Дзиро Осараги

Ронины из Ако

или Повесть о сорока семи верных вассалах

Предисловие

Заложники чести

Повесть о сорока семи верных вассалах — бесспорно, самый популярный сюжет японской литературы. Однако речь идет не только и не столько о замечательном историческом романе Дзиро Осараги, сколько о многовековой литературной и фольклорной традиции, осенившей героическую легенду ореолом мученичества во имя чести и долга. Правда и вымысел слились в этой легенде воедино, наполнив историю кровавой вендетты пафосом самопожертвования и бескорыстного служения идеалам Пути самурая. Имена сорока семи ронинов стали воплощением самурайских добродетелей для многих поколений, и храм Сэнгаку-дзи, где похоронены бесстрашные ронины, до наших дней остается местом паломничества. Выходят все новые и новые книги, ставятся новые фильмы о мести ронинов, а на сцене театра Кабуки с неизменным успехом идет классическая драма «Сокровищница вассальной верности» («Канадэхон Тюсингура»). Однако для того чтобы понять, чем пленяет сердца японцев эта героическая легенда, нужно углубиться в историю сёгуната Токугава и попытаться понять основы кодекса самурайской чести Бусидо.

Эпоха Токугава, часто именуемая также эпохой Эдо, продолжалась более двух с половиной веков, с 1600 по 1868 г. Нанеся решительное поражение своим соперникам в битве при Сэкигахаре (1600 г.), выдающийся полководец, мыслитель и законодатель Иэясу Токугава в 1603 г. официально получил из рук императора звание сёгуна, Верховного военного диктатора и фактического властителя Поднебесной. После ста лет кровопролитных междоусобных войн, известных как «эпоха враждующих княжеств», начался долгий период государственного строительства, сопровождавшийся небывалым расцветом культуры.

Политическая структура Японии, объединенной под эгидой сёгунов Токугава, называлась бакухан и зиждилась на двух основах — верховной власти Ставки сёгуна (бакуфу) и феодальных кланах (хан) во главе с удельными князьями. Однако если прежде удельные князья-даймё были почти независимы в своих феодах, то при новом режиме все они стали данниками сёгуна, присягнувшими на верность и правящими в своих владениях по его мандату. В случае серьезной провинности мандат мог быть отобран, что, соответственно, лишало даймё всех привилегий и вело к расформированию его клана (именно такие события и легли в основу «Тюсингуры», а впоследствии романа «Ронины из Ако»).

На звание даймё могли претендовать феодалы с доходом от имений не менее 10 000 коку риса (все расчеты велись в «рисовом эквиваленте»). Самые крупные кланы имели доход в несколько сот тысяч коку и более, вплоть до полутора миллионов — при том, что валовый национальный доход страны составлял в среднем около 30 млн коку, а лично на долю сёгуна из них приходилось 4 млн коку.

Иэясу выделил несколько категорий вассалов. К первой категории наследственных даймё (фудай) относились наследники знатнейших вассальных княжеских родов; ко второй категории (симпан) — даймё, принадлежащие к ветвям самого рода Токугава; к третьей категории (тодзама) принадлежали союзники, примкнувшие со стороны к Иэясу в битве при Сэкигахаре. И наконец, к четвертой категории относились личные приближенные сёгуна — хатамото (знаменные). К первым трем категориям принадлежало около 270 даймё. Хатамото насчитывалось около пяти тысяч. Высшие правительственные должности могли занимать в основном только фудай и хатамото.

Император, освящавший благословением власть сёгуна, был фактически изолирован от мира со своим двором. Придворным кугэ не разрешалось покидать территорию дворца в Киото, и вся жизнь при дворе контролировалась наместником сёгуна.

При этом некоторые обычаи, ритуалы и церемонии императорского двора были заимствованы сёгунами. Для отправления сложных ритуалов при дворе сёгуна существовала должность церемониймейстера, у которого имелось достаточное количество ассистентов. Такую должность и занимал главный «отрицательный герой» романа, наследственный вельможа-когэ Кодзукэноскэ Кира.

Сёгуну принадлежало право выносить единоличное решение по всем вопросам внешней и внутренней политики государства, и по всем серьезным вопросам даймё должны были обращаться к сёгуну. Для того чтобы исключить малейшую возможность проявления недовольства и возникновения крамолы в государстве, Иэясу ввел систему санкин-котай, которая обязывала всех князей иметь, помимо собственных замков, постоянную резиденцию в Эдо, где даймё надлежало проводить одному или вместе с семьей обычно один год из каждых двух. На следующий год разрешалось вернуться в родные края, оставив заложником кого-либо из детей или близких родственников. В такой резиденции и обитал до описанных событий герой романа князь Наганори Асано Такуминоками. В период пребывания в Эдо даймё выполняли различные обязанности при дворе сёгуна согласно своему званию и положению. Ради поддержания престижа в эдоских подворьях, обставленных с роскошью и декорированных профессиональными дизайнерами, постоянно проживали сотни самураев и слуг. В случае визита ко двору князей сопровождала (до ворот замка) огромная свита, образующая пышную процессию. С таким же эскортом князья отправлялись в родные края, а затем снова в Эдо.

Сёгун предоставлял даймё определенную самостоятельность в управлении их уделами, но требовал взамен безоговорочного подчинения и соблюдения единых государственных законов, а также установлений, вошедших в «Уложение о самурайских родах» («Букэ сё хатто», 1615 г.). Строжайше регламентировалось право наследования, отношения между сюзереном и вассалами, правила поведения в быту. Малейшее проявление неповиновения строго каралось. Смертная казнь была распространенной мерой наказания как для рядовых самураев, так и для властительных князей. Однако, как правило, самураям — за исключением злостных преступников — разрешалось уходить из жизни путем самоубийства. В приговоре обычно значилось просто «сэппуку», то есть харакири. Если харакири совершалось без спешки, с соблюдением соответствующих церемоний, в нем обычно принимал участие ассистент-кайсяку, который из гуманных соображений отрубал голову несчастному сразу же после того, как тот вонзал короткий меч себе в живот. В случае совершения сэппуку семья и близкие приговоренного обычно были избавлены от наказания. Впрочем, бывали и исключения — как в случае с князем Асано, когда за провинность господина должны были расплачиваться все его вассалы и родственники.

Столь же строгому контролю подлежали храмы и монастыри, многие из которых в эпоху феодальных распрей обладали существенным политическим и военным влиянием.

Органами законодательной, а одновременно и исполнительной власти в системе управления бакуфу были Совет старейшин (родзю) в составе пяти-шести членов из высшей знати (этот совет занимался решением судьбы ронинов в романе) и Младший Совет (вакатосиёри) в составе трех-четырех человек из знати рангом немного ниже. Доверенные лица, в основном из числа хатамото, назначались на должности градоправителей (мати бугё), казначеев, управителей больших замков, наместников некоторых земель и т. п.

Особая роль принадлежала главе Охранного ведомства (омэцукэ), который отвечал за безопасность государства. В городах и селеньях была налажена образцовая система открытого полицейского надзора, которая дополнялась эффективной системой тайного сыска и доносительства — что и показано в романе. Популярной мерой поддержания порядка было введение в деревнях, а отчасти и в городах, круговой поруки и коллективной ответственности в рамках пятидворок. Сети слежки были раскинуты так широко, что любая попытка заговора пресекалась в зародыше. К тому же создание любых группировок с сомнительным целями классифицировалось по закону как «преступный сговор», за что наказанием служила смертная казнь. В конце концов именно на основании этой статьи закона и был вынесен приговор сорока семи ронинам.

Гарантированный драконовыми законами правопорядок в государстве именовался Великим миром, поддержание которого токугавское правительство почитало своим священным долгом. Для того чтобы никакие внешние влияния не отвлекали граждан от исполнения их обязанностей и неукоснительного соблюдения законов, было принято решение о закрытии страны и насильственном выдворении всех иностранцев, которые в течение нескольких десятилетий довольно успешно насаждали в Японии христианство и пропагандировали западные науки. Указом сёгуна от 1612 г. христианство было запрещено. Окончательный и бесповоротный запрет, сопровождавшийся жестокими гонениями на христиан, последовал в 1637 г. Вплоть до 1860-х гг. Япония оставалась фактически закрытой страной, и минимальные контакты с Западом поддерживались только через голландскую факторию в Нагасаки.

Сёгунат законодательно закрепил существование четырех сословий: самураев, крестьян, ремесленников и торговцев. Это деление было заимствовано из старых китайских предписаний, а в действительности «третье сословие» было смешанным. Горожане предпочитали не разграничивать ремесленников и торговцев, тем более, что многие ремесленники содержали собственные лавки, хотя существовала и категория богатых купцов. Кроме четырех сословий была еще придворная аристократия (кугэ) в Киото и каста париев эта.

Переход из низшего сословия в высшее, самурайское, был в эпоху Эдо практически невозможен, хотя раньше в истории такие случаи были нередки. Доминирующим сословием было признано самурайство, которое занимало на социальной лестнице несравнимо более высокое положение по сравнению с крестьянами и горожанами. Самураям надлежало быть приписанными к определенному клану или непосредственно к ставке сёгуна и нести военную, а иногда и гражданскую службу, получая от сюзерена жалованье. Проживали самураи обычно либо на территории замков, либо в своих усадьбах и домах в призамковых городах. Для мещан районы проживания обозначались особо. Разница сословий поддерживалась в стиле, покрое и цветах одежды, в моделях сложных причесок, в образовании и воспитании, в языке и обычаях. Главной привилегией самурая было ношение двух мечей — большого и малого. Наряду с воинскими искусствами самураям предписывалось усердно изучать философию, словесность и некоторые виды изящных искусств. В эпоху Токугава такое совмещение именовалось «Двуединый путь Воинского и Гражданского начал» (Бумбу рёдо или Момбу рёдо).

В случае, если самурай по каким-либо причинам утрачивал сюзерена или был уволен со службы, он терял жалованье и превращался в ронина, беспризорного бродягу, что было величайшим несчастьем для профессиональных воинов, тем более в мирное время (что и произошло с героями романа). У ронина был шанс найти нового господина, но для этого требовались рекомендации влиятельных лиц. У тех, кто постоянной службы найти так и не сумел, оставалось не так уж много возможностей: скитаться по стране, осесть где-нибудь в городе и преподавать воинские искусства, каллиграфию, игру в го, деклассироваться и перейти в купечество, просто заняться разбоем или пойти в наемники-ниндзя.

Идейной опорой токугавского режима стало конфуцианство — точнее, неоконфуцианство в интерпретации китайского ученого Чжу Си (1130–1200), адаптированное к японской действительности выдающимся мыслителем Хаяси Радзаном, который в 1607 г. стал советником сёгуна Иэясу, и его последователями.

Поскольку конфуцианство в принципе есть учение о добродетели, токугавские власти с самого начала придерживались в управлении довольно прямолинейного принципа — «поощрения добра и наказания порока» (кандзэн тёаку). Так, в целях улучшения нравов «веселые кварталы» были выделены в особые «резервации», отделенные от основных районов города. Самураям воспрещалось посещать прибежища разврата (но этот запрет, разумеется, не соблюдался). Запрещены были азартные игры. Предпринимались попытки запретить театр Кабуки, но дело кончилось изгнанием из Кабуки актрис, которые служили источником соблазна для зажиточной публики, и заменой их мужчинами или юношами-вакасю. Эта мера, кстати, привела к возникновению моды на вакасю и необычайному распространению мужеложства. Жестокая цензура старалась пресечь все проявления фривольности в литературе и гравюре укиё-э — что, в свою очередь, вызвало небывалый бум эротического искусства. Велась активная борьба с «излишествами» в быту, вводились всевозможные «запреты на роскошь» в одежде и жилищном строительстве (о чем упоминается в романе). Однако жизнь брала свое, и городская культура Эдо проявляла все большее тяготение к бытовому комфорту, оставив в наследие грядущим векам великолепные образцы роскошного платья, оружия, лаковой утвари. На фоне общего «падения нравов» добродетельным самураям в теории отводилась роль блюстителей нравственности, с которой они в действительности справлялись не слишком успешно.

В эпоху подъема городской культуры и расцвета искусств, апофеозом которой и стали года правления Гэнроку (1688–1704), когда и разворачивается действие романа, усилия властей по ограничению роли купцов и ремесленников в жизни общества большого успеха не имели. В области изящных искусств сословные различия не действовали. В школах хайку и живописи, в оружейном ремесле и в театре бок о бок творили выходцы из самурайства и мещане. Тем не менее признанные сословные привилегии самураев и поощряемый властями культ самурайских добродетелей призваны были сделать самурайское сословие основой режима и носителем «национальной идеи» в эпоху «великого мира».

Конфуцианские принципы вассальной верности (тю) и сыновней почтительности (ко) стали краеугольными камнями в формировании самурайского кодекса чести Бусидо, Пути самурая. Разумеется, конфуцианство в его чжусианской ипостаси было достаточно широко известно в Японии и раньше, но режим Токугава придал моральному учению статус закона, а кодекс самурайской чести был возведен в культ. Героям исторической легенды о сорока семи ронинах суждено было стать воплощением всех этических ценностей, заложенных в Бусидо, живой иллюстрацией самурайских добродетелей. Дзиро Осараги, автор «Ронинов из Ако», всесторонне осмысливая Путь самурая, в сущности, лишь продолжает эту линию, подводя итог тысячелетней традиции.

Бусидо — Путь воина — существовал в Японии как неписаная традиция по крайней мере с VIII века, а корни его уходят в глубь времен, в толщу культур Китая и Кореи, откуда основы теории воинских искусств проникли в страну Восходящего солнца. Идеалы бусидо представляли собой сложное сочетание синтоистских верований (кульминацией которых был культ бога войны Хатимана), конфуцианских моральных заповедей и дзэн-буддийского психофизического тренинга.

Вплоть до XVII века кодекс не был зафиксирован в письменном виде. Наставления, призванные воспитывать в воинах мужество и благородство, передавались в самурайских семьях из поколения в поколение, постепенно становясь нормой повседневной жизни. Эти наставления были почерпнуты из классических китайских книг конфуцианского канона, воинских эпопей гунки наподобие «Повести о доме Тайра» и театральных пьес, изобилующих примерами рыцарской доблести, дзэнских трактатов и устных преданий о подвигах великих воинов и полководцев. В самурайской среде существовали единые нормы воспитания и образования, выработавшие определенный культурный код, который оставался почти неизменным на протяжении многих веков.

После прихода к власти Иэясу Токугава основы Бусидо были запечатлены в «Уложении о самурайских родах» («Букэ сё хатто», 1615), но наиболее популярным сводом правил и установлений Пути самурая стало сочинение Цунэтомо Ямамото, вассала князя Набэсимы, под названием «Сокрытое в листве» («Хагакурэ»), опубликованное в 1716 г., то есть спустя четырнадцать лет после описанных в романе событий. Впрочем, это сочинение, столь популярное ныне и переведенное на многие языки, только подытожило хорошо известные каждому самураю истины.

Современник ронинов, наставник воинских искусств и мыслитель Соко Ямага в своем поучении для молодых самураев писал:

«Дело самурая — размышлять о своем предназначении в сей жизни и верно служить господину, коли таковой у него имеется, крепить верность друзьям, с неослабным тщанием относиться к своему служению и посвящать всего себя исполнению долга. В жизни самураю неизбежно предстоит исполнять обязательства, рождающиеся из взаимоотношений между отцом и сыном, старшим и младшим братьями, а также между мужем и женой. Разумеется, сии нравственные обязательства распространяются и на всех прочих в Поднебесной, однако у крестьян, ремесленников и торговых людей недостаточно времени, отчего они и не могут постоянно нести сии обязательства и служить достойным примером Пути. Самурай же не обременен иными суетными заботами, как крестьяне, ремесленники и торговые люди, а посему ему предназначено следовать Пути. Если же среди прочих трех сословий найдутся такие, что будут противиться тем нравственным устоям, долг истинного самурая — наказать виновных, дабы утвердить подлинную добродетель в мире.

Негоже самураю пренебрегать одним из двух важнейших начал — ратным уменьем или познаньями в науках и искусствах. Каждый миг самурай да будет готов по первому призыву сделать то, что должно, осуществляя тем самым веление Пути, что определяет отношения между отцом и сыном, старшим и младшим братом, мужем и женой. В душе самурай привержен миру, но свое оружие держит готовым к бою. Потому три прочих сословия видят в нем наставника и почитают. Следуя за наставником, и они учатся различать, что есть главное и что второстепенное в жизни.

В том и проявляется Путь самурая, служа коему воин зарабатывает себе на пропитание, одежду и жилье, и от коего сердце его обретает покой, что дает возможность самураю с усердием исполнять долг служения господину и воздавать сыновний долг родителям».

Идеальный образ самурая соответствует конфуцианским представлениям о «благородном муже» (цзюньцзы), который в извечной борьбе Добра и Зла противостоит человеку мелочному и подлому (сяожень). Отсюда вытекает естественное следование канонам конфуцианской морали, соблюдение принципов отношений между родителями и детьми, старшим и младшим, государем и подданными, а также между друзьями. Истинному самураю свойственны все основные конфуцианские добродетели: чувство долга, гуманность, искренность и неуклонное соблюдение ритуала (то есть норм поведения). Истинный самурай неприхотлив в еде, одежде и жилье, взыскателен к себе, чист помыслами, строг нравом. Его слово свято («У самурая двух слов быть не может», — гласит пословица). Он уважает старших, помогает младшим, благоволит подданным, заботится о родителях, совершенствуется в воинских искусствах, овладевает науками.

Однако «превыше гор, глубже морей» — долг самурая по отношению к господину. Господин, у которого самурай получал жалованье, то есть средства существования для своей семьи, рассматривался как Благодетель (ондзин). Вся жизнь, таким образом, превращалась в усердное служение во имя «воздаяния за милости» (онгаэси). Ради служения господину истинный самурай должен быть готов не задумываясь пожертвовать собственной жизнью и жизнью своих близких. Средневековая японская литература переполнена примерами самопожертвования во имя спасения жизни и чести господина, убиения собственного ребенка вместо сына сюзерена и самоубийств в знак скорби о господине. Долг по отношению к господину подразумевал также и всех членов рода, то есть родителей, детей и ближайших родственников сюзерена. Фактически речь шла не столько о личных обязательствах, сколько о долге рода вассала по отношению к роду сюзерена. Не случайно на эту тему постоянно рассуждают герои романа, готовясь принести в жертву не только себя, но и жен, и детей, которые так же сознательно принимают свой жребий. Идея Служения не распространялась на дальних родственников сюзерена, но проецировалась на вышестоящих — в первую очередь на верховную власть, на самого сёгуна, чьи распоряжения имели силу закона для любого самурая.

В японской ипостаси конфуцианство должно было в значительной степени поступиться главным своим принципом, гуманностью (жень, яп. дзин) во имя долга (и, яп. ги). Вся жизнь истинного самурая, наполненная ежедневным радением на пути самосовершенствования, рассматривалась всего лишь как инструмент служения господину.

Соответственно, воин, более искушенный в ратном деле, мог служить господину, пусть ценой своей жизни, лучше, менее искушенный — хуже. Жизнь самурая сама по себе, вне Служения, не имела реальной ценности — подлинную ценность ей могло придать только неукоснительное выполнение долга и следование законам чести. Таким образом, в этой преобразованной конфуцианской системе ценностей жизнь и смерть уравнивались. Если ценой жизни можно было выполнить долг Служения, следовало отбросить сомнения и колебания. При этом, разумеется, приказы господина не обсуждались: любой жестокий и несправедливый приказ, будь то убийство или самоубийство, подлежал немедленному выполнению. Однако существовал и внутренний императив, который побуждал самурая к экстремальным действиям без всякого приказа извне, — императив чести (гири), неизменно побеждающий императив человеческих чувств (ниндзё).

В сущности, смерть становилась продолжением жизни, последним осмысленным деянием воина, стремящегося ценой жизни явить истинный Путь. В конечном счете жизнь стала рассматриваться как весомая разменная монета в вопросах чести. «Каждое утро помышляй лишь о том, как достойно умереть, каждый вечер освежай дух-разум думами о смерти… Путь воина есть путь смерти», — писал Цунэтомо Ямамото.

Подобное отношение к уходу из мира нельзя назвать «презрением к смерти». Скорее, здесь можно видеть воплощение буддийской концепции единства и взаимоперехода жизни и смерти, особенно наглядно отраженной в учении Дзэн. Ведь, согласно буддистским воззрениям, душе все равно предстоит бесконечная цепь рождений и смертей, а оболочка тела временна и тленна. Меж тем как идеалы чести — в самурайском миропонимании — вечны и нетленны. Следовательно, честь и долг перевешивают естественный страх смерти. Практическим путем к преодолению страха смерти служила, разумеется дзэнская медитация.

Мыслитель и теоретик воинских искусств Дайдодзи Юдзан (XVII век) дает весьма точное определение роли смерти в жизни каждого самурая:

«Ключевой и жизненно важной остается для самурая понятие Смерти, которое надлежит осмысливать денно и нощно, от рассвета первого дня года до последних минут заката дня последнего. Когда понятие Смерти полностью тобою овладеет, ты будешь готов к выполнению своих обязанностей в наивысшей и наилучшей степени: ты верен господину, почтителен к родителям и естественным образом избегаешь всех несчастий и бед. Тем самым ты не только способствуешь продлению срока своей жизни, но и еще более укрепляешь собственные честь и достоинство. Подумай, сколь непрочна жизнь, в особенности жизнь самурая. А коли так, то каждый день жизни следует рассматривать как последний и посвящать его неукоснительному выполнению долга. Не давай мыслям о долгой жизни завладеть тобою, иначе погрязнешь в легкомысленных утехах и окончишь дни свои в позорном бесчестии».

О том же пишет и автор «Сокрытого в листве»:

«Бусидо означает определившуюся волю к смерти. Когда стоишь на распутье, без колебаний выбирай путь, ведущий к смерти… Когда определится твоя решимость принять смерть в любой момент, ты станешь законченным мастером Бусидо, жизнь твоя будет безупречна, и долг свой ты выполнишь до конца».

Культ долга чести, Служения, породил и культ смерти — как неизбежный атрибут верного служения. Идти во имя господина на смерть в бою было само собой разумеющимся долгом воина. Но в истории сохранились десятки и сотни примеров массовых самоубийств «из солидарности с господином» или в знак траура по господину (дзюнси). Уже в новейшей истории, в конце Второй мировой войны, тысячи японских офицеров и солдат совершили ритуальное сэппуку (харакири) не желая сдаваться в плен. И сотни — уже после капитуляции в знак «неприятия» этого факта.

Если самурай совершал серьезный проступок (а иногда и легкую промашку), наиболее естественным способом искупить оплошность для него было сэппуку.

Если в споре — особенно в споре с вышестоящими — он не мог доказать свою правоту, наиболее логичным исходом такого спора могло быть харакири. Если власти не реагировали на петицию, вполне разумным способом действий для ее автора или авторов было сэппуку — исключительно с целью привлечь внимание властей к данному вопросу. К этому способу склоняются в начале романа и ронины из Ако. К нему же прибегнул известный писатель Юкио Мисима, убежденный приверженец идей Бусидо, совершив в 1970 году ритуальное харакири с целью привлечь внимание общественности и правительства к плачевному состоянию морали в послевоенной Японии.

Подобное отношение к собственной жизни оказалось заразительным примером и для других сословий. Так, в XVII–XVIII веках среди мещан и куртизанок в «веселых кварталах» получила большое распространение мода на «двойные самоубийства» влюбленных (синдзю). Таким самоубийством, в частности, и заканчивается роман.

Цена жизни в средневековой Японии была сравнительно невелика и значительно уступала цене Долга.

Во всех жизненных ситуациях самурай должен был руководствоваться неписаными нормами Бусидо. В сущности, никакой альтернативы у него не было. Пренебречь долгом чести означало обречь себя на всеобщее презрение, на позор, — что считалось значительно хуже смерти. Оттого и в судебных разбирательствах эпохи Эдо всегда учитывалась не только буква закона, но и предписания Пути самурая, которые в некоторых случаях могли вступать с законом в противоречия. Такой-то случай и явила собой месть сорока семи верных вассалов, описанная в романе «Ронины из Ако».

Законы Токугавской Японии исключали любую возможность решения споров силой оружия, особенно если в конфликт были вовлечены клановые интересы, что могло повлечь возобновление изжитых к тому времени междоусобных распрей. Поединки тоже не поощрялись, но, по крайней мере, не квалифицировались как тяжкое преступление, если при этом соблюдались правила и не было нанесено ущерба окружающим. Злостным преступлением считался «преступный сговор» — создание тайных партий и объединений с целью осуществления каких-либо насильственных действий, которые могли подорвать основы государственности.

Сёгун Цунаёси Токугава (1646–1709), находившийся под сильным влиянием своего верховного советника и фаворита Ёсиясу Янагисавы (1658–1714), был убежденным поборником конфуцианства и одновременно ревностным буддистом, противником всяческого кровопролития. Все его усилия были направлены на поддержание мира и порядка в Поднебесной, поощрение искусств и охрану животных. За свой указ «О запрете лишения жизни живых существ» (1687), запрещавший под страхом смерти убивать бездомных собак, кошек и загнанных лошадей, он получил прозвище «Собачий сёгун».

Кровная месть при Цунаёси была, естественно, строго запрещена, а любые попытки преступить закон жестоко карались. Однако правила Бусидо предписывали месть. Пренебречь местью значило пренебречь честью самурая. В этом фатальном противоречии между законом и долгом истинный самурай должен был выбрать долг чести — заплатив при необходимости собственной жизнью.

Князь Асано, уязвленный публично сказанными в его адрес презрительными словами Кодзукэноскэ Киры, в порыве бешенства решает смыть оскорбление кровью невзирая на неминуемую кару. В замке самого сёгуна он бросается на обидчика с мечом, за что приговаривается к высшей мере наказания. Несмотря на то что Кира отделался легкими ранениями, князь Асано должен совершить сэппуку. Кроме того, его земли и замок конфискуются властями, а клан подлежит роспуску. Жестокая кара обрушивается не только на самого князя, но и на его семью, и на всех его подданных.

Со смертью князя перед самураями клана Ако встает дилемма: безоговорочно подчиниться решению верховной власти или воспротивиться ему. Воспротивиться можно активно (защищая замок Ако) или пассивно (сделав коллективное харакири). Но есть и третий путь, который с самого начала выбирает командор Кураноскэ Оиси. Это священная публичная месть обидчику во имя умиротворения духа покойного господина. Месть — это путь смерти. Тот, кто не погибнет в бою, все равно обречен погибнуть по приговору сёгуна, поскольку мстители идут против законов Поднебесной. Вначале к союзу мстителей присоединяется более полутора сотен самураев, но в конце концов, по прошествии почти двух лет, их остается только сорок семь — тех, кто выбрал Путь смерти. Напав на укрепленную усадьбу Киры и сломив сопротивление многочисленной охраны, они отрубают голову своему заклятому врагу и символически кладут ее на могилу покойного князя.

Тем самым они следуют заветам Бусидо, завещанному предками высшему моральному закону, но нарушают при этом законы государства.

Месть ронинов вызвала брожение умов по всей стране. Самураи и горожане равно одобряли верных вассалов, видя в них воплощение благородного духа истинного воина. Одобряли их действия и в верхах, но помиловать героев означало расписаться в бессилии закона. В результате после полутора месяцев бурных дебатов в правительстве ронинов приговаривают к почетной казни — сэппуку, одновременно признав их поведение достойным похвалы. Таков итог кровавой драмы, в основе которой — столкновение идеалов Бусидо с суровой действительностью полицейского государства.

Путь смерти оказался путем к бессмертию. Как сказал прославленный полководец Уэсуги Кэнсин (1530–1578), «кто держится за жизнь — погибает, кто преодолевает смерть — живет». Вероятно, не только стойкостью и мужеством, но и этой удивительной решимостью идти наперекор всевластному закону ронины снискали беспрецедентную популярность, став еще при жизни героями бесчисленных преданий, баллад, театральных постановок. Около пятнадцати буддийских храмов и синтоистских святилищ в Токио, Киото, Ако и городке Кира (бывшей вотчине рода Кодзукэноскэ Киры) посвящены памяти ронинов и их заклятого врага. Их биографии, тщательно изученные современниками и потомками, стали катехизисом самурайской доблести, а образ Кураноскэ Оиси стал каноническим воплощением Истинного самурая.

На гибель ронинов первым откликнулся театр. Спустя всего двенадцать дней после их самоубийства в эдоском театре Кабуки состоялась премьера анонимной пьесы, в которой герои, закамуфлированные под персонажей старинной легенды о братьях Сога, воспроизводили историю мести. В 1705 году осакский писатель Нисидзава Иппу опубликовал повесть-бурлеск под названием «Сакура воинских искусств в годы Кэйсэй», в которой герои были замаскированы под простых горожан, а действие переносилось на территорию «веселого квартала». После смерти сёгуна Цунаёси, начиная с 1710 года, на сцене Кабуки появляется несколько пьес, уже достаточно близко к реалиям воспроизводящих историю отважных ронинов, а всего до конца эпохи Эдо их насчитывалось более семидесяти!

Наиболее известным драматическим произведением на эту тему стала, бесспорно, пьеса «Сокровищница вассальной верности» («Канадэхон Тюсингура») — коллективное творение осакских драматургов Такэда Идзумо, Миёси Сёраку и Намики Сэнрю. Пьеса была вначале написана для театра марионеток Бунраку, но затем перешла в репертуар Кабуки. В угоду токугавской цензуре имена были изменены и действие перенесено в раннее средневековье. В пьесе злобный вельможа Ко-но Моронао оскорбляет благородного даймё Энъя Ханган во дворце сёгуна в Камакуре. Следует близкий к исторической реальности инцидент. Князь совершает сэппуку, и его вассалы во главе с мужественным Юраноскэ Обоси свершают месть.

Название пьесы складывается из слов «кана» — японская азбука, включающая сорок семь знаков; «тэхон» — «хрестоматийное пособие» и «тюсингура» — «сокровищница вассальной верности». С тех пор история сорока семи ронинов прочно ассоциируется с названием пьесы «Тюсингура», которая остается по сей день одним из самых прославленных шедевров театра Кабуки. Пьеса в оригинале была колоссального объема, так что представление занимало несколько дней. Впоследствии она была адаптирована и значительно сокращена. Прочие пьесы на ту же тему обычно заимствовали имена и реалии из основной «Тюсингуры», но предлагали иную интерпретацию.

Наряду с героическими и лирическими версиями истории появлялись и пародии. Так, в 1779 году увидела свет пародийная повесть-кибёси сатирика Хосэйдо Кисандзи под названием «Анадэхон цудзингура», что можно перевести как «Сокровищница знающих толк в житейских удовольствиях, или Хрестоматия жизненных ухабов». За ней вышла «Тюсингура навыворот» Сикитэя Самба (1812) и «Страшные истории четырех ночей на тракте Токайдо» Цуруя Намбоку (1825), раскрывающие ту же тему в сугубо прозаическом, житейском плане. Впрочем, обилие пародий только подтверждает популярность оригинала и самой изначальной темы.

Помимо театральной сцены сорок семь ронинов прочно утвердились в народных сказах косяку и кодан. В фольклорном варианте легенда разрослась в длиннейшую серию повествований, воспроизводивших похождения и подвиги каждого из героев. Разумеется, биографии реальных мстителей всячески приукрашивались и героизировались, так что порой самые незначительные поступки толковались как пример образцового следования Бусидо. Из прозаических сказов ронины вскоре перекочевали в героические баллады нанива-буси, которые исполнялись под музыкальный аккомпанемент. В конце эпохи Эдо из отдельных сказов и баллад выкристаллизовались своды «Сказаний о рыцарях чести» (гисидэн), которые дошли до Нового времени и оказали немалое влияние на Дзиро Осараги в работе над романом.

После Реставрации Мэйдзи популярность «рыцарей чести» еще более возросла. На новом историческом этапе они рассматривались уже не только как носители благородных идеалов Бусидо, но и как борцы против недавно свергнутого реакционного режима сёгуната. Сам император Мэйдзи, едва воцарившись в 1868 году в новой столице Токио, направил посланников почтить память славных ронинов в храме Сэнгаку-дзи и лично воздал хвалу Кураноскэ Оиси за его беспримерную верность.

Образ «верных вассалов», прочно запечатлевшийся в народном сознании, был чрезвычайно важен для создания идеологической базы обновленной японской государственности. В конце 70-х — начале 80-х годов XIX века правительство вело усиленное наступление на самурайское сословие, которое было официально «отменено» в 1885 году. Рядовые самураи утратили все свои былые привилегии, хотя знати (бывшим даймё и отчасти хатамото) были пожалованы западные титулы герцогов, графов и баронов, просуществовавшие до конца Второй мировой войны. Самураи вынуждены были расстаться с традиционной одеждой, прическами и двумя мечами. По всей стране развернулась кампания по уничтожению средневековых замков как «наследия проклятого феодального прошлого». От десятков великолепных замков, в том числе и от замка Ако, остались лишь живописные руины, а от замка сёгуна в Эдо (нынешняя резиденция императора в Токио с построенным уже в Новое время дворцом) — только внутренние крепостные стены над рвом, несколько старых построек на территории бывшего замка и мелкие фрагменты внешних укреплений. Однако очень скоро властям стало очевидно, что ликвидация вместе с классовыми привилегиями идеологии Бусидо приведет к духовному вакууму и капитуляции перед христианской культурой великих держав Запада. Этого правительство Мэйдзи как теократическая монархия, насаждавшая идеи государственного синтоизма, ни в коем случае не могло допустить.

Идеалы Пути самурая были перенесены в первую очередь в японскую армию и флот, созданные по западным образцам, но сцементированные воинственным духом Бусидо. Выходцы из самурайского сословия составили и ядро офицерского корпуса. Утратив свою сословную принадлежность, Бусидо был принят на вооружение теперь уже всей нацией как официальная идеология империи. «Рыцари чести» стали олицетворением мужественного духа новой Японии.

Началась масштабная работа по изучению «инцидента Ако». В 1889 году вышло исследование историка Ясуцугу Сигэно «Правдивая история рыцарей чести» — первая попытка отделить реальные события от позднейших наслоений. Инадзо Нитобэ, автор знаменитой книги «Бусидо — душа Японии», написанной по-английски для западного читателя и опубликованной в 1889 г., восторженно отозвался в ней о верных вассалах. (Книга Нитобэ, переведенная на все основные западные языки, регулярно переиздается по сей день. Известно, что она оказала большое влияние на создателей голливудского «Последнего самурая»). В начале XX века вышло трехтомное собрание документов по «инциденту Ако» и несколько исторических работ на эту тему Нитинана Фукумото, которые приобрели особую популярность в годы Русско-японской войны 1904–1905 годов.

Одновременно шло внедрение темы «Тюсингуры» в японскую кинопромышленность буквально с первых дней ее создания. Только в 10-е — 20-е годы XX века выпускалось в среднем не менее трех (!) фильмов в год, так или иначе связанных с мотивами мести сорока семи ронинов.

В 30-е годы пришедшая к власти милитаристская верхушка не без успеха пыталась использовать «Тюсингуру» в целях пропаганды национализма и насаждения фанатической верности идее Великой Японской империи. Драматург Сэйка Маяма даже переработал классическую драму «Тюсингура», наполнив ее восхвалением «императорского пути» и возвеличиванием фигуры императора — что, разумеется, было очень далеко от исторической реальности, поскольку в эпоху Токугава самураи подчинялись только сёгуну, а об императоре, запертом в киотоском дворце, имели весьма слабое представление.

Между тем историки марксистского толка Горо Хани, Нёдзэкан Хасэгава и Эйтаро Тамура в тридцатые годы, пытаясь противостоять националистической волне, опубликовали ряд книг, в которых развенчивали героический миф о «рыцарях чести», трактуя их поступок с позиций исторического материализма и практической политэкономии. Особого резонанса, впрочем, эти попытки не вызвали.

После поражения Японии в войне, в период американской оккупации, идеология Бусидо была официально запрещена как стержневая доктрина японского национализма и милитаризма. Эта акция носила огульный характер — оккупационные власти не склонны были отделять изначальные благородные концепции Пути самурая от позднейших милитаристских спекуляций. Была запрещена пропаганда Бусидо в любой форме: в прессе, в театре, в кино и в школах традиционных воинских искусств (которые также были закрыты). Запрет продержался с 1945 по 1949 год, после чего был снят. Вместе с началом преподавания воинских искусств в многочисленных вновь открывшихся школах была возобновлена и постановка «Тюсингуры» в театрах Кабуки и Бунраку. Стали появляться новые киноверсии легенды, а затем и телесериалы.

Во второй половине XX века вышло несколько сотен серьезных научных и научно-популярных работ, а также беллетристических опусов, посвященных сорока семи ронинам. Авторы пытались пролить свет на памятные события эпохи Гэнроку, используя методы комплексного исторического анализа, сравнительного религиеведения, экономического анализа и психоанализа. Большим успехом среди историков пользовалась книга Сайити Маруя «Что такое Тюсингура?» (1984). Тщательно исследовались с помощью новейших методик биографии не только Кураноскэ Оиси и остальных ронинов, но также остальных ронинов клана Ако, их врага Кодзукэноскэ Киры и всех вовлеченных в эту драму второстепенных героев. Так, например, в 1988 г. вышли почти одновременно исследование Тэруко Фумидатэ «Тюсингура Кодзукэноскэ Киры» и исторический роман на ту же тему писателя Сэйити Моримура «Тюсингура Киры». В то же время Хисаси Иноуэ предложил читателям новую пародийную версию классического сюжета под названием «Сокровищница вассальной неверности» («Футюсингура»). Не менее трех огромных сериалов на тему «Тюсингуры» и несколько дискуссий за круглым столом предложил за полвека телеканал NHK (в начале шестидесятых, в конце семидесятых и в конце девяностых годов). Было снято несколько масштабных художественных фильмов, последний из которых с триумфом прошел по экранам кинотеатров накануне наступления нового тысячелетия. Труппа Токийского балета поставила спектакль по «Тюсингуре». Ряд новых постановок пьесы прошел в театрах Кабуки и Бунраку. Появились многочисленные комиксы-манга и электронные игры о сорока семи ронинах.

За последнее десятилетие среди прочих книг вышли «Заговор ронинов из Ако» Митио Сиода, «Тюдзаэмон Ёсида в заговоре ронинов из Ако» Митио Кикудзава, «Ронины из Ако» Ясуно Фунато, «Удивительные сказания о ронинах из Ако» Арихиро Симура и еще добрых два десятка работ, относящихся как к историческому жанру, так и к художественной прозе.

Существует научно-историческое «Общество рыцарей чести» в Токио с отделениями в других городах Японии и крупным филиалом в Ако, а также множество любительских кружков и интернет-сайтов, связанных с темой «Тюсингуры». Ежегодно 14 декабря проходит грандиозный праздник «рыцарей чести» в храме Сэнгаку-дзи. В Токио, Киото и Ако существуют специальные туристические маршруты по местам, связанным с жизнью и деятельностью героев. Повсюду на пути установлены каменные стелы с описанием событий и повешены мемориальные доски.

Легенда о «рыцарях чести» уверенно перешагнула порог двадцать первого века, продолжая обрастать все новыми и новыми «культурными слоями». На чем же в первую очередь основано такое постоянство народной памяти? Сомнений нет — на беспрецедентной массовой популярности созданного по мотивам «Тюсингуры» исторического романа Дзиро Осараги «Ронины из Ако» («Ако роси»).

Так же, как другой гениальный беллетрист двадцатого века, Эйдзи Ёсикава, фактически дал новую жизнь старинным преданиям о мастере меча Мусаси Миямото в своем одноименном романе, Дзиро Осараги сумел выплавить из множества хроник, пьес и фольклорных баллад удивительное творение — приключенческий роман «Ронины из Ако», который вот уже почти сто лет пользуется невероятной популярностью, опережающей даже рейтинг бессмертного «Мусаси». Всенародная любовь к «рыцарям чести», отражением которой и стал роман о сорока семи верных ронинах, обрекла его на немеркнущую славу.

Дзиро Осараги (1897–1973), знаменитый автор многочисленных исторических романов, написал свое лучшее произведение, когда ему еще не было и тридцати. «Ронины из Ако» публиковались в течение 1927 г. в газете «Майнити» и вышли отдельным изданием в 1928 г. С тех пор книга переиздавалась сотни раз рекордными тиражами, которые неизменно расходилась в кратчайший срок. Благодаря неоднократным экранизациям, начало которым положил исторический сериал NHK «Ронины из Ако» в 1964 г., без преувеличения можно сказать, что роман знаком каждому японцу — от подростков до стариков. В сущности, как и в случае с «Мусаси», читатели постепенно стали полностью ассоциировать легенду о верных вассалах с перипетиями романа Дзиро Осараги — тем более, что автор старался держаться как можно ближе к историческим реалиям.

По сути дела, «Ронины из Ако» представляют собой блестящий образец беллетризации исторической хроники. Все имена героев и географические реалии подлинны, все основные события полностью соответствуют их описанию в достоверных источниках. Более того, автор приводит многочисленные документы эпохи — выдержки из писем и дневников ронинов, записки современников, официальные послания и постановления Совета старейшин, даже списки вооружения и амуниции. За изящной тканью повествования угадывается кропотливая работа исследователя.

При всем том сюжет книги построен по канонам приключенческого психологического романа. Сорок семь самураев предстают перед читателями не в виде хрестоматийных «рыцарей чести», но в виде живых людей, подверженных сомнениям и колебаниям, обуреваемых противоречиями, с болью отрывающих от себя соблазны и привязанности «бренного мира» во имя высокой цели. Мастер психологического портрета, Осараги воссоздает сложные образы князя Асано, командора Кураноскэ Оиси, его грозного противника Хёбу Тисаки, всесильного фаворита сёгуна Ёсиясу Янагисавы, многих рядовых участников союза мстителей. В борьбе характеров побеждает сильнейший — Кураноскэ Оиси. Ему не только удается своей могучей волей сплотить отряд ронинов и превратить его в непобедимую военную машину, но и переиграть стратегов из вражеского лагеря, пытающихся обезвредить мстителей. Кураноскэ — безусловно, основной герой романа, воплощающий идеалы Бусидо. Он умен, бесстрашен, решителен, но в то же время осторожен, терпелив и настойчив в достижении цели. Он добр к друзьям и снисходителен даже к подосланным убийцам, которых одурачили шпионы противника. Он прощает тех, кто не способен соответствовать его высоким требованиям, и отпускает их с миром, понимая, что в отряде мстителей должны остаться только лучшие из лучших. Он прекрасно образован, искушен не только в воинских искусствах, но и в философии, литературе, каллиграфии. Но главное — он свято чтит долг вассальной верности и готов не задумываясь умереть во имя чести. Его пример воодушевляет других ронинов, зовет их на подвиг.

Однако Кураноскэ — отнюдь не святой. Чтобы обмануть лазутчиков клана Уэсуги и развеять их подозрения, он идет на сложный тактический маневр: пускается в беспробудный загул, бражничая и пропадая неделями в домах терпимости. В глубине души он испытывает муки совести, ощущает вину перед женой и детьми, но рассматривает свое поведение как вынужденную меру и продолжает предаваться всем порокам, доступным в «веселых кварталах» Киото.

Впоследствии он будет переживать, когда народная молва украсит его неземными добродетелями, не упоминая о грехах…

Хёбу Тисака, командор клана Уэсуги, пытается помешать Кураноскэ, разрушить его планы. Но Хёбу предстает в романе вовсе не злодеем. По своему, личность его не менее симпатична читателю, чем личность самого Кураноскэ. Он радеет об интересах своего клана и без лести предан сюзерену. Он по-отечески заботится о своих самураях, оплакивает гибель каждого воина. Он с презрением относится к Кире, но готов защищать мерзкого старика ценой своей жизни и жизни своих людей лишь потому, что тот доводится отцом его господину. Хёбу тоже «рыцарь чести», носитель благородных принципов Бусидо и достойный противник командора клана Ако, но ему суждено потерпеть поражение в схватке с сильнейшим.

Большинство самураев, выведенных в романе, готовы пожертвовать всем ради чести и долга вассальной верности, но все они прежде всего живые люди. Отважный рубака Ясубэй Хорибэ трогательно заботится о своем приемном отце, который тоже находит в себе силы одолеть тяжкий недуг и примкнуть к мстителям. Престарелый Дзюнай Онодэра, правая рука командора, тоскует о своей любимой жене, оставшейся в Киото, и ежедневно пишет ей письма со стихами. Гэнго Отака открывает для себя новый мир в поэзии хайку. Эти человеческие свойства, маленькие слабости и увлечения еще более оттеняют священную решимость каждого из ронинов идти на смерть ради долга.

Не каждый в союзе мстителей готов отринуть до конца мирские соблазны, не все выдерживают до конца испытание временем, которому подвергает их Кураноскэ.

Невольно став причиной самоубийства любимой девушки, разочаровывается в Пути самурая и покидает соратников Сёдзаэмон Оямада. В урочный час штурма поддается увещеваниям брата и не присоединяется к друзьям отчаянный смельчак Кохэйта Мори.

Но сорок семь ронинов идут на штурм укрепленной усадьбы Киры — и побеждают, а победив, завоевывают сердца современников и потомков. Их месть в романе трактуется не просто как успешно осуществленная вендетта, но как символический акт протеста, как вызов обществу, погрязшему в плотских удовольствиях «быстротекущей жизни» и готовому предать забвению рыцарские добродетели Бусидо. Устами Кураноскэ автор призывает современников и потомков оглянуться на славное наследие «самураев былых времен», равняться на героических предков и не опускаться до торга с власть предержащими, когда на карту поставлена честь.

Что ж, совет хорош — и, наверное, не только для японцев. Из окна моего дома в Таканаве открывается вид на храм Сэнгаку-дзи, где похоронены сорок семь верных вассалов рядом со своим сюзереном. У входа в храм бронзовая статуя командора Кураноскэ. Заложники чести… Можем ли мы, живущие в двадцать первом веке, понять, что вело этих людей по Пути смерти, по Пути самурая? Можем ли мы понять, что означала для них Честь?..

Александр Долин

Незнакомец во мраке

Сёгун отбыл из храма около шести вечера. Как только стража ушла со своих постов, толпа, ожидавшая снаружи, лавиной ринулась во двор, и среди сосен, как дым от костров, взметнулись столбы пыли. Солнце, клонящееся к закату, заливало людей и деревья ослепительным сияньем. Яркие лучи пронизывали кроны сосен и развесистые ветви сакуры, окрашивая в цвета вечерней зари все семь строений обители Годзи-ин, главного храма буддийской секты Синги Сингон[1] области Канто. [2]

Безоблачное небо распростерлось в вышине полотнищем синего шелка. Это был один из тех весенних дней, о которых в Эдо говорят: «Быть не может, чтобы в такой денек хоть один колокол да не продался». Издали было видно, как блестят и переливаются на солнце копья, мечи, алебарды, обтянутые атласом ларцы и цветные зонтики торжественной процессии.

— Вот уж поистине погодка хороша — как будто подгадала к выезду его высочества, — заметил один из зевак, и все вокруг заулыбались, согласно кивая.

Само собой, для этих людей, родившихся и выросших в мирное время, не было большего удовольствия, чем поглазеть на роскошное, величественное зрелище.

Пьянящий до истомы аромат благовонных священных курений плыл по двору. Толпы богомольцев и зевак переходили из павильона в павильон, заполняя храмовые приделы Сэндзю-до, Сёдэн-до, Дайси-до, Дзёгё-до. Под темными сводами, скрывавшими тайны древнего учения Сингон, горели огни лампад, и смутные блики играли на позолоте створок, прикрывающих алтарные ниши с изваяниями будд. Сквозь дым курений доносилось монотонное бормотание монахов, читающих сутры, и приглушенные голоса молящихся возносились к небу в лучах вечерней зари.

Голоса звучали то громче, то тише, сливаясь в гармоническом потоке, навевая атмосферу величественного благочестия, и казалось, они преображаются в соцветья сакуры, покачиваясь на ветвях, чтобы затем волнами взметнуться ввысь — туда, где соколы парят в поднебесье над крышами славного города Эдо. Толпы людей в ярких нарядах, просочившись сквозь центральные ворота, перетекали от павильона к павильону, словно бесчисленные лепестки опавших цветов, влекомые потоком. Многочисленные запреты на излишества и роскошь, налагаемые властями, как видно, не в силах были остановить брожения в недрах перезревшей эпохи.

Цветы на ветвях, казалось, только и ждали погожего теплого дня, чтобы раскрыться наконец во всей красе. Там и сям бросались в глаза лиловые, светло-желтые, пурпурные парчовые головные уборы женщин, златотканые обшлаги легких, плавно круглящихся рукавов с жесткой золотой простежкой, придающей шелку объемность, причудливые узлы «кития»[3] на поясах-оби, изящные, по последней моде, одеянья «каноко»[4] в светлых пятнах по цветному полю и лиловые кимоно с орнаментом в стиле Сэнъя Накамуры.[5] Их спутники щеголяли в шафрановых, бледно-голубых, ярко-синих и коричневых накидках-хаори и пунцовых свободных нижних костюмах. У многих кимоно изнутри алели шелковой подкладкой. За самураями в глубоких соломенных шляпах «кумагаи»[6] вышагивали слуги с бородами веером и заголенными волосатыми голенями. Были здесь и врачи в строгих пелеринах из черного крепдешина. Женщины и мужчины в роскошных элегантных одеяниях, будто сошедшие с картин Моронобу, разноцветным потоком текли по дорожкам храма от павильона к павильону, постукивая деревянными сандалиями, оживленно переговариваясь и обмениваясь улыбками.

Созерцая пеструю толпу, на обочине дороги у центральных ворот стоял молодой ронин.[7] Множество людей, собравшихся поглазеть на зрелище, теснились рядом с ним по обочине, но было в остром взоре узких глаз незнакомца нечто, отличавшее его от прочих зевак. Ронину было на вид лет двадцать с небольшим. На резко очерченном лице выделялась прямая линия носа. Одет молодой человек был по моде того времени, и казалось, была в нем какая-то особая красота, внутренняя привлекательность. Однако лицо ронина, вопреки его нежному возрасту, отнюдь не отличалось мягкостью, неизменно сохраняя суровое и холодное выражение. Особенно заметна была эта холодность во взоре. Красивые, узкого разреза глаза юноши, созерцавшего праздничное многоцветье, в отличие от глаз окружающих его зевак, не отражали ни малейшего волнения или заинтересованности. Взгляд его казался холодным и неподвижным, как стоячая вода. Лишь иногда этот холодный взгляд, упершись в одну точку, становился тяжелым, роняя бесцветные смутные отблески, словно чешуя рыбы в стылой зимней воде. В такие моменты тонкие, изящной лепки, губы юноши кривились в презрительной улыбке, которая выявляла его сокровенные чувства.

— Эй, не знаешь ли, кто это такой? — торопливо осведомился у собеседника один из двух смахивающих на купцов мужчин, толковавших о чем-то у обочины. Купец помоложе встрепенулся:

— Где? Кто?

— Да вон же! Вон там… Вишь, еще слуга с ним или кто… Важно так держится… — Мужчина постарше мотнул головой, показывая куда-то подбородком, и его молодой напарник повернулся в нужном направлении.

— Нет, не знаю… Уж не дворцовый ли лекарь? — с сомнением промолвил он в ответ.

И в самом деле, человек, о котором шла речь, вполне мог оказаться дворцовым лекарем. Одет он был в дорогое, свободного покроя кимоно, и в его вальяжной осанке было нечто, привлекающее внимание. Рядом с ним стоял еще один мужчина, с виду ученик, облаченный в скромную черную накидку с фамильным гербом.

— Так это же Дэнсукэ, тот, что вырезал палочки для еды!

— Палочки, хаси?[8]

— Да потише ты, не кричи так! Если он услышит, нам несдобровать. Это он раньше палочки строгал, а сейчас, вишь, заделался собачьим лекарем — попробуй скажи только о нем лишнее! Да живи ты хоть на острове за морем, и там до тебя долетит какая-нибудь увесистая подставка для палочек — чтобы не болтал лишнего.

Юный ронин сделал вид, что ничего не слышал, но про себя, должно быть, подумал: «Ага!» Проталкиваясь сквозь толпу, он направился вслед за лекарем к центральным воротам храма. На губах его играла все та же холодная улыбка.

О головокружительной карьере бывшего резчика палочек Дэнсукэ в последнее время судачили всюду, где собиралось больше двух горожан. Говорили все будто бы с долей презрения, а сами в глубине души, должно быть, не могли удержаться от зависти к счастливчику. И впрямь, как тут было не позавидовать, если на свете ни прежде, ни теперь не сыскать было такого ловкача, как Дэнсукэ, чтоб за столь короткое время взлетел на этакую высоту. Оставалось только сожалеть о своей собственной бестолковой жизни.

А началось все с того, что Рюко, настоятель храма Годзи-ин, внушил сию мысль богомольному семейству сёгуна. Ведь сам сёгун Цунаёси[9] родился в год Собаки — оттого-то и принялся он за спасение и охрану собачьего племени поистине с неистовым рвением. Нередко случалось, что за убийство бродячей собаки приговаривали к смертной казни. Обо всех щенках дворовых собак надлежало докладывать в письменном виде подробнейшим образом, вплоть до окраски. В околоточных управах переписали все дома, где содержались собаки, а для того, чтобы собрать в одно место бродячих псов, в Накано подготовили просторные вольеры и понастроили собачих будок, да не простых, а особенных: крыши из добротной дранки, дощатые полы и потолки — настоящие хоромы. Собакам выдавалось специальное кормовое довольствие. Был там и домик для смотрителей из чиновных лиц. Целыми днями бродили по улицам команды служилых, волоча ящики из досок криптомерии, застеленные внутри толстыми матрасами на шелку. Им велено было подбирать всех бродячих собак, сажать в ящик и доставлять прямиком в Накано, а потом снова возвращаться на дежурство. Кормили собак в будках от пуза. На каждого пса полагалось в день по три го отборного риса, на десятерых — по пятьсот моммэ соевой пасты да по пятьсот моммэ[10] вяленой тунцовой строганины. В случае болезни заботу о псе принимали на себя два специально прикомандированных лекаря.

Дэнсукэ прежде жил небогато, промышлял изготовлением палочек-хаси в своей мастерской, что располагалась в третьем квартале Кодзимати, неподалеку от замка. При этом, бывало, подлечивал разными снадобьями окрестных собак, да так, что они живо поправлялись. Слухи о лекарских его успехах дошли до самого сёгуна. И вот несколько лет назад Дэнсукэ был назначен придворным ветеринаром. Ему пожаловали усадьбу с землями, и на осмотр пациентов он отправлялся теперь не иначе, как в роскошном паланкине.

Но вот фигура бывшего резчика палочек Дэнсукэ, именовавшегося ныне звучным именем Бокуан Маруока, скрылась в проеме Больших ворот. Загадочная улыбка исчезла с губ молодого ронина. Шесть раз пробил колокол в храме, возвещая наступление вечера. Юноша молча покинул свой наблюдательный пункт и смешался с толпой.

Обитель Годзи-ин, празднично разукрашенная к очередному посещению сёгуна, в тот вечер едва не стала добычей пламени. Первым заметил огонь некто Сэнкити, известный в городе надзиратель сыскной службы, проживавший на Камакурской набережной. У него было какое-то дело в Кодзимати, и в тот вечер он как раз возвращался пустынной темной улочкой, что шла вдоль замкового рва. Вдруг за глинобитной оградой храма Годзи-ин вспыхнул яркий свет, озарив зеленую листву и блестящие лакированные края храмовых строений, взметнулись языки пламени, раздался треск горящего дерева.

Как ни странно, никто не обратил внимания на огонь. Должно быть, все решили, что во дворе храма зажгли костер. Тут Сэнкити увидел, что на гребне стены появился черный силуэт. Незнакомец ловко спрыгнул вниз. Сэнкити замер на мгновение, а затем, по профессиональной привычке, поспешил спрятаться, припав к земле, чтобы наблюдать за происходящим из укрытия. Он только успел отметить про себя, что у незнакомца за поясом торчат два самурайских меча, как из-за храмовой ограды раздался крик:

— Пожар!

Незнакомец, переведя дух и видя, что погони за ним нет, быстрым шагом пошел прочь. Сэнкити поднялся с земли, споткнувшись и топнув при этом ногой. Самурай, почувствовав неладное, обернулся на звук.

— Простите, сударь, — как ни в чем не бывало обратился к нему Сэнкити, чтобы отвести подозрения, хотя в глубине души ему хотелось завопить что было мочи, — не подскажете ли, как тут лучше пройти в квартал Такадзё?

Незнакомец, должно быть, колебался, не зная, как поступить в подобном случае.

— Такадзё, говоришь? — переспросил он с подозрением и начал обходить Сэнкити справа, но тот уже почуял опасность, видя, как самурай резко развернулся, выхватывая меч из ножен.

Проворно отпрыгнув в сторону, Сэнкити взмахнул рукой, и вылетевшая из нее, словно шелковая нитка из кокона, веревка с грузилом, просвистев над головой самурая, обвилась вокруг его предплечья. «Клац!» — сверкнув в лунном свете, звякнул о камень отклонившийся от своей цели меч. Сэнкити покачнулся от рывка и слегка замешкался, а противник воспользовался его оплошностью и поспешил ретироваться, воскликнув на прощанье:

— Проклятье!

Мечом он перерезал опутавшую запястье веревку, и, швырнув ее на землю, пустился наутек.

Тем временем в храме Годзи-ин уже заливали огонь. Из-за ограды доносились какие-то гулкие удары и слышались взволнованные крики. К счастью, огонь удалось вовремя обнаружить. Как-никак в храмовой сокровищнице хранилось начертанное на доске кистью самого сёгуна Цунаёси название обители «Годзи-ин». На случай пожара или иного стихийного бедствия были предусмотрены меры по спасению сокровища, и сейчас присланный городскими властями отряд в триста человек успел предотвратить бедствие. Огонь добрался только до деревянной веранды, окружавшей храм, так что с ним удалось легко справиться.

Пожар, конечно, никак нельзя было счесть случайностью. Налицо был явный поджог, а попытка поджога храма, куда регулярно наведывается сам сёгун с домочадцами, — дело серьезное. Прикомандированная к храму охрана, нахлестывая коней и освещая себе путь бумажными фонарями, рассыпалась по темным аллеям.

Когда впереди показался мост Манаита, самурай на бегу вложил меч в ножны. Приостановившись на мгновение, он оглянулся, прислушался и услышал во мраке приближающийся топот. «Черт бы тебя побрал!» — с досадой бросил самурай и, прищелкнув языком, снова пустился бежать. Завернув за угол, он толкнул первую попавшуюся калитку. Слегка качнувшись, калитка легко поддалась. Очутившись во дворе, самурай тотчас же прикрыл калитку изнутри.

Сэнкити, мчавшийся изо всех сил за беглецом, добежав до угла, остановился в растерянности. Дорога в этом месте разветвлялась в трех направлениях. Присев на корточки и припав к земле, словно собираясь ползти, он пристально вглядывался в темноту, но злоумышленника уже и след простыл. Чуть впереди виднелась стоящая на отшибе будка общественного квартального сторожа. Слабый желтоватый свет брезжил во мраке сквозь матовую бумагу сёдзи.

Будто внезапно вспомнив что-то важное, Сэнкити стремительно бросился туда.

— Оно! Эй, Оно! Проснись! — принялся он будить обитателя сторожки.

Тем временем калитка двора бесшумно распахнулась и выпустила самурая, который, осторожно ступая, направился к мосту и благополучно перешел на другую сторону канала. Тут он снова ускорил шаг, поднимаясь на холм Кудан и, оставив справа манеж, вскоре спустился по улице Санбантё к Онмаядани. Во мгле смутно чернели стены богатых усадеб. Тишиной и покоем веяла ночь, лишь изредка легкий ветерок шелестел листвой в кронах деревьев. Самурай молча шагал по спящему кварталу, пока не добрался до нужной усадьбы. Направившись к маленькой дверце в стене, он уверенно нажал на створку, но замок оказался заперт.

— Сасукэ! Сасукэ! — позвал самурай вполголоса, чтобы не потревожить округу.

В будке привратника зажегся фонарь. Со двора послышался легкий скрип отодвинутой дверцы.

— Кто там?

— Это я! — прозвучал ответ, и дверь в стене со скрипом отворилась, тяжело откачнувшись на петлях.

— Да, неладно все получилось, — пробормотал самурай, проходя во двор.

Прямо перед ним была прихожая, ведущая в дом, но самурай направился не туда, а к плетеной калитке по правую сторону от ворот и скрылся в глубине тенистого сада. Сад был довольно большой, густо засаженный деревьями. Обогнув дом с плотно задвинутыми амадо,[11] незнакомец вышел к укромному павильону, скрытому под сенью ветвей. Приблизившись к беседке, самурай снова тихонько позвал:

— Матушка! Матушка!

В павильоне послышалась какая-то возня, и ставни раздвинулись.

— Ты, Хаято?

— Да я, конечно.

— Погоди, сейчас, только фонарь засвечу.

Голос был переполнен радостью, так что даже во мраке легко было представить себе выражение лица его обладательницы.

— Вы, должно быть, спали, матушка… Простите, что пришлось потревожить вас так поздно.

С этими словами самурай сбросил с головы капюшон и стряхнул пыль с подола кимоно. Мягкий отблеск фонаря, падавший сквозь приоткрытые ставни, высветил профиль пришельца. Это был тот самый молодой ронин, что стоял вечером подле храма Годзи-ин, наблюдая за праздничной толпой.

— И всего-то дня три-четыре не было от тебя вестей, а я уж думаю, не случилось ли чего, — промолвила мать, выходя с бумажным фонариком навстречу ронину. — Проголодался небось!

Слова ее звучали так ласково, будто мать хотела донести в них всю любовь и нежность к сыну, которого не видела уже несколько дней.

— Огонь-то в очаге, поди, уж почти погас, вода остыла…

— Спасибо, не надо ничего. Есть я не хочу, поскорее бы на боковую! — ответил юноша и, спохватившись, добавил:

— Наверное, дядюшка все еще на меня сердится…

— Да нет, — сказала мать, хотя лицо ее выдавало озабоченность, — только он хотел с тобой поговорить о чем-то, когда ты вернешься. Похоже, ему не слишком понравилось, что ты куда-то запропастился и столько дней не подавал о себе весточки.

— А что хорошего, если бы я сидел дома? Напрасно дядюшка меня бранит. Время сейчас такое, что, как ни рвись работать, все равно ничего не заработаешь, так уж лучше развлекаться, — грустно улыбнулся Хаято. — Ну, есть у тебя голова на плечах, ну, мечом ты владеешь неплохо — а что толку?! Не лучше ли пойти в собачьи лекари, псам пульс щупать?

— Не болтай глупостей! — в сердцах воскликнула мать, хотя, как видно, и не приняла шутку юноши всерьез. Однако теперь она сидела нахмурясь, вперившись в дотлевающую золу под котелком.

— Не бойтесь, матушка, я-то дурака валять не собираюсь, — возразил Хаято. — Вот сегодня видел одного проныру в храме Годзи-ин. Вальяжен, спесив! Хорошо у нас живется нынче одним торгашам да собакам. Самураю что остается? Фамильный герб на рукояти меча да служба. Куда там! Разве можем мы при нашей бедности тягаться с купеческими капиталами? Есть сейчас и такие вояки с двумя мечами за поясом, что безо всякого зазрения совести подались в сторожа бродячих собак.

— Может, оно и так, да только во все времена лишь самурай останется настоящим человеком. Как бы купчишки и прочая шелупонь ни пыжились, как бы высоко ни поднимались, все равно самураю они не ровня. Что купец? Даже такой богатей, как Рокубэй Исикава, что в роскоши купался превыше всякой меры, — разве он не плохо кончил? Нет, главнее всех самурай, а за ним идет крестьянин. Так-то!

— Но сколько же нам еще терпеть наше убожество? Ведь все в этом мире меняется так внезапно…

Юноша произнес это с таким чувством, будто в глубине души лелеял надежду на скорые перемены. Мать снова с удивлением безмолвно воззрилась на Хаято. На губах у юноши блуждала холодная улыбка.

— Ох, был бы ты таков, как отец твой когда-то… — со вздохом проворчала мать.

— Не говорите так, матушка. Хоть батюшка и ушел от нас в мир иной, но, думаю, сейчас он счастлив…

— Что ты несешь?!

— Напрасно вы сердитесь. Воистину так. Как мог бы батюшка, с его благородным духом истинного воина, приложить свои таланты в наше время? Неужто он захотел бы стать собачьим лекарем? Или стерпел бы, что вокруг него, по нынешнему обыкновению, чиновники направо и налево берут взятки?! Полноте! Для самураев клана Микава существуют только имя и честь рода. А в наше время настоящим самураям прожить становится все труднее. Я полагаю, это вовсе не оттого, что мир вокруг нас теперь хуже, чем был прежде. Должно быть, так уж устроено в природе: истинный самурай сегодня никому не нужен. И вот такой достойнейший самурай как отец, и всего-то за какие-нибудь несколько бревен…

— Хаято, опять ты об этом!..

Тон матери был суров, но на глаза ее невольно навернулись слезы. Хаято также умолк, стараясь справиться с подступившей болью, и скорбно понурился. Перед мысленным взором обоих снова предстали все обстоятельства безвременной кончины главы семейства, Дзинуэмона Хотта.

Дзинуэмон с самого начала, еще со времени закладки храма Годзи-ин, служил бугё, старшим надзирателем строительных работ. Случилось так, что завезенные доски и бревна, которые предназначались для возведения главного корпуса Тисоку-ин, по качеству уступали строительному материалу других корпусов. Всю вину за недосмотр возложили на бугё.[12] За провинность он был сослан на отдаленный остров Миякэ, [13] там заболел и вскоре умер. Как и сказал Хаято, всего из-за каких-то нескольких бревен. Так и оказались мать с сыном в приживалах у дядюшки Хаято.

Наконец оба отправились спать. Хаято задул фонарь, стоявший у изголовья, и лицо юноши скрылось во мгле вешней ночи. Отчего-то на душе у него было тяжело. Мать устроилась на своем ложе неподалеку. В сгустившемся мраке будто ключик повернулся, высвобождая все, что наболело у нее на сердце, и бедная женщина поспешила высказать сыну свои заботы.

— Негоже нам до скончания веков жить в этом доме приживалами… Хоть в деревню куда-нибудь перебраться, что ли… Ну, положим, мне-то ничего, а тебе, конечно, по молодости уезжать отсюда нелегко… У тебя-то ведь все еще впереди… Как-никак все-таки Эдо… Ты ведь еще когда с ребятишками играл, никогда никому не уступал, всегда первым был, все у тебя ладилось. Вот и сейчас, если только не будешь отчаиваться да сможешь поймать за хвост удачу, все у тебя будет хорошо, я знаю. Ты только подумай, ведь у матушки твоей никого нет, кроме тебя.

— Да я понимаю, — ответствовал Хаято недовольным голосом, ворочаясь в темноте на своем ложе.

Мать на время погрузилась в скорбное молчание, но не выдержала:

— Ты прости меня, сынок. Устал небось, притомился, а я тебе своим брюзжанием спать не даю.

Как ни странно, спать Хаято совсем не хотелось. В голове у него роились горячечные мысли, но взор был холоден и спокоен.

Жаль матушку, — думал он. — Но себя, пожалуй, надо пожалеть еще больше. Она все еще надеется, что сын сделает карьеру, а сам он эти тщеславные помыслы давно уже оставил. Такое чувство, будто застит взгляд исполинская серая стена. Как об нее ни бейся, как на нее ни кидайся, каменная стена не шелохнется, не сдвинется. Сокрушить ее! Никак иначе не уйти от горькой тоски. Путь один — сокрушить стену! Навязчивая мысль неотступно преследовала его, овладевая всем существом, — как от затлевшего подола занимается огнем вся одежда.

Горячим лбом он уткнулся в прохладный воротник ночного халата. Вдруг захотелось сбросить одеяло, вскочить и бежать куда-то. Чтобы обуздать нервное возбуждение, он принялся глубоко дышать, задерживая дыхание на вдохе. Во мгле ему виделась мерзкая физиономия того грязного чинуши. Казалось — вот оно, то, к чему он давно стремился и все не мог добраться. Сам он был тогда закутан в капюшон, но сквозь щель для глаз мог хорошо рассмотреть гнусную рожу. Он уже приблизился вплотную к негодяю, будто собираясь спросить дорогу… И почему он тогда его не зарубил?!

Хаято сам ужаснулся своим порывам. И все же необходимо было преодолеть страхи и сомнения, необходимо было что-то делать. К тому времени, когда первые лучи рассвета пробились сквозь щели ставен, мысль эта постепенно обрисовалась в голове Хаято Хотта со всей очевидностью.

В доме Сэнкити на Камакурской набережной с утра пораньше хозяин внушал набившимся в комнату подчиненным:

— Как хотите, только сделано это было не спьяну и не в шутку, а со злым умыслом. Ежели копнуть, неизвестно еще, какие дела тут могут вылезти на поверхность. Герб-то у него был вроде бы соколиное перо. Молодой еще совсем парнишка, на ронина смахивает. Вы давайте-ка, ищите, и чтобы без дураков. Сам я тоже сейчас на поиски отправлюсь, вот только ванну приму, — бодро заключил Сэнкити, поднимаясь из-за стола с полотенцем в одной руке и зубочисткой в другой.

Цветочный дождь

— Раздвинь-ка сёдзи пошире. Духота — просто дышать нечем! Пусть хоть свежим ветерком обдаст, что ли…

— Так вы же сами намедни изволили…

— Что-о?!

Мужчина и женщина посмотрели друг на друга и улыбнулись.

В сумерках сквозь раздвинутые сёдзи смутно зеленели ветви деревьев. Собачий лекарь Бокуан Маруока, раскуривая уже третью по счету трубку,[14] сидел, с кислым видом наблюдая, как его содержанка Отика поправляет пояс на кимоно. На улице было пасмурно — такая погода нередко случается в дни цветения сакуры. Утром, когда Бокуан выходил из дому, похоже было, что вот-вот польет дождь, но дождь все не начинался, однако и солнце не проглянуло сквозь тучи. С тем он и вернулся, обливаясь потом и страдая от невыносимой духоты. Голова была тяжелая, на душе скверно, как после дрянного сакэ.

В полутемной мрачной комнате, казалось, только Отика излучала безмятежное довольство. Ее изящные руки проворно двигались, ловко обматывая вокруг талии длиннейший пояс-оби,[15] плавно извивавшийся по циновкам, словно гигантская змея, и подол роскошного пятицветного кимоно взвихренным водоворотом кружился вместе с ней. Заливаясь веселым смехом, Отика повернула накрашенное по последней моде белое пухлое личико к Бокуану, который, лениво развалившись на подушке, наблюдал этот импровизированный танец.

— Видите, такой узел называется «суйбоку», — показала она пышный бант, завязанный на спине.

— То-то я гляжу, бант не такой, как обычно. Что, это в моде сейчас?

— Ну да! — весело кивнула Отика.

— Надо же, как женщины умеют подать свою красоту! Если сравнить с тем, что раньше было, наряды стали пышнее, роскоши прибавилось. Родись я лет на десять позже, может, мне бы досталась какая-нибудь раскрасавица. Эх, везет же нынешним недорослям!

— Да что вы, какие ваши годы?! А говорите как старик какой-нибудь! — рассмеялась Отика, и Бокуан тоже захохотал вместе с ней.

Если Бокуану уже рукой подать было до пятидесяти, то Отике не исполнилось еще и двадцати. Немудрено, что такая разница в возрасте порой повергала Бокуана в уныние. Хотя, если взглянуть на дело с другой стороны, то разве мог он в молодости, вырезая свои палочки для еды в квартале Кодзимати, даже мечтать о том, что когда-нибудь заведет себе такую прелестную молоденькую девицу, как Отика? Казалось, все происходящее — просто сон, наваждение. Впрочем, что тут сон, а что явь, сказать было не так-то легко. Сейчас, когда он жил в достатке, ему часто снились картины из прошлого: будто вырезает он палочки на террасе своей мастерской, расположенной в длинном ряду соединенных друг с другом домиков под низко нависшими стрехами. Во сне ноздри его втягивали кисловатый гнилостный запах сточной канавы. Сейчас все это давно ушло, и можно было подумать, что богатство и почет были всегда… Да, что ни говори, такое могло случиться только в нынешние странные времена. Если бы не эти самые времена, резать бы ему свои палочки до скончания дней. Девица вроде Отики и не поглядела бы в его сторону. В общем, ежели пораскинуть умом хорошенько, ему по всем статьям крупно повезло.

Отика села на циновку, подогнув колени, и затянулась табачным дымом из длинного мундштука Бокуана. В ее румяном личике было еще что-то неуловимо детское.

— Вот ведь, не кто-нибудь иной, а сам я собственной персоной всего этого добился, — мысленно заключил Бокуан и с чувством глубочайшего удовлетворения пошел раздвигать сёдзи.

— Гляди-ка, вроде дождь-то все-таки накрапывает, вот и лягушки уже заквакали.

— Да, моросит. А вам непременно надо идти?

— Надо, раз уж позвали в кои веки. Однако этот Микуния тоже хорош! Приглашает, когда сакура еще толком не расцвела, — правда, обещал показать свои пионы. Не знаю уж, как он их заставил цвести: не иначе, тоже деньгами соблазнил. Страшная это сила, деньги. Ну, а соберутся там, должно быть, люди почтенные, состоятельные. Обязательно надо в такое место заглянуть. Как говорится, собака побегает, побегает, да и кость найдет…

В поместье Микуния, что располагалось в пригороде Мукодзима, Бокуан прибыл часа в четыре пополудни. К этому времени небо, которое все норовило расплакаться мелким дождем, немного посветлело, меж облаков проглянуло тусклое солнце, засеребрилась вода в речке Оокава. Соцветия сакуры в Тодэ раскрылись еще только, может быть, на две трети, но по реке уже сновали вверх и вниз несколько лодок с любителями цветов, которым невтерпеж было ждать полного расцвета — и вот теперь над гладью вод разносились звуки сямисэнов и барабанов. На берегу в Тодэ, конечно же, было черным-черно от гуляющих, которые, вздымая клубы пыли и оживленно переговариваясь, неторопливо расхаживали среди деревьев.

Паланкин, в котором восседал Бокуан, миновал переправу Сирахигэ. Далее дорога поворачивала направо. Теперь они продвигались среди старых глинобитных оград и густых живых изгородей. В глубине аллей скрывались загородные резиденции властительных даймё[16] и небольшие храмы, а в воздухе были разлиты тишина и покой, составлявшие разительный контраст с гомоном праздной толпы на берегу.

Где-то прозвучала трель соловья.

— Ага, — обронил Бокуан, будто что-то вспомнив.

В последнее время он приобщился к сочинению хайку. Теперь, когда у него было положение в обществе и деньги, следовало, как советовали умные люди, причаститься прекрасному и заняться изящными искусствами. Бокуан серьезно подошел к вопросу: в последнее время он стал усердно упражняться в декламации пьес театра Но и сложении поэтических трехстиший. Завтра явится учитель. На прошлом занятии было задано сложить к следующему разу стихотворение на тему «Соловей», о чем он напрочь позабыл. С этими изящными искусствами столько мороки!

— Соловей поет… — непроизвольно произнес он вслух начало трехстишия.

— Что-что? — откликнулся один из носильщиков паланкина. — Ваша милость изволили что-то сказать?

— Да нет, ничего, — ответил Бокуан тоном, по которому можно было догадаться, как сердит он на невежд, ничего не смыслящих в прекрасном. Сложив ладони, он продолжал:

— Соловей поет…

Однако не успел настоящий соловей подать голос еще раз, как паланкин уже миновал ворота виллы Микуния и проплыл сквозь таинственный мрак аллеи к парадному входу. По левую и по правую сторону от входа были составлены в ряд несколько роскошных крытых носилок прибывших гостей. Уже по этим впечатляющим пустым паланкинам можно было понять, какой силой обладают капиталы Микуния, привлекшие подобную публику, и заинтригованный донельзя Бокуан поспешил выбраться наружу, едва лишь носильщики опустили его паланкин наземь.

— Наш уважаемый доктор! — поспешил к нему навстречу хозяин виллы в хаори и хакама,[17] с веером в руке. — Добро пожаловать!

— Весьма польщен вашим любезным приглашением, — поклонился Бокуан.

— Ну, что вы! — радушно улыбнулся хозяин и, взмахнув длинным рукавом, изукрашенным цветами пионов, сделал знак почтительно поджидавшему слуге проводить лекаря в дом.

Тем временем сам Микуния устремился навстречу другому новоприбывшему гостю. Это был старец, облаченный в изысканный наряд, который пришелся бы впору какому-нибудь мастеру, наставнику изящных искусств. Он прибыл не в паланкине, а пешком в сопровождении молодого самурая. По тому, как Микуния отвешивал низкие поклоны, будто хотел лизнуть песок на дорожке, видно было, сколь важен для него этот гость, сколь во многом зависит он от этого мастера. Старик был тощ, с усохшим вытянутым лицом, но его большие живые глаза так и рыскали по сторонам.

— Кто это, а? — спросил Бокуан у слуги.

— Это? — благоговейно вымолвил челядинец. — Это его светлость Кира, знатный вельможа двора, приближенный его высочества.

— Вон оно что… — подумал про себя Бокуан.

Это был Ёсинака Кодзукэноскэ Кира, сановник почетного четвертого ранга с окладом в четыре тысячи двести коку,[18] о котором ходили слухи, что он пользуется огромным влиянием в кругах дворцовой знати. Вельможа-когэ[19] по своему положению весьма отличался от родовитых самурайских предводителей, даймё. В его обязанности церемониймейстера входила организация визитов самурайской и императорской знати[20] в замок сёгуна, проведение соответствующих церемоний и отправление обрядов. Оклад вельможи не мог превышать пяти тысяч коку, однако по положению он числился выше самого знатного даймё, и в замке место его было среди даймё с окладом в сто тысяч коку, допущенных к самому повелителю в палату Диких гусей,[21] а в сущности, и того выше. На больших приемах, на всевозможных церемониях, которые проводились в отсутствие всезнающего мастера, бывало, случались досадные промахи, наносившие урон чести и достоинству участников из самурайской знати. Известно было, что, поскольку оклад у когэ невелик, чтобы поддерживать уровень, соответствующий столь высокому рангу, ему приходится идти на разные ухищрения, так что нередко положение его становилось довольно шатким. В то же время он был незаменим, поскольку для даймё любая оплошность в этикете была чревата весьма суровыми последствиями. Род Кира принадлежал к потомственной аристократии-когэ. В обязанности его входило месячное дежурство по замку. Нынешний глава рода Ёсинака Кодзукэноскэ Кира был в чине младшего воеводы четвертого ранга, жена его происходила из семейства Уэсуги, владетельных даймё с родовой вотчиной в Ёнэдзаве, а старший сын Цунанори ныне возглавлял род Уэсуги, что, разумеется, усиливало позиции семьи. Вдобавок родней им приходился сам Ёсиясу Янагисава, всемогущий советник и фаворит сёгуна Цунаёси, который, как говорили в народе, мог птицу остановить на лету и приказать ей опуститься.

Неудивительно, что молва о могущественном аристократическом роде доходила и до ушей такого парвеню, как собачий лекарь Бокуан Маруока.

— Ого, так это тот самый… Ну и ну! — только и мог вымолвить он, ошарашенно пяля глаза на знатного гостя.

— Пожалуйте в дом, — послышался рядом голос слуги.

— А, да, да-да… — невольно дважды повторил Бокуан с отсутствующим видом и, спохватившись, покраснел. Надо было, конечно, сохранять невозмутимость, как пристало в благородном обществе…

Бокуан познакомился с Микуния всего лет пять назад, когда его пригласили осмотреть заболевшего хозяйского пса. В то время Микуния был еще просто купцом, которому повезло сделать большие деньги на торговле рисом. Бокуан в разговоре случайно обронил, что пользуется расположением самого настоятеля храма Годзи-ин. После этого дня не проходило, чтобы Микуния не заявился к нему с каким-нибудь подношением или не пригласил его куда-нибудь — все упрашивал устроить ему встречу с настоятелем. Бокуану пришлось порядком потрудиться, чтобы это свидание наконец состоялось. Вот с тех пор, похоже, все и началось. Микуния нашел ходы ко всем главным даймё начиная с его светлости Янагисавы и тем добился нынешнего своего завидного положения. Сейчас-то он водил компанию с людьми куда повыше рангом, чем те, с кем приходилось общаться Бокуану. Это можно было себе представить уже при взгляде на публику, собравшуюся сегодня на вечеринку.

Да и сама вилла была хоть куда. Снаружи она выглядела довольно непритязательно — должно быть, чтобы не нарушать строгие указы властей о борьбе с роскошествами, но зато изнутри было на что посмотреть. И в проектировке, и в отделке, и в меблировке помещения — во всем неброском, но утонченном интерьере, достойном даймё, чувствовались вложенные в поместье большие деньги. Бокуан был подавлен и смущен таким великолепием.

— Вот ведь купец! — думал он про себя. — Высоко поднялся, выше иного князя. И все-таки как ему удалось завязать знакомство с самим Кирой? Да, шустер оказался, наш пострел везде поспел.

Не успев завершить свои размышления, Бокуан незаметно подошел к краю внутренней галереи дома, где перед ним открылся обширный сад или, скорее, парк. Что и говорить, сад был тоже загляденье. Конечно, к планировке здесь приложили руку лучшие мастера садово-паркового искусства. Вздымалась в небеса скалистая гора, у подножья деревья распростерли густые ветви, а там — уж не струи ли водопада белели там, в полумраке, под сенью листвы?

— Это… Да что же это в самом деле? — обмер Бокуан.

— Ну, Микуния, тут вы, по-моему, слегка хватили через край, а? — произнес кто-то у него за спиной. Это был не кто иной, как Кодзукэноскэ Кира, незаметно подошедший сзади в сопровождении хозяина.

— Ну, не глупость ли — столько, наверное, трудов, столько хлопот с этим вашим садом!..

— Почему же, вот эта гора, изволите знать, была здесь поставлена за одну ночь, чтобы уже на следующее утро можно было ею любоваться, — скромно возразил Микуния.

Сообщая эти невероятные подробности, он поглядывал на свои руки.

— Что?! За одну ночь?!

От удивления Кира, казалось, потерял дар речи, но вскоре оправился и разразился смехом.

— Ха-ха-ха! Вот они, деньги-то! Небось, стоило немало, а?

— Нет, не очень. Сказать по правде, деревья и камни использовали те, что на участке были, так что осталось только рабочих правильно по местам расставить. Людишек, правда, много пришлось нанять. Распределили всех, чтобы каждый занимался своим делом, дали каждому урок, уточнили порядок. Как только номер первый свою работу закончит, так сразу же номер второй подключается — все по команде. В общем, когда у каждого свое задание, много усилий удается сберечь, поэтому справились с работой превосходно и закончили вовремя.

— Н-да, тут, конечно, к силе денег еще добавилась и смекалка. А опасней такого сочетания ничего на свете нет. Стратег, да и только! Да ведь, небось, сколько денег ни потратил, сам-то в голове держал, что деньги вскоре вернутся — десятикратно, стократно окупятся? Так ведь? Нет, деньги — они всему первопричина!

— Да что уж там, ведь все равно звания-то мы, поди, не дворянского, не самурайского. Мыслимо ли простому горожанину без самурая! — ответствовал хозяин, всем своим видом выказывая полное самоуничижение, на что его светлость Кира снисходительно кивнул.

Бокуан, отступив в сторонку, старался казаться как можно меньше и незаметнее, но при этом внимательно прислушивался к разговору, который его заинтересовал.

— Ну-с, так где же ваши пионы?

В вопросе сановника прозвучало явное недоумение. Действительно, нигде, насколько хватало взора, не видно было цветов — только серые камни, лоснящиеся под солнечными лучами, мох да темные ветви деревьев. От сада веяло покоем отрешенности.

— Соизвольте следовать за мной, ваша светлость, — с улыбкой промолвил хозяин и, обернувшись, подал знак.

Скромно стоявший до той поры поодаль слуга подскочил с соломенными сандалиями-дзори[22] в руках и расставил несколько пар на камне перед верандой. Кира посмотрел в сторону Бокуана и с усмешкой сказал:

— Что ж, пойдемте с нами.

— Не извольте беспокоиться…

Вконец оробев, сконфузившись и залившись краской, Бокуан, по примеру хозяина, надел дзори и ступил на дорожку, следуя на почтительном расстоянии от почетного гостя и держась поближе к разряженным лакеям.

Пройдя по каменным плитам дорожки, они вскоре углубились в рощу. Солнце едва пробивалось сквозь облачный покров, и силуэты ветвей причудливо вырисовывались на песчаной почве. Все ближе и ближе слышался шум водопада. Вскоре сквозь поредевшую чащу проглянула светлая полоска воды. Подойдя к берегу, Микуния громко хлопнул в ладоши. Звук отозвался гулким эхом — и снова все стихло в лесу. Бокуан не мог надивиться открывшемуся перед ним зрелищу. Речушка шириной в каких-нибудь два кэна[23] плавно струилась под сенью нависающих с обеих сторон ветвей, отражая в глубине ажурный узор листвы и очертания береговых скал. Послышался всплеск, будто шестом слегка шлепнули по воде, и откуда-то из-под отвесной кручи вынырнул нос лодки. На корме с шестом в руках стояла изумительной красоты девушка лет шестнадцати-семнадцати в наряде дворцовой фрейлины.

— Недурно, право! — обтянутое иссохшей кожей лицо Киры растянулось в ухмылке. — Что за очаровательный капитан!

Прищурившись, так что его большие глаза, превратившись в щелочки, утонули в глубоких морщинах, сановник следил за приближающейся лодкой.

Втроем они поднялись на борт, и девушка грациозным взмахом белой руки послала суденышко вперед, так что оно бесшумно заскользило по воде.

Деревья по обе стороны протоки становились все гуще. Лучи солнца, вырвавшегося из-за облаков и сиявшего теперь в полную силу, тонули в зарослях, отсвечивая сочной зеленью. Неожиданно лодка оказалась под сводами грота. От воды повеяло прохладой. В гроте было сумрачно, только призрачные блики играли на поверхности воды, но девушка уверенно, без тени смущения, орудовала шестом. Вот лодка, лавируя в темноте, как будто бы повернула куда-то — и тотчас впереди замаячил свет, возвещая близость выхода.

Не успели глаза путешественников привыкнуть к свету после темной пещеры, как перед их восхищенными взорами внезапно открылся ослепительный пейзаж. По обоим берегам вдоль протоки, по которой скользила их лодка, перемешавшись в буйном беспорядке, пышно цвели бесчисленные пионы, и роскошные их венцы, кренясь под собственной тяжестью, грузно свешивались к воде.

— Ох, вот это да! — не сдержал восторженного возгласа Бокуан, сидевший позади его светлости. Великолепие возникшей перед ним картины потрясло собачьего лекаря до глубины души и заставило его на мгновение позабыть о всякой сдержанности.

До чего же изощрен был замысел! На пути к этому роскошному цветнику гостей сначала нарочно завезли в темную пещеру, и когда глаза их, привыкшие ко мраку, снова взглянули на свет божий, первое, что они увидели, были раскрывшиеся во всей красе пионы. Безусловно, то был тонкий расчет, позволивший гостям в полной мере почувствовать и оценить несравненную прелесть пышного цветения.

В полном соответствии с замыслом хозяина, и Бокуан, и всесильный сановник были настолько ошеломлены, что некоторое время не в состоянии были произнести ни слова.

— Ну как, дорогие гости? Понравилось ли вам? — с затаенной гордостью спросил Микуния.

— Просто потрясающе!

— Поистине диво дивное! — не поскупились оба на похвалы.

Тем временем девушка бесшумно отталкивалась шестом и лодка плавно скользила дальше — от участка берега, усеянного алыми пионами, к белым, от белых — к огненно-багряным и далее к буйной поросли белых и красных, растущих вперемежку. Отражаясь в воде, разноцветные пионы словно устремлялись вниз по течению, влекомые потоком, и все зрелище оставляло впечатление неописуемой волшебной красоты.

Между тем Микуния скомандовал девушке:

— Причаливай вон туда! — и лодка, будто повинуясь его голосу, мягко пристала к берегу как раз в том месте, где меж цветов тянулась вверх по склону узкая тропинка.

— Выходите, пожалуйста, доктор, — обратился хозяин к Бокуану, пренебрегая правилами субординации, согласно которым следовало сначала предложить выйти вельможе четвертого ранга. От смущения Бокуан сжался и втянул голову в плечи, но покорно поднялся со своего места и шагнул на берег со словами: «Прошу прощения, господа!»

Будто в ответ на его извинение наверху, среди цветов, мелькнуло белое личико девушки и прозвучал возглас:

— Пожалуйте сюда.

Что и говорить, никак нельзя было упрекнуть хозяина в недостатке гостеприимства.

В сопровождении девушки Бокуан поднялся по тропинке меж густых зарослей льнущих к подолу пионов и вышел к домику посреди небольшой рощицы, похожему на павильон для чайной церемонии.

Повинуясь приглашению войти, они проследовали в комнату, где уже слышалось мерное приятное бульканье закипающей на очаге воды. Комната была невелика, не более шести татами,[24] с низким потолком и приглушенным естественным освещением. С веранды открывался вид на поросший цветами отлогий берег и речку, по которой они приплыли. А где же лодка, которая увезла куда-то Киру вместе с хозяином? Бокуан попытался ее рассмотреть, но река внизу образовывала излучину, и лодки нигде не было видно. Зато на другом берегу речки, неприметные среди зелени, там и сям были разбросаны крыши таких же хижин — должно быть, тоже чайные павильоны.

— Да-а! — подумал про себя Бокуан.

Не иначе, каждого гостя принимали по всей форме в отдельном павильоне. Причем в каждой хижине заведовала церемонией специально приставленная девица. Ему и раньше не раз приходилось слышать толки о том, что Микуния в своем поместье в Мукодзиме превзошел самого себя: насобирал бог весть откуда целый выводок красоток и использует их как приманку, соблазняя чиновников, которые могут быть ему полезны в торговых делах. Припомнив эти разговоры, он теперь невольно с удвоенным интересом наблюдал за действиями хозяйки. Склонив голову так, что обрисовался красивый изгиб шеи, она безмолвно колдовала над чайными принадлежностями. Девушке можно было дать лет шестнадцать-семнадцать, и вся ее наружность напоминала едва распустившийся нежный цветок.

Бокуан вгляделся повнимательнее и понял, что в домике напротив, на том берегу, опущены бамбуковые шторы, так что внутри ничегошеньки не видать. К тому же домик утопал в густой листве. Он посмотрел вверх и заметил, что небо над нависающей соломенной стрехой опять хмурится, суля перемену погоды к худшему.

Домик на противоположном берегу, так же как и хижина, в которой сейчас находился Бокуан, был обращен фасадом к реке и слегка развернут вниз по течению. Это был настоящий роскошный павильон для чайной церемонии. Во внутренних покоях, спиной к опорному столбу в южной части помещения, расслабившись, сидел его светлость Кира. Кроме его светлости, в доме находился только хозяин, застывший в почтительной позе на коленях, уперев руки в циновку. На заднем дворике дома, тихонько переговариваясь и пересмеиваясь, ждали окончания беседы хозяина с почтенным гостем трое очаровательных белолицых существ — то ли женщин, то ли все-таки густо накрашенных и старающихся выдать себя за женщин молодых мужчин. По покрою одежды, по длинным рукавам с узорами, по изнеженным манерам, по лиловым головным уборам и по завязанным бантом поясам-оби они нисколько не отличались от женщин. Нельзя сказать, чтобы эти юноши всегда сознательно подражали женскому полу в поведении и стиле одежды — наоборот, скорее эдоские девицы оспаривали право завязывать пояс кимоно бантом так, как это делал приятель наших троих вакасю,[25] знаменитый актер Кития Уэмура. Трое молодых людей тоже были актерами. Из императорской столицы Киото[26] они перебрались в Эдо, где напропалую кружили головы равно мужчинам и женщинам, а сегодня явились по приглашению Микуния, чтобы составить компанию его светлости Кира. Смекалистый купец как-то прослышал, что его светлость любым чаровницам предпочитает обольстительных вакасю, и сделал соответствующие выводы.

Все трое не только лицом и одеждой, но также всеми повадками, ужимками и походкой до мелочей напоминали женщин. Также и в разговоре они в основном обращали внимание на то, в какой наряд облачен собеседник, ревниво относясь к любым деталям и стараясь при этом как можно эффектнее подать собственные прелести.

Одному из вакасю наскучило ожидание, и он решил проведать, что творится во внутренних покоях. Другой в шутку потянул его сзади за кушак, обернутый вокруг худощавых бедер, и юноша, сердито оглянувшись, принялся недовольно поправлять узел. Тем временем оба его напарника обменялись понимающими взглядами и язвительно усмехнулись.

Из комнаты донесся голос хозяина:

— Кого же назначили распорядителем приема для посланников его величества?[27]

— Да этого Асано из Бансю, — коротко ответил гость.

— А, тот самый, Асано Такуминоками.[28] Как же, как же! Князь Ако, жалованье пятьдесят три с половиной тысячи коку.[29] Говорят, человек весьма состоятельный…

— Я тоже слышал, что богат. Однако ни изящества манер, ни благородного обхождения — так, мужлан, деревенщина. Да ведь среди даймё кого ни возьмешь, все больше такие бестолковые, непонятливые попадаются, безо всякого представления об этикете. Просто ужасно! До того доходит, что хочется иногда спросить: «Ну чем же ты можешь быть полезен его высочеству, твоему сюзерену?!»

— Неужто в самом деле так скверно?

— Ну да. Я ведь никаких подношений не получаю и с даймё этими равняться не могу, да зато знаю, как пристойно держать себя в обществе. А человек тогда лишь человеком становится, когда делает, что ему по рангу положено. На все есть свои правила. Кто этим правилам не следует, тот, стало быть, дураком и останется. Для всякого есть свои предписания. Понимаете, что я имею в виду? Да какие бы роскошные два меча ни торчали у тебя за поясом, все равно, ежели ты не можешь уразуметь, что времена переменились и нынче все не так, как было в старину, выходит, что ты дурак. Хорошо, конечно, ежели самурай бессребреник. В старину уж точно это было куда как хорошо. Только и в старину одно бескорыстие само по себе еще не означало, что самурай тот превзошел все правила благородного поведения. Все равно он когда-нибудь допустит оплошность, оскорбит кого-нибудь при дворе, а это уж вовсе непростительно, скажу я вам. Асано как раз из таких. Вот сейчас, когда его назначили на должность распорядителя приема для императорских посланников, думаете, он меня почтил, явился с приветствиями? Нет, я полагал, все же есть предел глупости этого мужлана-даймё, но, право… я просто вне себя!

— Да что вы говорите?! Вот уж в самом деле безобразие. Понимаю, как вы должны быть возмущены, — заметил примирительно хозяин, стараясь как-то притушить бурное негодование его светлости и вернуть беседу в первоначальное русло.

Лестница

— Ты куда?! Эй, Катада! — удивленно воскликнул кто-то, схватив его за руку.

Человек, которого назвали Катадой, похоже, и впрямь замыслил недоброе. Сжимая в руке большой меч, он уже собрался было броситься на улицу.

— А ну отпусти! — рванулся буян.

— Погоди! Да что случилось-то? — удерживал его самурай, тихонько стоявший до того с чаркой[30] в руке, прислонившись спиной к деревянному столбу посреди комнаты. Это был крепкий, мускулистый мужчина во цвете лет. Остальные собравшиеся тоже повскакивали со своих мест и повисли на Катаде, который все еще порывался добраться до дверей. Всего в комнате их было семеро — самураев из дружины Уэсуги, которые собрались в корчме «Синобу» на берегу речки Канда скоротать вечер за бутылочкой сакэ. Выпито было уже немало.

— Нет, ты скажи, в чем дело! — потребовал первый самурай, не отпуская хватки. Это был Хэйсити Кобаяси, знаменитый в кругу дружинников дома Уэсуги мастер меча.

— Да как… как он смел! Наглец! — запинаясь от избытка чувств, промолвил Катада. Даже губы у него побледнели и дрожали от обиды.

— О ком ты? Что он тебе сделал-то? — спросил Кобаяси, стараясь спокойным тоном утихомирить буяна. Взгляд его упал на чарку сакэ, которую он все еще держал двумя пальцами. Прежде чем нарушитель спокойствия, заикаясь, сумел пробормотать свои невнятные объяснения, фехтовальщик тихонько отправил содержимое чарки в рот.

— Н-ну, значит, иду я, хочу спуститься по лестнице. Слегка выпимши, конечно. Думаю, оступлюсь еще чего доброго… Вот, значит, держусь за стенку. И тут этот тип…

Припоминая случившееся, Катада опять распалился гневом и попытался вскочить, так что товарищам вновь пришлось его осаживать.

— И когда, значит, он п-проходил мимо, обронил так, невзначай: «Скажи спасибо, что сейчас время мирное!»

— Да кто ж это все-таки был? — задал вопрос один из присутствующих под впечатлением от яростного пафоса рассказчика.

— К-какая то мелюзга, молодой ронин.

— Брось кипятиться! — решительно произнес Кобаяси. — Надо же учитывать обстоятельства: где и как все было. Тот тип, небось, тоже был под хмельком. Из-за каких-то пустяков будут потом трепать имя Уэсуги! Хватит, забудь! Давай-ка лучше выпей еще! Пей-пей!

— Нет, я этого так не оставлю! Тот тип, похоже, знал, что мы из дома Уэсуги.

Сидевший на коленях Катада оторвал одну руку от бедра и погрозил кулаком.

— Что-что? — все на мгновение замерли при неожиданном известии.

— Он что-то сказал?

— Ага. Нагло так сказал, мол, давай служи получше своему господину!

— Ну уж! — ухмыльнулся Кобаяси. — Только потому ты и решил, что он в тебе опознал самурая из дома Уэсуги? Да полно! Помолчи-ка! Я вот как рассуждаю. Ты ведь, кажется, обмолвился, что это был ронин? Так неужели ты хочешь затеять ссору с каким-то бездомным псом?

Катада поднялся и шагнул к двери.

— Ладно, я пошел.

— Пошел? — рассерженный Кобаяси взглянул на упрямца в упор.

— Да. Я все понял, что ты тут толковал. Не беспокойся, все в порядке. Просто что-то пить больше неохота, так что я, пожалуй, пойду восвояси, а вы уж пейте дальше без меня.

— Беда с этим Катадой! Надо бы его проводить, да вроде еще выпивки много осталось. Хотя он, вроде бы, немного успокоился, а? — заметил один из собутыльников.

Если прислушаться, слышно было, как дождь барабанит за стеной. Небо, давно уже клубившееся тучами, казалось, наконец разразилось потоком слез. Можно было представить себе прозрачные тонкие струи, соединяющие во тьме тысячами нитей небо и землю. Под шум ливня Кобаяси гадал, что у Катады на уме. Не иначе, как он собрался подстеречь незнакомца, устроить засаду на дороге. Впрочем, пусть, в конце концов, это его личное дело, имя дома Уэсуги тут не затронуто. И вообще, разве не пристало самураю в таких случаях проявлять храбрость?

Тем временем Хаято Хотта тоже сидел, потягивая из чарки сакэ и слушая ропот обрушившегося на соломенную крышу ливня.

Он отнюдь не корил себя: мол, как скверно все вышло! Нечего было ему раскаиваться в тех язвительных словах. Тут еще, конечно, вино сделало свое дело. При виде этого расфуфыренного самурая, который ковылял вниз по лестнице, еле держась на ногах, очень уж захотелось что-нибудь такое сказать. Язык-то ему развязало сакэ, но сказано было все от души. Он от этих слов не отказывается. И будь что будет…

Холодная усмешка заиграла у него на губах.

— Может, что-нибудь не так? — спросила хозяйка.

— Ты о чем? — его узкие глаза смеялись под длинными ресницами.

— Да вот ведь… — слова хозяйки относились к странному шуму на втором этаже. Оттуда давно уже слышались недовольные голоса.

— Хм, надо же, с кем я связался! У него и положение в обществе, и деньги. Да у меня-то ничего такого нет. Ничегошеньки нет. С таким нищим ронином, как я, никто даже на синдзю,[31] небось, не решится, — слышался сквозь шум дождя приглушенный голос.

Тонкие белые пальцы ронина сжимали ободок чарки.

Женщина испуганно вскинула глаза.

Из коридора донесся звук приближающихся тяжелых шагов.

— Можно? — спросил низкий мужской голос.

— Пожалуйте, — тихо промолвила хозяйка, подумав про себя: «Вот хорошо-то! Кто-то идет».

Сёдзи раздвинулись, и на пороге возник немного утомленный, с виду статный, осанистый мужчина. Это был явно не тот, над которым Хаято намедни так зло пошутил.

— Хэйсити Кобаяси, — представился гость.

— Хаято Хотта, — кивнул ронин, с первого взгляда догадавшись, что имеет дело с человеком незаурядным. Было в манерах гостя что-то особенное, отличающее его от того встречного гуляки.

— Ну-ка, вот что… — начал было Хаято, собираясь заказать хозяйке еще чарку сакэ для вновьприбывшего, но самурай его опередил:

— Нет-нет, ничего не надо. Я только хотел с вами перемолвиться — и тут же откланяюсь.

— О чем же это перемолвиться?

— Один из моих друзей, похоже, собрался вас поприветствовать нынче вечером… Во всяком случае, он покинул нашу компанию раньше всех…

— Вот как?

— Конечно, я полагаю, он не опустится до того, чтобы попытаться застать вас врасплох, но, видите ли, он сегодня порядочно выпил… Так что я счел нужным заблаговременно вас навестить на всякий случай…

— Очень любезно с вашей стороны.

— Это, собственно, и все, что я хотел сказать. Извините за беспокойство.

— Надеюсь, все уладится, — сказал Хаято, поднимаясь, чтобы проводить нежданного гостя.

— Было бы жестоко заставлять вашего друга слишком долго ждать в такую погоду. Я тотчас же отправлюсь к нему навстречу, — добавил ронин, глядя Кобаяси прямо в глаза. Оба улыбнулись. Ливень все сильнее барабанил по скатам кровли.

Прозрачные струи смутно мерцали во мгле. Хаято беззаботно шагал босиком, крепко сжимая ручку зонтика. Он шел сейчас вдоль берега речки Канда. В последние годы здесь велись работы по углублению речного русла, и повсюду сквозь дождевую завесу видны были сваленные вдоль дороги кучи сырой земли.

— Ну, и где же? — думал про себя Хаято. — Может, тут? Или тут?

Он родился в мирное время и теперь впервые должен был вверить свою жизнь острию меча. Сердце сильнее билось в груди, но спокойная уверенность не покидала юношу. Ну что ж, победа или поражение — сейчас все решится. Его обычный скептицизм перешел в безрассудную отвагу. В конце концов, не все ли равно — останется он в живых или нет… Что хорошего в такой жизни? Впрочем, со слов Кобаяси выходило, что противник его тоже не так прост. Что ж, надо держаться мужественно. Наверняка это тот самый тип… Поджидает где-нибудь поблизости…

— Стой! — внезапно прозвучало из темноты.

— Ага! Вот и он!

Мгновенно закрыв зонт и держа его в левой руке, Хаято резко обернулся:

— Чего надо?

— Небось не забыл еще, как мы с тобой повстречались?

— Ну? Там, на лестнице, что ли? — холодно переспросил ронин.

— Вспомнил, значит!

С этими словами самурай отбросил зонт в сторону, и в струях дождя сверкнула сталь обнаженного клинка. Хаято, не успев выхватить свой меч из ножен, парировал удар зонтиком.

— Да ты, я вижу, всерьез… Хмель-то весь выветрился?

— Что-о?!

Отпрянув назад, противники на мгновение разошлись в стороны. Хаято воспользовался паузой, чтобы вытащить свой меч и, держа его в правой руке, попытаться левой заправить за кушак полы кимоно.

Теперь кончики мечей осторожно сближались, будто намереваясь лизнуть друг друга. В следующий миг оба противника атаковали и оба парировали удар. Лезвия кружились и плясали, выписывая фигуры в воздухе, пока не сошлись вновь со звоном, образуя крест. Противники, налегая на мечи, привстали на цыпочки и замерли в смертельном единении, лицом к лицу, будто слившись в нераздельное целое.

Дождь хлестал как из ведра, и прозрачные нити прошивали насквозь ночную тьму.

— Х-ха… — тяжело выдохнул Катада.

В это время сквозь рокот ливня послышался шум приближающихся шагов, и во мраке обрисовались контуры паланкина. Передний носильщик, до сей поры ничего не замечавший в сгустившемся мраке и ничего не слышавший за грохотом дождя, завидев прямо перед собой зловещий блеск клинков, взвыл от ужаса:

— А-а-а!

— Что там еще?! — раздался недовольный голос из паланкина, когда перетрусившие носильщики, бросив свою поклажу, дружно пустились наутек.

В паланкине сидел не кто иной, как Бокуан Маруока, возвращавшийся из поместья Микуния. Порядком притомившись, он как раз сладко дремал, откинувшись на подушки, и видел чудесный сон, как вдруг паланкин рухнул на землю, отчего у лекаря чуть не случился перелом шейных позвонков. Когда же он попытался выбраться наружу, перед глазами у него замелькали обнаженные лезвия мечей.

С трудом передвигаясь в кромешной тьме и гадая, на кого он нарвался, Бокуан еле-еле выкарабкался на раскисшую дорогу и истошно завопил:

— Караул! На помощь!

Он так и стоял на четвереньках, уперевшись руками в грязь, когда темная фигура с опущенным мечом направилась в его сторону, пристально вглядываясь во мглу.

— Пес там, что ли?

В вопросе явственно прозвучала нота презрения: Хаято признал собачьего лекаря.

— Пощадите! Только не убивайте! — умолял Бокуан, дрожа всем телом.

— Очень нужно убивать такого сморчка, как ты! — насмешливо бросил ронин.

— Ох, помилуйте! — лепетал Бокуан, позабыв о приличиях и уткнувшись носом в землю.

Хаято перевел взгляд на тело Катады, мокшее под дождем у обочины дороги, подобрал валявшийся в стороне зонтик.

— Эй, ты! — позвал он.

— Чего-с? — отозвался Бокуан, не смея поднять головы.

— Пойдешь по этой дороге, увидишь трактир «Синобу». Зайдешь туда, поднимешься на второй этаж, найдешь человека по имени Кобаяси. Передай ему, что давешний его знакомый будет его ждать у храма Сэйбё. Запомнил?

— Господин Кобаяси?

— Да, — прозвучал скупой ответ.

Бокуан осторожно поднялся на ноги, держась за паланкин. Ноги его вроде бы держали, но тело было само не свое. Он хотел только одного — поскорее бежать прочь, но никак не мог сдвинуться с места.

Раскрыв над головой зонт и прикрывшись от дождя, Хаято холодно наблюдал неприглядное зрелище.

Наконец Бокуану удалось совладать с собой и сделать несколько шагов.

— Только попробуй удрать! — напутствовал его ронин. — Мне известно, как тебя зовут и где тебя искать.

Лекарь, словно во сне стремглав пронесся через два квартала и перевел дух только тогда, когда в темноте послышались голоса. Он бросился туда и вскоре обнаружил скрывшихся с места сражения носильщиков паланкина.

— Эй, стойте! — крикнул им Бокуан. Носильщики послушно остановились.

— Я ваш господин или кто?! — чуть не со слезами возопил Бокуан, поравнявшись с ними.

— Не извольте беспокоиться, ваша милость, — оправдывались носильщики, — мы тут повстречали самого господина начальника из управы, так что теперь-то уж все будет в порядке.

И действительно, к ним как раз подошел крепкий, щеголевато одетый по городской моде мужчина, представившийся квартальным надзирателем.[32] Это был Сэнкити с Камакурской набережной.

— Так что, второй, значит, там и лежит?

— Там, там!

— Говорите, похож на самурая… Ну-ну, так оно и должно быть… А сюда вы что ж, случайно забрели или по какой причине? — поинтересовался Сэнкити.

Все еще дрожа от пережитых напастей, Бокуан принялся рассказывать все с начала до конца. Сэнкити внимательно слушал, время от времени кивая. Когда рассказ был окончен, он, будто разговаривая сам с собой, заметил:

— Ясно, это был поединок. Однако ж надо пойти взглянуть. Оглянувшись по сторонам, он рысцой поспешил прочь и вскоре скрылся во мраке.

Между тем Хаято, отрядив Бокуана на поиски Хэйсити Кобаяси, терзался мыслью о том, что в уплату за благодеяние он ни много ни мало отправил на тот свет приятеля человека, который его предупредил. Как поведет себя Кобаяси? Впрочем, сейчас юноша еще менее, чем раньше, был склонен к трусливому бегству. Он был исполнен спокойствия и уверенности: с места он не сойдет — что ж, если так суждено, придется принять бой. Хотя чисто по-человечески Кобаяси ему нравился. Редкостный в наше время пример самурайского благородства, — думал он про себя. Такие сейчас наперечет. К тому же сразу можно было сказать по глазам и по манере держаться, что, если дойдет до схватки, Кобаяси охулки на руку не положит.

Ну что ж, — отстраненно, будто речь шла совсем о другом человеке, размышлял Хаято, созерцая струящиеся с зонтика на землю прозрачные нити, — нынче ночью, так нынче ночью! Может быть, нынче ночью и суждено мне проститься с жизнью…

Мать, конечно, будет горевать. Да ведь все равно не видать ему, как своих ушей, той карьеры, о которой мечтает для него мать. Самураев в этом лучшем из миров становится все меньше. Ну, зарубят его здесь нынче ночью… Так что ж! Быть может, оно и неплохо — достойно, как подобает самураю, опустить занавес и уйти из этой жизни. Не в этом ли истинная удача?

Ветер шелестел темной листвой над глиняной оградой. Вдали за рекой сквозь пелену дождя смутно маячили дома квартала Суругадай. Свинцовое небо нависло над городом.

Некоторое время он молча стоял и слушал. Наконец сквозь шум ливня послышались торопливые шаги: кто-то спешил сюда, отчаянно шлепая по раскисшей дороге. Хаято обернулся. Неужели Кобаяси? Нет, что-то не похоже на то. Тогда кто же?

Пронизывая ливень и мрак, их взоры встретились и впились друг в друга.

— Ах ты! — вырвался у Сэнкити удивленный возглас.

Хаято сразу же узнал своего давешнего преследователя и инстинктивно повернулся, чтобы удариться в бегство, но тут в груди у него шевельнулось странное чувство. Он разом вспомнил все свои размышления о том, что сегодняшняя ночь может стать для него последней…

— Получи, мерзавец!

Сэнкити, запыхавшись, все же успел на бегу отклониться в сторону, и стальное лезвие, рассекая воздух, просвистело мимо.

— Душегуб! — раздался пронзительный вопль, и Сэнкити бросился наутек, но ронин, поспешно вскинув большой меч, настиг его сзади разящим ударом, всадив клинок между плечом и шеей. На глазах у своего убийцы Сэнкити рухнул в грязь, словно срубленная ветвь камелии. Он еще несколько раз дернулся и замер. Только шум дождя и журчанье реки слышались в тишине.

Хаято оглянулся по сторонам, подошел к неподвижному телу и вытащил из-за пазухи у Сэнкити кинжал. У него было такое чувство, будто за ним кто-то гонится и сейчас настигнет. На душе было тяжело от содеянного. Все его существо было объято смутной тревогой.

Вложив меч в ножны, он быстро зашагал в ночь.

Вспомнив по пути, что так и не дождался Кобаяси, Хаято попенял себе за это, но возвращаться не стал. Вскоре его высокая фигура скрылась за темной завесой дождя.

Бокуан Маруяма пробирался сквозь непролазную дорожную грязь. Вся его одежда, лицо, руки и ноги были так заляпаны грязью, будто он провалился в сточную канаву. В таком плачевном виде он и заявился в Юсиму, в дом к своей полюбовнице. Отика уже легла спать и выбежала к нему навстречу неприбранная, в одном спальном халатике.

— Ох, и натерпелся же я страху! Знала б ты, каково мне пришлось!

Испуганно охнув, Отика помогла ему стащить промокшее насквозь кимоно, налила горячей воды в деревянный чан, сама дочиста отмыла несчастного и уложила в теплую постель. Только тогда Бокуан понемногу успокоился и снова обрел дар речи. После всего, что он пережил, было так приятно поделиться с кем-то впечатлениями.

— К счастью, как раз попался навстречу квартальный надзиратель. Я ему все рассказал — и отправился к тебе… А он пустился в погоню за тем мерзавцем. Надеюсь, он с ним живо разделается.

— Какие ужасы вы рассказываете, право! Но главное — сами-то вы живы-здоровы. Ну, а что там было у Микуния?

— У Микуния-то?..

Бокуан, припомнив что-то важное, вдруг смутился и сник.

— Ох, что ж я наделал! Получил от Микуния подарок, да и потерял его в этой суматохе, в паланкине оставил.

Вещица, о которой горевал Бокуан, была всего лишь коробочкой со сластями. Однако получив от хозяина этот маленький сувенир, он сразу заметил, что для конфет коробочка слишком уж тяжела. И вправду, ларчик оказался с двойным дном — сверху сласти, а под ними блестящий металл цвета желтых розочек ямабуки. Да, из-за такой потери можно было не на шутку опечалиться.

Отика, не догадываясь, разумеется, о содержимом ларчика, наивно заметила:

— Что ж такого? Попросим завтра носильщиков — они живо притащат из паланкина этот ваш подарочек. Давайте ложиться спать, а?

— Да, может и так… Эх, дурака я свалял! Если, конечно, они его доставят, ничего не трогая… Я их знаю в лицо, да только сегодня был не тот паланкин, не мой собственный…

— Не стоит так об этом беспокоиться, — утешила Отика, доставая из стенного шкафа еще один футон и пристраиваясь рядом.

— Кстати, принесу на всякий случай воды, — добавила она с нескромной смешинкой в глазах и отправилась на первый этаж.

Бокуан все не мог успокоиться. Оно конечно, деньги получены в подарок. Можно было бы сказать себе, что их вовсе не было, и дело с концом. А что, если этот конфетный ларчик с секретом да попадет в руки кому-нибудь из власть предержащих? Вот это будет скверно. Микуния водит знакомство с самим Кирой и другими большими шишками из дворца, так что, если на него падет подозрение в злоупотреблениях — прости-прощай все связи, да и сам-то он… Кому же понравится такое общение?! Ох, беда да и только!

— Ну и влип же я! — заключил он, даже изменившись в лице от тяжких раздумий.

Вернулась Отика с чашкой горячей воды и черпачком на подносе.

— Я ложусь, — сказала она, запахиваясь в спальный халат и аккуратно укладывая голову на изголовье, так чтобы пышная, умасленная притирками прическа в целости и сохранности разместилась на бумажной наволочке.

Бокуан, поддавшись, как всегда, соблазну естества, уже вознамерился было подобраться поближе, как вдруг снизу раздались глухие удары: «Бом-бом-бом». Не иначе как кто-то колотил в ворота.

Порядком струхнув, Бокуан в смятении посмотрел на Отику. Старуха, обитавшая на первом этаже, должно быть, встала и пошла открывать. Послышался скрип двери, и низкий мужской голос спросил:

— Здесь живет его милость лекарь Бокуан? Прошу прощенья за поздний визит, но к нему срочное дело. Передайте, что спрашивает его Овария с Камакурской набережной.

Старуха поднялась наверх и доложила:

— Там человек один спрашивает вашу милость.

— Вот как? Ну, проводи его в дом, да повежливее, — приказал Бокуан, торопливо вставая и направляясь к лестнице как был, в ночном халате, одолженном у Отики.

Откашлявшись, он отодвинул фусума[33] и вошел в комнату. Гостей, служивых с виду, было двое. При виде хозяина они тотчас выпрямились и замерли в вежливой позе, сидя на коленях.

— Ну-с, господа, Маруока перед вами, — представился Бокуан, опускаясь на циновку.

Гости произнесли положенные приветствия, извиняясь за то, что потревожили его милость в столь неурочный час. Новость, которую они сообщили, поразила Бокуана. Оказывается, того квартального, что повстречался ему нынче ночью, тоже убили. Эти двое были его подчиненными, а явились они, чтобы расспросить, как выглядел тот ронин и какие у него особые приметы — ведь он-то, по всей вероятности, и был убийцей.

— Ну и ну! Какое злодейство! Точно, это он, больше некому… Молодой еще совсем, лицо такое удлиненное, довольно интересный мужчина. Во что был одет, точно описать не могу, только вроде на нем было кимоно с гербом.

— Не помните ли, что за герб? — спросил тот, что помоложе, чуть подвинувшись вперед на коленях.

— По правде говоря, точно не припомню.

— Случайно не соколиное перо?

— Ну, вот теперь, когда вы напомнили… Кажется, да, что-то вроде соколиного пера.

Сыщики переглянулись, будто они так и думали.

— Извините, что потревожили вас, — сказал один, вставая на ноги.

— Погодите, погодите, — остановил его Бокуан, которому пришло на ум что-то важное. — Тот ронин упомянул трактир «Синобу», в котором должен находиться некто Кобаяси. Если вы сейчас наведаетесь в «Синобу», то, наверное, этот Кобаяси вам и скажет точно, из какого клана злодей, как его зовут и какого он роду-племени.

— Что ж, благодарствуем за ценные сведения. Он нам за начальника ответит. Давеча начальник-то поминал тот герб с соколиным пером. Повсюду ведь поганца этого искали. Коли тот самый герб, то глаза и нос, само собой, те самые. Ну да ладно… Спасибо, ваша милость. Может быть, еще доведется к вам наведаться, — сказал старший сыщик, и уже стал было прощаться, как вдруг, будто вспомнив в последний момент, извлек откуда-то из-за спины предмет, в котором Бокуан сразу опознал забытый в паланкине ларец со сластями.

— Ваша вещица-то?

— Н-ну, в общем… — замялся Бокуан, густо покраснев. — Да, моя. Спасибо.

Бокуан боялся, что сейчас начнут допытываться о содержимом, но служивые без лишних слов вернули ларец и молча ретировались. Тем не менее настроение было испорчено. Он вытащил бумажную салфетку, чтобы завернуть ларец, но передумал и, отослав старуху провожать посетителей, полез в сласти, отогнув бумажную прокладку, посмотреть, блеснет ли под ней желтый металл. Все было на месте.

— Что, подарок поднесли? — полюбопытствовала старуха, которая успела вернуться и теперь запирала дверь.

— Да вроде того, — ответствовал Бокуан с улыбкой.

То, что ларец ему вернули, в конце концов было вполне естественно — ну, как естественно размокает земля в дождь, — так что поводов для подозрений не напрашивалось никаких.

Кодзукэноскэ Кира вернулся в свою усадьбу, что в квартале Гофукубаси, в пятом часу утра. Дождь к тому времени ослабел и перешел в легкую морось, а в небе меж туч проглянула луна. Как только Кира вылез из паланкина, управитель усадьбы Татию Мацубара, вышедший встретить хозяина, тотчас учуял сильный запах спиртного. Выражение лица у его светлости, как и следовало в его возрасте и звании, оставалось непроницаемым, но по неким неуловимым признакам можно было догадаться, что вельможа пребывает в прекрасном расположении духа. С суровостью во взоре, не отвечая на учтивые приветствия приближенных и челяди, он проследовал в свои покои, но, как заключил про себя Татию, все это делалось только для вида, чтобы поддержать строгость порядков в доме. На самом же деле настроение у его светлости было преотличное.

Когда, отпустив всех спать, Татию наведался в хозяйские покои, он застал его светлость сидящим удобно опершись о подлокотник, с чашкой чая в руках. Кира встретил доверенного слугу легкой улыбкой.

— Как изволили прогуляться?

— Ничего… — коротко проронил Кира, давая понять, что визит прошел удачно, однако рассказывать подробности он не намерен. — Что-то устал я, надо ложиться. Ох уж эти развлечения! — лукаво подмигнул он.

Управитель, низко кланяясь, выскользнул из комнаты. Отзвук его шагов уже затих было в глубине коридора, но вдруг послышался снова:

— Когда вас не было, приходили от его светлости Асано.

— Хо! От Асано? — заинтересованно воскликнул вельможа. — С приветственным визитом?

— Так точно. Велели передать поклон и сказать, что просят любить и жаловать по случаю назначения их светлости распорядителем приема посланников его величества.

— Ну, и кто же приходил?

— Старшие самураи Хикоэмон Ясуи и Матадзаэмон Фудзии. Велели еще передать небольшой подарок…

— Да?

— Штуку шелка — в рулоне.

Кира молчал. Его усохшее лицо мгновенно окаменело и приняло грозное выражение. Белые, все еще гладкие для столь почтенного возраста, тонкие пальцы нервно барабанили по подлокотнику.

— Ну, ладно же! — промолвил он наконец со странной интонацией. — Иди спать!

— Слушаюсь! — отвечал Татию.

Подняв глаза на хозяина, он увидел на лице его светлости угрюмую и суровую маску. Оставалось только откланяться и незаметно удалиться.

Несколько дней назад князь Сакиёноскэ Датэ, назначенный распорядителем приемов для посланцев экс-императора, преподнес его светлости в дар несколько штук первоклассной шелковой ткани из Каги,[34] да еще несколько сотен золотых, да еще складную ширму с картиной кисти самого Танъю Кано.[35] В сравнении с домом Датэ, владевшим небольшим уделом Иёсида с доходом всего тридцать тысяч коку в год, дом Асано, владевший уделом Ако в краю Бансю с доходом пятьдесят три с половиной тысячи коку в год, был куда как состоятельнее. Татию понимал, что, получив в дар от Асано какую-то жалкую штуку шелка, господин будет взбешен, и ожидал возвращения его светлости с тревогой. Настроение у хозяина, конечно, было испорчено. Зная характер его светлости, Татию пробормотал себе под нос как бы в утешение:

— Ладно уж, завтра увидим, чем все обернется, — и с этими словами управитель скрылся в дальнем конце темного коридора.

— Надо же, одна штука шелка… — с легкой усмешкой прошептал Кира.

До сего дня от Асано не было никаких изъявлений почтения. Ну, что ж, не было так не было, но такое… Нет, такое издевательство ему даром не пройдет. Кира был до такой степени разъярен, что не в силах был сдерживать распиравший его гнев, запечатленный на лице в злобной гримасе. Впору было выплеснуть бешенство на кого угодно, хоть на управляющего, который явился с таким докладом. Кира с сожалением подумал, что от чудесного безоблачного настроения, с которым он возвратился от Микуния, не осталось и следа — а все из-за одного дурацкого разговора!

— Ладно! — буркнул он.

Завтра будет завтра, а сегодня… Конечно, это дело с Асано безнаказанным оставить нельзя. Он мрачно, по-стариковски причмокнул и поднялся. Вспомнилось, что на прощанье Микуния вручил гостю подарок — коробку со сластями. Еще извинялся: мол, неловко обременять вашу светлость… А когда сопровождавший его самурай тот ларец принял, видно было, что держать-то подарок ему тяжело… Слуги занесли ларец в комнату, и теперь он лежал в углу.

Кира впервые мог вплотную рассмотреть подношение. Он пододвинул коробку поближе к ночнику. И впрямь, тяжеловат оказался ларчик. Развязав красно-белый плетеный шнурок, сановник поднял крышку и заглянул внутрь.

Ларец был похож на тот, что достался в подарок Бокуану, только намного глубже и не с двойным дном, а с тройным. Сняв переборки между слоями и изучая содержимое ларца, Кира враз позабыл о неприятном сообщении управляющего, а лицо его непроизвольно приняло благостное выражение.

— Ну-ну! — одобрительно кивнул он.

Он снова бережно завязал шнурок. Да, посмотришь на такой подарок — и поймешь, что значит настоящее дружеское внимание. Вот так, наверное, чувствует себя ребенок, когда найдет утром под подушкой купленный родителями подарок. Кира с трудом поднял ларец, перенес его в спальню, поставил на полку. Он снова был в отличном расположении духа.

В спальне безмолвно ожидал его молодой прислужник, который обычно помогал хозяину переодеваться на ночь. Кира распустил длинный кушак, сбросил кимоно и подошел к юноше, чтобы облачиться в спальный халат. Продевая руки в рукава, он, ухмыляясь, ласково спросил:

— Что, заждался, небось? Спать хочется?

— Да нет, — возразил слуга, и его бледное лицо в полутьме спальни осветилось ответной улыбкой.

— Завтра с утра можешь спать подольше. Если придут будить, скажи, что я разрешил. В молодости, я знаю, всегда спать хочется.

С этими словами его светлость водрузил свои тощие телеса на мягкую перину и, озабоченно поправив подушку, взглянул в сторону юного лакея, который аккуратно складывал хозяйское кимоно.

— Послушай! — сказал он, будто внезапно что-то вспомнив, — доводилось ли тебе бывать на спектаклях в квартале Сакаи?

Юноша, зардевшись, чуть слышно отвечал:

— Нет, ваша светлость, не доводилось.

— Нет? Такие симпатичные там есть мальчишки…

Тепло футона быстро разливалось по рукам и по ногам. Уютно устроившись под одеялом, Кира смаковал в памяти воспоминания о недавней встрече с тремя обворожительными вакасю. Эта белая кожа с матовым отливом, словно окраска грушевых цветов… Эти томные манящие загадочные глаза под длинными черными ресницами, полные невыразимого кокетства. Ему, старику, прелестные отроки внушали сладостное и щемящее чувство.

Хикоэмон Ясуи и Матадзаэмон Фудзии, самураи дома Асано, доставившие дары в усадьбу Киры, на обратном пути, не доходя до своего подворья в Тэпподзу, решили заглянуть в придорожную корчму, чтобы кое о чем посоветоваться. Свернув в ближайшую харчевню, они поднялись на второй этаж и заказали вина. Ясуи был по званию выше, но оба происходили из благородных семейств и числились самурайскими старшинами дружины клана Ако, расквартированной в Эдо. Возраста они были почти одинакового. Без особых усилий поднявшись до нынешнего своего положения, оба принадлежали к одному кругу и разделяли общие интересы. Более всего на свете они страшились потерять нынешние свои чины и звания, так что, повинуясь заведенному обиходу, к служебным обязанностям относились весьма ревностно.

— Так что бишь ты хотел сказать? — спросил Фудзии, когда они уселись за столиком.

— Я насчет его светлости Киры… Тебе не показалось, что этот Мацубара, который нас принимал, выглядел каким-то… вялым, усталым, что ли?

— Да нет, пожалуй… — озадаченно ответил Фудзии, взглянув на собеседника.

— Ты, наверное, просто отвлекся, не приглядывался внимательно.

— Отчего же, я совсем не отвлекался.

— Может быть, он так выглядел, потому что наших подарков ему показалось маловато, — не вполне уверенно произнес Ясуи.

Смысл сказанного не сразу дошел до Фудзии. Несколько дней назад их господин, князь Асано Такуминоками, упомянул, что, в связи с назначением его распорядителем приема для императорских посланников, надо подумать, чем почтить его светлость Киру. Оба склонялись к тому, что, поскольку речь идет о высокопоставленном сановнике двора, слишком ценное подношение может быть сочтено чем-то вроде подкупа или взятки, то есть расценено как проявление неуважения к важной персоне. Ясуи считал, что настоящие дары лучше поднести после окончания церемонии, а пока можно ограничиться чисто символическим подарком для проформы.

Кира был как-никак знатным вельможей четвертого ранга в звании младшего воеводы. Оба самурая сошлись на том, что так будет лучше, и высказали свое мнение господину. Князь спорить не стал и план одобрил:

— Это вы хорошо рассудили. Вот и выполняйте не откладывая, — напутствовал он их.

И вот теперь, исполнив свою миссию, они возвращались домой.

— Вроде мы все правильно сделали, как порешили вчера вечером. Разве что-то не так? Ведь, ежели подумать хорошенько, дары-то мы подносили не по личному знакомству, а вышестоящему по службе — главному церемониймейстеру двора. Тут от излишества в подношениях может быть столько неприятностей… — заметил Фудзии.

— Оно, конечно, так. Я-то согласен… Только я вспоминаю, какую кислую мину состроил этот управляющий Мацубара… — неуверенно возразил Ясуи.

— Да, интересно, какие подношения прислали из дома Датэ? Хорошо бы это разузнать.

— Ну, нет, об этом даже спрашивать неудобно. Но я полагаю, беспокоиться не о чем. Я на всякий случай заглянул в книгу регистрации визитов. Там сказано только, что от дома Датэ прибыли посланцы засвидетельствовать почтение его светлости когэ, главному церемониймейстеру двора его высочества сёгуна. Да ведь и сам князь наш план одобрил — что ж теперь…

Действительно, князь их план одобрил. Они ведь, в конце концов, только высказали свое мнение насчет того, что им казалось подобающим к случаю, ну а господин-то уж волен был сам отдать окончательное распоряжение.

— Нет, все же, возможно, это наш недосмотр. Ну, вот что я думаю: надо бы на днях его сиятельству самому нанести визит его светлости Кире и учтиво с ним побеседовать, — заключил Ясуи, впервые почувствовав некоторое облегчение.

У обоих в голове прочно засела мысль о том, что, раз они имеют дело со знатным сановником, вельможей четвертого ранга, тут требуется особая деликатность в обращении. Для них основой основ, вероятно, служила глубокая убежденность, что не обращать внимания на этикет можно только с теми выскочками, что, родившись в мирное время и получив без труда приличное воспитание, проскользнули на свои посты, как юркие угри.

На следующее утро князь Асано ожидал выхода хозяина в гостиной дома Киры. Таков был итог его беседы накануне вечером с двумя старшими самураями, которые настоятельно советовали не пренебрегать визитом. Его паланкин проследовал в ворота усадьбы как раз в тот момент, когда из них выносили паланкин князя Сакёноскэ Датэ, недавно назначенного распорядителя по приему посланника государя-инока.[36]

Судя по всему, князь Датэ только что нанес главному церемониймейстеру двора визит вежливости. Когда их паланкины поравнялись, оба вельможи обменялись дружелюбными улыбками и слегка поклонились друг другу.

По тому, что князь Датэ только что покинул усадьбу, было ясно, что хозяин дома, а не в отлучке, однако князь Асано ожидал в гостиной уже не менее получаса. Наганори Асано Такуминоками было тридцать пять — мужчина в самом расцвете сил. Его холеное слегка удлиненное лицо с необычайно белой кожей казалось совсем молодым, так что на вид князю можно было дать гораздо меньше его возраста. Отец скончался, когда Наганори было всего девять лет от роду, и мальчик поневоле оказался во главе всего удела Ако с доходом в пятьдесят три с половиной тысячи коку риса. В этом качестве он бессменно пребывал с тех самых пор, приобретя с младых ногтей решительность нрава, силу воли и привычку повелевать людьми, что вносило в его натуру элементы необузданной резкости. Эти его свойства ни для кого не были в диковинку. Как и прочие отпрыски родовитой самурайской знати, он привык жить в особом окружении со своими особыми устоями и правилами, не задумываясь над тем, что весь остальной мир может существовать по каким-то иным законам. Он был убежден, что мир именно таков, каким он его видит, и верил, что иначе быть просто не может. Впрочем, никогда ранее эта его уверенность не вступала в соприкосновение с враждебной реальностью, поскольку в доме у него, как и в удельных владениях, жизнь шла по заданному им курсу. Основываясь на своих убеждениях, Наганори чтил кодекс самурайских добродетелей Бусидо и искренно любил своих вассалов.

Кира все не появлялся.

И что он только там делает?!

Обуреваемый мрачными подозрениями, князь Асано слегка пошевелился — колени устали от неподвижного сидения на полу.

Заставлять гостя долго ждать приема — это противоречит всем правилам светского этикета. Конечно, тому, наверное, есть своя уважительная причина, иначе чем же объяснить столь затянувшееся ожидание? Ему и в голову не приходило, что подобное обхождение может явиться всего лишь прихотью хозяина. Да и с какой стати он должен был искать здесь какой-то тайный злой умысел? «Динь-динь-динь-динь» — уныло пробили где-то вдалеке часы. В усадьбе было мрачно, безлюдно. Только слышно было, как переступает воробей по карнизу. Одинокая муха бесцельно кружила по комнате, рассекая застоявшийся воздух. Асано некоторое время следил за ее неторопливым полетом, но в конце концов, утомившись, вернулся к своим раздумьям.

— Коли хозяин заставляет себя столько ждать, придется ограничиться коротким приветствием и на том откланяться, — решил князь.

В этот миг отодвинулась створка фусума, и в гостиную вошел Кира.

— Прошу прощенья, что заставил ждать, — обмолвился он, опускаясь на колени, так что подол кимоно, подняв легкий ветерок, зашуршал по циновке. На лице царедворца отчего-то застыло выражение глубокого недовольства.

Князь не мог отделаться от чувства внутреннего дискомфорта, но тем не менее произнес слова приветствия со всей полагающейся учтивостью:

— На вашего покорного слугу нежданно было возложено тяжкое бремя служебных обязанностей. По молодости и незрелости не мыслю себе исполнения сих обязанностей без содействия высокопоставленных особ. Покорно прошу не отказать в наставлении и совете.

— Да что уж там, напрасно прибедняетесь, не в чем вас особо и наставлять, — безразличным тоном сухо отвечал сановник, повернувшись боком к гостю и принимая от служанки трубку с табаком.

Молча он принялся приминать тонким белым пальцем табак в трубке. В гостиной веяло холодком отчуждения. Непохоже было на то, что Кира произнес свою сентенцию из скромности. Князь все еще не понимал, к чему клонит собеседник, но его преследовало ощущение, будто его просверлили чем-то острым до самого нутра. Чувство дискомфорта, которое он испытал в самом начале аудиенции, разрослось и сгустилось — будто чернильная жидкость, выпущенная каракатицей, разлилась в груди.

На мгновение воцарилась гнетущая тишина. Кира преспокойно поднес трубку ко рту и выпустил тонкую струйку ароматного дыма.

— Как скажете, ваша светлость, — выдавил из себя князь, изобразив на лице улыбку. — Однако для меня было бы величайшей честью получать от вас указания и советы. Нижайше прошу не отказать в наставлениях.

— Н-ну… — уклончиво отвечал Кира, затягиваясь.

Внезапно какая-то мысль пришла ему в голову. Лицо его неожиданно прояснилось.

— Вот что, коли так, отмечу одно важное обстоятельство. В приемную для посланников его величества следует ежедневно приносить надлежащие дары. Это очень важно для создания благоприятного настроя. Так что не забудьте…

— Хорошо, — сказал князь и посмотрел на вельможу, не вполне понимая, что тот имеет в виду.

На губах у царедворца играла улыбка, а глаза, казалось, давали понять, что аудиенция окончена. Конечно, он решил загадать гостю загадку. Что-то недосказанное было в этих нескольких словах, какой-то особый смысл таился в них.

— Да, все дело в настрое. Если не будете забывать об этой важной детали, все остальное… в общем, больше мне, пожалуй, сказать вам нечего, — лукаво добавил Кира.

Князю совет касательно ежедневных подношений посланцам императора показался весьма странным и подозрительным, но, взвесив все обстоятельства, он решил, что переспрашивать будет неприлично и, с уверениями в совершенном почтении, он начал откланиваться. На сей раз хозяин, у которого настроение, как видно, исправилось, проявил больше любезности, чем поначалу, и проводил гостя до выхода.

На обратном пути, покачиваясь в паланкине, князь Асано тщетно пытался рассеять туман обуревавших его сомнений. Как ни раскинь, слова сановника нельзя было принимать за чистую монету. Да еще эта странная перемена — неожиданное дружелюбие…

— А может быть, он просто решил поиздеваться, заморочить мне голову?

Предположение было не лишено оснований.

— Поворачивайте к усадьбе дежурного управляющего замка в нынешнем месяце[37] его светлости Цутия, — сердито приказал он носильщикам.

По счастью, дежурный управляющий Цутия Сагаминоками оказался дома. Похоже, он был несколько удивлен неожиданным визитом, но, выслушав князя, согласился, что совет главного церемониймейстера звучит более чем странно.

— Так и сказал: подносить дары ежедневно? Никогда такого не бывало. Распорядителю приема посланников Его величества главное — не допускать небрежностей в этикете. Вам Кира насчет этого что-нибудь говорил? — спросил князь Сагами, хотя для него уже было вполне очевидно, на что намекал главный церемониймейстер.

Князь Асано, чувствуя, что собеседник жалеет его, молодого и неопытного, от смущения покраснел. Наконец-то он уразумел, что имел в виду Кира, загадывая свою загадку, и теперь сердце его переполняли гнев и возмущение.

С того памятного дождливого вечера, когда он так легко отправил к праотцам назойливого сыщика, Хаято Хотту будто подменили. Куда бы он ни шел, повсюду его преследовало отвратительное ощущение, будто на него откуда-то смотрят, будто кто-то неотступно следит за всеми его действиями.

По прошествии некоторого времени он отправился в харчевню «Синобу» расспросить, из какого клана тот самурай, Хэйсити Кобаяси. Хозяйка, дивясь наивности юноши, поведала ему, что с того вечера уже несколько раз наведывались полицейские чины, расспрашивали всех, как он, Хаято, выглядит, и какие у него особые приметы. Ронин только улыбнулся в ответ. Выходило, что Хэйсити Кобаяси был из дома Уэсуги, а значит, и самурай, с которым они дрались в ту ночь, тоже из вассалов Уэсуги. Ну что ж, по крайней мере противник был благородных кровей. Хоть бы и он тогда вышел победителем — какая разница! Что жизнь, что смерть — все едино. Так рассуждал Хаято в ту ночь, но при свете дня стала понятна вся нелепость подобной мысли.

Нет, все-таки ему хотелось еще пожить. Оглянувшись назад, он впервые внезапно осознал, что с той поры стал трусом. Человеку, которому безразлично, жить или умереть, не будет казаться, что везде его подстерегает опасность, не будет мерещиться засада за каждым кустом — в зарослях сада или за следующей комнатной перегородкой.

Он сам накликал на себя проклятье, которое будет преследовать его всю жизнь. Ему казалось, что само его появление на свет с самого начала было ошибкой. Теперь, когда он шел по улице и рядом с какой-нибудь ограды вдруг падал камень, Хаято казалось, что этот камень падает прямо на него и его непременно раздавит. Не то чтобы мелькала в голове ужасная мысль «Конец!». Просто казалось, что вот сейчас-то он вполне может отправиться на тот свет. А самому так хотелось пожить еще… Заглянув в глубину собственной души, он обнаружил там нечто, о чем ранее и не подозревал. Так бывает, когда в лесу под грудой прелых листьев вдруг найдешь прозрачную криницу. Чистый ключ бьет в глубине, вдали от людских взоров. С каким-то новым чувством дотрагивался Хаято до своей белой гладкой кожи. У него было необыкновенное ощущение, словно он видит себя впервые. Там, под кожей, таилась жизнь. При каждой опасности эта жизнь невольно трепетала от страха, потому что не желала прекращаться.

То, прежнее, отстраненное восприятие жизни бесследно исчезло, а на смену ему пришло другое: вот она, моя рука, мой локоть… Все собственное тело представлялось ему таким чудесным даром!

Сердце подсказывало ему — и он повиновался. Это было удивительное щемящее чувство. Однако нынешнему, переродившемуся Хаято труднее стало жить на свете. Повсюду ему чудились враги, которые упорно выслеживают его и готовы в любое мгновение нанести удар. При мысли об этом сердце замирало в тоске — так не хотелось умирать.

Хаято лежал молча, уставившись в потолок. Там, на потолке, струились и переливались отблески речных волн. Он давно облюбовал себе этот додзё[38] на берегу реки, помогая наставнику проводить занятия по фехтованию и оставаясь иногда здесь на ночлег.

— Хотта-сэнсэй! — позвали с первого этажа.

— Сэнсэй! — из лестничного проема показались голова и плечи одного из учеников по имени Фудзино.

— Что еще?

— К вам пришли. Говорят, непременно должны встретиться с самим наставником Хоттой.

— Как зовут?

— Говорят, что имя назовут только вам, при встрече.

Хаято был удивлен. О том, где он сейчас находится, знала только мать. Больше он никому не говорил. Разве что мать отправила слугу, чтобы ему срочно что-то сообщить, но такого раньше никогда не случалось, да ведь и виделись с матушкой только вчера… Что уж такое могло произойти, чтобы понадобилось срочно отправлять за ним посланца?

— Что за человек с виду?

— Да такой, молодой еще, из городских… Сдается мне, что он из подручных квартального надзирателя.

— Вот как? Ну, попроси его подождать, я сейчас спущусь.

— Слушаюсь.

— А сам старший наставник в зале?

— Нет, ушел в Яраи.

— А-а, ну ладно…

Только когда Фудзино скрылся в лестничном проеме, Хотта впервые по-настоящему всполошился.

— Надо же! Все-таки явились! — думал он. Дело даже не в том, как они узнали, что он здесь. Главное, что они все-таки пришли.

— Ну ладно! — пробормотал он, засовывая за пояс оба меча.

Уже подойдя к лестнице, он вдруг остановился в нерешительности. Снизу послышался скрип. Кто-то крался по ступенькам, словно хищный зверь, стараясь двигаться как можно тише.

Хаято быстро принял решение. Он бесшумно открыл створку стенного шкафа и сделал вид, будто роется там. При этом и большой меч, и малый он положил туда же, в шкаф, чтобы, если понадобятся, были под рукой. Он стоял спиной к лестнице, но не сводил глаз с силуэтов на слабо освещенной противоположной стене, что позволяло держать всю комнату под контролем.

— Эй там, дело есть! — раздался окрик.

В то же мгновение Хаято, резко развернувшись, выхватил меч из ножен и нанес удар. Даже не взглянув на тело, рухнувшее перед ним, заливая кровью циновку, ронин выскользнул через окно на крышу. Там, с северной стороны, располагалась сушильня красильщика тканей. Спрыгнув вниз, он оказался лицом к лицу с подмастерьем красильщика, который, стоя с черными от краски руками, проводил его ошалевшим взором. Хаято пронесся мимо парня и выскользнул на улицу. Он оказался на шумной городской улице, расцвеченной солнечными пятнами, поспешно свернул в узкий проулок и выбрался по склону холма к кварталу Кобинатадай. По счастью, погони как будто бы не было. Перебравшись через живую изгородь храма, он обнаружил во дворе колодец и жадно припал к бадье. Во рту пересохло, страшно хотелось пить.

Из храма слышались голоса, твердящие нараспев сутру. На солнцепеке позади храма сидели муж с женой, пришедшие, как видно, на похороны. Они расположились на траве, поджав колени и сжимая в руках курительные палочки. Похороны, похоже, уже начались. Отойдя от колодца, Хаято увидел, что на храмовом кладбище работают двое могильщиков. Их мотыги ярко блестели на солнце. Это зрелище вселило в беглеца странное умиротворение. Сердце, которое бешено колотилось в ожидании неминуемой погони, постепенно успокоилось и стало биться ровнее. Он сложил руки на груди и беззаботно зашагал дальше.

Но куда же идти? Вот это было совершенно неясно. Пока что не мешало бы найти тихое место, где можно было бы спокойно обдумать ситуацию. Что делать дальше?

Хаято беспокоился о матери, но решил сейчас поменьше об этом думать. На улочке между высокими глинобитными оградами ветер взметал белую пыль. Замутненное дымкой, простиралось над головой вешнее небо. День был как день, ничего особенного…

Вдруг Хаято заметил впереди на некотором расстоянии прохожего. Он резко остановился, узнав в удаляющейся фигуре Бокуана. Хотя встреча была полной неожиданностью, Хаято почему-то даже не слишком удивился такому совпадению.

— Ага, попался! — подумал ронин, и на губах у него заиграла чуть заметная улыбка.

Ситуация таила в себе опасность, но в ней было слишком много комичного. А что, если сейчас догнать собачьего лекаря и загородить ему дорогу? Как-то он себя поведет?

Бокуан шел один, без сопровождающих. Пока Хаято раздумывал, лекарь толкнул калитку в черной стене и скрылся во дворе дома. Из любопытства Хаято решил устроиться напротив и некоторое время понаблюдать.

Дом был небольшой, двухэтажный, оформленный в стиле уютного пригородного особнячка. У ворот росло дерево сакуры, и усеянные белыми цветами ветви осеняли сад. За оградой среди зелени виднелась женская головка. Прислушиваясь к пению струн сямисэна,[39] Хаято ухмыльнулся. Внезапно музыка прекратилась. Должно быть, хозяйка положила сямисэн и пошла открывать дверь, чтобы впустить Бокуана.

Все еще улыбаясь, Хаято двинулся дальше. По вывеске на угловой лавке он, к собственному удивлению, понял, что добрался уже до Юсимы.

Конечно, сейчас лучше всего на время скрыться из Эдо. Но куда же отправиться? Есть и еще более важный вопрос: где взять денег на дорогу? Хаято перебирал в голове все возможные варианты, рассеянно поглядывая на ребятишек, что играли на соседнем пустыре. В конце концов он, как видно, пришел к какому-то решению, потому что сумерки застали его снова в том же месте, у ограды особнячка, где он днем видел собачьего лекаря.

Мир во власти ночи

Аромат цветов плыл над садом, струясь в тихом сумраке вешней ночи. Укрывшись в зарослях напротив дома, Хаято некоторое время прислушивался к тому, что происходит в доме и снаружи, по эту сторону ограды. Откуда-то с небес, затянутых облаками, донесся отзвук колокола из храма в Уэно. Послышался сонный голос дежурного обходчика пожарной охраны с дальнего перекрестка. Листья на деревьях шелестели во мгле. Тишина царила в доме, обитатели которого, судя по всему, уже легли спать. Решив, что опасаться нечего, Хаято поднялся. Лицо его было плотно обмотано заранее припасенной лиловой повязкой.

На грабеж юный ронин шел впервые. Сердце учащенно билось в груди, но голова была ясная, и в сознании с обостренной точностью, до мельчайших деталей прорисовывался план, который он составил днем. Все было рассчитано. С вечера он тщательно изучал тропинки в саду и окрестные закоулки: куда бежать в случае необходимости. На сей раз предстояло иметь дело с Бокуаном — а что за человек собачий лекарь, Хаято понял еще вчера ночью. Что ж, для него, отправившего на тот свет уже троих, может быть, и не худо было бы прихватить с собой по дороге в ад этого пса в человечьем обличье.

Следуя своему плану, Хаято бесшумно отворил калитку и, зайдя во двор, отомкнул щеколду ворот. Затем, пользуясь своим ножом-кодзука,[40] он поддел замок и отодвинул створку деревянного щита.[41] В доме было темно — только в дальнем конце коридора маячило светлое пятно — это просачивался со второго этажа сквозь лестничный проем отблеск ночника. Не похоже было, чтобы кто-нибудь в доме бодрствовал.

Пробравшись через окно в коридор, Хаято вновь остановился, присел и прислушался. В противоположном конце дома определенно были люди. Хозяева, конечно, спали на втором этаже. Он осторожно привстал, держа руку на рукояти меча, и двинулся по коридору.

Из-за духоты перегородки в комнатах были приоткрыты. В темноте раздавался чей-то натруженный храп. Храп то усиливался, то ослабевал, переходя в слабое посапывание. Хаято наугад протянул руку в темноту, и рука, проникнув под тонкую ткань халата, нащупала дряблый живот, который, должно быть, принадлежал старухе. Ощущение было отвратительное, и Хаято, снова выбравшись в коридор, словно тень, двинулся дальше.

Надо было подняться на второй этаж. Отблеск ночника бледным пятном лежал на спине. Окончательно решившись, Хаято вытащил меч из ножен и ступил на лестницу, даже не стараясь приглушить шаги. Наверху было две комнаты. Огонек фонаря освещал бумажную перегородку в глубине помещения.

— Ты, что ли, старая? — послышался звучный окрик.

Поскольку ответа не последовало, перегородку отодвинули изнутри.

— Ох! — прозвучал короткий удивленный возглас.

— Тихо ты! — грозным шепотом произнес ронин, занося меч.

В тусклом свете догорающего ночника из мглы весенней ночи проступили смутные очертания чьей-то головы, но на массивную башку Бокуана она была не похожа. Внезапно, словно выстрел из мушкета, распахнулось ночное кимоно с цветочным узором, и перед взором грабителя открылся пленительный торс молодой женщины. Лицо ее было бледнее бумаги, в глазах читался ужас.

— Где тут собачий лекарь? — сурово спросил Хаято, у которого от такого поворота событий сделалось очень скверно на душе.

— Мне деньги нужны, ясно? — пояснил он, опустив меч и уперев острие в циновку.

Ему было неловко за свою грубость и за то, как он напугал ни в чем не повинную хозяйку дома. Придав голосу большую уверенность, он, словно оправдываясь, добавил:

— Ну, так вышло. Очень нужны.

Что и говорить, ситуация была дурацкая, но после этих слов на мертвенно бледном лице Отики проступил легкий румянец, и она впервые отважилась пошевелиться, прикрыв руками обнаженную грудь. Тело женщины было белое и пышное, словно укутанные глубоким снежным покровом горные склоны.

— Подождите минутку, — с легкой улыбкой тихонько сказала она, приподняла матрас с циновки, вытащила из-под него кошелек и пододвинула к Хаято.

«Хоть он и храбрится, а, по всему видно, любитель, не профессионал», — пронеслась в голове у Отики отрадная догадка, словно солнечный блик, мелькнувший на глади вод в хмурый осенний день. Она уже не испытывала страха перед незадачливым разбойником. Аккуратно поправив разошедшиеся спереди полы кимоно, сквозь которые просвечивали колени, она села поудобней. Пока Хаято пересчитывал деньги, Отика пытливо поглядывала на него своими глазками цвета слабо заваренного чая, и взор ее словно ощупывал пришельца ласковыми касаниями.

— Такой молодой! — отметила она про себя.

Рука у юноши была белая, холеная, с длинными пальцами. В прорези капюшона виднелись красивые, удлиненного разреза глаза с пушистыми ресницами. Разбойнику было, наверное, лет на пять больше, чем Отике, но что касается возраста, благодаря приобретенному за последнее время жизненному опыту девушка могла считать себя намного старше. Она вдруг сообразила, что в кошелек, который она только что отдала грабителю, была вложена неприличная картинка. На мгновение кровь бросилась ей в лицо, но, оценив ситуацию, Отика успокоилась и еще больше осмелела.

Улыбнувшись своими пухлыми губками, она протянула руку к изголовью и вытащила длинную трубочку-кисэру. Интересно, что подумает юный грабитель, когда увидит сейчас ту картинку из кошелька? От таких мыслей ее охватило приятное возбуждение, смешанное со страхом. Ощущение было как после доброй порции сакэ: все члены будто онемели в истоме и тело налилось тяжестью. Она стала набивать чашечку трубки табаком, но пальцы были липкими от пота и не слушались. В полумраке весенней ночи молодая женщина замерла едва дыша, объятая сладким предчувствием.

Хаято наконец заметил сложенный листок, развернул и посмотрел. Отика подумала, что сейчас юный разбойник под своим платком должен измениться в лице. У нее даже засосало под ложечкой, а на губах невольно заиграла шаловливая улыбка. Разбойник выглядел озадаченным мальчиком, и ей хотелось спросить:

— Ну, знаешь, что это такое?

В смущении Хаято отбросил листок бумаги в сторону.

Всем своим видом показывая, что ему уже пора, он переложил деньги из кошелька себе за пазуху, вытащил воткнутый в циновку меч и стал вкладывать в ножны.

«Неужели уходит? Противный!» — подумала Отика, сдвигая полные колени.

В ее взоре, обычно таком нежном и томном, засветились недобрые огоньки. Однако Хаято этого не замечал. Не говоря ни слова, он отодвинул переборку и вышел в коридор. Только белое пятно — часть стены, освещенной неясным отблеском ночника — маячило перед глазами Отики. Она вскочила, будто кто-то дернул за шнурок, заставляя ее подняться с колен. Ночная мгла окутывала спящий дом, проникая, казалось, в плоть и кровь.

Легкие шаги незнакомца затихали где-то на нижних ступенях лестницы.

— Подождите! — крикнула Отика дрожащим голосом, пытаясь его задержать. Но для чего? Когда слова уже сорвались с уст, она поняла, что и сама не знает, зачем ей нужен этот разбойник. Она чувствовала, что лицо ее пылает, и задула фонарь, чтобы не выдать смущения. Все в комнате — от складной ширмы до мелких предметов туалета — исчезло из виду, смутно проступая сквозь тьму белесыми контурами. Мягкий и густой, как бархат, сумрак, заполнивший комнату, поглотил Отику. Сердце неистово билось в груди, словно у бегуна на финишной прямой. Отика в смятении безмолвно отодвинула сёдзи и сама выскользнула в коридор. Там тоже было темно, только у лестничного пролета, словно призрачное виденье, вырисовывался неподвижный силуэт мужчины. Лицо, обращенное к девушке, было обнажено — должно быть, незнакомец, собираясь уходить, успел сбросить свой капюшон.

Если бы Харунобу[42] взялся рисовать эту картину, он, должно быть, изобразил бы очаровательную парочку — юношу-вакасю и томную куртизанку с непропорционально большими, словно увеличенными под лупой, головами, а поодаль — невзрачного мужичонку с жидкой, неопрятной, словно выкошенная стерня, бородкой. Бодро утирая капли под носом, мужичонка брел по темной улице и мерно постукивал колотушкой. К поясу у него был прицеплен бумажный фонарик, от которого разливался вокруг слабый колеблющийся свет. Время от времени мужичонка приостанавливался и орал истошным голосом, будто с перепугу:

— Не балуй с огнем!

Подойдя к тому дому, где обитала любовница Бокуана, пожарный обходчик заметил, что калитка в воротах приотворена и раскачивается на ветру, поскрипывая во мраке. Остановившись, он посмотрел, что делается на втором этаже.

Затянутое тучами небо низко нависало над городом. «Дон-дон», — послышался из дома легкий звон, будто металлическую насадку трубки выбивали о пепельницу. Должно быть, жильцы еще не ложились.

— Эй, у вас ворота не закрыты! — крикнул обходчик. Голос далеко разнесся в сумраке вешней ночи.

Воля и необходимость

Наступило девятое марта. Через день посланники императора и посланник государя-инока должны были прибыть в Эдо. Решено было разместить оба посольства в гостевой усадьбе Тацунокути. В предшествующие несколько дней специально отряженные для этой цели дворецкие занимались тем, что свозили в посольскую резиденцию всю необходимую посуду и утварь для пиршеств, назначали ответственных за уборку помещений и занимались подготовкой к приему по всем статьям. В Тэпподзу, в усадьбе князя Асано, с самого утра все служилые самураи и челядь, разделив обязанности, дружно готовились к завтрашней церемонии. Уже к полудню, раньше, чем предполагалось, сборы были закончены — оставалось только перенести все необходимое в зал приемов.

Старший самурай Матадзаэмон Фудзии закончил сверять по списку утварь и, вернувшись к себе в комнату, сел выкурить трубку. Вся работа, за которую он отвечал, была сделана в срок, однако где-то в глубине души у Фудзии гнездилось смутное ощущение, будто что-то все же было упущено из виду. Какие-то мысли и образы, словно назойливые оводы, роились у него в голове. Затягиваясь ароматным дымом, он думал о том, что курить у себя дома совсем не то же самое, что курить где-нибудь в другом месте, когда угощают: вроде и табак становится не так приятен на вкус. Да и сам-то он тоже… Такая уж вредная натура, а по-другому не получается… Матадзаэмон успел только раза три затянуться своим, не слишком приятным, домашним табачком, когда к нему заглянул друг и сослуживец Хикоэмон Ясуи.

Уже по тому, как Ясуи сказал «Привет!», видно было, что он тоже чем-то сильно обеспокоен.

— Тут, знаешь ли, дошли до меня кое-какие слухи… Вот и отправился сразу тебя разыскивать.

— Хм, в чем же дело?

— Да я через свои знакомства разузнал насчет дома Датэ.

— Ага! — заинтересованно воскликнул Матадзаэмон, пододвигаясь поближе к собеседнику.

Ясуи платком утер с бритого лба капли пота.

— Нехорошо получилось. Похоже, они преподнесли Кире кучу всякого добра: отрезы шелка, сто слитков золота, да еще ширму работы Танъю…

Матадзаэмон слушал безмолвно, переменившись в лице. Если уж небогатый род Датэ с доходом в каких-то тридцать тысяч коку расщедрился на такие подарки, то, выходит, сами они со своей одной штукой шелка опростоволосились. Как будто пожадничали… Да, вот ведь промах-то какой вышел! Тут и впрямь было о чем тревожиться. Ведь чины-то почти одинаковые, за наставлениями оба получивших назначение обращаются к одному лицу — а тут вроде бы такая вопиющая разница, никакого уважения…

— Ну, видно, придется ему еще что-нибудь преподнести.

— Да уж, по-другому просто никак нельзя. Мне сказали, что его светлость Кира все подарки-то изволит принимать не моргнув глазом.

— Ну ладно, делать нечего, по крайней мере теперь хоть понятно, что к чему. Вышло, конечно, неладно. Поскорее надо что-нибудь придумать. А ведь, пожалуй, надо бы обо всем и князю доложить?

— Без сомнения. Мы ведь все сделали по форме, никаких правил этикета не нарушали. Может, все и обойдется. Хотя, конечно, если, не дай бог, что случится, мы окажемся виноваты, и должностей наших, прямо скажу, нам не видать. Это между нами, конечно.

Пригласив в компанию эконома, друзья долго обсуждали все детали, касающиеся отношений между чиновниками в управлении сёгунского двора, и наконец отправились на доклад к князю.

Князь Асано, не говоря ни слова, выслушал своих старших самураев, при этом не сумев скрыть, насколько его расстроило сообщение. Когда наконец рассказ верных вассалов подошел к концу, князь коротко бросил, будто отрубил:

— Нет нужды задаривать.

Фраза была произнесена таким мрачным и непримиримым тоном, что Ясуи с Фудзии не нашлись, что возразить. Однако дело было настолько важное, что оставить все как есть представлялось им просто невозможным. Оба понимали, что надо что-то сказать, но Ясуи ждал, когда это сделает Фудзии, а Фудзии — когда это сделает Ясуи.

Вспомнив недавний прием, оказанный ему главным церемониймейстером, князь пришел в отвратительное расположение духа.

— Это очень важно для создания благоприятного настроя… — вспомнились ему загадочные слова царедворца по поводу приема посланников императора. А сам, негодяй, намекал на мзду! Припомнилось, с какой гримасой Кира вымолвил свое напутствие. Бесстыдное вымогательство! При одной мысли о мерзавце у князя становилось скверно на душе. Что ж, будем считать, что он не понял намека. Князь только слегка кивнул своим вассалам, давая понять, что разговор окончен.

— Осмелюсь заметить, — начал Ясуи, всем своим видом показывая, каких трудов ему стоило возразить господину. — Ведь у дома Датэ доход всего тридцать тысяч коку…

— Замолчи! — оборвал его князь. — Датэ есть Датэ, и нашему роду они не указ. Ползать на брюхе, как собака, перед этим негодяем я не буду!

— Воля ваша, — вмешался на сей раз Фудзии, — но дело уж больно деликатное. Все же вышестоящий… По должности, так сказать… Если вдруг какой-нибудь промах у вашей светлости выйдет, не дай бог, ведь неприятностей не оберешься.

Князь и сам прекрасно понимал то, о чем пытался предупредить Фудзии, сам испытывал немалое беспокойство. Ведь если Кира становится врагом, — мрачно размышлял он про себя, — то стоит только допустить небольшую оплошность на завтрашней церемонии, и конец… Чем дольше князь предавался раздумьям, тем тяжелее становилось у него на душе от недобрых предчувствий. Снова идти на поклон к Кире он не собирался ни при каких обстоятельствах, но, с какой стороны ни взглянуть, никакого иного пути к спасению не оставалось. Трудно было признаться в этом и сказать себе: «Да, самураи правы. Я и сам так полагаю». Наоборот, в сложившейся ситуации он должен был гнать такие мысли, всячески скрывать их от себя и от других.

— Нет, не такой я человек, чтобы идти на подобное унижение! — решительно промолвил князь и рассмеялся, стараясь показать, что нисколько не взволнован.

Однако он и сам чувствовал, что смех его звучит слишком неестественно, фальшиво. В то же время в груди непроизвольно вскипала ярость. Он был зол на своего противника и на себя самого. Больше князь не произнес ни слова — только на лице его отразились горечь и смятение. Обоим самураям оставалось лишь молча откланяться и удалиться.

— Может быть, не надо было докладывать князю? Может быть, следовало со всем этим делом разобраться самим? — на обратном пути покаянно думал про себя Матадзаэмон Фудзии, не решаясь поделиться своими соображениями с шагавшим рядом Ясуи. — Да уж, неладно вышло, ох и неладно!

Князь Асано сидел и слушал, как затихают в глубине коридора шаги вассалов. Сердце его томила печаль. Казалось, верные слуги ушли и оставили его одного в беде. Безмолвно он перевел взор на сад, что открывался перед верандой.

Мартовское солнце заливало ласковым сияньем кроны деревьев. Воробей прыгал на валуне, на самом солнцепеке. Деловито переставляя крошечные лапки, он переходил с места на место, что-то склевывая второпях. Иногда воробей ерошил перья — казалось, только для того, чтобы солнечные лучи проникли поглубже. Отрешенностью и покоем веяло от этой картины.

Князь думал о том, что поступил в конце концов правильно: в любом случае надо было отклонить предложение самурайских старшин. Подносить подарки или не подносить — вопрос не самый существенный. Главное, что последовать предложению Ясуи и Фудзии означало бы повести себя недостойным образом — ведь потакая капризам человека низкого тем самым принижаешь самого себя. В доме Асано такого никогда не бывало.

— Правда на моей стороне! — мог смело сказать себе князь, но в таком случае откуда же взялось это необъяснимое чувство печали? Разве на сердце у человека, идущего верным путем, не должно быть ясно и безоблачно, как небо в погожий день?

В памяти князя всплыло лицо алчного царедворца. От одной мысли о том, что ему надо будет прислушиваться к указаниям этого ничтожества, становилось скверно на душе. Правда, служить в таком качестве предстоит всего десять дней. Как видно, ничего иного не остается, как смирить свои чувства и на этот краткий срок полностью предаться служебным обязанностям.

— Ну что ж, ради дома Асано! — сказал про себя князь и переменил положение.

Напуганный шорохом воробей вспорхнул и улетел.

— Позови ко мне Гэнгоэмона, — приказал князь пажу, безмолвно сидевшему рядом.

Паж немедленно отправился выполнять приказание.

Князь снова в молчании предался созерцанию сада и вдруг подумал, что, может быть, напрасно отдал приказание — не стоило никого вызывать. Собственно, и дела никакого у него не было. Просто образ сдержанного, немногословного Гэнгоэмона Катаоки, так не похожего по манере общения на Фудзии и Ясуи, сам собой возник у князя в душе, как та птица, прилетевшая в сад…

Гэнгоэмон явился по вызову и опустился на колени у входа в комнату.

— Вы хотели меня видеть, ваша светлость?

— Да, — кивнул князь. При виде этого человека у него сразу будто стало легче на сердце, и мрачные мысли сами собой стали рассеиваться. — В общем-то, особого дела у меня к тебе и нет… Я тут подумал, не напишешь ли ты письмо Кураноскэ.

Лицо князя осветилось улыбкой.

Вот он, Гэнгоэмон, да еще один старший самурай, командор Кураноскэ Оиси, который сейчас присматривал за делами в Ако — сознание того, что эти двое верных вассалов, что бы ни случилось, всегда будут на своем месте и поддержат его, вселяло в князя спокойствие и непоколебимую уверенность.

Предчувствие

В тихий послеполуденный час только по слабому шороху сосен в саду и можно было догадаться о легком дуновении ветерка. В ясном зеркале пруда на фоне небесной синевы вырисовывались контуры деревьев. Порой раздавался всплеск — и круги от подпрыгнувшего карпа разбегались по воде. Тени сосновых ветвей лежали на песке. Тишиной и покоем отрешенности веяло в саду.

Распахнув калитку, в сад вбежал юноша. На вид это был миловидный паренек, почти подросток, лет шестнадцати-семнадцати, а если судить по челке,[43] то и еще того меньше. На его пухлом белощеком лице еще оставалось детское озорное выражение.

Когда шаги юноши огласили дорожку сада, за выходящими в сад светлыми сёдзи изнутри послышалось какое-то шевеление. Если смотреть с солнечной стороны, веранда, затененная низкорослым бамбуком, казалось, утопала в полумраке.

— Отец! — крикнул юноша, подбегая к дому.

Самурай в возрасте лет сорока с небольшим, что-то писавший за низеньким столиком, оторвался от своих занятий и поднял голову. Глаза, нос и все его полное, широкоскулое лицо, так похожее на лицо юноши, хранило отпечаток спокойной уверенности и достоинства. Это был Кураноскэ Оиси, старший самурай и командор замка Ако.

В глазах Кураноскэ отразились радость и отцовская нежная любовь. Он молча встал и вышел на веранду, под сень нависавшей бамбуковой листвы. «Ну вот, я как раз закончил письмо и теперь весь в твоем распоряжении», — казалось, говорил он всем своим видом.

— Отец, я тут такие чудеса видел!

Юноша хоть и был наружностью вылитый Кураноскэ, но в его голосе и манерах, кроме сдержанности и почтения к отцу, прорывалось еще и пылкое непосредственное чувство юнца, открывшего что-то новое.

— Ну, что же ты такое видел?

— Войну пчел! — выпалил юноша.

Кураноскэ только вскинул смеющиеся глаза, будто спрашивая: «Это еще что такое?»

— Да вон, у главных ворот полно народу собралось смотреть. Там под навесом ворот во-от такое громадное пчелиное гнездо появилось. Стражник говорит, его вчера еще не было — пчелы за одну ночь построили. Честное слово, вот такое огромное, как бамбуковая корзина. Ну, народ, конечно, дивится — с самого утра приходят смотреть. А тут откуда-то еще пчелиный рой прилетел и на этих напал. Ну вот, между ними настоящая война началась. Не знаю уж, сколько их там, но ужасно много — так и вьются, как столбы дыма. Перемешались все и дерутся между собой. А убитые и раненые так и сыпятся градом, так что аж вся земля почернела.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Кураноскэ. — И кто же победил?

— Те, что напали на гнездо. Это были дикие пчелы, они крупнее. Когда тех, что защищали свой замок, уже почти всех перебили, оставшиеся собрались вместе и куда-то улетели. Просто удивительное зрелище! Там некоторые еще поговаривали, уж не знамение ли какое, волновались…

Сосновая пыльца осыпала сад, ярко освещенный лучами солнца. Слушая рассказ сына, Кураноскэ любовался небосводом над кронами деревьев и перевел взгляд на юношу, только когда тот закончил.

— Действительно, очень интересно. Похоже, борьба у них шла за мед, — заметил Кураноскэ звучным, хорошо поставленным голосом, отчетливо проговаривая слова. — Мне тоже доводилось видеть. Такое нередко можно наблюдать в весеннюю пору.

По тону высказывания можно было понять, что командор отнюдь не считает войну пчел событием из ряда вон выходящим.

— А Дайдзабуро тоже ходил смотреть?

— Да, братца Хатискэ принес на закорках.

— Вот как? — рассеянно ответил Кураноскэ, надевая гэта[44] и спускаясь с веранды в сад.

— Вон как цветы уже распустились на ветвях! Что у нас сегодня? Девятое? Ну да, завтра как раз день приема императорских посланников. Его светлости придется нелегко. Мы тут хоть и далеко от Эдо, а все-таки забывать об этом не должны. Непременно надо всем помолиться, чтобы церемония прошла благополучно, — заметил юноша.

Отец только улыбнулся словам Тикары, обнаруживающим похвальное благонравие, и направился по тропинке к пруду.

При звуке шагов резвившиеся в пруду карпы ушли было на дно, однако узнав в пришельце хозяина, снова всплыли и, виляя хвостами, принялись играть у самой поверхности воды, прогретой солнцем. Кураноскэ смотрел на их беспечные забавы, а у самого на лбу явственно обозначились морщины от тревожных дум. Отвернувшись от сына, он пытался понять, что именно так угнетало его, так томило душу все эти последние дни.

В знамения и приметы он никогда не верил. Просто случаются удивительные вещи, а люди потом невесть что домысливают, сопоставляют и толкуют, мол, вот так-то сказали — так оно и случилось. Произвольно связывают события, вот и все. Ну кто может обычному человеку предсказать, что сулит ему судьба?

Кураноскэ достаточно хорошо знал своего господина. О том, что за личность Кодзукэноскэ Кира, ему тоже не раз доводилось слышать. Хотя с его светлостью всегда рядом Катаока и другие верные вассалы, на сей раз в замке сёгуна ему предстоит на церемонии приема полагаться только на себя, причем часто придется общаться с Кирой. Конечно, хорошо было бы самому отправиться в Эдо и помочь его светлости, да нельзя: он ведь в ответе за замок. К тому же все равно не поспеть, слишком далеко — несколько сот ри через горы и реки. Тревожные мысли не давали Кураноскэ покоя, а ведь до сих пор он в любой ситуации сохранял полнейшее хладнокровие…

И вот ведь удивительное дело — теперь его волнуют какие-то знамения!

Ширма эпохи Гэнроку

Ушли в прошлое те времена, когда по улицам Эдо в шести направлениях от замка браво вышагивали патрульные наряды полицейской стражи в кимоно с укороченными рукавами и заткнутыми за пояс мечами в ножнах. Горожане, когда дело доходило до сыска и следствия, нередко жалели о том, что того красочного зрелища больше уж нигде не увидишь. Теперь приметами городской жизни, особенно в увеселительных кварталах и местах людных сборищ, стали ячейки агентов тайного сыска во главе с такими мастерами своего дела, как Гомбэй — Китайский пес из Дзёо, Итиробэй из Юмэ или Дзюдзаэмон Зоркое око из Канбуна, у которых под началом были ячейки помельче, а у тех агентов под началом — рядовые агенты еще помельче. Одним из таких агентов был и Токуро по прозвищу Китайский лев,[45] что проживал в Нижнем Мэйдзине, в нагая[46] Myнэвари. Личность его была хорошо известна в городе от Кайвай до Юсимы, и в какую бы харчевню он ни заглянул, хозяюшки неизменно встречали его учтивыми словами и чаркой сакэ. За это Токуро, обмахиваясь веером и вытянув ноги на татами, во всех подробностях делился с ними новостями, пришедшими бог весть каким путем из дальних краев. Китайским львом прозвали его за то, что по всей спине у него была татуировка, изображающая пион и льва. К тому же во рту у него сверкал и переливался ряд золотых зубов.

В этот раз Китайский лев, слегка пошатываясь от принятых по дороге нескольких порций сакэ и распахнув кимоно, чтобы ветер мог свободно обдувать густую поросль у него на груди, шагал вдоль ограды храма. Дело было поздно вечером, и окутанная дымкой весенняя луна висела высоко над кровлями квартала. Тени от подсвеченных лунными лучами ограды храма и деревьев храмовой рощицы наискосок ложились на землю.

Токуро, стараясь не стучать деревянными сандалиями, шагал вдоль стены, держась в тени. Пребывая в понятной рассеянности, он не заметил человека, шедшего навстречу, пока не приблизился к нему вплотную.

Сначала в лунных бликах он заметил только свободно сидящее на незнакомце кимоно с синим отливом, а когда присмотрелся повнимательней, на какое-то мгновенье кровь заледенела у него в жилах и ноги приросли к земле, будто их прибили гвоздями. Неужто сам Владыка Небесный?.. Да нет, едва ли. На незнакомце было плотно запахнутое на груди просторное кимоно синих тонов. На плечи ниспадали длинные распущенные волосы, а лицо украшали редкие усы, что делало всю эту странную фигуру, обрисовавшуюся на темном фоне храмовой ограды, удивительно похожей на вырезанное из дерева хрестоматийное изображение Конфуция. Диковинная фигура, залитая призрачным лунным сияньем, громко шаркая пятками по гравию, подходила все ближе. Токуро затаил дыхание, когда фигура, шурша подолом кимоно, поравнялась с ним, как вдруг из-под редких усов послышался знакомый голос:

— Добрый вечер.

С этими словами фигура проследовала дальше, а Токуро, разом протрезвев, наконец сообразил, с кем он повстречался. Это был один тип по прозвищу Китаец-Уховертка, который, бывало, устроившись на перекрестке, лицом и жестами выражая преувеличенное подобострастие, предлагал прохожим прочистить уши от серы.

— Вот черт! — невольно крякнул Токуро. — Ну что за бездельник! Шляется тут, пугает добрых людей!

Он страшно разозлился, но одновременно и развеселился, поняв свою ошибку. Двинувшись дальше, он некоторое время продолжал беззвучно двигаться по затененной полосе вдоль ограды, но внезапно резко остановился, хлопнув себя по колену, подвернул подол кимоно и поспешил в обратную сторону.

Никогда не знаешь, что может войти в моду, и порой мода преподносит удивительные сюрпризы. Так, в годы Гэнроку[47] появилась странная мода на чистильщиков ушей. Отчего-то в народе вдруг решили, что никто, кроме китайцев, с таким трудным делом как прочистка ушей, справиться не может. Китайцы, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, обзаводились клиентурой, похвалялись друг перед другом и ссорились из-за сфер влияния. На Канде в третьем околотке Красильного квартала особо славился китаец по имени Иккан. В подражание ему и другие китайцы стали заниматься доходным ремеслом, так что в людном месте всегда можно было найти одну-две палатки ушных дел мастеров с редкими усиками, напоминавших популярного героя иллюстрированного романа «Троецарствие»[48] Лю Бэя. В углу в такой палатке непременно висел свиток с хайку:

Бодхисаттва Каннон

уши мне очищает от скверны

песней кукушки…

Наряду с чистильщиками ушей появились также «ловцы кошачьих блох», «скоблильщики сковородок» и прочие профессии, которые вскоре стали приносить изрядные доходы. Время было мирное, и свободная торговля бурно расцветала повсюду.

Китаец, за которым неотступно следовал по пятам Токуро, дойдя до Юсимы, свернул в узкий переулок. Под сенью крутого обрыва по обе стороны переулка тянулись неприглядные грязные бараки. Китаец отодвинул створку раздвижной внешней стены в доме на противоположной стороне от утеса и зашел внутрь.

Снаружи было видно, как в доме зажегся свет, потом опять погас, еще раз вспыхнул огонек, и наконец затеплился ровным сияньем фонарь. Токуро хотел поглядеть, что там делает китаец, но раздвижная решетчатая стена изнутри была оклеена бумагой.

Токуро, помедлив немного, уже собрался было поворачивать назад, но остановился. Из дому вышла черная собака и, словно давая понять, что пришелец внушает подозрения, стала его тщательно обнюхивать.

— Гр-р-р-р-р, — проворчала собака, и тут Токуро, внезапно решившись, подошел к дверям и громко сказал:

— Добрый вечер!

— Кто там еще? — раздался приглушенный голос из комнаты.

— Открывай, мил человек, разговор к тебе есть.

— А вы кто будете?

— Я-то? Звать меня Токуро из Нижнего Мэйдзина.

Дверь отворилась.

В доме все было примерно так, как Токуро себе и представлял. Грязноватый бумажный фонарь проливал тусклый свет на комнатушку в четыре татами. Китаец встретил его облаченным в японский спальный халат, юкату. Сброшенное китайское платье, смятое и перекрученное, висело на дальней стене. Токуро зашел, уселся на циновку и принялся шарить у себя по бедрам в поисках подвесной табакерки, тем временем озирая комнату. В одном углу стоял маленький столик с чайными чашками, хотя признать в них чашки было мудрено.

— Вы сказали про разговор?

По физиономии китайца было видно, что он никак не может взять в толк, чем вызван неожиданный визит.

— Разговор-то? — переспросил Токуро, доставая чубук. — Да вот пришел узнать, как тебя зовут.

— Как меня зовут?

— Ну да, — подтвердил Токуро, пристально глядя китайцу в лицо. В неверном свете фонаря физиономия хозяина казалась необычайно вытянутой. Однако в действительности лицо было пухлое, с большими глазами под густыми дугами бровей.

— Зовут меня… Иккан.

— Едва ли, — заметил Токуро, оскалив в ухмылке свои золотые зубы. — Это ведь твоя здешняя кличка, для промысла, так сказать, твой псевдоним. А я хочу услышать японское имя, которым тебя твой папаша нарек.

На лице Иккана не дрогнул ни один мускул. Оно сохраняло спокойное и приветливое выражение, только глаза чуть заметно моргали.

— Моя… не японца, — отрывисто произнес Иккан.

— Ха! — снова осклабился Токуро. — Ты знай, с кем разговариваешь! Может, с кем-нибудь еще эта комедия и пройдет, только не со мной. Китайского льва не проведешь. Я с самого начала тебя заподозрил — понял, какой ты китаец! Ну, ежели ты упорствуешь, то давай-ка, покажи ноги. Ежели ты прирожденный китаец, то у тебя следа от веревочной перемычки гэта быть не должно. Что, не хочешь показывать? А ну, покажи ногу, кому говорю! — приказал Токуро, повышая голос.

— Хорошо, сейчас покажу, — сказал Иккан, резко поднявшись и, крутанув бедрами, ловко выбросил ногу вперед, так что ступня с растопыренными пальцами оказалась прямо под носом у Токуро. Движение было непростое и явно хорошо натренированное. Токуро сразу же обратил внимание на великолепную татуировку: рисунок, в котором чередовались заполненные тушью штрихи и пробелы, тянулся от щиколотки до самого колена. Еще на голени виднелось углубление, которое можно было бы принять за шрам от удара копьем.

— Вот что, друг! — негромко, с глухой угрозой проронил Иккан, будто его кольнули кинжалом. — Коли так, пошли поговорим подробнее за чаркой сакэ. Идем, что ли!

Иккан оценивающе поводя глазами, в которых таилась смешинка, оглядел собеседника. Китайский лев ничего не сказал, но будто бы сжался под этим взглядом, почувствовав свою слабость, как это обычно бывает с людьми такого сорта в подобных ситуациях. И надо же было напороться на такого китайца!

Не успел он опомниться, как Иккан снял свой ночной халат и облачился в мятый китайский балахон, висевший на стене. Наряд был вроде бы тот же самый, что Токуро заметил давеча подле храма, и фигура все такая же неприметная. Он не мог поверить своим глазам: куда подевался недавний грозный вид собеседника? От него не осталось и следа.

— Что ж, пойдем, — сказал Иккан.

Токуро, будто во сне, вышел на улицу.

— Извините великодушно, никак не признаю вас, сударь. Позвольте все ж имя ваше спросить.

— Ведь сказал уже, зовут меня Иккан. Или позабыл?

— А-а…

Похоже было, что роли переменились. Что же это за человек, если он Китайского льва как мальчишку тащит за собой? Ну что за тип такой, в самом деле!? — спрашивал себя Токуро, обуреваемый скверным предчувствием.

По спокойной и уверенной манере держаться видно было, что незнакомец не так прост, как хочет казаться. Небось, если что, такой спуску не даст: вон, руки и ноги крепкие, как строевые сосны, мускулы один к одному, так и играют. Чем больше Токуро размышлял, тем подозрительнее ему казался незнакомец. А имечко у него и вовсе должно быть непростое, всем известное…

— Так как, бишь, тебя кличут?

— Токуро, сударь. Околоточный я здешний…

— Что, околоточный надзиратель? Ха-ха-ха! — рассмеялся незнакомец… — А известно ли тебе, что к полюбовнице собачьего лекаря недавно наведывался один молодой ронин? — негромко спросил Иккан, поглядывая на луну и не удосужившись даже оглянуться.

Токуро, назвавшийся околоточным надзирателем, слышал об этом деле впервые.

— Вон оно что!

— Вон оно что! Да что это за ответ! Как же может околоточный такое упустить из виду?! Чем за каким-то чистильщиком ушей гоняться, лучше бы присматривал за теми, за кем следует!

— Да я, осмелюсь доложить…

Значит, ему еще и разнос устраивают. Нет, все-таки надо выяснить, кто такой этот подозрительный тип! На злоумышленника он все-таки не похож. Как бы выпытать его настоящее имя?..

Эта мысль по дороге не давала Токуро покоя, как вдруг его осенила одна догадка.

— А вы часом… — невольно начал он. — Вы, сударь, часом не тот ли знаменитый Паук будете?

— Неосторожен ты, брат! Ну, смекнул теперь? — обернувшись, сверкнул глазами незнакомец.

— Да уж, и по всей стати видать, а к тому ж вы давеча, когда ногу изволили показать, я на ней знатную татуировку приметил — ну точно, паучья лапа! Я ведь о вас, сударь, давно наслышан.

— Ну-ну, — мрачно кивнул незнакомец. — О бдительности, брат, забывать нельзя. Ну, а лишнего тебе знать тоже ни к чему.

— Да ведь как же?.. — удивленно протянул Токуро, у которого в голове так и вертелось злополучное имя. Неужели тот самый? Он сгорал от любопытства, но в то же время понимал, что дело становится во много раз опасней, чем можно было предположить еще недавно.

Если это тот самый Паук Дзиндзюро… Тот самый прославленный разбойник, ронин родом с далекого Кюсю, что прославился непревзойденной дерзостью, снискав симпатии эдоской публики своими похождениями, в которых он «появлялся как бог, и исчезал словно демон», своими головокружительными подвигами, более всего похожими на театральные трюки. В одной книжке, которую продавали в городе на каждом углу, Токуро довелось видеть картинку: на крыше какой-то богатой усадьбы угнездился ронин-лазутчик в обличье грозного длинноногого мохнатого паука-дзёро. Рассказывалось там как раз о том, как Дзиндзюро пробрался в усадьбу какого-то знатного даймё. Книжку-то потом запретили, а издателя заковали в кандалы. Уже только по этой истории можно было понять, какой известностью пользовалось имя Дзиндзюро.

Токуро тотчас припомнил и тот след от удара копья. Рассказывали, что прошлой зимой однажды вечером, когда валил густой снег, Дзиндзюро проник в усадьбу даймё Коисикавы, князя Мито, да когда спрыгивал со стены, стражник подставил снизу копье. Разбойник еле ушел, оставляя за собой кровавую дорожку на снегу. На следующее утро в городе только и пересудов было, что об этом происшествии.

Потом некоторое время ничего о знаменитом разбойнике не было слышно. Поговаривали даже, что он от той раны испустил дух. А с глаз долой — из сердца вон. Горожане стали забывать о смелом разбойнике, а в скором времени память о Дзиндзюро и вовсе изгладилась. Тем временем ловкач Дзиндзюро, прикинувшись китайцем Уховерткой, преспокойно обосновался на людном перекрестке. Спрашивается, зачем?

Вот уж подивился бы народ, если бы узнал, что за китаец тут орудует! Вот уж будет разговоров, когда я им расскажу! — подумывал про себя Токуро, преисполняясь самодовольства. Внезапно Дзиндзюро остановился.

— Жаль, брат, что так получилось, — промолвил он.

— Что?

— Да то, что придется тебе с жизнью расстаться, — пояснил разбойник, посмотрев несчастному в лицо. Зловещие слова звучали так легко и непринужденно, будто речь шла о сущих пустяках, и не вязались со страшным смыслом сказанного.

— Шутить изволите, сударь?

— Какие тут шутки? Вполне серьезно. Коли ты во мне признал Паука, не могу я тебя оставить в живых. Не понимаешь, что ли?

— Но как же?.. Да ведь нельзя же… Это уж слишком… — не помня себя пролепетал Токуро срывающимся голосом. На беду место, где они остановились, было глухое и безлюдное — какой-то залитый лунным светом пустырь на отшибе от жилья.

— Не зря говорят: «Язык мой — враг мой». Простофилю язык губит. Вот ты выведал, что я Паук Дзиндзюро, так ведь, небось, не промолчишь теперь. Радуешься, должно быть, что сумел меня за хвост ухватить, а? Сам понимаешь, мне от того большие неприятности могут выйти, и отпустить тебя я никак не могу. Так что придется мне от тебя избавляться. Выбирай место, где тебя лучше прирезать.

С этими словами разбойник, выхватив два кинжала, метнул их так, что острия вонзились в землю, и в мертвенном лунном свете блики от клинков затрепетали по траве.

— Помилуйте, сударь! — взмолился Токуро. — Да ведь я никому… Не убивайте! В жизни никому на свете слова не пророню! Помилосердствуйте, сударь!.. Да ведь как же?! Неужто вы меня порешите? У меня же мать-старушка дома одна!

Дзиндзюро, стоявший доселе с непроницаемым выражением, скрестив руки на груди, словно бронзовая статуя, хмыкнул в ответ:

— Матушка, говоришь? Чудные дела, однако. Неужто такой отпетый прохвост, как ты, еще и о матери помнит?

— Умоляю! Умоляю! — лепетал Токуро, молитвенно сложив ладони. По лбу у него струился холодный пот. Обращенный на него леденящий взор взгляд повергал несчастного в неописуемый ужас.

Дзиндзюро некоторое время молча созерцал эту картину и наконец произнес:

— Только если соврешь, если сболтнешь кому…

— Как можно, сударь!

— Ладно, так и быть. Стерплю, отпущу тебя на первый раз. Да смотри, запомни хорошенько, что я за человек! Ежели клятву нарушишь, сам понимаешь, ждет тебя такое, что небо с овчинку покажется.

— Ох, благодарствуйте, сударь! Благодарствуйте!

Паук Дзиндзюро не говоря ни слова нагнулся, вытащил из земли кинжалы и снова спрятал их за пазухой, достав в то же время оттуда кошелек.

— На, возьми! — отрывисто бросил он.

— Ох, да что вы, сударь!

— Ладно, а теперь проваливай! — добавил разбойник, и Токуро, вобрав голову в плечи, поспешно потрусил прочь.

Дзиндзюро тоже было отправился следом, но шел медленно и неуверенно, будто какая-то забота тяжким грузом лежала у него на плечах. Наконец он остановился, решительно кивнул головой и, быстрым шагом припустившись в противоположную сторону, вскоре скрылся из виду.

Дойдя до небольшого особняка, в котором обитала любовница собачьего лекаря Бокуана, Дзиндзюро замедлил шаг. В вечерней мгле смутно мерцали лунные блики. Укрывшись в тени стены на противоположной стороне улицы, Дзиндзюро некоторое время озирался по сторонам. Видя, что вокруг нет ни души и тревожиться не о чем, он одним прыжком легко, по-обезьяньи, перемахнул через ограду и спрыгнул в сад.

Несколько минут спустя недавний чистильщик ушей, небрежно откинувшись, сидел в гостиной дома с видом законного хозяина и при свете фонаря вел беседу с женщиной.

— Я подумал, вряд ли он впрямь на что-то решится, но кто его знает… Терять бдительности нельзя. Может, он и рассчитывал поживиться, да вишь, не на того напал… Вот я и решил его припугнуть… Ну, а когда уж он татуировку увидел, тут у него небось мурашки по коже побежали… Ха-ха-ха.

— Так ты, значит, все-таки… — огорчилась женщина.

— Ну и что? Припугнул я его как следует. Так шуганул, что дня три-четыре он уж точно будет держать язык за зубами. Не повезло бедняге. Н-да, а с этой бородкой придется расстаться, — заметил в заключение Дзиндзюро.

Подойдя к стоявшему в углу комнаты зеркалу и с усмешкой поглаживая бороду, он приказал:

— А ну-ка, принеси бритву!

— Сейчас, — ответила женщина, поднимаясь. Шурша длинными полами кимоно, она подошла к шкафу, достала бритву и налила в чашку горячей воды из чайника.

Дзиндзюро, смочив этой водой лицо, без малейшего сожаления принялся за бритье. В ночной тишине волосы с шуршанием падали на циновку.

— Так что, теперь отправишься куда-нибудь подальше? — спросила женщина, заглядывая ему в лицо.

— Да, только не решил еще, куда… Но в любом случае прятаться надо здесь, в Эдо. Если податься еще куда-нибудь, там чужака сразу заприметят.

— Ну, если так, можешь здесь где-нибудь пристроиться.

— Я уж и сам хотел было попросить, — сказал Дзиндзюро и добавил, будто надумав что-то: — А кстати, что там потом было в том доме напротив?

— Ничего, пока без перемен, — отвечала женщина с многозначительной усмешкой. — А домик-то хорош. Эдакое любовное гнездышко для молодой парочки. Прямо картинка!

— Шутишь! А каково этому собачьему лекарю! Будто собственная любимая собачка его за руку тяпнула! Ха-ха-ха! Откусила палец!

— Смотри-ка! Ведь риск-то какой, а?

— Да ладно, побаловались немного… Вот только я маху дал, проговорился тому типу насчет сладкой парочки.

— Ой, зачем же ты? Грех, право!

— Н-да, однако все равно им добра ждать не приходится. Тут или зарубят, или… бежать надо. Больше ничего не остается. Стоит им только высунуть нос, как сразу же пойдут разговоры. Нехорошо, конечно, что я об этом проболтался, ну да что уж… Подай-ка мне спальный халат?

Тщательно побрившись, Дзиндзюро потрогал подушечкой пальца синеватый округлый подбородок — не осталось ли где щетины.

— Волосы ты мне завтра подстрижешь. Сегодня уж больно спать хочется. Постель готова?

Когда мужчина, задавший вопрос, обернулся и посмотрел на женщину, которая в это время рылась в шкафу, лицо его уже нисколько не походило на физиономию Иккана-Уховертки.

— О чем задумался? — проворковала Отика, нежно положив руку на колено юноши. Вопрос вывел Хаято из тяжкой задумчивости, в которой он до сей поры пребывал.

— Да нет, так… — отвечал он с неопределенной улыбкой.

Напольный фонарь под шелковым абажуром заливал мягким светом пропитанную хмельным духом комнату.

— Так, пустяки… Вот подумал о том, как это у нас неожиданно получилось, и так мне стало странно…

Округлое личико Отики тоже расплылось в улыбке.

— Ну, если так, то ничего… А я уж переживала: может, тебе со мной не нравится, жалеешь теперь…

— Жалею? — усмехнулся Хаято, но усмешка, казалось, предательски выявила таящуюся в глубине его души слабость. — Видно, так уж было суждено. Человек не властен над своей судьбой.

— Я раньше тоже так считала. Но теперь… Я так счастлива, по-настоящему счастлива! Так счастлива, что теперь и умереть не страшно! — с жаром выпалила Отика. Наконец-то она получила то, к чему втайне всегда стремилась, и теперь все существо ее пламенело, сгорало от восторга. Словно валы прибоя, вновь и вновь гремели в ее груди волны счастья, ощущение неземного блаженства разливалось по всему телу.

Хаято не разделял ее восторгов. С самого начала его преследовало чувство неудовлетворенности: «Как, и это все?» Ему казалось, что должно было быть что-то еще… Вот уже четвертый день проводил он в этом доме наедине с Отикой, а чувство неудовлетворенности все не проходило — наоборот, с каждым часом оно усиливалось. Будто холодный ветер задувал в сердце. Будто мрачно шелестели в груди белесые, не видевшие солнца цветы и травы. Свинцовая тяжесть наваливалась и гнула к земле. Какое-то болото… Дремлющая под облачным небосводом топь… Неподвижное небо — ни дождя, ни солнца. Хочется яростного ливня — чтобы всколыхнул мироздание! Сколько можно сидеть здесь, не смея и помыслить об иной, яркой, наполненной жизни? Какое убожество! Его загнали сюда, в западню! Шаг за шагом он опускался все ниже по зловещей лестнице — и вот… Теперь уже не выбраться назад.

— Если вдруг что-нибудь случится… — прошептала Отика, наклоняясь совсем близко к лицу юноши и заглядывая ему в глаза. Мягкие руки ее крепко обхватили Хаято за шею, будто не желая никогда его отпускать. — Что ты тогда собираешься делать? — изменившимся голосом спросила она.

Хаято вымученно скривил губы.

— Я не знаю. Не знаю, и все! Там будет видно… Вот такой уж я человек! — сказал он, будто насмехаясь над самим собой, и потянулся к чарке сакэ. Лицо Отики будто окаменело.

— Если ты меня тогда бросишь… — выдохнула она, и слезы, оставляя блестящий след на щеках, закапали на татами.

— Так что, убить его?! — воскликнул Хаято. Он сжал лицо женщины в своих ладонях и пристально посмотрел на нее сверху. Какая-то дикая, бешеная страсть накатывала откуда-то из глубины. Совсем рядом в неясном свете смутно белело лицо женщины. Слезы затуманили его взор.

Вдруг из сада кто-то окликнул:

— Эй, Отика!

Голос не мог принадлежать никому, кроме Бокуана. Любовники вздрогнули от неожиданности. На беду из-за жары на первом этаже створки внешних перегородок не были закрыты изнутри…

— Эй, где же ты! — снова донесся голос из сада.

Оба вскочили в растерянности. Однако Отика вскоре пришла в себя, и Хаято получил возможность убедиться, на что способна женщина в решительный момент. Прежде всего она мгновенно задула фонарь, и густая мгла весенней ночи разлилась из комнаты по коридору.

Хаято, нащупывая ступеньки, осторожно спускался по темной лестнице, прислушиваясь к шагам Бокуана, который поднимался навстречу. Отика, ухватив его под руку, шла следом. Ее рука казалась пухлой и мягкой, но слегка дрожала — в чем не было ничего удивительного.

— Убей его! Убей, слышишь?! — звучал у него над ухом ее жаркий шепот, обдавая шею горячим дыханием.

Слова Отики, дойдя наконец до сознания юноши, поразили его, словно удар грома. Хаято почувствовал, как необъяснимый панический ужас вновь овладевает всем его существом.

— Зажги фонарь! — приказал он суровым голосом.

— Кто там? У тебя там кто-то есть? — забеспокоился Бокуан.

Не получив ответа, он и сам на мгновение замолк, а потом, как ребенок, топнув ногой, закричал:

— Эй! Кто там? Ты кто такой?

Страх страхом, но от сознания того, что в комнате у Отики при потушенном фонаре находится другой мужчина, у собачьего лекаря кровь вскипала в жилах.

Хаято, к которому наконец вернулось его обычное хладнокровие, ответил:

— Погоди! Сейчас зажжем свет — увидишь.

Спокойная уверенность собеседника совершенно обескуражила Бокуана, так что он на время лишился дара речи, но вспомнив, что где-то наверху должна находиться и его любезная Отика, возмущенно возопил:

— Отика! Есть там Отика или нет?!

Не проронив ни слова, Отика зажгла фонарь. Она решила во всем довериться судьбе: будь что будет. Колеблющийся свет залил дом, выявляя все, что было сокрыто во мраке.

— Ох! — испуганно выдохнул Бокуан, который слишком хорошо помнил внешность Хаято. Он окаменел от ужаса, едва не рухнув на пол — колени сами собой подогнулись. И немудрено — ведь он стоял лицом к лицу с убийцей. Отика с ледяным выражением сидела подле фонаря. Выпростав из рукавов белые руки, она поправляла заколки в прическе.

Хаято, по своему обыкновению, угрюмо безмолвствовал. Только где-то в подсознании у него шевелилась мысль: «Ну вот, ниже уж и падать некуда!» Ему казалось, что он ступил в топь, и вот теперь трясина потихоньку неумолимо засасывает его.

Бокуан первым нарушил воцарившееся зловещее молчание.

— Разбойник! — вскричал он, отпрянув, и бросился бежать.

Отика, естественно, решила, что Хаято сейчас прикончит собачьего лекаря, однако когда она глянула сверху в окно, то увидела, что ее избранник, стремительно вылетев из дома на улицу, вовсе не думает преследовать улепетывающего во все лопатки Бокуана.

— Ах! — невольно сорвался с ее уст возглас отчаяния. Ей показалось, что кровь застыла в жилах, а когда это ощущение прошло, голова закружилась так сильно, что несчастная должна была присесть на ступеньку лестницы. Она будто бы оказалась в сердцевине тайфуна, а вокруг все неслось и кружилось в бешеном хороводе. Казалось, даже лестница, на которой сидела Отика, поскрипывая и колыхаясь, плывет в пространстве, повиснув над полом.

Хаято, добежав до ворот, сообразил, что крики Бокуана всполошили соседей, которые могут нагрянуть с минуты на минуту. Недолго думая он вышел на улицу и зашагал, стараясь не привлекать внимания, как вдруг кто-то окликнул его:

— Эй, сударь!

Человека было не видно, а голос доносился откуда-то из-за забора. Хаято, мгновенно изготовившись к обороне, оглянулся. Обладатель голоса выглядывал в узкую щелку из калитки в деревянной ограде на противоположной стороне улицы.

— Не волнуйтесь, все порядке. Давайте скорей сюда. По улице расхаживать сейчас небезопасно.

Незнакомец говорил негромко, но убедительно, так что ему хотелось довериться. К тому же выбирать тут не приходилось. Что ж, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Спасибо, — сказал Хаято и проскользнул в калитку.

Незнакомец, закрыв калитку на щеколду, повернулся к гостю лицом. С виду это был благообразный мужчина лет сорока с небольшим, облаченный в спальный халат. Наружностью он напоминал зажиточного купца. Должно быть, хозяин дома проснулся от шума и вышел посмотреть, что случилось. Конечно, Хаято было невдомек, что перед ним князь разбойников, сам знаменитый Паук Дзиндзюро.

Приглашение подоспело как раз вовремя. На улице уже слышались крики и топот всполошившихся соседей.

Дзиндзюро обернулся и посмотрел на Хаято.

— Забудьте о том, что вы скрывались в соседнем доме. С этим покончено. Настройтесь на то, что вы теперь другой человек и плывете в другой лодке. Проходите сюда.

Для скромного купца хозяин разговаривал слишком уж смело. К тому же, если он знал, что имеет дело со злоумышленником, то откуда это странное гостеприимство?

Ступая по камням дорожки, они вышли к дому. Пологие скаты кровли с нависающими стрехами смутно белели в лунном свете. Это был обыкновенный небольшой особняк. Видно было и откуда вышел хозяин: одна створка амадо была отодвинута, и свет, просачивавшийся из комнаты, слегка освещал кусты перед верандой.

— Орю! — тихонько позвал Дзиндзюро, и из комнаты донесся шорох: кто-то встал с татами.

— Я тут привел кое-кого, — сказал Дзиндзюро.

Обернувшись к гостю, он добавил:

— Что ж, прошу в дом.

Хаято зашел в комнату, которая, казалось, вполне соответствовала духу уютного гнездышка — потаенной обители состоятельного купца. Такого же рода был и альков, обставленный в стиле непринужденной роскоши и изящества. Все в этом доме свидетельствовало об изысканном вкусе обитателей, живущих на широкую ногу. Однако Хаято не покидало ощущение, будто он находится во власти лисьих чар.

Красивая женщина с длинными волосами, завязанными узлом и сколотыми гребнем, — судя по всему, содержанка хозяина, — принесла поднос-бон[49] с курительными принадлежностями и еще один с чайными чашками.

— Ну вот, теперь можно и расслабиться, — радушно промолвил хозяин, но Хаято, опустившись на циновку перед напольным светильником, сидел опустив голову, не в силах преодолеть напряжения в коленях: ему было ужасно неловко.

— Прошу извинить великодушно. Право, я готов сквозь землю провалиться от стыда, — начал он.

— Ничего страшного, — быстро ответил Дзиндзюро. — В молодости с кем только такого не случалось! А нам вы никаких особых забот не доставляете. Я ведь просто выглянул на улицу — смотрю, вы идете… Ну, и подумал, как бы молодой человек не попал в беду. Вот и решил вас окликнуть. Да впрочем, что было, то прошло — не стоит больше и говорить об этом. Нынче ночью выспитесь хорошенько, а разговоры оставим до утра. Самое главное ведь — для себя решить, что дальше делать. Конечно, если мой совет может вам пригодиться, то я всегда готов…

— Нет, право же, вы слишком добры к такому злодею, как я…

— Что-что? Вы назвали себя злодеем?

Дзиндзюро с непонимающим видом взглянул в глаза молодому гостю. В комнате воцарилась тишина — и только с улицы доносился нестройный гомон. Должно быть, наконец явилась стража и теперь выясняла обстоятельства происшествия. Такого переполоха, пожалуй, не ожидал и сам Бокуан, когда звал на помощь, спасаясь бегством из дома своей содержанки. Множество соседей сбежалось на крики, а за ними, услышав шум, нагрянула и полиция, сразу же приступив к расследованию. Улица гудела, как потревоженный пчелиный улей.

Оправившись от первого приступа панического страха, Бокуан обеспокоился за свою репутацию и счел за лучшее свести все дело к благопристойному концу. В ответ на все расспросы он твердил, что в дом вломился грабитель, думая, что женщина ему не помеха. На счастье он, Бокуан, вовремя оказался поблизости и спугнул разбойника, который скрылся, не успев ничего с собой прихватить. Собачий лекарь выдвинул эту версию, учитывая свое положение в обществе и почитая за лучшее скрыть неблаговидную роль Отики в столь сомнительной истории.

Отика так и не спустилась вниз со второго этажа. Бокуан же, занятый разговорами с досужими соседями и стражниками, тоже пока не нашел времени, чтобы подняться наверх. Однако, пока он разговаривал со всей этой публикой, из головы у него не выходили мысли об Отике, а в груди закипала ярость, удвоенная ревностью. И все же, видя, что Отика упорно остается на втором этаже, Бокуан невольно стал испытывать беспокойство.

— Ну-ка, старая, посмотри, что там делается наверху! — бросил он сердито старухе, не прерывая разговора с сыщиками. Не приходилось сомневаться, что старуха тоже замешана в этом деле.

Старуха послушно отправилась на второй этаж, но никаких криков оттуда не донеслось. Стало быть, ничего ужасного не произошло, и можно было на время успокоиться. Бокуан даже рассердился на себя за излишнюю нервозность. Ну что ж, хорошо ли, плохо ли, теперь уж ничего не поделаешь. Впрочем, как бы то ни было, надо серьезно поговорить с негодницей и сделать ей строгое предупреждение на будущее.

Вскоре Бокуан издавна известными ему средствами утихомирил зевак и околоточных стражников, так что те, хоть и подозревали, что дело пахнет жареным, ушли, не учинив никому допроса с пристрастием. Бокуан сам вышел из дома и, закрыв ворота на засов, стоял теперь посреди сада, вновь неожиданно погрузившегося в тишину. Вечер был как вечер. В вышине смутно мерцала сквозь тучи луна. От темных зарослей веяло безмятежным спокойствием ночи.

Бокуан подошел к ограде, чтобы справить наконец нужду. Он терпел слишком долго, и теперь испытывал наслаждение от того, что отвратительное распирающее чувство в низу живота наконец уходило. На душе у него стало легко. Взглянув вверх, он загляделся на луну, и в этот момент с языка у него непроизвольно сорвалось:

— Ну, давай, давай!

Облегчившись, Бокуан почувствовал, как отрадно стало на душе. Приятно было сознавать и то, что все треволнения позади.

Он посмотрел на плотно прикрытые ставни второго этажа, залитые безмолвным призрачным лунным сияньем. Оттуда по-прежнему не доносилось ни звука. Что же делают Отика и старуха? Старуху-то уж точно выгоним, — решил Бокуан, а вот Отика…

Тут задача была не из легких, и ее собачьему лекарю предстояло рано или поздно решить. Даже сейчас Отика предстала перед его мысленным взором в самом соблазнительном обличье. При воспоминании об этом пленительном белом теле желание вскипало в нем пенной волной, словно штормовые валы самый разгар лета. Да, такая красота перевесит все недостатки и прегрешения. К тому же известно, что ключ к успеху в этой жизни — умение терпеть невзгоды и примиряться с неприятностями. Коли есть такое умение — и карьера, и деньги тебе обеспечены. Тем более важно блюсти это золотое правило, когда имеешь дело с самым вздорным существом на свете — красивой женщиной.

Решено: что бы ни случилось, прежде всего — терпение!

Убеждая себя таким образом и в результате окончательно смягчившись, Бокуан вошел в дом, поднялся до середины лестницы, горестно вздохнул и прошествовал на второй этаж.

Шаг за шагом

Мысли о Кодзукэноскэ Кире повергали князя Асано в преотвратное состояние духа, и он постоянно прилагал усилия к тому, чтобы не вспоминать о корыстном царедворце. Однако все попытки избавиться от этой скверны в конечном счете приводили к противоположному результату: чем больше он старался не думать о мерзком старикашке, тем отчетливей представала перед ним знакомая морщинистая физиономия. Вспоминая этого старика с невероятно дерзкими, подвижными большими глазами, будто беспрестанно смеющимися над тобой, он не мог сдержать раздражения.

Князь был преисполнен решимости все стерпеть, однако, утратив душевный покой, он с тревогой и отвращением предвкушал неизбежную встречу с Кирой.

Наконец наступило одиннадцатое число третьей луны.[50] Посланники императора — старший советник первого ранга Сукэкадо Янагихара и советник второго ранга Ясухару Такано, а также посланник государя-инока старший советник первого ранга Хиросада Сэйкандзи, со свитой прибыли в Эдо и расположились в резиденции для почетных гостей — в усадьбе Тэнсо. Их встречали князь Асано, Кодзукэноскэ Кира, Сакёноскэ Датэ и другие официальные лица. Кира, державшийся так, будто солнце впервые воссияло для него в этот день, излучал величавое достоинство. При ближайшем рассмотрении было очевидно, что все участники церемонии, как и надлежащая утварь, занимают приличествующие им места, так что взор радовался порядку и благолепию.

В этот день Кира мог в полной мере проявить свои таланты. Придворный церемониймейстер, унаследовавший сие искусство от многих поколений предков, он чувствовал себя как рыба в воде. Уверенно передвигаясь по залу, будто давая понять, что здесь он в своей стихии, Кира одним своим видом успокаивал и ободрял участников приема. Его жесты и интонации, отшлифованные опытом бесчисленных предшественников, как нельзя лучше соответствовали моменту, очаровывая утонченной грацией и изяществом манер. Величественно заняв свое место, всем своим существом вельможа воплощал изысканную красоту церемонии, что заставляло на время забыть об изъянах его натуры.

Сам Кира вполне сознавал важность своей миссии и, похоже, пребывал в отменном расположении духа. Казалось, мучившие князя Асано дурные предчувствия лишены оснований: во всяком случае, главный церемониймейстер ничем не обнаруживал враждебности, деловито давая соответствующие указания в ходе подготовки.

Беда пришла откуда ее не ждали. Заглянув во флигель, Кира обнаружил там установленную посреди зала расписную ширму с картиной Кано Мотонобу,[51] изображающей дракона и тигра.

— Это еще что? — приостановившись, воскликнул вельможа. — Откуда взялась эта вещь?

В голосе его слышалось брюзгливое вздорное раздражение.

Дежуривший в зале стражник почтительно ответил:

— Доставлена князем Асано Такуминоками…

— Что-что? Князем Асано?! — Кира даже изменился в лице от негодования. — Да кто позволил?! Выставить на церемонию приветствия императорских посланцев ширму, расписанную цветной тушью, — это же верх невежества! Скажи, чтобы ее скорее заменили!

Произнося эту гневную тираду, Кира невольно стукнул веером по ширме. Его благостное настроение немедленно испарилось, сменившись желчным недовольством.

Узнав о случившемся, князь Асано поспешил во флигель. Пустячное происшествие послужило поводом для нового соприкосновения этих двух людей, которые и в прошлую встречу так не понравились друг другу. При виде белого холеного лица красавца-князя Кира почувствовал, как затаенная ненависть с удвоенной силой клокочет в груди.

Ширму безотлагательно заменили.

Поведение Киры в этом деле, как на него ни взглянуть, было ничем не оправдано. Достаточно было просто указать на допущенную в ходе подготовки к приему оплошность и на том закрыть тему. Не было никакой необходимости повышать голос, устраивать разнос да еще бить веером по ширме.

Князь Асано ничего не сказал приближенным. Он полагал, что нет иного пути, как все претерпеть в одиночку, скрывая в глубине души боль и досаду, однако выражение лица невольно выдавало его чувства. По горькой улыбке самураи догадались, какие переживания господин пытается от них утаить, и сами мучались от сознания своего бессилия. Дело усугублялось тем, что не только князь, но и часть его вассалов оказались на грани нервного срыва.

Вскоре последовал еще один инцидент. Все произошло вечером того же дня. Хикоэмон Ясуи торопливо подошел к князю и доложил:

— Тут одно странное дело… Князь Датэ перестелил в опочивальнях гостей татами.[52] Вроде бы по указанию его светлости Киры…

— Что?! — воскликнул князь, грозно сдвинув брови. — Не может этого быть. Я спрашивал совсем недавно у его светлости Киры. Разве он не сказал вполне определенно, что все стены между комнатами и наружные бумажные перегородки надо будет сломать и заменить, а татами не трогать, потому что они пока еще не так плохи?

— Точно. Однако князю Датэ было дано указание циновки заменить…

— Выходит, старик хочет из меня дурака сделать? — воскликнул князь, закусив губу, и лицо его при этом побагровело.

Кто бы мог представить себе такое коварство! — думал он. — Если Датэ перестелил циновки, он точно должен был получить от Киры инструкции на сей счет. А меня, стало быть, старик хочет выставить неотесанным болваном в этом фарсе! На случай, если посланники императора и посланник государя-инока отправятся в храм Уэно Канъэй, а оттуда в храм Сиба Содзё, к подготовке резиденции для их отдыха надо отнестись со всей серьезностью и учесть все наставления, чтобы у почетных гостей не возникло никаких нареканий. Нет, он не будет молчать. Завтра же, когда они встретятся лицом к лицу, Кира должен будет объяснить свое поведение!

Однако окончательная инспекция резиденции для отдыха высоких гостей была назначена на следующий день. Если татами до того времени не будут перестелены, что означает небрежение служебными обязанностями, позора не миновать, а отсрочки ждать не приходится.

— Хикоэмон, мы должны принять меры немедленно — все сделать сегодня же ночью! — распорядился князь.

Хикоэмон даже крякнул, охваченный сомнением.

Всего в усадьбе было более двухсот циновок. Легко было сказать «сегодня же», но в действительности перестелить все циновки за одну ночь было почти невозможно.

— Прошу прощения, но как же… — начал Хикоэмон.

— Ты что, собираешься меня ослушаться?! — грозно прикрикнул князь.

— Ваша светлость! — обратился к господину один из самураев, склонив голову и уперев обе руки в татами. Это был личный телохранитель князя Гэнгоэмон Катаока.

— А, это ты, Гэнгоэмон!

— Так точно, я.

— Ладно, поручаю все тебе.

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость, все сделаем! Идем, Ясуи, не будем медлить! — ответствовал верный самурай, поднимаясь с колен и увлекая за собой к выходу Ясуи.

Тотчас же ворота усадьбы были распахнуты настежь, вся обстановка из комнат выставлена наружу и разбросана в вечерней мгле, а люди были отправлены на поиски новых циновок по всем окрестностям. Во дворе храма Кандзи-ин, где располагалась гостевая усадьба для посланников, стало светло, как днем, от зажженных фонарей.

— Надо во что бы то ни стало закончить все сегодня ночью! — объявил Гэнгоэмон, и все самураи во главе с самим Гэнгоэмоном в едином порыве бросились выполнять приказ, словно воины на поле боя.

Собравшиеся на зов циновочных дел мастера тоже, казалось, прониклись общим энтузиазмом. В отблесках фонарей повсюду сверкали бойко снующие иглы. Пятна света выхватывали только рабочее место под руками. Тусклый диск луны смутно маячил в вышине над черными макушками сосен, понемногу склоняясь к западу. Самураи время от времени поглядывали в небо, чтобы удостовериться, далеко ли продвинулась луна, и шептались между собой, озабоченно нахмурившись.

— Сто тридцать татами. Осталось совсем немного — всего восемьдесят. Давайте, приналягте дружнее! В награду просите все что угодно!

Луна зашла, погрузив во мрак небосклон и омрачив сердца всех собравшихся во дворе усадьбы. Вскоре небо окрасилось в синеватые тона и стало светлеть. От карканья ворон, предвещавшего зарю, боль пронзала грудь, словно в нее впивались иглы усердно работавших мастеров. Самураи больше никого уже не понукали своими просьбами приналечь, а лишь стояли поодаль, наблюдая, как поднимаются и опускаются иглы.

— Осталось тридцать, — словно электрический ток,[53] прошелестели по двору голоса.

Небо на востоке становилось все светлее, меркло сиянье звезд. Рассветный ветерок коснулся усталых от бессонной ночи голов.

Гэнгоэмон стоял неподвижно, словно изваяние, сложив руки на груди. В тусклом свете наступающего утра все яснее проступала на его лице затаенная боль. Всякого, кто взглянул бы на него сейчас, до глубины души тронуло бы это окаменевшее лицо, скрывающее страдание, которое не передать словами. Однако сам самурай старался не показывать вида, суровым и одухотворенным выражением напоминая монаха, свершающего тяжкую схиму.

Одна за другой погасли все звезды. Небо из серого стало нежно-голубым, воробьи зачирикали на ветвях деревьев. Солнечные лучи окрасили в розовый цвет макушки сосен. Ударил рассветный колокол, и всем показалось, будто в сердцах у них отозвалось: «Вот сейчас!»

— Почти готово! Осталось на каждого по одной!

Впервые лицо Гэнгоэмона дрогнуло. От нахлынувших чувств молодые самураи едва сдерживали слезы.

Удары колокола еще доносились из храма, но теперь они звучали победной песней.

— Есть! Есть! Успели!

— Ну, молодцы, мастера! Постарались на славу! — Гэнгоэмон был немногословен.

— Позаботьтесь, чтобы все довели до конца, — сказал он, выйдя из ворот и садясь на коня, подведенного одним из самураев. Дорога перед ним белела в утреннем свете.

Подгоняя коня, Гэнгоэмон скакал по улицам мимо домов с плотно затворенными на ночь ставнями, и сердце его готово было взмыть прямо в небеса — туда, где плыли грядою разноцветные утренние облака.

Прибыв в усадьбу, Гэнгоэмон едва успел спрыгнуть с коня, как подоспевшие самураи и челядь накинулись на него с расспросами, будто всю ночь только и ждали этого момента. При радостном известии лица верных вассалов осветились улыбками.

— Как там его светлость?

— Со вчерашнего вечера спать не ложился. Сейчас мы доложим.

Еще не дойдя до опочивальни князя, самурай услышал знакомый голос господина:

— Ты, Гэнгоэмон?

— Так точно, — ответствовал Гэнгоэмон, смиренно опускаясь на колени у бумажной перегородки, отделявшей комнату от галереи.

— Ну как там? Я так ждал от тебя вестей!

— Не извольте тревожиться, ваша светлость. Вести весьма отрадные. Поручение ваше в точности исполнено.

— Да?! Это просто замечательно!

Самурай безмолвно поклонился, коснувшись лбом пола. Чуть помедлив, он сказал:

— Для вас, ваша светлость, ради вашего благоденствия все претерпим…

— Я знаю! Знаю! — в голосе князя послышались слезы. — Устал, наверное. Ну, иди скорей отдыхать… Обо мне не беспокойся.

В одной лодке

После того как Хаято назвал себя злодеем, Паук Дзиндзюро некоторое время безмолвно смотрел на него пытливым взором, словно стремясь доискаться до истинного смысла слов молодого ронина. Трубка его погасла, и Дзиндзюро, поместив на колени поднос с курительными принадлежностями, легонько пристукнул, чтобы вытряхнуть содержимое чубука в пепельницу.

— Странные речи вы ведете, сударь, — мягко заметил он. — По вам никак не скажешь, что вы промышляете злодейством… А, вы, наверное, имеете в виду, что отбили у того господина девицу…

— Да нет, — покраснев, возразил Хаято, — есть другие обстоятельства… Я ведь вынужден скрываться, за мной гонятся эти чертовы сыщики. Боюсь, что и вашему дому мое пребывание может причинить изрядные неприятности. Так что позвольте вас сердечно поблагодарить за доброту, но лучше будет мне поскорей откланяться.

— Погодите, погодите, куда так спешить! Стража, поди, еще рыщет по улицам. Для такого новичка, как вы, главное — по глупости не попасться. Когда придет время вам отсюда уходить, мы уж позаботимся, чтобы вышли вы безо всякого ущерба. А может, еще и подскажем, куда идти… Так что же все-таки с вами приключилось? Неужто и впрямь так туго в жизни пришлось? Да вы расскажите, не бойтесь. Я ведь не таков, чтобы человека, который мне доверился, под монастырь подвести. Возможно, вам обо мне доводилось слышать. Имя Паука Дзиндзюро вам знакомо? Так это я.

— Что?! Паук!.. — невольно воскликнул Хаято.

— Потише! Шуметь-то не надо, — лукаво улыбаясь, осадил его хозяин. — Ну да, я и есть Дзиндзюро. Сами понимаете, по какому узкому мостику разгуливаю — с вашими похождениями не сравнить. Так что беспокоиться вам тут не о чем. Кто бы за вами ни увязался, если не возражаете, доверьте это дело мне. Уж я-то маху не дам, будьте уверены!

Разумеется, Хаято давно было знакомо имя Дзиндзюро. А это, стало быть, тайное убежище знаменитого разбойника… С изумлением осознав, что за человек взял его под покровительство, молодой ронин сразу же почувствовал, как отлегло от сердца, и губы его тронула улыбка.

— Орю! — обернулся Дзиндзюро к своей даме. — Глянь-ка, что там творится на улице.

Когда женщина вышла, Паук посмотрел юноше в глаза, словно дожидаясь от него ответа. К тому времени Хаято уже созрел для принятия решения. Ведь сидевший напротив него человек был повелителем того мрачного мира, в который занесло Хаято по воле рока, и на всех прочих смертных явно поглядывал свысока. Он решил откровенно поведать собеседнику о всех важных событиях своей жизни.

Начал он с бесславной смерти отца, с неудачной попытки поджечь храм Годзи-ин, а потом, ничего не утаив, рассказал по порядку о своих злоключениях. Дзиндзюро внимательно слушал, скрестив руки на груди, и на лице его постепенно появлялось довольное выражение. Когда рассказ Хаято подошел к концу, Паук поинтересовался:

— Ну-с, молодой человек, и что же вы намерены делать дальше?

— Ума не приложу. Вот думаю, может быть, отправиться на поиски того самурая из дома Уэсуги — пусть он меня зарубит, как врага. Да все как-то… сам еще толком не знаю… Если бы я видел в жизни какой-то путь — нечто, ради чего стоит жить… Эх! — горестно вздохнул юноша.

Дзиндзюро и сам видел, что молодой ронин готов качнуться в любую сторону при первом порыве ветра. Странный парень, но в сущности неплохой…

— Да, занятная история… Как же нам с вами быть-то?.. Ежели у вас к тому лежит душа, можете остаться у меня — станем жить вместе. Я тут замыслил одно недурное дельце. Коли вы мне подсобите, очень будет кстати. Спасибо скажу.

— Если разрешите, почту за счастье, — отвечал Хаято, но сам подумал при этом, что погружается на дно, в тот кромешный мрак, что скрывает изнанку жизни. Его вышибло со столбовой дороги, выбросило из привычного мира, но он еще не так низко пал, чтобы не понимать, куда его занесло…

Дзиндзюро заставил Хаято полностью изменить внешность: сменить прическу и одежду, чтобы выглядеть щеголеватым беззаботным молодым горожанином. В таком обличье юноша и вступил в тот причудливый мир, которым заправлял Паук.

— Выглядите вы, молодой человек, отменно, так что прямо хочется вас кое-кому показать, — заметил Дзиндзюро, имея в виду, конечно, Отику.

Хаято, зардевшись, сделал вид, что ничего не слышал. За все это время Дзиндзюро впервые упомянул об Отике, однако по реакции сразу же понял, что Хаято подобные намеки смущают. Юноша явно хотел пресечь все разговоры о его любовных отношениях с Отикой, мотивируя свою позицию тем, что самурай не имеет права на сантименты.

На следующее утро друзья еще затемно покинули Юсиму.

— По дороге помалкивайте. Если кто и попадется навстречу, в долгие разговоры лучше не вступать, — наставлял Дзиндзюро своего юного спутника.

Ко времени, когда они добрались до ворот Судзикаи, ночная мгла рассеялась, и в утреннем тумане проступили крепкие фигуры рыбаков, направляющихся к берегу реки. Утро было как утро, но Хаято все виделось в необычном свете. То, что он, в своем новом обличье, идет сейчас на дело как помощник Паука, представлялось ему дурным сном. Даже вид всех тех улиц, по которым ему столько раз доводилось бродить, был непривычен, будто он попал в чужую страну, да и поверить в то, что шагающий впереди ладный, осанистый мужчина — сам Паук Дзиндзюро, легендарный князь воров и разбойников, было мудрено. Если бы ему сказали, что это Мастер превращений из китайских рассказов о привидениях, он бы, пожалуй, скорее поверил в подобное. Тот мир, который собирался открыть ему Дзиндзюро, был поистине странен и загадочен.

Место, куда Дзиндзюро привел Хаято, оказалось большой, по фасаду не менее пяти кэнов,[54] мануфактурной лавкой, что располагалась в проулке, выходящем на улицу Сотобори у внешнего рва замка за мостом Иккоку.

— Пришли! — бросил Дзиндзюро вполоборота. Хаято и представить себе не мог, что этот оживленный магазин, в котором стояли, сидели и сновали во все стороны многочисленные приказчики и подмастерья, на самом деле одно из тайных убежищ Паука. При его появлении около десятка работников бросились навстречу гостю с приветствиями.

— С возвращеньицем!

— Да, давненько я у вас не был! — ответствовал Дзиндзюро, проходя по коридору вглубь помещения через прихожую и ныряя под норэн,[55] на котором красовалось название лавки «Ямасироя».

Продолжая недоумевать, Хаято последовал за ним. По ту сторону норэна оказалось два входа в складские помещения. Далее в глубине виднелась столовая, где восседал за завтраком дородный мужчина. Обернувшись к пришельцам, мужчина вскочил и вышел к ним, с удивлением воскликнув:

— Никак вы, братец?!

— Уж и не чаял увидеть, небось? Вот опять пришел просить о помощи. Что, найдется для меня комнатушка?

— Да уж найдется… Я как раз велел все прибрать — будто знал, что ты скоро прибудешь.

— Ну, спасибо. Как освободишься, заходи, посидим. Тут у меня просьба к тебе насчет этого молодого человека.

Заслышав, что речь идет о нем, Хаято постарался изобразить молодого горожанина и, низко кланяясь, приветствовал хозяина. Тем временем Дзиндзюро через боковую дверь вышел во двор. Хаято шел следом.

Земля в этом квартале ценилась на вес золота. Во внутреннем дворе лавки помещался роскошный сад, в котором угадывался вкус зажиточного горожанина. Здесь были и причудливо искривленные сосны, и валуны, и вырытый прудик, и каменные светильники, притом что площадью сад не превышал пятидесяти цубо.[56] Дзиндзюро, сняв соломенные сандалии, прошел по деревянному настилу через открытую галерею, что тянулась через сад от главного дома к удаленному флигелю. Это было изящно отделанное двухэтажное строение.

— Ну, заходите. Тут у меня потайное убежище. А тот человек, что присматривает за магазином, на самом деле мой младший брат. Вот потому мы и здесь, — разъяснил Дзиндзюро.

За окном флигеля, служившего убежищем Пауку, открывался черный дощатый забор с небольшим лазом, выводившим на узкую тропку. Вдалеке отражались в наполнявшей ров воде каменные тумбы при входе на мост Гофуку. Рядом под сенью зеленых сосен маячила крыша полицейской управы Северного округа. Никакой служилый, будь он хоть семи пядей во лбу, не мог бы заподозрить, что Паук Дзиндзюро устроил себе логово в двух шагах от замкового рва и сыскной части. В этом и была необычная тактика, к которой всегда прибегал Дзиндзюро. Разумеется, не только благодаря этому респектабельному платяному магазину в Хонгоку, который он доверил своим подручным, Дзиндзюро удавалось вводить в заблуждение честную публику. По всему Эдо у него были разбросаны такие заведения, о которых было известно лишь Пауку, но отнюдь не его помощникам. Орю, дамочка из Юсимы, ничего не знала о тайном убежище в Хонгоку. Канэкура (так звали владельца мануфактурной лавки «Ямасироя» в Хонгоку) понятия не имел о том, что Дзиндзюро часами стоит на перекрестке, преобразившись в китайца Уховертку и предлагая прохожим почистить уши.

Своим беспримерным искусством менять обличье Дзиндзюро нередко морочил и своих сообщников. Они, бывало, думали, что Паук скрывается в своем логове при платяной лавке в Нихонбаси, а тот сидел себе в чайной где-нибудь в Фукагаве. Подобными театральными трюками из серии «черт исчезает — божество появляется ему на смену» Дзиндзюро создал вокруг себя особый мир, в географии которого толком не мог разобраться никто, кроме главного героя, и деятельно использовал все преимущества такого существования.

Само собой, в мануфактурной лавке Дзиндзюро сам порой командовал приказчиками и с удовольствием подражал купеческим повадкам, однако уверял, что торговать не любит и оттого все передоверил младшему брату. В прочих своих тайных убежищах он тоже охотно общался с хозяевами, подстраиваясь к их вкусам и пристрастиям: мог умело сочинить хокку для открытия чайной церемонии или нарисовать соответствующую картину к случаю. Так что не только в лавке Канэкура, но и в других заведениях, где Дзиндзюро доводилось скрываться, его воспринимали как своего и не слишком удивлялись, когда он появлялся после продолжительного отсутствия. К тому же, обладая острым умом и богатым жизненным опытом, Дзиндзюро твердой рукой направлял своих помощников во всех деловых вопросах, что способствовало популярности их заведений, да и сам он при этом пользовался уважением в округе как примерный горожанин. Благодаря такой хитроумной конспиративной тактике Дзиндзюро, особо не таясь, преспокойно ел и пил в приятном обществе, успешно камуфлируя свои ночные похождения.

— Если кто вами интересуется, всегда лучше тут отсидеться. Место надежное, — заметил Дзиндзюро.

Хаято снова подивился чудесным талантам и возможностям этого человека. Разве не мог бы Дзиндзюро вести честную жизнь, если бы того захотел? Уж конечно, не нужда заставляет его вести жизнь, полную тревог и опасностей. Очевидно, для него весь смысл бытия в постоянных переменах, в смене путей и обличий, которая доставляет ему наслаждение.

Когда юноша высказал вслух свои мысли, Дзиндзюро рассмеялся:

— Наслаждение… Что ж, может, так оно и было прежде, но теперь я всем этим сыт по горло. Вы, сударь, наверное, знаете, что в последнее время я стараюсь сделать так, чтобы обо мне поменьше болтали в народе. То ли годы мои уже не те, то ли в сознании что-то сместилось, но меня теперь моя работа уже не увлекает так, как раньше. Просто я давно уже дал себе зарок: до самой смерти буду такое вытворять, чтобы люди диву давались. Карма, наверное, такая. Того только и добиваюсь. По правде сказать, я и с вами-то решил поближе сойтись все с той же задней мыслью. Хочу, чтобы вы мне кое в чем помогли.

— В чем же именно?

— Речь идет о замке — о замке Эдо, — спокойно пояснил Дзиндзюро.

— Что?! Ограбить замок Эдо?! — чуть не завопил во весь голос Хаято.

— А что? Прославим наше воровское ремесло. К тому же… Противно смотреть на эту рожу, которая корчит из себя нашего верховного владыку. Опять же народу в последнее время и потолковать не о чем…

Уговаривая Хаято, Дзиндзюро мягким плавным движением поставил перед ним чашку с чаем. Чашка была не простая, старинная, как видно, с богатой историей. Слабые солнечные блики, проникая с улицы, будто утопали в глазурованной поверхности.

— Прямо скажу, хотя, наверное, вам и обидно покажется. Я самураев всегда терпеть не мог. Чем они лучше простых горожан? Я такого резона не вижу. Или им все позволено только потому, что меч торчит за поясом — чтобы люди боялись? Так, что ли? Вы-то как думаете?

Хаято на эти слова мог только молча кивнуть. Еще недавно в платяной лавке, а до этого в домике в Юсиме Дзиндзюро представлялся добродушным обывателем средних лет, но стоило ему переместиться в свой запретный мир, как произошло неожиданное превращение. В этом мире для него не было ничего недоступного. В нем просыпались какие-то волшебные силы — вплоть до того, что он мог абсолютно беззвучно передвигаться по доскам потолка над комнатой, в которой шел какой-нибудь важный разговор. Стоило ему прикоснуться к самым замысловатым замкам, как они безо всякого труда отмыкались, рассыпались, будто прах, развеянный по ветру. Конечно, при таких чудодейственных способностях ему не составляло никакого труда управлять подручными.

Сообщники и подручные, разумеется, преклонялись перед своим вожаком благодаря его выдающимся достоинствам, проистекающим из странностей натуры, однако в немалой степени они руководствовались и твердой уверенностью, что стоит им только превратиться во врагов могущественного Паука, — и никто на свете, будь то хоть владетельный даймё со всей своей ратью, никогда не сможет их спасти от карающей десницы мстительного разбойника.

Вот эта магическая сила и была обращена теперь на увещевание Хаято Хотта. И то, что одной дождливой ночью Хаято отправился шпионить в усадьбу Ёсиясу Янагисавы, тоже могло случиться только благодаря свойственному Дзиндзюро удивительному дару убеждения.

Янагисава Дэваноками в сравнительно молодом еще возрасте сумел занять место, которому могли позавидовать пожилые сановники, став верховным советником, фаворитом сёгуна и приобретя неограниченное влияние при дворе — так что его слово, как говаривали, птицу могло остановить на лету. Год спустя он, соединив наследный титул рода Мацудайра и один иероглиф, заимствованный из имени самого сёгуна, стал именоваться Ёсиясу Мацудайра Миноноками, и под таким именем получил известность. Из худородного вассала с жалованьем в каких-то сто шестьдесят коку риса он превратился в могущественного даймё, с доходом от имений в сто пятьдесят тысяч коку. Эта поразительная карьера, с одной стороны, как нельзя лучше обнаруживала, насколько глубоко пустила корни при дворе политика беззастенчивого непотизма, а с другой — демонстрировала недюжинные дарования ловкого царедворца.

Те, кто завидовал счастливчику и втайне презирал его как выскочку, тем не менее вынуждены были признать, что хотя бы косвенно он был обязан своей карьерой собственным способностям. Так же всем, вероятно, было ясно, что в мире интриг среди представителей верховной власти ему не было равных.

Впервые услышав от Дзиндзюро, что ему предстоит отправиться в усадьбу самого Янагисавы, Хаято поначалу решил, что ослышался. Однако Дзиндзюро держался как ни в чем не бывало, будто речь шла о чем-то вполне обыденном.

— Прежде всего надо, конечно, подобраться оттуда, откуда доступ легче… Это азбука нашего дела. Можно ничего и не красть. Представь, что просто отправляешься на осмотр этой усадьбы. Когда идешь на большое дело, кураж сам собой приходит… Бывает, иной только попусту куражится, а потом… Радоваться надо, что противником у нас будет не кто-нибудь, а сам Янагисава!

В действительности дело оказалось до неправдоподобия легким. Дзиндзюро и Хаято загодя проникли на подворье Янагисавы, что у моста Канда, и укрылись под покровом ночного сада. Небо было затянуто сеткой дождя, но в вышине макушка железного дерева словно излучала слабое сиянье, будто покрытая позолотой. Это десятидневный месяц просвечивал из-за туч.

Сад был поистине великолепный. Однако Дзиндзюро и Хаято пришлось бесконечно долго сидеть в зарослях из-за того, что по всей усадьбе были зажжены огни по случаю прихода гостей.

— Вишь ты, гости… Популярная личность! — тихонько прошептал Дзиндзюро.

Хаято расслышал эти слова. Что и говорить, хозяин усадьбы Янагисава и в хорошем смысле, и в плохом был одной из самых популярных личностей своего времени. Словно лодочник, умело орудующий шестом, он ловко лавировал в потоке, не зарываясь, но и не отставая от требований эпохи, соразмеряя свое продвижение с запросами эпохи и будучи предшественником выдающихся деятелей блестящего периода Гэнроку. У него была столь обостренная чувствительность ко всему новому, что он безошибочно, словно компас, реагировал на все веяния времени, да и сам выступал в качестве представителя новейших течений. Это и способствовало его беспримерному восхождению к вершинам власти и могущества. В отличие от многих вельмож при дворе сёгуна он не мог в своей карьере опереться на «былые заслуги» семьи. Предки Янагисавы прозябали в безвестности, род особой знатностью не отличался и поставлял в основном чиновников на невысокие должности, так что наследники богатых и славных семейств, естественно, должны были свысока смотреть на отпрыска столь захудалой фамилии. То, что царедворцы из старинных аристократических домов с презрением относились к Ёсиясу как к удачливому парвеню, ни для кого не было секретом. Сам же Янагисава, используя свое нынешнее положение, всячески старался завоевать симпатии дворцовой знати, не жалея для этого сил и средств. К друзьям и союзникам он был добр, но если кто-то становился ему поперек дороги, не успокаивался, пока не уничтожит и не растопчет врага окончательно. При нынешнем своем могуществе Правитель Дэва внушал всем почтение и страх. Всем было известно, что в его усадьбе близ моста Канда всегда шумно и оживленно, поскольку гости в ней не переводятся. Владелец усадьбы даже часы досуга охотно использовал для приема нужных людей. Самое замечательное было в том, что каждый из гостей уходил в полной уверенности, что хозяин питает к нему особое расположение и оказывает исключительное доверие.

— А вам раньше приходилось видеть Янагисаву? — спросил Хаято, отводя взор от дома, где, судя по всему, находился сейчас вельможа.

— Да уж приходилось… А вам, сударь?

— Пока нет. Что он за человек?

— Ну, это в двух словах не расскажешь… Вы лучше вон оттуда поглядите, со стороны. Там вроде бы окно приоткрыто, — с усмешкой ответствовал Дзиндзюро.

Хаято, тоже улыбнувшись, немного высунул голову из зарослей и пригляделся.

О Янагисаве ходили всякие слухи. Поговаривали, что иные вельможи, дабы завоевать благосклонность всемогущего сластолюбца, приводили ему на забаву своих дочерей и даже жен. Нередко бывало и наоборот: хозяин усадьбы, стремясь ублажить своего повелителя, преображался в держателя «чайного дома» с девицами и, прибегнув к услугам сутенеров из Ёсивары,[57] усердно развлекал сёгуна Цунаёси.

Хаято думал про себя, что посмотреть на Янагисаву вблизи было бы любопытно, однако пробираться воровским манером в дом будет, пожалуй, уж слишком. И тут как раз у него над ухом прозвучало приглашение:

— Ну, зайдем, что ли?

— Да получится ли? — с изменившимся лицом спросил ронин.

— А вы считаете, не получится? Они там тоже так считают. Вот потому-то и должно получиться.

Действительно, в словах Дзиндзюро была своя логика.

— Вы, сударь, пока понаблюдайте за комнатой через это окно. А я сейчас взберусь вон туда, к ним на потолок, и подам знак.

— То есть?..

— Ну, заберусь за обшивку потолка и присвистну, как пичуга. Если хозяин голову поднимет и посмотрит на потолок, значит, я там и есть.

С этими словами Паук Дзиндзюро, оставив ошарашенного Хаято, мгновенно исчез из виду. Словно черная бабочка, он мелькнул среди стволов рощи в тусклом отблеске звезд. Отвага его была поистине безрассудна.

Однако теперь Хаято волей-неволей должен был подобраться поближе к окну, чтобы оттуда наблюдать за происходящим в комнате. Собрав всю свою смелость, он, таясь под покровом зарослей, ползком двинулся к дому.

Окно было отворено, и отсвет фонарей разливался по саду. Издали можно было лишь видеть, как в комнате морщинистый старик, судя по всему гость, о чем-то беседовал с человеком, который был, вероятно, не кем иным, как хозяином. Разговор, очевидно, шел о чем-то веселом, поскольку оба собеседника смеялись.

Хаято, затаив дух, вершок за вершком полз через кусты. Наконец, приподнявшись, он огляделся по сторонам, и, убедившись, что все спокойно, встал на ноги.

Вначале ему удалось рассмотреть только хозяина. На его плотном, туго обтянутом кожей лице, застыло довольное, благожелательное выражение, с губ не сходила легкая улыбка, а взгляд вельможа явно отводил в сторону, чтобы не встретиться глазами с собеседником.

Гостю на вид было за шестьдесят. Его худощавое, не по-стариковски неприветливое лицо находилось в постоянном движении, так что можно было догадаться, как реагирует гость на слова хозяина.

— Да это Кира! — безошибочно определил Хаято. И действительно, гостем был сам главный церемониймейстер двора.

У Кодзукэноскэ Киры были особые отношения с могущественным фаворитом. Войдя в ближайшее окружение Янагисавы, он не только оказывал своему покровителю всяческое содействие, рассказывая в приватной беседе о предстоящих выездах сёгуна и прочих важных планах, но и посвящал его в подробности жизни императорского двора в Киото, которые были досконально известны Кире от его сановной родни. Сведения о перемещениях при киотоском дворе сулили Янагисаве неоценимую пользу. К подобного рода информации Правитель Дэва относился с повышенным вниманием.

Хаято глянул на потолок комнаты. Он не знал, откуда Дзиндзюро собирался проникнуть в помещение, но невозможно было поверить, что этот человек действительно собрался прогуляться по обшивке потолка в гостиной. То, что его напарник отважился на подобное предприятие, придавало и Хаято дополнительной уверенности. Неужели Дзиндзюро действительно проберется в совершенно незнакомый дом и, как паук, устроится прямо над головами этих людей в гостиной?

— Ну, когда же? Сейчас? Вот сейчас, наверное? — ждал он, затаив дыхание.

Тем временем собеседники в комнате, как видно, поменяли тему разговора, и до слуха Хаято донеслись слова хозяина:

— Ну, а как там дела у Асано?

— Ох, не хочется об этом и говорить! — отвечал Кира, придав лицу куда более трагическое выражение, чем того требовали обстоятельства. — Право, настоящий «деревенский даймё»… В придворном этикете ничего не смыслит. Считает, должно быть, что самураю одной силы довольно. Как-то уж ему слишком повезло — назначили распорядителем по приему императорских посланников. Мне как главному церемониймейстеру двора теперь тяжеленько придется.

— В самом деле?

— Да уж, у этих самураев во всем так: если он чего и не знает, то нисколько того не стыдится…

— Хм, печально… Ведь он еще молод. И выглядит так, будто спит и видит незыблемые устои небесной справедливости. Такие типы встречаются нередко. Значит, не хочет понять Асано, что времена переменились?

— При нынешнем положении вещей, ваше сиятельство, даже когда все идет гладко, важно не забывать о возможных неприятностях. У нас сейчас правление мирное, все течет себе помаленьку, дела идут ни шатко, ни валко… Что же касается церемонии приема императорских посланников, то в этом деле все правила прописаны, нормы определены… как я полагаю. Тут все формальности важны, никакими мелочами этикета пренебрегать нельзя. В том-то вся и сила, что государственное наше управление зиждется на упорядоченном церемониале. А князь, как бы это сказать, духа времени не разумеет — ну, что с него возьмешь, с провинциального самурая… Едва ли он будет полезен при дворе… Хуже всего, что он внимания ни на чьи советы не обращает, делает все наперекор, по своему усмотрению, а знающих людей ни в грош не ставит, — огорченно заключил Кира.

Янагисава некоторое время безмолвствовал, казалось, занятый совсем другими мыслями. Вдруг, словно пробудившись от сна, он взглянул на собеседника с легкой улыбкой и произнес:

— Что ж, мне дела нет, можете его третировать как хотите.

Кира, сделав вид, что не уловил намека, изобразил на лице полную невинность. В действительности же он не только все прекрасно понял, но и затаил эти слова в тайниках своего сердца.

— Другим упрямцам будет хороший урок, — добавил Янагисава, но внезапно, будто услышав что-то, заинтересованно посмотрел на потолок гостиной.

Хаято, который успел запамятовать о своем напарнике, встрепенулся.

Вслед за хозяином и Кира рассеянно взглянул на потолок.

— Вы ничего не слышали? — спросил Янагисава.

— Да нет, как будто бы ничего, — ответил Кира с некоторым беспокойством во взоре.

У Хаято, наблюдавшего снаружи за этой сценой, бешено колотилось сердце.

Неожиданно Янагисава вскочил на ноги, схватил копье, прислоненное к поперечной балке в углу комнаты, и сорвал с него чехол. Хаято в ужасе увидел, как острие копья пробило потолок в том же углу. Кира тоже поднялся на ноги, тревожно поглядывая вверх.

Никакой реакции на удар не последовало, но Янагисава, должно быть, не удовлетворившись результатом, громко позвал: «Эй, Гондаю!»

Хаято понял, что все пропало: через минуту здесь будет охрана. В тот же миг он бросился наутек. Слыша топот множества ног по галерее, он спешил выбраться на улицу. На случай провала у них с Дзиндзюро была договоренность, как спасаться поодиночке. Ронин хорошо запомнил то место, где они перебирались через ограду. Добежав до стены, он одним прыжком взлетел на гребень и прислушался: шум в доме нарастал. Хаято спрыгнул со стены и тут неожиданно из темноты раздались крики: «Держи вора!» Пригнувшись, он отпрянул в сторону, а на то место, куда он только что приземлился, обрушился удар меча.

По обе стороны тянулись глиняные и каменные ограды усадеб. В кромешном мраке Хаято мчался по улице, слыша только свое тяжкое дыхание. Миновав вход на мост Канда, он повернул на восток, спрыгнул в замковый ров и проплыл некоторое расстояние, чтобы миновать сторожевой пост у внешних ворот замка. Выбравшись на берег уже по другую сторону ворот, Хаято еще долго петлял по переулкам, пока не убедился, что погони нет. Тогда он сбросил верхнее платье, под которым было еще одно кимоно, придававшее ему вид добропорядочного горожанина. Снятое платье вместе с мечом он спрятал под бочкой для дождевой воды.

Как там Паук Дзиндзюро? — тревожился Хаято. Что и говорить, Янагисава отсутствием бдительности не страдает. Этого обстоятельства Дзиндзюро, как видно, недоучел. Удалось ли ему спастись? Если этот человек с безрассудной смелостью отважился забраться на потолок гостиной, в которой сидели люди, может быть, ему все же удалось и выбраться оттуда невредимым?

Тем временем впереди показался мост. Судя по насыпи, это должен был быть мост Досан. Отсюда уже недалеко было и до моста Иссэки, где находилось их потайное убежище. Он прошел еще немного по набережной, пока не столкнулся с четырьмя или пятью случайными прохожими. Заметив, что прохожие, разделившись, загородили ему путь и спереди, и сзади, Хаято застыл в выжидательной позиции.

— Черт подери! — подумал он про себя, но было уже поздно.

— Кто таков? — спросил один из компании, заходя сбоку.

Хаято не собирался отвечать. Не сводя глаз с противника, он потихоньку сжимал рукоять кинжала за пазухой, намереваясь обнажить клинок, как только противник рванется вперед.

На простых горожан эти люди были не похожи. Один держал в руке незажженный фонарь, на котором красовался герб в виде скрещенных соколиных перьев, по которому Хаято догадался, что имеет дело с самураями из дома Асано. В таком совпадении не было ничего удивительного — просто стража из дома Асано обходила дозором улицы, прилегающие к резиденции императорских посланников.

Юный ронин сразу же почувствовал, что соотношение сил складывается не в его пользу. Противник вел себя так, словно ничего не опасался, не обращая внимания на сунутую за пазуху руку незнакомца. Но если только попробовать выхватить кинжал… ясно было, что самурай со своим мечом его опередит.

В конце концов Хаято оставил мысли о сопротивлении. Есть кинжал или нет, при таком противнике от него все равно никакого толку — как будто вовсе без оружия.

— Ну-ка, назовись! — потребовал самурай.

— Как прикажете, — отвечал Хаято без особой робости.

— Так кто ты такой?

— Как вы и предполагаете, разбойник. Только имени моего, как бы вы ни настаивали, я назвать не могу.

Самураи из дома Асано переглянулись, а два рядовых стражника подхватили Хаято под руки. Странный тип им попался. С виду обычный мещанин, а по повадкам вроде бы больше смахивает на самурая. В эту ночь на дежурство вышли Сампэй Каяно и Тадасити Такэбаяси. Допрашивал задержанного Сампэй, а Тадасити как раз собирался засветить огонь в фонаре. Влажный ветер мешал ему, каждый раз захлестывая моросью пламя. Небо было затянуто мглой.

Когда фитиль наконец разгорелся, Тадасити поднес фонарь поближе к лицу ронина и некоторое время внимательно всматривался. Хаято про себя отметил, что движения самурая спокойны и размеренны. Не сказав Хаято ни слова, Тадасити пальцем сделал знак стражникам, приказывая увести пленника.

— Постойте, — быстро сказал Хаято, — вы меня собираетесь передать городским властям?

— Разумеется, — кратко ответствовал самурай.

— В таком случае… прежде я хотел бы кое-что вам сообщить. Ведь вы, господа, из дома Асано, не так ли?

— Ну, допустим, — недоверчиво взглянул на него самурай.

— Советую вам быть начеку. Вы, должно быть, не знаете, но когэ Кодзукэноскэ Кира сговаривается с Янагисавой против вашего господина.

Известие прозвучало настолько неожиданно, что смысл сказанного не сразу дошел до самурая. Однако Тадасити, отодвинув в сторону стражников, озадаченно переспросил:

— О чем это ты толкуешь?

Хаято рассказал все по порядку о том, как он отправился шпионить в усадьбу Янагисавы, как случайно подслушал тайную беседу и о чем в ней говорилось. Тадасити выслушал его молча. На ложь было не похоже. Во всяком случае в рассказе не было ничего такого, чего никак нельзя было бы ожидать.

Крупные капли забарабанили по фонарю.

— Вот и дождь, — промолвил стоявший поодаль Сампэй.

Сразу же за его словами сквозь мрак послышался шум и топот, будто к ним направлялся целый отряд. Обернувшись, Хаято и Тадасити увидели вдали в неверном свете фонарей вооруженных людей, которые, конечно, могли быть только посланными в погоню охранниками Янагисавы.

— Уходи! — бросил Тадасити, имея в виду, что отпускает пленника.

— Благодарю! — отвечал Хаято, уже собравшись пуститься в бегство, но приостановился и спросил:

— Простите, как ваше имя?

— Тадасити Такэбаяси.

— А я Хаято Хотта, ронин.

Голос его прозвучал из темноты под аккомпанемент удаляющихся шагов, и вскоре фигура молодого ронина растаяла в ночи.

Почти в то же мгновение с другой стороны подошли стражники, оказавшиеся, как и следовало предполагать, людьми Янагисавы, и поинтересовались, не проходил ли здесь подозрительный незнакомец.

— Нет, никого не было, — твердо заявил Тадасити, стоя непоколебимо, как памятник.

Если до сих пор Тадасити все еще колебался, принимать ли на веру слова юного разбойника, то появление преследователей из дома Янагисавы по крайней мере наполовину подтверждало правдивость его рассказа. То, что парень сегодня ночью пробрался в усадьбу Янагисавы, было бесспорным фактом. Ну, а как насчет второй половины? Мог ли Янагисава и в самом деле подстрекать Киру к действию? Если это правда, то, наверное, надо быть готовыми ко всему?..

— Почему ты отпустил этого типа? — удивленно осведомился Сампэй Каяно у напарника.

— Потому что задержание разбойника в наши обязанности не входит, — мрачно ответил Тадасити.

Не говоря более ни слова, они продолжили обход. Сквозь частую морось смутно желтело во мгле пятно света от фонаря. Небо, по которому стремительно проплывали стаи туч, по-прежнему было затянуто мглой.

Вернувшись восвояси, Тадасити первым делом доложил все от начала до конца Гэнгоэмону Катаоке. Тот некоторое время безмолвно обдумывал ситуацию и наконец произнес:

— Послушай, Такэбаяси, кто там еще был с тобой? Они что, тоже слышали ваш разговор?

— Нет, я все выслушал один. Никому из наших ничего не говорил.

— Это ты правильно решил. Тут все-таки трудно точно определить, что правда, а что ложь. Его сиятельство верховный советник такой человек, что может, увлекшись беседой, сказать что-нибудь просто так, походя, а сам этого вовсе и не имеет в виду… Любит нравиться людям — такая уж у него натура.

— Да, но если Кира таким образом хочет укрепить свое положение?..

— Этого исключать нельзя. Я тоже опасаюсь… Однако молва гласит, что его светлости Кире не доставляет особого удовольствия манипулировать передвижениями при дворе — ни карьерного роста, ни почестей особых это не приносит, а только нагоняет тоску.

— Хотя, конечно… — угрюмо промолвил Катаока. — Рассказать все его светлости князю значит снова испытывать его терпение… И так уж он переживает, еле сдерживается. Мне тоже нелегко это все дается…

— Если только что в моих силах…

Тадасити хотел сказать, что готов, если надо, жизнь положить за господина, но не смог закончить фразы из-за обуявших его чувств, от которых комок подкатил к горлу.

Оба самурая, мрачно склонив головы, некоторое время сидели молча.

— Хо-хо-хо, — вдруг сдержанно рассмеялся Гэнгоэмон. — Да мы ведь сами себе усложняем существование. Все заботы от нашего же беспокойства и происходят. Ничего нет страшней черного демона сомнения, который гнездится в сердце. Давай-ка избавимся оба от лишнего груза. У нас с тобой ведь одна дорога — верная служба.

Тадасити в ответ только улыбнулся и поднялся, чтобы уходить.

Сам князь Асано отчетливо ощущал ту тревожную атмосферу, что воцарилась в доме. Вот уже несколько дней, отправляясь из своей усадьбы на выполнение служебных обязанностей, он ловил на себе тревожные взоры верных самураев, собравшихся проводить своего господина до дверей.

— Что ж, и ради моих верных вассалов тоже… — говорил себе князь, готовясь претерпеть новые испытания и невзгоды. В такие минуты, хотя успокоения и не наступало, на душе у князя становилось светлее — будто ласковое сиянье заливало укрытые мглой небеса.

Сосновая галерея

Князь Асано предполагал при первой же встрече с Кирой переговорить о том злополучном случае с перестилкой татами. Поначалу он собирался высказать все свои претензии в самой жесткой форме, но, подумав о судьбе вассалов, решил, что необходимо смирить гордыню. Невозможность воплотить в реальное действие то, что представлялось ему правильным и справедливым, доставляла князю страдания. На службе князь держался спокойно и ровно, однако, что бы он ни делал, ко всему постоянно примешивалось чувство глубокой неудовлетворенности и досады. Состояние духа князя Асано можно было уподобить пауку, спускающемуся в пространстве по тончайшей нити: не за что зацепиться, негде остановиться и отдохнуть, а нить беспрестанно раскачивается из стороны в сторону. При виде верных вассалов, которые, похоже, втайне жалели его, он понимал, что сам виноват, но при этом в груди невольно вскипала ярость.

При осмотре резиденции послов князь встретился с главным церемониймейстером. Тот вел себя так, будто бы ничего не произошло, и князь, не в силах долее сдерживаться, собрался выложить начистоту все, что думает. Однако, вовремя спохватившись, он не забыл придать лицу учтивое выражение.

— Ваша светлость недавно изволили давать указания по поводу проведения уборки и подготовки резиденции к прибытию гостей. К сожалению, вы забыли упомянуть, что следует перестелить циновки. Мы случайно узнали об этом от князя Датэ только вчера и поспешили сделать все необходимое. Сегодня утром работы были закончены. Извольте удостовериться.

Вероятно, любой человек на месте Киры затруднился бы с ответом, но коварный царедворец взглянул на собеседника с таким видом, будто понятия не имеет, о чем идет речь. Князь не отводя взора смотрел прямо в глаза негодяю. Правды не утаишь: в конце концов Кире стало невмочь разыгрывать невинность, и он отвел взгляд, но в тот же миг, не желая обнаруживать постыдную слабость, рассмеялся как ни в чем не бывало:

— Ха-ха-ха, вон вы о чем! Так ведь благолепие-то не в том… Ну да ладно уж, ладно…

Повернувшись к князю спиной, Кира пошел прочь, бросив на ходу так, чтобы было слышно:

— Вот ведь как, а! Все деньги, деньги! Денег-то много, небось!

Все слышали эти слова.

Князь вспыхнул, все тело его напряглось, кровь бросилась в голову и кулаки сжались сами собой, но усилием воли он заставил себя сдержаться и спокойно встал на ноги. Он понимал, почему все переглядываются: ему сочувствовали. Присутствующим было его жалко.

— Терпеть! Надо терпеть! — говорил он себе, а в груди клокотала ярость.

Однако вернувшись к себе в усадьбу, князь решил, что неплохо справился с трудной задачей. Оказалось, что на рассудок все-таки можно положиться. Он убеждал себя в том, что теперь главное — довести дело до конца, то есть претерпеть все издевательства и не выйти из себя до окончания визита. Ведь речь шла всего о нескольких днях. Этого наглеца можно просто не считать за человека, вот и все. Правда, потребуется собрать всю свою волю… Постепенно князь пришел к выводу, что иного не дано — только в этом спасение. На душе у него тоже стало много спокойнее, чем во все предшествующие дни.

Еще два дня прошли без потрясений. Вечером тринадцатого числа третьей луны князь пребывал в отличном расположении духа, когда в ворота усадьбы вошел старший самурай Фудзии.

— Что-нибудь случилось? — спросил князь.

— Ваша светлость, до меня дошли очень странные слухи, — осторожно начал Фудзии.

Князь почему-то почувствовал, как сердце омрачила черная тень. Глядя в лицо самураю, он безмолвно ждал продолжения.

Выражение лица у Фудзии было чрезвычайно смущенное, и все его поведение свидетельствовало о том, что самурай крайне взволнован. Должно быть, ему нелегко было приступить к своему сообщению.

— Так что же это за слухи? — переспросил князь.

— Как бы это сказать… Говорят, Кодзукэноскэ Кира недавно был в гостях у его светлости Янагисавы.

Князь некоторое время молча смотрел на самурая и наконец резко бросил:

— Какое это имеет отношение ко мне? И кто тебе такое рассказал?

— Да тут один человечишко… Такэбаяси об этом деле лучше знает, вы бы его вызвали и порасспросили, ваша светлость.

Шила в мешке не утаишь. В ту ночь один из стражников краем уха слышал начало признания Хаято и, должно быть, не удержался, рассказал кому-то еще. Когда слухи дошли до Фудзии, он, в отличие от Катаоки, не стал особо задумываться по поводу того, сколь пагубно отразятся подобные вести на состоянии духа их господина, и, как подобает верному вассалу, немедленно доложил все, что было ему известно. Князь снова погрузился в угрюмое молчание.

Слухи, бесспорно, были не лишены оснований. Он кое-что знал о тесных отношениях между Кирой и Янагисавой. В то же время, хотя это никогда и не проявлялось в конкретных делах, князь слишком отчетливо ощущал, насколько они с Янагисавой разные по духу люди. Сказать по чести, карьера верховного советника, в которой царедворец всем был обязан своему необыкновенному таланту плыть по течению и чуять, откуда ветер дует, не вызывала у князя иных чувств, кроме презрения. Уж во всяком случае он и помыслить не мог о том, чтобы сблизиться с этим человеком. Он чувствовал также, что спесивый сановник считает его неотесанным мужланом, «деревенским даймё». Они были сделаны из разного теста, что уже само по себе не сулило ничего хорошего, а если принять во внимание то положение, которое в последнее время занимал Кира при всемогущем фаворите, то трудно даже представить, какими неприятностями это чревато. Вот и сейчас, когда князь всей душой стремился добросовестно выполнять свои обязанности в качестве помощника по приему высоких посланцев, разве не встречает он в ответ только беспардонное неуважение, граничащее с бесчестьем, и откровенное издевательство? Нет, мимо такого пройти нельзя!

Придя в беспричинное раздражение, князь воскликнул:

— Позови сюда Тадасити!

Фукуи поднялся с колен и вышел.

Итак, оказывается, Кира — отнюдь не единственный противник. Здесь корни уходят гораздо глубже. Существует как бы два потока. Один представляет идущие из глубины веков традиции самурайской чести. Другой образовался не так давно и вливается в то же речное русло. Он, князь Асано, принадлежит к изначальному древнему потоку, он привержен исконной чистоте, унаследовав от предков убежденность в том, что иначе жить нельзя. Однако новый поток все сильнее захлестывает и размывает старый. Если посмотреть, чем живут люди сегодня, нужно признать, что изнеженность все более вытесняет такие самурайские добродетели, как твердость, непреклонность, честность и неподкупность. Сейчас князь Асано вдруг почувствовал, что неожиданно оказался в том самом месте, где два эти потока соприкасаются, сталкиваются, борются друг с другом.

Волны шумели. Два потока, бурля и вскипая водоворотами, норовили захлестнуть, подмять, уничтожить друг друга. Грохот сталкивающихся валов отдавался эхом в сердце князя.

Терпение… терпение… Следует ли собрать всю волю и смирить сердце, чтобы и далее безропотно выносить унижения? Вот о чем сейчас нужно думать! Стерпеть оскорбление, отступить на шаг и пойти на уступку сейчас означает не просто тот факт, что сам князь уступил в чем-то придворному сановнику. Это значит, что упадок самурайских добродетелей продолжается — сделан шаг еще на одну ступень вниз. Вот как это нужно понимать… Заслышав шуршание шагов по соломенным матам, князь поднял глаза. Явились Тадасити Такэбаяси и Гэнгоэмон Катаока.

Такэбаяси, услышав от старшего самурая о неурочном вызове, опечалился, поняв, что дело плохо, но решил пока что положиться на Катаоку. О том, что довелось ему слушать прошлой ночью от Хаято, Тадасити своему напарнику Каяно так и не рассказал, а стражникам строго-настрого запретил даже упоминать о молодом ронине. На вопрос Катаоки, не мог ли кто-то еще проболтаться, Тадасити ответил отрицательно. Он чувствовал свою ответственность за то, что слухи все же просочились, и оттого на душе у него было тяжело.

Подбодряя Тадасити, Гэнгоэмон упорно твердил, будто пытаясь убедить себя самого:

— Это всего лишь слухи! Я тебе говорю, не похоже, чтобы такое могло быть. Тебе голову задурили, вот и все, а на самом деле все не так…

Фудзии от всего услышанного пришел в смятение. Это была явная оплошность из-за потери бдительности. Как скажутся все эти слухи на состоянии князя, который, при его болезненной правдивости и добропорядочности, особенно чувствителен и уязвим?

Безмолвно предавался он печальным раздумьям. Прежде всего, до какой степени можно верить ронину? Не в силах преодолеть тревоги, Фудзии в конце концов решился доложить господину о случившемся с Тадасити ночью.

— Я ничего такого не помню, — заявил Тадасити, обливаясь холодным потом.

— То есть как, — нахмурился князь, получив совсем не тот ответ, которого он ожидал. — Так ты утверждаешь, что все это ложь? Ты хочешь сказать, что ничего вообще не было?

— Да.

— Однако странно, — сказал князь, испытующе вглядываясь в лица обоих самураев.

Оба, выпрямившись, не дрогнув выдержали грозный взгляд господина.

— Тадасити! — прикрикнул князь.

— Да? — отозвался Тадасити, невольно простершись на татами в покаянной позе. На глазах у него сами собой выступили слезы.

— Ладно уж… — голос князя смягчился, грозный взор, который только что, казалось, готов был пронзить обоих самураев насквозь, слегка посветлел. — Я все понял. Не переживайте так, не стоит. И я тоже уж как-нибудь вытерплю…

Самураи по-прежнему не отрывали лбов от татами, не осмеливаясь взглянуть на господина.

— Вот какие у меня вассалы… — подумал про себя князь.

— Вот какой у нас господин… — подумали самураи.

Некоторое время они хранили молчание.

— Вставайте, — наконец сказал князь.

Сдерживая нахлынувшие чувства, самураи поднялись с татами и направились к выходу.

— Гэнгоэмон, Тадасити! — остановил их голос князя.

— Да? — оба снова присели уже в коридоре.[58]

Однако продолжения не последовало. Видимо, князь собирался что-то добавить, но внезапно передумал.

— Нет, ничего… Ладно, можете идти, — сказал он с улыбкой.

Шагая по сумрачному коридору, Гэнгоэмон и Тадасити чувствовали, как тяжесть ложится на сердце и слезы подступают к глазам.

Одно было у них на сердце: «Как нам помочь господину отстоять основы самурайской чести?»

Что же хотел сказать князь, когда остановил в дверях своих верных вассалов? Этого они так и не узнали. Почему-то князь так и не решился вымолвить то, что было у него на уме.

Тем не менее, зная, каково сейчас приходится господину, учитывая его деликатность и ранимость, Гэнгоэмон представлял себе, какие слова князь так и не решился произнести, улавливал их дух. Князь хотел, чтобы вассалы поняли и поддержали его — но в чем именно? Тут догадаться было сложно. Так или иначе, он, очевидно, хотел им сказать: «Прошу, поймите же, что я неспроста поступаю таким образом…»

На следующий день сёгун давал аудиенцию посланникам императора и государя-инока во флигеле Сироки. На столь важную церемонию приглашались все высокопоставленные сановники, начиная с представителей Трех домов[59] и Трех ветвей,[60] все присутствующие в Ставке[61] даймё, а также все вельможи более низких рангов, кого ритуал обязывал прибыть в замок.

«Только бы все кончилось хорошо!» — как молитву, повторял про себя Гэнгоэмон, не смыкая глаз до рассвета.

К Кире был отправлен посланец с просьбой уточнить детали относительно парадного одеяния для предстоящего приема, но ответ пришел слишком расплывчатый: «Сойдет любой камисимо».[62] Учитывая исключительную важность предстоящей церемонии, подобный ответ можно было трактовать как небрежение обязанностями. Возможно, за этим крылись и новые гнусные происки. Ожидавшие подвоха вассалы решили приготовить на всякий случай головной убор эбоси в комплекте с церемониальным платьем. Когда пришло время отправляться в замок, Гэнгоэмон, посмотрев на господина, заметил, что, хотя князь бледен и выглядит неважно, ему как будто бы удается сохранять присутствие духа и внешнее спокойствие. С улыбкой он обратился к жене, вышедшей к дверям проводить супруга, и что-то сказал ей на прощанье. Пожалуй, князь был в неплохой форме.

Покинув усадьбу, в ясном сиянье утра процессия неторопливо двинулась по дороге в сторону замка.

«Дорога даймё»[63] на подступах к главным воротам Отэмон была забита до отказа: вся знать в сопровождении внушительных кортежей спешила в замок. По всей просторной улице, насколько хватало взора, острия пик и лакированные крышки дорожных ларцов блестели в лучах яркого весеннего солнца.

«Да, в славное время мы живем!» — с таким чувством, должно быть, провожали взглядом горожане пышное шествие.

Когда князь Асано прибыл в замок, выяснилось, что все даймё явились в шапках-эбоси и длинных церемониальных платьях.

«Опять ловушка!» — мелькнуло в голове у князя. Пришлось удалиться в укромное место для переодевания. Хотя князь внутренне был готов ко всему, сердце его дрогнуло.

— Нет-нет, нельзя! — говорил он себе, стараясь стерпеть оскорбление, но в груди вскипала обида — будто какой-то дикий зверек, не желавший его слушаться, угнездился под ложечкой. Князю вспомнилось, что минувшей ночью он плохо спал.

Солнце до боли слепило глаза. Сердце князя, казалось, высохло и сжалось под палящими лучами. Казалось, оно затвердело, словно утратившая упругость резина. Что, если этот иссохший сгусток сейчас треснет и разломится на части? Тревожное предчувствие томило душу.

Возвращаясь в приемную по коридору, князь попытался взять себя в руки. В приемной он застал Киру, который, слегка обернувшись, удивленно вытаращил на пришельца глаза. Поклонившись, князь занял свое место неподалеку.

Оба молчали. Однако князю было ясно, что злокозненный царедворец, как всегда, вынашивает коварные планы. Кира же, видя, что Правитель Такуми его раскусил, пришел в ужасное раздражение — и это тоже не укрылось от князя. Оба одновременно почувствовали, что долее хранить молчание становится невозможно, но тут как раз в приемную вышел Ёсобэй Кадзикава, поверенный в делах императрицы, у которого, судя по всему, было какое-то дело.

Ёсобэй Кадзикава был командирован с высочайшим поручением преподнести дары матушке его высочества сёгуна Кэйсё Индэн. Сейчас он прибыл, чтобы договориться об отдельной аудиенции и засвидетельствовать почтение после окончания приема. В Сосновой галерее[64] ответственные сопровождающие-распорядители церемонии князья Асано и Датэ вместе с высшими сановниками ожидали прибытия посланников императора и императора-инока. Ёсобэй, завидев князя Асано, подошел к нему с просьбой:

— Когда изволите закончить прием, не откажите в любезности сообщить мне об этом.

— Конечно, не беспокойтесь, — негромко ответил князь.

Поклонившись, Ёсобэй уже собрался уходить, но тут его окликнул Кира:

— Не знаю уж, о чем вы сейчас договаривались, милостивый государь, но да будет вам известно, что по всем вопросам, связанным с визитами, следует обращаться к вашему покорному слуге.

Тем самым Кира давал понять, что князя Асано здесь ни в грош не ставят. Не удовлетворившись произведенным эффектом, он громко неприязненно добавил:

— Разве князь Асано вообще что-нибудь понимает?! — и обвел взором присутствующих.

Галерея была полна народу. Если до сих пор князь скрепя сердце заставлял себя сдерживаться, то при этих словах терпение его лопнуло.

— Да помнишь ли ты?!.. — воскликнул он.

Запнувшись на полуслове, князь молниеносным движением, сидя на коленях, выхватил малый меч, притороченный к поясу, и нанес удар, целясь в своего обидчика. Лезвие, звякнув, соскользнуло с металлического обода шапки эбоси. Вторым ударом он полоснул отпрянувшего сановника от плеча по спине, но не дотянулся. Кира, отделавшийся легкими ранами, в ужасе завопил: «А-а-а!» — и, позабыв о стыде, попытался спастись бегством. Лицо его было залито кровью, от плеча до середины спины по платью протянулась багровая полоса. Видя, что противник от него ускользает, князь, размахивая окровавленным мечом, бросился в погоню. В этот миг чьи-то сильные руки обхватили его сзади и знакомый голос произнес:

— Вы с ума сошли!

Князь пытался вырваться, но напрасно — Ёсобэй Кадзикава, слывший среди приближенных сёгуна непревзойденным мастером меча, крепко сжимал его в объятиях.

— Пустите! Да пустите же меня! — кричал князь, и в голосе его слышалась мука.

— Вы находитесь в замке сёгуна! — урезонивал его Ёсобэй, не ослабляя железной хватки.

Монах Канкюва, прибиравший Сосновую галерею, бросился на помощь Ёсобэю и перехватил руку князя, в которой был зажат меч.

Тем временем Кире удалось скрыться во внутренних покоях. Князь Асано, по лицу которого было видно, что он еще далеко не успокоился, должно быть, оставил мысли о сопротивлении. Придворные врассыпную ринулись из гостиной. Это был гром среди ясного неба. Дворец наполнился шумом и суетой, как потревоженный муравейник.

Князь повернулся к Ёсобэю, все еще удерживавшему его, и сказал ровным голосом:

— Я не сошел с ума. Понимаю, что нарушил все правила и установления, так что теперь мне остается только ждать кары. Отпустите, пожалуйста, руки.

Однако Ёсобэй полагал, что опасность еще не миновала, и не спешил внять просьбе князя.

— Говорю вам, