цыгане… Холуи, а не цыгане!

Голоса гудели, нарастая, шепот становился криком, и вскоре в комнате орали все. Молчали лишь Яков Васильев, стоявшая у окна Настя да дядя Вася, все ниже и ниже опускавший голову. Когда на страшный гвалт прибежал половой, никто даже не заметил открывшейся двери. Яков Васильевич махнул рукой испуганному парню – мол, сгинь, – резко прикрикнул на цыган:

– Ячен! [29] – и стало тихо. В наступившей тишине отчетливо послышался звук гитары Митро: «Тин… тин… тин…»

– Перестань, черти бы тебя!.. – вдруг взорвался дядя Вася, вскакивая с места. От неожиданности Митро чуть не уронил гитару. Глаза дяди Васи заметались по лицам цыган, губы его дрожали. Взгляд его остановился на бледном лице Насти. Та сделала шаг к нему, оглянулась на отца, но Яков Васильевич упорно смотрел в стену.

– Дядя Вася… – тихо сказала Настя. – Что же ты? Иди, иди скорей туда, забери Гашку. Боишься – пойдем вместе! Ну – пошли!

Она потянула дядю Васю за руку, шагнула к двери, и он, споткнувшись, неловко пошел за ней. Цыгане побежали следом.

В кабинет влетели всей толпой. Было темно, свечи давно оплыли и, мигая, вот-вот грозили погаснуть. На потолке шевелились тени. Откуда-то тянуло сквозняком. На столе, среди бокалов и тарелок, валялись скомканные деньги, со спинки стула свешивалась Гашкина шаль. В первый момент Илье показалось, что в кабинете никого нет.

– Гашка! – топнув об пол ногой, вскричала Настя. – Где ты?!

– Я здесь… – раздался придушенный писк из угла, и растрепанная Гашка выпрыгнула в свет свечей.

Вслед за ней шагнул Воронин. Он был без сюртука, распахнутый ворот рубахи открывал грудь с блестевшим в тусклом свете золотым крестом. Лицо его было искажено яростью.

– Кто вас звал?! – выкрикнул он. – Вон отсюда! Пошли прочь!

– Чайо, уджа… [30] – пробормотал дядя Вася, и Гашка метнулась к хору. Оказавшись среди цыганок, она совсем по-детски, морща нос, расплакалась и, хватая за руки то одну, то другую, всхлипывала:

– Я честная, ромалэ, честная, честная… Я не пускала… Чтоб мне умереть, чтоб меня мама с того света прокляла, я – честная…

– Васька! – Воронин ударил кулаком по столу. Покачнувшись, едва удержался на ногах. – Ты с ума сошел? В чем дело? Или тебе не заплатили, сукин сын?!

– Дядя Вася, отдай деньги! – приказала Настя.

На лице дяди Васи отразились все муки ада. Он медлил, стараясь не смотреть на цыган. Илья стоял рядом и видел, как каменеет лицо Насти, как презрительно сжимаются ее губы.

– Тьфу, продажная шкура! – выругалась она. Выхватила из рук дяди Васи пачку смятых кредиток и швырнула их на стол. – Заберите, Иван Аполлонович! Мы вас за своего держали, сколько раз к себе в дом приглашали, сколько раз без денег пели для вас, а вы… Вы за девочку перед богом ответите! И за Зину, за Зину нашу тоже! Она из-за вас… да сами знаете! Грех вам!

Воронин изменился в лице. Качнулся к цыганам, в его руке мелькнуло что-то, и Илья, еще не поняв, что это, услышал пронзительный визг Стешки:

– Хассиям, ромалэ!

Крик прозвучал в полной тишине. Цыгане застыли, не сводя глаз с пистолета в руке графа. Воронин стоял, широко расставив ноги, качаясь, едва удерживая равновесие. На его лице прыгала кривая усмешка, пистолет был направлен прямо в грудь Насти. Та, побледнев, подняла руку, замерла. По белому лицу графа бежал пот, сумасшедшие глаза смотрели поверх голов цыган в черный угол. Он что-то хрипло бормотал, не переставая бессмысленно улыбаться, и из невнятной речи Илья уловил только имя Зины.

«Выпалит… Ей-богу, выпалит… В туза с десяти шагов попадает…» Илья, как и все, боясь шевельнуться, мельком вспомнил, что его Варька, слава богу, застряла где-то в дверях. Кричать было нельзя, шагнуть в сторону – страшно. Как во сне, Илья подумал, что не успеет ни оттолкнуть Настю, ни выдернуть ее из-под дула пистолета. Да даже если бы и успел… Гаджо выстрелит и непременно зацепит кого-то из цыган. Много он соображает, спьяну-то. Разве что, может… Все внутри вдруг подобралось, сжалось в комок, как в ночном поле, возле чужого, всхрапывающего и недоверчиво косящегося жеребца. И когда Воронин, поднимая пистолет, что-то сдавленно выкрикнул, Илья прыгнул.

Грянул выстрел, отчаянно заверещал кто-то из цыганок, Илья и граф, сцепившись, покатились по полу. Сквозь бьющийся в висках жар Илья видел, как переворачиваются стулья, вдребезги разбивается оконное стекло, как ползет на пол вместе с посудой и смятыми деньгами скатерть, как летит на пол канделябр со свечами. «Спалим к чертям ресторан… – мелькнуло в голове. – Яков Васильич убьет…» Последнее, что помнил Илья, – перекошенное, белое лицо графа Воронина, лежащего на полу.

Он очнулся в бешено несущихся санях. Копыта лошадей грохотали по мерзлой мостовой, визжали полозья, в лицо летел снег. Илья почувствовал, что лежит на холодном, жестком дне саней, что голова его – на чьих-то коленях, что где-то рядом плачет Варька и гремит ругань Митро:

– Да погоняй же, черт, живей! По червонцу за версту даю, каторжная морда, гони!!!

Тут Илья разом вспомнил все.

– Эй, морэ, наши все живы? Гаджо стрелял, я слышал! Все живы? Где Настя, что с ней? Она впереди стояла, перед ним прямо стояла, она…

– Я, Илья, здесь, я живая… Не кричи, прошу тебя… Молчи.

Только сейчас Илья понял, на чьих коленях лежит его голова. Встрепенулся было вскочить, но Настя удержала его:

– Сиди, не шевелись… Ты же графа чуть не задушил! Христом-богом прошу, не высовывайся, увидят!

Откуда-то сбоку появилась Варька, заревела в голос, прижимаясь к брату всем телом, как испуганный зверек:

– Дэвла, дэвла… Что ж с нами будет-то… Барина чуть не убили… А ежели помрет?.. Ой, пропали наши головы, пропали-и-и…

Илью начало колотить. Господи… Как же так вышло? Он, таборный цыган, чуть не отправил на тот свет настоящего, всей Москве известного графа, которому ничего не стоит сдать за это в каторгу весь хор… Ох, все, пропал, к чертовой матери пропал… А с Варькой-то что будет, куда ее-то?.. Весь дрожа, Илья уткнулся в колени Насти.

– Дэвла… Настя… чайори… Что же будет?

– Ничего, Илья… Ничего, морэ… – Настя гладила его по голове, и Илья чувствовал, что ее руки тоже трясутся. – Митро знает, что делает, все уладится, молчи…

Шепот ее рвался, пропадал куда-то, перебивался оглушительным стуком копыт по ледяной земле. Сверху летел снег, набивался за ворот, в волосы, ветер свистел в ушах. Оставалось лишь прятать лицо в ледяных складках атласного платья да молиться богу.

Сани остановились в темном, без единого фонаря, проулке. Митро спрыгнул на тротуар, сунул извозчику комок мятых денег:

– Ну, каторга, – не видел ты нас!

– Знамо дело, – прогудели басом.

Митро, как ребенка, взял на руки плачущую Варьку и вместе с ней исчез в темноте. Илья выбрался из саней, но земля тут же качнулась под ногами.

– Что ты, морэ? – тихий голос рядом. – Идти можешь?

Настька… Почти невидимое в темноте лицо, огромные провалы глаз. Она в одном платье, даже шали нет, волосы прядями рассыпались по плечам. Дыхание горячее, жжет щеку, ледяные пальцы ищут его руку. Сон ли? Явь? Пьяная горячка?

– Настя, слушай… Что будет теперь, не знаю. Может, нам с Варькой теперь с Москвы съехать придется, так ты бы… Ты бы не сердилась на меня, а?

Короткое молчание.

– За что, глупый?

– Что вчера про деньги сказал. Обижать тебя не хотел.

– Я знаю.

– Я тебя все равно замуж возьму, – хрипло сказал Илья. – Плевать мне на Сбежнева. Пойдешь?

– Нашел время свататься… – Настя шагнула в сторону. – Идем, Илья, ты замерзнешь.

– Куда… идем?

– Митро знает.

– Эй, где вы? – послышался недовольный окрик из темноты.

Настя дернула Илью за руку:

– Живо.

Темные сугробы, низкий забор, крыльцо в две ступеньки, черная дверь, приоткрывшаяся навстречу. Илья шагнул внутрь, пошел вслед за удаляющимся огоньком свечи. Где-то впереди раздалась цыганская речь, и, услышав ее, Илья почувствовал, как с сердца падает камень. Свои… Слава богу – свои!

Свеча горела на столе в маленькой комнате с низким потолком. Остановившись на пороге, Илья увидел дощатый пол, застеленный потрепанным ковром, большую печь, полати, на которых виднелись черные головки спящих детей. У стола замерла старуха цыганка. Ее блестящие, как у мыши, глаза не мигая смотрели на стоящего перед ней Митро.

– Где Коля, пхури? [31] – спрашивал тот.

– В Ярославле, по делам, – у старухи был низкий, скрипучий голос. – И Ефимка с ним.

– Ты одна?

– Две невестки да дети. Чего хочешь, серебряный?

– Двоих наших подержи у себя. Никто знать не должен.

– Не узнают, – старуха отстранила Митро и зашаркала к двери.

Илья увидел ее лицо – морщинистое, коричневое, с крючковатым носом и густыми черными, как у молодой, бровями. Приблизившись, старуха спокойно спросила:

– Убил кого, чаво?

Илья вздрогнул:

– Нет.

– Не врешь?

– Не вру.

– Ляжешь вон там. Самовар сейчас будет.

Сказала – и отошла, скрывшись в темноте полатей. Илья увидел широкие нары, покрытые лоскутным одеялом, из-под которого виднелись две подушки – синяя в горошек и красная в желтых бубликах. В углу нар уже лежала, свернувшись в комок, Варька.

– У меня на руках заснула, – усмехнулся стоящий сзади Митро. – Со страху, наверно. Вон сопит, как суслик. И ты ложись. Поешь да ложись.

– Что будет-то, морэ? – тихо спросил Илья.

– Что будет, что будет… Я откуда знаю? Посмотрим… Слава богу, ты Воронина насмерть не придушил. Мы тебя в десять рук от него насилу оторвали. Как это тебе в голову ударило? Все со страху к полу примерзли, а ты, таборная душа…

Илья молчал.

– Главное – не бойся, тут вас никто не найдет. Здесь Деруновы живут, лихие ребята вроде тебя. Тюля, мать их, – могила, жены тоже. Не бойся ничего. А я завтра приду, расскажу новости. Может, и обойдется как-нибудь.

Подошедшая Настя тронула брата за плечо. Они отошли к двери и начали тихо шептаться. До Ильи доносились лишь обрывки фраз: «К князю Сбежневу…», «завтра», «всем хором – в ноги…». Затем Настя, не простившись, выбежала из комнаты. Митро вышел вслед за ней, на ходу бросив: «Ячен дэвлэса» [32].

– Джан дэвлэса [33], – машинально ответил Илья.

Черная, разбухшая дверь захлопнулась. В наступившей тишине отчетливо слышался вой ветра в печной трубе. Кто-то из детей зашевелился, захныкал во сне. Старуха отошла к полатям. Илья присел на край застеленных одеялом нар. Откуда-то появились две молодые цыганки, тихо, как тени, начали собирать на стол. Какое-то время Илья следил за ними. Отяжелевшая голова клонилась к коленям, глаза слипались. «На минутку только…» – подумал Илья, опуская голову на синюю в горошек подушку. И заснул мгновенно – как провалился.

Глава 6

Илья прожил у цыган с Рогожской заставы с неделю. Варька осталась с ним, как Илья ни гнал сестру назад, на Живодерку, справедливо рассудив, что ей-то точно ничего не будет. Но Варька проявила никогда не виданную прежде твердость характера, решительно заявив: «Шагу отсюда не сделаю. Только вместе уйдем». Ругаться с ней на людях Илье не хотелось, и он был вынужден уступить.

Деруновы ни о чем не спрашивали – наверное, сами знали, что случилось. Во всяком случае, братья Николай и Ефим, вернувшись из Ярославля и застав дома незнакомых цыган, даже бровью не повели. Вечером, за самоваром, говорили о делах, базарах, лошадях, вспоминали знакомых кофарей, искали общую родню. И лишь глубокой ночью, когда усталые женщины, зевая, убирали со стола остатки ужина, старший, Николай, отозвал в сторону Илью и негромко сказал: «Арапо велел не беспокоиться. Все хорошо идет». Илья вцепился в цыгана с вопросами, но тот лишь многозначительно хмурил брови и качал лохматой головой. В конце концов Илья понял, что Колька больше ничего не знает.

Митро появился в маленьком домике на Рогожской на второй неделе, в день, когда на Москву упала оттепель и крыши маленьких старых домиков зачернели сырым тесом. Илья встретил друга суровым молчанием: он был очень обижен на то, что Арапо не приходил так долго. Но Варька обрадовалась, засуетилась, кинулась за самоваром, в горницу немедленно набились Деруновы, и сохранять оскорбленный вид далее стало трудно.

– Ну, что там, на Живодерке? – как можно равнодушнее спросил Илья. – Все здоровы?

– Слава богу, – Митро прятал усмешку. – А ты как, морэ?

– Тоже ничего. В табор собираюсь возвращаться.

– Ну и ну, – горестно покачал головой Митро. – Стоило с тобой возиться столько времени. Право слово, ни стыда ни совести у цыгана. Ну-ка вот взгляни, что про тебя в газетах пишут.

– Про меня?!. – поперхнулся Илья. Растерянно взглянул на скомканную газету в руках Митро, почесал в затылке, насупился: – Что ты мне бумажку-то суешь? Что я – поп, чтоб читать? Сам давай…

Ни хозяину ресторана, ни цыганам, ни тем более протрезвевшему наконец графу Воронину не нужна была огласка ночного происшествия. Поэтому примчавшимся на звук выстрела будочникам были предложены два пятирублевика и клятвенные заверения Осетрова и цыган, что все в ресторане живы, здоровы и счастливы. Однако история с выстрелом все же вылезла наружу. То ли проболтались будочники, то ли кто-то из половых не удержал язык за зубами, но на другой день в газете «Московский листок» появилась коротенькая заметка о том, как некое сиятельное лицо только чудом не застрелило в осетровском ресторане цыгана, отказавшегося предоставить в его распоряжение свою дочь.

Москва загудела. Разумеется, весь тираж газеты немедленно был изъят из продажи, само издание в тот же день закрыли, но новости уже переходили из уст в уста, летали по улицам и переулкам, пересказывались из одного дома в другой. Рождались невероятные сплетни, и к вечеру уже говорили о том, что граф все же застрелил отца девушки, а молодой цыган из хора, в свою очередь, «зарезал насмерть» самого Воронина. Подлила масла в огонь и разорванная помолвка Воронина с дочерью генерала Вишневецкого, и поспешный отъезд графа из Москвы. Несмотря на то, что в газетах об этом не мелькнуло ни строчки, вся Москва знала, что вместе с Ворониным в его владимирское имение уехала примадонна хора из Грузин Зина Хрустальная. По Живодерке забегали полицейские и репортеры, но хоровые цыгане все разом ослепли, оглохли и забыли русский язык. По-цыгански изъясняться начала даже Макарьевна, и добиться хоть каких-то подробностей от обитателей Живодерки газетчикам так и не удалось. Полиция оказалась упорнее, но Яков Васильевич, вызванный в участок, упрямо твердил, что ни Гашки в кабинете Воронина, ни выстрела, ни тем более драки хорового цыгана с «ихним сиятельством» не было и быть не могло. Затем воспоследовало подношение в завязанном узелком платочке («От всех нас, ваше высокородие, не побрезгуйте, подарочек, вашей дочке к свадьбе, покорнейше просим принять…»), и полицейское начальство махнуло на цыган рукой. Поговаривали, что просить за цыган ходил сам князь Сбежнев, и это сыграло решающую роль.

– Так что дешево отделался, черт таборный, – весело заключил Митро. – Твое счастье, что Воронин шума не стал поднимать. Оно ему и незачем, конечно. И так и свадьба, и приданое большое накрылись, да еще на всю Москву опозорили. А у нас что на другой день было! Яков Васильич дяде Васе говорит: «Вон из хора к чертям!» Васька – к дочери, Гашка – к Настьке, Настька – ко мне, я – к матери… А потом все вместе – Якову Васильичу в ноги! Вой стоял до небес, от соседей прибежали, думали – хоронят кого. Слава богу, Настька отца уговорила, оставил он Ваську в хоре… А все из-за тебя, каторга. Ну, едем домой. Варька, одевайся! У меня извозчик у забора.

– Пешком дешевле… – уперся было Илья, но Митро ничего не стал слушать, едва дождался, пока Варька закутается в салоп, и потащил брата с сестрой за собой.

На Живодерке Илья привычно свернул к домику Макарьевны, но Митро удержал его:

– К нам не зайдешь? С утра пироги ставили.

В сенях Илья долго топал сапогами, стряхивая с них снег. Между делом прислушивался: странная, непривычная для Большого дома тишина казалась подозрительной.

– Эй, морэ, где ты там? – позвал из комнаты Митро.

– Иду! – отозвался Илья. Последний раз провел ветошью по сапогам, пригладил ладонью волосы, потянул на себя высокую дверь в зал… и, споткнувшись, замер на пороге.

В зале, выстроившись полукругом, как для приема гостей, стоял хор. Собрались все: перепугавшийся Илья заметил братьев Конаковых, сестер Дмитриевых, дядю Васю, Глафиру Андреевну, Марью Васильевну, Кузьму, Якова Васильевича… и Настю. Она стояла впереди всех, рядом с хореводом, и в руках ее был серебряный поднос с единственным бокалом. Загомонили сразу шесть гитар. Голос Насти взлетел над хором:

Что может быть прелестнее, когда, любовь даря,

Друзей встречает песнею цыганская семья?

Нам в дружбе нет различия, живя семьей своей,

Мы свято чтим обычаи и любим всех друзей!

Хор на-а-а-аш…

– …поет припев любимый! – грянул весь хор.

Прижавшись спиной к двери, Илья растерянно смотрел в улыбающиеся лица цыган. Только сейчас он понял, что все это – песня, гитары, бокал вина на серебряном подносе, белое платье Насти и ее улыбка – для него.

Хор наш поет припев старинный,

Вина полились рекой, —

К нам приехал наш любимый

Илья Григорьич да-а-а-а-арагой!

Настя пошла к нему. В ее глазах бились озорные искорки, черные косы спускались на грудь, падали к коленям, путаясь в концах красного кушака, влажно блестели в улыбке зубы. Илья смотрел на нее – и не мог поверить, что всего неделю назад он сидел на дне промерзших саней, весь дрожа и уткнувшись лицом в ее колени, а она гладила его по голове. Настька… Ей он сказал: «Возьму тебя замуж»… Да полно, было ли это?

– Выпей, гость дорогой, за мое здоровье! – важно поклонилась Настя.

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна! – заорали цыгане.

Пожелание Илья исполнил без особого усилия: во рту совсем пересохло. Настя приняла пустой бокал, тронула губы Ильи своим платочком и, едва коснувшись, поцеловала – как обожгла.

– Ура-а-а-а! – завопил Кузьма, прыгая из ряда гитаристов и летя к Илье обниматься. Следом за ним помчались другие, и Илья оказался в плотной толпе. Его хлопали по спине, плечам, вертели: «Дай посмотреть на тебя, морэ!» – целовали, смеялись. Илья не успевал отвечать на вопросы, отмахивался, сердился: «Отвяжитесь, черти!» – но цыгане унялись только тогда, когда к Илье подошел Яков Васильевич.

– Явился, герой… Ну-ка пойдем.

Только сейчас Илья заметил, что в комнате есть чужие. У круглого стола верхом на стульях сидели молоденький поручик Строганов и капитан Толчанинов – старый друг цыганского дома. А еще за столом расположился незнакомый Илье молодой человек – судя по сутулой фигуре и подслеповато моргающим из-под пенсне глазам, штатский. Он не принимал участия в общей беседе и, низко склонившись над столешницей, что-то быстро писал на измятом листке бумаги. Возле окна стоял князь Сбежнев. Яков Васильев подвел Илью прямо к нему. Остальные офицеры, кроме сидящего за столом человека, тоже подошли ближе.

– Вот он, Сергей Александрович. Сколько шума наделал, чертов сын.

– И не стыдно так говорить, Яков Васильич? – упрекнул Сбежнев. – Он ведь твою Настю от пистолета спас! Да, некрасивая история… Высший свет кипит до сих пор, у генерала Вишневецкого – удар, Натали Вишневецкая лежит с мигренью, помолвка – в клочья! Но Жан Воронин сам виноват. Я, конечно, знал, что от него можно ждать подобного, но что он схватится за пистолет… Могло бы и совсем прискорбно кончиться.

– Еще как прискорбно… – проворчал хоревод. – Упекли бы весь хор в каталажку – и готово дело. Как раз сорок бочек арестантов…

– Полно, Яков Васильич! Не наговаривай на московскую управу, там попадаются и благородные люди! – рассмеялся Сбежнев.

– Попадаются… только я не видал. Вам спасибо, Сергей Александрович. Если б не ваша заступа, этот дурак уже бы в каторгу отправился. Илья, бесов сын, что стоишь? Благодари князя, дурья башка!

«А вот черта лысого!» – зло подумал Илья, уставившись в угол. Не помог даже довольно сильный толчок в спину от Якова Васильевича. Князь доброжелательно и немного удивленно посмотрел в сумрачное лицо парня. Повернулся к хореводу:

– Не боишься держать его в хоре, Яков Васильич? Наше купечество суеверно, могут принять его за Люцифера.

Илья вспыхнул, сделал шаг к князю… но тот уже смеялся – весело, без всякого ехидства, и в его синих глазах не было издевки. Илья растерянно остановился.

– Как тебя зовут? – спросил Сбежнев. – Илья? Почему ты так на меня смотришь? Неужели обиделся?

Илья счел за нужное промолчать и отвернуться. О том, что через некоторое время ему скажет Яков Васильевич, он старался не думать.

– Не обижайся и не сердись. Ведь не ты меня, а я тебя должен благодарить. За мою Настю. Настенька, подойди! – повернувшись к цыганам, ласково позвал Сбежнев. Настя подошла, встала рядом. Князь взял ее за руку – она не выдернула ее. Без улыбки сказала:

– А что я, Сергей Александрович? Я его уже и благодарила, и песню пела, и целовала. Нешто мало?

Илья смотрел на нее, и в горле снова встал горький комок. Смеется она, что ли, над ним? Ведь видела, слышала, знает… Все знает, чертова цыганка, и понимает все. Конечно, он не князь, не сиятельный. Рылом не вышел. Над ним и посмеяться можно.

– Извините, барин, – хрипло сказал Илья. Отвернулся, отошел к столу, за которым восседали старые цыганки, присел рядом с ними.

– Можно, Глафира Андреевна?

– Садись, парень, сделай милость, – прогудела та. – Расскажи-ка нам: как это ты не побоялся на графа кидаться?

Пришлось пересказывать всю историю заново. Говоря, Илья время от времени посматривал на диван, где расположились князь Сбежнев с Настей. Напротив них устроились Строганов и Толчанинов. Офицеры курили, вели негромкий разговор. Штатский за столом по-прежнему что-то писал. Рядом с ним сидела Стешка и, следя взглядом за движениями карандаша, вполголоса напевала романс «Не смущай ты мою душу». Илью удивило то, что она пела в три раза медленнее обычного, то и дело останавливалась по знаку невзрачного человечка в пенсне, ждала и по новому жесту покорно начинала снова. Заинтересовавшись, Илья подошел ближе.

– Ничего не понимаю, – озадаченно произнес человечек, откладывая карандаш и близоруко вглядываясь в написанное. – Это же другая вариация, вовсе не так, как в прошлый раз. Степанида Трофимовна, как же это? Вы напели мне по-другому…

– Совсем все то же самое. И в тот раз я то же пела. Морочите вы мне голову, Петр Романыч.

– Ну нет, позвольте, – заспорил тот и полез в карман сюртука. – У меня, к счастью, при себе… Вот… – на стол лег еще более измятый лист бумаги с оборванным краем. Илья, приглядевшись, рассмотрел на нем смешные, выстроившиеся в ряд закорючки. Человечек затыкал в них пальцем: – Вот же, вот! В прошлый раз вы пели: «Не смущай ты мою душу, не зови меня с собо-о-о-ой…»

Голосок у человечка оказался неожиданно звонкий и сильный. Стешка, дослушав до конца, с уважением кивнула:

– Да, все так, верно.

– Но как же… – поперхнулся Петр Романович. – А то, как вы пели это сегодня?

– Ой, ну, драгоценный же вы мой… Сегодня я вам спела, как моя тетка Катя. Она этот романс завсегда так пела.

– А…

– А можно еще как Глафира Андреевна, как Зина, как баба Паша… – самозабвенно перечисляла Стешка. – По-всякому можно, Петр Романович, не мучайтесь. И все время правильно будет, уж я-то точно знаю.

Человечек в изнеможении схватился за растрепанную голову, и хрупкое пенсне упало на пол. Стешка сочувственно подняла его, положила на край стола.

– Кто это? – тихо спросил Илья у Кузьмы.

– Майданов, Петр Романович, – шепотом ответил тот. – Дворянин, Сбежнева друг, музыкант большой. У нас часто бывает. Все записывает, как наши поют. Иногда ничего, а иногда прямо из штанов от злости выскакивает. Вы, кричит, каждый день новые партии находите, никакой бумаги на вас не хватит! На Стешку кидается: зачем, мол, опять филитуру вставила, в прошлый раз не было! А Стешка и знать не знает никакой филитуры, пугается до смерти, по первости даже ревела… Мы раз сговорились да для смеху вшестером ему спели «Не тверди», так с Петром Романычем чуть удар не сделался, плакал почти. Каждый-то свою партию тянет, а вместе все равно слаженно выходит. Куда же ему записывать сразу шестерых-то! И опять же, филитуры отовсюду лезут…

– Что за штука?

– А я почем знаю? Что-то ненужное, наверно, раз так серчает. Гляди, Стешку уже замучил совсем, она ему в восьмой раз поет. И каждый раз по-новому!

– Что ж она, дура, человека изводит… – проворчал Илья, отворачиваясь. Он так и не понял, почему смешного человечка раздражают Стешкины рулады, и решил не ломать над господскими причудами голову.

Офицеры, судя по всему, чувствовали себя в цыганском доме совершенно свободно: громко говорили, смеялись, окликали цыганок. Но гораздо больше Илью удивило то, что и цыгане не чувствовали себя стесненными. Никто не готовился петь, не бежал за гитарой, не улыбался и не льстил гостям. Цыганки лущили семечки, зевали не прикрывая ртов, почесывались, а Митро и братья Конаковы даже затеяли в дальнем углу, на подоконнике, карточную игру. Яков Васильевич сидел у стола спиной к гостям и негромко разговаривал с сестрой. Все вели себя так, словно в доме не было чужих людей. Недоумевая, Илья подошел к Митро, прикупающему к даме семерку:

– Слушай, чего это наши-то… Ведь вроде гаджэ в доме…

– Не обращай внимания, – отозвался тот. – Эти так любят, нарочно просят, чтобы мы петь не становились. Нравится им, что они здесь свои… Играть будешь? Нет? Ну так, сделай милость, не глазь карту.

Илья, не споря, отошел, сел на пол возле дивана, взял в руки гитару и, делая вид, что поправляет настройку, прислушался.

– Так что же, Серж, ты решился окончательно? – спросил капитан Толчанинов. Он был старше других присутствующих офицеров, в черных гладких волосах блестела седина, около карих, насмешливо сощуренных глаз собрались мелкие морщинки. Илья знал, что Толчанинов уже давным-давно свой человек у цыган, что он приходит сюда запросто и иногда даже неделями живет в Большом доме, ночуя в нижней комнате на продавленном диване и никого этим не стесняя. Цыгане рассказывали, что в молодости Толчанинов был до смерти влюблен в солистку хора, дочь Глафиры Андреевны, красавицу Таню Конакову. Но Танюша отдала руку и сердце блистательному кавалергарду Налимову и укатила с ним в Париж. Толчанинов страшно мучился, бросил карьеру, пил запоем, чуть не застрелился, но потом, по выражению Глафиры Андреевны, «передурил» и страдания бросил. Затем грянула вторая турецкая кампания, Толчанинов несколько лет носился со своей ротой по Балканам, бил турок, мадьяр, гуцулов, брал Плевну, мерз в Карпатах и форсировал Дунай. В Москву вернулся георгиевским кавалером, героем и законченным циником. Московские кумушки с воодушевлением кинулись сватать Толчанинову девиц, но тот ловко увертывался от женитьбы, говоря, что подобные развлечения ему уже не по возрасту и не по карману. На темном, сожженном загаром лице Толчанинова навсегда, казалось, застыло насмешливое выражение. При разговоре он то и дело поднимал ко рту длинную мадьярскую трубку, с наслаждением затягивался, выпускал дым, и речь капитана из-за этого казалась медленной.

– Решился давно, – улыбнулся Сбежнев. – Будь моя воля, увез бы Настю под венец еще на Покров. Но Яков Васильевич только сейчас дал согласие.

– И все же, mon ami, это опрометчиво, – пожал плечами Толчанинов. В его глазах блестела ироничная искорка, было непонятно – серьезен он или потешается. – Не хмурься, я говорю на правах старого друга и из искреннего расположения к тебе. Настя – хорошая девушка, великолепная певица, красавица – никто не собирается с этим спорить. Пожалуйста, забирай ее в Веретенниково, живи, сибаритствуй… Но жениться?.. Для чего подобные жесты? Зачем шокировать свет? Москва и так гудит после выходок Воронина. У него тоже шальная голова, но даже он не додумался сделать Зине предложение. А ей, разумеется, в голову не пришло этого предложения требовать. Я не хочу казаться старым занудой и долбить тебе прописные истины, но ты – дворянин, Сбежневы – известнейшая фамилия, старинный дворянский род…

– Большая честь, да нечего есть, – рассмеялся Сбежнев. – Финансовые дела мои, Владимир Антонович, возмутительно плохи. Московские барышни из благородных семейств предупреждены своими маменьками и опрометчивых амуров мне не обещают…

– Серж, не мели чепухи! – сердито отозвался Толчанинов. – Дела, в отличие от женитьбы, – вещь поправимая. Поедешь весной в имение, выгонишь управляющего, займешься хозяйством сам, выпишешь книги и журналы по сельскому хозяйству из-за границы… Через год-другой дела наладятся, и ты снова – выгодный жених. А Настя на это время с удовольствием составит твое общество. Она – славная девочка, и я даже понимаю тебя, мой милый, но… каждому свое.

– Да, а сорок тысяч? – рассмеялся молоденький Строганов. – Серж, поделись секретом! Господа, в самом деле, где можно взять сорок тысяч на выкуп хорошенькой цыганочки при таком отвратительном положении финансов?

– Никита, перестань, право, – улыбнулся Сбежнев. – Уж ты-то хорошо знаешь, откуда они взялись. Мы с тобой носились по всей Москве, занимая деньги.

– Сорок тысяч, боже правый! – усмехнулся капитан. – Яков Васильич, ей-богу, не продешевил. Как будто всю жизнь, старый леший, сватает своих красавиц за столбовых дворян.

– Будто и раньше не было таких случаев! – неожиданно вспыхнул Сбежнев, и сидящая рядом Настя обеспокоенно взяла его за руку. – Вспомни графиню Ланскую, вспомни Нащокину…

– М-м-м-гм… – неопределенно промычал Толчанинов. – Что-то не припомню, чтобы этих «графинь» водили с сужеными вокруг аналоя… Впрочем, вру. Был случай с Толстым-Американцем…

– «В Камчатку сослан был, вернулся алеутом»? – обрадованно процитировал маленький Строганов.

– Ну да, именно с этим. Хотя сей граф, кажется, был наполовину умалишенным. Играл, пил, дрался, будоражил Москву, а под занавес женился на своей подруге, цыганке Прасковье. И то лишь после того, как она уплатила все его карточные долги. Если тебя, мой милый, прельщает подобный карьер…

– Владимир Антонович! – Сбежнев порывисто поднялся с места, его синие глаза потемнели. – Вы… вы – мой друг, но я не буду терпеть…

– Полно, полно, Серж… Успокойся, – капитан Толчанинов смущенно крякнул, тронул Сбежнева за рукав. – У меня в мыслях не было обидеть тебя или Настю. Все это, конечно, очень благородно…

– Благородство тут ни при чем, – с досадой ответил Сбежнев. В большой комнате повисла неловкая тишина. Настя, добела закусив нижнюю губу, смотрела в стену. Сбежнев виновато поцеловал ее пальчики. – Мы расстроили тебя, Настенька? Ты совсем не весела сегодня.

– Я с вами всегда весела, – не оборачиваясь, ответила Настя. – Сами знаете.

– А раз весела, что же не поешь? Боже мой, господа! – вдруг спохватился Сбежнев, и на его лице снова появилась озорная, мальчишеская улыбка. – Я совсем забыл, зачем позвал вас сегодня! Видите ли, цыгане не устают хвастаться новым тенором хора…

– Да? – заинтересовался Толчанинов, вместе со стулом поворачиваясь к столу. – И кто же это? Почему мне ничего не известно? Яков Васильевич, как же тебе не стыдно?! Скрыл от старого друга новое приобретение!

– Это приобретение пока мало известно Москве, – расхохотался Сбежнев. – Хотя, что я говорю… известно, очень даже известно, даже на один день попало в газеты! Оно чуть было не задушило нашего Ваню Воронина! К счастью, вовремя оторвали…

Илья почувствовал, что пол закачался у него под ногами. На лбу выступила испарина, он дико осмотрелся вокруг, соображая, в какое окно лучше выскочить… но рядом стоял и ржал во все горло Митро, чуть поодаль заливался дробным смехом Кузьма, сдержанно улыбался Яков Васильевич, хохотали, держась за бока, цыганки. Ничего не понимая, Илья ткнул локтем в бок Митро:

– Арапо, гаджэ что – знают?!

– Знают, конечно… – Митро вытер ладонью выступившие слезы. – Да ты не бойся. Это свои, никому не сболтнут. А князь Сергей Александрыч и вовсе могила. Ты сам слышал, он про нас все знает. Хороший человек, хоть и гаджо, дай ему бог здоровья… Да ты чего стоишь? Иди туда, бери гитару. Ведь они тебя слушать пришли!

– Чего петь-то? – перепугался Илья.

– Да хоть что-нибудь. «Не тверди» пой.

– Илья, поди к нам, пожалуйста! – позвал Сбежнев. – Вот, господа, Илья Смоляков, прошу любить и жаловать. Дитя табора, знатный барышник, в хоре не так давно, но уже успел наделать много шуму. Правда, он за что-то сердит на меня сегодня. Может, и совсем не станет петь.

Илья покраснел. На всякий случай поклонился. Покосился на Якова Васильевича и спросил:

– Чего изволите, барин?

Синие глаза Сбежнева смеялись.

– Зови меня Сергеем Александровичем. Видишь, мы о тебе уже наслышаны. Настя только и говорит, что о твоем чудесном голосе.

Вздрогнув, Илья взглянул на Настю. Та смотрела на него прямо, спокойно, не выпуская из ладоней руку Сбежнева. Улыбнувшись, сказала:

– Спой господам, Илья. То, что в прошлый раз пел. «Не тверди». Я подвторю.

Сзади подошли Митро и Кузьма с гитарами. Илья вздохнул. Привычно подумал: и чего в таборе не сиделось?.. Взял дыхание, запел, глядя в дальний угол.

Не пойму – для чего

Мне смотреть на тебя…

И зачем, и за что

Полюбил я тебя?

В твоих дивных очах

Утоплю душу я

И до гроба любить

Буду только тебя…

На третьем куплете Настя начала вторить ему. Она вступила чуть слышно, мягко, почти незаметно, но Илья уже не мог смотреть ни на кого, кроме нее. Звонкий чистый голос девушки уверенно шел вслед, взлетал в заоблачную высоту, а черные глаза были совсем близко – как в ту метельную, страшную ночь, как в тех промерзших насквозь санях. И сейчас он мог смотреть в них сколько угодно – ведь они пели вместе, и неважно для кого.

Вдвоем они довели песню до конца.

– С’est parfait! [34] – восхитился Толчанинов. – Бесподобно! Серж, ты прав, у парня редкий тенор. Возьми-ка, друг мой. Вот и вот… и еще. Такой талант стоит того, чтобы его озолотили.

– Благодарю, ваше сковородие… Спасибо. – Илья передал деньги Варьке.

– Вот вам, пожалуйста, – феномен в чистом виде!

Пронзительный, тонкий, как у женщины, голос раздался за спиной Ильи так неожиданно, что он чуть не подскочил. Оказалось, что музыкант, господин Майданов, перестал терзать Стешку нотной грамотой и с увлечением слушал пение Ильи.

– Вам не понравилось, Петр Романович? – почти с ужасом спросила Настя.

– Бог с вами, Настасья Яковлевна, я не это имел в виду! – отрывисто сказал человечек. – Но кто здесь мне объяснит, как из глупой и довольно пошлой песенки этот разбойник ухитрился смастерить древнегреческую трагедию?

С дивана грянул хохот. Маленькому Строганову пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не соскользнуть на пол. Ничего не понимающий Илья растерянно взглянул на Настю. Та пожала плечами, нахмурила брови.

– Не обращай внимания… Он всегда так.

– Глупая песня! Дурацкие слова! – кипятился Майданов. – Совсем как у шарманщиков: «И до гроба любить», «не могу позабыть»… Но вы послушайте, как этот фараонов сын их подает! Как будто весь мир вокруг него рушится и сердце вырывается из груди! Вы слышали, где он взял дыхание? Перед «я смотрю», посередине музыкальной фразы! И пауза после фиоритуры против всех законов гармонии! А каков эффект? Неземное страдание, и, черт возьми, хочется рыдать! Настоящий tenor di forza! [35]

– Пьер, mon chev, уймись, – наконец перестал смеяться Сбежнев. – Ты до смерти перепугал наших артистов. Еще не все они привыкли к твоим восторгам. Ведь это же восторг, не правда ли?

– Да! Да, да, да! – топнул ногой Майданов. Его голубые глазки разгорелись, пенсне съехало набок, галстук сбился к плечу. Подошедшая Стешка обеспокоенно погладила его по плечу. Музыкант схватил ее за руку, решительно чмокнул в худое запястье и продолжал: – А ты, Серж, – варвар! Варвар и дикарь!

– Вот тебе раз! – развел руками Сбежнев.

– Именно дикарь! Настасье Яковлевне место на оперной сцене, а ты хочешь замуровать ее в четырех стенах своего Веретенникова! Что она будет там делать? Варить варенье, бегать с ключами по подвалам, рожать тебе потомство и толстеть?! Пфуй, как не совестно!

Снова раздался взрыв хохота. Привлеченные таким весельем другие цыгане побросали свои дела и подошли к дивану.

– Воля ваша, Петр Романович, только вы глупости говорите, – вдруг резко сказала Настя. – Куда мне в оперу? Что я там делать стану? Разве там без меня петь некому? Здесь меня вся Москва знает, а там я кем буду?

– Вы могли бы быть примой! – замахал короткими ручками музыкант. – Вы могли бы блистать в Италии, если бы послушали меня и занялись наконец нотной грамотой. Ведь это вовсе не так сложно, тем более при вашей музыкальности, при абсолютном слухе…

– Ску-учно это, Петр Романыч… – жалобно протянула Настя. И вдруг, хитро улыбнувшись, напела: – «Слыхали ль вы за рощей глас ночной…»

– Боже! – схватился за грудь Майданов. – Боже! «Евгений Онегин», дуэт Ольги и Татьяны! Неужели получилось?!

– А как же! Мы вчера весь вечер учили. Стеша, поди ко мне! Петр Романыч, окажите милость…

Музыкант подпрыгнул на стуле, вскочил, растолкал цыган и каким-то козьим аллюром поскакал к роялю. Кузьма предупредительно поднял крышку инструмента и, не желая пропустить самое интересное, уселся на полу рядом с педалями.

– Па-а-апрашу вас, юноша! – безжалостно вытолкнул его из-под рояля Майданов. – Педали мне понадобятся! Настасья Яковлевна, Степанида Трофимовна!

Обе девушки подошли к роялю. Стешка картинно облокотилась на полированную крышку, Настя обняла ее за талию. Цыгане сгрудились вокруг, для господ офицеров придвинули стулья. Илья не пошел вместе со всеми. Он сел у порога, обхватив руками колени, и через головы сидящих офицеров смотрел на Настю. Та, не замечая этого, что-то шептала Стешке, которая важно кивала в ответ. Майданов взял звучный аккорд на рояле, рассыпал по клавишам мягкое адажио. Цыганки дождались паузы, одновременно кивнули друг другу и запели.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой

Слыхали ль вы?..

В комнате воцарилось безмолвие. Из кухни пришли и застыли на пороге комнаты Марья Васильевна и Глафира Андреевна. Дядя Вася опустил руку с козырным тузом, досадливо отмахнулся от ждущего хода Петьки Конакова. Впрочем, вскоре и Петька бросил карты и зачарованно уставился на поющих девушек. Мельком Илья видел широко раскрытые, блестящие глаза Кузьмы, восхищенную улыбку Митро, недоверчивое выражение на лице Якова Васильевича. Офицеры сидели спиной к порогу, и их лиц Илья не видел. Стешка вела нижнюю партию, вела неплохо, но Илья, подавшись вперед, весь сжавшись, словно в лютый мороз, слушал только Настю, только ее высокие и чистые ноты. Дэвлалэ, дэвлалэ… Как же так вышло, какой черт подшутил над ним, что теперь ему, Илье Смоляко, не жить без этой проклятой девки? Что делать, как вырваться? Ведь не будет доли, не будет судьбы, и думать незачем… Пропади она пропадом!

Чистые голоса умолкли, рояль исторг последний мягкий звук. Тишина. Бледный Майданов снял пенсне, зачем-то потер его о полу сюртука, дрожащей рукой положил на рояль. Чуть слышно прошептал:

– Богиня… – и взревел во всю мочь, так, что задребезжали замерзшие стекла и взвизгнула от страха Стешка: – На колени! На колени, варвары!!! Перед святыней красоты и таланта!!!

Первым упал на колени капитан Толчанинов.

– Настя, я сражен. Прости меня… За все, что наговорил сегодня. Я – старый осел…

– Владимир Антонович, бог с вами, встаньте! – всполошилась Настя. – Пол холодный, вы застудитесь! Сергей Александрович, и вы туда же! Господа, ну, я прошу вас!

Но офицеры уже поделили ее руки: князь Сбежнев горячо целовал один за другим тоненькие пальчики правой руки, Толчанинов уткнулся в ладонь левой. Настя растерянно переводила взгляд с одного на другого:

– Господа, ну будет… Ну хватит… Да что ж такое, никогда больше вам петь не буду! Никита Петрович, ну скажите хоть вы им!

Но маленький Строганов вдруг пружиной взвился с дивана, подлетел к Насте, схватил ее на руки и галопом заскакал по комнате под грохот падающих стульев и вопли цыганок, выкрикивая:

– Волшебница! Венера! Прелесть! Мимолетное виденье! Гений чистой красоты! С своей пылающей душой! С своими бурными страстями! О жены севера, меж вами она является порой! И мимо всех условий света… Сбежнев, отстань… стремится до утраты сил! Как беззаконная комета… Серж, я тебя застрелю, уйди! В кругу! Расчисленном! Светил!!!

– Звезда! Талант! Примадонна! – вопил Майданов, колотя кулаком по гудящей крышке рояля. – Никакого замужества! Никаких деревень с вишневым вареньем! Только сцена! Опера! Париж!

– Никита Петрович! Господи! Оставьте меня! Митро, отец! Тетя Маша!

– Никита Петрович, сделайте милость, поставьте девку… С ней еще судороги с перепугу сделаются… Душой прошу, поставьте, где стояла…

– Ни за что! Никогда!

– Настенька, позволь ручку! Вторую! Ура!

Падали стулья, гремели сапоги, гудел рояль, хохотали цыгане. Строганов носился по комнате с Настей на руках, за ним бежали Сбежнев, Толчанинов, Майданов и Митро. Конаковы и Кузьма, осипнув от смеха, лежали головами на столе, Марья Васильевна вытирала слезы краем платка, Яков Васильевич, один из всех сохранивший серьезность, задумчиво тер подбородок. Молодые цыганки завистливо переглядывались. Обиженная Стешка, на которую никто не обратил внимания, ушла от рояля и села на пороге рядом с Ильей.

– Чего орут, чего скачут… Татары какие-то, а не господа. А что такого? Вчера всего час посидели и спели. А я, между прочим, тоже тянула.

– Куда тебе до Настьки, – равнодушно сказал Илья.

– Ну, конечно! Где уж нам! Она – княгиня, а мы – немытые… – надула Стешка губы. Но Илья даже не повернулся к ней, и цыганка резко толкнула его в плечо: – Знаешь, что скажу тебе? Зря таращишься. Не твой товар.

Илья мрачно взглянул на нее. Стешка скорчила гримасу.

– Ты что так смотришь? Что я такого сказала? Что я – слепая, да? Ничего не вижу, да? Ты же о Настьку все глаза стер! Только без толку, дорогой мой, сам гляди, с кем она. Цыгане ей уже не пара, ее господа на руках таскают.

– А тебе что?

– Ничего! На чужую дурь смотреть противно!

– Не смотри.

– Пошла прочь, дура! – раздался злой голос Митро, и Стешку как ветром сдуло.

Илья смотрел в стену. Митро покряхтел, помялся. Сел рядом. С минуту молчал, барабаня пальцами по колену. Затем, запинаясь, сказал:

– Пойми, морэ… Стешка, конечно, безголовая, но ведь и правда… Ты знаешь, я для тебя – все что хочешь. Любую сестру бери, какую пожелаешь, хоть двоих сразу – отдам! Любую из хора сватай – побежит не глядя! А Настьку… Она… Ты ведь цыган, понимать должен. Прошу тебя, как брата прошу, – не смотри на нее так. Цыгане видят, нехорошо. Не дай бог, разговоры какие пойдут. Не обижайся.

– Я понимаю, – не поднимая глаз, сказал Илья. Уши его горели.

– Вот и слава богу, – торопливо сказал Митро, вставая. – Значит, договорились.

Из угла за ними со страхом следила Варька. Илья не замечал ее взгляда. Он подождал, пока Митро уйдет, посидел еще немного, глядя в пол и слушая радостный шум, поднятый цыганами и гостями. Затем поднялся и, неловко споткнувшись на пороге, вышел.

…На темной Живодерке не было ни одного прохожего. К ночи сильно похолодало, ледяной ветер заметался между домами, загудел в черных ветвях ветлы. По небу неслись лохматые обрывки туч. Иногда между ними проглядывало пятно луны, и сугробы вдоль заборов подергивались мертвенно-серым светом. К воротам цыганского дома прижался занесенный снегом экипаж князя Сбежнева. Кучер Потапыч, дожидаясь господ, то и дело отлучался от лошадей в питейное заведение в конце улицы. В очередной раз сбегав «за подогревом», Потапыч ожесточенно заплясал камаринского вокруг саней, хлопая рукавицами и на все лады проклиная и господ, и цыган. Вокруг не было ни души, ветер задувал ему за овчинный воротник, сверху насмешливо смотрела луна.

Неожиданно в доме хлопнула дверь, вторая, третья. Загремели сапоги в сенях, входная дверь распахнулась, во двор вылетел молодой цыган и, к величайшему изумлению Потапыча, повалился на колени прямо в снег. Кучер торопливо спрятался за санями, замер. Прошла минута, вторая. Цыган не двигался, Потапыч тоже боялся шевельнуться. Из дома доносились смех, гитарная музыка, поющие голоса. Луна вновь скрылась за тучей, и стало темно. Кучер потопал валенками. Осторожно позвал:

– Эй, сердешный…

Тот не услышал. Налетевший ветер взлохматил его волосы. Отняв ладони от лица, цыган подхватил горсть снега и принялся торопливо, жадно глотать его, что-то хрипло бормоча при этом. От такого зрелища Потапыч протрезвел окончательно. Сообразив, что парень пьян, а не замерзать же во хмелю божьей твари, пусть она даже и цыганских кровей, он решительно полез из-за саней. Но совершить богоугодное дело Потапыч не успел. Снова хлопнула дверь, и по крыльцу сбежала девчонка-цыганка. В свете луны мелькнула растрепавшаяся прическа, шаль, некрасивое глазастое личико. Повалившись в снег рядом с цыганом, девчонка обхватила его за шею, что-то взахлеб залопотала по-своему. Цыган, зарычав, толкнул ее так, что она кубарем отлетела в призаборный сугроб. Потапыч уже и не знал, что делать: бежать спасать девчонку, звать будочника или вовсе уносить ноги. Но цыган вдруг начал подниматься. Медленно, словно на дворе не стоял лютый холод, он стряхнул с себя снег, подошел к сугробу, помог подняться девчонке. Вдвоем они пошли к дому. Тяжелая дверь захлопнулась за ними, и на дворе вновь стало темно. На всякий случай Потапыч подождал еще немного. Затем вздохнул, перекрестился, задумчиво задрал голову, ища на небе луну. Прошло несколько минут, прежде чем кучер понял: ноги сами собой вновь понесли его к кабаку.

Глава 7

– Ну что ты, любезный, обманываешь меня? При чем тут зубы, если по бабкам видно – твоему одру лет десять? И к тому же, что это за наросты у него под глазами? Еще не хватало, чтобы боевой кавалерийский конь страдал одышкой.

Сгрудившиеся вокруг зрители грохнули. Пегому жеребцу было не десять лет, а все шестнадцать, но Илья не повел и бровью. Он стоял возле своего «товара» во всеоружии: сдвинутая на затылок мохнатая шапка, перехваченный по талии веревкой зипун, кнут с махром, угрожающе торчащий из валенка, и презрительное выражение лица. Он даже не моргнул, когда молоденький офицерик с важным видом полез под брюхо лошади.

Зимний день перевалил на вторую половину, белесое солнце падало за башни Серпуховского монастыря, в воздухе мелькали редкие снежинки. Несмотря на нешуточный мороз, Конная площадь была полна народу. Повсюду толпились барышники и покупатели, носились цыгане, орали татары, разгружали обозы солидные деревенские мужики, стояли лошади, мешки с овсом, возы сена, рогожные кули, сани и розвальни, голосили сипло торговки сбитнем и бульонкой, сновали оборванные мальчишки, вездесущие воробьи выхватывали зерна овса прямо из-под лошадиных копыт. Все это галдело, свистело, спорило до хрипоты, нахваливало товар, кричало «Держи вора!», толкалось, бранилось и размахивало кнутами. Гам стоял невероятный.

– Да что вы его латошите, ваше благомордие? – поморщился Илья. – Вы животину не латошьте попусту, а глядите по-умному, с головы до хвоста. Душу положу – молодой конь. Вот гляньте сюда, в зубки. Ах ты, мой красавец, умница, золото неразменное, дай зубки, зубки покажь барину… Красота какая, ваша милость, сам бы ездил, да денег надо, на прокорм семьи продаю! Видите – ямки в зубах? У старого коня такого не бывает, у одров зубы гладкие, стертые. А у моего – глядите! Воз свеклы в такие ямы свалить можно!

Офицерик с серьезным лицом засунул кулак в пасть лошади. Илья, придерживая голову пегого, небрежно наблюдал за этим процессом. Насчет зубов он был уверен: вчера с Ванькой Конаковым и дядей Васей они битый час выдалбливали жеребцу зубы стамеской. Дело было долгое, но возиться, безусловно, стоило. «Комар носа не подточит, чавалэ!» – радовался дядя Вася, любуясь на результаты своих трудов. Оставались сущие пустяки: вставить одру рожки в уши «для торчания», кое-где подчистить шерсть, навести печеной репой белые пятна, подчистить ваксой растрескавшиеся копыта, – и сегодня с утра Илья вывел на продажу упитанного веселого конька пегой масти в звездочках. Вдобавок повезло с покупателем: после часа стояния на морозе без почина подошел совсем зеленый кавалерийский офицерик в потрепанной шинельке, с двумя сотнями рублей в кармане и твердым желанием купить «на грош пятаков». Подобных намерений Конная площадь не прощала. Вокруг офицера и цыгана с «задошливым» конем уже столпился народ. Бывалые барышники втихомолку посмеивались в бороды, глядя на то, как Илья с Живодерки «работает военного». После первых пяти минут торга и Илья, и зрители убедились в том, что в лошадях мальчишка ничего не смыслит.

– Послушай, цыган, имей же совесть наконец! – кипятился офицерик, дергая фыркающего доходягу за ногу. – Посмотри на его бабки!

– А чего «бабки»? – обиделся Илья. – Самые что ни на есть распрекрасные! У билирины Садовской в тиятре таких ножек не увидите! А что малость бухлые, так это для устойчивости, вам же легче будет, не сбрыкнет вашу милость набок при всем параде да при начальстве! Вот помяните мое слово, барин, вы у меня после этого золотенького всю жизнь покупать станете! Даже когда генералом заделаетесь, Илью вспоминать будете! Эх, ваше благомордие, для вас, как для брата родного, стараюсь, товар со всех сторон показываю, а вы… Сто пятьдесят.

– Сколько?! – вскинулся офицерик. – Бога побойся, цыганская душа! Восемьдесят!

На коричневой физиономии Ильи сменились все оттенки недоумения.

– Прощенья просим, барин, не дослышал – сколько?..

– Ну… ну, восемьдесят пять, ну, девяносто наконец! Не арабского же скакуна ты продаешь, бессовестный!

– Не арабского, а лучше, – отрезал Илья. – И совесть мою не трожьте, спросите здесь хоть кого – Илья Смоляков по чести торгует. Ко мне с гвардейских фатер за лошадями приходят, потом оченно всей душой благодарны… А не хотите – не берите, покупатель найдется. – Илья покосился вбок и, подавая знак, лениво почесал кнутовищем в затылке. Через минуту в обход возов с мерзлым овсом к ним неспешной походкой двинулся Ванька Конаков. Столпившиеся вокруг барышники незаметно и весело перемигнулись, дали место.

Лучший кофарь Живодерки выглядел настоящим барином – длинный «польт» из дорогого серого сукна с куньим воротником, лаковый цилиндр, тросточка, скучающий взгляд из-под полуопущенных тяжелых век. Незаконный сын графа Орлова и хоровой певицы, Ванька был похож на цыгана лишь пронзительно-черными, круглыми и хитрющими глазами. При этом он считался одним из самых удачливых барышников Москвы, а аристократическая наружность не раз способствовала осуществлению наглейших сделок. Брезгливо отбрасывая тростью с дороги грязные клочья сена, Ванька не спеша приблизился к торгующимся. Барышники, переглянувшись, стянули шапки:

– Наше почтение, Иван Владимирыч. Лошадок посмотреть пришли?

Ванька не удостоил их взглядом. Небрежно отстранил поклонившегося до земли Илью, привычным движением раздвинул челюсти жеребца, окинул быстрым взглядом грудь, храпок, обрез, бегло осмотрел копыта и бабки, выпрямился и отрывисто спросил:

– Сколько?

– Для вас только, Иван Владимирыч… – завертелся, показывая все зубы в улыбке, Илья. – Сами видите – красавец жеребчик, месяц продавать не хотел, всей семьей репу жрали… Сто пятьдесят рубликов хотелось бы…

– Ладно.

– И магарыч в «Молдавии»…

– Идет.

Илья торопливо поклонился, молясь только об одном: чтобы застывший с открытым ртом офицерик не заметил пляшущих в глазах Ваньки чертей.

– Вот спасибо вам, Иван Владимирыч! И что за удовольствие с понимающим человеком дело иметь! Мне бы ваш глазок, я бы на ярмарках тысячами ворочал! Подошел, взглянул – и готово дело! Эх, беда, конька жалко… Вы его на племя пустите, через год-другой еще один заводик откроете!

– Обойдусь без твоих советов, дурак! – окончательно вошел в роль Ванька. – Ну – по рукам?

– Нет, постойте, как же так? – очнулся от столбняка молоденький поручик. – Я… я же был первым покупателем! И за ту же цену! Илья!

Илья и Ванька оглянулись на него с одинаковым выражением изумления на лицах.

– Ваше благородие, уж простите, опоздали, – обращаясь к неожиданному конкуренту, затараторил офицерик.

Илья чуть слезу не пустил от сочувствия, упрекнул:

– Говорил я вам – берите, не прогадаете… Я к вам всей душой, а вы торговаться изволили… Извините, постоянному покупателю за хорошую цену никак отказать невозможно. Ну – бьем по рукам, Иван Владимирыч?

– Нет, постой! – распетушился поручик, роняя в смешанный с овсом и навозом снег новенькую фуражку. – Я не желаю отступать! Ты просил сто пятьдесят? Сто пятьдесят пять!

– Сто семьдесят, – небрежно уронил Ванька, глядя в сторону. Его сощуренные глаза горели зеленым продувным огнем.

– Сто семьдесят пять!

– Сто восемьдесят.

– Сто девяносто пять! Двести! Двести рублей! – Юное, с легким пушком на щеках лицо офицера побледнело, широко открытые глаза чуть не с ненавистью смотрели в равнодушную физиономию Ваньки. Дрожащими пальцами он уже лез в карман за деньгами.

– Авэла [36]… – чуть слышно бормотнул Илья, наклоняясь и стряхивая с валенка комок навоза. Ванька оскорбленно поджал губы. Окинул уничтожающим взглядом мирно хрумкающего сеном лошаденка, процедил Илье: «Ну, смотри…» – повернулся и вразвалку пошел прочь.

– Ох ты, господи… – сокрушенно сказал Илья ему вслед. – Перебили человеку цену. Теперь, как бог свят, запьет. У Иван Владимирыча всегда так: как хорошую лошадь углядит, а купить не сможет – готово дело, запой на две недели. Вот беда-то, и такой покупатель хороший. Давай руку, твое благомордие! Двести, и магарыч с тебя! Фуражечку пожалуйте…

Мальчишка со счастливой улыбкой натянул на голову поданную Ильей фуражку, вынул деньги, протянул хрупкую, по-девичьи тонкую в запястье руку. Илья не удержался от удовольствия – хлопнул по этой детской ладошке так, что офицерик ойкнул.

– По рукам, барин! Забирайте коника! Магарыч пить будем? Чистое золото тебе продал…

– Нет, извини, мне… у меня, видишь ли, еще дела здесь… – испугался офицерик. – Будь здоров, цыган.

– И тебе здоровья, барин. Не поминай лихом! – скаля зубы, пожелал Илья. Теперь, по всем законам благоразумия, ему следовало немедленно смыться. Последнее, что услышал Илья, пролезая между огромными, мерзлыми санями с солью, был ожесточенный спор барышников: дойдет или не дойдет «чистое золото» хотя бы до выхода с рынка.

Ванька Конаков должен был ожидать в трактире. Илья выбрался из суетливой, орущей и пахнущей лошадиным потом толпы на площадь, быстро пересек улицу и уже свернул на Серпуховку, когда сзади раздался вопль:

– Илья! Илья! Илья, чтоб тебе провалиться!

От неожиданности Илья чуть было не «дернул» в ближайший переулок, но, увидев бегущего к нему Кузьму, неохотно остановился:

– Чего орешь, каторга?

– Слава те господи, догнал! – Кузьма, споткнувшись, остановился, одернул кожух, пригладил встрепанные волосы. – Я за тобой от самой Конной рысю… Ты что же – не видал меня? Ох, и лихо же вы гаджо обработали, любо-дорого глядеть было! Я так думаю, что остальным кофарям незачем бесплатно на такую работу глядеть. Вам с Ванькой по рублю за погляд брать надо. Ей-богу же, с места мне не сойти, – заплатят! Я чуть с хохоту не помер, когда ты Ваньке посоветовал пегого на племя пустить. И откуда из тебя все это выскакивает, скажи, Христа ради? Дома – так слово клещами тянуть надо, с утра до ночи молчишь, даже девки пугаются, а на Конной – и пошел, и пошел… рот и не закрывается… Пробку ты, что ли, у себя где вытаскиваешь, а, Илюха?

– Вот сейчас я тебе пробку вытащу! – обозлился Илья, и Кузьма проворно отскочил на несколько шагов. – Чего надо?

– Да меня твоя Варька за тобой послала! Беги, кричит, скорей и доставь в каком хочешь виде немедля. Быстрее, у меня извозчик за углом! Ваши приехали, таборные. В гости!

– Да ты что?! – Илья сорвался с места. Уже заворачивая за угол, крикнул на ходу: – Дуй в трактир, предупреди Ваньку: я – домой!

Извозчик оказался резвый: через полчаса Илья был уже на Живодерке. Едва выпрыгнув из саней, он увидел во дворе Макарьевны юбки и платки цыганок.

– Ромалэ… – тихо сказал он, входя во двор. Женщины обернулись, заулыбались. Он узнал невесток деда Корчи – Симку, жену кривого Пашки, и маленькую толстую Фешу. Они кинулись к нему, затеребили, засмеялись:

– Илья, дыкхэньти, Илья!

– Т’явэс бахтало, чаво! Как живешь?

– Видали – на извозчике прикатил! Большим барином стал!

За спинами цыганок Илья углядел своего друга Мотьку – некрасивого крепкого парня с темным острым лицом, младшего внука деда Корчи. Месяц назад он должен был жениться, и Илья клял себя всеми словами за то, что не сумел вырваться и приехать на свадьбу. Теперь надо было как-то извиняться.

– Мотька! Эй! Поди сюда!

Они обнялись так, что одновременно крякнули. Рассмеявшись, захлопали друг друга по плечам.

– Как ты тут, Илюха? – Мотька обрадованно сверкал черными, огромными, как у коня, глазами. – Сто лет тебя не видал! Без тебя на ярмарках хоть пропадай – нет торговли, и все! Совсем забыл родню?

– Да брось ты… – смутился Илья. – Прости, что на свадьбе не был, завертелся с делами. Но подарок для вас у меня есть! Где Данка-то? Похвались женой!

По лицу Мотьки вдруг скользнула странная гримаса – не то злобы, не то горечи. Илья недоумевающе смотрел на друга, забыв снять ладонь с его плеча. Мотька, поймав этот взгляд, криво улыбнулся, махнул рукой. Собрался было что-то сказать, но за спинами цыган послышался веселый скрипучий голос:

– А ну-ка покажите мне этого барина!

Женщины с радостным гомоном расступились, и к Илье, прихрамывая, подошла старая Стеха. Из-под овчинного полушубка была видна вылинявшая красная юбка, старый зеленый платок окутывал голову и плечи женщины, съезжал на лоб. Черные, слезящиеся глаза улыбнулись Илье.

– Ну что, дорогой мой, миллионщиком заделался? Родню таборную совсем позабыл?

– Стеха… – Илья упал на колени, уткнулся лицом в холодную морщинистую руку. Старуха улыбнулась одними глазами, погладила его по голове.

– Встань, парень, встань. Вон Корча идет.

Илья вскочил – и тут же оказался в объятиях деда Корчи. От старика пахло луком, дегтем, крепким лошадиным потом и дымом – горьким дымом костра, и от этого запаха у Ильи перехватило дыхание. Как же давно он их не видел!..

– Откуда вы? Откуда?

– В Ярославль едем, на свадьбу. Через Москву проездом, вот и решили к тебе заглянуть… – Корча отстранил его, глянул в лицо, одобрительно похлопал по плечам. – Ты-то как здесь, парень? Нам сказали – князем заделался, большие рубли имеешь.

– Да, слава богу, ничего, – как можно равнодушнее сказал Илья, отчаянно жалея, что стоит перед цыганами в своем драном зипуне, воняющем конским навозом. Таким они его и в таборе видели, вместе ведь орали и махали кнутами на ярмарках… А вот посмотрели бы они на него в хоре! Увидели бы казакин, сапоги с блеском, золотую цепь и перстни! Но тут на крыльцо выбежала Варька, и Илья понял, что дела не так уж плохи. На сестренке было бархатное платье цвета бордо и переливающаяся персидская шаль, накинутая через плечо. На шею Варька умудрилась навесить все свои золотые цепи и кулоны, и они болтались перепутавшейся гроздью, свешиваясь до самого пояса. В ушах у Варьки были огромные серьги, а надела ли она кольца, Илья не сумел рассмотреть: руки сестры были по локоть в тесте.

– Чаялэ, да где вы там? – полусердито закричала она. – Кто обещал помогать?

– Тебе в синем платье лучше, – сказал Илья.

– Глупый, это дороже, – шепотом огрызнулась она. И улыбнулась во весь рот, как никогда не улыбалась в хоре, боясь показать некрасивые, длинные зубы. – Илья, они до завтра у нас побудут! Все – и Стеха, и Пашка, и Фешенька… Девки уже в лавку побежали, я такой жар-пар развела!

– Годьвари! [37] – похвалил ее Илья. И шагнул вслед за дедом Корчей в дом.

В комнате за широким столом Макарьевны сидели мужчины. Илья увидел и кривого Пашку в пестрой повязке через глаз, и лучшего друга Мотьку, и дядьку Сиво с длинным грустным носом, и двух братьев Ваньку и Ваську, лихих конокрадов по прозванью «Ветра в поле». При виде Ильи они повскакали с мест, кинулись к нему:

– Илья! Чтоб мне света не дождаться! Смоляко!

– Как ты, морэ? Как живешь? Не скучаешь без кибиточки своей?

– Сказали, в хоре глотку дерешь – правда, что ли? Не женился еще? Мы тут тебе присмотрели одну, из наших же, старого Чоро дочка…

– Серых своих продал, не прогадал? Левая у тебя вроде прихрамывала…

– А слыхал, что нашего Саньку посадили? И добро бы за дело, а то ведь за драку, дурака! Шесть человек детей оставил, жену! Совсем голов у цыган не стало!

– А у нас так тебя вспоминали, когда под Смоленском встали, так вспоминали! Ох, и лошадочки же там, дэвлалэ, дэвлалэ… Кроме тебя, никто бы не взял!

Перед Ильей вертелись знакомые смуглые физиономии, блестящие глаза, ухмылки, белые зубы. Спина и плечи уже трещали от похлопываний и объятий. Илья едва успевал отвечать направо и налево, что живут они хорошо, что серых лошадок он давно продал барышникам с Рогожской и что он не женится под ружьем даже из уважения к старому Чоро. Наконец наобнимались, наорались, успокоились, полезли обратно за стол. Илья уже по второму разу слушал новости, узнал, что сестру Ваньки Жареного Дашку выдали за богатого цыгана-коновала из Орла, что Пашка и Сиво подрались спьяну на свадьбе из-за какого-то пустяка и не разговаривают по сей день, что у Чоро умерла жена, и старик ломает голову, как распихать по мужьям семерых оставшихся девок, что надо же иметь совесть и помочь родственнику, девки-то очень даже неплохие, вон хоть бы Ташка, погляди сам, какая красота подросла, а всего-то четырнадцать… Илья из вежливости поглядел. Ташку он помнил воробьенком, девчонкой-подлеточкой, бегающей по табору в рваном платье. Сейчас Ташка стояла вместе с женщинами, помогала Варьке резать капусту. Когда Илья взглянул на нее, обернулась. На него с вызовом, в упор посмотрели черные глазищи из-под стрел-бровей. М-да, неплоха…

– Красавица-девка, Илья! – стучал себя кулаком в грудь кривой Пашка. – Посмотри на глазки, на волосы! Фигуристая, как лошадка беговая! Я бы за такую трех коней дал! Нет, двух… двух коней и жеребчика! А добычливая, ловкая – настоящая цыганка, козла за корову на базаре сбудет! Мать-то ее Билю помнишь? Лихая была гадалка, всю семью кормила… Подумай, морэ!

– Отвяжись, – поморщился Илья. – Что ты так для Чоро стараешься? Должен ты ему, что ли?

– Дурак, – обиделся Пашка. – Не для старика, а для тебя стараюсь. Нам уж тут рассказали, что ты на ноги хорошо встал. Теперь можно и о семье думать, цыган ведь! Бери жену, морэ, заводи свой дом, семью начинай! Детей пора делать!

– Успеется… – отмахнулся Илья.

Пашка с досадой взмахнул руками, набрал было воздуху для новых уговоров, но сидящий рядом дед Корча опустил на Пашкино колено тяжелую ладонь, и тот умолк. Цыгане поторопились заговорить о другом.

То и дело Илья оглядывался на Мотьку. Тот сидел на другом конце стола, так же, как и все, смеялся, рассказывал что-то, ударял кулаком по столу. Но встречаясь взглядом с Ильей, отводил глаза, и его хмурое лицо с острыми чертами темнело еще больше. Что случилось, ломал голову Илья, что там за беда стряслась с Данкой? Неужто заболела или, боже спаси, померла? Невесты друга, красавицы, которой в этом году должно было сравняться пятнадцать, он так и не увидел среди женщин. А ведь должна была быть там, с повязанной платком головой, в фартуке, обвешанная золотом – Мотька бы не жалел для нее… Несколько раз Илья собирался выйти из-за стола, вытащить за собой в сени Мотьку и там вытрясти из него все. Но разговор за столом не смолкал: едва только кто-то один переставал расспрашивать Илью о Москве, хоре, делах, как тут же встревал со своим вопросом другой. Потом разберемся, наконец решил Илья и отвернулся от Мотьки.

Цыганки суетились на кухне. По дому плыли запахи жареного мяса, тушеной капусты, пирогов. То и дело кто-то из женщин пробегал через горницу в сени с исходящим паром котлом, ведром соленых грибов, ковшом молока. Там же крутились дети, все звенело от голосов, смеха, воплей и генеральского гласа Макарьевны:

– Эй, неси воду! Соли много не сыпь! А кто это куру щипать начал и не кончил? Эх вы, ворожеи базарные, откель у вас только руки растут! Живо дощипывайте да в печь ее, мужичье голодное сидит!

– Макарьевна! Эй, Макарьевна! – позвал Илья.

Хозяйка появилась из кухни красная и распаренная, вытирая лоб углом фартука.

– Чего тебе, чертогон?

– Скажи нам романэс! [38] – Илья подмигнул цыганам.

– Да ну тебя! Нашел скомороха! – отмахнулась было Макарьевна, но стол взорвался голосами:

– Скажи, хозяйка!

– Мы все просим!

– Уважь общество!

– Это вы, что ли, общество, черти немытые? – фыркнула Макарьевна. Подумала, подбоченилась и выпалила на одном дыхании: – Пэ-кхэр-ловэ-нанэ-о-хандвало-кэрдя [39].

Миг ошеломленной тишины – и хохот, чуть не обваливший потолок. Цыгане хватались за головы, падали друг другу на плечи, держались за животы. Из кухни прибежали испуганные женщины. Илья, едва справляясь с душившим его смехом, спросил:

– А что сказала – знаешь?

– А то! – обиделась Макарьевна. – По-человечески это – «Желаю доброго здоровья!»

Цыгане в изнеможении попадали головами на столешницу. Макарьевна, скрестив руки на груди и выпятив губу, презрительно наблюдала за этим весельем. Затем махнула рукой:

– Заржали, жеребцы… тьфу! – и величественно удалилась на кухню.

А вытирающему слезы Илье достался сердитый взгляд деда Корчи:

– Не стыдно тебе, безголовый? Старая ведь гаджи…

– А чего я-то?.. – осекся он. – Это же Кузьма ее выучил. Она сама к нему пристала: хочу, мол, по-цыгански хоть два слова знать. Вот – знает теперь…

Женщины принесли жареное мясо – духовитые, горячие, сочащиеся коричневым жиром ломти. Счастливая Варька бухнула на стол блюдо с курицей, заулыбалась гостям:

– На здоровье! Если б мне знать, что вы все в гости будете, – еще лучше бы приготовила!

– Не пристроил ее еще? – тихо спросил Илью дед Корча, принимаясь за мясо.

– Нет пока, – нехотя отозвался Илья. – Да ей и так неплохо.

– Не жалеешь, что в город ушел?

Илья задумался, не зная, что сказать. Старик цыган ждал, посматривая из-под седых бровей блестящими, внимательными глазами. Но Илья так и не успел ответить ему – в сенях снова хлопнула дверь. Знакомый голос поприветствовал всю компанию:

– Т’явэн бахталэ, ромалэ-чавалэ!

– О! Арапо! Здравствуй! – цыгане обрадованно повскакали с мест. Митро вошел в комнату, стряхивая с головы снег. Обернувшись к двери, весело позвал: – Настька, где ты там? Заходи!

Настя вошла – опустив глаза, смущенно улыбаясь. Илья еще не увидел ее – а сердце уже прыгнуло к горлу. Вот уж скоро месяц, как он заставлял себя не смотреть на нее, не разговаривать, даже и не замечать ее совсем… Но, боже правый, как можно не смотреть на это чудо?

– Ох ты, красота! – крякнул дед Корча.

Цыгане притихли, уставившись на стоящую у порога Настю. Она пришла в простом черном барежевом платье. Оно было дешевле Варькиного, но делало Настю еще тоньше и стройнее. Прически у нее не было, тяжелая коса бежала, распадаясь на вьющиеся прядки, через грудь к коленям. Глаза растерянно смотрели на таборных.

– Сестрица моя Настька, – представил девушку Митро. – Первая в хоре певица. Верите ли – никогда таборных цыган не видала. Ну, кроме этого черта, конечно! – и он указал на Илью.

Цыгане рассмеялись. Илья молча отмахнулся.

Каждый день по сто раз он клялся сам себе: не будет смотреть на Настю, не будет думать о ней… Да и что толку, если она даже не глядит на него? Хотя если бы и глядела… Прав Митро, и нечего тут обижаться. Глупо и мечтать, что Яков Васильев отдаст единственную дочь, красавицу, певицу, невесту князя Сбежнева, за никому не известного кофаря. Были бы хоть деньги, мучился Илья, лежа ночью без сна и слушая, как скрипит от ветра и стучит ветвями по крыше старая ветла. Купить бы дом в Москве, хоть маленький поначалу, выдать замуж Варьку, завести лошадей, свое дело… Но в глубине души он понимал, что и деньги не помогут. Будь у него хоть мешок с золотом, а все-таки он цыган черномазый, не князь, не сиятельный.

Варька, конечно, все видела. Молчала, вздыхала, крепилась. А однажды ночью, выйдя на кухню, где Илья уже больше часа сидел без огня, не выдержала:

– Вот наказание! Зачем только приехали сюда!

– О чем ты? – прикинулся он дураком.

– О чем, о чем… Сам знаешь. Может, посватаешь?

– Сдурела?! – взорвался Илья.

Варька испуганно поднесла руку к губам, оглянулась на комнату Макарьевны, но раскатистый храп не прервался ни на минуту. Илья молчал, сгорбившись, глядя в пол. Варька подошла, положила руку ему на плечо. Вздохнув, Илья отвернулся к окну.

– Ну, куда свататься, Варька? Позориться только. Ее ж князю обещали.

– Ну и что? Яков Васильич, может, и обещал. А что у ней самой в башке, ты знаешь?

Этого Илья не знал, но все-таки заспорил:

– Скажешь тоже… Цыгане говорят, Сбежнев к ней уже год ездит. Если бы не хотела – прогнала бы.

– Не гонит, потому что отца боится. И цыган. Сорок-то тысяч не ей пойдут, а хору. А полюбит кого другого – может быть, и плюнет Настька на князя.

– Да как же… На князя… Ты бы плюнула?

– Сравнил тоже. Кто я и кто Настька? – Варька помолчала. – Отец что хочешь приказать может, а решать все равно ей. Ты что – не цыган? Забыл, как наши таборные девок увозили?

– Так это в таборе… Здесь другое все. – Илья в потемках притянул сестру к себе, уткнулся лицом в теплые складки ее шали. – Уеду я, Варька, а?

– Ну, давай, давай, морэ! – рассердилась она. – Бросай сестру одну на зиму глядя! Куда поедешь-то? Под Смоленск к нашим на печи лежать? – Илья не ответил. Варька погладила его по голове. – Давай хоть перезимуем здесь. А весной, если не притерпишься, уедем.

Он молчал. Варька была права: зимой в кочевье не ударяются. Нужно было потерпеть.

– Гостям – почетное место! – заявил дед Корча, усаживая Митро рядом с собой.

Настя села с цыганками. Ее глаза живо, жадно оглядывали таборных, их пеструю потрепанную одежду, лихо повязанный зеленый платок Стехи, широкий кожаный пояс деда Корчи, красную, в бубликах кофту толстенькой Фешки, связки дешевых бус на шеях девушек, босые ноги женщин, темные обветренные лица… – все, чего она, выросшая в Москве, в хоре, никогда не видела. Цыгане, в свою очередь, украдкой рассматривали ее. Из кухни прибежал босоногий коричневый мальчишка, встал перед Настей, выпучив глаза и засунув палец в рот. Настя улыбнулась и посадила его к себе на колени.

Митро взял в руки гитару, тронул струны, извлекая из них мягкий перебор, и за столом притихли. Кузьма тут же понесся в дальнюю горницу и вернулся со своей ободранной семистрункой. Ловко и быстро настроил ее, сел рядом с Митро и обвел цыган веселым взглядом:

– Ну, чавалэ, кто первый на круг?

Дед Корча покряхтел.

– Я знаю, по закону, хозяева разжигать должны. Варенька!

– Варька, Варька! – наперебой закричали из-за стола.

– Варька! – гаркнул Илья.

Испуганная Варька прибежала из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем:

– Что, что, что? Чего вам подать? Чего не хватает?

– Спой нам, чайори, – с усмешкой сказал Митро.

Варька уронила полотенце. Растерянно посмотрела на брата.

– Спой, – Илья тоже взял гитару. – Тебя все просят.

Варька не стала ломаться. Встала рядом с братом, привычно кивнула Митро и Кузьме, подождала первого аккорда. И взяла – высоко и весело:

Шэл мэ вэрсты [40], шэл мэ вэрсты, милая, прошел, —

Ай, нигде пары себе я не нашел!

Варька пела, как в хоре, – чисто, звонко. На лицах цыган появились улыбки. Никто из таборных не знал этой песни, и второй куплет подхватили только Настя, Митро и Кузьма:

Ай, дрэ форо, дрэ Москва мэ пришел —

Гожона ромня [41] себе нашел!

Сашенька-Машенька, черные глаза —

Зачем сгубила бедного меня?

Мелодия стала чаще, и Варька пошла плясать. Цыгане весело загудели, раздвинулись. Илья взволнованно смотрел на разгоревшееся лицо сестры, на качающиеся тяжелые серьги, на вьющийся вокруг ног бархат платья. И никак не ожидал, что она вдруг остановится перед ним, поклонится до земли, мазнув по полу кистями дорогой шали, и улыбнется лукаво и широко, как не улыбалась ни одному гостю в ресторане. Она вызывала брата плясать, и цыгане восторженно заорали:

– Давай, морэ!

– Помоги сестре! Гостей уважь!

Песня носилась по тесной комнате, хлопали в ладоши цыгане, подкрикивали женщины, две гитары захлебывались озорной плясовой… – и разве можно было удержаться на ногах? Илья сорвался с места, взвился в воздух рядом с сестрой, припечатал каблуком загудевший пол. Как где-нибудь в деревенской избе под Смоленском, или в таборе, на вечерней заре, у гаснущих углей, или на свадьбе какой-нибудь черноглазой девчонки. И не нужно смотреть по сторонам, дрожать – вдруг получится плохо, вздрагивать от острого, неласкового взгляда хоревода, совать за пазуху пожалованные рубли… А Варька уже кинулась к порогу, за руки втянула в круг невесток деда Корчи, и те заплясали тоже, мелькая босыми ногами из-под обтерханных юбок. Илья подлетел к столу, топнул сапогом перед старой Стехой. Все покатились со смеху:

– Ну, давай, пхури…

– Такой чаво вызывает…

– Да пропадите вы все! – объявила старуха, вставая с места. И поплыла по кругу, мелко-мелко дрожа плечами, и развела руками, и поклонилась мужу. Дед Корча вскочил, по-молодому взъерошив пятерней седые кудри, ударил по голенищу сапога раз, другой, третий… Вскоре плясали все. Дети вертелись под ногами у взрослых, с визгом носилась по кругу Варька, вскидывался в воздух, колотя себя по груди и голенищам, кривой Пашка, и бешено сверкал его единственный разбойничий черный глаз. Пол гудел, трещали ветхие половицы, содрогалась посуда в шкафах Макарьевны, и сама она кораблем плыла среди пляшущих цыганок вслед за крутящимся мелким бесом Кузьмой. Мельком Илья увидел Настю. Она не плясала, сидела за столом, зачарованно смотрела на разошедшихся цыган. Лохматый мальчишка по-прежнему сидел у нее на коленях и сосал палец.

К ночи повалил снег. Все уже наелись, наплясались, наговорились. Дети заснули на полу, поделив пестрые подушки. Старая Стеха о чем-то разговаривала с Макарьевной, рядом, отдыхая, сидели женщины. Заплакал ребенок, и мать, шепотом успокаивая его, выпростала из кофты грудь. Усталая Варька внесла в комнату самовар, зажгла лампу, и оранжевые отблески заскакали по лицам цыган. Илья сидел рядом с дедом Корчей, вполголоса говорил:

– Так что, может, к весне вернусь в табор. Здесь, конечно, неплохо, деньга вроде хорошая…

– Чего ж тебе, лешему, еще надо?

– Да ну… – Илья не знал, что ответить, и небрежно пожал плечами. – Когда кочуешь, каждый день – живой барыш. А здесь на Конной примелькаешься – и все.

– А в ресторане? – прятал усмешку дед Корча. Цыгане, придвинувшись к ним, с интересом ловили каждое слово. Митро хмурился, уткнувшись подбородком в гитарный гриф, смотрел в сторону.

– Что – в ресторане? Не век же мне здесь киснуть. Варьку оставлю – а сам обратно.

– Дурак ты, ей-богу! – усмехнулся дед Корча.

Возразить Илье было нечего. Краем глаза он заметил, что Мотьки больше нет за столом, и, понизив голос, спросил:

– Что у Мотьки со свадьбой случилось?

– А ты не слыхал еще? – дед Корча покряхтел, нахмурился. Зачем-то тщательно расправил складку вылинявшей рубахи за поясом. – Да-а… Беда – черней не выдумаешь. На всю семью позор такой, что хоть вешайся. Данка-то… тьфу… порченой оказалась.

– Данка?! – поразился Илья. – Да… да как же это? Быть не может!

– Все наши видели. И зачем только до свадьбы довели? Повыродились цыгане…

Не договорив, Корча махнул рукой, умолк, зато остальных как прорвало. Сдвинувшись головами над столом, цыгане взахлеб, кто шепотом, а кто и во весь голос, принялись вываливать Илье невеселую историю Мотькиной свадьбы. Рассказали все: и как съезжалась родня из пяти губерний, и какие столы сделал Мотькин отец для гостей, и сколько цыган сидело за этими столами, и что пели, и как плясали, и какое платье было у этой потаскухи, и как все любовались на ее счастливое лицо – и ведь притворялась, до последнего прикидывалась, бесстыжая! Рассказали, как с песнями, с пляской провожали молодых на постель, как пили за их здоровье, как желали счастья… И как вскоре из комнаты раздался пронзительный плач, и растрепанная, зареванная Данка в одной рубашке вылетела под ноги онемевшим матери и отцу. А следом вышел Мотька с белыми скулами и скомканной простыней в руке – чистой, как первый снег.

– Дэвлалэ… – пробормотал Илья. – А… а потом?

– Известно что, – нехотя сказал дед Корча. – Родителям – хомут на шею. В ту же ночь добро да детей в кибитку покидали и съехали из табора от такого позора. И ведь в голову, в голову никому не пришло! Бабы, старухи – и те не донюхались! Степан же – крутой цыган, всегда дочерей строго держал. Все видели – еще только темнеет, а Степановы девки, все пятеро, уже у шатра крутятся. Как за старшей недоглядел – понять не могу. Вот тоже проклятие цыгану – кто теперь у него младших замуж возьмет? Ну, может, заедет подале, где их не знает никто… Я ему посоветовал в Сибирь ехать, тамошним цыганам своих девок сплавлять. Жалко, если засидятся.

– А… Данка? – тихо спросил Илья.

– Черт ее знает… Пропала. С той ночи никто не видал.

Илья потрясенно молчал. Он хорошо помнил Данку. Глазастая, гибкая, как прутик, девчонка носилась по табору, сверкая босыми пятками. В ее вьющихся густых волосах можно было увидеть что угодно – от увядших ромашек и ленточек до щепок и куриных перьев. У нее были маленькие тонкие руки, худые пальцы в россыпи цыпок. Улыбаясь, она показывала влажный ряд мелких зубов, смешно морщила короткий нос и становилась похожей на белочку. Хорошо пела звонким чистым голоском. Илье самому нравилась девчонка, и, видит бог, не будь Мотька его другом – заслал бы сватов. Но Данка с тринадцати лет была обещана Мотьке, отец наотрез отказывал другим сватам. И вот… Данка – потаскуха. Нет – быть того не может!

Хлопнула дверь, вошел Мотька. Цыгане умолкли. Он скользнул быстрым взглядом по их смущенным лицам, опустил глаза. Сев на свое место, уставился в пол. За столом повисла неловкая тишина.

– Спой-ка, морэ, – вдруг велел Корча, и Илья понял, что дед обращается к Мотьке. – Спой, хоть лето вспомним.

Мотька мрачно посмотрел на деда. Он явно был раздосадован, но отказаться не посмел. Илья, не знавший, как помочь другу, с готовностью тронул струны гитары, но Мотька не глядя отмахнулся. И запел, не взяв дыхания, хриплым, сорванным голосом.

Ах ты, мири доля, мири бедная…

Пел Мотька плохо даже по таборным меркам, но при первых же звуках Илья почувствовал, как в комнате повеяло полынным запахом, горьким дымом. Илья закрыл глаза, вспоминая давний, промозглый вечер. Поздняя осень. Серое, низко нависшее над сжатыми полями небо, мелкая крупа дождя, разбитая дорога с залитыми черной водой колеями. По дороге тянутся кибитки, чавкают копыта усталых лошадей, кто-то щелкает кнутом, безнадежно ругается: «Чтоб тебе, проклятая, околеть!..» Отец идет рядом с конями, помогая им выбираться из грязи, и вполголоса поет свою песню:

Ах ты, мири доля, мири бедная,

Да пропадаю я, погибаю, мать моя…

Песня вдруг смолкла – на полуслове. Илья, очнувшись от воспоминаний, поднял голову, осмотрелся – и успел увидеть только, как Мотька, отворачивая от света лицо, торопливо, неловко пробирается между сидящими цыганами к выходу. Хлопнула дверь. В комнате повисла смущенная тишина. Цыгане старались не глядеть друг на друга.

– Вот так-то, чавалэ… – вздохнув, буркнул кто-то.

Илья метнул на говорящего бешеный взгляд, жестом извинился и встал из-за стола.

Мотька стоял на дворе, у забора, обхватив руками мерзлые бревна. Илья подошел, встал рядом. Он слышал хриплое, прерывистое дыхание друга, отчаянно соображал, что сказать, как утешить, но слова не лезли в голову.

– Чего ты? – не оборачиваясь, хрипло сказал Мотька. – Иди в дом.

– Я ничего… я… морэ, да ну ее к чертям, что ты, ей-богу… Ну, хочешь, Варьку свою за тебя отдам? Она с радостью пойдет, не беспокойся! Будет в хоре петь, деньгам счет потеряешь с такой женой… Хочешь? – Илья осекся, вдруг сообразив, каким крокодилом будет смотреться его Варька после красавицы Данки.

Но Мотька, казалось, не обратил внимания на невыгодность мены. Не поднимая головы, с трудом сказал:

– Спасибо. Поглядим. Варьку не нуди, я ей сам… Сам спрошу.

– Она у меня честная. Хоть сорок простыней подкладывай.

– Знаю, – Мотька вытер лицо рукавом рубахи, шумно высморкался в снег и лишь после этого повернулся к другу.

– Иди к нашим, – сказал Илья. – Ни к чему всем знать.

Мотька кивнул. Медленно прошел мимо Ильи, поднялся на крыльцо.

Илья приблизился к забору и так же, как только что Мотька, обнял руками колья, замер, глядя на пустую улицу. То ли был виноват Мотька с его песней, то ли сказалось выпитое за вечер, но к сердцу вдруг подкатила острая тоска.

Уедут. Завтра – уедут. И дед Корча, и Стеха, и Сиво, и Мотька… Уедут, а он останется. Зачем, дэвлалэ? Дальше драть глотку в ресторане? Сшибать рубли с пьяных купцов? Издали смотреть на Настьку и вздрагивать от непрошедшего стыда, вспоминая слова Митро? Плясать через месяц на ее свадьбе со Сбежневым, желать молодым счастья? Отец небесный, как надоело все… Не дожидаться бы весны, уехать сейчас… Прямо завтра и уехать! А Варька пусть как хочет. Теперь она и без него не пропадет.

За спиной заскрипел снег. Кто-то подошел, встал рядом.

– Варька, ты? – не поворачиваясь, спросил Илья.

– Это я, Илья.

Он обернулся. Рядом стояла, кутаясь в пуховой платок, Настя. Поймав его изумленный взгляд, улыбнулась краем губ.

– Постою с тобой немного… Разрешишь?

– Двор не купленный, – резко сказал он, отодвигаясь. Думал – обидится, уйдет, но Настя подошла ближе, тоже оперлась на забор.

– Хорошо вы спели сегодня.

– Спасибо.

– И песня красивая… Я давно ее выучить хочу, да Варьке все некогда показать мне.

– Тебе незачем. Куда ты с этой песней – в ресторан? Или, может, князю своему споешь?

– Да что с тобой, Илья?

– Ничего. Ступай в дом, холодно.

Она ничего не сказала. Но и не ушла, продолжая стоять рядом с ним у забора. Тихо падал снег, крупные хлопья ложились на сугробы. Со старой ветлы вдруг снялась и полетела над Живодеркой ворона. Несколько снежных комьев мягко упали на забор.

– Друга твоего жаль. Не повезло. Куда же она пошла, бедная?

– Таскаться не надо было, – глядя в сторону, сказал Илья.

– Илья… – Настя вдруг тронула его за рукав, и ему волей-неволей пришлось повернуться к ней. – Не обидишься, если спрошу?

– Ну?

– Тогда, осенью, когда вы приехали только… Это ведь ты на ветле сидел? Ты, а не Кузьма? Да?

Вся кровь бросилась ему в лицо. Смеется… Смеется над ним. Столько времени молчала, проклятая девка, а ведь разглядела все-таки его тогда… Илья опустил голову, благодаря темноту вокруг.

– Илья… – осторожно позвала Настя.

– Ну, что?!! – взорвался он. – Ну да! Я это был! Я сидел! Довольна теперь? Беги, Стешке расскажи, вместе похохочете! Можешь и остальным сказать! И князю своему, тоже посмеется!

– Что ты, Илья… Что с тобой?

– Ничего, – устало сказал он, опираясь на забор. – Можешь сколько хочешь смеяться. Только мне без тебя жить незачем.

– Что?..

– Вот так.

Тишина. Илья смотрел себе под ноги, на синий искрящийся снег и не понимал – почему Настя еще здесь, почему не расхохочется ему в лицо, не убежит? Стоит рядом и как будто ждет еще чего-то. А ему больше нечего ей сказать.

– Я уеду. Завтра, со своими. Варька останется, вы уж не бросайте ее тут, все-таки родственники. А мне, ей-богу, надоело.

– Что ж… – Настя вздохнула. – Тебе решать, конечно. Только чего же тогда твое слово стоит?

– Какое слово? – нахмурился он. – Я никому слова не давал.

– Забыл, значит? У меня, конечно, свидетелей нет.

– Настя… – Илья резко повернулся. – Да… да о чем ты?

– Ты меня замуж звал.

«Все. Помираю», – буднично подумал Илья, прислоняясь спиной к забору. В висках застучал жар. Заговорить он не мог, как ни старался, и только смотрел во все глаза на Настю, стоящую перед ним. Она тоже молчала. Опустив глаза, теребила бахрому шали. И подалась, когда Илья, шалея от собственной наглости, притянул ее к себе. Как во сне – хрупкие плечи под его ладонями, холодные пальчики, взволнованное дыхание. Как во сне – тонкое лицо Насти в его руках, присыпанные снегом волосы, лихорадочно блестевшие глаза. Она приникла к нему. Даже во сне, даже в самых отчаянных мечтах ему не виделось такое.

– Но как же… – собственный голос казался ему чужим, – как же… В самом деле? Не… не морочишь ты меня?

– Дурак… – простонала она, прижимаясь щекой к его ладони. – Я же еще осенью… как увидела тебя – сразу… Ты что, черт, не видел ничего, что ли? Не понимал?

– Нет… Нет. Ты бы… ты бы хоть шепнула мне… – Илья упал на колени в снег. Поймал дрожащую руку девушки, уткнулся в нее лицом.

– Настя… Настька… Чайори, лачинько…

– Илья! – перепугалась она, вырывая руку. – Встань! С ума сошел, увидят нас! Что со мной отец тогда сделает! Иди сюда, иди скорей!

Она заставила его подняться, насильно утащила к темной стороне дома, прижалась спиной к обледенелым бревнам. Илья, боясь открыть глаза, боясь проснуться, целовал ее испуганно приоткрывшиеся губы, глаза, брови, пальцы.

– Настька… Настька… Настька… уедем… Завтра же уедем с нашими… не догонят… А догонят – так ты уже жена мне будешь. Хорошо будем жить, увидишь! Я для тебя все сделаю, все что захочешь, про князя и думать забудешь!

– Подожди… Постой, Илья! – Настя, словно спохватившись, резко отстранила его. – Нельзя так. Понимаешь – нельзя.

– А… как же можно? – растерялся он. – Что мне – свататься приходить? Разве Яков Васильич отдаст?!

– Не отдаст ни за что, правда… – Настя задумалась. Илья ждал, жадно глядя в ее лицо. – Подожди, Илья. Один день подожди. Я все равно с тобой уеду, твоя буду, но… подожди.

– Чего ждать? – забеспокоился он. – Чего ты хочешь, Настя?

– Я знаю чего. Не спрашивай. И спасением души клянусь – послезавтра уедем.

– Ты… точно решила?

– Да.

Илья потянулся к ней, но совсем рядом вдруг протяжно скрипнула дверь, на голубой снег упала тень. Настя, тихо охнув, прижалась спиной к стене. Илья, загородив ее, шагнул вперед.

– Арапо! Чего тебе?

– Мне-то ничего… – задумчиво пробурчал тот с крыльца. – А вот ты что здесь пасешься?

– Так… проветриться вышел.

– М-гм… Настьки не видал?

– Вроде домой побежала.

– Да? – успокоился Митро. – Ну ладно. Ты это… возвращайся. Там тебя Варька ищет, петь хочет.

– Скажи – сейчас иду.

Дверь закрылась. Илья тут же обернулся, но Насти уже не было рядом. Он дошел до крыльца, медленно опустился на ступеньку, запустил обе руки в волосы. Посмотрел на следы маленьких ног, убегающие к калитке. Из дома доносился разговор, звон стаканов, смех. А ему так хотелось – хоть кричи! – вылететь за калитку, догнать Настю и еще раз прижать ее к себе, спрятать лицо в рассыпавшихся черных волосах, еще раз спросить – правда ли? Не привиделось ли ему? Не приснилось ли…

Глава 8

На другой день таборные ушли еще потемну. Провожала их Варька: Илья, заснувший лишь под утро, не слышал ни приглушенных голосов, ни звона посуды, ни топота и детского плача. Ночь он просидел на постели, прислонившись к стене и глядя в темноту. Ближе к рассвету не выдержал, на цыпочках прошел в кухню, зажег лучину перед осколком зеркала, висящего на стене. Долго и недоверчиво рассматривал свою черную физиономию, лохматые, сросшиеся на переносице брови, торчащие скулы, диковатые, чуть раскосые глаза. В прыгающих бликах огня Илья показался себе даже страшнее, чем обычно. Попытался улыбнуться – вышло еще хуже. На полу кто-то зашевелился, сонно забормотал: «Что ты, чаво?» – и Илья поспешил дунуть на лучину. Вернувшись в комнату, навзничь повалился на постель и заснул.

Варька разбудила его, когда за окном давно стоял серенький день.

– Илья, подниматься думаешь? Наши уже уехали.

– Как уехали? – он сел на постели, поскреб голову. – Куда? Чего не разбудила, дура?!

– Стеха не велела. Зашла, посмотрела на тебя, сказала: «Не тронь…» – Варька присела на край постели. Помедлив, спросила: – Ты только не сердись, но… вчера что случилось? Ты сам не свой сидел.

– Вчера? – недоумевающе переспросил он. И сразу вспомнил все. И рявкнул: – Да ничего не случилось! Пьяный был! Отвяжись! Где Кузьма?

– Кажется, на Тишинку пошел.

– Ну, и я пойду. – Илья решительно встал и начал одеваться. Варька пожала плечами и ушла в кухню.

Оставаться дома было ни к чему: Варька явно что-то учуяла. Не глядя на сестру, Илья наспех опрокинул в себя стакан обжигающего чаю, сунул в карман бублик и выскочил за дверь.

На дворе слегка вьюжило, по небу неслись лохматые облака, из чего Илья заключил, что к ночи разойдется метель. Первой мыслью было – зайти в Большой дом и если не поговорить, то хоть посмотреть на Настю. Но на это Илья, подумав, не решился. Если Варька что-то заметила, то могут догадаться и остальные. Митро давно уже за ним поглядывает, значит, еще раньше все видно было, а теперь… Нет, в Большой дом идти незачем. Лучше кое-как докрепиться до вечера, ночь переспать, а завтра – к черту с Настькой из Москвы.

Илья сам не знал, куда повезет Настю. О том, чтобы вернуться с ней в табор, и думать было нечего. Как она станет там жить? Что делать? Идти вслед за кибиткой босиком по пыльной дороге? Бегать по площадям и улицам – «Дай погадаю, красавица»? Жечь лицо под солнцем, царапать руки, разжигая костер, носить воду? Да ни за что на свете он ей не позволит! Но и оставаться в Москве тоже нельзя было. Мелькнула было мысль о том, чтобы обвенчаться с Настькой где-нибудь на окраине, в Рогожской или Таганке, а утром вдвоем явиться в Большой дом и повалиться в ноги Якову Васильичу. Ну, покричит, ну, может быть, пояс снимет да отходит обоих… Так дело-то уже сделано, не воротишь, женой ему будет Настька. Так бы все и было, конечно… будь Настя обещана кому другому. Не Сбежневу. Илья понимал – дело не в том, будет или не будет Настька княгиней, а в сорока тысячах.

Он уже не раз видел, как по воскресеньям в гостиной Большого дома собираются цыгане, и Марья Васильевна кладет на стол огромную расходную книгу. Среди хоровых она называлась «зеленой» из-за обтягивающего ее сафьяна и пользовалась невероятным почитанием: кое-кто даже крестился при ее виде, словно на выносе иконы. Следом появлялась большая шкатулка из красного дерева с инкрустацией. Ключик от нее Марья Васильевна носила на шее. В шкатулке хранились все деньги, собранные хором за неделю работы в ресторане. Шкатулка торжественно отпиралась, и начинался расчет. В зеленую книгу были записаны все песни и романсы, которые исполнялись за вечер, учтена каждая пляска, указано, сколько заплачено гостями каждой певице, каждому гитаристу. Марья Васильевна, вооружившись счетами, подсчитывала это все, делила, складывала. Цыгане завороженно следили за ее действиями. Кое-кто, не доверяя счетам, считал в уме и на пальцах, сравнивал свои расчеты с цифрами Марьи Васильевны и успокаивался: ошибок сестра хоревода не делала никогда. Если при дележе денег и возникали скандалы, то совсем не из-за этого. Илья помнил, как однажды молоденькая плясунья Симка, скаля зубы, кричала на Настю:

– Лопни мои глаза, если я сама не видела! Тебе князь кольцо дарил с красным камнем за песню, за «Надоели ночи» дарил. Что я, слепая?! Все видели, милая, не беспокойся, все! Ты его хоть бы спрятала да напоказ не таскала, совсем стыда не осталось!

Бледная Настя сорвала с пальца кольцо. Яков Васильич тяжело взглянул на Симку:

– Ну-ка замолчи. Ей жених дарил, это – другое! Настька, надень обратно.

– Не надо, отец, – сказала Настя. Сказала тихо, но Симка захлебнулась на полуслове, растерянно оглянулась на цыган, ища поддержки, но все молчали. Повернулась к Симке: – Возьми. Мне не жаль, – золотое кольцо с большим рубином, звеня, покатилось по столешнице. – Может, это ты свои цацки в рукав прячешь. А я не научена.

– Я прячу? Я, ромалэ? Да что же это такое?! – заголосила было Симка, но Яков Васильевич взглядом остановил ее. Взяв со стола кольцо, протянул его Насте:

– Надень.

– Не буду! – отрезала Настя, отворачиваясь. – Оставь, отец, клади вместе с остальными. Сергей Александрович не обидится.

Яков Васильевич не стал настаивать, бросил кольцо в шкатулку с деньгами. Испуганная Симка спряталась за спины цыган, но на нее уже никто не обращал внимания. Все сделали вид, что ничего не произошло. Дележ продолжался.

После окончания расчета с теми, кто работал в хоре, в комнату входили старые цыгане. Илья знал их всех: Татьяну Михайловну, высохшую и маленькую старушку с поблекшими глазами, когда-то сводившую с ума всю Москву романсом «Плакали ивы», семидесятилетнюю Ольгу-Птичку, прозванную так когда-то за звонкий голос, тетю Пашу, которую длинно именовали Бессменная Графиня: она трижды была на содержании, и все три раза, как нарочно, – у графов. Приходили когда-то гремевший тенор Колька, теперь согнутый в три погибели, разбитый ревматизмом старик Николай Федорович; гитарист Граче, у которого дрожали покрытые коричневыми пятнами руки; бас Бочка, седой как лунь, охрипший и сгорбившийся. Хор не оставлял своих, и деньги выделялись каждому. Получив свою долю, старики спокойно и с достоинством благодарили и, не считая денег, уходили.

Конечно, солисты зарабатывали больше остальных. Но Илья знал, что Зина Хрустальная содержит чуть ли не полсотни родственников, проживающих в Таганке; что Митро должны деньги – и черта с два вернут! – два десятка нищих цыганских семей из Марьиной Рощи. По поводу последних Митро ругался: «И надо же было туда сестру замуж отдать! Теперь, хочешь не хочешь, вся Марьина Роща нам родня. Чуть что – являются, просят. Тьфу! Что я им – Попечительский совет?! А куда денешься?» Кузьма слал деньги в Ярославль; в доме братьев Конаковых постоянно толклись какие-то тетки, дядья, племянники… Так было всегда. И в таборе Илья видел то же самое: стоило кому-нибудь из цыган зажить побогаче, как немедленно объявлялись какие-то нищие, седьмая вода на киселе, родственницы, которых нужно было брать в семью, кормить, одевать и считать кровными. Все это называлось «романэс» [42] и обсуждению не подлежало.

У семьи Васильевых такой родни тоже было не счесть. И все цыгане Москвы слышали, что после Рождества Настя выходит замуж за князя Сбежнева. Все знали, сколько денег после этого пойдет хору. Все ждали. Сорок тысяч были огромными деньгами, и кто бы стал слушать Настю, которая вдруг заявила бы, что она не хочет выходить за графа? Кому бы пришло в голову даже спрашивать ее об этом? Ни за одну хоровую девчонку еще не давали таких денег. И что скажут цыгане, если завтра наутро Настька явится к отцу с мужем – и вовсе не с тем, с каким нужно? Илья хорошо понимал: житья после этого им с Настей в Москве не будет.

Ну и ладно! И наплевать! Других мест нету будто? Уедут в Ярославль, в Тулу, в Калугу. Даже и в Санкт-Петербург можно. Настьку любой тамошний хор с руками оторвет – здесь, в Москве, она королева, а там еще выше будет. Может, и его возьмут. А не возьмут, тоже не беда, – если в городе хоть какой-то конный базар будет, с голоду они не помрут. И как бы ни кричала Настька, что никаких денег ей не нужно – о них тоже думать надо. Дети пойдут, святым духом сыты не будут.

Хорошо бы сына первого… И второго. И третьего тоже, а потом Настька пусть делает что хочет, хоть табун девок рожает одну за другой. К тому времени они уже точно станут на ноги и можно будет с чистой душой откладывать хоть на десяток приданых… Размечтавшись, Илья не особенно следил за дорогой и уже прикидывал, во что ему обойдется свадьба старшего сына, когда вдруг обнаружил, что стоит посередине Большой Садовой. Тишинка, где он рассчитывал отловить Кузьму, была совсем в другой стороне. Выругавшись, Илья развернулся, подождал, пока мимо не спеша проедет извозчик с пассажиром, перебежал улицу… и нос к носу столкнулся с Катькой – рыжей горничной Баташевых.

– Илья, чертов сын! – заверещала она на всю Садовую. – Да ты это или нет?! Ну, бог тебя послал, я как раз к вам бегу!

– Что стряслось? – испугался он.

– Совесть у тебя есть или нет, вурдалак?! Ты что, не слыхал?

– О чем?

– Да Иван же Архипыч в Пермь уж неделю как укатимши!

Только тут Илья понял. И сам не ждал, что так испугается.

– Ну и черт с ним. Мне какое дело?

– Илья, да ты что? – всплеснула Катька руками. – Неужто тебе в тот раз плохо было? Барыня, голубушка, исстрадалась за ним, исплакалась, голубица моя сизая, каждую ночь подушку слезами мочит, а он… Черт неумытый, совсем стыд потерял! Хоть бы раз зашел, образина ты адская!

Илья молчал. С той ночи, проведенной в спальне Баташевой, прошло больше месяца, но он лишь недавно перестал вспоминать о случившемся. В первые дни было совсем никуда – так и стояли перед глазами серые, мокрые от слез глаза, светлые косы, белое тело, просвечивающее сквозь рубашку, плечи, грудь… Мгновенно делалось жарко, в глазах темнело, и он едва удерживал себя от того, чтобы не понестись сломя голову туда, в Старомонетный… Но об этом и думать было нельзя: Илья хорошо помнил, какого страху натерпелся в ту ночь в коридорах и закоулках чужого дома. Тем более что Баташев был в Москве, вел свою коммерцию и несколько раз даже заезжал к цыганам: послушать Глафиру Андреевну. Потом понемногу схлынуло, Илья уже не вспоминал о Баташевой и даже раза два, поддавшись на уговоры, смотался с Митро к мадам Данае. Хорошего, конечно, в этом было мало, но Митро успокаивал: «Ничего не поделаешь, чаво. Раз мужиком родился – надо». И вот теперь Катька… Неужели не забыла его Лизавета Матвеевна?

Горничная словно угадала мысли Ильи.

– Тебе, кобелю, хорошо, дело свое паскудное сделал, позабавился – и в сторону! А мне каково? Я ведь каждый божий день вижу, как Лизавета Матвевна убивается. И добро бы по красавцу сохла, а то – лешак лешаком, господи прости, во сне узришь – не открестишься… Раньше я ее все успокаивала: не плачьте, говорю, не может он прийти, хозяин дома, поостеречься надо… Она вроде бы верила. А сейчас что я ей скажу?! Что у тебя, цыганская морда, последняя совесть почернела и отвалилась?!

– Послушай… – Илья собрался сказать все как есть – что он женится и завтра уезжает из Москвы, что у него и в мыслях не было обижать Лизавету Матвеевну, что баба она хорошая и дай бог ей какого-нибудь офицера или хотя бы приказчика для забав, коль уж с мужем совсем худо. Но взгляд его случайно упал на другую сторону улицы. И слова застряли в горле: по Садовой шла Настя.

Она была одна. В своем чернобуром полушубке, красном полушалке, накинутом на голову, и с каким-то узелочком в руках. Шла торопливо, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Не сводя с нее глаз, Илья отстранил с дороги Катьку.

– Прости… тороплюсь. После поговорим.

– Эй, Илья! – растерянно закричала та вслед. – Куда ты, проклятый? Что мне барыне говорить? Придешь вечером, ворота отпирать али нет?

– Отпирай что хочешь… – не думая бросил он и пошел за красным полушалком.

Сначала Илья хотел просто догнать Настю. Но уже через несколько шагов в душе заскреблось что-то нехорошее. Куда она бежит? Одна, даже не взяла извозчика… И наверняка никому не сказала… А почему она отказалась уехать с ним сразу, выпросив себе один день? Для чего он ей понадобился? А ему, ошалевшему от радости, даже в голову не пришло спросить об этом…

С Большой Садовой Настя свернула на шумную, запруженную санями и людьми Тверскую, потом – в Столешников переулок. Илья шел за ней, отставая на несколько шагов. Ему отчаянно хотелось, чтобы Настя заметила его. Тогда бы он смог подойти, удивиться, мол, как это они встретились, проводить ее туда, куда она так спешит… Но Настя не оглядывалась. Когда же она повернула на Большую Дмитровку, у Ильи встал в горле комок. Там, в Копьевском переулке, стоял особняк князей Сбежневых.

Может, не туда, уговаривал он себя, не сводя глаз с мелькающего в конце Дмитровки красного полушалка. Может, по делам, в магазины на Кузнецком мосту. Может, на Петровку, в гости к тетке… Но красный язычок исчез в Копьевском переулке, и Илья, чувствуя, как каменеют ноги, остановился на углу. Торговка сбитнем, сидящая на кадушке со своим товаром, изумленно посмотрела на него из-под надвинутого на глаза платка, предложила:

– Сбитеньку, молодец? Горяченького, с огонька? Утресь варила!

Илья хотел было сказать «не хочу», но голос куда-то делся. Дико посмотрев на торговку (та отшатнулась, перекрестилась), он чуть не бегом бросился в Копьевский.

Она была там. Стояла у заснеженных ворот особняка, разговаривая с дворником. Слов Илья, застывший в подворотне, слышать не мог. Затем Настя торопливо вошла в ворота, и тяжелые створки сомкнулись за ней.

Дворник проводил Настю до крыльца, постучал в дверь. Ее долго не отворяли. Наконец высунулась повязанная повойником голова старой кухарки:

– Кто беспокоить?

– Князь Сергей Александрович дома? – отрывисто спросила Настя.

Бабка, пожевав губами, пристально осмотрела ее с головы до ног.

– Может, и дома. Как сказать-то?

– Скажи – Васильева Настасья Яковлевна.

Старуха снова недоверчиво оглядела ее. Настя ответила спокойным взглядом, решительно вошла в переднюю, выпростала руки из муфты, сняла шаль.

– Пожалуйста, поди доложи.

– Арефьевна, кто там? – послышался голос князя.

Старуха тяжело повернулась:

– Барышня к вам, Сергей Лександрыч.

– Ко мне?.. – Сбежнев появился из боковой комнаты. Арефьевна поднесла свечу к самому лицу Насти, и князь обрадованно всплеснул руками:

– Настя? Здесь?.. Но… как же? Арефьевна, поди вон… – он быстро подошел, сам взял у Насти муфту и шаль, помог снять полушубок, передал это все недовольно поджавшей губы кухарке, склонился над рукой Насти. – Глазам своим не верю! Ты – здесь, у меня! Прошу, прошу в комнаты!

Стоя на пороге, Настя осматривала небольшую, хорошо протопленную комнату. Печь в синих и зеленых изразцах, огромный дубовый шкаф, сверху донизу забитый книжными томами в кожаных переплетах, стол с зеленым сукном, заваленный бумагами, утонувшее в чернильнице перо, коробка сигар, гитара на стене. Оконные стекла были затянуты морозом, и блики свечей прыгали на затейливых ледяных узорах. По паркету, задрав хвост трубой, важно ходил кот.

– Васька, брысь! – прогнал его Сбежнев. Поправил подушки на обтянутом потертым бархатом диване, подвел к нему Настю. – Садись, прошу тебя, садись! Что же ты не предупредила, Настенька? Я бы выслал за тобой лошадей, сегодня такой немыслимый мороз… Я распоряжусь насчет чаю. А может быть, ты голодна? Арефьевна! Арефьевна!

– Ничего не надо, Сергей Александрович, – сказала Настя, опускаясь на диван.

Князь отошел от двери. Обеспокоенно взглянул на нее.

– Что-то случилось?

Настя не отвечала. Сбежнев сел рядом, попытался заглянуть ей в лицо. Настя отвернулась.

– Что-то произошло… – упавшим голосом сказал князь. – Я должен был и сам догадаться. Ты здесь, одна… В такой час… Прежде ты никогда не хотела прийти. Яков Васильевич знает?

– Что вы… Нет, конечно.

– Может, послать человека известить его? Он может бог знает что подумать, я не хочу, чтобы…

– Нет, Сергей Александрович, нет! – хрипло сказала, почти выкрикнула Настя. В голосе ее послышалось рыдание.

Сбежнев торопливо опустился на колени, повернул Настю к себе.

– Настенька! Но отчего?.. Что произошло, ангел мой, кто тебя обидел? Почему ты не хочешь мне рассказать? Через неделю венчание, все готово, в Веретенникове нас ждут, шафером согласился быть Никита Строганов… Откуда слезы?

– Простите вы меня, Сергей Александрович, – тихо сказала Настя. Нагнувшись, погладила тершегося о ее юбку кота, поправила складку у пояса. – Простите дуру. Не пойду я за вас.

В маленькой комнате наступила тишина. Стало отчетливо слышно, как потрескивают угли в печи. Кот толкнул было головой упавшую Настину руку, но ласки не дождался и, недовольно муркнув, снова заходил кругами по полу. Из-за двери донесся звон посуды, ворчание Арефьевны. Настя сидела не поднимая глаз. Князь молча, тревожно смотрел на нее.

– Вот, я принесла все. – Настя неловко развязала узелок. Тускло блеснуло золото, камни. – Все подарки ваши, все до единого, все колечки, серьги… Возьмите.

– Настя… – изумленно прошептал Сбежнев, глядя на сверкающую россыпь. – Но… почему? Чем я виноват? Чем я обидел тебя? Слово чести, я решительно ничего не понимаю! Мы виделись три дня назад, все было хорошо, ты была весела, пела… Скажи мне, дружок, голубчик Настя, что случилось? Чем я провинился перед тобой?

– Сергей Александрович, не мучьте меня… – Настя закрыла лицо руками. – Я уже сама ничего не знаю! Знаю только, что дура набитая и ноги вашей не стою! Раньше надо было, а я… Отца слушалась, кобылища!

– Подожди… Но как же… Ты хочешь сказать, что Яков Васильевич… Он принуждал тебя?!

– Да… Нет… Не знаю… Я ведь и сама хотела… – Настя заплакала. – Одному поверьте – я вас не обманывала! Я… я хотела, чтобы и нашим хорошо было… и вы человек добрый, любите меня, знаю… Кто бы другой цыганку замуж взял? Хору деньги нужны, но… Но не могу я теперь, видит бог, не могу! Не надо свадьбы, и денег, и ничего не надо!

– Ты не любишь меня? – резко спросил князь.

Настя молча, отчаянно помотала головой.

Сбежнев встал, подошел к окну. Настя, отняв руки от лица, испуганно следила за ним. Кот вскочил на печь, завозился там, устраиваясь потеплее. За окном пошел снег, и в комнате потемнело.

Сбежнев быстрыми шагами вернулся к дивану. Снова опустился на колени, взял Настю за обе руки.

– Настя… Голубчик. Не сердись, постарайся выслушать меня спокойно. Я старше тебя. Смею думать, опытнее. Я немного знаю эту жизнь и… и, вероятно, понимаю тебя. Ты очень молода, ты боишься замужества, это все – простые девичьи страхи перед венцом. Поверь мне, все будет хорошо. Может быть, ты не хочешь уезжать от цыган? Не хочешь расставаться с отцом, семьей? Но, дружок, мы можем остаться в Москве, я думаю, средств хватит, хотя… нет, что я говорю, конечно, это возможно! Ты даже сможешь петь, как прежде, в хоре, и…

– Не годится это, Сергей Александрович, – Настя попыталась высвободить руки. – Вы – князь, вас вся Москва знает, вы в большие дома вхожи, а жена… в ресторане поет? Вы себе пассаж сделаете…

– Мне это безразлично! – вспыхнул князь. – Настя, поверь, мнение света меня ничуть не волнует. Я хочу лишь, чтобы ты была счастлива. И разумеется, со мной.

– Не с вами, Сергей Александрович, – тихо, твердо сказала Настя. – Не с вами. Я… я уже обещала. Слово дала.

– Дала слово? – медленно переспросил Сбежнев. – Но… когда? Кому?

– Вы его знаете. Цыган, из наших. Смоляков Илья.

– Черт побери… – растерянно выговорил князь. Провел рукой по лицу, нахмурился.

Настя с тревогой следила за ним.

Неожиданно Сбежнев рассмеялся:

– О да… Можно было предположить… Толчанинов, старый циник, снова оказался прав. Кровь! Проклятая цыганская кровь взяла свое. Настя, но… но подумай, девочка! Подумай, на что ты решаешься! Из-за глупой влюбленности ты можешь сломать себе жизнь! Я знаю Илью, он, кажется, неплохой парень, но… но цыган… таборный цыган!

– И я цыганка, Сергей Александрович, – сдавленно сказала Настя. – Забыли вы?

– Но почему ты в нем так уверена? Да любит ли он тебя хотя бы?! – взорвался наконец князь, и Настя облегченно вздохнула. Слабо улыбнулась.

– Да ведь я его люблю, Сергей Александрович.

– Нет, это уже не лезет ни в какие ворота… – пробормотал князь, отворачиваясь. – Ну, а… Яков Васильевич знает?

– Что вы… Отец свое слово помнит, он вам обещал… – Лицо Насти вдруг потемнело, она закусила губу. – Сергей Александрович, я ведь с вами жить теперь ни за что не стану! Мое слово крепкое, завтра меня и в Москве не будет! Я… я… я же проститься пришла. Не могла я от вас вот так… Я ведь лучше вас человека не знаю.

– Настя, но… – голос князя вдруг сорвался. – Но как же так… Уже завтра… И я не увижу тебя больше?

– Так уж вышло.

– Но… почему бы вам не остаться, в конце концов? Бог с вами, женитесь и оставайтесь в хоре, вас знает вся Москва! Зачем куда-то бежать?

– Сорок тысяч, Сергей Александрович… – глухо сказала Настя. – Вы у нас часто бывали, цыган знаете. Узнают – разорвут меня. И Илью тоже. Отец – первый…

– Господи, какая дикость… – процедил сквозь зубы Сбежнев. – Варварство… Бог свидетель, никогда не привыкну к этому!

– Вам и не нужно, – резко сказала Настя. – Не цыган же вы. Простите, Сергей Александрович. Прощайте.

Она встала. Платок с золотом соскользнул на пол, два кольца с тихим звоном покатились под диван. Настя, опустившись на колени, аккуратно собрала все, сложила обратно в платочек.

– Вот… возьмите. Здесь все дорогое, хорошее. Пригодится, когда жениться соберетесь, пошли вам бог барышню добрую.

– Настенька… – мягко сказал Сбежнев. – Голубчик мой черноглазый, не надо так. Я дарил от сердца, оставь себе.

– Не могу, Сергей Александрович.

– Прошу тебя.

– Нет. – Настя положила платок на край стола.

Сбежнев, подойдя, провел ладонью по пригоршне колец и серег. Вытянул длинную жемчужную нить.

– Прими хотя бы это. На память.

– К слезам, Сергей Александрович, – горько сказала Настя, но не отстранилась, когда Сбежнев бережно застегнул ожерелье на ее шее. Руки князя задержались на Настиных плечах. Она подняла голову. – Сергей Александрович…

– Настенька… – князь вдруг обнял ее, прижал к себе, она уткнулась лицом в бархат его домашней куртки. – Прошу тебя об одном. Может случиться всякое… Может быть, ты поймешь, что ошиблась, может быть, тебе понадобится любая помощь, совет, деньги – все что угодно… Прошу – сразу же извести меня. Напиши, пошли человека… Всегда, в любое время, что бы ни случилось – я твой.

– Сергей Александрович! – Настя вдруг зарыдала: тяжело, глухо. – Да что же я… Что ж я, дура… Простите меня, дорогой вы мой, изумрудный, алмазный, простите… Пошутила я, клянусь… Ничего не надо, за вас я выйду, приезжайте завтра к нам, с отцом говорите и берите меня поскорее… Вы, господь сохрани, застрелитесь еще! Что я тогда делать буду, а?

– Настенька… – Сбежнев достал платок, бережно вытер ее лицо, глаза, дрожащие пальцы. Улыбнулся. – Не плачь. И не беспокойся за меня. Стреляться я не стану.

– Правда? – всхлипывая, спросила Настя. – Забожитесь…

Сбежнев молча перекрестился. Настя поймала его руку, прижалась к ней мокрым от слез лицом. Князь погладил ее растрепавшиеся волосы.

– Я велю заложить сани. Уже поздно, ты не должна идти одна.

– Нет… Не губите меня. Я украдкой убежала, дай бог, еще не хватились. На Дмитровке извозчика возьму. – Настя выпустила руку князя, подняла голову. Мерцающая нитка жемчуга спускалась до ее талии. Князь молча смотрел на нее. – Прощайте, Сергей Александрович. Когда-нибудь перетерпится – тогда простите меня.

– Мне не за что тебя прощать. Скажи этому фараонову сыну – пусть бережет тебя.

Князь проводил ее до передней. Сам, отстранив Арефьевну, помог Насте одеться, поцеловал ее холодную руку. И открыл дверь.

На улице было уже темно. Настя пересекла двор, вышла за калитку. Остановившись на тротуаре, достала из рукава платочек, поднесла его к лицу… и, сдавленно охнув, уронила батистовый лоскут на снег. Перед ней стоял Илья.

– Что ты здесь делаешь? – испуганно спросила она.

Илья молчал. Свет фонаря упал на его лицо, и Настя, ахнув, отшатнулась. Илья схватил ее за руку, резко дернул на себя:

– Думала, не узнаю?

– Ты с ума сошел! – Настя вырвалась. – Что… что тебе в голову пришло?

– Зачем ты мне голову морочила? – он уже разглядел все: и заплаканное лицо Насти, и растрепанные, кое-как собранные в косу волосы, и незастегнутый полушубок. Ах, дрянь… Какая же дрянь, боже великий… Он с силой сжал Настины плечи, встряхнул ее: – Ты была у него? Давно ты с ним? Отвечай! Может, он уже и жениться не хочет? – Илья, не помня себя, уже орал на весь переулок, редкие прохожие опасливо ускоряли шаг, но он не замечал этого.

– Илья! – Настя повысила голос, сбросила его руки. – Постой, послушай меня! Я…

– Молчи! Что ты мне скажешь? Что ты там с ним два часа делала? И на кого ты похожа? Хоть бы косу заплела! За такое в таборе волосы режут, ты… – слово все-таки вырвалось – грязное, злое.

Отпрянув, Настя закрыла лицо руками. Илья, сам испугавшись того, что сорвалось с языка, тоже молчал. С минуту было тихо: слышалось лишь тяжелое дыхание Ильи. Наконец Настя опустила руки. Илья увидел ее застывшее лицо с зажмуренными глазами, влажные полоски слез.

– Настька…

– Прочь! – хрипло, сдавленно сказала она, и Илья невольно отдернул руку. Настя, поправив платок, быстро прошла мимо.

– Ну и вали к чертям! – почти не помня себя, закричал он ей вслед. – Иди, не держу! Что, правда думала, что женюсь на тебе? На чужой подстилке – женюсь? Перед цыганами позориться с такой женой?! Пропади ты пропадом! – он осекся, сообразив, что Насти уже нет рядом.

Цепочка ее следов убегала за угол, к Дмитровке. Илья с минуту не мигая смотрел на нее. Затем, пробормотав сквозь зубы «господи…», сел прямо в снег, ударил кулаком по обледенелому тротуару, отчаянно выругался – вслух. Бегущая по переулку бабенка, закутанная по самый нос в платок, с воплем метнулась в сторону, Илья услышал донесшееся до него: «Господи спаси – кромешник!». Но ему неожиданно стало легче. Вытерев рукавом лицо, Илья встал, отряхнул кожух и быстро пошел вниз по переулку.

Ночь была ясной, морозной. Фонарь на углу Полянки и Старомонетного не горел, и по пустой улице стелился серый лунный свет. Он скользил по мерцающему снегу, терялся в темноте, полосами отпечатывался на воротах дома Баташева. Ни снежинки, ни ветерка. Пробежала, задрав хвост и побрехивая от холода, бездомная собака, с гамом и смехом прошла загулявшая допоздна компания приказных, проворчал что-то им вслед высунувшийся из ворот дворник с заиндевевшими усами. И снова – тишина, и холод, и тени фонарных столбов, тянущиеся по голубому снегу.

Подходя к дому Баташева, Илья в который раз подумал: не надо было столько пить. Сразу из Копьевского переулка он пошел к Трубной, где было много заведений под зеленой казенной вывеской. Он собирался напиться соответственно случаю – до смерти, потому и потребовал у кривой хозяйки целый полуштоф. Но водка казалась горькой, вставала поперек горла: последнее Илья допивал лишь потому, что деньги были уже заплачены.

В глубине души он был уверен: Катька пошутила. Но стоило ему подойти к воротам, как тяжелая створка скрипнула.

– Явился? Тих-х-хо… Собак всполошишь. Иди за мной.

Он, как вор, скользнул в образовавшуюся щель, прикрыл за собой створку ворот. Бесшумно, след в след пошел за Катькой к чернеющему в глубине двора дому.

– Чего поздно так? – ворчала Катька, ведя его по бесконечным коридорам. – Я у ворот застыла вся, дожидаючись… Не травень-месяц, поди, стужа-то какая! А откеля так сивухой несет? Вражий сын, да ты нарезался, что ли? Как ума хватило-то?! К барыне пьяным закатиться?! – она даже остановилась посреди коридора и гневно уперлась кулаком одной руки в бедро. В другой руке у нее была свеча, и в ее прыгающих красных бликах Катькино лицо казалось особенно грозным.

– Не пущу! – объявила она. – Видит бог, не пущу!

– Куда ты денешься… – тяжело сказал Илья. От тепла его в самом деле слегка «повело», голова начала кружиться. – А не к барыне, так к себе пусти.

– Да пошел ты к богу! Лешак… Нужен ты мне… И что она в тебе выискала! Я с таким под ружжом бы не легла! – Катька вновь зашагала по галерее, чеканя шаг, как новобранец.

Илья, ухмыльнувшись, пошел за ней.

– Сюда. Надо будет чего – покличете.

Пропищала дверь. Илья, наклонившись, вошел. Стоя на пороге, оглядел полутемную комнату. Все было, как и в прошлый раз, только на столе вместо чадящего огарка стояла новая восковая свеча в серебряном подсвечнике. Как и тогда, Илье показалось, что он один в комнате. Но полог кровати рванулся в сторону, стукнули в пол босые ноги, и Илья еще не успел сказать ни слова, а теплые, неожиданно сильные руки уже захлестнулись на его шее.

– Пришел… Господи Иисусе, пришел… Дождалась, господи… – застонал прямо в ухо низкий грудной шепот. – Да где же ты был, окаянный, где ты пропадал, где носило-то тебя, душа каторжная?..

– Что ты? – испугался Илья, взглянув в бледное лицо Баташевой с закрытыми глазами.

Она, не отвечая, отчаянно замотала головой, прижалась к нему:

– Я ведь все глаза выплакала… Всю душу из себя выцедила… Ждала, ждала, ждала… На картах гадала, в воду смотрела… К колдунье в Ветошный бегала, впору в петлю лезть было… А ты… Хоть бы весточку послал! Да что же я тебе сделала, что тебе – плохо было тогда? Илья, ласковый мой, любушка, да скажи, скажи-и-и… – она вдруг соскользнула на пол, обняла его колени.

С Ильи мгновенно слетел весь хмель.

– Лизка! С ума сошла, дура… – смущенный, растерянный, он нагнулся, чтобы поднять ее, нечаянно задел грудь под сползшей с плеча рубашкой, и Лиза смолкла. Подняв глаза, задержала его руку на своей груди, и Илья, теряя голову, тоже опустился на пол. Ее лицо было теперь совсем близко: серые, расширившиеся глаза, приоткрывшиеся губы, влажная полоска зубов. Светлые волосы, распустившись, рассыпались по спине. Илья провел по ним дрожащими пальцами.

Лиза, всхлипнув, приникла к нему, обхватила руками плечи, уткнулась лицом в грудь:

– Никуда не пущу… Ни к кому…

Он рванул ее рубашку – надвое. Не слыша испуганного вскрика, уронил голову ей на грудь, в теплое, мягкое, вздрагивающее. Руки бесцельно зашарили по телу женщины, дыхание отяжелело, в голову толчками ударял жар.

– Лизка… Лизка… Лизка…

– Ох, постой… По-дож-ди… – Лиза, вырвавшись из стиснувших ее рук, метнулась к кровати. Илья кинулся за ней, догнал, опрокинул на постель. Две подушки тяжело упали на пол. Лиза сдавленно застонала, обнимая его, русые волосы разлетелись по пухлой, собранной перышко к перышку перине. Мигнув, погасла свеча, и на полу комнаты отпечатался серый лунный луч.

– Где Настька?! Я вас спрашиваю – где она? Кто последний ее видал?! – Яков Васильев стукнул кулаком по столу. Его лицо казалось спокойным, и от этого было еще страшнее. Треск ни в чем не повинной столешницы слился с истошным визгом Стешки:

– А что я-то, дэвлалэ?! Не видала я, не знаю! Я к ней не приставленная!

– Еще утром дома была… – вспомнил Митро.

– Была? А сейчас где? – повернулся к нему Яков Васильев.

Митро, опрокинув стул, шарахнулся в сторону:

– Як-к-ков Васильич… Провалиться мне, не знаю…

– О, чтоб вам всем!.. – теперь уже оба кулака обрушились на столешницу, и сидящая на полу Стешка завыла в голос. Митро, осторожно обойдя Якова Васильевича, подошел к сестре, помог ей подняться. Одними губами спросил:

– Правда не знаешь?

– Истинный крест святой… – всхлипывая, перекрестилась Стешка.

Митро растерянно поскреб руками и без того встрепанные волосы, огляделся. По углам зала испуганно жались не успевшие сбежать домочадцы. С комода негодующе сверкал зелеными глазищами кот Дорофеич. В дверях застыла испуганная Марья Васильевна.

– Яша… Подожди, не кричи… – попыталась она успокоить брата, – может, ничего такого… Может, у цыган она…

– У каких цыган, дура?! – взорвался Яков. – Твой сын уже всех соседей обегал!

Это было правдой. Настя пропала еще днем, но Большой дом был забит людьми, и сначала никто не обратил внимания на ее отсутствие. Первой забеспокоилась Стешка. Она сама обошла комнаты, заглянула к Дормидонтовне, к Марье Васильевне, сунулась даже в чулан. Но сестры нигде не было, а за окном уже стемнело. Взволнованная Стешка вытащила прямо из-за обеденного стола Митро и шепотом поведала, что, может, конечно, ей глупости мерещатся, но Настьки-то давно нету, и шубы ее нету, и полушалка красного… Митро велел Стешке прикусить язык и вылетел из дома.

Поиски обещали быть нелегкими: никто из цыган не должен был догадаться, что стряслось. В результате в каждом доме на Живодерке Митро пришлось сесть за стол, поесть, выпить чаю, а у Конаковых и водки, поболтать под вишневочку с Глафирой Андреевной о ее сестрах и невестках, наладить Феньке Трофимовой на гитаре модную песенку «Целуй – не балуй», одолжить денег мучающемуся похмельем дяде Васе и насадить Макарьевне на новую палку чугунный ухват. Но все старания оказались напрасными: Насти у соседей не было. Не на шутку встревожившийся, Митро понесся домой. Как назло, в дверях ему попался Яков Васильевич, только что вернувшийся из Петровского парка. Он первым делом спросил о дочери, растерявшийся Митро не нашелся что соврать, и через минуту в Большом доме грянула буря.

– Где она может быть?! У кого?! – голос Якова Васильева сорвался, и хоревод умолк. Опустившись на стул, шумно выдохнул, потер лицо ладонями. В наступившей тишине отчетливо было слышно, как в кухне тикают хрипатые ходики. Через минуту Яков Васильевич, не поднимая глаз, сказал: – Думайте. Вспоминайте. Кто с ней утром был? Что делали, о чем говорили? Стешка! Аленка! Любка! Митро… Бог ты мой, времени-то… Девять скоро…

Все молчали. Марья Васильевна тяжело вздохнула, незаметным знаком приказала молодежи выйти. Повторять дважды не пришлось: цыган как ветром сдуло. Из сеней послышался приглушенный рык Митро:

– Болтать будете, сороки, – языки повырываю… Всем до одной! Стешка, тебе особо говорю! Собирайтесь, шалавы, через час в ресторан идти!

Марья Васильевна прикрыла дверь, вернулась. Яков сидел сгорбившись, не шевелился. Сестра осторожно тронула его за плечо.

– Господи, да что ж это… – сдавленно вырвалось у него.

Марья Васильевна вздохнула.

– Ты… не полошись раньше времени, вот что. Настя – не прошмань какая-нибудь, просто так не стала бы…

– Да я об этом разве!.. – вскинулся Яков Васильевич. – Сто раз говорил – не пускай их на улицу одних! Девки молодые, любой хлюст привяжется, обидит… или похуже чего приключится… А люди, цыгане что скажут? Сейчас все сбегутся, в ресторан идти пора. По всей Москве слух пойдет… Языками молоть начнут…

– Про Настьку – подавятся, – как можно тверже сказала Марья Васильевна и умолкла, задумавшись. Молчал и Яков. За окном носилась вьюга, ветер с ревом бросал в замерзшие стекла пригоршни снега. В глубине дома часы пробили девять. – Яшка… Слушай, а может… К Сбежневу не посылали?

Яков вздрогнул. Не поднимая глаз, очень тихо спросил:

– Рехнулась ты? Зачем? У них же свадьба со дня на день. Что Настька – ошалела?

– Да мало ли…

– Что «мало»?! – заорал он, вскакивая. С грохотом повалился стул, взлетела над полом сорванная скатерть, со звоном разбился упавший стакан.

Марья Васильевна всплеснула руками, бросилась к брату… но в это время хлопнула входная дверь. В комнату ворвался Митро.

– Мать! Яков Васильич! Настька…

– Что Настька?! – рявкнул Яков Васильевич.

Митро попятился. Чуть слышно сказал:

– Пришла…

Внизу, в темных сенях столпились все обитатели дома. Из кухни мрачным призраком появилась Дормидонтовна с лампой в руках. Прыгающие блики осветили стоящую у двери Настю.

– Дормидонтовна, прими шубу, – хрипло сказала она, роняя с плеч незастегнутую чернобурку и медленно стягивая платок.

Свет лампы упал на ее растрепанные, свисающие неопрятными прядями волосы. Яков Васильев, растолкав цыган, шагнул к дочери. Настя повернула к нему бледное, усталое лицо. В сенях повисла звенящая тишина.

– Где ты была?! – сквозь зубы спросил Яков Васильевич.

Настя не отвела глаз. Отбросила за спину падающие на лицо волосы. Тихо, но твердо выговорила:

– Не скажу.

Кто-то отчетливо ахнул. Митро, отвернувшись к стене, перекрестился.

– Не скажешь? – чуть слышно переспросил Яков Васильев. – Не скажешь?

Она покачала головой. Марья Васильевна делала ей за спиной брата отчаянные знаки, но Настя словно не замечала их.

– Потаскуха! – Яков Васильевич шагнул вплотную к дочери, замахнулся.

Настя отпрянула к стене. Шепотом сказала:

– Не смей.

– Что?! – задохнулся он. Настя закрыла глаза. Вздохнула и упала на пол. – Встань, курва! – зарычал было Яков, но к Насте уже кинулись Стешка и Марья Васильевна. Последняя, тронув Настин лоб, оскалилась на брата так, что тот отшатнулся:

– Ума лишился?! Она же горит вся! Эй, Митро! Что стоишь столбом, неси ее наверх! Дормидонтовна, самовар! Водки! Вара липового! Все вон отсюда!

Поднялся страшный гам. Цыганки вслед за Дормидонтовной помчались в кухню, Митро на руках понес бесчувственную Настю наверх, за ним бежали Марья Васильевна и Стешка. Яков Васильевич стоял у стены с опущенной головой, с добела сжатыми кулаками. Никто из цыган не решился подойти к нему.

Среди ночи Лиза бесшумно откинула одеяло. Подойдя к столу, на ощупь нашла свечу, зажгла ее. Черный фитилек затрещал, пламя высветило круг на столе, упало на лицо разметавшегося по постели Ильи. Тот, недовольно заворчав, прикрыл глаза рукой. Лиза улыбнулась. На цыпочках вернулась к кровати, легла рядом. Приподнявшись на локте, осторожно погладила черные всклокоченные волосы Ильи, коснулась пальцем губ, провела по мохнатым, сросшимся на переносице бровям.

– Цыган… Аспид… Душа каторжная.

– За что ругаешь-то? – не открывая глаз, спросил он. – Нешто плохо было?

– Что ты… как в раю. – Лиза прижалась к его плечу. – Рано еще, Илюша… Темно, холодно… Не уходи.

– Я и не иду… Чего всполошилась? Через час, может… – он не договорил. Рядом послышались тихие всхлипы. Он поморщился: – Ну вот… ревет теперь. Чего ты?

– Да ничего… Так… Ох, господи…

Вздохнув, Илья сел на постели, потянулся. Лиза, притихнув, разглядывала его блестящими от слез глазами.

– Ты, верно, колдун… Нарочно присушил меня, все ваше племя такое… Что теперь будет – подумать страшно.

– А что будет? – удивился он. – Хозяина-то твоего не скоро принесет.

– Не скоро, да… Но ведь принесет же! – Лиза села, откинувшись спиной на стену, обхватила колени руками. В ее глазах забился огонек свечи. Илья украдкой следил за ней из-под прикрытых век. – Жаль, что духу во мне мало, – медленно сказала она. – Не поверишь, Илья, иной раз лежу рядом с ним, как вот сейчас с тобой, смотрю на него и думаю: взять бы подсвечник или чего потяжельше, да и…

– Совсем рехнулась? – резко спросил Илья.

Лиза смолкла. Внимательно, с чуть заметной насмешкой взглянула на него.

– А ты уж и испугался? Не думай, я все равно не смогу, не сумею. На мне и так грехов полно. Жаль только, что он своей смертью не скоро помрет. Говорят, кого смерть однажды поцеловала, да не взяла, тот долго живет. А его она сто разов целовала, сам рассказывал. Я от этих его сказок по три ночи спать не могу. Уж и молишься, и «Верую» семь раз прочтешь, и Параскеву-Пятницу вспомнишь… Все едино не спишь. А у тебя… жена есть?

– Нет.

– Правда?! – она радостно всплеснула руками. – Ох, слава тебе, царица небесная…

– Чего радуешься? – испугался Илья. – Я на тебе жениться не буду.

– Конечно, не будешь! – весело подтвердила Лиза. – При живом супруге-то. Но я-то, дура, боялась, что еще и этот грех на душу беру, от жены мужика тащу, а ты, оказывается, вольный! – Она даже перекрестилась на икону – несколько раз, истово, благодарно. – Слава тебе, царица небесная и все угодники…

Почему-то Илье была неприятна ее радость. Он отвернулся к еще темному окну, вздохнул, вспоминая минувший день. Подумал о том, что Варька, наверное, с ума сходит, думая, где он… Ничего. Пусть привыкает. Слава богу, что не успел рассказать ей ничего про Настьку. Еще, чего доброго, жалеть бы взялась, а так – никто ничего не знает. И он забудет. Не было ничего. Не обнимал он эту сбежневскую потаскуху, не клялась она, что будет ему женой, не стоял он на коленях, не ждал ее у ворот княжеского дома. Не было ничего! Приснилось! Причудилось!

– Илья… – осторожно спросила Лиза, заглянув в его изменившееся лицо. – Что с тобой?

– Ничего.

– Да ладно уж, знаю… Настька-то эта кто тебе, если не жена? Зазноба али невеста?

Его словно подбросило на постели. Илья сгреб слабо охнувшую женщину за волосы, притянул к себе, встряхнул:

– Откуда знаешь ее?

– Пусти… Илья… не… не надо, больно мне… – испуганно прошептала она. Он отбросил ее. Лиза упала на перину. – Что ты, Илюша… Я ее знать не знаю. Но… но ты же меня два раза Настькой назвал. И еще всякое говорил, нехорошее…

Илья опустил голову. Лиза пристально смотрела на него. Волосы падали ей на лицо, и она не убирала их.

– Я пойду, – наконец буркнул он.

– Подожди… – Лиза обняла его, прильнула всем телом, жарко, сбивчиво зашептала: – Прости, Илюша… Не знала я, не хотела… Слова больше про нее не скажу, вот тебе крест святой… Кто бы ни была она – бог с ней… Только останься… Я без тебя – как в колодце каменном, ни света не вижу, ни людей… Ты один – счастье мое, воля моя… Не уходи, Илюша, цыган мой черный, не уходи! Не сердись на бабу глупую…

Вздохнув, Илья обнял ее. Пальцы привычно утонули в густых мягких волосах, проползли по шее, нашли грудь. Лиза, не открывая глаз, спросила:

– Я же… не совсем противная тебе? Любишь меня? Хоть на полушку? Или просто потешиться захотелось?

– А тебе, что ли, не захотелось? – снова начал злиться Илья. – С мужем житья нету, так ты к первому, кто подвернулся! Не случись я – приказчика бы себе завела иль офицера! Что – вру, что ли? Любовь это? – он осекся, увидев, что Лиза улыбается сквозь бегущие по лицу слезы.

– А ино болтай, коли язык даден! – с коротким смешком выговорила она. – Я-то все равно правду знаю, меня и не язвит…

– Какую правду?! – рявкнул окончательно сбитый с толку Илья.

– Ту самую. Ты не веришь, а я-то знаю. Мне без тебя больше жизни нет, люблю тебя. Вот и все. Не бойся, тебе это ничего стоить не будет. Даже если не придешь больше ни разу – все равно люблю тебя.

Илья молчал. Чуть погодя потянулся к Лизе, смущенно поцеловал выпроставшееся из-под рубашки круглое плечо.

– Это, Лизка, не любовь… Не знаю я, что это… но все равно спасибо. Ты на меня тоже не сердись.

– И в мыслях не было! – она обняла его.

Илья опустил голову ей на грудь, в теплую, сладко пахнущую мятой ямку. Почувствовал, как теплая рука гладит его волосы. Незаметно уснул.

Уже поутру, в темноте, заспанная Катька провела его по коридорам и клетям спящего дома, открыла дверь на улицу.

– Иди уже, кобель заулошный… Да смотри, приходи снова! Грешно бедную женщину тиранить!

– Тир… Чего?

– Тиранить, да! Значит – душу мотать без стыда, без совести! – Катька прошла с ним через двор, толкнула створку ворот, вслед за Ильей вышла в пустой переулок. – Ты, Илюха, того… взаправду пожалей ее. Ей с Иван Архипычем не мед-житье. Вот со мной бы он хорошо жил, крест на том поцелую, а с этой голубицей иерусалимской…

Илья промолчал. Не глядя сунул Катьке гривенник (та спокойно сунула его в рукав кацавейки), сквозь зубы пообещал заглянуть на днях и, ежась от утреннего мороза, зашагал вниз по Старомонетному переулку.

Зайдя во двор Макарьевны, Илья вдруг подумал: куда деваться, если хозяйка заперла, как обычно, дом на ночь? Варька, конечно, встает с петухами, но даже до петухов еще больше часа. Что же – промерзать во дворе, как псу на цепи? Без всякой надежды он толкнул дверь, и та неожиданно подалась. Облегченно вздохнув, Илья шагнул внутрь, в темные сени. Осторожно, боясь ненароком своротить что-нибудь в потемках, сделал несколько шагов… и вдруг замер, чувствуя, что совсем рядом кто-то есть.

– Илья… – послышался чуть слышный шепот.

Так и есть – Варька.

– Ну что?

– Это ты? Дэвлалэ… Ты… где был-то?

Он молчал.

– Слышишь ты меня? Где был целую ночь?

– Слышу, – Илья благодарил кромешную темноту в сенях. – Не твое дело.

Короткий вздох – и тишина. Илья чувствовал, что сестра стоит в двух шагах, слышал ее дыхание. Молчал. Скулы горели. И даже когда чуть слышно скрипнула и закрылась за Варькой дверь в горницу, он не почувствовал облегчения. Постояв с минуту, шагнул в угол, на ощупь нашел бочку с водой, черпнул наугад и, захлебываясь, тянул студеную, с кусками льда воду до тех пор, пока не провалился горький, мешающий вздохнуть ком в горле.

Глава 9

После Рождества ударили морозы, да такие, что старые цыгане всерьез уверяли – грядет конец света. По утрам застывала вода в ведрах и рукомойниках, стекла домов прочно затянуло ледяными узорами, мостовая промерзла так, что копыта лошадей цокали по ней, как в летний день по камням. Дни стояли ясные и солнечные, но на улицах было пусто: москвичи предпочитали отсиживаться дома, у теплых печей. Даже цыгане не отваживались выбираться на Конную площадь. Только Кузьма продолжал геройски носиться по Тишинке – до тех пор, пока не отморозил себе нос и уши. Варька оттирала мальчишке пострадавшие места гусиным салом, Митро хватался за ремень, а сам Кузьма охал и клялся всеми святыми, что ноги его больше не будет на Тишинке – только бы нос не отвалился. К счастью, нос остался на месте.

В один из морозных вечеров в дверь Большого дома осторожно постучали. Марья Васильевна, Стешка и Митро, игравшие за столом в лото, удивленно переглянулись.

– Кого в такой мороз несет? – пожал плечами Митро. – Стешка, открой.

Стешка с неохотой отложила мешочек с потертыми бочонками, закуталась в шаль и побежала в сени. Через минуту оттуда послышался ее радостный голос:

– Ах вы, мои дорогие, мои золотые, бралиянтовые! Владислав Чеславыч, Никита Аркадьич! Проходите, дорогие, рады вам! И вы, чаворалэ, заджяньте!

– Скубенты… – улыбнулась Марья Васильевна. Отодвинула карточку лото, поправила волосы и скомандовала выскочившей на стук младшей дочери: – Аленка, ступай, вели Дормидонтовне самовар гоношить.

Девчонка, блеснув зубами, кинулась в кухню. Митро сгреб в мешок бочонки лото вместе с карточками и зашарил ногой под столом в поисках снятых сапог. Обуться он не успел: из передней грянуло оглушительным басом:

– Здра-а-авствуйте, девы юные и непорочные-е-е!!!

Марья Васильевна рассмеялась:

– Вот ведь глотка луженая… В хор бы хоть одного такого. Эй, Никита Аркадьич! Сделай милость, умерь голосок! Стекла вылетят!

«Скубенты» уже входили в комнату. За ними протиснулись синие от холода Илья и Кузьма. Они наспех поздоровались со всеми и кинулись к печи.

– Мир дому сему-у-у! – снова загудел Рыбников, входя в двери и, по обыкновению, стукаясь лбом о притолоку. Студенту последнего курса консерваторского училища было всего двадцать, но из-за гигантского роста, необъятных кулаков и «стенобитного», по выражению Кузьмы, баса он казался настоящим атаманом Кудеяром. Ходил Никита Аркадьич в одном и том же старом, сером, расползающемся на швах сюртуке (зимой к нему добавлялась еще и куцая шинелька), всегда был голоден, никогда не имел денег и не знал, что такое печаль. Цыгане, к которым Рыбников захаживал запросто, прозвали его «Медведь-гора».

Из-за плеча Медведь-горы выглядывал Заволоцкий – тонкий голубоглазый мальчик со светлыми, нежно пушащимися над губой усиками. Поляк из Вильно, Заволоцкий заканчивал курс фортепьяно у самого маэстро Донатти, но средств на оплату учебы хронически не хватало. В Вильно к отцу, судебному следователю, шли слезные письма, в ответ на которые иногда приходило несколько ассигнаций, но гораздо чаще – такие же слезные жалобы на отвратительное положение дел и нерегулярную выплату жалованья. Кроме Владислава в семье было семеро детей, и надежда русского фортепьянного искусства вынуждена была бегать по урокам за пять рублей в месяц. Немногим лучше дела обстояли у Рыбникова, который иногда пел в хоре церкви великомученика Георгия и ссужал друга деньгами. Когда же наступали черные дни полного безденежья, приятели садились сочинять драматическое воззвание к матери Рыбникова – попадье-вдовице в Смоленскую губернию. Попадья была уверена, что единственное чадо учится в Москве в семинарии, и исправно высылала деньги, на которые двое друзей-студентов жили безбедно в течение целой недели.

Видимо, в этот раз смоленская попадья оказалась особенно щедра: Рыбников потрясал пакетами с пряниками и конфетами.

– Вот, фараоново племя, – гуляем! Заволоцкий, где ты там? Доставай сердешную!

Бутылка зеленого стекла была преподнесена Марье Васильевне с поясным поклоном:

– Не извольте отказать, сударыня! Этого года наливочка, от матушки.

– Вот угодил, дорогой мой! – обрадовалась Марья Васильевна. – Эй, Алена, Стешка, кто-нибудь там! Бегите за Глашей, за тетей Таней. Вот рады будут! Да вы садитесь, молодцы, сейчас все девки наши сбегутся!

«Молодцы» устроились на диване, растирая красные, замерзшие руки. Их окружили молодые цыгане:

– Что-то давно вас видать не было, Никита Аркадьич. К маменьке ездили?

– В ниверситете-то все слава богу?

– А вы нам «Кольцо души-девицы» споете? С фигурой наверху? Сейчас гитару принесу!

– Отстаньте, ироды, – басовито хохотал Рыбников, – хоть согреться дайте! Вот этих (энергичный кивок в сторону Ильи и Кузьмы) в трактире встретили, так, черти египтянские, даже выпить не дали. «К нам, к нам, у нас есть…» А Заволоцкий опять стих сочинил! Всю ночь свечку жег, для Настасьи Яковлевны лично…

– Никита… Перестань сейчас же, как не стыдно… Митро, не слушай его!

Третий гость пока не сказал ни слова. Сидя в уголке дивана, он с интересом поглядывал на цыган. Его черные, блестящие глаза из-под густых бровей не улыбались. Худое, нервное, очень смуглое лицо было бы привлекательным, если бы не мрачная мина «печального демона», как выразилась Стешка. Он так же, как и Рыбников с Заволоцким, был бедно одет, и черный потрепанный сюртук был основательно протерт на локтях.

– Никита Аркадьич! – Стешка затеребила Рыбникова за рукав. – А что это с вами за господин? Как звать-величать-то?

– Ах я, башка осиновая! – спохватился Рыбников и вскочил так стремительно, что чуть не опрокинул диван со всеми сидящими на нем. – От холода последнее воспитание выстудило, право слово! Марья Васильевна, Митро, барышни, рекомендую – Иван Николаевич Немиров, наш добрый приятель.

Немиров без улыбки встал, раскланялся.

– Тоже скубент, стало быть? – уточнила Марья Васильевна.

– Ну, что вы – гораздо хуже, – со скорбным видом заметил Рыбников. – Ваня Немиров – художник. Тьма таланта и грош дохода.

– Никита, прекрати, – нахмурился Немиров, и сразу стало заметно, что он очень молод – не больше двадцати.

– А нам это без вниманья, – улыбнулась Марья Васильевна. – У нас любой гость мил да дорог. К самовару прошу, господа ненаглядные.

– Митро, а что же Настасья Яковлевна? – улучив минуту, спросил Рыбников. – Все еще нездорова?

– Плоха, Никита Аркадьич, плоха, – неохотно отозвался Митро. – Не выходит.

– Вот жалость! – огорчился студент. – А я ведь специально притащил этого князя Тьмы, – небрежно кивнул он в сторону Немирова. – Ему, видишь ли, нужна модель из народа. Лавры Крамского не дают покоя, а рисовать кабацких девчонок ему уже прискучило, да и капризны эти этуали сверх меры… Неужто совсем худо?

– Говорю – не выходит. Вот разве что к вам спустится? Стешка, сбегай, покличь.

– Без толку, – поморщилась Стешка. – Не пойдет.

– Иди, иди.

Стешка убежала.

– Про Сбежнева ничего не слышно? – еще тише спросил Рыбников.

– Не слышно, – глухо сказал Митро. – И слава богу. Пропади он пропадом.

Прошло больше месяца, но все цыгане помнили скандал, потрясший дом в тот вечер, когда пропала Настя. От Насти так и не смогли добиться ни слова: она свалилась в сильнейшей лихорадке и всю ночь прометалась в жару. У ее постели сидели Марья Васильевна и зареванная Стешка: Яков Васильев уехал с хором в ресторан.

А наутро грянула еще одна новость. Принес ее Кузьма, который примчался с Сухаревки, – мальчишка ворвался в залу Большого дома прямо в облепленных снегом валенках и дурным голосом завопил, что князь Сбежнев уехал из Москвы. Тут же сбежались цыгане, комната потонула в воплях, проклятиях и вопросах, Кузьму чуть не разорвали на части. Митро, дубася кулаком по столу, орал, что убьет проклятого мальчишку, если тот выдумал хоть слово. Кузьма бил себя в грудь и клялся всеми родственниками и святыми, что не врет. На Якова Васильева было страшно смотреть. Через несколько минут он вместе с сестрой мчался на извозчике в Копьевский переулок.

Увы, все подтвердилось. Особняк в Копьевском был заперт, цыган встретил сонный дворник, объявивший, что барин уехал ночью по срочному делу, куда – не сказал и велел не ждать. На осторожный вопрос Якова Васильева, не приходила ли вчера к барину молодая цыганка, дворник заявил, что никаких-таких цыганок он здесь не видал и, даст бог, не увидит до конца дней своих. В молчании брат и сестра вернулись на Живодерку.

В течение недели в Большом доме проходили заседания заинтересованных лиц. Предположения высказывались различные, но все они сводились к одному: барин одумался и пожалел отдавать сорок тысяч за хоровую цыганку. В конце концов это вынужден был признать даже Митро, до последнего защищавший князя. Марья Васильевна тоже все никак не могла поверить в вероломство Сбежнева и даже предприняла отчаянную поездку на Ордынку, к капитану Толчанинову. Но и Толчанинов, и маленький Никита Строганов были изумлены не меньше цыган и ничего вразумительного по поводу исчезновения своего друга сказать не могли. В качестве последнего средства Митро битых два часа угощал водкой в трактире дворника из Копьевского переулка, но тот даже во хмелю был тверд и непреклонен: барин уехал невесть куда, цыганки в особняке не было, а он – человек маленький и господские причуды разбирать не нанимался.

Стало очевидным, что внести ясность в происходящее может только Настя. Жар ее быстро прошел, но с постели она не вставала. Целыми днями лежала, отвернувшись к стене и закрыв глаза – непричесанная, неодетая, почерневшая. Цыгане ходили на цыпочках. Каждый, вошедший в Большой дом, едва поздоровавшись, спрашивал: как Настя? Марья Васильевна только разводила руками. Стешка не вылезала из Настиной комнаты. Стараясь расшевелить больную, она рассказывала той московские новости, напевала романсы, делилась сплетнями. Настя слушала ее молча, не открывая глаз. Если и разжимала губы, то лишь для того, чтобы попросить: «Уйди, ради бога». Стешка спускалась в залу и ревела в кольце цыган:

«Ничего не хочет! Есть не хочет, пить не просит, не поет, не плачет, гитару под самый нос сую – отпихивает… Ну, что мне делать? Ну, что, дэвлалэ, ну, что… Ух, попадись мне только Сбежнев этот! Пес паршивый, я его на лоскутья своими руками порву! Кто ж знал, что она его так любила?!»

Цыгане только переглядывались.

Положение осложнялось еще и тем, что посетители осетровского ресторана сорвали себе голос, требуя к столикам «несравненную Настю». Раз за разом Яков Васильевич объяснял, что звезда хора серьезно больна и петь не может. Но поклонникам Насти этого было мало, и они целыми компаниями являлись в дом на Живодерке, желая лично справиться о здоровье «божественной». Доходы хора, утратившего сразу двух ведущих солисток (Зина Хрустальная не появлялась в Москве с ноября), заметно упали. Кое-как выручали Илья и Варька, давно освоившие весь репертуар хора и густо обросшие почитателями. В ресторан уже специально приезжали «на Смоляковых», ахали, слушая хватающий за сердце тенор некрасивого хмурого парня, восхищались бархатным голосом его сестры, просили все новых и новых романсов. Якова Васильевича беспокоило лишь одно: за полгода пребывания Ильи в хоре он так и не смог добиться от него улыбки на публику.

– Пойми, парень, люди повеселиться пришли, – терпеливо объяснял он, – отдохнуть, себя показать, деньги швырнуть цыганкам. А ты перед ними стоишь, как дух нечистый. Поёшь веселое, а лицо – будто всю родню похоронил. Трудно тебе зубы показать?

– Забываю я, Яков Васильич… – бурчал Илья. Открыто пререкаться с главой хора он не смел, но в душе был твердо уверен: делать из себя скомороха на потеху барам он не будет. Пускай Кузьма им скалится, да Митро, да девки – им привычно. А он, Смоляко, – ни за что, пусть лучше недоплатят. Без этого тошно.

Гости понемногу отогрелись, разговор стал оживленнее, а торжественно внесенный Дормидонтовной самовар был встречен дружным возгласом восторга. Все – и студенты, и цыгане – собрались за большим столом. Чай разливала Марья Васильевна, расписные чашки с позолотой плыли по рукам. Кузьма и Митро, весело переглянувшись, взялись за гитары, Стешка поставила на серебряный поднос самую большую чашку и тронулась с ней к Рыбникову:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый гостя выпить просит!

Выпьем за Никиту, Никиту дорогого,

Свет еще не создал красивого такого!

Под общий смех Рыбников пригубил чай и картинно положил на Стешкин поднос вместо ассигнации огромную воблу:

– На здоровье дорогим хозяевам! – и внезапно загремел так, что дрогнули оконные стекла и задребезжал фарфор: – Мно-о-о-огая лета!

– Чашки! Чашки мои! – Марья Васильевна шутливо замахнулась на хохочущего Медведь-гору. – Ума ты лишился, Никита Аркадьич? Посуда дорогая, старинная, от твоей голосины полопается еще! Что я дочери в приданое пущу?

Чуть поодаль Немиров донимал настороженного, как еж, Илью:

– Я ведь прошу совсем немного… Как тебя зовут – Илья? Чудесно, а я – Иван, можешь сразу на «ты», без церемоний…

– Не положено, – сомневался Илья. – Вы – барин все-таки.

– То-то и оно, что все-таки, – поморщился Немиров. – Тятенька имел скобяную лавку в Старом Осколе… Ну, не об этом речь. Я тебя очень прошу – посиди покойно несколько минут, я хочу сделать наброски. Будет интересно… Настоящий цыган из табора… У тебя, видишь ли, очень характерный типаж.

Илья пожал плечами, сел так, как просил чудной барин, – на полу, положив гитару на колени и поджав под себя ноги. Хотел было сказать, что у них в таборе гитар не водилось: никто не умел на них играть, да и как прикажете возить ее с собой – в бричке, к оглобле привязавши? Но, подумав, Илья промолчал. Пусть господа тешатся.

Стешка вытащила из вазы самый большой пряник. Впилась в него зубами, с набитым ртом напомнила:

– Владислав Чеславыч, стих обещали…

Заволоцкий вспыхнул. Сидящий рядом Рыбников добродушно ткнул его кулаком:

– Спой, светик, не стыдись… Не мучь общество.

– Да я… в общем-то и не… Так, сущая безделица… – смущенно пояснил Заволоцкий. – Просто вдруг пришли в голову какие-то глупейшие строчки. Право же, даже неловко читать.

– А если я попрошу-у-у? – сладко сощурилась Стешка.

От ее кокетливой гримаски бедный студент покраснел еще гуще и забормотал что-то о собственной безнадежной бездарности и злоупотреблении благожелательностью друзей. Потребовались дружные уговоры всех присутствующих, прежде чем Заволоцкий, отчаянно конфузясь, вышел на середину комнаты и начал читать.

После первых же строчек в комнате воцарилась тишина. Чуть слышно потрескивали дрова в печи. Отблески свечей дрожали на паркете, поблескивали синие морозные узоры на окнах. Негромко звучал голос Заволоцкого:

Как хочется хоть раз, последний раз поверить…

Не все ли мне равно, что сбудется потом?

Любви нельзя понять, любви нельзя измерить, —

Ведь там, на дне души, как в омуте речном.

Проглянет солнца луч сквозь запертые ставни,

И все еще слегка кружится голова.

По-прежнему звучит наш разговор недавний,

Под струнный перебор звучат твои слова…

Не нужно ничего – ни слез, ни сожалений.

Покоя никогда мне больше не вернуть.

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть…

Дочитав последнюю строку, бледный Заволоцкий осторожно поднял глаза на Стешку. Но, к его великому изумлению и негодованию, цыганка не удостоила его даже взглядом. Она с открытым ртом смотрела через его плечо. Недоумевая, студент обвел глазами цыган и увидел, что все они как один уставились на что-то за его спиной. Заволоцкий обернулся.

В дверях залы стояла Настя. Даже в полумраке залы было заметно, как сильно она похудела. С осунувшегося лица лихорадочно блестели запавшие глаза. Под резко обозначившимися скулами лежали тени. Небрежно заплетенные косы, как растрепанные смоленые веревки, висели до колен. Настя молчала. Молчали и цыгане. Звенящую тишину внезапно разорвал гулкий звук: это упала с колен Ильи на пол гитара.

– Осторожнее, черт… – машинально сказал Митро. И, опомнившись, кинулся к сестре: – Настька! Дэвла! Ну… как ты? Как ты, девочка? Ты… зачем встала-то?

– Добрый вечер всем, – тихо произнесла Настя. Слабо улыбнулась. Под ошеломленными взглядами цыган подошла к Заволоцкому:

– Владислав Чеславович, вы это свои стихи читали? Что за прелесть… По-моему, куда лучше, чем раньше.

– Настасья Яковлевна… – растерянный Заволоцкий взял ее за руку, коснулся губами запястья. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо… Хорошо. Это наши дурни вас напугали? – Настя снова улыбнулась. – Я давно уж и не больна, все прошло. Ой, да гостей-то много! Никита Аркадьич, и вы, барин, – здравствуйте. Давно что-то не захаживали. К маменьке ездили или экзаменья сдавали?

– Черт возьми, как я рад вас видеть! – смущенно проворчал Рыбников, поднимаясь и беря Настю за обе руки, утонувшие в его огромных ладонях до самого локтя. – Как ваше драгоценнейшее? Вы изрядно перепугали всю живодерскую общественность. Помилуйте, разве можно так себя вести?

– Да уж простите меня, дуру, – в тон ему повинилась Настя, присаживаясь на диван. – В самом деле – распустилась… А какие стихи-то чудесные, Владислав Чеславович! Особенно вот это – про глубину речную… Давайте из этих стихов новый романс сделаем!

Бледный от счастья Заволоцкий теребил в пальцах край сюртука и бормотал, что ради бесценнейшей Настасьи Яковлевны он готов не только романс, но и кабацкую песню сотворить из собственного опуса. Стешка сидела надутая. Цыгане взволнованно переглядывались. На лице Митро появилась недоверчивая улыбка. Илья, сидящий на полу, жадно, во все глаза смотрел на Настю.

Вот уже месяц, как он не видел ее. Месяц – с того самого проклятого вечера, когда у ворот княжеского особняка отказался от своего слова. Слышал, конечно, о ней – от Варьки, от забегавших в дом цыган, знал, что больна. Иногда настоящий смертный ужас подкатывал к горлу – вдруг помрет… Илья вспоминал молитвы, заходил в церковь на углу, до рези в глазах смотрел в темные, неласковые лики святых, пробовал молиться – не выходило, неумелые просьбы застревали в горле. А потом, ночами, чуть не выл, вспоминая – по кому сохнет, из-за кого умирает Настька. Ведь любила же князя, проклятая! Любила, дрянь, любила, потаскуха, любила, подстилка барская, любила… Так любила, что не боялась ни отца, ни хора, сама средь бела дня ходила к нему… Если б он, Илья, раньше знал про то – шагу бы к ней не сделал. И тут к горлу подступала нестерпимо горькая, до слез, обида. За что же Настька так обошлась с ним? Он ведь не просил… Не бегал за ней, не докучал, ничего не хотел, душу не мотал всякой любовной чепухой… Зачем же обманывать было, клясться, что любит, что согласна уехать с ним? Неужто просто хотела позабавиться? При мысли об этом темнело в глазах, Илья до боли вжимался лицом в подушку, шептал самые страшные ругательства, какие только знал… А перед глазами, хоть режься, стояло бледное лицо с мокрыми от слез глазами, растрепанные косы, дрожащие губы… Вставал, крестился, пил воду в сенях. Помогало, успокаивался. Ненадолго.

Сколько раз он представлял себе их встречу. Сколько раз уверял себя, что в сторону ее не повернется, не взглянет даже, уйдет, как только увидит… И вот – сидит и смотрит, как дурак, во все глаза! А она, проклятая… Как будто его тут нет вовсе. Сидит и разговаривает с Рыбниковым, и манит к себе Митро с гитарой, и смеется над Стешкиными глупостями, и… и как будто не было ничего.

Цыгане, смеясь и подталкивая друг друга, сгрудились возле рояля, за который важно уселся Рыбников:

– Послушайте, Настасья Яковлевна! – он рассыпал по клавишам рыдающее арпеджио, вполголоса запел: – «Как хо-о-очется хоть раз, последний раз поверить…» Так?

– Да нет, Никита Аркадьич. Мне по-иному слышится… – Настя облокотилась на рояль, тихо напела: – «Любовь нельзя понять, любо-овь нельзя измерить…» Выше, понимаете? Тогда за самое сердце берет.

– Любопытственный термин… – буркнул Рыбников, беря мощное фермато. – Но что-то гениальное в этом есть… Эй, Заволоцкий! Автора на сцену! Хватит краснеть, дуй сюда! Как, по-твоему, будет ли сдиезированный соль-минор должным образом «забирать за сердце»? «Любо-о-о-овь нельзя понять…»

– Боже правый, да не так! – раздосадованно сказала Настя. – Митро, поди сюда! Ну, ты-то понимаешь, что я хочу? Играй!

По лицу Митро было отчетливо видно, что он понимает еще меньше Рыбникова, но готов играть что угодно – лишь бы Настя не загрустила снова. Взяв гитару, он наугад взял несколько аккордов, и, к изумлению всех присутствующих, Настя радостно воскликнула:

– Да, так! Еще! Играй еще!

Вскоре и самовар, и пряники были забыты. Молодые цыгане, усевшись возле рояля, жадно следили за схваткой Рыбникова, Митро и Насти. Мелодию для новоиспеченного романса подобрали довольно быстро, спели несколько раз под одобрительное покряхтывание присутствующих. Стешка уже сорвалась было звать Якова Васильевича на прослушивание, но Настя снова забеспокоилась:

– Нет… Опять не то что-то… Владислав Чеславыч! Господин сочинитель! Нельзя ли еще строчечку? Сюда бы припев хорошо, просто сам просится!

– Но… как же? – растерялся Заволоцкий. – Матка боска, не слишком ли будет длинно?

– А вы еще что-нибудь про глубь речную. Это самое красивое, – серьезно сказала Настя. Свечи тронули оранжевым отсветом ее лицо, заблестели в глазах. Она стояла в двух шагах от Ильи, и на какой-то миг ему даже показалось – вот-вот взглянет… Но она не обернулась. Выжидательно смотрела на смущенного студента: – Пожалуйста, Владислав Чеславыч! У меня уж и первая строчка есть! Что, если так: «Пусть эта глубь – безмолвная…»

– Пусть эта даль – туманная… – неуверенно продолжил Рыбников из-за рояля, и Настя восхищенно закивала. Вдвоем они уставились на Заволоцкого, который, нахмурившись и раскачиваясь на пятках, напряженно думал.

Цыгане боялись и рот открыть и лишь завороженно следили за качанием «господина сочинителя», сопровождающимся невнятным бормотанием:

– Размер совсем другой… Меняется рифма… С женской на мужскую… Черт знает что… «Пусть эта глубь – безмолвная… Пусть эта даль – туманная…» Хорошо, черт возьми! – он перестал качаться, обвел цыган загоревшимися глазами. – Настасья Яковлевна, а что, если так – «сегодня нитью тонкою связала нас судьба»?

– Правильно! – хором закричали Рыбников и Настя. – А дальше?

– Твои глаза бездонные… – подсказал, усмехнувшись, Митро.

– Твои стихи бездарные… – буркнул в рифму Рыбников, но на шутника гневно обрушились всей компанией, и он, замахав руками, завопил: – Отстаньте, вражьи дети! Дальше вам любой раёшник сложит! Твои глаза бездонные – и губы твои алые! И руки твои белые! И грудь твоя безмерная… прощенья просим у дам-с… Ну же, Заволоцкий! Кто из нас, в конце концов, пиит?

«Пиит» наконец добился внимания, перекричав поднявшийся в комнате хохот. Он заявил, что если некоторые варвары и неучи закроют рот, то он прочтет почти сложившийся в голове вариант припева.

Настя отчаянно замахала руками на цыган, и стало тихо. Заволоцкий, запинаясь, прочел:

Пусть эта глубь – безмолвная, пусть эта даль – туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба!

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие…

Заволоцкий запнулся, виновато пожал плечами. Цыгане все как один подались к нему, чувствуя – рождается что-то небывалое. Настя сжала ладони, как на молитве. Рыбников сморщился, словно от сильнейшей боли, застонал:

– Ну давай же, Владька! Давай, сукин сын! Сущий пустяк остался! «Твои глаза бездонные, слова твои обманные и эти песни звонкие…»

– Свели меня с ума… – вдруг раздалось с пола.

Тишина. Чье-то тихое «ах…»

– Не подойдет так? – хрипло спросил Илья.

Вокруг молчали. Илья видел два десятка ошеломленных взглядов, буравящих его. Еще месяц назад он сквозь землю бы провалился от такого внимания к своей персоне. А сейчас видел лишь черные, лихорадочно блестящие глаза Насти. Впервые за вечер она повернулась к нему.

– Ура! Браво! – грянул Рыбников. – Недурно пущено! Илья, да ты, оказывается, тоже поэт!

– «Судьба – с ума»… Довольно слабая рифма, – нахмурился Заволоцкий, но профессиональная критика утонула в радостном гаме.

Вся компания кинулась к роялю, но Митро с грохотом захлопнул крышку и, перекрыв своим басом взрыв возмущенных голосов, заорал, что романс должен пойти только под гитару, а петь должен только Илья.

– Настька! Ну скажи ты им, скажи сама! Кто лучше Смоляко споет?

– Никто, – хрипло сказала Настя, глядя в темное окно. – Илья… окажи милость.

За мерзлыми стеклами летел снег. Красные язычки свечей дрожали, отражаясь на крышке рояля. Где-то в глубине дома мерно тикали часы. Перебивая их, чуть слышно всхлипывала гитара Митро. Негромко, вполсилы звучал голос Ильи:

Не нужно ничего – ни слов, ни сожалений,

Былого никогда нам больше не вернуть,

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть.

Пусть эта глубь – безмолвная, пусть эта даль – туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума…

Если бы это пение услышал Яков Васильев, Илья вылетел бы из хора в тот же день. Не хватало дыхания, голос срывался, пересохшие губы дрожали. Он пел, глядя поверх голов цыган в синее, покрытое ледяной росписью окно, словно со стороны слыша собственный голос. Впервые за полгода, проведенные в хоре, он видел, ясно видел то, о чем пел. Стояла перед глазами черная речная гладь, подернутая седым туманом, мутным пятном светился огонь на дальнем берегу. Даже холодную прибрежную сырость Илья ощущал всей кожей, и молчание воды, и лунный обманчивый свет, и бездонную, стылую глубину реки. И стояло перед глазами бледное лицо с двумя черными ямами глаз. Настя… Настя… Настя… Почему, за что? Что он сделал, чем обидел ее? За что…

Гитара смолкла. В комнате повисла тишина. Илья стоял с опущенной головой. Больше всего хотелось повернуться и выйти вон.

– М-да-а-а… – нарушил тишину задумчивый голос Рыбникова. – Это, пожалуй, будет посильнее «Невечерней»… Как вы думаете, Настасья Яковлевна… Настасья Яковлевна?!

Илья вскинул голову. И успел заметить лишь мелькнувший подол черного Настиного платья. Закрыв лицо руками, она молча метнулась вон из комнаты. Хлопнула дверь. Стешка, ахнув, вскочила было, но нахмурившийся Митро поймал ее за рукав:

– Сиди, дурища…

– Мы ее расстроили, – огорченно сказал Заволоцкий. – Не нужно было разводить эту вселенскую печаль, она еще нездорова…

– Нет, брат, тут другое, – Рыбников ожесточенно поскреб в затылке. – Да-а-а уж… Ну что ж, Илья, давай еще раз? Репетнем? Что-то ты, душа моя, петухов пускать начал.

– Не буду, – процедил сквозь зубы Илья. И, не замечая обиженного взгляда студента, ушел на диван. Там присел рядом с художником, про которого в пылу сочинительства все забыли.

Немиров, за весь вечер не проронивший ни слова, торопливо чиркал сточенным карандашом по бумаге. Илью он даже не заметил. Тот осторожно поднял с пола упавший листок бумаги. Усмехнулся, рассмотрев собственную физиономию с тем самым выражением на ней, которое Яков Васильев называл «всю родню похоронил». Получилось очень похоже. Заинтересовавшись, Илья глянул через плечо Немирова.

Даже в небрежном, сделанном на скорую руку наброске легко узнавались Настины черты. Фигура, одежда были изображены легкими торопливыми линиями – художнику явно не хотелось задерживаться на них. Зато, казалось, половину листа заполняли огромные, широко раскрытые глаза. Черные глаза Насти, полные слез. Художник захватил тот момент, когда она, стоя у рояля и сжав ладони, слушала новорожденный романс. Илья в тот миг не смел и взглянуть на нее. «Твои глаза бездонные, слова твои обманные…» – снова вспомнилось ему. Сглотнув вставший в горле ком, он хрипло сказал:

– Хорошо вышло…

– Ты находишь? – рассеянно отозвался Немиров, стирая пальцем какой-то ему одному заметный недостаток на рисунке. – Редкой красоты девушка, мой друг… Несомненно, в ее лице есть что-то библейское… Что с ней? Она, кажется, страдает от любви? С нее нужно писать Агарь в пустыне… Наверное, я буду просить ее позировать.

– А это куда денете? – кивнул Илья на рисунок.

Студент, опустив карандаш, изумленно взглянул на него. Усмехнулся краем губ. Илья отвел глаза. Понизив голос, попросил:

– Продайте, барин. Вам на что, вы еще нарисуете… Сколько хотите?

– Изволь, – Немиров протянул ему набросок. – Возьми в подарок. А ты, я вижу, всерьез…

– Чепуха! – оборвал его Илья, поспешно пряча за пазуху рисунок. Чувствуя, что художник улыбается, быстро встал и вышел из комнаты.

В сенях было темным-темно. На ощупь перебирая сваленные на лавке кожухи, Илья никак не мог найти свой. Вытащив один, растерянно повертел его в руках, пожал плечами. Пошел с кожухом в кухню, всю залитую луной.

Тусклые лучи просеивались сквозь искрящуюся ледяную роспись окон. Свет голубыми полосами лежал на полу, высвечивая каждую соринку. От окна тянулась длинная тень, и Илья замер на пороге, узнав Настю. Она стояла у окна, кутаясь в шаль. Водила пальцем по серебристым оконным узорам. Лунный свет дрожал на ее волосах. Она не слышала, как вошел Илья, и продолжала что-то рассматривать сквозь черный, оттаявший кружок на стекле. Илья сделал шаг, другой. Старая половица скрипнула под каблуком. Настя резко повернулась. На ее лицо упала тень, но Илья успел заметить – она плачет.

– Ты?.. – хрипло спросила она. Невольным движением подняла руку к лицу.

– Я. – Илья отвернулся. Ждал – думал, Настя кинется прочь, убежит, как недавно… Но она не шевелилась. Глядя в пол, Илья чувствовал ее испытующий взгляд. Что сказать? И нужно ли говорить что-то? «Как хочется хоть раз, на несколько мгновений…» Наконец тихо произнес: – Ты не плачь. Он, Сбежнев… может, еще вернется.

Молчание. Илья поднял голову. И вздрогнул, увидев кривую, неестественную усмешку на лице Насти. Она беззвучно смеялась, а лицо ее морщилось, словно от боли. По щекам бежали слезы. Испугавшись, не лишилась ли девушка ума, Илья шагнул было к ней, но Настя отпрянула.

– Знала, что дурак… – сдавленно сказала она, – но что сволочь такая!..

И, не договорив, выбежала в сени. Дробный, удаляющийся перестук каблуков. Хлопнувшая наверху дверь. Тишина.

Илья постоял немного у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Затем медленно вытащил из-за пазухи свернутый набросок Немирова. Не глядя, изорвал его, сунул обрывки в печь, натянул на одно плечо чужой кожух и, споткнувшись на пороге, вышел из кухни.

Глава 10

По ночной Живодерке гуляла февральская метель. Белые смерчи поднимались выше заборов, снег летел косыми полосами. Низкие домики замело до самых окон. Время перевалило за полночь, и обитатели улочки давно спали. Горело лишь маленькое окно в домике Макарьевны.

На кухне за столом сидели Варька, Кузьма и хозяйка дома. Свеча, вставленная в горлышко старой бутылки из-под мадеры, отбрасывала на лица цыган шевелящиеся тени. Насупленная Макарьевна пыталась вязать носок. Кузьма вертел в пальцах ржавый гвоздь, смотрел в пол. Варька всхлипывала, вытирая глаза полотенцем. Никто не утешал ее. За печью трещал сверчок. Ветер визжал и бросался на оконные рамы.

– Не знаю я, что с ним… Ничего не пойму… На дворе ночь-полночь, метель, а его где носит? Ушел, ни слова не сказал. И так вторую неделю уже!

– Будет он докладываться, как же! – проворчала Макарьевна, подцепляя спицей упавшую петлю. – Что он у тебя – подлеток сопливый? Двадцать лет парню, дело известное. Кралю себе завел, только и всего.

– Да?! – вскинулась Варька. – Если так, я в церковь пойду и сто свечек Богородице воткну! На здоровье, пусть бегает!

– Так что ж ты маешься?

– А то! – Варька смолкла. Шумно высморкалась в полотенце, уткнулась подбородком в кулаки. Свеча треснула, уронив каплю воска. По стене метнулся сполох света. – Злой, как черт, ходит. Разговаривать совсем разучился. Целыми днями сидит, молчит, в стену смотрит. Даже гитару не мучит. Даже на Конную не идет! Второго дня Конаковы приходили, звали, так отказался. А чуть вечер – за ворота, и нет его всю ночь. И вчера тоже под утро явился! У меня уже терпеж лопнул, сунулась к нему, спрашиваю: «Где ты был?» В «Молдавии», говорит, с цыганами сидел. Да какая «Молдавия», когда трезвый, как архиерей! Врет, и сам видит и знает, что я вижу, а все равно врет. Сроду у нас такого не было!

– А чего ж ты хочешь? – удивилась Макарьевна. – Чтоб он тебе про свою кралю со всех сторон обсказал? Ты – девка, тебе ни слышать, ни думать про такое не годится. А его дело холостое, пусть гуляет. На то и молодость дана. Вот когда я еще у покойника-батюшки в Устюгах жила…

– Может, мне знать и не годится, – с горечью отозвалась Варька, – только что это за краля, после которой человек с родной сестрой разговаривать не хочет? Какая от нее радость? Ей-богу, лучше бы женился.

– Жени-и-ился… – усмехнулась Макарьевна. – Уж с этим хомутом успеется, не беспокойся. Тебе-то что за радость с невесткой грызться?

– Нет, я бы не грызлась, – Варька вздохнула. – У них бы дети пошли, и я бы с ними хоть возилась…

– У, куда! Еще со своими навозишься.

– Ай, чепуха… Кузьма! А ты что молчишь? С тобой разговариваю!

– А что я? – Кузьма выронил гвоздь, захлопал глазами. – Что я-то? Я же совсем ничего не знаю!

– А мог бы и знать, – Варька придвинулась к нему. – Макарьевна правду говорит, я – девка, сестра, мне он не скажет, а тебе… Друзья же вы! Неужто ни словом не обмолвился? Где его нелегкая по ночам носит?

– И понятья никакого нету… – поежился Кузьма.

Варька недоверчиво сощурилась.

– Что – и не спрашивал ты ни разу?

– Я еще жить хочу. – Кузьма нагнулся, отыскивая на полу гвоздь. – Илюха и раньше не сахарный был, а теперь совсем… И не вяжись ко мне с этим, сто раз говорил! Всю плешь уже проела.

– Нету у тебя плеши.

– Нет, так скоро будет от такой жизни. – Кузьма отвернулся, умолк.

Макарьевна сердито застучала спицами. Варька, приблизив к самой свече мокрое от слез лицо, задумалась.

Внезапно Кузьма поднял голову.

– Стучат, кажись.

– Взаправду? – Макарьевна отложила вязанье, повернулась к двери. – Да нет, парень, послышалось. Ветер это.

– Стучат, – упрямо повторил Кузьма.

Теперь прислушались все трое. Сквозь визг ветра донеслись удары. Варька и Кузьма одновременно вскочили.

– Явился, что ли? – растерянно пробормотала Варька.

– Рано, – заявил Кузьма. – Наверное, из Большого дома кто-то. Варька, живо нос вытри, сейчас петь побежим.

– Боже святый, хоть льда, что ли, приложить… – Варька кинулась в сени.

Макарьевна, прихватив на всякий случай кочергу от печи, отправилась открывать. Кузьма пошел за ней.

Дверь в сенях сотрясалась от ударов ветра. Стук больше не слышался. Макарьевна с трудом отодвинула щеколду, настороженно спросила:

– Кого черти среди ночи несут?

– Макарьевна, я это… Пусти, ради бога… – послышался глухой голос. – Уморилась стучать.

У порога по колено в сугробе стояла заметенная снегом фигура. Макарьевна прищурилась, заслоняясь ладонью от ветра. Недоуменно сказала:

– Прости, милая, не признаю. Ты чья будешь-то?

– Ольга… – вдруг тихо сказал Кузьма за ее спиной. – Дэвлалэ… Ольга, ты?

– Это я, чаворо. Впустите… пожалуйста.

– Господи Исусе, святые угодники! – всполошилась Макарьевна. – Да заходи! Заходи живее, дура! Откуда ты? Откуда? Что стряслось? Кузьма, неси освещение!

Кузьма метнулся в кухню, вернулся со свечой. Неровный свет упал на темное, исхудавшее лицо пришедшей. Это была молодая цыганка, закутанная до самых глаз в серую, грубую шаль. Поймав испуганный взгляд Макарьевны, она усмехнулась углом посинелых губ. Знаком приказала Кузьме опустить свечу, и пятно света упало на ее огромный живот.

– Вот и все. Больше ничего с собой не взяла.

– Так это правда? – внезапно осипшим голосом спросила Макарьевна. – Правда, доченька?

Цыганка кивнула. Закусила нижнюю губу, и по ее впалым щекам поползли слезы.

– Пешком с самого Сивцева Вражка шла, все ноги отстудила… Метель…

– Одурела, девка?! – завопила Макарьевна. – Хоть бы утра дождалась да извозчика взяла, ты же тяжелая, бестолочь!

– Денег нет… – Ольга вдруг качнулась, неловко ухватившись за косяк. Черная прядь волос выпала из-под платка, заслонив ей глаза.

Макарьевна, ругаясь, схватила цыганку за плечи и повлекла в глубь дома. Кузьма остался стоять в сенях, растерянно почесывая в затылке. Из темноты на цыпочках вышла Варька. Шепотом спросила:

– Слушай, кто она?

Кузьма протяжно вздохнул. Варьке пришлось потеребить его настойчиво за рукав, требуя ответа, тогда он неохотно выговорил:

– Вот, значит, как вышло… Это Ольга. Жена… Митро.

Варька ахнула. Из горницы доносилось ворчание Макарьевны, слабый голос пришедшей. За дверью пронзительно визжал ветер.

Варька знала эту историю. Еще в первые дни своего пребывания в хоре она простодушно спросила у Стешки, отчего Митро, которому шел двадцать восьмой год, все еще не женится. В ответ Стешка сделала круглые глаза, прижала палец к губам, потащила Варьку в темный закуток под лестницей и уже там страшным шепотом поведала историю «этой потаскухи» – жены Митро.

…Ольга была из тульских цыган, пела с сестрами в хоре и там, в трактире, во время выступления, попалась на глаза Митро, бывшему в Туле по «лошадиным делам». Двадцатилетний Митро, увидев высокую красавицу с неласковым взглядом темных глаз, звонко и сильно выводящую «Не томи, не спрашивай», потерял голову. Через неделю в Тулу приехали сваты от семьи Васильевых, через месяц в Москве сыграли свадьбу. Ольга тут же запела первые партии и начала пользоваться бешеной популярностью у гостей хора на зависть Зине Хрустальной. Особенно ей удавались протяжные русские песни, и слушать «Ништо в полюшке не колышется» и «Не шумите, ветры буйные» съезжалась половина московского купечества. К тому же Ольга прекрасно плясала: перенять ее плавную, живую «венгерку» так и не смогла ни одна из хоровых цыганок. А в один из вечеров в ресторане Осетрова появился Прокофий Игнатьевич Рябов – русоголовый богатырь с косой саженью в плечах, старший сын знаменитого купца-промышленника Игнатия Рябова.

Прокофий Рябов был известен среди москвичей не менее своего папаши-толстосума, но слава его была иного рода. У всей Москвы на устах была история годовой давности, когда выходящего из трактира Рябова сбила бешеная тройка. Кубарем отлетевший в сугроб Рябов не пострадал, но осерчал сверх меры. Тут же, даже не отряхнувшись, голыми руками разорвал упряжь на саврасой лошаденке какого-то извозчика, взвился верхом, галопом нагнал тройку и остановил ее, вцепившись мертвой хваткой в задок саней. Вскоре в придорожный сугроб с воплями полетели и ямщик, и седок. Рябов же вскочил в тройку, по-разбойному свистнул и умчался, успев на ходу бросить горсть рублей владельцу савраски.

Это происшествие надолго сделало Прокофия Игнатьича героем. А затем последовали и другие события, восхищенно передававшиеся из уст в уста по всей Москве. То Прокофий Рябов на спор боролся с медведем на Ходынском поле; то нес на плечах через весь Охотный ряд десятипудовых братьев Разорёновых, купцов первой гильдии; то поднимал, даже не крякнув, владимирского тяжеловоза на Конной площади; то один выходил «на кулачки» против «стенки» разгуляевских фабричных. На его огромной ладони запросто можно было танцевать – что и проделывали раз за разом цыганки васильевского хора. Рябов сажал их по три на каждую руку и носил по трактиру под восторженные вопли всех присутствующих, оглушительным басом подпевая хористкам: «Гей вы, улане!»

Прокофий Игнатьевич был щедр, без счета дарил цыганкам кольца и ассигнации, любил сам петь с хором, неплохо играл на гитаре и был своим человеком в Большом доме. Никто, даже все подмечающие старухи-цыганки, не видели, чтобы он уделял жене Митро больше внимания, чем остальным солисткам. Никто не замечал, чтобы он делал ей особенные подарки, искал встреч наедине. Никто не знал, когда они успели сговориться. И поэтому громом с небес грянуло известие о том, что Ольга сбежала от мужа к Рябову.

Эта весть мгновенно облетела Москву. Сухаревка гудела. В считаные дни стало известно, что Рябов всерьез намеревался обвенчаться с Ольгой, но та не пошла на это, поскольку была венчана с Митро. Старик Рябов, услышав о случившемся, встал на дыбы, загрозил лишением наследства, и отец с сыном разругались насмерть. Прокофию пришлось снять дом в Сивцевом Вражке, водворить туда Ольгу и жить с ней «во грехе».

Митро, до последнего момента не догадывавшийся ни о чем, был потрясен. Первый месяц после ухода Ольги он ходил черный и злой, ни с кем не разговаривал, много пил, пропадал в публичных домах на Пироговке, и даже Яков Васильевич не пытался удержать его дома. Кто-то из цыган однажды увидел Митро сидящим в трактире вместе с Прокофием Рябовым. Но разговор, состоявшийся между ними, так и остался в тайне: Митро никому не рассказал о нем. Имени Ольги он больше никогда не произносил. Но и жениться во второй раз не захотел, как ни настаивала, ни сердилась и ни плакала Марья Васильевна. Хоровые цыгане, справедливо рассудив – не век же ему сохнуть по потаскухе, начали водить в Большой дом своих дочерей, сестер и племянниц, но Митро в упор не желал замечать невест. В конце концов его оставили в покое: «Захочет – сам найдет».

Так прошло семь лет. Ольга жила с Рябовым в Сивцевом Вражке – кажется, в любви и согласии. Прокофий, несмотря на уговоры купеческой родни, так и не пожелал вступить в законный брак с подходящей особой своего круга. Ольга родила ему троих дочерей, но все трое умерли во младенчестве. С цыганами она больше не виделась. Иногда хоровые встречали Ольгу на улице – одетую по последней моде, в шляпе, собольем салопе. Отворачивались, быстро проходили мимо.

Неделю назад по Москве прокатилась страшная весть: тридцатилетний Рябов, богатырь и могута-человек, умер от глупейшей простуды – через три дня после того, как напился ледяного кваса в парной Сандуновских бань. Панихиду служили в церкви на Арбате, куда съехалась вся родня. Ольгу, беременную на последних сроках, видели у гроба. На поминки она не пришла…

– Им-то, наследникам, Ольга зачем? – Кузьма задумчиво чесал в затылке. – Там их человек сорок сбежалось на рябовские тысячи. Небось, кровная родня, им все отойдет, а с Ольгой он невенчанным жил. По закону, ей ничего не положено. Если бы хоть дети были…

– Как же они ее выпустили-то? – пробормотала Варька. – На сносях, среди ночи, через всю Москву… Да еще в метель такую!

– А кто она им? Цыганка… Небось, еще боялись, что она отступного потребует.

– И потребовала бы! Она с ним, как жена, семь лет жила! Ребенка донашивает! Что, дите им тоже не нужно?

Кузьма с сожалением посмотрел на взъерошенную Варьку.

– Очумела ты? Да кому оно нужно? Прокофий Игнатьич старшим сыном был, ему все лавки-магазины да дом на Остоженке отошли бы. Если Ольгино дитя законным признать, то остальная родня вся в дураках окажется. Вот они ее и выставили. – Кузьма сквозь зубы выругался. – Хоть бы дня дождались, христопродавцы.

– Что же теперь будет? – прошептала Варька. – Как же ей…

Кузьма не успел ответить. Снаружи послышалось глухое топанье: кто-то отряхивал на пороге валенки от налипшего снега. Затем ударили в дверь. Кузьма и Варька переглянулись.

– Дэвлалэ, еще-то кого несет?

– Я открою. – Кузьма взялся за щеколду. Дверь открылась, и в сени, стряхивая с головы снег, шагнул Митро.

– Лачо бэлвель [43]… – пискнула Варька.

Митро молча кивнул. Мельком взглянул на замершего с открытым ртом Кузьму и, не раздеваясь, пошел в горницу. Варька перекрестилась, торопливо поймала за рукав шагнувшего было следом Кузьму:

– Нет, ты не ходи туда. Лучше дверь закрой, сквозит. Ох-х… – она медленно прислонилась к стене, взялась за виски. – Приехала кума, да не ведала куда.

…В горнице Макарьевна запалила лампу. Красный круг света лег на выщербленные половицы, вполз по лоскутному одеялу на кровать, остановился на измученном, худом лице Ольги. Она больше не плакала, но дышала тяжело и хрипло, обеими руками держась за грудь. То и дело ее сотрясал сухой кашель, к которому Макарьевна прислушивалась с беспокойством. Ворча, она вытащила из-за печки мешочек сушеных трав, поставила самовар, достала деревянный туесок с медом.

– Да ты простыла вся, милая. В уме ты – с тяжелым животом по метели скакать? Утра дождаться не могла?

– Ты бы слышала, как они орали… – не открывая глаз, сказала Ольга. – Визжали, как поросята недорезанные… особенно невестки. «Ни гроша не получишь, судиться станем, по Владимирке пойдешь, оторва!» Я ни одного платья, ни одной шали взять не успела. Денег у меня не было. То, что Прокофий Игнатьич дарил – отобрали. Вроде люди не бедные, а каждое колечко пересчитали! Я перед уходом даже серьги из ушей вынула и им бросила. Думала – побрезгают, не возьмут… нет, гляжу – ползают, собирают. Тьфу… И в кого эта гнилая порода? Прокофий Игнатьич – он другим был…

Она снова заплакала – без рыданий, без всхлипов. Макарьевна тяжело вздохнула.

– Ладно уж, девка… Плачь не плачь – не вернешь.

– Никогда не хворал… ничем не болел… – сдавленно говорила Ольга. – Всякое утро на снегу со своими приказными боролся. Пока каждого головой в сугроб не воткнет – не уймется. Такой шалый был, хуже дитяти малого. Все ждал, когда я разрожусь. Бог, говорил, троицу любит, троих детей прибрал, четвертого нам оставит. И вот…

Скрипнула дверь. В комнату вошел Митро. Макарьевна ахнула:

– Господи Исусе! Дмитрий Трофимыч! Ты это… ты зачем?

Митро не ответил. Из-за мохнатого овчинного кожуха его широкоплечая фигура казалась еще огромнее.

– Митро? – хрипло, без удивления спросила Ольга.

– Да, я. – Он помолчал. – Здравствуй.

– Здравствуй.

Тишина. Юркнувшая за печь Макарьевна испуганно поглядывала то на Ольгу, то на застывшего у порога Митро. На всякий случай украдкой придвинула к себе ухват. Сверчок, казалось, заскрипел еще громче. Вьюга сотрясала оконные рамы.

Митро в последний раз провел ладонью по волосам, стряхивая тающий снег. Неловко стянул кожух, бросил его на лавку. Оставляя за собой мокрые следы, подошел к кровати.

– Что, плохо совсем?

– Плохо. – С минуту Ольга молчала. Ее глаза не мигая смотрели в темный потолок. Митро ждал, стоя рядом. – Ты прости, что я сюда пришла. Завтра уйду.

– Куда?

– В Тулу поеду, к своим.

– Не надо. – Митро сел на край постели. – Я, конечно, советовать не стану. Но подожди хотя бы, пока родишь. Долго еще?

– Месяц. И денег нет.

– Про деньги не думай. Я не нищий.

– А я – нищая. – Ольга с трудом поднялась на локте. Спутанные волосы упали на ее лицо, она отвела их, пристально посмотрела на Митро. – Думаешь, смогу взять у тебя?

– Отчего же нет? – с натяжкой усмехнулся он. – Вроде венчаны.

– Вспомнил… – Ольга вновь откинулась на подушку. На ее лбу выступили бисеринки пота. Худая, костлявая рука потянулась ослабить ворот.

– Знаешь что, Митро… Уходи. Спасибо тебе, прости меня, но… уйди. Ради бога.

Митро встал. Молча, зацепившись плечом за косяк, вышел из горницы. Ольга отвернулась к стене. Из-за печки за ней со страхом следила Макарьевна. Когда за Митро захлопнулась дверь, в горницу вбежали Варька и Кузьма. Последнего немедленно отправили на двор за дровами, Варька вызвалась готовить липовый отвар, Макарьевна сосредоточенно смешивала в ступке гречишный мед со смородиновой настойкой. Никто даже не заметил, как вернувшийся из Старомонетного переулка Илья тенью проскользнул в свою горницу.

Утром следующего дня Варька насела на Илью:

– Зайди к ней, хоть поздоровайся.

– Не пойду! – уперся он. – Много чести – здороваться с этой… Она Арапо всю жизнь спортила!

– Тебе какое дело? Они сами меж собой разберутся! А Ольга, между прочим, нам родня. Она нашего отца знала и маму помнит.

– Врешь! – недоверчиво встал Илья.

– Да чтоб наши кони сдохли! Она же из Тулы, откуда мама была. Зайди к ней!

Илья, пожав плечами, тронулся к двери.

Утром Ольге стало немного лучше, но встать ей Макарьевна не позволила. О том, чтобы ехать в Тулу, не могло быть и речи: сухой кашель не прекращался, липовый отвар лишь ненадолго сбил жар.

Илья вошел в горницу. Не без любопытства взглянул на лежащую под лоскутным одеялом цыганку. Волосы Ольги были распущены и закрыли собой всю постель, спадая до пола. На Илью поднялись лихорадочно блестящие черные глаза.

– Т…явэс бахталы, – поздоровался он.

– Здравствуй. – Ольга знаком велела ему подойти. – Дэвлалэ… Вылитый отец. Его цыгане Бэнго [44] звали. Ты меня совсем не помнишь?

Илья пожал плечами.

– Моя сестра Сима за твоим дядькой замужем.

– Сима? – начал припоминать Илья. – За дядей Колей? В Туле живут?

– Ну, слава богу, вспомнил. – Ольга слабо улыбнулась. – Вот уж не думала, что у Бэнго дети в хоре петь будут.

Илья тут же счел нужным сообщить, что основные доходы у него – с Конной площади, что тут они недавно и весной скорее всего уедут. Ольга слушала, кивала, иногда задавала вопросы – нравится ли в хоре, хватает ли денег, не сватается ли кто к Варьке, вспоминала общих родственников. Илья уже не спешил уходить. Отвечая на вопросы Ольги, он пристально всматривался в ее изможденное, восковое лицо с сизыми кругами возле глаз, пытался понять – что такого в этой цыганке, что Митро до сих пор не найдет себе никого лучше? Мягкий, чуть хрипловатый голос Ольги сразу же понравился ему. Очень красивыми показались руки, лежащие поверх одеяла, – узкие в запястьях, с длинными, тонкими, почти прозрачными пальцами. Большие блестящие глаза. Волосы… Да. Не дурак Рябов был. Да и Митро тоже.

– Может, тебе нужно чего? – неожиданно спросил он. – Ты скажи…

Ольга внимательно посмотрела на него. Илье почудилась усмешка в ее полуприкрытых глазах. Покраснев, он добавил:

– Родня как-никак. Друг друга держаться должны.

– О, да ты настоящий цыган. – Ольга улыбнулась уже в открытую, хотела что-то сказать, но, давясь кашлем, упала в подушки. Илья растерянно отступил. Вбежавшая в горницу Макарьевна повелительным жестом указала ему на дверь.

Прошло несколько дней. Хуже Ольге не становилось, но и лучше – тоже. Целыми днями она лежала в постели, безропотно пила приготовленные Макарьевной отвары, содрогалась от приступов кашля. Ночью, мечась в жару, просила пить, днем дрожала от озноба. Митро больше не приходил. Другие цыгане, уже знавшие о том, что потаскуха-Ольга ни с чем, голая, босая и беременная, вернулась на Живодерку, демонстративно перестали заходить в гости к Макарьевне. Имени Ольги никто вслух не упоминал, о ней не говорили, но то одна, то другая цыганка, оглядываясь, ловила в сенях за рукав Варьку и шепотом расспрашивала: как она? В самом ли деле готовится рожать? Правда ли, что Митро заходил к ней, собирался убить, и только Макарьевна не дала свершиться смертному греху? Варька злилась, отмахивалась: «Дуры! Ничего не скажу! Зайдите да спросите у нее сами!»

Однажды в сенях ее остановила Настя.

– Как Ольга?

– Да не очень хорошо, – растерянно ответила Варька. – Ты, если хочешь, зайди к ней… а?

– Да нет, – на минуту Настя задумалась. – Ты, если что понадобится, сразу ко мне беги. Я Митро передам. А то он ведь сам теперь удавится не зайдет… Понятно?

– Понятно, – вздохнула Варька. Рассказывать об этом разговоре она никому не стала.

Как-то раз Ольга попросила:

– Мне бы книжку какую-нибудь… Макарьевна, нет у тебя?

– Я достану! – вызвался Кузьма. Натянул кожух, схватил шапку и унесся на Тишинку.

Илья, опустив гитару, изумленно разглядывая Ольгу, спросил:

– Ты грамотная? Училась?

Потрескавшиеся губы Ольги дрогнули в улыбке.

– Еще в Туле. Два года при церкви обучалась. Учена не много, но читать хорошо умею. Когда с Прокофием Игнатьичем жила – много прочла. Его-то нету целыми днями: то в присутствии он, то в лавке, то с покупателями в трактире, – а мне скучно. Он мне много книжек приносил, и с картинками, и серьезные. Раз сочинение графа Толстого приволок, уж я мучилась-мучилась с ним! Две недели сидела, а там еще и по-французски! Бросила, нет, говорю, Прокофий Игнатьич, не могу, воля ваша. А он, лиходей, хохочет-заливается… – глаза Ольги наполнились слезами.

Тут, к счастью, прибежал Кузьма, возбужденно потрясающий растрепанной книжонкой:

– Вот! Дорогущая вещица, пятнадцать копеек отдал, а продавец, жила такая, полтину без пятака просил. Я насмерть торговался, чуть весь голос к чертям не сорвал. Господина Гоголя сочинение, «Вечера на хуторе» называется, нервным барышням читать не следует! Вот только выходного листа и конца нету… И середину малость крыса поела да бросила – видать, не понравилось ей. Будешь читать, Ольга?

– Буду. – С постели протянулась исхудавшая рука. – О, да это интересно! Хотите – вслух стану?

Заинтересованные цыгане с готовностью придвинулись ближе. Илья даже позвал из кухни сестру, но явившаяся вместо Варьки Макарьевна решительно отменила чтение вслух:

– Ты в своем уме, Олька? И так в чем душа держится, прозрачная вся. Устанешь, опять ночь промечешься. Хочешь читать – читай сама. А вы, голота, брысь отсюда!

«Голота» нехотя потянулась к двери. Макарьевна заботливо поправила Ольге подушки, придвинула ближе керосиновую лампу, постояла рядом, подождав, пока цыганка устроится с книгой на краю стола, и лишь тогда ушла обратно в кухню.

– Вот если бы и мне читать… – с завистью сказал на другой день Илья.

Ольга, только что закончившая пересказывать ему и Кузьме «Ночь перед Рождеством», подняла брови:

– Совсем не умеешь?

Илья только вздохнул. В таборе, где никто не знал ни одной буквы и даже дед Корча сроду не держал в руках книжки, он не особенно мучился своей безграмотностью. Ему даже в голову не приходило сожалеть об этом. Но в Москве хоровые цыгане более-менее разбирались в грамоте, Илья видел книги у Митро и Насти, и даже Кузьма вполне сносно разбирал по складам названия вывесок. Сначала Илья считал, что выучится этому так же быстро, как игре на гитаре, но учитель азбуки из Кузьмы был никакой, а просить Митро или Настю было стыдно. Понемногу Илья смирился с тем, что, видно, придется ему помирать неученым, и даже убедил себя, что надобность в грамоте для ярмарочного кофаря невеликая. Но сейчас, жадно слушая приключения лихого кузнеца, оседлавшего черта, он снова пожалел о своей дремучести. Вот бы самому прочесть! Там, дальше в книжке, Ольга говорила, про русалок и колдунов… Да бог с ними, с колдунами, – хоть бы вывески читать!

– Хочешь, покажу?

– Взаправду? – недоверчиво спросил он. Тут же оглянулся на дверь. – Макарьевна заругается.

– А мы тихонько. – Ольга задумалась. Затем велела: – Принеси уголь из печи.

Илья вышел. Вернулся с огромной тлеющей головешкой. Ольга рассмеялась, закашлялась, замахала руками:

– Куда такое полено, дэвлалэ, маленький нужно! Ну ладно, садись сюда, – взяв головешку, Ольга начертила на скобленой половице две сходящиеся наверху палочки, соединила их в середине перекладиной. – Запоминай, чаво. Это – «аз»…

Вернувшаяся через час с базара Макарьевна застала в горнице замечательную картину. Ольга, подбоченившись, сидела в подушках и требовательно спрашивала у Ильи:

– Ну, какой из себя «аз»?

Илья, вспотевший и лохматый, мучительно чесал в затылке. Затем, радостно ударив кулаком по лбу, выпаливал:

– Шатер с перекладиной!

– Верно. А «буки»?

– «Буки» – купец Егорьев в картузе!

– «Веди»?

– «Веди»… Сейчас… Как же их, дышло им в зубы… А! Крендель на боку!

– Это что же здесь такое? – возопила Макарьевна, перешагивая порог. Взгляд ее упал на исписанный углем пол. Прямые и ровные буквы, выведенные Ольгой, перемежались скособоченными и шатающимися, как мастеровые в воскресенье, каракулями Ильи. Особенно ему не давались «буки», и изображения купца Егорьева в картузе тянулись неровными рядами до самой двери.

– Печенеги! Мыть кто будет?! Варька как проклятая всю субботу пол скоблила, а вы…

В Илью немедля полетела мокрая тряпка. Тот ловко увернулся, подхватил стертую головешку и вылетел из комнаты, на ходу бросив: «Спасибо, Ольга Ивановна!»

– И что ты удумала, ей-богу? – Макарьевна, шумно переведя дух, присела на край кровати. – Этого дьявола учить – что мертвого лечить. Одни босявки на уме.

– Ладно, Макарьевна, не бурчи. – Ольга откинулась на подушки. Чуть погодя медленно спросила: – Как ты думаешь… Прокофий Игнатьич мой – он в рай или в ад попадет?

– Знамо дело в рай, – осторожно сказала Макарьевна.

Ольга повернула голову. По ее бледной щеке вдруг поползла тяжелая слеза.

– А то, что он со мной… с чужой женой жил… Это разве ничего?

Макарьевна озадаченно умолкла, перебирая в лукошке клубки серой некрашеной шерсти. Ольга в упор, не мигая, смотрела на нее.

– Батюшка у него перед смертью был? – нашлась Макарьевна.

– Да, я звала.

– Исповедался? Святых тайн причастился?

– Да…

– Ну, и не мучайся, – авторитетно заявила Макарьевна. – В рай прямиком твой Прокофий отправился. Что за грех для мужика – чужая баба? Главное – покаяться вовремя. Подожди вот, сорок ден минет – и упокоится душа его в мире…

– А я?

Макарьевна, вздрогнув, выронила клубок. Подойдя к Ольге, озабоченно пощупала ее лоб. Та вдруг судорожно обхватила горячими руками запястье старухи.

– Макарьевна! Милая! Изумрудная! А я-то куда денусь тогда? Я-то, бог мой, как же? Мой грех при мне останется, я и на исповеди не откажусь! И не пожалею! Святый боже, как же мне… Как же я в аду-то… без него…

– Ума лишилась?! – рявкнула Макарьевна, с силой вырывая руку. – Да тебе до ада этого еще пять десятков, дуреха! Тебе о дитяти думать нужно, а ты, бессовестная… Бога не гневи! Лучше уж Илюху грамоте учи, все занятие, авось дурь из головы у обоих вылезет…

– Хорошо, хорошо… Не ругайся. – Блестящие от слез глаза Ольги смотрели в потолок. Длинные худые пальцы перебирали край одеяла. Из дальнего угла мрачно смотрел черный лик Спаса.

В тот же день Макарьевна объявила:

– Ей больше одной быть не нужно. Со дня на день рожать будет. Вы, черти, ей долго думать не давайте.

С этого дня Ольга ни на минуту не оставалась одна. То около ее постели сидела Макарьевна, стуча спицами и громогласно рассказывая сказки про попов и домовых; то Варька делилась с ней последними сплетнями, то бренчал рядом на гитаре Кузьма. Иногда Ольга поднималась на подушках и сама брала в руки гитару. Она играла забавные польки и гусарские вальсы, но быстро уставала, и часто Кузьма едва успевал подхватить гитару из ее ослабевших рук. Но чаще остальных с ней оставался Илья. Про себя он уже сто раз проклял тот день, когда ему взбрело в голову начать учиться грамоте. От «глаголей» и «ижиц» распухала голова. По ночам вместо племенных жеребцов, Настиных глаз и Лизкиной груди снились собственные кривые «азы» и «буки». Несколько раз терпение Ильи лопалось, и старый псалтырь Макарьевны летел в угол:

– Не могу больше, мозги уже вылезают! Не цыганское это дело – грамота. Пропади пропадом, пусть господа читают!

– Ну, ну… Успокойся. Подними книгу. Иди сюда. У тебя уже хорошо выходит… – увещевал с кровати слабый, то и дело прерывающийся голос.

Илья смущенно умолкал. Вставал, шел за псалтырем – и его мученье начиналось сызнова. В сенях насмешливым бесенком хихикал Кузьма, Варька смотрела с восхищением, Макарьевна недоверчиво качала головой, но не вмешивалась.

– Чем бы дите ни тешилось… Пусть хоть на картах гадать его учит – лишь бы про ад не заговаривала.

Ольга с каждым днем уставала все быстрее. Когда она с покрытым блестками пота лбом откладывала псалтырь, Илья поднимался, чтобы уйти. Иногда нарочно медлил, ожидая ставшей уже привычной просьбы: «Посиди со мной, чаворо». Его не тяготила эта просьба, и, оставаясь наедине с Ольгой, Илья не чувствовал ни капли смущения. Может быть, оттого, что она была на семь лет старше, а сейчас, больная, с изможденным лицом и сизыми кругами у глаз, выглядела на все сорок. Она, не задумываясь, звала Илью «чаворо» [45] и могла, как несмышленыша, погладить по голове, если он правильно прочитывал длиннющие слова вроде «бакалейная лавка» или «околоточный». К тому же Варька и Макарьевна, занятые по хозяйству, с радостью спихнули на него обязанность развлекать больную и вскоре уже напоминали сами: «Иди с Ольгой побудь, ей одной скучно».

Разговорами их общение можно было назвать с трудом. Обычно Илья молча сидел на подоконнике или на полу возле кровати и слушал, как Ольга вспоминает свою жизнь с Рябовым. Она заметно оживлялась во время этих рассказов. Вспоминала, как на Пасху Прокофий Игнатьич принес ей инкрустированную перламутром маленькую «гитарку»; как она пела для него «Матушка, что во поле пыльно», как он носил Ольгу на руках по их новому, еще пустому дому в Сивцевом Вражке, а она, уже беременная, пугалась и умоляла отпустить ее; о том, как они вдвоем катались с гор в Сокольниках, как опрокинулись сани и как она испугалась за Прокофия Игнатьича, а он, озорник и кромешник, хохотал так, что с елей сыпался снег. Илья слушал не перебивая, боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть появившуюся на бледных губах слабую улыбку и живой блеск глаз, сменявший лихорадочный, болезненный. Но через какое-то время Ольга спохватывалась сама. Бросала виноватый взгляд на Илью, опускала ресницы: «Ох, прости, чаворо… Замучила тебя своей болтовней. Расскажи лучше ты. Про табор, про родню расскажи. Неужели ты коней воровал?» Илья смущался, поскольку рассказывать был не мастер, да и чувствовал, что Ольге не интересны его таборные похождения. Через несколько неловких фраз разговор снова возвращался к Прокофию Игнатьичу.

Несколько раз Илья осторожно интересовался, что Ольга собирается делать после родов. В глубине души он был уверен, что Митро согласится взять блудную жену обратно – даже рискнув поссориться с матерью и Яковом Васильевым. Но Ольга твердо говорила: «Вернусь в Тулу, к своим». О своей недолгой жизни с Митро в Большом доме она вспоминать не любила. В ответ на вопросы Варьки (Илья о том же спрашивать не осмеливался) болезненно морщилась: «Что говорить… Дело прошлое».

Однажды разговор зашел о Насте. Ольга помнила сестренку мужа десятилетней девочкой. Узнав, что теперь по подросшей Настьке сходит с ума половина Москвы, она ничуть не удивилась.

– Ну, это мне сразу видно было, – погружаясь в воспоминания, заговорила Ольга. – Еще когда меня Митро первый раз в дом привел, стою я на пороге, смотрю на цыган… а они на меня… Страшно – все незнакомые, чужие, а мне двадцать лет всего. Тихо в доме так. И вдруг слышу – поет кто-то. Голосок вроде детский, а хорошо поет – сил нет! «Меня в толпе ты не узнала» – это модный тогда романс был, новый. Я и бояться забыла, кручу головой, не могу понять – где певица. Вдруг вижу – на четвереньках из-под стола лезет! Глазастая, ресничищи до полщеки, волосы копной, куклу за ногу волочит – малявка! Я сразу поняла – первая певица будет. Значит, красавицей выросла?

– Да… хороша, – нехотя отозвался Илья.

Ольга искоса взглянула на него.

– Раз хороша, отчего не сватаешь?

– Куда нам… – отмахнулся он. Хотелось сказать это как можно равнодушнее, но Ольга понимающе улыбнулась:

– Что так? За тебя отдать могут. Деньги хорошие имеешь, если захочешь – и дом купишь, в хоре первый тенор… Я слышала, как про Смоляковых в Москве рассказывают, только не знала, что это вы с Варькой. Да тебе сейчас только пригрозить, что из хора уйдешь, – и Яков Васильич Настьку не глядя отдаст.

Илья молчал. И вздрогнул от неожиданности, когда ладонь Ольги легла ему на плечо.

– Ты с ней самой не пробовал говорить?

Он пожал плечами, отвернулся. Вздохнул… и вдруг, сам не зная как, рассказал Ольге все. О том, как впервые увидел Настьку теплым осенним днем. О том, как лазил ночами на ветлу, чтобы только взглянуть на нее, как снились ему блестящие ее черные глаза и косы до колен. О князе. Об уговоре вдвоем бежать из Москвы. И обо всем, что случилось после.

Ольга слушала внимательно, не перебивая. Ее сухая горячая рука поглаживала Илью по плечу.

– Ну так что ж, – медленно выговорила она, когда Илья умолк, уставившись в пол. – Сбежнев, говоришь, уехал? Тебе и карты в руки. Сватай.

– Еще чего! – вспыхнул он.

Рука Ольги сползла с его плеча.

– А-а, вон что… – протянула она. – Не хочешь порченую брать?

– Не хочу, – зло сказал Илья. Ольга, откинувшись на подушки, в упор посмотрела на него.

– Что ж… Настоящий цыган.

Илья молчал. Он привык слышать эти слова как похвалу, но в голосе Ольги так явно сквозила насмешка, что Илья не смог даже глаз поднять на нее. К счастью, в горницу вошла Варька с кружкой травяного отвара. За спиной сестры Илья незаметно выскользнул за дверь.

Между тем к Живодерке подбиралась весна. Еще стояли морозы, еще мели мартовские метели, выл ветер, колотя по гудящей крыше сучьями ветлы, и под утро домики оказывались заметенными до окон. Но в полдень солнце уже поднималось высоко, снег пластами сползал с повлажневших ветвей деревьев, уже по-другому пахла кора старой ветлы, веселее делались лица живодерцев. Длинная, холодная, надоевшая всем зима шаг за шагом отступала.

На Масленицу солнце снопами било в окна. Слепящий свет весело дробился на грифах висящих на стене гитар. По полу скакали солнечные пятна, на осколок Варькиного зеркала нельзя было взглянуть. С улицы слышались песни и радостный гам: ребятишки катали из липкого снега последнюю бабу. С кухни доносилось шлепанье теста и мощные басовые раскаты Макарьевны, распевавшей «Гей, матушка-солдатушка». Варька, выставив из дома парней и подоткнув выше колен старую юбку, взялась мыть полы. Ольга, всю ночь накануне промучившаяся кашлем, лежала с закрытыми глазами, запрокинув серое, осунувшееся лицо. Варька с тревогой посматривала на нее.

– Ты бы хоть сейчас заснула, – с досадой сказала она, вытирая локтем потный лоб. – Поспи, сделай милость, пока блины дойдут, а то… Илья!!! Да чтоб тебе, куда ты?

Варька замахнулась тряпкой, и Илья, с грохотом ворвавшийся в горницу в облепленных грязным снегом валенках, едва успел отпрыгнуть назад, в сени.

– Варька, выйди! – не обидевшись, позвал он. – Там на улице Масленицу провожают!

– Ну вот, только мне и дела… – пробурчала Варька, снова нагибаясь к ведру. Но едва за братом захлопнулась дверь, она бросила тряпку и подбежала к окну.

Ольга слабо улыбнулась, глядя на то, как Варька, плюща нос, прижимается к запыленному стеклу.

– Что там, девочка?

– Масленицу несут! – Варька подошла поправить ей подушку. – Вот я тебя сейчас к окошку поверну, сама посмотришь.

По Живодерке валила веселая орава молодежи – мастеровые, фабричные девчонки, половые из трактира «Молдавия», девушки мадам Данаи, подмастерья из ткацкой, студенты, цыгане. Вышедший за ворота Илья увидел смеющиеся глаза Гашки Трофимовой в новой шали поверх полушубка, Ваньку Конакова в расстегнутом на груди кожухе, Стешку, откусывающую от сложенного «конвертиком» блина. Под ногами у взрослых вертелась детвора. Вдоль по улице неслась залихватская песня на мотив «Барыни»:

Ах ты, Масленица, Масленица,

Сударыня-Масленица!

Куда тебя, Масленица, посадить?

Чем тебя, Масленица, угостить?

В середине процессии Илья разглядел фигуры студента Рыбникова и Митро. Они несли на плечах чучело Масленицы. Сначала Илье показалось, что Масленица, как обычно, скручена из соломы и тряпок, но, приглядевшись, он заметил в чучеле некоторую странность. Оно вело себя необычайно бойко, вертелось по сторонам и вовсю размахивало руками и ногами – так что Митро, ворча, уже примеривался дать чучелу шлепок. Илья нахмурился, озадаченно потер глаза – и вдруг, хлопнув себя по коленям, расхохотался. На плечах Митро и Рыбникова восседал Кузьма, наряженный в вывернутую наизнанку овчину и подпоясанный мочалом. Его кудлатую голову венчал парик из соломы, перевязанный праздничным платком Макарьевны, который та тщетно искала все утро. Скуластая физиономия Кузьмы была разрисована жженой пробкой и сажей, намазанные свеклой щеки горели, как у самоварной бабы, а зубы сверкали в ухмылке. В руках Масленица держал целую пачку блинов и уминал их с завидным аппетитом, при этом почтительно отворачиваясь от Митро и капая маслом и сметаной точно на голову Рыбникову. Тот ревел:

– Эй, ты там, Масленица! Хватит жрать, сброшу не то!

– Ах, извиняйте, Никита Аркадьич! – сверху торжественно спускался золотистый, круглый, измазанный сметаной блин. – Извольте откушать, не побрезгуйте!

Блин целиком исчезал в огромной пасти Рыбникова, а Кузьма уже размахивал следующим. Увидев стоящего у ворот Илью, он заболтал ногами, требуя остановиться, и через всю улицу запустил свернутым вчетверо блином. Илья ловко поймал его, сунул в рот, поклонился:

– Спасибо, матушка Масленица!

– На здоровье, дорогой мой, не обляпайся, – важно ответил Кузьма.

– Илья, к нам! – закричали цыганки.

Илья дожевал блин и, перешагивая через осевшие сугробы, пошел к процессии. Оглушительно ревела гармонь в руках рябого Семки, фабричные девки приплясывали на ходу, стреляли глазами в ухмыляющихся цыган. Девушки мадам Данаи жались к тротуару, не очень уверенно подпевали Масленице. Неожиданно все остановились, толпа раздалась, расступилась изнутри, и Илья, протолкавшись к этому освободившемуся пятачку, увидел, как в середине его пляшет Настя. На ней было новое платье из светлого шелка, мечущееся из-под распахнутого полушубка. Красная шаль сползла с волос на шею, и черная растрепавшаяся коса прыгала на плече. Свежее, разрумянившееся лицо Насти сияло. Подбоченившись, она притопывала по-русски, как деревенская баба: снег комьями летел из-под ее сапожек. Солнце дробилось на ее золотых серьгах.

Ах ты, Масленица, Масленица,

Сударыня-Масленица!

Мы проводим Масленицу —

Колесом покатится!

Мельком она взглянула на Илью. Он неуверенно улыбнулся, шагнул было вперед, но Настя, не поздоровавшись, глянула куда-то через его плечо, блеснула зубами – и из толпы фабричных к ней медведем вылез рыжий ткач Еремка в драном зипуне. Настя серьезно поклонилась ему. Еремка смущенно хмыкнул, покраснел так, что не видно стало веснушек. Фабричные загоготали. Еремка ухнул, крякнул, бросил в снег потрепанный картуз – и затопал вокруг смеющейся Насти, взмахивая длинными рукавами, и не в склад не в лад заорал камаринского:

Эх, камаринский мужик,

Он бежит, бежит, бежит!

Сам подпёрдывает,

Штаны поддергивает!

Настя закружилась перед Еремкой. Она была совсем близко от Ильи: кисти ее шали мазнули его по лицу, но Настя, не заметив этого, еще пуще забила дробушки. Вокруг смеялись, кричали, хлопали в ладоши. Дурниной ревела гармошка. Маленькая Аделька из заведения мадам Данаи, повизгивая, отплясывала что-то вроде французской польки, и золотистые кудряшки подскакивали у нее на затылке. Настя со смехом схватила ее под руку, вдвоем они ухватились за Еремку, тот поймал за рукав высоченного полового с испитым сизым лицом, и вскоре по Живодерке закружился, запрыгал разрастающийся хоровод.

Настроение у Ильи упало. Он уже начал оглядываться, прикидывая, как бы поскорее выбраться из праздничной толпы, и вдруг увидел Варьку, сломя голову бегущую по Живодерке. Она была без платка, без полушубка, в едва накинутой на плечи шали, и Илья сразу же понял: что-то стряслось.

– Варька, куда ты?

Варька, не ответив ему, врезалась прямо в танцующую толпу. Растолкала всех, пробилась к Митро, повисла у него на плече и что-то взахлеб, сбивчиво зашептала. Митро молча слушал, и с его лица медленно сползала улыбка. Нахмурившись, он кивнул, сбросил Кузьму на руки Рыбникову и, не слушая возмущенных воплей обоих, быстро вышел из толпы.

С другой стороны улицы, оттесненная туда хороводом, к брату проталкивалась Настя. Шаль упала с ее плеч на снег. Илья, помедлив, поднял ее, но Настя даже не обернулась.

– Варенька! – тревожно окликнула она. – Что случилось?

Варька запнулась, неуверенно оглянулась на Митро. Тот хмурился, смотрел в землю.

– Ольга… Наша Ольга… Началось, кажется.

– Как?! Уже? Прямо сейчас?! – всполошилась Настя. – А Макарьевна там? За Колесихой послали кого-нибудь? Живо, бежим туда!

Она рванулась было с места – и остановилась. Выжидающе взглянула на Митро. Тот стоял не двигаясь, упорно смотрел на свои сапоги. Лицо Насти напряглось.

– Ты не пойдешь? – в упор спросила она.

Митро пожал плечами. Хмуро сказал:

– Ни к чему.

– Да ты с ума сошел, что ли? – отчаянно и звонко, так, что все обернулись на нее, закричала Настя. – Идем! Идем! Идем!

Она вцепилась в рукав брата, дернула раз, другой, топнула сапожком – и добилась все-таки того, что тот сделал несколько неохотных шагов. Варькина шаль мелькала уже у ворот. Настя ускорила шаг, таща за собой Митро и поминутно оборачивая к нему рассерженное и испуганное лицо. Илья с шалью Насти в руках шел следом. Сердце колотилось, как зажатый в кулаке птенец.

По дому плавали сизые пласты дыма. В первую минуту Илья испугался, что начался пожар. Но из дымной завесы вынырнуло сморщившееся, с зажмуренными глазами лицо Варьки. Она бежала к двери, держа в вытянутых руках чадящую сковородку. Сильно пахло горелым тестом.

– Макарьевна про блины забыла! – Варька, размахнувшись, отправила сковородку прямо в снег у крыльца. – Ольга закричала, она все бросила – и к ней… Фу-у-у… Дверей не запирайте.

Рванувшийся в дверь сквозняк затеребил ситцевую занавеску, сбросил со стола на пол обрывок газеты. Из горницы появилась Макарьевна. Ее всегда аккуратно повязанный платок был сбит набок, сморщенные руки суетливо мяли передник.

– Вас какие черти принесли? – закричала она на цыган. – На что вы тут сдались? Под ногами вертеться?

– За Колесихой послали? – перебила ее Настя.

– Послали, тебя не спросились… – проворчала Макарьевна.

Мимо с ушатом кипятка пробежала соседка – низенькая, круглая, как колобок, Аграфена. На припечке грелись полотенца. Из горницы доносились странные, низкие стоны. Илья, как завороженный, стоял у двери и вслушивался в них до тех пор, пока прибежавшая Варька не дернула его за рукав:

– Примерз, что ли? Нельзя тут. Идем на кухню.

В маленькой кухне не было никого. Возле печи стоял почти полный чугунок теста, рядом – повязанная тряпицей корчага молока. Занавеска слепила, как первый снег. Настя, бледная, большими шагами ходила по кухне. Илья подал ей шаль. Она взяла не глядя, торопливо набросила ее на плечи. Стоящий у порога Митро исподлобья взглянул на сестру.

– На кой черт ты меня сюда притащила? – тихо и зло спросил он. Настя метнула на него сердитый взгляд, отвернулась. Митро шагнул к двери.

– Бэш [46], – не оглядываясь, сказала Настя.

Митро, помедлив, послушался. Сел за стол, отвернулся к сияющему солнцем окну. Илья сидел на полу у стены, понимая, что он нужен тут еще меньше, чем Митро, но не мог заставить себя уйти.

– Чем меньше мы болтаем – тем ей легче будет, – хлюпнув носом, вспомнила Варька таборное поверье. – Давайте блины печь.

Она подбросила в лениво вспыхивающее красным светом нутро печи несколько поленьев. Настя, зашпилив косу в узел и повязавшись фартуком, подошла помогать. С улицы прибежал Кузьма. Замер на пороге, скользнул взглядом по сумрачным лицам цыган и поспешно полез на печь. Вскоре дверь хлопнула снова. Через кухню, не взглянув на цыган, быстро и озабоченно прошла Колесиха – известная всем Грузинам повивальная бабка. Варька, проводив глазами ее рваную лоскутную кацавейку, перекрестилась вслед.

Время тянулось бесконечно. Солнце уже ушло из окна, в кухне потемнело, по полу потянулись длинные вечерние лучи. Блины давно были готовы и горкой высились на припечке, но никто их не ел. Настя, за весь день так и не присевшая, то стояла у печи, скрестив руки на груди, то принималась мерить шагами кухню. И чего мечется, с досадой думал Илья, следя за тоненькой, кутающейся в шаль фигуркой. Кто ей Ольга? Ни тетка, ни сестра, ни невестка даже… Иногда их глаза встречались, и Настя досадливо пожимала плечами, отводила взгляд, словно говоря: «Нашел время…» Он тоже отворачивался.

Митро все так же сидел за столом, ссутулившись и глядя вниз. Иногда Настя, подойдя, трогала его за плечо. Митро вздрагивал, словно разбуженный. Поднимал глаза и смотрел на сестру чуть ли не с удивлением, словно не понимая, как и зачем они оба оказались здесь. Настя молча отходила, Митро снова опускал голову. Он не обращал внимания даже на женщин, которые время от времени вбегали в кухню, торопливо мыли руки, хватали полотенце или котелок с водой. Варька и Настя бросались к ним с вопросами, но женщины лишь отмахивались и сразу убегали обратно. С улицы доносились песни, пьяные голоса, рев гармоники – там все еще провожали Масленицу. То и дело уличный шум заглушался хриплыми, протяжными стонами из горницы. Они то умолкали совсем, то становились громче и мучительнее, перемежаясь сдавленными «О, дайо, дайо… дайори [47]…» Митро болезненно поморщился.

– Отчего она так кричит? – хрипло спросил он у сидящей напротив Варьки.

Та растерянно оглянулась на Настю, накрыла ладошкой кулак Митро, успокаивающе зашептала:

– Это ничего, ничего, Дмитрий Трофимыч, право слово, совсем ничего… Ей не впервой, дело известное. Долго, правда, что-то, но это же у всех по-разному бывает. Вот у нас в таборе одна цыганка, наша невестка, двое суток почти…

Варька не договорила. Из горницы донесся страшный грудной крик. Задрожали кружки в буфете, взвизгнула, прижав пальцы к губам, Настя. Митро вскочил, опрокинув табуретку, и Варька мертвой хваткой вцепилась в него:

– Митро! Дмитрий Трофимыч! Нельзя туда, нельзя!!!

– Да что ж это!.. – Настя решительно шагнула к двери. Но та вдруг распахнулась, чуть не сбив ее с ног, и к рукомойнику быстро прошагала Колесиха.

– Что, что, что? – кинулись к ней.

Повитуха, не отвечая, яростно терла руки. Ее плоское безбровое лицо напоминало злую маску.

«Почему такая розовая?» – машинально подумал Илья, глядя на воду, сбегающую в таз. И вздрогнул от тихого вскрика Насти. Та с ужасом смотрела на Колесиху. Повитуха подняла водянистые глаза, молча погрозила кулаком. Настя тут же умолкла, но продолжала испуганно смотреть на покрасневшую от крови воду в тазу.

– Тише! – вдруг вскочила Варька. Все обернулись к ней. В наступившей тишине послышался низкий и сердитый писк.

– Ой, мамочки… – раздалось с полатей, и из-под цветастой занавески высунулась взъерошенная голова Кузьмы. – Дите…

– Вестимо, дите, – проскрипела Колесиха, вытирая руки. – А вы кого ждали, окаянные? Енарала в орденах?

– Слава богу… – пробормотала Настя. Ее руки, стягивающие на груди шаль, мелко дрожали.

Митро стоял, отвернувшись к стене. К нему подошла Варька. Взяв за руку, подвела к столу, заставила сесть.

– Посиди, Дмитрий Трофимыч… Туда пока нельзя.

Колесиха ушла обратно на половину роженицы. Писк ребенка вскоре умолк, но вместо него все громче становились взволнованные голоса женщин. Настя прислушивалась, прильнув к дверной щели, но было видно, что разобрать слов она не может. Илья почувствовал, как в сердце снова кольнула тревога. Как назло, из горницы больше никто не приходил. Слышались приглушенные голоса, мягкий топот ног, суета. Что-то вдруг со звоном разбилось, хлопнула дверь в сенях. Выглянув в окно, Илья увидел, как по темнеющему двору, переваливаясь на коротких ногах, бежит Аграфена.

– Куда она? – спросили сзади. Оглянувшись, Илья увидел стоящего за своей спиной Митро. Илья беспомощно пожал плечами, уже точно зная: происходит что-то страшное.

Настя бросилась к двери, рванула ее на себя и исчезла в темных сенях. Никто не решился следовать за ней. Вскоре до цыган донеслись ее вопросы: «Что Ольга? Как она? Да скажите мне!» Затем вдруг голос Насти умолк.

Из сеней послышались шаги. В кухню, тяжело переступив через порог, вошла Макарьевна. Илья увидел ее сморщенное, растерянное, залитое слезами лицо. Она сразу пошла к Митро. Тот медленно встал ей навстречу.

– Что?.. – начал было он. И умолк.

– Поди туда, Дмитрий Трофимыч, – всхлипнула старуха. – Поди. Кон… кон… кончается она.

– Ты в своем уме? – тихо спросил Митро.

– Аграфена за попом побегла. Бог даст, поспеют. Ты иди к ней, Дмитрий Трофимыч. Христом-богом прошу, иди. Прости ее, помирает ведь… Не бери греха на душу! Ежели она…

– Звала она меня? – вдруг перебил ее Митро. На его лбу сизыми жгутами вздулись жилы. Макарьевна умолкла, со страхом глядя на него. – Спрашиваю тебя… звала?

– Да нет… нет, кажись…

– Я не пойду. – Митро опустился на табуретку, положил на столешницу белые в суставах кулаки. Лицо его пряталось в тени.

– Побойся бога, Трофимыч, – прошептала Макарьевна. – Помирает… Не держи сердца, иди, прости ее…

Митро молчал. В тишине отчетливо слышалось его тяжелое дыхание.

– Макарьевна, иди туда, – наконец глухо сказал он. – Если спросит – скажи, что… давно простил. А нет – значит, нет.

Макарьевна зажмурилась. По ее сморщившемуся лицу снова побежали слезы. Она хотела сказать что-то еще, но, взглянув на Митро, резко махнула рукой и вышла.

Илья уткнулся лицом в колени. Слез не было, но и смотреть на это тоже не было сил. Вскоре до него донеслись осторожные шаги и чуть слышный скрип двери – это потихоньку выбирался из кухни Кузьма. На другой половине кто-то громко заплакал. На дворе взвизгнула калитка, тягучий голос спросил: «Сюда, что ли?» – и сорочий говорок Аграфены угодливо затараторил: «Сюда, батюшка, сюда! Ручки обмыть не угодно ли?» Быстрые шаги в сенях, шелест одежды, хлопанье дверей. Снова тишина.

Внезапно Илья услышал странные звуки. Они доносились не из-за стены, а были где-то здесь, совсем рядом. Недоумевая, он поднял голову.

В кухне было уже совсем темно, а зажечь лампу никто не догадался. В окно пробивался свет месяца. В его сером луче Илья разглядел Варьку, стоящую у стола рядом с Митро. Тот сидел согнувшись, уронив голову на кулаки. Его широкие плечи вздрагивали. Варька гладила его по голове. Свет месяца блестел на ее мокром от слез лице с закушенными губами: Илья видел, что сестра едва удерживается, чтобы не разрыдаться самой. Поймав его взгляд, Варька резким движением подбородка приказала брату выйти. Он поспешно поднялся и юркнул за дверь.

В сенях было еще темнее. Илья осторожно, стараясь не задеть что-нибудь впотьмах, прошел к двери в горницу, из-под которой выбивалась полоса света. Осторожно просунул голову внутрь. Возле постели, на которой лежала Ольга, суетились Колесиха и соседки. Поп, покряхтывая, натягивал через голову епитрахиль, спрашивал что-то об исповеди и причастии. На вошедшего Илью никто не обратил внимания.

Первым делом ему бросился в глаза жгут из окровавленных полотенец, валяющийся в лоханке. Илья поспешно отвернулся, подошел к постели. Увидел бледное лицо Ольги с закрытыми глазами, на котором застыло выражение болезненного недоумения. Макарьевна, всхлипывая, прилаживала в ее изголовье горящую свечу. Свеча не держалась, падала, капая воском на затоптанный пол. Сильно пахло кровью и ладаном. Илья долго смотрел, как Макарьевна безуспешно пытается установить свечу. Затем повернулся и, неловко споткнувшись на пороге, вышел.

В сенях он торопливо открыл дверь на улицу, и в лицо дохнуло сырым холодом. Сразу стало легче дышать, провалился саднящий комок в горле. Полоса лунного света протянулась по полу. Встав у стены, Илья прижался спиной к ледяным бревнам. Из горницы доносился плеск воды, причитания. Затем забасил поп. «Пафнутий, из Георгиевской…» – машинально подумал Илья.

Рядом прошелестело платье. Илья скосил глаза. Из темноты блеснули белки чьих-то глаз.

– Настя?

Настя не ответила. Сделала шаг, и серый свет упал на ее лицо. Она не отстранилась, когда Илья обнял ее за плечи.

– И хорошо, наверно, что умерла, – низким, незнакомым голосом сказала она. – Все равно идти ей было некуда. К Митро назад она ни за что бы не пошла. А в Тулу… не нужна она там никому. Ни отец, ни мать не примут… Отрезанный ку… ку… кусок….

Илья почти не слышал того, что говорит Настя. Он с бьющимся сердцем сжимал ее худенькие плечи, уже касался губами ее волос, уже брал в ладонь хрупкое запястье. «Права Ольга была… Любую возьму! Плевать, что с князем была, кому какое дело… Уедем, никто не узнает…» Он уже собрался было сказать все это, но Настя вдруг, словно очнувшись, ахнула и с силой толкнула его в грудь. Одним прыжком оказалась на пороге. Обернувшись через плечо, отчаянно крикнула:

– Да иди ты к черту от меня! Ненавижу тебя! Ненавижу! – и кинулась за порог. Звонко, на всю улицу стукнула калитка.

Илья постоял немного на крыльце. Затем вернулся в дом, плотно прикрыл за собой дверь, так что сени вновь погрузились в кромешную тьму, на ощупь нашел кованый сундук Макарьевны, покрытый домотканым половиком. Сел на него и долго сидел в темноте, обхватив руками колени. Рядом то и дело хлопала, выплескивая желтый свет, дверь, бегали бабы, прошел усталый отец Пафнутий. Илью, сжавшегося на сундуке, никто не замечал. Он видел, как из кухни вышел Митро, как он вызвал из горницы Макарьевну и что-то спросил у нее. Выслушав ответ, кивнул и медленно пошел через двор на улицу.

В темной кухне у окна стояла Варька.

– Пхэнори [48]… – войдя, тихо позвал Илья. Варька не ответила.

Илья зажег свечу, подождал, пока выровняется прыгающий язычок пламени. Взяв с тарелки холодный блин, медленно начал жевать. Только сейчас он понял, как страшно, до тошноты хочется есть. Варька молчала, комкала в пальцах занавеску. На залитой луной улице чей-то хмельной бас во всю мочь орал: «Светит месяц, светит ясный». За печью скрипел сверчок.

– Не ходи сегодня никуда, – вдруг сказала Варька, не оборачиваясь. – Не ходи, Илья. Грешно…

Илья, опустив блин, недоумевающе смотрел на сестру. Потом вдруг понял, о чем она.

– Сдурела? – кровь бросилась в лицо.

Варька молчала. Илья коснулся ее плеча. Она резко оттолкнула его руку, отвернулась и быстрыми шагами вышла из кухни.

Ольгу хоронили в первый день Великого поста. После похорон Макарьевна собрала у себя поминки, но за столом сидели лишь Аграфена с Колесихой, Илья, Варька и Кузьма. Из Большого дома не пришел никто. А вечером, когда бабы ушли и зареванная Макарьевна перетирала посуду, в дом постучали. Вошла нахмуренная, бледная Марья Васильевна. Едва поздоровавшись с растерянно вставшими из-за стола цыганами, потребовала:

– Покажите байстрючку.

Макарьевна, одними губами прошептав «Боже, помоги…», метнулась в горницу. Вышла с рогожным, отчаянно ревущим кульком. Марья Васильевна умело и быстро распеленала новорожденную. Недоверчиво осмотрела темно-коричневый сморщенный комочек с черным пухом волосенок.

– Хм… Цыганка вроде.

– Самая что ни на есть, – торопливо подтвердила Макарьевна. Марья Васильевна искоса взглянула на нее. Макарьевна вздохнула, с жалостью поглядела на сучащую ногами девочку.

– Дите ж ни при чем, Васильевна.

– Ну да, – недовольно сказала цыганка. – Вот и… этот… так же говорит. И добро бы хоть его дочь была, а то… тьфу… И в кого он такой?

Она смерила Макарьевну сердитым взглядом, поудобнее перехватила пищащий кулечек и понесла его в Большой дом.

Ночью на Живодерке поднялся ветер. Он глухо гудел в ветвях деревьев, гнал по небу рваные клочья облаков. Когда сук большой ветлы особенно сильно ударил в окно на втором этаже, проснулась Стешка.

– Боже праведный… – сонно пробормотала она. – И ночью покоя нету… Настька, ты спишь?

Сестра лежала рядом, с головой накрывшись одеялом. Казалось, спала. Стешка спустила босые ноги с постели, подошла к окну. С минуту молча смотрела на пустую темную Живодерку. Затем вздохнула, перекрестилась, повернулась было, чтобы снова забраться в постель… и внезапно замерла, словно навостривший уши заяц. Из-под одеяла доносились тихие всхлипы. Ахнув, Стешка совершила невероятный прыжок от окна прямо на кровать:

– Настька! Ты что?

Нет ответа. Лоскутное одеяло сотрясалось. Стешка круглыми от ужаса глазами смотрела на него. Затем схватилась за край и дернула.

– Что ты? Настенька… Лачинько [49]… Приснилось что-то, да? Водички принести? Мать позвать? Ставни закрыть?

– Ох, отвяжись… – простонала Настя, таща одеяло на себя.

Стешка воздела руки к потолку:

– Вот говорила я! И мать говорила! И Глафира Андреевна! Зачем только потащилась туда! Теперь вот из-за этой Ольки воешь, а кто она нам? Шлюха, и больше ничего, хоть и померла! Как только совести хватило сюда рожать явиться! Всем голову заморочила… Митро вон прямо от Макарьевны в заведение к Данайке убежал, а чего там хорошего? Теперь неделю дома не жди, Яков Васильич всем за это баню устроит, а мы чем виноваты… Ну, Настенька, ну скажи, чего принести? Чего хочешь? Хочешь, пойду Дормидонтовну разбужу и велю самовар поставить? Конфетки мятной хочешь? У меня есть, необсосанная…

– Отста-а-ань… – Настя ударила кулаком в подушку. – Спи…

– Заснешь с тобой, как же… – Стешка подползла к сестре, погладила ее растрепавшуюся косу, плечи, худенькую спину.

– Ты мне скажи… только не рычи, а скажи… Я клянусь, я никому, вот Христом-богом, чтоб меня до двадцати лет замуж никто не взял… Ты ведь не из-за Ольки это вовсе, да? Из-за…

– Уйди!!! – раздался придушенный шепот. Из темноты бешено сверкнул мокрый глаз: – Оставь меня в покое! Жизни нет! Ей-богу, уйду с Таней на сундук спать!

Стешка обиженно надула губы:

– Ну и пожалуйста… Ну и на здоровье… Беги, целуйся тогда со своими Смоляковыми, они тебе лучше, конечно, чем сестра! Самое…

– Замолчи! – вдруг отчаянно вскрикнула Настя, и Стешка, ойкнув, юркнула под одеяло.

– Ты что? Весь дом перебудим…

– А мне плевать, плевать! Слышишь? Плевать! – крепкий маленький кулак Насти бил в перину, утопая в ней по локоть. – Что ты сказала, проклятая? Что ты про Смоляковых сказала? И про меня? Откуда ты взяла это, откуда?!

– Да я же ничего… – запищала Стешка. – Просто так, к слову… И думать ничего не думала… Ну, дура я, Настенька, дура набитая! Ну прости, чепуху сболтнула! Да сгори они, эти Смоляковы, явились тут на наши головы, хлеб у хора отбирать… ой!

– И вправду дура, – устало сказала Настя, переворачиваясь на спину.

Стешка, на всякий случай загородившись подушкой, испуганно смотрела на нее. Луна вышла из-за туч, высветила гитару на стене, обозначила черные тени кровати и комода, скользнула по лицу Насти. Та лежала с закрытыми глазами. Молча глотала слезы.

– Знаю я, чего ты воешь, – сердито сказала Стешка. – Только, по-моему, уже успокоиться пора. Все-таки три месяца прошло. Он, Сбежнев, все равно не вернется, а раз так – плевать на него. Он сапога твоего не стоит, хоть и князь. Я так думаю, что…

– Не смей князя трогать, – сквозь зубы приказала Настя. – Ты не знаешь ничего, так и молчи.

– А откуда мне знать? – пожала Стешка плечами. – Ты же не говоришь ничего, ревешь только. Думаешь, я глухая, не слышу? Каждую ночь почти хлюпаешь. А кто мне миллион даст за то, что я все это слушаю и сплю из всех сил, а? И чего ревет – сама не знает…

– Да уж не из-за Сбежнева. – Настя повернулась на бок. Взяв подсунутый Стешкой платок, медленно вытерла слезы. Ее глаза тускло блестели в лунном свете. Изумленная, растерянная Стешка молча смотрела на нее. – Скажи, Стеша… То, что ты тут про Смолякова говорила… Откуда ты это взяла? Цыгане что-то болтают? Да? Может, Илья…

– Да никто не болтает! – Стешка в порыве отчаянной искренности стукнула себя в грудь так, что сама же охнула. Спрыгнув с постели, перебежала комнату, торжественно остановилась под образами, перекрестилась, с силой вдавливая пальцы в лоб, живот и плечи. – Ну, вот тебе крест! Второй! Третий! Языком мету, и больше ничего! Ну, Настька, ну я же ведь уже и прощения попросила, ну будет, хватит… Что ж ты опять ревешь?

– Боялась, понимаешь… – низким, чужим голосом выговорила Настя. – Боялась, что Илья… скажет кому-нибудь… Спьяну или так, со злости…

– Да что скажет-то?! – завопила Стешка.

Настя взвилась над постелью, как пружина. Опрокинула сестру в подушки, встала над ней – оскалившаяся, растрепанная.

– Молчи! Молчи! Молчи, дура!

– Я и молчу! Ничего не знаю и молчу! И знала бы – не сказала никому! – Теперь и Стешка заплакала, от испуга. – Совсем ты меня задурила… Илья-то тут при чем? Что он рассказать должен?

Настя села на постель. Обхватила колени руками. С досадой сказала:

– Не реви.

– Расскажи, а? – Стешка взяла ее за руку. – Я – никому, клянусь. Хочешь – руку в печь суну и поклянусь?

– С ума сошла… – Настя опустила голову. С минуту сидела молча, перебирая дрожащими пальцами пряди распущенных волос. На пол ложились черные тени обеих девушек. А потом луна ушла, и в наступившей темноте мягко замерцал красный свет лампадки в углу.

…Через четверть часа Стешка сказала замогильным голосом: – Боже праведный и милосердный… Только этого нам не хватало. Господи! Князю отказать! И из-за кого?!

Настя молчала, закрыв лицо руками. Глядя на ее сгорбленную, жалкую фигурку, Стешка вдруг почувствовала прилив ярости.

– Ну подожди, Илюха! Ну дай до утра дожить… Да чего дожидаться! – Стешка вскочила, забегала по комнате, хватая то платье, то кофту, то шаль. – Прямо сейчас пойду! Пойду, разбужу и ни единого волоса на нем не оставлю! Ах ты, оборванец таборный! Ах ты, вор базарный, конокрад, паскудник! Попомнишь ты Стешку Дмитриеву! Будешь у меня знать, как…

– Посмей только! – Настя вскочила, схватила Стешку за запястья, несколько раз с силой встряхнула ее. – Не смей! Слышишь – не смей! Не виноват он. Понимаешь – не виноват!

– Да как же не виноват?! Как он смог только, как ему в голову такое прийти могло! Что ты, ты… Ты!!! – Стешка схватилась за голову. Настя наблюдала за ней с горькой усмешкой.

– Ты ничего не понимаешь… Они таборные. Помнишь, что я тебе рассказывала? Про друга его – ну, того, у которого невеста порченой оказалась? Илья не виноват… Что он подумать должен был? Я от Сбежнева вышла, ночь на дворе, косы врастрепку…

– Ну и что?! – возопила Стешка. – Мог бы подумать башкой своей пустой! Кто угодно, а не ты! Все цыгане знают, все наши! Когда ты после этого домой пришла, тебя все видели, и никому не забрело в башку такое. Никому!

– Все цыгане… – Настя снова заплакала – на этот раз тихо, без всхлипов. – Цыгане… наши… меня шестнадцать лет знают, а он – полгода всего… Откуда ему знать, какая я?

– Говорю – дурак набитый… – Стешка обняла сестру, и Настя уткнулась в ее плечо.

– Не могу я, Стешенька… Не могу – понимаешь? Главное – если б это хоть правда была… Не так обидно было бы…

– Слушай, давай я завтра к нему пойду? – азартно предложила Стешка. – Я ему, паршивцу, все расскажу – все выложу! Да он у тебя в ногах валяться будет! На руках в церковь венчаться понесет! А мы ему кукиш покажем. Голоштанник ярмарочный, только что из-под колеса вылез, а туда же – на Настьке жениться… Да сходи рожу свою черную умой сначала!

– Перестань! – снова вскинулась Настя. – Не смей про него так! Сказала уже, сто раз сказала тебе – не виноват он.

– А кто виноват? Ты?

– И я не виновата… Но ты не вздумай к нему пойти! – угрожающе сказала Настя. – Я тебе по секрету, как сестре… Вспомни – ты мне крест целовала!

– Ну, как хочешь, – буркнула Стешка. – Только делать же что-то надо…

– Ничего не надо, – покачала головой Настя и легла навзничь, обняв смятую подушку. – Весна скоро. Они с Варькой в табор уедут. А я… замуж выйду.

– За кого?!

– Не знаю. За первого, кто отцу глянется. Какая теперь разница… Мне без него… все равно не жить… – Голос Насти снова задрожал. – Не могу я без него, Стеша… Не могу… Не могу. Я его еще знаешь когда полюбила? Когда – помнишь? – первый снег выпал. Я к ним на двор зашла, и вижу – он без рубахи, лохматый весь, в Варьку снежками… У меня тогда аж душа зашлась. Сразу поняла – никого другого не хочу. Ни князя, ни цыгана. А еще помнишь, как он на крещенских, когда скубенты приходили, «Твои глаза бездонные» пел? Плохо пел, голос рвался… а я чуть на людях не завыла, так сердце болело, на него глядя. Иногда кажется, что… пришел бы он, сказал бы, что верит мне… все бы простила без оглядки!

– Дожили… – со страхом пробормотала Стешка, натягивая на голову одеяло.

На крыше бесился ветер, сучья ветлы колотили по раме. В окно насмешливо смотрело кривое лицо луны.

Глава 11

Оттепели пришли в марте, перед самым Благовещением. Ночами уже не замерзали лужи, за закрытыми окнами слышался мягкий шелест, шуршание, шепот капель. Снег таял, пластами сползая с крыш и ветвей деревьев. Ночь была полна приглушенных звуков. Потеплел даже лунный свет, заполняя улочки спящего Замоскворечья желтоватым сиянием. Пахло сыростью, мокрой корой вязов. На крышах слышались первые кошачьи песни.

Лиза в рубашке стояла у окна, глядя на пустынный, залитый луной переулок. Где-то вдалеке провизжали полозьями по тающему льду запоздалые сани, прочавкала копытами лошадь. Внизу влажно блестел черный, обнажившийся местами тротуар. Лиза, опершись локтями о подоконник, молча смотрела на него.

– Что ты там стоишь? – спросили с кровати. – Иди сюда.

Она подошла к постели. Илья протянул руку. Лиза молча легла рядом, прижалась к его плечу. Он взглянул в темное окно.

– Пора мне, что ли?

– Рано еще.

Снова замолчали. Илья, прикинув, что у него в самом деле еще почти чистый час времени, запустил руку в вырез рубашки Лизы, нашел мягкую, податливую грудь. Но, к его изумлению, Лиза отстранилась.

– Да что с тобой? – с досадой спросил Илья. – Не хочешь, так я уйду.

– Господи, одно только на уме, – без обиды вздохнула она. Взяв руку Ильи, прижалась к ней щекой. – Знаешь что? Я тебе все сказать хотела…

– Ну… – он почувствовал легкую тревогу. – Говори.

– Иван Архипыч…. Человек от него утром был, с Кузьмичом толковали. А Катька, умница, подслушала. К Пасхе, кажется, возвернуться должны.

Илья молчал. Лиза обеспокоенно заглянула ему в лицо. Он отвернулся от ее глаз. Постарался сдержать облегченный вздох.

Что ж… Все равно рано или поздно нужно было это заканчивать. И так затянулось дальше некуда. Илья был уверен в том, что вся Живодерка знает, где он проводит ночи. Хорошо еще, что Катька, бессовестная и бесстрашная, с готовностью взяла все на себя. Илья мог с чистой душой рассказывать цыганам, что бывает у горничной Баташевых. Кузьма завистливо вздыхал, Митро хмурился:

– Ты, брат, смотри… того… осторожнее. Пока хозяина нет – еще куда ни шло, а как явится – лучше сворачивайся. Незачем это. Он, кажется, и сам с этой Катькой… Правда, неправда – а лучше постеречься. Найди себе другую какую…

– Не твое дело, – огрызался Илья. А про себя усмехался, думая: знал бы Митро…

Но Баташев и в самом деле застрял в Перми на всю зиму. То ли задерживали дела, то ли загулял с тамошними девками да цыганами и думать не думает о том, что дома томится молодая жена.

Илья уже дал себе слово: как только вернется Баташев – все. Но язык не поворачивался сказать об этом Лизе. Каждый раз, когда он приходил, она бросалась к нему на шею так, словно встречала с того света и уж не чаяла увидеть. Сыпала горячими, торопливыми поцелуями, плакала, упрекала, гладила по голове, смеялась и проклинала – все сразу: «Аспид черный… Ненаглядный мой… Илюша, сердце, цыганенок мой единственный… Совести нет у тебя, где был? Почему не шел, я все глаза выплакала… Захочешь бросить меня – сразу скажи, не мучь… Любушка мой, Илюшенька…»

Он смущенно молчал. Что было отвечать ей? Ведь еще никто, ни одна баба ему такого не говорила. И неизвестно – скажет ли когда-нибудь. Вскоре он даже перестал спрашивать ее, не слышно ли что о возвращении Баташева. При упоминании имени мужа у Лизы сразу темнело лицо, в серых глазах появлялся незнакомый угрюмый блеск. И говорила она одно и то же:

– Не говори мне про него! Слышать не могу… Думать не хочу даже.

Однажды Илья не выдержал:

– Что ты от него открещиваешься? Вернется – и заживете, как жили. Он тебе муж все-таки.

Лиза ничего не сказала тогда. А часом позже, когда уже лежала, уставшая и счастливая, на руке Ильи, блаженно прошептала:

– Ты что ж думаешь, я ему теперь дам такое со мной делать? Ему?! После тебя?! Да никогда, Христом – сыном Божьим клянусь и всеми угодниками!

– Ну, спросит он тебя, – усмехнулся Илья.

– Он, конечно, не спросит, – задумчиво сказала Лиза. – Но себе-то я хозяйка! Вон – ножик лежит, вон – веревка. Или головок спишных наломать в стакан… Выбирай, что мило.

Секунду Илья озадаченно смотрел на нее. А затем рявкнул так, что Лиза испуганно зажала ладонью рот:

– Ошалела, дура?! Что несешь? Совсем с ума сбесилась!

– Илюша! – всполошилась она. – Милый, не кричи, услышат… Ох, замолчи, Христа ради…

– Выкинь с головы, – немного успокоившись, буркнул он. – Муж есть муж, обратно привыкнешь.

– Не будет такого, – тихо, но твердо сказала Лиза.

Илья исподлобья взглянул на нее, ничего не сказал. Больше они не говорили об этом, но про себя он решил: пора откочевывать…

– Значит, к Пасхе вернется… – медленно сказал Илья. Лиза, приподнявшись на локте, тревожно смотрела на него. Илья видел: она чего-то ждет. Каких-то совсем других слов. А у него их не было. – Ну, до Пасхи больше месяца. Пока жить можно. А если еще ледолом его на Каме подержит, тогда вовсе… Лизка! Ну что ж ты, господи, дура…

Она заплакала. Тихо, без всхлипов и рыданий, прижавшись к его плечу. Горячие капли побежали ему под мышку, защекотали. Илья неловко отстранился.

– Ли-изка… Ну, будет, хватит… Вон мадеры выпей. Иль воды. Чего реветь-то? Да что бормочешь, не пойму?

– Уйду я… – сбивчиво, не поднимая головы, говорила она. – В монастырь попрошусь, на богомолье убегу… Не буду с ним, не буду, ни за что не буду… В монастыре грех отмолю, бог простит… Да как же мне с ним теперь, как же теперь, господи всемилостивый, ка-а-ак…

Илья растерянно погладил ее по растрепанным волосам.

– Да не вой ты… И зачем в монастырь? Лучше детей нарожай да живи с ними… Что там, в монастыре? Стучись лбом об пол с утра до ночи… Я был раз, коней ковали в Серпуховском, Богородицком. Тоска одна да ладан. Сестры, как утки, бегают, слова не скажут. Тебе там не место.

– На погосте мне место, – всхлипнула Лиза.

– Да и я ведь уеду, – помолчав, сообщил он. – Весной к своим подамся, в табор.

Он не ждал, что Лиза так испугается. Но она тут же умолкла, вскинула над подушкой побелевшее лицо. Одними губами шепнула:

– Что?..

– Уеду, говорю, – как можно тверже повторил Илья.

– Ох-х… – сдавленно вырвалось у нее. Лиза сжала голову руками, повалилась лицом в смятую подушку. И затихла.

Илья подождал минуту, другую. Затем тронул ее за плечо:

– Ну… что ты?

Тишина. Он помедлил еще немного. Затем взял Лизу за плечи, насильно заставил повернуться. Вздрогнул, увидев бледное лицо с закушенной губой и зажмуренными глазами.

– Ли-и-изка… Ну, а что ж мне делать? До Страшного суда киснуть здесь? Я цыган… Нам в таборе жить положено.

– Врешь, – не открывая глаз, сказала она. – Полны Грузины вашими. И в Петровском, и на Таганке. Живут и никуда ехать не собираются.

Илья вздохнул. Ну как ей растолковывать? Не расскажешь же про Настьку… Он встал, избегая глядеть на сжавшийся комочек под одеялом. Подошел к столу, несколько раз хлебнул мадеры прямо из горлышка. Взглянул на улицу. Луна уже ушла, пустой переулок потемнел. Мокрые шорохи стихли, и только где-то на дальних крышах надсадно орали коты. Близился рассвет.

– Илюша… – Лиза тоже встала. Неслышно ступая, подошла сзади, обняла, прижалась теплой грудью. – Илюшенька, не сердись только… Послушай… Что, если… и я с тобой?

– Куда – со мной? – не понял он.

– В табор…

– Чего? – рассмеялся он.

Лиза сердито шлепнула его по плечу:

– Ты не гогочи… Что, думаешь, забоюсь? Думаешь, я ваших не видала? Вон шляются, ноют под заборами, детей в тряпках кажут… Чем я хуже? Тоже платком повяжусь, дитя рожу и – ну людей православных дурить! Захочу – как настоящая цыганка стану!

Илья смотрел на нее, напряженно соображая: рехнулась или нет?

Лиза зашла вперед, встала перед ним, положив руки ему на плечи. Из темноты блеснули белки ее глаз.

– Илюша! Ну, что тебе стоит? Я хорошей цыганкой буду, ни слова поперек не скажу. Ваши, я знаю, жен бьют… Видела раз, на Троицкой горке, как цыган свою кнутом хлестал. Ну так бей меня, раз у вас так положено… Я и не пискну, не охну, все стерплю… По-цыгански говорить выучусь. Побираться буду для тебя! Илюша, ну?..

Он даже усмехнуться не мог. Стоял и смотрел в ее блестящие от слез глаза, отчетливо понимая: доигрался. Лиза, ожидая его ответа, вплотную приблизила лицо. Илья опустил голову.

– Совсем одурела…

Она сразу как-то сникла, съежилась. Медленно ступая, вернулась на постель. Хрипло сказала:

– Прости меня, Илюша.

Он вздохнул, уже готовый сам просить о том же. Лег рядом, притянул Лизу к себе. Она подалась, уткнулась лицом в его грудь. Илья облегченно обнял ее круглые, смутно белевшие в темноте плечи. Кажется, пронесло пока.

Когда за окном начало светлеть и в сером свете отчетливо проступили кресты церкви Григория Неокесарийского, за дверью заскреблись:

– Барыня… Илья Григорьич… Пора!

– Сейчас, – натягивая сапоги, отозвался Илья.

Лиза проводила его до порога. Уже у дверей взяла за руку. Глядя в глаза, сказала спокойно и серьезно:

– О том, что я болтала тут, – не думай и забудь. Над сердцем твоим я не вольна… Так, чую, для тебя копейкой разменной и останусь. Я от тебя любви не прошу, крест на том поцелую. Но ты… хоть приходи ко мне. Приходи пока. Потом видно будет. Я ведь тебя дни напролет жду. Дай мне еще хоть неделю-другую в счастье пожить. Все, иди. Господь с тобою.

Она отвернулась, быстро отошла к окну. В дверь просунулось обеспокоенное лицо Катьки. Илья поспешил выйти.

Когда после ночи, проведенной в ресторане, с тебя тянут одеяло, дергают за пятку и громким голосом сообщают время и место, в котором тебе в это время надо быть, – хочется застонать, сунуть голову под подушку и во что бы то ни стало проспать еще хоть пару часов. Именно так и поступил Кузьма, отбрыкнувшись от наседающей на него Варьки.

– Да что ж это… Ни днем ни ночью житья нету… Отстань, пхэнори, я ж всю но-о-очь…

– А я не всю? – вознегодовала Варька. – Я – половину? И то вскочила уже, в лавку сбегала, бубликов купила, самовар поставила… А ты, между прочим, обещал вчера к мадам Полине за моим платьем сбегать!

– Я? Обещал?

– Ну как же, Кузьма! Ночью, как вернулись, сказал, что сбегаешь. Чтоб я времени не тратила и спокойно пироги ставила.

Кузьма смутно начал припоминать. В самом деле, был такой разговор.

– Ва-а-арька… Так спать хочется… Потом, вечером…

– Да вечером тебя с фонарями не сыщешь! Ну, Кузьма, чаворо, миленький! С грибами пироги испеку!

Это решило дело. Кузьма, зевая и потягиваясь, выбрался из-под одеяла, огляделся. Вторая половина нар была аккуратно застелена одеялом, зеленая подушка лежала нетронутой. Стало быть, Илюха опять не ночевал дома.

Чаю пить Кузьма не стал. Варька уже на ходу сунула ему в карман сайку и полтинник денег, напутствуя:

– Смотри не перепутай – зеленое платье, драдедамовое, в кружевах! Мадам Полина знает, да ты уж проверь сам на всякий случай. И не смей с картонкой на Тишинку бежать, сразу домой иди! Да гляди осторожнее там, в Замоскворечье! Макарьевна говорит, ночью река всю набережную залила.

– Ладно! – пообещал Кузьма уже из-за калитки.

Снег на улицах сошел, лишь кое-где, в тени, в холодных палисадниках сохранились черные, осевшие сугробы. На деревьях орали грачи. В пронзительно синем небе носилась стая ворон. Мостовые давно просохли, и московские извозчики сменили сани на пролетки. Вербы распушились серебристыми сережками, ветлы и тополя нежились в зеленоватой дымке. Солнце стояло высоко и пекло почти по-летнему. Близилась Пасха, стояли последние дни Великого поста. Но, словно назло этим «строгим» дням перед Страстной неделей, вся Москва сияла от весеннего солнца и сверкающих ручейков.

У ворот Большого дома Кузьма увидел Настю, держащую за руку племянницу. Перед ними стоял разносчик с ландрином, и шестилетняя Малашка набирала в ладошки красные леденцы.

– Куда бежишь, чаворо? – улыбнувшись, спросила Настя. – На Тишинку?

– Да нет, – с сожалением сказал Кузьма. – На Татарскую, к мадам Полине. Варька за платьем послала.

– Ох, и мне туда нужно! – Настя задумалась. – Ничего, если я с тобой пойду?

– А пустят тебя?

– Отчего не пустят? Мы Малашку с собой возьмем!

– Ну, пошли. – Кузьма подхватил девчонку под мышки и посадил к себе на плечи.

Малашка весело запищала, вцепившись липкими от ландрина ручонками в его волосы.

Настя тем временем кричала высунувшейся в окно Марье Васильевне:

– Тетя Маша, я с Кузьмой к мадам Полине пойду. И Малашка с нами.

– Ступайте с богом! – разрешила Марья Васильевна. – Только смотрите, не ешьте на улице ничего – голоса посадите!

Настя согласно закивала. Но, едва оказавшись на углу Садовой, остановила бабу-ярославку с лотком и купила три фигурных пряника. Малашке она дала козла с витыми рогами, себе взяла сахарную собаку, третий пряник протянула Кузьме.

– Да мне-то уж куда… Не дите, поди, – отказался тот.

Но Настя со смехом сунула ему в руку душистого, залитого глазурью зайца.

– Вот женишься – не будешь дите. А пока пряники ешь.

Пряника хотелось больше, чем жениться, и Кузьма взял зайца. Втроем они пошли вниз по Садовой. И почти сразу же наткнулись на Илью. Тот медленно шел по тротуару, опустив голову. Его кожух был небрежно распахнут на груди, ветер теребил взлохмаченные волосы.

– Илюха! – окликнул Кузьма.

Илья поднял глаза. Кузьма увидел усталую и сердитую физиономию.

– Чего орешь, дурак? – с досадой спросил Илья. Взглянув на Настю, нахмурился еще больше. Сквозь зубы буркнул: – Здравствуй.

Та холодно кивнула, глядя в сторону. И не подняла ресниц до тех пор, пока Илья не скрылся за поворотом на Живодерку. Кузьма растерянно смотрел на Настю.

– Что это вы?

– Ничего… Ничего, чаворо.

«Ничего»… Слепой он будто? Ежу дремучему понятно, что дело тут нечисто. Раньше все было ладом – и пели вместе, и болтали, и в горелки играли, а сейчас… Даже здороваться друг с другом перестали, глядят волками. А с чего – не спросишь. И никто ничего не знает, даже Митро. Даже Стешка, уж на что во все кадушки нос сунет… Ей-богу, все с ума посходили.

Но долго думать о плохом Кузьма не мог. Тем более что столько интересного было вокруг. Вот на углу стоит Яков Васильич, а рядом с ним – мадам Даная в новом красном платье и с кульком изюма в руках. Мадам Даная что-то взахлеб рассказывает, смеется, доставая из пакета сизый изюм и ловко бросая его в рот. Яков Васильевич тоже улыбается в усы, что-то негромко говорит, нагнувшись к кружевной шляпке с искусственной розой, и смех мадам Данаи становится еще звонче.

Вот посреди Садовой сцепились осями двое извозчиков, и отчаянная перебранка несется по улице, а сами извозчики – всклокоченные, распаренные, со злыми красными лицами и взъерошенными бородами – машут кнутами перед носом друг у друга. Из-за угла появляется «правительство» – заспанный, важный городовой. Извозчики умолкают на полуслове, в считаные мгновения заключают мир, молниеносно расцепляют пролетки и раскатываются в разные стороны под неумолчный хохот толпы.

На углу Садовой и Тверской офеня торгует лубочными картинками, и Настя с трудом оттаскивает Малашку от пестрых аляповатых изображений генерала Скобелева, красной «тигры» с хвостом трубой и «как мыши кота хоронили». Рыжий офеня с унылым испитым лицом надсадно кричит:

– А вот кому енарала, коего царевна персицка целавала! А вот царь Горох-воевода ворочается с турецкого похода! Борода веником, с полыньем и репейником! Идет – земля дрожит, упадет – три дня лежит!

– Пожарные! Пожарные! – вдруг проносится по толпе.

С Тверской слышится бешеный трезвон, визг трубы, и народ дружно отшатывается к стенам домов. Извозчики, бранясь, заворачивают лошадей на тротуары, за ними бегут торговцы с лотками. Улица едва успевает очиститься, а по мостовой уже мчится во весь опор вестовой на храпящей, роняющей клочья пены пегой лошади. В его руке – чадящий факел, за ним – громыхающие дроги с мокрой бочкой, обвешанные со всех сторон усатыми молодцами в сверкающих касках.

– Арбатские поехали, – с завистью говорит офеня.

– Куды, малой! – степенно возражает старичок-извозчик с сияющей на солнце лысиной. – Арбатские на гнедых, а эти на пегих. Тверски-ие… Эй, дьяволы! Где горит? У нас?

– В Настасьинском! – гремит с бочки, и все сияющее медью, звенящее и трубящее чудо стремительно заворачивает в переулок.

Народ уважительно смотрит вслед. Малашка, забыв про лубки, зачарованно провожает пожарных круглыми ореховыми глазами. А Настя уже указывает ей на торговца «морскими жителями» – стеклянными, в полмизинца, чертиками, забавно кувыркающимися в пробирках с водой. Кузьма немедленно начинает торговаться:

– Скольки за жителя? Двадцать копеек?! Ну, знаешь, дед, – совести в тебе нету! Да я за двадцать тебе живого черта приведу! С хвостом и с рогами! Где возьму? Тебе зеркало покажу, вот где! Гривенник хочешь? Ничего не сошел с ума! Ничего не даром! Ну, леший с тобой – двенадцать копеек. Я у Рогожской таких же по пятаку видал! Ну, последнее слово – пятиалтынник. Все равно без почина стоишь!

Дед оказывается сообразительным. Всего через четверть часа воплей и брани смешной чертик перекочевывает в руки Малашки. Кузьма, подумав, покупает еще одного и прячет в карман со специальной целью – вечером до смерти напугать Макарьевну.

Малашка счастлива. Она вертит захватанную, небрежно завязанную сверху резинкой пробирку в пальчиках, тихо смеется, рассматривая кувыркающегося чертика, и что-то ласково лопочет ему. Настя смотрит на нее и, к радости Кузьмы, наконец-то улыбается.

Лед на Москве-реке в этом году тронулся рано – до Пасхи. Весь город бегал смотреть, как вздувается и пухнет река и вода подходит к самым ступеням набережной. Все выше и выше, до третьего камня, до второго, до первого… – и, наконец, освобожденная Москва-река хлынула на мостовую. Отводный канал, называемый «Канавой», традиционно вышел из берегов и затопил Зацепу, Каменный мост и все близлежащие улочки.

В Кадашевском переулке под ногами захлюпала вода, и Настя решительно остановилась:

– Нет, не пойду дальше. Тут сапоги охотничьи нужно!

Кузьма пожал плечами, вглядываясь в залитый водой переулок.

– Ну, коли хочешь, подожди здесь, я один сбегаю.

– Куда «сбегаешь»? – рассердилась Настя. – Тут вплавь надо. Выстудиться захотел на Пасху? Нет, тут нужно что-то…

Она не договорила. Из-за угла послышался смех, веселые крики, и в переулок торжественно выплыл плот – снятые со столбов ворота, на которых стояло человек пять, деловито отталкивающихся шестами. Кузьма, увидев знакомого приказчика, замахал картузом:

– Яким! Яким! Эй!

– Сей минут! – раздалось с плота. Ворота медленно, качаясь, начали разворачиваться и, подталкиваемые шестами, тронулись к Кузьме.

– Видал, что делается? – сверкая зубами, спросил Яким – скуластый веснушчатый малый в распахнутой на груди рубахе и мокрых по колено портках, заправленных в хромовые сапоги. При каждом движении Якима из сапог выплескивалась вода. – Ночью залило по самые по окошечки! – возбужденно заговорил он. – Хозяин Пров Савельич в одном исподнем в лавку побежал товар спасать, нас перебудил, в ружжо поднял! Чудак-человек, право слово… Кажну весну заливает, а ему все как откровение небесное. Вона – ни проехать, ни пройтиться, вся Татарка на воротах маневрирует. В лавку за хлебом – и то хозяйский малец в лоханке поплыл. О чем в управе думают, непонятственно. Убытку-то, хосподи! Народ прямо плачет – ходу нету никакого! Наши черти уж приладились по копейке за переправу брать. Сущий водяной извоз начался! У Калачневых будка уплыла да с собакой, насилу выловили уже на Ордынке. Корыто опять же чье-то подцепили, всю улицу обплавали – никто не признает…

– На Татарской цыганочка на тумбе застряла! – вспомнил кто-то.

– Цыганочка? – встрепенулся Кузьма. – Откуда? Из Рогожской?

– Не, не московская, кажись. Заплутала в переулках-то, а вода все выше и выше. Влезла на тумбу, юбки подобрала и сидит богородицей. Поет на всю улицу, да хорошо так! Наши ей уж и пятаков накидали!

– Я хочу послушать! – загорелась Настя.

Приказчики умолкли. Яким озабоченно покрутил головой:

– Да затруднительно вам будет на воротах-то… Ножки смочите.

– Ан не смочит! – вдруг прогудело из-за спины Якима, и высокий парень с широченными плечами, на которых, казалось, вот-вот треснет вылинявшая синяя чуйка, шагнул вперед. Сдвинув на затылок картуз, он осторожно перешел к краю качающегося плота, уверенно скомандовал: – А ну, черти, двое слазьте, не то потонем! После вернемся за вами…

– О Сенька! Давай, Сенька! – весело загалдели приказчики.

Двое тут же соскочили на мокрую мостовую. Сенька тоже сошел. Шлепая сапогами по воде, подошел к Насте, смущенным басом попросил:

– Не побрезгуйте ко мне на ручки…

– Сделай милость… – Настя подобрала юбку.

Сенька, крякнув, бережно взял ее на руки и зашагал к плоту.

– Ну-ка – все на правый борт. Забираюся с барышней!

Плот накренился, зашатался. Настя ахнула, обхватив Сеньку за плечи. Но тот широко расставил ноги, подождал, пока перестанут ходить под ним ходуном снятые ворота, и, улыбаясь во весь рот, опустил Настю на плот.

– Любо ли?

– Спасибо, миленький, – ласково сказала Настя, оправляя платье. Ее скулы зарумянились.

Кузьма передал ей Малашку и вскочил на плот сам.

– Ну – с богом, золотая рота! – под общий смех сказал Яким и оттолкнулся шестом. Плот дрогнул и пошел по воде посреди переулка.

На Татарской вода стояла у самых подоконников. Крыши были усеяны ребятней. Из окон то и дело выглядывали озабоченные лица кухарок и горничных. В доме купца Никишина женский голос пронзительно распоряжался:

– Эй, Аринка, Дуняша, Мавра! Ковры сымайте, приданое наверх волоките, шалавы! Кровать уж плавает! Февронья Парменовна в расстройстве вся!

Из окна высовывалось зареванное лицо купеческой дочки. Снизу горничные, балансируя на снятой дубовой двери, подавали ей раскисшие подушки. По улице двигались доски, лоханки, ворота с купеческими чадами, приказчиками, прислугой, торговцами и мальчишками. Невозмутимо греб на перевернутой тележке старьевщик, скрипуче выкрикивая: «Стару вещию беро-о-ом!» Кто-то плыл в лавку за провизией, кто-то спасал промокшую рухлядь, кто-то просто забавлялся. Все с веселым изумлением смотрели на плот, где приказчики-молодцы окружили хрупкую фигурку в длинном платье и кокетливой шляпке с бантом.

– Теперь уже скоро, – сказал Яким, сворачивая у скособочившейся вывески «Аптека Семахина, кровь пущать и пиявок ставим» в переулок.

Переулок был маленьким, кривым, сплошь застроенным одноэтажными деревянными домиками. Решением невесть какого начальства вдоль домов, затрудняя проезд, были поставлены каменные тумбы, называемые москвичами «бабы». Пользы от «баб» не было никакой – разве что торговцы, отдыхая, ставили на них лотки с товаром да в осенние безлунные ночи на тумбы водружались чадящие плошки с фитильками. На одну из этих тумб Яким махнул рукой. Кузьма вытянул шею и увидел цыганку.

Она сидела на «бабе», поджав по-таборному ноги. Темный вдовий платок сполз на затылок, из-под подола рваной юбки виднелись неожиданно щегольские новые туфли с мокрыми насквозь носками. Поверх потрепанной, с отставшим рукавом бабьей кацавейки красовалась яркая и тоже новая шаль с кистями. Цыганка весело помахала рукой приказчикам, хлопнула в ладоши и запела:

Валенки, валенки – не подшиты, стареньки!

Нечем валенки подшить, не в чем к милому сходить!

– Ого… – тихо и восхищенно сказала Настя. – Кузьма, ты слышишь?

Кузьма не ответил. В горле встал комок. Еще никогда, ни в одном цыганском доме, ни в одном хоре, ни в одном таборе он не видел такой красоты.

Ей было не больше пятнадцати. Правую руку – грязную, в цыпках, – украшало колечко с красным камнем. Из-под сползшего платка выбивались густые иссиня-черные волосы. На обветренном лице выделялись скулы и острый подбородок. Черные глаза были чуть скошены к вискам, блестели холодным белком, смотрели неласково. Над ними изящно изламывались тонкие брови. Длинные и густые ресницы слегка смягчали мрачный, недевичий взгляд. Эту ведьмину красоту немного портили две горькие морщинки у самых губ. Они становились особенно заметными, когда цыганка улыбалась.

Закончив песню, певица протянула чумазую ладонь, низко, гортанно заговорила:

– Дорогие! Бесценные! Соколы бралиянтовые! С самого утра глотку на холоде деру, киньте хоть копеечку, желанные! А вот погадать кому? Кому судьбу открыть, кому сказать, чем сердце утешится? Эй, курчавый, давай тебе погадаю! О, да какой ты красивый! Хочешь, замуж за тебя пойду?

Кузьма молчал. Стоял столбом и молчал, хотя цыганка смотрела на него в упор и тянула грязную руку, ловя его за рукав. Рядом хохотали приказные, удивленно посматривая то на него, то на цыганку, то на Настю, а он только хлопал глазами и не мог сказать ни слова.

Цыганка рассердилась:

– Да ты что, миленький, примерз, что ли? Да не пугайся так, не пойду я за тебя! У нас закон такой, нам только за цыгана можно!

Приказчики снова заржали. Кузьма наконец очнулся. И тихо спросил, глядя на ее черный платок:

– Гара пхивли сан? [50]

Цыганка вздрогнула. Улыбка пропала с ее лица.

– Ту сан романо чаво? [51]

– Аи, амэ рома [52], – вмешалась Настя.

В глазах девчонки мелькнул испуг. Машинально зажав ладонью дыру на колене, она смотрела на шелковое Настино платье и шляпу с бантом.

– Как тебя зовут? – спросила Настя. – Из каких ты? Почему одна?

– Я – Данка… – запинаясь, ответила девчонка. – Таборная. От своих отбилась в Костроме, теперь вот догоняю.

– Чей табор?

– Ивана… – цыганка снова запнулась. – Кашуко [53]. Мы смоленские.

– Кто у тебя там?

– Мужа семья. Умер он.

Разговор шел по-цыгански, и приказчики заскучали.

– Эй, Кузьма! – вмешался Яким. – Ежели вы родственницу сыскали, так, может, мы вас на сухое место отвезем?

– Да, пожалуйста! – встрепенулась Настя. И вновь повернулась к девчонке: – Слушай, ты есть хочешь? Идем в трактир! Посидим, поговорим спокойно. Мы хоровые, с Грузин, Васильевых-цыган. И не бойся, нас вся Москва знает.

Девчонка, казалось, колебалась. Осторожно скосила глаза на свою потрепанную юбку. Настя заметила этот взгляд:

– В трактир пустят, не беспокойся.

– Спасибо… – совсем растерявшись, прошептала девчонка.

– Яким, она с нами едет! – скомандовала Настя.

Через минуту Данка, неловко балансируя, стояла на плоту.

– Держись за меня, – предложил Кузьма, но голос отчего-то сорвался на шепот, и Данка даже не услышала его слов. Зато услышала Настя и пристально, с удивлением посмотрела на Кузьму. Тот, нахмурившись, отвернулся.

Настя выбрала небольшой трактир на Ордынке. Внутри было тепло и чисто, стояли дубовые столы без скатертей, под потолком висели клетки со щеглами, солнечные лучи плясали на меди самоваров. Пахло мятой и донником, с кухни доносился аромат грибных пирогов. За стойкой буфета сидел и изучал «Московский листок» благообразный старичок в очках. Бесшумно носились половые.

Цыгане заняли дальний столик у окошка, выходящего в переулок. Настя спросила чаю и бубликов для себя и Малашки, а для Данки принесли огромную миску дымящихся щей. Кузьма же заявил, что ничего не хочет.

Жадно хлебая щи и откусывая от огромной, посыпанной крупной солью краюхи, Данка рассказывала. Сама она из смоленских цыган, родители жили в таборе, отец торговал лошадьми, мать гадала. Данке лишь недавно исполнилось пятнадцать лет. Она вышла замуж этой зимой, а через неделю после свадьбы схоронила мужа. Кочевала с мужниной родней, но в Костроме отстала от табора и вот уже третий месяц ищет его, расспрашивая всех встречных цыган. По слухам, табор видели в Москве, но, прибыв в Первопрестольную, Данка так и не нашла своих.

– Все заставы обегала. Цыган полно, а наших нет! С ног сбилась, а время-то идет… – Данка старательно вычищала коркой хлеба дно миски. – Может, они в Ярославле давно, так мне туда надо. Хоть бы к лету догнать…

Ее худое личико раскраснелось, пушистые пряди волос высыпались из-под черного платка. Настя ласково поправила их.

– Такая молодая – и вдова… Что же снова замуж не идешь?

– Да когда же мне? Целыми днями ношусь, как медведь с колодой. Три месяца одна! Чего только не перевидала, дэвлалэ! В Москве целую неделю уже…

– А ночуешь где? У цыган?

– Не… У гаджи одной в Таганке. Мадам Аделиной звать. Добрая, хоть и дура.

– Мадам Аделина? – Настя нахмурилась. – Ты откуда ее знаешь?

– Так… Сказали – она комнаты сдает на ночь, только для девиц, мужиков не пускает. Я пришла, она говорит – живи. И денег, курица такая, не спросила! – Данка пожала плечами. – Я ей на картах погадала, короля марьяжного наобещала и денег кучу! А она мне: «Ты красавица, настоящая красавица, ты можешь иметь капитал…» – дала вот эту шаль и туфли и опять ни копейки не спросила, дура! Только зачем-то сказала обязательно к вечеру вернуться. Вроде к ней кто-то в гости должен быть, и она хочет, чтоб я этому гаджо тоже погадала. А что, я пойду! Богатый, должно быть, может, и возьму чего.

– Не она дура, а ты, – с досадой сказала Настя. – Я эту Аделину хорошо знаю. Эх ты, а цыганка еще! Кто же тебе так запросто и шаль, и туфли даст? Чего ей, думаешь, от тебя нужно?

Данка растерянно заморгала, отложила ложку. Кузьме показалось, что Настя очень уж сурово разговаривает с ней, но вмешаться он не посмел.

– И не думай туда возвращаться! – приказала Настя. – Пойдешь с нами.

– А чего мне у вас? – неожиданно огрызнулась Данка. Глаза ее стали колючими, на скулах дернулись желваки. – Мне к своим надо. Сейчас вот доем и тронусь на Крестовскую, мне сказали – там какие-то цыгане стоят. Доеду с ними до Ростова, а там…

– Да ты не ерепенься, – Настя тронула ее за руку, которую Данка отдернула как ошпаренную, – лучше меня послушай. Зачем тебе в табор? К мужниной родне? До седых волос под телегой пропадать? Дальше будешь по базарам «Валенки» голосить? Гадать?

– Что могу, тем и живу! – огрызнулась Данка. – Между прочим, я лучше всех в таборе пела. А гадать чем плохо? Ты что, милая, сама не цыганка, что брезгаешь?

Настя улыбнулась. Миролюбиво спросила:

– А что ты еще петь умеешь?

Данка исподлобья взглянула на нее. Неохотно сказала:

– Еще знаю горькую.

– Ну спой.

– А разве тут можно?

– А ты потихоньку.

Данка пожала плечами. Почесала грязный подбородок, сунула в рот последний кусок хлеба и, едва проглотив, вполголоса запела:

Очи гибельны, белена-дурман.

Подойди-взгляни, сокол-атаман,

Разведу тоску, разгоню ее,

Водкой-матушкой разолью ее.

Обнимай меня – разве ты без рук?

Мни-терзай меня, окаянный друг.

Доля горькая, сердце бедное,

Губы жадные, ненаедные.

Сильный низкий голос поплыл по трактиру. Краем глаза Кузьма заметил, как один за другим на них оборачиваются люди из-за столиков. Двое мастеровых даже встали и, тихо ступая, подошли ближе. Хозяин за стойкой опустил газету и, подслеповато щурясь, воззрился на цыган. Половые – кто с чайником, кто с подносом, кто с горой тарелок – замирали, оборачиваясь на Данку. А та, увлекшись, забрала еще отчаяннее:

Я красивая – да гулящая,

Боль-беда твоя, жизнь пропащая.

Полюбить меня – даром пропадешь,

А убить меня – от тоски помрешь.

«Господи… Господи…» – билось в висках Кузьмы. Подавшись вперед, он смотрел в хмурое лицо, силился поймать взгляд опущенных глаз, вслушивался в гортанный голос. Откуда только она взялась на его голову? И где отыскала эту песню, эти слова? И как поет, проклятая, как забирает!.. Когда Данка умолкла и, подняв глаза, выжидающе взглянула на Настю, Кузьма уже точно знал – женится на ней.

Вокруг стола столпился весь трактир. Заметив их, Данка немедленно протянула руку и завела:

– Люди добрые, не оставьте своей милостью бедную цыганочку…

Настя нетерпеливо оборвала ее:

– Да замолчи ты! И вы все идите! Чего тут интересного? Спела – и спела!

– Ты с ума сошла, милая?! – взвилась Данка, когда зрители нехотя отошли от стола. – Сейчас бы они полный стол денег набросали! У меня под эту песню вся Калужская ярмарка ревмя ревела. Одних копеек на два рубля было, а ты…

– Дура… – устало сказала Настя. Сунув руку в сумочку, вынула пятерку. – На, возьми.

Глаза Данки загорелись. Но все же она пересилила себя и, закусив губу, отодвинула деньги.

– Мне… нет, не нужно. Мы цыгане…

– Цыгане… Где ты эту песню взяла?

– У колодников подслушала. Из Калуги этап гнали, и мужиков, и баб, а я – за ними, чтоб не сбиться. Вот бабы и пели. Там еще какие-то слова были, еще жальчее, да я позабыла…

Настя в упор посмотрела на нее и поднялась из-за стола.

– Хватит. Идем к нашим. Погостишь пока, а там видно будет.

Данка растерянно посмотрела на нее. Перевела взгляд на Кузьму. Тот наконец-то решился улыбнуться ей. Она взглянула недоверчиво, чуть ли не с досадой. Быстро опустила ресницы, и ее острые скулы пошли пятнами.

– Ну, воля ваша, – глухо сказала она. – Спасибо. Пойду.

У Макарьевны все были дома. Влетев в горницу, Кузьма увидел сидящего за столом еще заспанного Илью, перед которым стояла миска со щами.

– И когда это пост кончится… – пожаловался он при виде Кузьмы. – Замучили капустой своей, чертовы бабы.

– Семь дней всего осталось, – сообщила Варька и поставила на стол миску с пирогами. – Ешь, вот с грибами, вот с клюквой… Кузьма, что так долго? Где мое платье?

– Ой, господи… – спохватился Кузьма, напрочь забывший о Варькином поручении.

Та уже нахмурилась, уткнула кулаки в бока… но в горницу, улыбаясь, вошла Настя. За ее спиной жалась Данка.

– Смотрите, кого вам привела! Цыганка, таборная, родню догоняет. Так пела сегодня на Татарской, что отовсюду народ на воротах сплывался.

– Таборная? – заинтересованная Варька подошла ближе. Илья тоже привстал из-за стола.

Данка робко шагнула навстречу… и вдруг беззвучно ахнула. Лицо ее на глазах сделалось землисто-серым.

– Илья… – прошептала она, делая шаг к двери. – Варь…ка… Я…

Не договорив, она прижала руки к груди. Илья сдвинул брови, медленно вышел из-за стола. Настя непонимающе переводила глаза с него на Данку.

– Ты его знаешь?

– Данка!!! – вдруг завизжала Варька и, оттолкнув брата, бросилась вперед.

Данка отпрянула, но Варька кинулась ей на шею, обняла за худые детские плечи, прижала к себе, что-то быстро, торопливо зашептала на ухо. Данка что-то отвечала – явно невпопад, потому что ее перепуганные глаза смотрели через плечо Варьки на Илью. Тот молча рассматривал собственные сапоги.

– Это же Данка! Это же наша Данка! – кричала Варька. – Из нашего табора, тоже Корчи родственница! Мы и кочевали вместе, пока… – Варька покосилась на черный платок Данки и не очень уверенно закончила: – Пока она замуж в другой табор не вышла.

При этих словах Данка тяжело привалилась спиной к дверному косяку и закрыла глаза. На ее лбу выступила испарина. Варька взяла ее за локоть и, не обращая внимания на изумленные взгляды Насти и Кузьмы, потащила к столу. Илья по-прежнему стоял, уставившись в пол, до тех пор, пока подошедшая Варька не тронула его за плечо.

– Иди садись, – чуть слышно сказала она. – Потом…

Засиделись до глубокой ночи. Пироги удались лучше некуда, Макарьевна принесла самовар, Варька заварила чаю с душистой мятой. Она суетилась вокруг стола, и улыбка не сходила с ее некрасивого лица. Настя без конца расспрашивала Данку о таборной жизни, просила рассказать о ее кочевье, ахала и умоляла еще раз спеть «Очи гибельны». Данка говорила мало, петь отказывалась, на вопросы Насти отвечала вежливо, но с явной неохотой. То и дело ее взгляд останавливался на лице Ильи. Тот, за весь вечер не проронивший ни слова, темнел еще больше, хмурил брови. Но нога Варьки под столом в сотый раз толкала его в голенище сапога.

Лишь к ночи Данка немного оправилась и согласилась спеть. Кузьма сорвался с места, взял гитару, но Данка запела по-таборному, без музыки, даже не взяв дыхания. Лицо ее было замкнутым, серьезным. Выбившиеся из-под платка волосы курчавились по обеим сторонам лица, сумрачно светились глаза. Гортанный голос негромко, вполсилы выводил:

Я красивая – да гулящая,

Боль-беда твоя, жизнь пропащая.

Полюбить меня – даром пропадешь,

А убить меня – от тоски умрешь.

Кузьма не вернулся к столу, присев у стены на сундуке Макарьевны. Обнимал семиструнку, любовно трогал струны, пытался подладиться под Данкину песню. Уже не таясь смотрел в хмурое большеглазое лицо. Иногда Данка украдкой тоже взглядывала на него, Кузьма не успевал отворачиваться, встречался с ней глазами – и дождался-таки скупой улыбки с двумя горькими морщинками. Но Данка тут же отвернулась, о чем-то спросила Варьку, заговорила с Настей. А Кузьме достался напряженный, озабоченный взгляд Ильи из-под сдвинутых бровей.

– Ну вот что, – сказала Настя, когда ходики отстучали десять. – Дело, конечно, твое, ромны, но, по-моему, тебе в хоре лучше будет. Родня сыскалась, вон сидит… – не глядя, Настя показала на мрачного Илью и сияющую улыбкой Варьку. – Голосок у тебя хороший, собой – красавушка. Я отца уговорю. Сейчас, на Страстной, мы все равно в ресторан не ходим. Время есть, позанимаюсь с тобой. Попоешь в хоре, устроишься, обживешься… а там, глядишь, и замуж снова выйдешь. – Через головы сидящих Настя взглянула в угол, где сидел Кузьма, и лукаво улыбнулась.

Данка резко повернулась. Смутившийся Кузьма успел поймать ее взгляд – растерянный, полный смятения. Но в следующий миг Данка уже опустила голову. Чуть слышно ответила:

– Как хочешь.

Настя ушла. Оставшиеся посидели еще немного, но уже не хотелось ни петь, ни разговаривать. Данка окончательно сникла, сидела, не поднимая глаз, стиснув руки между колен. Кузьма зевнул во весь рот, поставил гитару в угол.

– Ночь-полночь, ромалэ… Пойду-ка я. Илюха, вы долго еще сидеть будете?

– Иди, – отозвался Илья. – Я скоро.

Кузьма ушел. Когда за ним закрылась дверь, Варька встала из-за стола.

– Чайори, но как же… – начала было она.

Но тут поднялся Илья.

– Варька, вот что, – сказал он негромко, но обе цыганки вздрогнули. – Поди-ка постели ей. Да дверь закрой за собой.

– Илья… – прошептала Варька.

– Ступай! – Его голос потяжелел.

Варька умоляюще взглянула на него, но возразить не решилась. Взяла с припечка ненужное ей полотенце и вышла.

Данка остановившимися глазами смотрела на закрытую дверь. Свет лампы дрожал на ее осунувшемся от испуга лице. Илья стоял перед ней, смотрел поверх ее головы в темное окно. Оба молчали. За печью громко шуршали тараканы.

– Спасибо, Илья, – хрипло сказала Данка. – Не думала, что ты… Спасибо. Не забуду.

– Подавись, – грубо сказал он, отходя к стене. – Ночь переспи, ладно. А завтра чтоб духу твоего здесь не было! Вон что выдумала – вдову из себя корчить…

– Знала бы, что вы здесь, – не пришла бы.

– Знамо дело… И не меня, а Варьку благодари. Не знаю, что ей в голову взбрело. Мотька ведь и ей родня. Иди спать. А завтра вон отсюда! – Илья повернулся, взглянул в бледное лицо Данки – и не удержался: – Шалава драная! Как у тебя совести хватило…

– А ты мою совесть не трожь! – внезапно оскалилась Данка. Платок соскользнул с ее головы, волосы рассыпались по спине и плечам, упали на лицо. Данка резко отбросила их. – Совесть… Моя совесть… Да тебе ли ее трогать! Я тут клясться не собираюсь! Клялась уже! И жизнью своей клялась, и Богородицей, и отцом с матерью, и конями отцовыми! Голос сорвала, плакать не могла, как клялась! – хрипло выкрикивала она, стуча кулаком по столешнице.

Лампа замигала и погасла. Серый лунный свет упал на искаженное лицо Данки. Илья молча смотрел на нее. Только ворох густых вьющихся волос, высыпавшихся из-под платка на худую спину, напоминал ему прежнюю Данку. Откуда эти горькие морщины, затравленные глаза, которые словно и не улыбались никогда? И хриплый, срывающийся, как у древней старухи, голос? И искусанные в кровь губы?

– Я у него в ногах валялась, у него, у Мотьки… Христом-богом просила, чтобы послушал, только послушал меня! Я ведь ни с кем, никогда… Никогда! Да не знаю я, бог ты мой, не знаю, почему эта про… про… простыня… – Ее подбородок вдруг задрожал. Не договорив, Данка повалилась головой на стол. Острые плечи дрогнули раз, другой. Мелко затряслись.

Илья с минуту не двигался, дикими глазами глядя на сгорбившуюся фигурку за столом. Затем, опрокинув табуретку, бросился к Данке, схватил ее за волосы:

– Что ты сказала? Что ты сказала?!

– То и сказала! – Данка с силой отбросила его руку. – Чтоб вы попередохли все!

Илья медленно разжал руку. Потер кулаком лоб, сел на край стола.

– Врешь… Ты врешь. Такого не бывает.

– Бывает, значит, – глухо сказала Данка. Вытерла лицо рукавом, прерывисто вздохнула. – Он, Мотька, меня и слушать не стал… С кровати – на пол, кулаками, ногами… Потом – к гостям выкинул… Я же совсем ничего понять не могла! Я же этой проклятой простыни и не видела! Знала же, что честная, и в мыслях не было посмотреть самой! Это потом оказалось, что она – чистенькая. А я ничего не пойму, валяюсь на полу, реву… вокруг цыгане галдят… Потом и не помню ничего… обмерла, что ли… Нет, еще что отец бил меня, помню… Очнулась – пустая хата, темно, в углу лежу. Все болит, пол ледяной, и – нет никого. Встала кое-как, в одеяло завернулась, выхожу – гаджи, наша хозяйка, горницу метет. Увидела меня – да как завопит! Испугалась, бедная… У меня же лицо все в крови, вздулось, как подушка. Где наши, спрашиваю. Уехали, говорит. Весь табор остался дозимовывать, а семья наша съехала. Я как в угол у печи села – да так до утра и просидела.

– А потом… что? – хрипло спросил Илья.

– Потом? – эхом отозвалась Данка. – Потом ушла. Не оставаться же было. Наши никто не здоровался даже. Плевали вслед. Я даже не стала ждать, пока синяки сойдут. Ночью ушла. Мне гаджи с собой пять картошек и хлеба завернула, юбку старую, кацавейку дала… – она вымученно улыбнулась, вытерла слезы. – Илья, ты… Ты прости, что я тебе-то про это говорю. Все равно не веришь. Мне мать с отцом не поверили, а уж ты… Я и не прошу. Спасибо, что сразу не выкинул. Утром, клянусь, уйду.

– Да подожди ты! – Илья отвернулся. – Как же ты… одна?

– Да так… Зимовала в Калуге, у цыган-кофарей. Я там и придумала вдовой назваться. А что? Платком черным повязалась, и готово дело. Гадать ходила по дворам. На хлеб хватало. А потом вдруг наш табор в Калугу приехал. Я их как на базаре увидала – Корчу, Симу, Варгу, – обледенела вся! И домой не зашла – сразу прочь кинулась! Но уж весна подходила, полегче стало. Поехала в Тулу, там пожила. Потом – в Медынь, в Серпухов… Иногда у гаджэн, иногда у цыган жила. У цыган, правда, редко: страшно было. Все боялась – вдруг услышит кто про меня… Подолгу нигде не оставалась. Вот как совсем потеплело – в Москву подалась. Завтра в Ярославль поеду.

– Тяжело одной? – сам не зная зачем, спросил Илья.

– Ничего, – коротко сказала Данка. И умолкла, уткнувшись острым подбородком в кулаки.

Луна ушла из окна, стало совсем темно. Илья зажег лампу. Данка подняла голову, и красный свет упал на ее усталое, распухшее от слез лицо.

– Ладно… Правда твоя, незачем мне ночевать. Пойду в Таганку. Прощай, морэ, не поминай лихом. Да этой вашей… Насте… не говори ничего. Уж как она хочет, чтоб я в хоре пела… А мне только этого не хватало.

– Хватит, – с досадой сказал Илья. – Кто тебя гонит? Иди спать.

В дверь заглянула Варька. Настороженно посмотрев на брата, подошла к Данке, взяла ее за руку.

– Идем. Ляжешь со мной.

Они ушли. Илья шумно вздохнул, прошелся по горнице из угла в угол, ероша обеими руками волосы. Данкин платок еще лежал на полу. Илья поднял его, положил на край стола. Вполголоса выругался.

Скрипнула дверь, вошла Варька.

– Спит? – спросил Илья.

– Спит, – кивнула Варька, встала за его спиной. – Как мертвая упала.

– Ты слышала, что она тут врала?

– Слышала. – Варька помолчала. – По-моему, не врет она.

– Как так? – вспылил Илья. – И ты туда же?!

– Не кричи. Вам, мужикам, откуда знать… – Варька отошла к окну. – Не мне, конечно, тебе рассказывать, но… так тоже бывает, только редко. Девка честная, а на простыни – ни пятнышка. Помнишь Ольгу-покойницу? Она мне рассказывала, у нее с Митро тоже так было. Только он ей поверил. Вдвоем измазали чем-то эту простыню и цыганам выкинули. И никто не догадался, даже Марья Васильевна. Смотри только не скажи никому. Ольги уж на свете нет, грешно.

Илья помолчал. Затем спросил:

– Видала, как на нее Кузьма глядел?

– Видала. – Варька улыбнулась. – Что ж… Дай бог.

– Еще чего! – взвился Илья. – Ошалели вы все, что ли? Иди скажи ей – чтоб завтра же вон из дома. Честная, нечестная – какая разница? Молодой он на вдовах жениться.

– Да какая она вдова? – вышла из себя Варька. – Моложе его на год! Не совался бы ты в это дело, вот что!

– У тебя не спрошу, – уже выходя из горницы, сказал Илья. Его мучило сильнейшее желание выложить Кузьме все, как есть, про Данку и предостеречь от опрометчивых шагов. Хватит того, что у Мотьки жизнь вверх дном пошла. И какая разница – шлюха Данка или нет… Была охота всю жизнь гадать да мучиться. Но Кузьма храпел во всю мочь, растянувшись поперек постели и сунув под голову сразу две подушки. Илья вытащил у него одну, осторожно подвинул мальчишку ближе к краю, лег рядом. Быстро уснул и не заметил, как Кузьма бесшумно поднялся и вышел.

На другой день был Чистый понедельник. Илья проснулся от бьющего в лицо солнечного луча. Было уже довольно поздно. Кузьмы рядом не было. Из-за стены слышался смех, веселые голоса, чьи-то удивленные возгласы. Вспомнив вчерашний день, Илья вскочил и начал одеваться.

Первой, кого он увидел, была Настя. Она стояла спиной к двери и, смеясь, удивленно спрашивала кого-то:

– Да как же? Так сразу? Уже муж и жена? Ну, вы, право слово, с ума сошли! Да еще на Страстной неделе! Грех-то, грех какой…

Илья быстрыми шагами подошел к столу – и сразу же увидел Данку. Она стояла у окна в синем Варькином платье, чинно сложив руки на животе. Ее вымытые, расчесанные волосы были аккуратно убраны под платок. Но не под вчерашний, вдовий, а под новый – шелковый, голубой, блестящий на солнце. Увидев Илью, она улыбнулась краем губ. Взглянула в сторону – и Илья увидел Кузьму. Тот сидел за столом и пил вино из чайной кружки – жадными большими глотками. Заметив Илью, заморгал и опустил кружку мимо стола. Данка едва успела подхватить ее. Снова улыбнулась углом рта, поставила кружку на подоконник. Подошла и встала за спиной Кузьмы.

Только тут Илья догадался. И заорал:

– Варька!!!

Та тут же примчалась, всплеснула руками:

– А что я-то? Я и сама час назад всего узнала!

– Да когда же они успели?! Ну, Кузьма… ну, знаешь… – не найдя слов, Илья сел на пол, запустил обе руки в волосы.

Кузьма смущенно пожал плечами:

– Да так вот… успели.

– Ночью в коморе, – сварливо сообщила Макарьевна, входя из сеней. – Я с петухами встала, слышу – шебуршатся, перепужалась – не воры ли? Взяла кочергу, пошла проверять. В двери тырк – а мне навстречу вот этот выскакивает. Глаза дурные, голова – чертом! Я чуть на пол не села! Что, говорю, вурдалак, ты здесь середь ночи делаешь? Женюсь, говорит. И – обратно.

Настя тихо рассмеялась, отворачиваясь к стене. Илья в упор смотрел на Данку. Та не отводила взгляда, спокойно улыбалась, играла углами платка.

– По-моему, всем выпить надо, – деловито сказала Варька. – За мужа и жену. Дарья Степановна, помоги уж.

Варька с Данкой ушли на кухню. Илья сел рядом с Кузьмой. Возмущенно сказал:

– Ну на кой черт тебе это сдалось?!

Кузьма покраснел, полез в затылок, забормотал что-то про удар в голову и шлею под хвост. Илья отмахнулся, не дослушав. Искоса взглянул на Настю. Она посмотрела через его плечо на Кузьму. Ласково, чуть насмешливо сказала:

– Поздравляю, Кузьма Матвеич! Такую красавицу за себя уговорил. Дай бог сто лет прожить, десяток детей родить и сотню внуков!

Кузьма неловко поклонился в ответ. Хотел было сказать что-то, но в это время с улицы донеслись отчаянные крики:

– Кто женился? Кузьма?! Врете, черти! Кто разрешил? Какого лешего?! На ком?! Почему без меня? Ну, покажите только мне его! Шкуру спущу с паршивца!

– Кажется, Митро идет, – злорадно сообщил Илья.

– Ой господи… – испуганно сказал Кузьма, вставая. – Настя! Настасья Яковлевна! Ты это… уж не уходи пока.

– Не бойся! – и Настя бросилась за порог навстречу брату.

В комнату вошли Данка и Варька, нагруженные бутылками, стаканами и остатками вчерашних пирогов. Илья поймал Данку за рукав. Чуть слышно спросил:

– Что, сука, окрутила дите?!

Данка молча, с силой вырвала рукав. Прошла к столу, заняла свое место за спиной Кузьмы. И вовремя, потому что в сенях уже слышался грохот, топанье и отчаянная ругань Митро.

Глава 12

Сразу после Пасхи пришли длинные теплые дни. Солнце стояло высоко в ясном небе, сушило мостовые и немощеные улочки Москвы, грело деревянные стены домиков, пятнами прыгало по молодой траве. В переулках Грузин запестрели легкие цветные юбки, суконные чуйки, летние пальто. Вишни в палисадниках уже успели отцвести, и трава под ними была застелена, как снегом, нежными белыми лепестками. Крупным розовым цветом запенились яблони, сирень выпустила гроздья душистых лиловых соцветий, над которыми до заката вились и жужжали насекомые. Москва ждала раннего лета.

Митро вышел из дома в полдень. Сощурившись, он оглядел залитую солнцем Живодерку, пропустил громыхающую по ухабам тележку старьевщика, гаркнул на гоняющую тряпичный мяч ребятню и не спеша пошел через улицу к домику Макарьевны. Там было настежь раскрыто окно, и голоса Ильи и Варьки, в терцию поющих «Твои глаза бездонные», разносились на всю Живодерку. Митро прислушался, недоумевая, куда делись еще два голоса – Кузьмы и Данки. Но тут же вспомнил, что неделю назад Кузьма повез молодую жену в Ярославль показывать родне, и ускорил шаг.

В палисаднике Митро увидел Настю. Та стояла, спрятавшись в длинных, спускающихся до земли ветвях яблони, слушала песню. Белые лепестки путались в ее волосах. Митро, подойдя, тронул сестру за плечо. Она вздрогнула.

– Ты?..

Митро бережно стряхнул с ее кос яблоневый цвет.

– Чего в дом не заходишь?

Настя грустно улыбнулась.

– А зачем? Знаешь, я давно заметила – они, когда никто не слышит, лучше поют. В хоре и стараются, и берут верно – а все равно не то. Слышишь, ты слышишь, как Илья забирает? Больше всего это люблю – «как хочется хоть раз, на несколько мгновений…» Вот, слышишь? – Настя стиснула ладони у груди. – «Пусть эта даль – туманная, пусть эта глубь – безмолвная…» И Варька какая умница, низы ведет, как стелет… Ах, хорошо! Митро! Ну, скажи, разве не хорошо?

– Мне не нравится, – пробурчал он. – Лучше, когда Смоляко один поет. Эта песня дуэтом – совсем не то. И вообще, пошли в дом.

Они старались войти неслышно, но все равно голоса смолкли, едва в сенях скрипнула дверь. Илья вышел к гостям, держа за гриф гитару.

– О Митро, Настя! Заходите. Сейчас самовар…

– Я по делу к тебе. – Митро прошел в горницу, кивнул Варьке, зачем-то выглянул в окно. – Слыхал, что цыгане пришли? Стоят за Владимирской, на второй версте.

– Не слыхал, – удивился Илья. – Рановато вроде пока цыганам. Наши, наверно, еще и не снялись… Чей табор, знаешь?

– То-то и оно, что нет. – Митро почесал в затылке. С его лица не сходило озадаченное выражение. – Был я там вчера, смотрел… Странные они какие-то. С виду вроде бы цыгане, шатры поставили, кибитки, лошади… Богатые, бабы золотом обвешаны – глаза слепит! Одеты по-чудному как-то… А кони, кони у них! Царские, шерстинка к шерстинке, играют! – голос Митро заметно оживился. – Я подошел было менять – а они человеческого языка не понимают!

– Романэс [54] не знают? – Илья пожал плечами. – Какие же это цыгане?

– Вот и я не пойму. Их старик ко мне подошел, кланяется, говорит что-то. И по-цыгански вроде, а я через два слова на третье понимаю. Говорит мне: «Ав орде, бре…» Я его спрашиваю: «Со ракирэса?» [55] А он только глазами хлопает.

– «Ав орде»? – переспросил Илья. Задумался, наморщив лоб, и вдруг рассмеялся. – Да нет, не бойся. Цыгане это. Только не наши, а болгары. Мы прошлым годом по Бессарабии болтались, их там много кочевало. Они котляре, посуду делают. Я по-ихнему немного знаю.

– Знаешь? – обрадовался Митро. – Слушай, дорогой мой, сделай милость – идем со мной. Вдвоем хоть договоримся с ними. Я там таких четырех коньков приглядел – любо взглянуть! Они их на ярмарку пригнали, а до базарного дня неделя почти. Пойдем, Илья! Кофу пополам разделим, мое слово!

– А успеем до ночи обернуться? – засомневался Илья. – Яков Васильич велел, чтоб в ресторане сегодня непременно… Вроде ротмистр Грачевский с друзьями от полка прибыл.

– Сто раз успеем! Ну – поехали, что ли? Я извозчика возьму.

– И мы с вами, – вдруг сказала Настя, до этого с жадным любопытством слушавшая рассказ брата. – Я и Варька.

– Ну зачем это еще… – заворчал Митро, но Илья неожиданно согласился:

– Пусть едут, морэ. Варька тоже их язык понимает, если что – поможет.

Это решило дело.

Табор стоял на взгорке, в полуверсте от дороги, возле небольшого, заросшего травой прудика. В полукруге шатров дымили угли, рядом лежали котлы и тазы. Тут же крутилась, подпрыгивая на трех ногах, хромая собачонка. Несколько мужчин стояли у крайнего шатра, дымя трубками и степенно разговаривая о чем-то. Женщины возились у кибиток. По полю бродили кони, среди них вертелись чумазые, полуголые дети. Они первые заметили идущие от дороги фигуры и помчались к табору, оглушительно вопя:

– Ромале, гадже авиле! Рая авиле! [56]

Настя, идущая сзади, улыбнулась. На ней была ее любимая алая шаль поверх легкого светлого платья. Из золотых украшений она оставила только сережки. Глядя на нее, и Варька удовольствовалась сущей ерундой – серьгами матери, двумя тяжелыми браслетами и четырьмя-пятью кольцами.

Незнакомые цыгане, явно приняв пришедших за начальство, стремительно попрятались по шатрам. Исчезла даже собачонка. Навстречу гостям вышел высокий старик в черной шляпе с широкими полями и в щегольских шевровых сапогах. Он старался сохранять достоинство, но в глазах под кустистыми бровями таилась тревога.

– Что угодно господам? – с сильным акцентом спросил он по-русски.

Илья, шагнув вперед, по обычаю низко поклонился. Старик попятился, и Илья поспешно сказал:

– Т’яв састо, бахтало, зурало, бре. Аме рома сам [57].

– Рома? – растерянно переспросил старик. Его глаза пробежали по городской одежде цыган, по платьям и шалям девушек. Илья назвал себя, Митро, свои роды, и лицо старика посветлело. К концу речи Ильи он уже снова обрел свой степенный вид и время от времени важно кивал. Цыгане повылезали из шатров и плотным кольцом обступили пришедших. Старик с улыбкой сделал широкий приглашающий жест.

Гостей со всей почтительностью препроводили к углям, усадили на потрепанные, но чистые ковры, положили подушки. Илья тут же разговорился с цыганами, ища общих родственников. Варька и Настя ушли с женщинами, которые жадно разглядывали их платья и шали. Митро, не все понимавший в потоке мягких, напевных, лишь отдаленно знакомых слов, молчал, с интересом смотрел по сторонам.

Это был небольшой табор венгерских цыган-лудильщиков. Все цыгане, выходцы из балканских стран, называвшие себя «кэлдэраря», лудильщики, русскими цыганами назывались «болгары». У каждого шатра лежали сияющие на полуденном солнце медные котлы, валялись гармошки мехов, серые куски мела, стояли закопченные бутыли с кислотой. В шатрах виднелись перины с горами подушек, новая посуда. Оборванными и грязными были только дети, самозабвенно гонявшиеся друг за другом по пыли. Мужчины все были в хороших крепких сапогах, с широкими кожаными поясами, в лихо заломленных шляпах, а некоторые даже в пиджаках. На одном из них, высоком красивом парне лет двадцати, даже красовался синий жилет с огромными серебряными пуговицами, похожими на груши. «Богачи…» – с уважением подумал Митро.

Но еще чудесней выглядели женщины. Никогда, ни в одном таборе Митро не видел таких нарядов. Русские цыганки одевались, как деревенские бабы, – в простые юбки, заправленные в них рубашки, завязанные под подбородком платки, иногда – шаль или кофта сверху. А эти… Пестрые, цветастые, широкие юбки с волнистой оборкой внизу – красота небесная. Разноцветные кофты с широченными рукавами – мешок картошки в такой сунуть можно. Платки, затейливо скрученные жгутами у висков и сдвинутые на затылок, – ни одна русская цыганка не додумалась бы до такого. И – золото, золото… Тяжелые монисто, рядами свисающие чуть ли не до колен у замужних женщин, кольца, серьги, браслеты… У крайнего шатра сидела старая, сморщенная, как чернослив, старуха, лоб которой украшала целая вязка, сплетенная из золотых монет. Поймав ошеломленный взгляд Митро, бабка улыбнулась беззубым ртом и помахала ему трубкой. Чубук ярко блеснул на солнце, и Митро убедился – тоже золотой. «Вот это цыгане… Ну и цыгане… А ведь цыгане! Одеты как… Не то что здешние, нищие… Вот бы наших в хоре так одеть! Юбки какие, мониста… А платки как вяжут, проклятые! А шали! Вот послал бог миллионщиков… Такие захотят – весь хор с потрохами перекупят…»

Подошел возбужденный, сверкающий глазами Илья, спросил:

– Ну, как они тебе? Я, оказывается, их старшего знаю! Его Бакалой зовут, мы с его братом как раз в том году по Бессарабии кочевали! Кони у них на продажу, но они менять согласны. Я им сказал, что у тебя пара вороных и караковая кобыла с жеребенком есть. Про Зверя молчал пока, не знаю – будешь ты его менять иль нет. А у них какие кони! Вставай, Арапо, идем смотреть. Там один такой красавец! Серебряный! На мой глаз – двухлеток, и даже копыта не потрескались. Да что с тобой? Ты куда глядишь?

Митро невпопад буркнул что-то, отмахнулся от Ильи, как от надоедливой осы, и снова уставился куда-то в сторону. Илья изумленно проследил за его взглядом. Митро смотрел на соседний шатер, возле которого возилась с посудой какая-то девчонка. Илья посмотрел на шатер, на девчонку, на всякий случай поискал глазами лошадей. Их поблизости не было, и Илья растерялся окончательно.

– Да на что ты смотришь, морэ? Идем, говорю, там кони! Эй, оглох? Что с тобой?

– Замолчи, – хрипло сказал Митро. – Посмотри, какая…

– Кобыла? Где? – завертелся Илья.

– Не кобыла, дурак! – Голос у Митро был чужой. – Чайори…

Ничего не понимая, Илья снова взглянул на шатер. Девчонка как раз выбрала нужный котел и, высоко подняв его в руках, разглядывала на солнце.

Ей было лет пятнадцать. Желтая юбка в огромных красных цветах не скрывала крутых, лишь недавно оформившихся бедер, из-под оборки виднелись стройные, покрытые налетом пыли щиколотки. Талию перехватывал обрывок шелковой шали. Вылинявшая кофта обтягивала молодую, едва наметившуюся грудь, обнажала худые коричневые ключицы, между которыми висела на полуистлевшем шнурке большая золотая монета. Густые вьющиеся волосы частью были заплетены в косы, частью – завязаны на затылке узлом, а оставшиеся – больше половины – свободно рассыпались по спине и плечам. За ухо девчонки был заткнут пучок голубых фиалок. Солнце било ей прямо в глаза, котел сыпал искрами на смуглое лицо и руки – тонкие, с маленькими ладонями.

– Чайори… – тихо позвал Митро.

Илья, зашипев, ткнул его кулаком в бок:

– С ума сошел? Нельзя…

Но девчонка все-таки услышала, удивленно обернулась. Живо блеснули черные, как черешни, глаза. В осторожной улыбке сверкнули зубы. Залившийся краской Митро не успел и слова молвить, а девчонка уже кинулась в шатер, и ковровый полог тяжело упал за ней. Брошенный котел остался лежать у кострища.

– Да что с тобой? – рассердился Илья. – Не цыган? Услыхал бы кто, как ты ее зовешь – без зубов бы ушли!

– Никто не слыхал… – Митро низко опустил голову.

Илья озадаченно наблюдал за ним.

– Ты что же… это… Понравилась, что ли, девка?

Митро не отвечал.

– Какая-то она не очень… – засомневался Илья. – Худая больно. Волосья много, только и всего. Пигалица.

– Замолчи, убью! – не поднимая головы, сказал Митро.

Илья обиженно умолк. Сел рядом. Через минуту сказал:

– Ну, а в чем дело-то? Сватай.

Митро исподлобья взглянул на него.

– А что, можно?

– Отчего ж нельзя? – Илья прыжком вскочил на ноги. – Посиди пока, я схожу узнаю.

Он быстро зашагал к шатру старшего, где сгрудились женщины. Митро проводил его глазами, снова повернулся к еще покачивающемуся ковровому пологу и больше уже не сводил с него взгляда. Время от времени ему казалось, что чей-то внимательный глаз рассматривает его сквозь прореху. Но девчонка так и не появилась.

Илья вернулся невеселым.

– Плохо дело, – уныло сказал он, садясь рядом с Митро. – Монету у ней на шее видел? Просватана наша красавица [58]. За ихнего же парня. Вон он, возле мехов с серо-пегим стоит. Все, Арапо, выкинь с головы, не выйдет. Котляре за невест золотом платят, отец парня за эту Илонку шесть монет отдал. На Троицу свадьбу сыграют. Плюнь, морэ, забудь. Я тебе таких табун из своего табора приведу.

– Отвяжись, – глухо сказал Митро, отворачиваясь.

Илья недоверчиво посмотрел на него.

– Да что ж тебя забрало-то так… Знал бы – не пошел сюда.

– Ты ведь видел? – не поднимая глаз спросил Митро. – Улыбнулась она мне?

– Ну, улыбнулась…

– Так, может, плюнет на жениха того? Чем я хуже?! Наш род вся Москва знает!

– Так то Москва… – осторожно сказал Илья. – А эти – сами себе господа. И потом – шесть монет же…

– Шесть и я заплачу! Десять принесу!

– Откуда? – ехидно поинтересовался Илья. – На бегах вчера почти тысячу рублей оставил!

– Займу! Лошадей продам! Дом! – взвился Митро.

– С Яков Васильичем вместе? – засмеялся было Илья, но, взглянув в изменившееся лицо друга, умолк на полуслове. Расстроенно почесал в затылке: – Ты бы уж это… не орал бы так. Нас тут зарежут еще.

– Руки коротки! – огрызнулся Митро. И вдруг, вздрогнув, отвернулся от Ильи, потому что ковровый полог шатра поехал в сторону.

Девчонка выскользнула из-под него с тряпкой в руках. Старательно не глядя на цыган, подошла к кострищу, подняла котел, тщательно протерла его и пошла к соседнему шатру, где толпились цыгане. Но на полдороге, не удержавшись, обернулась через плечо, блеснула глазами, улыбнулась – и бросилась бегом, только взметнулся желтый подол юбки.

Митро зачарованно смотрел ей вслед.

– Ну – видал? – хрипло спросил он. – Зачем ей жених?

Илья счел за нужное промолчать. От дальнего шатра их окликнули, и он тронул Митро за плечо:

– Вставай, идем. Смотри – заметят, мало не покажется.

– Ило-онка… – поднимаясь, протянул Митро. Имя было незнакомое, звонкое, каталось во рту, как льдинка. – Илонка…

За шатрами цыгане согнали коней. Лошади были в самом деле хорошие – сытые, гладкие, с блестящей вычищенной шерстью. При виде такой красоты Митро даже пришел в себя и через пять минут уже яростно торговался с высоким худым котляром из-за гнедой кобылки-трехлетки, кокетливо переступающей в пыли тонкими ногами. Но продавать котляре, еще не знающие цен на московских рынках, наотрез отказывались и соглашались только менять. Уговорились встретиться завтра на Конной площади – Митро обещал привести своих жеребцов. Затем гостей позвали к палаткам.

Есть сели у самого большого шатра, на расстеленные ковры. Женщины принесли котлы с кусками мяса, картошкой, луком. Старая цыганка раздувала самовар. Мужчины сели на ковры, скрестив ноги, завели неспешную беседу. Котляре с интересом расспрашивали про Москву, про хор, особенно – про деньги, зарабатываемые в ресторане. Илья отвечал, на ходу вспоминая полузабытый певучий язык. Изредка поглядывал в сторону, где у снятой с колес кибитки сгрудились молодые цыганки. Там мелькало светлое платье Насти. Она, казалось, была у себя дома – сразу же кинулась помогать женщинам, засучив рукава и повязавшись вместо фартука вылинявшим лоскутом полотна. Илья видел, как она, сморщившись и вытирая рукавом слезы, чистит огромным ножом луковицу. Варька крутилась там же, разговаривала с котлярками на их языке, хвасталась новой шалью, натягивая на пальцах шелковую материю. Илья заметил, что высокий парень в жилете с серебряными пуговицами очень уж часто посматривает в сторону светлого платья. Сердце сразу же как будто заскребло коготками.

– Митро… морэ… – тихо сказал он. – Позови Настьку, пусть рядом сидит. Глянь, как этот, здоровый, на нее глядит. Не ровен час…

– Да пусть глядит, – отмахнулся Митро. – Мы за это денег не берем. Лучше посмотри туда. Вон – моя-то…

Илья вздохнул, посмотрел. Илонка как раз подошла к ковру, на котором сидели мужчины, с полным котлом вареной капусты. Ее глаза были строго опущены, но в уголках полных губ дрожала улыбка. Низко наклонившись, она поставила котел на ковер, отвела упавшие на лицо волосы – и блеснула вдруг из-под руки таким взглядом черных глаз, что в жар бросило даже Илью. «Ну и девка… Сатана!» Митро посмотрел на нее в упор. Илонка быстро улыбнулась, выпрямилась и, раскачивая бедрами, пошла прочь. Илья украдкой огляделся по сторонам, но цыгане, кажется, ничего не заметили. Да уж, хороша эта Илонка, проклятая. Жаль, что просватана, а то бы хорошей женой Арапо была.

Внезапно Илье пришла в голову сумасшедшая мысль. Он даже жевать перестал и сидел, уставившись поверх голов цыган в небо, до тех пор, пока Митро озабоченно не ткнул его в бок:

– Ты что, кость проглотил?

– Вот еще… – Илья глубоко вздохнул. Не глядя на Митро, скороговоркой прошептал: – Скажу скоро, что еще коней посмотреть хочу. Пойдешь со мной. Разговор есть.

Митро, ничего не поняв, уже открыл было рот, чтобы переспросить, но тут начал говорить, подняв стакан вина, самый старый из цыган, и волей-неволей пришлось умолкнуть. С четверть часа Митро сидел как на иголках, все пытаясь поймать взгляд Ильи, но тот упорно смотрел в сторону и важно разговаривал с котлярами о ценах на ярмарках. Когда Митро уже всерьез был готов убить его, Илья лениво потянулся, поклонился хозяйке, поблагодарил цыган за сытный обед.

– Спасибо, гэздэрица [59], спасибо вам всем. Разрешите, ромалэ, еще раз лошадей глянуть? Чистое золото, видит бог!

Цыгане понимающе заулыбались, и седоусый старик кивком разрешил парням покинуть стол. Илья и Митро поднялись. К счастью, никто не пошел за ними.

– Ну, что ты? – нетерпеливо спросил Митро, когда они оказались за шатрами.

Там почти никого не было – лишь носились дети да храпела под кустом, забыв вынуть трубку изо рта, приглядывающая за конями старуха. Илья подошел к огромному вороному жеребцу, неспешно огладил его, не обращая внимания на злой визг и фырканье, раздвинул коню челюсти. Пристально всматриваясь в зубы, сказал:

– Вот что, морэ. Мы ее украдем.

– Как это? – растерянно переспросил Митро.

– А очень просто. Не цыган, что ли? Хотя тебе-то откуда… Не слыхал, как это в таборе делается?

– Ну, слыхал… А… а если догонят?

– Плохо будет, если догонят, – усмехнулся Илья. – Ну, если хочешь, сам не езди. Я для тебя это сделаю.

– Один?

– Зачем? Конаковых возьму. Только смотри, лошадей нужно самых лучших, чтобы от погони ушли. Тройку нельзя, верхом все равно догонят. Вот если дашь мне своего Зверя да ту караковую в придачу, Змейку, – вот тогда…

– Зверя не дам, – машинально сказал Митро. – У него забег в субботу.

– Ну, знаешь!.. – возмутился Илья, но тут Митро пришел в себя и замахал руками:

– Да нет, Смоляко, я сам с тобой пойду! И разговору нет! Что она подумает, если вы ее для меня без меня красть будете?! Я сам!

– Ну, смотри, – неохотно сказал Илья. – Тогда пошли, время терять нельзя.

– Куда – пошли?

– Илонку эту упредить надо. Я к ней Варьку пошлю.

Варька неожиданно встала на дыбы:

– Илья, ты с ума сошел! Девка просватана, жених есть, летом замуж идти! Хочешь, чтобы переубивали вас? Посмотри, какие у них кони! Догонят, как бог свят, догонят! Дмитрий Трофимыч, ну что ты, ей-богу, в голову забрал? К чему тебе она? Глупая, таборная… Будет по базарам гадать бегать, тебя позорить!

Митро сердито молчал. Но пришедшая вместе с Варькой Настя заспорила:

– А мне она тоже нравится. Какая красивая! Глаза, волосы… Цыганки говорят – пляшет хорошо. Еще и в хор ее пристроим. Только… как же красть? Может, по-хорошему договориться можно? Засватать? Ну да, есть жених… Но наш род богаче, известнее! Может, отдадут родители? Яков Васильич и заплатит за нее…

– Не отдадут, – авторитетно сказал Илья. – Котляре чужих цыган не очень любят, между собой все больше стараются родниться. Ладно, Варька, хватит вопить. Ступай к этой Илонке.

Варька свирепо взглянула на брата и широкими шагами пошла к кучке девушек, смеющихся и брызгающихся водой у зеленого озерца. Митро искоса следил за тем, как Варька отзывает в сторону Илонку, как они садятся вдвоем возле зарослей ракиты и шепчутся, тесно прижавшись друг к другу.

– Да не мучайся ты, – полусердито сказала Настя, садясь рядом с братом. – Все получится. Видела я, как она на тебя смотрела. Она сама влюбилась насмерть. Главное – чтобы дело получилось. – Она взглянула на Илью. Тот не нашелся что сказать, пожал плечами. К счастью, в эту минуту прибежала Варька.

– Митро! Дмитрий Трофимыч! Согласна она! Согласилась убежать!

– Ну, слава богу, – облегченно сказала Настя. – Как теперь будем?

– Вот что… – решительно сказал Илья. – Сейчас собираемся и уходим. Стемнеет скоро, нам в хор надо. Отпоем вечер, а потом – берем лошадей, Конаковых Ефима и Ваньку и – сюда. Как раз самый волчий час будет, перед рассветом. Ты, Варька, беги опять к ней, упреди, чтобы из шатра вылезла да до дороги дошла. Мы ее там, в кустах, ждать будем. Нам к табору подходить нельзя, собаки всполошатся. Посадим ее на лошадь – и в Москву!

Его слушали молча, даже Митро не решался перебивать и только хмурил лоб да изредка кивал. Варька стояла насупленная, водила носком ботинка по пыли. Настя смотрела на Илью в упор, и он видел в ее глазах восхищение. И крылья росли у него за спиной от такого взгляда.

Ночь спустилась лунная, полная света, заливавшего дорогу и цыганские шатры. «Сияет, как таз, проклятая…» – беспокоился Илья, сидя в кустах и озабоченно поглядывая на луну, повисшую над полем. В траве верещали кузнечики, изредка сонно вскрикивала какая-то птица. Издалека, от затянутого туманом озерца, несся жалобный плач лягушек. Густые заросли кустов были влажными от росы, тяжелые капли с шелестом скользили по серебристым от луны листьям, падали на теплую землю. Остро пахло цветущей бузиной и молодым щавелем. Совсем низко над табором висели две звезды – голубая, лучистая и яркая, и бледно-желтая, болезненно мерцающая. Илья не сводил с них глаз. Рядом чуть слышно всхрапывали кони. Чуть поодаль в кустах сопели Конаковы, которым на все было плевать – лишь бы выспаться после ресторана. Возле лошадей сидел Митро. Он тоже молчал, но Илья, оглядываясь, видел ярко блестящие белки его глаз.

К выходу в ресторан они все-таки успели, но вечер провели, как на иголках. Митро волновался, пел не в лад, несколько раз сфальшивил в аккомпанементе, а на сердитый выговор Якова Васильевича невпопад ответил: «Ну и ладно». Цыгане удивленно посматривали на него, шепотом спрашивали у всеведущей Стешки: «Что такое с Арапо?» «Я почем знаю? – злилась та. – Влюбился, может?» Настя прыскала в угол шали, поглядывала на Варьку. А она бросала взгляд на брата, Илья, в свою очередь, косился на Митро. Весь вечер они вчетвером обменивались многозначительными взглядами, одни из всего хора зная, что происходит.

Для Ильи это был лишний повод посмотреть на Настю, и к концу вечера он совсем уж не отводил глаз от тоненькой фигурки в белом платье. Настя, казалось, не сердилась, хотя и опускала торопливо ресницы, вспыхивая румянцем, и поспешно отворачивалась к Стешке. А под конец Илья дождался даже от нее осторожной улыбки, которой не видел уже бог знает сколько месяцев. Ободренный ею, он вышел петь последнее за вечер – «Твои глаза бездонные». И неожиданно для самого себя пел так, словно завтра нужно было умирать. Хмельные гости умолкли за столами; молодой ротмистр Грачевский с шальными от вина глазами, в расстегнутой на груди рубахе замер, навалившись на стол, и Аленка Дмитриева, кряхтя, уже силилась высвободиться из-под его отяжелевшей руки.

В открытые окна ресторана, шевеля занавески, входила ночная свежесть, всплывал запах цветущих деревьев. Поднималась луна, ее свет мешался на полу с отблесками свечей. Чуть слышно всхлипывали две гитары. Илья стоял перед столами и, спиной чувствуя взгляд Насти, брал дыхание для последних слов:

Пусть эта глубь – безмолвная, пусть эта даль – туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума…

К счастью, гости не остались до утра. Пьяного, рыдающего ротмистра увели под руки друзья. Разошлись остальные посетители, и цыгане, зевая, собрались домой.

В домике Макарьевны никто не спал. Сама хозяйка, посвященная в план кражи невесты, пообещала жечь свечу до утра и быть готовой принять молодых. Варька, еще недовольная, но уже не спорящая, тоже собралась ждать. Пришла Настя, отпросившаяся переночевать у Варьки. Братья Конаковы, с которыми Илья наспех переговорил после закрытия ресторана, пришли от задуманного в полный восторг и предложили своих лошадей – вороных донских двухлеток Вихря и Зарему, с начала сезона бравших призы на ипподроме. Илья выбрал для себя норовистую Змейку из конюшни Митро. Сам жених взял игреневого Зверя, который, помимо сказочной резвости, обладал еще и завидной выносливостью. Ему этой ночью предстояло вывозить на себе двоих. Когда время перевалило на второй час пополуночи, четверо цыган верхом в полном молчании выехали из Москвы на пустую, залитую лунным светом Владимирку.

Вскоре прибыли на место, пустили неразнузданных лошадей на траву, сами полезли в кусты. Конаковы вскоре заснули, наказав разбудить, «когда начнется». Митро уселся под развесистой бузиной, уткнулся подбородком в колени и умолк. Несколько раз Илья вполголоса спрашивал: «Спишь, морэ?» «Нет, – глухо слышалось в ответ. – Гляди лучше».

Час шел за часом, а Илонки не было. Луна начала садиться. На небо набежала цепочка облаков, и поле потемнело. Сильнее запахло сыростью. Илья тревожно поглядывал на восток, теребил пряжку на поясе.

– Да где она, босявка? – наконец, не выдержав, забурчал он. – Через час светать начнет, бабы проснутся… Передумала, что ли?

Митро молчал. Из темноты отчетливо слышалось его прерывистое дыхание. Насупившись, Илья уже начал прикидывать, как утешать Арапо, если чертова девчонка не придет вообще. В кустах захрустело: проснулся один из Конаковых, сиплым басом спросил:

– Ну, что?

– Ничего пока, – шепотом ответил Илья.

И в эту минуту луна выглянула из туч. Голубоватый свет хлынул на пустое поле, и цыгане увидели бегущую от табора маленькую фигурку.

– Ефим! Ванька! – зашипел Илья. – Вставайте!!!

Конаковы с треском выломились из бузины. Испуганно всхрапнула, шарахнувшись в сторону, Змейка, заиграл, вскидывая голову, Вихрь, и Илья повис на поводе, сдерживая его. Митро прыжком взвился на ноги. И невольно шагнул назад, когда перепуганная девочка вбежала в тень кустов и замерла, прижав кулачки к груди.

– Девлале… Май сыго трубул [60]… – пролепетала она, глядя расширенными глазами на обступивших ее мужчин.

– Говорит – скорее надо, – усмехнувшись, перевел Илья. – Сами знаем, чайори. Ну – иди к жениху.

Митро протянул руку. Илонка проворно спрятала лицо в ладони. Но Митро уже осмелел и, подойдя, бережно отвел маленькие ладошки, поднял за подбородок осунувшееся от страха личико. Улыбнувшись, прошептал что-то на ухо девчонке, и та смущенно засмеялась, загораживаясь рукавом.

– Вот, долго ли умеючи, – фыркнул Илья. – Ну, едем, что ли? Рассветет скоро!

Конаковы вскинулись в седла. Митро, вскочив на Зверя, протянул руку невесте, помогая ей сесть впереди него. Илья, пряча улыбку, спросил с деланной озабоченностью:

– Слышишь, морэ, может, лучше я с ней на Зверя сяду? Я тебя полегче, живее пойдет…

Митро молча показал ему кукиш. Девчонка сжалась у него на груди. Илья махнул рукой и вспрыгнул на спину Змейки.

– Дэвлэса! [61]

– Дэвлэса… – нестройно ответили три голоса из темноты.

Лошади рванули с места в карьер. Стук копыт казался пугающе громким; гулко колотилось, грозя выскочить прочь из горла, сердце, впереди бубном катилась заходящая луна. Несколько раз Илья оглядывался, но залитая бледным светом дорога была пуста.

У Макарьевны ждали. Стоило цыганам загреметь кольцом калитки, вводя лошадей во двор, как хозяйка вышла на крыльцо.

– Ну? – трубно вопросила она, поднимая свечу, как факел.

– Слава богу! – весело отозвался Илья. – Наша невеста! Митро, Илонка, где вы там? Молодых вперед!

Молодые едва успели подойти к крыльцу, а из сеней уже послышалась песня, исполняемая приглушенными голосами Насти и Варьки:

Сказал батька, что не отдаст дочку,

Сказал батька, что не отдаст дочку!

Пусть на части разорвется —

Все равно отдать придется!

Под шепот свадебной Митро ввел Илонку в горницу. Макарьевна наспех собрала стол: на скатерти стояло блюдо с подовыми пирогами, запеченная курица, котелок каши, три бутылки мадеры. Настя первая подошла к невесте, взяла ее за руку, улыбнулась:

– Какая красавица, боже мой…

Илонка поняла, заулыбалась. Ее личико раскраснелось от скачки, волосы выбились из кос и покрывали стройную фигурку до талии. Желтая, мокрая от росы юбка облепляла колени, босые ноги Илонка украдкой терла одну о другую. Монеты на шее уже не было – вместо нее красовалось золотое ожерелье с крупными гранатами, которое Митро купил вечером на Кузнецком мосту и невесть когда успел надеть на шею будущей жены. Настя повела ее к столу. Илья тем временем деловито шептал на ухо жениху:

– Сейчас выпьем – и тащи ее живее в постель… Успеть надо, пока эти котляре не явились! Не дай бог, спохватились уже! Успеешь ее бабой сделать – твоя до смерти, а нет – сам знаешь… Цыган небось.

– Успеем, – нахмурился Митро.

Варька разлила вино по стаканам. Все выпили стоя за молодых. Поспешной скороговоркой пожелали здоровья, счастья и охапку детей – и Макарьевна широко распахнула двери в спальню. Там было темно, лишь смутно белела перина.

– С богом, Дмитрий Трофимыч.

Митро взглянул на невесту. Та вспыхнула так, что на миг сравнялась цветом с гранатами на своей шее. На потупленных глазах выступили слезы. Низко опустив голову, она засеменила к спальне. Митро протолкнул ее впереди себя, сам обернулся с порога.

– Вы сидите пока…

– Не беспокойся, – отозвался Илья. – Если что – покличьте.

Тяжелая дверь спальни захлопнулась. Макарьевна, подойдя, навалилась на нее всем телом, закрывая плотнее.

– Вот так, – она несколько раз истово перекрестила дверь, вздохнула. – Ну, давай бог… А мы, пожалуй, еще выпьем. Илья, где ты там, скаженный? Неси гитару! Свадьба все-таки!

Вскоре начало светать – под закрытые ставни подползла бледная полоска зари. Макарьевна задула свечу. Настя, крепившаяся до последнего, все-таки уснула в углу лавки, и Макарьевна заботливо прикрыла ее шалью. Цыгане не спали – тянули вино, вполголоса разговаривали. В перерывах между зевками Илья заметил, что Варьки давно нет в горнице. Незаметно поднявшись, он вышел из дома.

На дворе – предрассветная мгла, туман, сырой запах травы. Илья, ежась от заползшего за ворот холодка, сошел с крыльца. Оглядевшись, позвал:

– Пхэнори…

У забора шевельнулось. Илья подошел. Тихо сказал:

– Ну, что ты, ей-богу…

Варька сидела, сжавшись в комок, у заборного столба. Ее платье было выпачкано землей и травой, прическа рассыпалась, и волосы спутанными прядями висели вдоль лица. Когда брат подошел и сел рядом, она уткнулась лицом в ладони.

– Ну, что ты… – Илья растерянно погладил ее по волосам, обнял за плечи. – Все равно женился бы когда-нибудь…

– Я знаю, – хрипло сказала Варька. – Не ждала только, что так… так скоро. Не подумай, у меня и в мыслях не было, что я… что на мне… Он на меня и не глядел никогда. Дэвлалэ… – она вдруг снова залилась слезами. – За что мне это… Зубы эти щучьи, морда эта черная… За что?!

Илья молчал. Двор уже заливало розовым светом, туман у ворот рассеивался. Снаружи простучала по камням первая пролетка. Из-за крыши Большого дома выглянул алый край солнца.

– Уедем, – сказал Илья. – Лето скоро, пора. Чего ждать? А в таборе я тебя за Мотьку выдам. Пойдешь? Он мне слово дал.

– Не гони коней, – Варька, не вставая, притянула к себе ветку смородины, всю, как бусами, унизанную серебристыми холодными каплями. Собрав росу в ладони, тщательно протерла лицо, шею. Илья дал ей платок, но Варька отвернулась, и ему пришлось насильно заставить ее высморкаться.

– Ну вот… Так лучше. Зачем, чтобы все видели? Верь мне, ты еще самая счастливая будешь. Слово даю! Все сделаю!

Варька горько усмехнулась, встала, держась за забор. Илья поднялся тоже. Вдвоем они пошли через мокрый двор к дому.

Котляры пришли на другой день к вечеру – видно, долго искали по Москве дом Васильевых.

За это время Митро успел провернуть множество необходимых дел: во-первых, спозаранку упасть вместе с женой в ноги матери и Якову Васильевичу; во-вторых, с удовольствием рассказать сбежавшимся домочадцам, как было дело; в-третьих, прикинуть размер возможных неприятностей и отрядить сестер в лавки за вином и едой, а Дормидонтовну заставить собирать праздничный стол; и в-четвертых, собрать на всякий случай в Большом доме мужчин посильнее. К счастью, со всем этим успели вовремя, и, когда семья Илонки постучалась в двери Большого дома, их встретила целая делегация с Яковом Васильевым во главе.

За его спиной стоял Илья, согласившийся переводить. За остаток ночи ему так и не удалось задремать, днем тоже оказалось не до сна, и он чувствовал себя совсем разбитым. Болела голова, глаза слипались сами собой. Вдобавок что-то кололо в воротнике казакина. Наверняка туда попала щепка, но вытащить ее не было времени.

Котляре вошли солидно, не спеша. Отец Илонки, высокий старик с сухим и умным лицом, нервно постукивал по полу палкой с массивным набалдашником из черненого серебра. Сразу определив старшего в доме, он уткнулся в Якова Васильева острым взглядом, в котором пряталось волнение.

– Здравствуйте, ромалэ, – не очень уверенно заговорил Яков Васильич. – Милости просим в наш дом. Чем богаты – всем с вами поделимся.

Воцарилась мертвая тишина. Молодые цыгане, сгрудившиеся вокруг хоревода, разом подобрались. Котляре, толпившиеся в дверях за спиной своего вожака, тоже поглядывали недобро. Минута была напряженная.

Старик-котляр молчал. Вместо него подала голос мать Илонки – еще не старая красивая цыганка с тяжелым золотым монистом на груди и причудливо заплетенными косами, уложенными под шелковым платком.

– Где наша дочь? – сердито и встревоженно спросила она. – Ваши увезли, мы знаем. Те, которые вчера в табор приходили.

Яков Васильевич оглянулся назад. Митро с Илонкой вышли к котлярам и второй раз за день опустились на колени.

– Простите меня, ромалэ, – Митро тщательно удерживал на лице покаянное выражение. – Жизнью матери клянусь, я вашу дочь честно взял. Она мне жена теперь. Пусть все знают.

Котляре поняли без перевода. Мать Илонки шагнула к дочери.

– Силой взял? – резко спросила она.

Бледная Илонка, уже в широком фартуке поверх юбки, уже в платке на заплетенных волосах, испуганно замахала руками и даже сделала движение, загораживающее мужа от разгневанной матери.

– Нет, нет! Я сама! Я его люблю! – закричала она.

Митро невольно усмехнулся. Хмыкнул и кто-то в толпе котляров.

Мать смерила Илонку внимательным взглядом, отошла к мужу и что-то тихо заговорила. Старик слушал, посматривал на дочь. Было видно, что на него произвели впечатление не столько слова Илонки, сколько тяжелое золотое ожерелье с гранатами, красующееся на ее шее. Илонка поняла это и украдкой приподняла рукава, чтобы цыгане могли увидеть старинные витые браслеты. Их только час назад подарила невестке Марья Васильевна.

– Вуштен [62], – наконец смягчился старик.

Митро с облегчением поднялся. Илонка тоже вскочила и юркнула за спину свекрови. Та торопливо сказала:

– Просим дорогих гостей к столу… Илья! Илья! Где ты там, сатана? Приглашай живей! Они что, совсем по-нашему не понимают?

Дормидонтовна с цыганками управилась вовремя. Через несколько минут и хозяева, и гости устроились за большим столом, накрытым в зале. Вечер был теплым, солнце садилось, в открытые окна лезли ветви цветущей сирени, розовые полосы света тянулись по стенам, россыпью отражались от рояля, дрожали на монистах котлярок.

Расселись по старинному обычаю: мужчины – с одной стороны, женщины – с другой. Молодые цыганки скрылись на кухне. Вскоре они появились оттуда с блюдами еды, тарелками и стаканами. Илонка прислуживала за столом вместе со всеми. Солнечный свет играл на ее волосах, отныне и навеки накрытых платком. На живом личике старательно удерживалось солидное выражение замужней женщины. Босые ноги – Митро, купив жене золотое ожерелье, забыл о том, что ей нужны ботинки! – мягко ступали по паркету. Хоровые цыгане с восхищением поглядывали на нее, усмехались: «Ну и Арапо! И здесь не растерялся, лучшую кобылку отхватил!»

Пришла Настя, которую только сейчас добудились после бессонной ночи. Она была в простом белом платье, без шали, с небрежно заплетенной косой, но взгляды всех цыган немедленно устремились на нее. Она улыбнулась, подавив зевок, поздоровалась. Подойдя к Илонке, обняла ее за талию, что-то шепнула, и девушки вдвоем весело рассмеялись. Илья, сидящий за столом вместе со всеми, уже давно заметил среди котляров того высокого парня в жилете с серебряными пуговицами, который вчера в таборе не сводил глаз с Насти. И сейчас, увидев ее, котляр встрепенулся, как петух, поправил на груди золотую цепь, незаметно пригладил густые курчавые волосы. Илья мрачно посмотрел на него. Дождавшись, когда Илонка подойдет к нему с блюдом капусты, шепотом спросил:

– Кто это, сестрица? Вон тот, с серебряными…

– Это мой брат, – так же тихо сказала Илонка. – Милош зовут, большой кофарь…

Илья с удвоенным вниманием всмотрелся в лицо парня. Милош был красив, широк в плечах. Еще вчера в таборе Илья заметил, с какой небрежной легкостью он сдерживал в поводе горячего, бьющего копытом иноходца. С крупнобрового лица спокойно и весело смотрели темно-карие глаза, пушистые усы курчавились над губой, на пальцах поблескивали золотые перстни. С той минуты, когда вошла Настя, он уже не смотрел в другую сторону. Илья, непроизвольно сжав кулаки, уперся в него сердитыми глазами.

«И чего уставился? Совесть бы поимел, цыган кругом полно… Еще подумают про Настьку что-нибудь… Чего ему надо? Голодранец таборный, вылупился… Вот бы в морду дать! Сейчас, как же, отдаст Яков Васильич – в табор-то… После князя-то… Сказать ему, что ли, чтоб не таращился?..» Илья через силу отвернулся к окну, отчаянно злясь и понимая в глубине души, что уж голодранцем этого Милоша никак не назовешь. Чего доброго, его отец побогаче Якова Васильича. И уж точно богаче его, Ильи. Он осторожно покосился на Настю. Та как будто не замечала взгляда молодого котляра, разговаривала с Марьей Васильевной, над чем-то смеялась, кивая на Митро, и Илья немного успокоился. «Нужен ей этот дурак… Не таких гоняла».

Самому ему до зарезу нужно было поговорить с Настей. В последнее время она снова начала заговаривать с ним. Когда Илья заметил это, то почувствовал сильное облегчение, словно его простили за какую-то давнюю вину. Хотя, если подумать, кто перед кем был виноват? Но если бы не вчерашняя Настькина улыбка, он, видит бог, и не связался бы, может, с этой свадебной кашей. Настька так восхищалась им, когда он украл невесту для Митро, так благодарила, называла Ильей Григорьичем… От всего этого Илья воспарил и твердо решил в последний раз переговорить с Настькой, спросить: согласна она в конце концов выходить за него или нет. На князя он, по зрелом размышлении, решил наплевать – дело прошлое, да и не знает никто. Гораздо хуже для Настьки будет, если ее засватает кто-нибудь из московских цыган. Поди объясни мужу, почему простыня чистая… Здесь не табор, конечно, да только добра все равно не будет: вся жизнь наперекосяк пойдет. Настька все-таки цыганка, понимать должна. Все это было верно, но подойти к Насте с такими словами Илья так и не смог. Да и случая не было. Вот сейчас хорошо бы… так как назло черт котлярский на нее уставился. И куда Яков Васильич глядит?

Уже было выпито и за молодых, и за родителей, и за счастье всех присутствующих, и даже за удачу на завтрашней ярмарке. Глаза цыган заблестели, настороженность ушла, разговор стал громче, веселее. Все кое-как нашли общий язык, мужчины затолковали о лошадях, женщины восхищались нарядами котлярок и демонстрировали собственные персидские шали и дорогие украшения. Насте подали гитару, попросили спеть. Она, не ломаясь, согласилась и, взяв несколько пробных аккордов, запела «Верную-манерную» с переливами. Она была еще не в голосе, и верхние ноты звучали с хрипотцой, но песенка звенела так весело, а сама Настя так лукаво улыбалась и так изящно покачивала носком туфельки в такт, что за столом стихли все разговоры. На втором куплете к ней подошел Митро, пристроился вторым голосом, и брат с сестрой, улыбаясь и глядя в глаза друг другу, запели вместе:

Как чужие женушки —

Белые лебедушки.

А моя, братцы, жена —

Полынь, горькая трава!

Уж ты, верная, манерная сударушка моя!

– Девла, че лулуди! [63] – вырвалось у старого отца Илонки.

Илья хмуро посмотрел на него, скосил глаза на Милоша. Тот сидел застыв, всем телом подавшись вперед. Темно-карие глаза зачарованно смотрели на Настю. Илья вздохнул, неловко потянулся за стаканом с вином. Настроение пропало совсем. Через несколько минут он встал и вышел из-за стола.

Дома было тихо. Макарьевна отправилась в лавку, Варька спала на ее высокой кровати. Она так и не собралась с духом, чтобы пойти на свадьбу в Большой дом. Подойдя, Илья посмотрел в ее усталое, заплаканное и от этого еще более некрасивое лицо.

– Ничего, – сказал вполголоса. – Скоро уедем.

Варька не услышала, не проснулась. Красный солнечный луч, скользнув в окно, задрожал на ее ресницах. Илья протянул руку, чтобы задернуть занавеску, и снова что-то кольнуло в воротнике. Тихо выругавшись, он потер шею, вышел в соседнюю горницу и там снял казакин.

Так и есть – булавка. Откуда она взялась? Не иначе, Стешкины каверзы. Последнее время житья от нее не стало, так и норовит гадость подстроить. Илья выдернул булавку, складка на воротнике разгладилась, и на пол упал маленький, не больше ногтя, шарик. Илья молча смотрел на него. Затем медленно поднял.

Это был обычный шарик, скатанный из серого свечного воска. Он скреплял прядь длинных светлых волос. С колотящимся сердцем Илья рассматривал их. Затем быстро подошел к печи, швырнул шарик за заслонку, перекрестился дрожащей рукой и прислонился к стене. По спине скользнула теплая струйка пота.

Какая тут, к черту, Стешка – волосы-то светлые… Лизка! Она, проклятая… Когда успела только… Последний ум потеряла, чертова баба. Сперва с ним в табор просилась, потом грозилась ребенка родить, еле отговорил, а теперь ворожить взялась. И он хорош, дурак… Давно пора было бросить все это. Дождался вот теперь. Илья подавил желание бросить в печку вслед за восковым шариком и казакин, схватил со стола картуз и быстро вышел, почти выбежал из дома.

– С ума ты сошел, каторжная морда?! – панически зашептала Катька, приоткрывая тяжелую створку ворот. – Да хватит, хватит стучать, я ж открыла, уймись, дух нечистый! Приперло – так и бежал бы к мадам Данае! Обнаглел совсем – средь бела дня явиться! Что соседи скажут?

– Какой день – ночь скоро. – Илья опустил кулаки, перестав молотить со всей силы в ворота. Путь от Грузин до Замоскворечья был неблизкий, и, когда Илья свернул в Старомонетный переулок, солнце село и на город опустились светлые сумерки. В переулке не было ни души, лишь светилось окно керосиновой лавки да вдалеке, у Зарядья, чей-то пьяный голос орал «Заулошную». – Веди к ней.

– Да ты в своем уме? – заверещала Катька. – Увидит кто-нибудь! Иди прочь, ночью приходи, впущу!

– Не пойду! – Илья дернул на себя створку ворот. – Веди к ней! Никто не увидит. Дворник ваш в трактире на углу сидит, я сам видал.

– Тьфу… – Катька высунула голову из ворот, быстро оглядела пустой переулок и потянула Илью за рукав. – Живо!

Знакомые галереи, переходы, лестницы, запах ладана и мяты. Илья уже мог с закрытыми глазами дойти до спальни Лизы. У низенькой двери Катька сунулась было вперед – доложить, но Илья оттолкнул ее, вошел и плотно прикрыл за собой дверь.

Лиза сидела за столом, раскладывая пасьянс. Две оплывшие свечи бросали неровный свет на ее лицо, на шелковый пеньюар, на старые, засаленные карты. Увидев входящего Илью, она охнула, встала, и карты лентой посыпались на пол.

– Илюша… господи… ты? – На ее лице появилась слабая улыбка. Быстрыми шагами она подошла вплотную, уже подняла было руки, чтобы привычно повиснуть на шее… и отпрянула, увидев его лицо.

– Что у меня в воротнике было? – сквозь зубы спросил Илья, бросая на стол булавку. Она упала на столешницу с тихим звоном, но Лиза вздрогнула так, словно обрушилась целая стена.

– Илюшенька… Не… не… не подумай ничего…

– Что ты вздумала? Что ты в голову взяла, проклятая?! Ворожить принялась? С нечистым спуталась?! Что это такое, говори – что? Извести меня захотела? Чертова ведьма, я задушу тебя!

– Илюша, нет! Господь с тобою, нет! – Лиза повалилась на пол, обхватила его колени. Илья с силой оторвал ее руки, едва удержавшись от того, чтобы не пнуть ее со всей мочи сапогом.

– Илюша, помилосердствуй… Я тебе беды не хотела… И какая я ведьма, господь с тобою? Я только… к бабке в Дровяной переулок сбегала… Она меня научила, чтобы… чтобы ты не ушел, чтоб полюбил меня… Ты ведь месяц не приходил, целый месяц, я чуть ума не лишилась! Хорошо, что еще раньше поспела с ворожбой своей! Я ведь надоела тебе, наскучила! Был огонь, да вышел весь! Я только обратно его приманивала… Ничего больше не хотела, крест поцелую на том, спасеньем души клянусь… Илья, да разве я тебе худое сделаю? Я лучше сама себе руку отрежу, Илюша! У меня же только ты, только ты, никого больше на всем свете, никого-о-о…

Илья молчал, отвернувшись к стене. Злость отхлынула, он видел, что Лиза говорит правду. Но руки еще дрожали, и Илья, сев на кровать, сжал их между коленями. В комнате воцарилась тишина. Лиза скорчилась в углу. На стене в пятне света дрожала ее тень. Илья не двигался, опустив голову к самым коленям. Лучше всего было подняться и уйти.

– Илюша… – окликнул его тихий, еще испуганный голос.

– Что? – буркнул он.

– Не кричи, пожалуйста… Скажи только… Не сердись, а скажи, важно это. Кто нашел катышек-то? Ты али Настька твоя?

У него мороз пробежал по коже. Илья поднялся с кровати. Лиза тоже встала, подошла вплотную.

– Ты? – спросила та снова чуть дрогнувшим голосом. – Али Настька твоя?

– Я нашел… – машинально ответил Илья. – А… что тебе до Настьки?

Лиза не ответила. Обхватив плечи руками, отошла к окну. И когда Илья, метнувшись следом, дернул ее на себя, повернула к нему злое, бледное лицо.

– Что мне до нее?! Да ненавижу я ее, змею! Ненавижу! Хоть бы она, аспидка, сдохла!

– Чего?.. – задохнулся Илья. И вдруг в голову пришло такое, от чего недавний страх показался пустяком. Севшим от волнения голосом он спросил: – Лизка… Ты что же… ты… ей что-то сделала?!

Лиза презрительно усмехнулась, сложила руки на груди. Впервые Илья видел ее такой, и по спине его побежали мурашки.

– Сделала… Да моя бы воля, я бы ее задушила! Вот этими, своими руками! Если б только в лицо ее знала, проклятущую! Не бойся, не убью я ее, я ж ее и не видала никогда. Только слушала, как ты меня по ночам ее именем зовешь…

– Замолчи! – рявкнул Илья.

– Ан не замолчу! – слезливо скривив губы, закричала она. – Не замолчу! Знай, что я каждый день в церковь хожу и свечи ставлю! За упокой души рабы божьей Анастасии! Сдохнет… сдохнет она, отрава болотная, и на могиле ее полынь вырастет… Сдохнет за все мои мучения! Да что же в ней такого есть, чего во мне нету? Илья! Ты скажи, скажи мне… Илюша, сердце, радость моя, счастье мое ненаглядное, Илюша-а-а…

С хриплым воем она повалилась навзничь на постель, забилась в рыданиях. Илья молча повернулся, взялся было за ручку двери, но Лиза метнулась, как волчица, обхватила его за шею, застонала, заплакала, засмеялась:

– Да что ж ты… куда ты… Илья… Да вру же я, вру я, дура-баба, нарочно наговариваю… Злоба душит, вот и болтаю невесть что… Да разве я смогла бы… душу христианскую губить? Ничего твоей Настьке не будет… Хочешь, я каждый день за ее здравие буду молиться? Хочешь? Не уходи только… Не могу я без тебя, не в силах… Илья, Илюша, ласковый мой…

Илья молчал, молясь только об одном – чтобы Лиза не заметила того, что он дрожит с головы до ног. Так страшно ему не было никогда. Хотелось оттолкнуть эти теплые, обнимающие его руки и опрометью мчаться прочь.

– Все, все… Будет тебе, – наконец сумел выговорить он. Голос прозвучал чуть слышно, но Лиза сразу умолкла и крепко прижалась к нему. Илья подвел ее к кровати, заставил лечь.

Она покорно опустилась на перину. Сдавленно попросила:

– Ляг со мной…

Он шагнул в сторону. Лиза тут же вскинула голову.

– Илья… – одними губами выговорила она.

– Прощай, – сказал он. Отвернулся и быстро вышел. И вздрогнул, услышав, как Лиза с глухим криком ударилась грудью в закрытую дверь.

– Катька! – сказал он в темноту. – Посвети, выйду.

– Обойдешься, – в ладонь ему ткнулась холодная рука. – Держись, так пойдем.

Выйдя вместе с ним в переулок, Катька угрюмо сказала: – Ох, и сволочь ты. Я и не думала… Слава богу, что сама с тобой тогда не связалась.

– Нужна ты мне!

– Что ж ты разошелся, черт? Решил, что барыня вправду ведьма? Да это же я ее научила, я! И к бабке в Дровяной тоже я бегала. И скажи спасибо, что я ей Настьку не показала, а то бы остались от вашей красавицы рожки да ножки. Она тебе хоть кто, Настька-то Васильева? Жена?

– Нет у меня жены, дура! – глухо сказал Илья. Повернулся и пошел по темному Старомонетному вниз, к набережной. На душе было – противнее некуда.

Около полуночи в комнату Якова Васильева осторожно постучали.

– Яша, не спишь? Можно к тебе?

– Заходи, – откликнулся тот и отложил гитару, осторожно прислонив ее к спинке стула.

Дверь открылась, вошла Марья Васильевна.

– Душно у тебя. Я окно открою.

Она откинула занавеску, толкнула ставень – в комнату ворвался сладкий запах цветущей яблони. На пол легло голубое лунное пятно. На дернувшееся пламя свечи прилетели два мотылька, и их мохнатые тени заплясали на потолке.

– Чего не ложишься, Маша? – Яков Васильев усмехнулся. – От радости, что ли, не спится? Женила наконец-то жеребца своего?

– Не говори, Яшка, – без улыбки сказала Марья Васильевна. – Завтра пойду и вот такую свечу в церкви поставлю! Услыхал бог мои молитвы… Я уж боялась, что он после Ольги никого не захочет. А девчонка-то хороша как! Прямо зайчик солнечный! По дому носится, что-то делает, поет, как канарейка…

– Хорошо поет? – заинтересовался Яков.

– По-моему, ничего. Низко, вторкой. Свои песни поет, мы ничего не понимаем. Но, думаю, в хор ее пристроить можно. Пока пусть просто посидит, а там по-нашему выучится и будет, как другие, петь… Опять же, Ольга помереть померла, а дитя оставила. Митро меня заставил его взять, а возиться кто будет? Теперь, слава богу, жена есть, пусть тетешкается. А через год и свои пойдут.

– Ну, дай бог. Ты только за этим пришла?

– Нет.

Марья Васильевна поправила шаль на плече, села за стол напротив брата. Яков внимательно взглянул в ее лицо.

– Ну… говори.

– Я вот что… – Марья Васильевна, не поднимая глаз, вертела на пальце изумрудный перстень. – Время, Яша, идет, а… Что ты думаешь с Настей делать?

Яков Васильев побарабанил пальцами по столу, пожал плечами.

– А что я с ней сделаю? Засолю и в бочку сложу…

– Все шутишь! А девке семнадцать скоро, давным-давно замуж пора. Чего ты дожидаешься? Второй-то князь навряд ли найдется, надо поближе искать.

– А где я вам жениха возьму? – нахмурился Яков Васильев. – Сами же всем отказываете… Мало ли случаев было? Купец Воротников двадцать тысяч давал, на коленях стоял, корнет Запольский два месяца ездил, всех остальных отвадил, потом еще промышленник этот тульский… Сапогов, что ли…

– Ездить-то все ездят, да никто замуж не берет.

– Ну, знаешь… Кто она такая, чтобы ее господа замуж брали? Тебя твой Воронин тоже не больно брал, да ты с ним пять лет прожила и в хор пятьдесят тысяч принесла. Зинка Хрустальная где сейчас? Живет с графом во Владимире и горя не знает. Остальные тоже как-то устраиваются…

– Ты своей дочери не знаешь? Не пойдет она так.

– Не пойдет – пусть в девках сидит. Я ее нудить не буду. – Яков вдруг грустно улыбнулся. – Другой раз думаю – и откуда в ней это? Другие цыгане все как люди, Стешка твоя за лишний рубль одна за весь хор петь готова, а эта… Вся в мать. Помнишь, какой Анька была? Попробуй тронь кто ее – взглядом спалит! Цыгане, и те боялись. Господа возами в ноги падали, а она плевала на них всех. Пела себе и горя не знала…

Марья Васильевна молчала. Умолк и Яков, снова взяв на колени гитару и легонько пощипывая струны. По комнате поплыла мелодия старинного вальса.

– Как тебе эти котляре?

– А что котляре, Маша? Цыгане как цыгане. Видно, что не из простых, богачи. Правда, я таких раньше не видал… Но Илья вон рассказывает, что в Бессарабии полно их. Радуйся, с хорошим родом породнились.

– Я, Яшенька, если по чести, с этим и пришла. Про котляр поговорить… – Марья Васильевна старательно откашлялась. – Тут вот что. Настю нашу сватать хотят.

Яков Васильев выпустил из рук гитару. Та скользнула по ворсу старого дивана, ударилась о ручку, обиженно загудела, но хоревод даже не заметил этого.

– Ты что – пьяная? Настьку? Эти? Таборные?! С ума вы сошли?!

– То-то и оно, что не таборные. – Марья Васильевна придвинулась ближе, положила руку на его кулак. – Ты не кричи, а меня послушай. Я с Чамбой, Илонкиной матерью, сегодня целый час проговорила. Она немного по-русски знает, гадать-то бабам на базарах как-то надо… Они сами из Кишинева, и не табором живут, а своим домом, лошадей держат, завод целый, торгуют. Сюда только на ярмарку приехали. Сам видел, сколько на них золота. Одно монисто с Чамбы продать – и весь наш дом купить можно.

– Ну и что?

– А то, что сын ихний в Настьке чуть дыру глазами не сделал. Хоть завтра жениться готов. Чамба меня и спросила – можно ли сватать приходить? Не откажем ли?

– Откажу, – хмуро сказал Яков.

– Почему?

– Да потому!

Он встал, отошел к окну. Марья Васильевна взволнованно перебирала кисти шали. Тени брата и сестры скрестились в лунном пятне. Мотыльки летели все гуще: у свечи уже толклась целая туча.

– Не знаю, Маша. Настька все-таки певица, хоровая… Что ей в Кишиневе делать? Гадать ходить?

– Не захочет – не пойдет. Они тоже знают, кого берут. Будет детей рожать, дом держать. Чем плохо? С князем-то ей тоже особо заняться нечем было бы. Отдавал же ты за него!

– Так то князь…

– Был князь, да вышел весь. Кстати, они тоже денег дадут, принято у них так. Сорок-то тысяч навряд ли, а пять получим.

– Черт знает что… – Яков отвернулся от окна, начал ходить по комнате. – Коль уж так тебе приспичило – что у нас, здесь женихов мало? Так в хоре скоро совсем голосов не станет! Зинка уехала, Настьку – замуж в Кишинев, Илья спит и видит, как бы в табор обратно сбежать, и Варьку за собой утащит, бессовестный… Кто петь-то будет? Бабка Малаша, что ли? И потом, ты же как-то говорила, что Илья на Настьку вроде…

– Илья тоже таборный.

– Он бы из-за нее остался.

– Ну так сходи к нему, предложи дочь! – вспылила Марья Васильевна. – Что-то я не слышала, чтобы он Настьку сватал! Ты же сам кричал на всех углах, что за голодранца дочь не выдашь – вот и радуйся теперь, что цыгане к ней и подходить боятся…

– Замолчи! – сердито оборвал сестру Яков. Остановился у стола, попытался отогнать от свечи мотыльков. Ничего не выходило: бабочки летели и летели, опаляя крылья, на бьющееся под сквозняком пламя. – Ладно, Маша. Делайте, что хотите. Если Настя согласна – я спорить не стану. Пусть хоть за черта лысого выходит. Ты с ней не говорила?

– Нет еще. – Марья Васильевна пошла к двери. – Если не спит – пришлю ее к тебе.

Она толкнула дверь. Послышался звук удара, чье-то жалобное шипение.

– Так… – сказала Марья Васильевна, глядя на потирающую лоб Стешку. – Ты что же здесь делаешь, чайо?

– Сижу-у-у… – заныла Стешка. – Только-только мимо проходила…

– На четвереньках, что ли, проходила? Ну, ладно. Позови сюда Настю.

– Ромалэ! Эй! Слыхали, что случилось? Настю сватать пришли!

Пронзительный голос Аленки Дмитриевой донесся с улицы и разбудил Илью, отсыпающегося после ресторанной ночи. Ничего не поняв и ухватив только имя Насти, он поднялся на локте и крикнул в окно:

– Чайори, зайди!

Через минуту Аленка вбежала в комнату. Маленькая, растрепанная, с блестящими глазами, она возбужденно подпрыгивала на месте и была похожа на галчонка.

– Настьку сватать пришли! Котляре из табора! В Большом доме сидят!

– Брешешь! – не поверил Илья.

– Шавка брешет, – обиделась Аленка, – а я правду говорю! Старик с женой и с сыном пришли, с Яковом Васильичем договариваются. Наши все уже там.

Илья медленно сел на постели.

– Такие богатые! Такие красивые! – тараторила Аленка. – Золотое монисто для невесты принесли! Вот будет дело, если Яков Васильич согласится… Увезут нашу Настю в Бессарабию, будет вся в золоте на морском берегу романсы петь! Дэвлалэ, и за что ей всегда счастье? Никому, только ей одной!

За спиной Аленки Илья увидел Варьку. Сестра, бледная, с закушенной губой, теребила в пальцах край кофты.

– Беги, чайори, – встретившись глазами с братом, сказала она. – Спасибо за новость. Мы тоже сейчас придем.

– Не пойду я туда, – сказал Илья, когда за Аленкой захлопнулась дверь.

– Как хочешь, – отозвалась Варька, – а я схожу. Интересно все-таки.

– Что тебе интересно? – взорвался Илья. – Как ее за таборного отдают? За меня – нельзя, я – так, конокрад нищий, а за этого – с нашим удовольствием?!

Варька, не отвечая, надела серьги, бросила на плечи шаль и, поправив перед зеркалом волосы, вышла за дверь. Спустя минуту Илья поднялся тоже.

В Большой дом они вошли вместе. Зал уже был забит цыганами. Илья протолкался вперед.

За столом сидели котляре – старик вожак, его жена и Милош в новом синем костюме. Напротив них Илья увидел Якова Васильева. Марья Васильевна в своем лучшем платье сидела рядом, а за спиной у нее стоял Митро. Мужчины негромко разговаривали. Женщины молчали, дружелюбно улыбались друг другу.

– Ну, что тут? – шепотом спросил Илья у стоящего рядом Ваньки Конакова.

– Уже сговорились, – прошептал в ответ тот. – Котляр за Настьку пять тысяч дает и монисто из золота. Свадебное платье тоже жених подарит, венчаться здесь, в Москве будут.

– А где Настя?

– Уже послали вино гостям подавать, придет сейчас. Да вот она!

Илья вздрогнул, обернулся. На пороге залы стояла Настя.

Она казалась спокойной, даже безмятежной. Чуть дрожали опущенные ресницы, на плотно сомкнутых губах не было улыбки. В руках Насти был большой поднос, на котором стояла бутылка вина и хрустальные стаканы.

– Ну-ка, дочь, подай вина дорогим гостям, – с улыбкой сказал Яков Васильев.

Настя подошла к столу, разлила вино по стаканам. Она не подняла глаз даже тогда, когда подавала стакан жениху. Молодой котляр улыбнулся ей. Настя положила перед ним, как и перед другими, чистую полотняную салфетку и отошла за спину отца.

«Только б не выпили… Господи, дорогой, сделай, чтоб не выпили…» – молился Илья, по-дурацки надеясь, что сейчас произойдет что-то такое, что не даст Якову Васильевичу выпить с котлярами. Что угодно, господи… Гром грянет, дом развалится, Настя ударит отца по руке и велит не пить с таборными, скажет, что не хочет замуж… Ведь не может же, не может она выйти за того Милоша!

Гром не грянул. Цыгане выпили, встали, обнялись, и дом взорвался радостными поздравлениями. Цыганки кинулись к Насте, мужчины столпились за столом.

– Принесите гитару! Эй, гитару сюда! – заорал Митро. – Невеста плясать станет!

Тут же зазвенели сразу три гитары. Середина комнаты мгновенно очистилась, и Настя вышла на паркет.

– Ну, давай, давай, пхэнори! – подбодрил ее Митро, взяв рассыпчатый аккорд.

Настя приподняла руки, поплыла по кругу, чуть заметно волнуя подол белого платья. Черные косы, откинутые за спину, мягко покачивались в такт.

– Дэвла, лебедица… – восхищенно сказал Ванька Конаков. – Право слово, сам бы засватал…

Илья молчал, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Вот и все. А ведь так хорошо все было, не сердилась уже Настька на него, смеялась с ним… Он почти уж и с духом собрался, чтобы свататься, а тут… Да зачем ей этот котляр?! И тут, как назло, Настя остановилась перед женихом и низко поклонилась ему. Наморщила лоб, словно вспоминая, что еще нужно сделать, – и скупо, краем губ, улыбнулась. Милош просиял. Вскочил, с победным видом оглянулся на цыган и под их одобрительное ворчание пошел по кругу вслед за невестой. Еще раз, другой, третий проплыло перед глазами Ильи бледное лицо Насти с будто примерзшей к нему улыбкой. Он сделал шаг назад. Отступил за спины цыган и незаметно выскользнул из комнаты.

Илья был уверен, что пойдет домой. Но в темных сенях, рядом с сундуком старой Малаши, его словно палкой ударили по ногам, и он опустился на пол. Сильно, как никогда в жизни, болело сердце, в горле засаднило, стало трудно дышать. Илья спрятал лицо в коленях. Глаза вдруг сделались горячими и сразу же – мокрыми. Он вцепился зубами в рукав рубахи, но было уже поздно. К счастью, в сенях было пусто и никто не мог увидеть, как Илья Смоляков, первый тенор хора, известный кофарь и конокрад, таборный цыган, ревет как баба, уткнувшись головой в колени и колотя кулаком по холодному полу.

Скрипнула дверь из залы. Илья затих, торопливо провел рукавом по лицу. Дышать было тяжело, но еще страшнее было хлюпнуть носом. Затаив дыхание, Илья вжался спиной в стену.

– Ну что, доигралась? – послышался совсем рядом высокий гортанный голос, и Илья узнал Стешку. – Ну скажи мне, дорогая моя, зачем тебе это понадобилось? Куда ты с этим котляром поедешь? А хор? А мы все? А Илья?!

– Ох, замолчи… – отозвался усталый Настин голос. Послышался шелест платья: она села на сундук.

– Молчать? Мне молчать?! – заголосила Стешка. – Да тут кричать надо, на всю улицу кричать! Если Яков Васильич ничего не понимает, так я сама все сделаю! Я к Илье пойду! Я ему все расскажу! Не дам тебе за этого болгара выйти!

– Не дашь? – сдавленный смешок. – Смешная ты, право… Уж все сговорено, а она кричит «не дам». Не тереби меня лучше, я и так сейчас зареву.

– Заревешь, потому что дура! – убежденно сказала Стешка. – Илья, конечно, без головы, но и ты его не лучше. Да виданное ли дело – друг за другом страдать и носы друг от друга из гордости отворачивать?

– Это не гордость. Сто раз я тебе говорила. Он меня уже сейчас за шлюху держит, так что же потом будет? – Настя помолчала. – Знаешь, я даже рада, что свадьбу тут, у нас, сыграют. Эти котляре непременно простыни потребуют. Вот и пусть поглядит, какая я шлюха… А я уеду и через неделю думать о нем забуду.

– Да почем ты знаешь, что забудешь?! – завопила Стешка.

– Знаю. Нельзя же всю жизнь мучиться… Вчера второй седой волос у себя нашла. Где ты седину в шестнадцать лет видела? У меня уже вся душа высохла, не могу больше… Я даже обрадовалась, когда мне тетя Маша вчера сказала. Здесь мне все равно ждать нечего, а там… Семья будет, дети пойдут. И вообще, с глаз долой – из сердца вон. Все забуду. Вот так! – Настя поднялась с сундука.

– Дура! – крикнула Стешка, но Настя уже ушла. Стешка постояла немного в темноте, шумно вздохнула, проворчала: «Дура и есть…» и вышла на залитый закатным светом двор. Она уже взялась за кольцо калитки, когда сзади послышались шаги. Стешка обернулась и ахнула: – Илья! Боже праведный, ты откуда взялся? Что с лицом-то у тебя? Ты… ты плакал, что ли?

– Идем, – сказал Илья вместо ответа и, сжав Стешкино запястье, потянул ее за собой.

– Эй, одурел? Куда ты меня тащишь? – завизжала та, но Илья, не обращая внимания на протестующие крики, пошел через улицу к дому Макарьевны. Перепуганная Стешка семенила за ним.

На задах огорода, за покосившейся, заросшей лопухами и полынью поленницей Илья выпустил Стешку. Та неловко села на гнилое бревно, потерла запястье.

– Чуть руку не оторвал, бешеный… Что с тобой? Последние мозги на репу поменял?

– Нет. – Илья сел рядом. – Что ты такое Насте про меня говорила?

– Ничего я не говорила, вот Христом богом…

– Говорила. Я слышал. Что ты знаешь, рассказывай. Не скажешь – задушу.

В его тихом, охрипшем голосе не было угрозы, но Стешка невольно отодвинулась подальше. Торопливо сказала:

– Я ничего, Илья, я понимаю… Думаешь, не понимаю? Я тебе все расскажу…

– Так что не было у нее ничего с князем, – мстительно закончила Стешка через пять минут. – Просто Настька дурой родилась и дурой помрет. Пожалела его, видишь ли, помчалась объяснять, что другого любит, будто не цыганка, а барышня кисельная… Эй, ты меня слышишь?

Илья не ответил. Стешка, сощурив глаза, смотрела на него.

– Слышишь, спрашиваю, или нет? Послушай, что скажу: иди к ней. Время есть еще, не завтра выдают. Скажи, что согласен ее взять, Настька согласится, честное благородное слово даю! Не будь дураком последним. На тебя-то мне наплевать, а вот Настьку жалко. И чего она только в тебе нашла? Я бы за такого дурня и за тысячу рублей не вышла бы! Иди к ней. Я помогу, вызову.

– А я бы тебя за миллион не взял, – глухо сказал Илья. – Не пойду я никуда.

– Ну и дурак! – вскочила Стешка. – И я дура набитая, что распинаюсь тут перед тобой. Права Настька, права! Не нужна она тебе. И никто не нужен, одни шалавы на уме. Ну, давай, морэ, давай, скачи, хвост задравши, в Старомонетный! К горничной, к прислуге, к гаджи своей беги! Думаешь, я не знаю? Да все знают, все цыгане знают, какой ты кобель! И Настька знает. Была ей нужда за потаскуна идти, мучиться всю жизнь… И… и… да пропади ты пропадом!

Она кинулась бежать. Илья проводил ее глазами. Опустил голову на руки. Долго сидел так. Солнце закатилось за дом, вокруг стемнело. По траве потянуло холодом, с улицы донеслась гитарная музыка, песня. «Сватов провожают…» – машинально подумал Илья.

Рядом зашуршали шаги. Илья догадался: Варька. Сестра подошла, села рядом. Он не глядя подвинулся.

– Я слышала, что Стешка кричала, – тихо сказала Варька. – Правда это? Илья?

Он не ответил.

– Почему ты мне ничего не сказал?

Снова молчание.

– Я ведь видела, что ты к кому-то ходишь. Конечно, это твои дела, я тут лезть не стану… А как же Настя? – Варька вдруг заплакала. – Дэвлалэ, зачем ты сделал-то так? Почему мне ничего не сказал?

– Зачем? Что бы ты сделала?

Варька ничего не ответила – лишь всхлипнула, вытирая глаза краем платка. Илья смотрел в землю, вертел в пальцах сырую щепку.

– Почему ты к ней не пойдешь? Настька добрая, не прогонит. Сходи, повинись, может, еще получится…

– Не пойду, – сквозь зубы сказал он. И вздрогнул от неожиданности, когда сестра погладила его по волосам.

– Одни слезы нам с тобой от этой Москвы.

– Уедем, Варька, – попросил он, утыкаясь в ее плечо. – Сил нет. Чего дожидаться? Наши наверняка уже снялись, по Смоленщине мотаются. Разыщем их. Будем жить, как жили.

– Уедем. – Варька обняла его, снова погладила. – Хоть завтра узел свяжу. Только ты не мучайся и не думай ни о чем. Я всегда с тобой буду, а на других – плевать.

В темноте Илья поднялся, нашел мокрую, холодную руку сестры, помог ей встать. Медленно, отводя нависшие ветви яблонь, пошел с ней к светящемуся окнами дому.

Глава 13

На углу Полянки и Старомонетного мигал фонарь. Серый конус света прыгал по мостовой. Погода портилась, по переулкам гулял ветер, небо было в тучах, между которыми иногда проглядывало мутное пятно луны. Где-то за церковью выла, лязгая цепью, собака. В конце улицы, у набережной, ругались извозчики. В переулке не было ни души. Илья, стоя под фонарем, смотрел на черный, без единого огня дом Баташева, ждал, когда откроется створка ворот, думал – не слишком ли пьян? Он не собирался напиваться, но то ли водка в кабаке оказалась чересчур крепкой, то ли надо было больше брать закуски: в голове отчаянно шумело.

Утром они с сестрой готовились к отъезду. Варька украдкой увязывала платья и шали, складывала посуду, стараясь, чтобы эти сборы не заметила Макарьевна. Илья же сходил на Конную, на Таганку, раздал долги, договорился с братьями Деруновыми о том, чтобы забрать своих лошадей, стоящих на конюшне в Рогожской слободе. К счастью, никто из живодерских не увязался за ним. Сам он не стал заходить в Большой дом. Делать там было больше нечего, да и Митро мог заподозрить неладное.

Договорились уйти ночью, перед рассветом. Варька не плакала, но Илья не мог смотреть на ее бледное, расстроенное лицо. Ему самому было не лучше, и после полудня он, не выдержав, ушел из дома. Без цели бредя по Большой Садовой, он старался думать о таборе, о цыганах, о том, что начинается лето, что они поедут в Бессарабию менять коней, что Варьку возьмет замуж Мотька и плакать ей больше не придется… Но на душе по-прежнему скребли кошки.

Свернув на Тверскую, Илья вдруг вспомнил о Лизе. Вот и с ней вышло черт знает как. Не сегодня завтра объявится муж, и опять ей мучиться с его завихреньями, и так до смерти, да еще кто кого переживет: у Баташева здоровье лошадиное. Только зиму и весну прожила баба счастливо. И ведь любила же его, Илью, дурака таборного… Ждала, мучилась, посылала Катьку, ревела ночами в подушку. В табор собиралась вслед за ним, а он бы даже Настю, цыганку, не посмел просить о таком. А вот Лизка пошла бы за ним куда угодно. Пусть и не знала, на что идет, не выдержала бы бродячей жизни, надорвалась бы, помогая лошадям выбираться из непролазной грязи, свалилась бы с лихорадкой после первого же дня с картами на базаре, замерзла бы ночью на холодной земле у погасших углей. Гаджи, купчиха, непривычная… смех и думать. Ей бы мужа хорошего да детей. А вместо этого полюбила таборного цыгана, у которого в голове только лошади да Настька. До чего дошла – ворожить взялась, напугала до смерти.

Хотя, если подумать, – чем она, дура, виновата? Он бы и сам черту душу продал, если бы можно было приколдовать к себе Настю. Так в чем же глупую бабу винить? Илья зажмурился. Перед глазами встало залитое слезами лицо Лизы. Как наяву послышалось чуть слышное: «Илюша, не уходи…» А он что вместо этого устроил? Даже здесь по-человечески поступить не смог. Права Стешка – дурак дураком… Илья со злостью отшвырнул носком сапога камешек с мостовой и ускорил шаг.

Катьку он нашел в лавке на Полянке. Выслушав Илью, она обрадовалась, заверила, что Лизавета Матвеевна не сердится и «на седьмые небеса от радости вознесется», и пообещала к ночи отпереть ворота. У Ильи немного отлегло от сердца. Он даже догадался забежать на Сухаревку и прикупить в лавке Симона-армянина золотое колечко с зеленым камешком. А то, в самом деле, что ж это – шестой месяц лазит к чужой бабе под одеяло и даже платочка ей не подарил. Не по-цыгански как-то. А теперь сам бог велел: не увидятся больше.

Правда, Илья не собирался говорить Лизе о своем отъезде из Москвы. Рассчитывал лишь быть с ней поласковее, чтобы та забыла недавнюю обиду и после, вспоминая о нем, не держала зла. А он, перед тем как выйти за ворота, скажет обо всем Катьке. Пусть передаст своей барыне. Бабе с бабой всегда легче договориться, да и ему спокойнее будет.

Варьке он не сказал, куда идет: лишь, пряча глаза, предупредил, что вернется ночью. Сестра лишь махнула рукой. До темноты Илья сидел в трактире на Ордынке, тянул вино, старался не очень пьянеть, но все же не уследил за собой и сейчас, стоя под фонарем, чувствовал, что его отчаянно ведет в сон. Не хватало только опозориться перед Лизкой напоследок. И где эта Катька проклятущая?

Катька оказалась легка на помине. Смазные ворота чуть слышно скрипнули, появилась рука.

– Сюда.

Илья скользнул в образовавшуюся щель. Прикрывая за собой створку ворот, он краем глаза успел заметить какое-то движение в конце темной улицы. Но Катька потянула его за рукав, и он тут же забыл об этом.

– Ни стыда ни совести у тебя, антихрист, нет… – привычно бурчала Катька, таща Илью за собой по темным коридорам. – Опять с пьяных глаз явился, вонища от тебя на весь дом, как будто не к благородной женщине идешь, а к мамзельке какой… И так Лизавета Матвевна от тебя наплакамшись и валерьянки напимшись. Право слово, никакого…

– Стой! – вдруг сказал Илья, останавливаясь. – Слышишь?

– Чего? – Катька тоже замерла. – Где? У нас?

Со двора донеслись приглушенные звуки. Илья напряг слух и отчетливо различил разговор и скрип колес.

– Это во дворе, – севшим голосом сказал он Катьке.

– Быть не может… – ахнула та. – Не ждали, ей-богу… Пойду гляну…

– Стой, дура! – прошипел Илья, впотьмах ловя ее за руку. Вдвоем они вернулись к темной лестнице на первый этаж. Теперь звуки стали еще явственней. Послышалось ржание лошадей, сонная ругань.

– Гос-по-ди-и… – простонала Катька. – Иван Архипыч с мужиками… Боже мой, барыню упредить… – и, прежде чем Илья успел ее остановить, метнулась по коридору в темноту.

Илья остался один. От страха взмокла рубаха на спине. Сохранить самообладание помогала лишь кромешная тьма вокруг: Илья понимал, что обнаружить его в таких потемках будет непросто. Но не век же здесь будет темно. Сейчас станут заносить мешки и вещи, запалят свечи, и куда он денется? Черт же принес Баташева… С самой Пасхи ждали, ждать устали, – а он, не предупредив, среди ночи явился. Надо выбираться отсюда. Вот только как?

Прижимаясь спиной к теплым бревнам стены и прислушиваясь к нарастающему снаружи шуму, Илья перебрал в мыслях все возможные способы. Выбраться через «черную» дверь в сад и дернуть через забор, пусть и полуторасаженный, в переулки… Подняться к Лизке и из ее окна сигануть опять же в сад… Взобраться по лестнице на чердак и отсидеться там, покуда не утихнет… Но первый способ отпал сразу: пробравшись на ощупь к «черной» двери, Илья убедился, что она заперта. Вдобавок по галерее зашуршали старческие шаги, и Илья едва успел юркнуть под лестницу. Ни о чердаке, ни о Лизкиной спальне теперь уже нельзя было думать. Сжавшись в комок под скрипучими ступеньками, Илья увидел пробирающегося к двери Кузьмича.

– Ваше степенство, Иван Архипыч! – зашамкал он, поднимая свечу в дрожащей руке. – А уж мы не чаяли дождаться, кормилец! Слава богу, слава господу богу всемилостивому!

– Ладно, будет, Федька! – сурово сказал знакомый голос.

Илья увидел в пятне света массивную, взъерошенную фигуру Баташева. Отстранив старого приказчика, он пошел в дом, и лестница затряслась под его тяжелыми шагами. Едва сдерживая дрожь, Илья подумал о том, что бог все-таки есть. Приди он сегодня в Старомонетный хоть на пять минут раньше – накрыли бы его прямо у Лизки под одеялом.

Как выбираться из дома, Илья не знал. Двор был полон людей, а по их крикам, брани и тяжелым ударам мешков о землю было ясно, что мужики разгружают подводы. Путь в сад отрезан. Оставался лишь один способ: подождать, пока скроется луна, и в темноте перебежать через двор к воротам. Авось не сообразят в суматохе, кто такой. А сообразят – не догонят.

Сердце бухало, как чугунная баба, когда Илья приоткрыл тяжелую дверь. Проклятая луна сияла во всю мочь. Ее свет заливал широкий, перегороженный подводами двор, спины фыркающих лошадей, суетящихся мужиков. Стискивая стучащие зубы, Илья дождался небольшого облачка. И бесшумно выскользнул из-за двери, молясь: господи, пронеси…

Не пронесло. Через два шага его окликнули:

– Эй, парень, чего надо?

Илья бросился к открытым воротам. Сзади – удивленный возглас, топот ног, крики «Держи, держи!». Оставалось добежать совсем немного – но кто-то повис на плечах, сбил на землю. «Эх, нож бы…» – отчаянно пожалел Илья, вскакивая на ноги и награждая этого «кого-то» ударом «под дышку». Двор взорвался руганью, воплями. Лежащий на земле мужик выл диким голосом. Отовсюду сбегались люди.

– Робя, да это цыган, кажись…

– Ах, харя черномазая! Красть сунулся?

– Держи его! Держите, черти! Как есть удерет!

– А-а, сука, кусается!

– За хозяином бегите! Да вяжите кромешника, вожжами вяжите!

«Убьют ведь», – подумал Илья, тщетно пытаясь выбиться из кольца мужиков. Спасало его пока лишь то, что, сгрудившись кучей, они мешали друг другу. Но силы уже шли на убыль, из рассеченной брови на лицо лилась кровь. Сзади кто-то, изловчившись, снова прыгнул ему на спину. Илья размахнулся было, но за плечи его схватили сразу четверо, и он понял, опуская руки, что это – все.

И вдруг отчаянно взвизгнули створки ворот. Несколько темных фигур ворвались во двор, и до Ильи донесся страшно знакомый, пронзительный голос:

– Чавалэ, чавалэ-э-э! Наших бьют!

Услышав это, Илья – откуда силы взялись? – рванулся из держащих его рук, прыгнул к воротам. Рядом рявкнуло по-цыгански с десяток голосов, луна вышла из-за облака, и в ее свете Илья увидел Митро и Ваньку Конакова, стоящих спина к спине и размахивающих цепями. По земле, молотя друг друга, прокатились визжащий по-поросячьи Кузьма и огромный мужик. У ворот шло настоящее побоище, в сцепившемся клубке Илья успел разглядеть лишь чью-то бороду и оскаленную, зверскую рожу Ефима Дерунова. Илья кинулся было на помощь, но страшный удар сзади оглушил его, свалил на землю. Кровь теплой волной хлынула на глаза, острая боль пронзила голову. «Господи, мама моя!» – взмолился Илья, неожиданно вспомнив давно умершую мать. Сквозь рубаху просочился ледяной холод земли, и луна над головой погасла.

– Барыня, Иван Архипыч возвернулись! – завопила Катька, вбегая в горницу.

Лиза, сидящая за столом в розовом атласном платье и новой шали, подняла на нее глаза.

– Шутишь? – тихо спросила она.

– Какое! Вот вам крест святой! Внизу уж, поднимается!

– А… Илья?

– Сбежал ваш Илья, не волнуйтеся! Что ему, дьяволу, будет!

Катька забегала по горнице, суетливо убирая со стола бутылку вишневой наливки, хрустальные стаканы, блюдо с пирогами. Лиза не помогала ей. Прямая, как столбик, она сидела за столом и остановившимися глазами смотрела в угол. Катька бросила посуду, схватила ее за руки.

– Лизавета Матвевна, свет мой, не губите! Стягайте новое платье да в постелю лезьте скорейча! Не ровен час, догадается тигерь ваш! Он же, как взбесится, зверь лютый! Что мы с вами делать-то станем? Стягайте платье, барыня, голубушка!

– Зверь лютый… – шепотом повторила за ней Лиза. Словно во сне, встала, позволила Катьке расстегнуть крючки на атласном платье, сама отнесла в комод шаль. Она казалась совсем спокойной, но глаза ее по-прежнему смотрели в одну точку, а губы беззвучно шевелились.

Катька, запихнув злополучное платье под кровать, с беспокойством посмотрела на свою барыню.

– Сделайте милость, послушайте меня – ложитесь. Да не забудьте удивиться, когда сам взойдет. На шею киньтесь, заголосите, как положено. А там видно будет!

– Я лягу, Катя, лягу. Поди. – Лиза села на край постели. Катька недоверчиво посмотрела на нее, открыла было рот, но в это время скрипнула дверь.

– Пошла прочь, дура! – раздался из коридора низкий, тяжелый голос, и Баташев шагнул через порог. Он был сильно пьян, и в горнице сразу запахло сивухой.

– Ну, здравствуй, жена, – хрипло сказал он. – Спишь, что ли? Ждала?

Лиза молча смотрела на него. Катька из-за спины Баташева подавала ей отчаянные знаки, но Лиза не шевелилась. Ее пальцы судорожно сжимали край шелкового одеяла.

– Онемела, коровища? – уже сердясь, спросил Иван Архипыч. – Аль не рада? Шесть месяцов не видались…

– А по мне и еще бы столько же – не заплакала б… – сквозь зубы сказала Лиза.

Катька ахнула, закрывая глаза.

Баташев покачнулся. С угрозой спросил:

– Чего?

– Да чего ж ты явился, змей… Кто ж тебя ждал-то тут? – ровно, не повысив голоса, спросила Лиза. Она все так же не шевелилась, но ее пальцы быстро сжимали и выпускали одеяло. Широко открытые глаза глядели куда-то вбок, через плечо мужа.

Баташев в упор, изумленно рассматривал ее.

– Кто ж тебя ждал-то? – вдруг тонко, по-птичьи выкрикнула Лиза. Вскочила, и Баташев невольно отшатнулся. – Мучитель, царь Ирод, каторга моя… Когда же смерть ко мне придет? Чтоб не видеть мне тебя и не слышать боле! Сдохни сам аль меня убей, не в силах я на тебя смотреть! Сил нету!

– Ах, сука!!! – загремел опомнившийся Баташев. Рывком сдернул с плеч сюртук, швырнул его на пол, шагнул к жене, но она первой метнулась к столу, схватила что-то блестящее, острое.

– А-а-а-а, изверг! – пронесся по всему дому пронзительный визг. Следом – грохот, шум падения, ругань, Катькины вопли: «Иван Архипыч, грех! Помилосердствуйте, без ума она! Барин! Барин! Барин!!!»

Внизу мужики побросали мешки и колья, скопом кинулись в дом. А там уже упало на пол что-то тяжелое, страшно вскрикнула Катька. И наступила тишина.

Глаза не открывались, хоть убей. В висках словно засели горячие гвозди, затылок ломило. Во рту было сухо и кисло. «Дэвла, чего же так напился-то?..» Илья попытался приподнять голову, но в затылке выстрелило так, что он застонал сквозь зубы и снова опрокинулся навзничь. Подождав, повернулся, осторожно попробовал открыть глаза. По ним резко ударил белый свет из окна. Вскоре его заслонила встрепанная, повязанная красной тряпкой голова молодой цыганки.

– А-а, лебедь сизый, никак очухался… Ну что, чаво, живой ай нет?

Илья попытался ответить ей, но вместо слов сквозь зубы снова протиснулся хриплый стон. Цыганка, смеясь, тронула его за плечо.

– Молчи уж, недощипанный. Благодари счастливую судьбу свою, что жив. Да и меня заодно.

Она ушла, а Илья, стараясь не обращать внимания на разламывающуюся голову, начал вспоминать, что случилось и почему он валяется в доме этой цыганки. Цыганку он, впрочем, быстро вспомнил. Это была Феска с Рогожской, жена младшего из братьев Деруновых.

После Фески понемногу всплыло в памяти и остальное. Илья вспомнил, как пришел к Лизе, как неожиданно приехал Баташев. Вспомнил перегороженный подводами двор, серый лунный свет, размахивающие цепями фигуры. Страшный удар по голове и сырую, холодную землю под лопатками. Но после этого начиналась черная яма. Промучившись с полчаса, Илья прикрыл глаза, твердо решив больше ни о чем не думать. Но когда в комнату снова вошла Феска, он окликнул ее:

– Анфиса! Я что, с ночи тут валяюсь?

– С но-о-очи? – прыснула Феска. – Да ты, яхонтовый, здесь уже третий день мешком отдыхаешь!

– Ошалела?! – дернулся он, и голову снова пронзило болью.

Феска с хохотом закричала в открытую дверь:

– Да живой, живой ваш недощипанный… Очухался! Заходите, чавалэ!

В комнату, заслонив на миг свет, шагнул Митро. Следом юркнул Кузьма.

– Ты откуда взялся? – спросил Илья, разглядывая огромный, сизо-черный синяк на скуле Кузьмы.

Тот пожал плечами:

– Четвертого дня с Данкой вернулись.

– И вправду, оживел, – с удивлением сказал Митро, садясь на пол и оглядывая Илью. – А лежал совсем мертвым телом. Мы уж думали за попом бечь… Что значит – бог дураков любит!

– Вы откуда взялись тогда? – с трудом выговорил Илья.

Митро усмехнулся.

– Варька сказала. Видишь, знала, где тебя искать.

– Варька?.. – Илья запнулся, опустил глаза. Чуть погодя спросил: – Сама-то она где?

– Здесь, за стенкой. Уморилась рядом с тобой сидеть, заснула. Шутка ли, трое суток не ложилась. Уж реветь устала, икала только. Наказал же бог братом без мозгов…

Илья молчал. Митро хмурился, тер кулаком лоб.

– Мы-то ведь знали, что Баташев возвращается, – наконец сказал он. – Еще днем по Сухаревке слух прошел, вот он, – Митро кивнул на Кузьму, – принес. Баташев с мужиками с утра через Крестовскую приехали и в трактире остановились, да так, что до самой ночи. Кузьма с Сушки прибежал и раскричался, что Баташев приехал и надо готовиться всем хором к нему в Старомонетный ехать, величать! Мы обрадовались было, а Варька твоя вдруг вся побелела да как зайдется… Вот тебе крест, морэ, – в жизни не думал, что твоя сестрица так вопить может!

– Может, когда хочет… – Илья покосился на Варьку, вошедшую и тенью замершую у порога. По измученному, с черными тенями у глаз лицу сестры было видно, что она так и не выспалась.

– Мы сразу тебя искать кинулись, – продолжал Митро. – И по Тишинке бегали, и по Сушке, и Конную площадь сверху донизу облазили, и по кабакам… Нету цыгана, и все тут! А время-то к ночи. Тогда прихватили мы Конаковых, Деруновых, Дмитриевых Гришку да Семена – и всем обществом на Полянку. Только опоздали малость – тебя там уже метелили. Уж не знали, что и делать, мужиков-то тоже немало было. Слава богу, Кузьма не растерялся. Дрын от ворот схватил, заорал дурниной – и в ворота! Ну, и мы следом. А там тебя как раз колом по башке огрели. Еле успели тебя подхватить и сбежать. Кузьму чуть было не скрутили. Да он, бес мелкий, извернулся, цапнул там кого-то и выдрался. Никого наших не поймали. Но ты как мертвый был, и мы тебя побоялись домой нести, отволокли в Рогожскую, к Деруновым. И что у тебя за страсть такая – в газеты попадать? Полгода всего в хоре – а уж второй раз…

– Спасибо. Долг за мной.

– На том свете угольками… – ухмыльнулся Митро. И тут же снова нахмурился: – Не мое, конечно, дело, морэ… Но почему у вас узлы в горнице стоят? Съезжать, что ли, собрались?

Илья покраснел. Искоса взглянул на Варьку. Та в ответ беспомощно пожала плечами. Митро с подозрением наблюдал за братом и сестрой.

– Съезжать собрались, я спрашиваю?

– Да вот… – Илья опустил голову. – Ты извини, так уж вышло… В табор уезжаем.

– А мне сказать – язык отсох? – зло спросил Митро. – Чего боялся? Повисну я, что ли, на тебе? То я не знаю, что у вас, таборных, весной мозги переворачиваются. Да проваливай куда хочешь, черт с тобой! Сколько волка ни корми…

Илья молчал. В наступившей тишине отчетливо слышалось тиканье старых часов. Из-за стены доносилось пение Фески: «Ты не спрашивай, не выпытывай…» С улицы раздался хриплый крик разносчика: «Моро-о-ожено щикалатно-сливошно… Морожен-но!..» По полу полз солнечный луч, в котором кружилась пыль. «Мороженого бы сейчас…» – подумал Илья. Но вслух высказать эту мысль не решился и, глядя на пляску пылинок, спросил:

– А что у Баташева слышно? Никого из нас не признали?

– У Баташева-то? – Митро странно улыбнулся, помолчал. – Не до нас ему сейчас.

– Почему? – охрипшим голосом спросил Илья.

– Он ведь жену убил, морэ. Как раз в ту ночь, когда приехал, и…

– Как убил? – Илья, забыв о боли, рывком сел на постели. – Лизу? Он Лизу убил? Из-за меня, что ли? Арапо, бога ради…

Митро молча, изумленно смотрел на него. Опомнившись, Илья увидел, что и у Кузьмы широко открываются глаза и рот. Варька, прижав пальцы к губам, тихо ахнула.

– Лизу? – медленно переспросил Митро. – Ну да. Лизавету Матвевну. А ты-то тут при чем, дорогой мой? Постой… – он вдруг нахмурился. – Ты… к кому по ночам бегал? К горничной или…

– Как он ее убил? – перебил Илья. – За что? Про меня болтнул кто-то? Катька проговорилась? Чего молчишь, говори!

– Не ори… Я почем знаю? Я свечи не держал… – Митро не сводил с него ошарашенного взгляда. – Но, по-моему, ты ни при чем тут. Говорят, что она умом помешалась и на мужа с вилкой кинулась. И свидетели есть, подтвердили. Баташев вроде бил ее сперва, а потом тяжелым чем-то по голове… Его уж в участок забрали. А барыню жалко, молодая была. Красивая.

Илья тяжело дышал, не поднимал головы. Кузьма из-за плеча Митро испуганно смотрел на него.

– Пойдем, Трофимыч, – шепнул он Митро.

Тот, помедлив, кивнул. Цыгане молча поднялись, вышли. Наступила тишина.

Илья боялся взглянуть на сестру, сидящую у стены. Рассматривая пыльные половицы у себя под ногами, он слышал, как Варька старается подавить рыдания. Наконец ей это удалось.

– Как будем теперь, Илья?

– Уеду, – не поворачиваясь, сказал он. – Завтра же. За Рогожской чей-то табор стоит. Если еще не снялись – уеду с ними. Ты, если хочешь, оставайся.

– Молчи уж… Совсем совесть потерял! – Варька села рядом с ним, прислонилась к стене.

Илья видел, как дрожит ее худая, некрасивая, с выступающими костяшками рука. Но заговорить с сестрой он больше не смог. Перед глазами стояло белое, залитое слезами лицо и растрепанные косы цвета ржи.

Глава 14

– Ну что? – спросила Настя. Она сидела с ногами на постели; несмотря на духоту майского полудня, куталась в шерстяную шаль. Ее нерасчесанные косы лохматыми веревками лежали на груди, запавшие глаза казались совсем больными.

Стешка сердито взглянула на нее, захлопнула ногой дверь.

– Ничего! Не появлялись. Ни он, ни Варька. Макарьевна сама ничего не знает, сидит ревет на кухне. И знаешь что – не пойду я больше туда. Что за выкрутас такой – по семь раз на день бегать, про Смоляко спрашивать? Еще подумают, что влюбилась я в него. И тебе, дорогая, о другом думать надо. Вот к вечеру платье свадебное принесут, посмотрим – с подставкой корсаж или на костях. Я так думаю, что…

– А Митро? Кузьма? – перебила ее Настя. – Не говорили ничего? Наверняка ведь знают. Ведь три дня уже, дэвлалэ… Где его носит?

– Водку пьет где-нибудь! – отрезала Стешка. – Что ему еще теперь делать? Головы-то нету!

– А Варька тоже водку пьет? – с досадой спросила Настя. – Она где?

– Не знаю, говорю же тебе. Не знаю! Может, в табор давно съехали!

– Но как же… Не сказали ничего, не простились…

Лицо Насти вдруг сморщилось. Она тихо заплакала, уткнувшись лицом в колени. Стешка, схватившись за голову, забегала по комнате:

– Да за что же, господи, наказанье это! Чего ты ревешь-то? Через два дня замуж идти, а она…

– Не пойду я никуда! Ни за кого! – рыдания стали еще отчаяннее. – Нужен он мне, этот котляр! Что я с ним делать буду?

– Так ведь сама ж хотела, дура!

– Хотела. А теперь не хочу. Сгори они все, никого не хочу! Где Илья?

– Да где же я его тебе возьму! – завопила Стешка. – Ума лишилась, мать моя? Вон воды выпей, облейся, а то сейчас на твои вопли весь дом сбежится. Хочешь, чтоб Яков Васильич тебя, как колбасу пошехонскую, связал и в таком виде под венец доставил? Что ему будет, Илье твоему? С бабой своей наверняка милуется. Говорила я тебе, что он к баташевской горничной бегает? Ни стыда ни совести у цыгана, а ты по нему панихиду служишь. Да стоит ли он, кобель!

– Замолчи, – вдруг сказала Настя, приподнимаясь.

Стешка умолкла, прислушалась. Снизу донесся хлопок двери, голоса.

– Митро пришел!

Настя вскочила. Торопливо черпнула воды из ковша, протерла лицо и бросилась из комнаты. Стешка, шепотом выругавшись, побежала за ней.

С одного взгляда было заметно, что Митро к разговорам не расположен. Мрачный, как туча, он сидел на диване в большой комнате и тянул вино прямо из бутылки. Настя, вбежав в залу, остановилась на пороге, вопросительно взглянула на брата.

– Чего ты, Настька? – из-за бутылки невнятно спросил Митро.

– Где ты был? – с трудом переводя дыхание, спросила Настя.

– По делам. – Он поставил бутылку на стол, пожал плечами. – А что? Случилось что-нибудь?

– Нет… ничего… – Настя улыбнулась, попытавшись принять непринужденный вид.

Митро смотрел на нее с растущим подозрением.

– Да что с тобой?

– Ничего… Право, ничего. – Настя села на стул, взяла на колени гитару, пробежалась пальцами по ладам. Небрежно спросила: – Варьки не видал?

– Нет. – Узкие глаза Митро смотрели в упор. – А зачем она тебе?

– Ну, как же? Платье мое черное забрала – выкройку снять и не отдает. – Из-под пальцев Насти вызванивала веселая мелодия. – В чем я сегодня вечером выйду? Что за мода – невесть куда на три дня пропадать? Полгода в хоре, а все как дикие…

Митро пробурчал что-то, снова взялся за бутылку. Настя следила за ним из-под полуопущенных ресниц. Затем быстро отложила гитару, встала.

– Схожу-ка я к Макарьевне. Варька-то мне ни к чему, а платье наверняка там валяется. Заберу, и кончим дело.

У Макарьевны – тишь, духота, сонное жужжание мух, запах прокисших щей. Хозяйка сидела на кухне, подперев кулаком морщинистую щеку, дребезжащим голосом напевая «Гей вы, улане». Услышав удар двери, вскочила, тяжело переваливаясь, побежала в сени… и разочарованно остановилась.

– Настя?..

– Я, Макарьевна. – Настя, не здороваясь, стрельнула глазами через плечо хозяйки. – Не появились?

– Нетути… – Макарьевна вытерла слезинки в уголках глаз, тяжко охнула. – Уж не знаю, что и думать… Ни его, окаянного, ни Варвары. Один Кузьма пришел тока что. Злющий, даже есть не просит!

– А где Данка?

– Убежала. Он на нее гаркнул с порога, так девочка на базар ушла от греха подальше.

– Я к нему… – решительно сказала Настя, проходя в горницу.

Макарьевна посмотрела ей вслед, собралась было сказать что-то, но передумала и, вздыхая, побрела обратно в кухню.

Кузьма лежал на нарах, задрав ноги на стену, глубокомысленно чесал живот. На звук шагов скосил глаза. Увидев входящую Настю, сел, одернул рубаху.

– Настька? Здравствуй… Что случилось?

Настя, не отвечая, плотно прикрыла за собой дверь. Подумав, опустила засов. Подойдя к окну, закрыла и его, и в комнате стало темно. Кузьма испуганно привстал, но Настя остановила его, взяв за руку. Опустилась на нары рядом.

– Чаворо, сядь. Христом богом прошу, сиди. Послушай меня…

– Да что ты? – прошептал Кузьма, косясь на закрытое окно.

– Кузьма, милый, попросить хочу…

Голос Насти вдруг сорвался, и с минуту она сидела молча. Из-под ее опущенных ресниц, блестя в свете лампадки, бежали слезы. Кузьма не смел пошевелиться, боялся даже высвободить руку из Настиных пальцев. Наконец она перевела дыхание. Сдавленно сказала:

– Я знаю, ты мне скажешь, не будешь меня мучить. Ты ведь знаешь, ты ведь был там. Да? Был? Скажи…

– Где, Настя?

– Где Илья сейчас… Нет! – вскрикнула она, когда Кузьма попытался было возразить. – Нет, чаворо, не ври мне… Скажи – живой он? Илья… живой он?

Кузьма опустил глаза. Не далее как час назад он поклялся Митро, что до смерти не увидит родной матери, если кому-нибудь расскажет про Илью. А сейчас на него смотрели блестящие от слез глаза Настьки, и он начал мучительно решать: так ли уж будет тяжело никогда не увидеть мать?

– Кузьма! Ну что ж ты молчишь? Кузьма, я в колодец брошусь, я лицо себе ножницами изрежу! Клянусь, ты меня знаешь! – Настя заплакала, не сдерживаясь уже. – Прямо сейчас пойду и… и… под пролетку кинусь! Пожалеешь тогда…

– Не надо под пролетку! – завопил Кузьма. – Я скажу!

Через пять минут Настя опрометью вылетела из дома Макарьевны. Перебежав двор, хлопнула калиткой, громко закричала:

– Извозчик! Извозчик!

Разбитая пролетка, качаясь, замедлила ход. Извозчик, нагнувшись с козел, помог Насте подняться в экипаж, и выскочивший на крыльцо Кузьма успел увидеть лишь желтый хвост пыли.

– Куда это она? – озадаченно спросила выглянувшая через его плечо Макарьевна.

– Куда-а… – Кузьма прислонился к косяку, ожесточенно почесал обеими руками голову. – К нему, как бог свят. К Илюхе. Вот дела, а мне и в башку никогда не забредало…

– Да что тебе туда вовсе забредало, дурень? – сердито спросила Макарьевна. – Скажи лучше – жив Илья-то?

– Жив пока. – Кузьма тяжело вздохнул. – Ох, и сделает из меня Трофимыч антрекот бараний… И прав будет. Ну, не могу я на ейные слезы спокойно глядеть, душа не терпит!

Макарьевна вздохнула, перекрестилась. Подобревшим голосом сказала:

– Иди уж в дом, антрекот. Накормлю чем-нибудь. Жену так напугал, что теперь не скоро воротится, с голоду усохнешь. И в кого ты без башки уродился?

После полудня пришла гроза – первая в этом году. С самого утра парило, воздух стал густым и тяжелым, в доме было не продохнуть: не помогали даже открытые окна.

У Ильи отчаянно болела голова. Он, чертыхаясь, тянул из обливной корчаги теплый квас, каждый час ходил умываться к ведру, но легче не становилось. Варька убежала на Рогожскую дорогу – узнавать про стоящих там цыган. Илья ждал ее весь день, поминутно взглядывая на хрипатые ходики, но сестра все не появлялась. Вместо нее приходила Феска, предлагала то холодный сбитень, то чай с бубликами, то кислые щи, рассказывала новости с Сухаревки, напевала модный романс «Не томи моей души» – до тех пор, пока Илья не попросил ее оставить его в покое. Феска, надувшись, ушла. Он с облегчением растянулся на кровати и стал смотреть в окно на ползущую из-за церкви Успения Богородицы тучу.

Туча была огромной, с дымящимися желтыми краями. Из края в край ее пересекали всполохи молний. Вот она перевалила через церковные кресты, и на улице сразу потемнело. Порыв ветра вывернул наизнанку листья лип, погнал по тротуару пыль и мелкий мусор, задрал подол у выходящей из лавки попадьи. Вбежавшая Феска захлопнула окно, накинула полотенце на осколок зеркала и перекрестилась на образа:

– Господи, спаси и сохрани… Илья, ты спишь?

Он молчал, не открывая глаз. Дождался, пока Феска выйдет, и, встав с кровати, снова открыл окно. Ставень, чтоб не стучал, прижал валяющейся на подоконнике ржавой подковой. На уличную пыль тяжело упали первые капли. Туча зашевелилась, грохнула, полоснула синей, яркой вспышкой – и полило как из ведра.

Илья высунулся в окно. Холодные капли захлестали по его разгоряченному лицу. От свежести воздуха перехватило дыхание. Илья потянул ноздрями, зажмурился, улыбнулся. Сердце защемила сладкая тоска. Неутолимая, не прошедшая за полгода тоска по кочевью. Целый день он думал о том, что снова вернется в табор, и сейчас, глядя на струи дождя, снова и снова представлял себе скрипучие кибитки, шатры, усталых лошадей, смуглые лица цыган… Внезапный скрип открывшейся двери вернул его в действительность, и Илья едва успел отскочить от окна. Закрыть его не осталось времени, но вбежавшая в горницу Феска даже не заметила этого.

– Илья! К тебе тут…

Она не договорила. В горницу, отстранив ее, быстро вошла Настя. Она была в своем простом черном платье, без шляпы, без шали. Капли дождя сбегали по ее лицу. Илья был захвачен врасплох, но все же заметил, как страшно, до черноты, Настя похудела и осунулась. Ее глаза, обведенные сизыми кругами, казались еще огромнее. Она сделала несколько шагов, оставляя за собой мокрые следы. Шепотом выговорила:

– Живой… Слава богу, живой… – опустилась на пол и заплакала.

Илья молча стоял и смотрел на нее. В дверях с открытым ртом застыла Феска. Илья поднял на нее тяжелый взгляд. Цыганка охнула, перекрестилась и кинулась в сени.

– Что ты… встань… Зачем? – наконец с трудом выговорил он. Нагнулся, подавая руку. Настя судорожно уцепилась за нее, и Илья заметил, что она дрожит. – Мокрая вся… Простудишься… – Он отчаянно огляделся, увидел на спинке стула Варькину шаль, набросил ее на плечи Насти. Получилось неловко, шаль соскользнула на пол, но Настя не заметила этого, а Илья не осмелился поднять.

– Да… Тебе легко говори-ить… – Плечи Насти мелко вздрагивали. – А мне, мне что было думать? Тебя нет, Варьки нет… Митро ходит и молчит, ходит и молчит, бессовестный! Что мне было делать? День, другой, третий… А утром Митро с Кузьмой шептался, я слышу – говорят: «Убили»… Как я побежала, как кинулась…

– К Митро?

– Нет… Из него клещами ничего не вытянешь! – Настя попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и она уткнулась лицом в ладони. – К Кузьме. Плакать начала, просить. Он маленький еще, врать не выучился. Он мне и сказал, где ты… Рассказал…

– Что рассказал? – глухо спросил Илья. В висках застучала кровь. Он стоял у окна и смотрел на держащую ставень ржавую подкову так, будто отродясь не видал подков. Не поднимая глаз, чувствовал Настин взгляд.

– Не бойся, ничего не рассказал. Только я ведь и сама не дура. Не думай, мне все равно. Ты мне не муж, не жених. До твоих… тайн… мне никакого дела нету.

– Раз никакого – что ж прибежала?

– Сама не знаю. Испугалась. – Настя вымученно улыбнулась. – Как подумала, что не увижу тебя больше…

– Ты же замуж идешь. Все равно бы больше не увиделись.

– Это другое. Так бы я хоть знала, что ты живой.

Илья нахмурился. Сделал несколько шагов по комнате, запустил пальцы в волосы. Настя, сжавшись на кровати, молча смотрела за него.

– Нас Феска видела, – наконец сказал он. – Думаешь, она молчать будет? Что теперь про тебя цыгане подумают, знаешь? Цыганка перед свадьбой через весь город к другому мчится…

– Не твоя печаль! – резко сказала Настя. – Никак не пойму – что ты так боишься за меня-то? Тебя послушать – так уж большей шлюхи, чем я, и на свете нет.

Ему словно плеснули в лицо кипятком. Илья замер у окна, тяжело опершись обеими руками на подоконник. Глядя на ползущие по мокрым листьям сирени капли, спросил:

– Хоть когда-нибудь простишь меня?

– Иди сюда.

Он медленно подошел. Опустился на колени у кровати, уткнулся лицом в протянутую ему мокрую ладонь.

– Дурак… – низким, чужим голосом сказала Настя. – Боже правый, ну что за дурак…

Он молчал. Только вздрогнул, когда ладонь Насти легла на его голову. С трудом проглотив вставший в горле ком, выговорил:

– Я только четвертого дня узнал… Когда котляре тебя сватали… Что ты… что князь… что ничего… Мне Стешка сказала.

– Знаю. Она и мне сказала. И сказала еще, что ты ко мне под ружьем не придешь. Потому что гордый очень. А я, видишь, не гордая, сама пришла.

– Это не из гордости, – хрипло сказал Илья. – Как бы я к тебе явился… после всего? Пойми ты, я бы со стыда подох…

Настя молчала, гладя его по голове. Чуть погодя тихо сказала:

– Только ты меня теперь пусти, мне домой надо. Через час платье привезти должны.

Илья вскочил. Встал перед Настей, скрестив руки на груди. Сурово сказал:

– Никуда не пойдешь.

– Это почему же… – начала было Настя, но он перебил ее:

– Не пойдешь за котляра, и все! Я сам тебя возьму! Ты мне первому обещала! Думаешь, выпущу тебя? Да кричи хоть в полный голос – никто не услышит! Выдумали – за котляра в табор… Да он по-цыгански-то толком говорить не умеет!

– А ты меня куда повезешь? Не в табор?

– Сравнила тоже – наш табор и ихний…

Илья сел рядом с Настей на смятую постель. Осторожно, еще боясь, обнял ее за плечи. Она сама подалась к нему, и мокрая, тяжелая коса упала в его ладонь. Илья приподнял за подбородок бледное, с закрытыми глазами лицо Насти.

– Любишь меня?

– Люблю.

– Не шутишь?

– Шучу, играю! – сердито сказала она, открывая глаза. Всхлипнув, взялась пальцами за голову. – Как ты мне надоел, Илья… Неужто таборные все такие? И за какой грех мне тебя бог послал? Может быть…

Илья не дал ей договорить. Вскочил и бросил на колени Насти скомканную шаль.

– Идем!

В кухне Феска, склонившись над деревянным корытом, стирала белье. Увидев выходящих из горницы Илью и Настю, выпрямилась, потерла поясницу.

– Что – договорились, голуби?

– Подслушивала, зараза? – пробурчал Илья.

Настя улыбнулась:

– Да… уезжаем.

– Поесть не хотите перед дорогой?

– В таборе поедим. – Илья протянул Феске серебряный рубль. – Ты, ромны, не говори своим. Незачем.

– Без тебя знаю. – Феска подбросила рубль на ладони и, помедлив, вернула Илье. – Лучше жене кольцо купи. Должен же ей от тебя, дурака, хоть какой-то барыш быть.

Настя прыснула. Илья нахмурился было, но Феска уже метнулась в горницу и через минуту вернулась оттуда с шелковым платком. По красному полю рассыпались белые розы.

– Вот повяжись, коль мужняя жена. Не думай, новый.

– Завтра повяжется, – сказал Илья.

Настины скулы порозовели. Она смущенно поклонилась Феске:

– Спасибо, дорогая. Не забуду.

– Счастья вам и детей мешок, – напутствовала Феска, выходя за ними на крыльцо.

Гроза уже ушла, лишь отдаленные раскаты еще ворчали за Новоспасским монастырем да с ветвей яблонь срывались тяжкие капли. Мокрая трава блестела. За церковью был виден рыжий край заходящего солнца.

– До темноты надо успеть, – сказал Илья, выводя Настю за калитку. Осмотрев ее, забеспокоился: – Мокрая вся… Идти неблизко, застынешь еще. Может, вернемся, высушишься?

– Нет! – Настя схватила его за руку. – Я и так дрожу вся! Вдруг отец схватится или Митро? Быстрее, Илья, прошу, быстрей!

– Не боишься в табор-то?..

– Отстань! Боюсь! Всего боюсь. Только не сейчас… После поговорим. Варька-то точно там? – она зашагала впереди, держа его за руку, и Илье поневоле тоже пришлось прибавить ходу.

На непросохшей улице не было прохожих, вечернее солнце отражалось в лужах вдоль тротуаров, разбивалось о кресты церкви, садилось все ниже и ниже. За спиной остались Таганка, обе Гончарные, впереди уже замаячили полосатые столбы заставы, за которыми начиналась дорога. Теперь уже Илья шел впереди, таща за собой запыхавшуюся Настю. Вот они миновали заставу, будку с караульными, вышли на залитую закатным светом дорогу. Красное солнце уже коснулось краем горизонта. Илья, присмотревшись, заметил на дороге маленькую фигурку:

– Смотри – Варька!

– Варька? Ох, хорошо как… – Настя улыбнулась и вдруг высвободила пальцы из руки Ильи.

– Подожди. Попрощаюсь… – и, прежде чем он успел спросить, с кем она собирается прощаться, Настя повернулась к городу, пламенеющему на закате куполами церквей и монастырей, раскинула в стороны руки с зажатыми в них краями платка и крикнула: – Оставайтесь с бого-о-ом!

Звонкий крик пронесся над полем. Из будки выскочил часовой, забранился, застучал винтовкой, а Настя уже, смеясь и размахивая платком, бежала по дороге навстречу Варьке. Илья вздохнул. Украдкой перекрестился и пошел следом.

Примечания

1

Будь счастлива (цыганское приветствие).

2

Митро пришел!

3

Кофарить – барышничать.

4

Арапо – прозвище от «арап». В среде цыган прозвища заменяли фамилии и иногда даже имена.

5

Смоляко – прозвище от «смоляной».

6

Парень.

7

Господа.

8

Боже мой.

9

Встань.

10

Цыгане, он пьян, как собака, давайте «Не вечернюю».

11

Счастливый мальчик!

12

Нецыганка.

13

С богом.

14

Хоровые цыгане не были знакомы с нотной грамотой, поэтому тональность обозначалась начальным аккордом какой-нибудь известной песни.

15

Милютин Д.А. – военный министр России во время Второй Крымской войны.

16

Горчаков А.М. – министр иностранных дел.

17

Скобелев Михаил Дмитриевич – легендарный генерал Второй Крымской войны, пользовавшийся большой популярностью в армии и в народе.

18

Отец!

19

Девочка.

20

От «балычни» – свинья.

21

Пропали.

22

Дерьмо.

23

Не бойся, не бойся, доченька.

24

Знаешь?

25

Ну, спой.

26

Ой, беда будет, цыгане. Яшка, надо уезжать.

27

Вижу. Но господин не пускает девочку.

28

Дочка, сядь с господином.

29

Замолчите!

30

Дочь, уйди…

31

Старая.

32

Оставайтесь с богом.

33

Ступайте с богом.

34

Это превосходно!

35

Драматический тенор.

36

Хватит.

37

Умница.

38

По-цыгански.

39

На дом денег нет – уборную построила!

40

Сто я верст.

41

Красавицу-жену.

42

По-цыгански.

43

Добрый вечер.

44

Бэнго – от «бэнг» – «черт».

45

Мальчик.

46

Сядь.

47

Мама, мама… мамочка…

48

Сестренка.

49

Милая.

50

Давно ли ты вдова?

51

Ты цыган?

52

Да, мы цыгане.

53

Глухого.

54

По-цыгански.

55

Что говоришь?

56

Цыгане, русские пришли! Господа пришли!

57

Будь здоров, счастлив и силен. Мы цыгане.

58

У цыган-кэлдэраря незамужние девушки не могли носить монисто. Одну монету на шее носила лишь просватанная невеста.

59

Хозяйка.

60

Господи… Быстрее нужно.

61

С богом!

62

Встаньте.

63

Господи, какой цветочек!

Content

Анастасия ДРОБИНА
БАРЫНЯ УХОДИТ В ТАБОР

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания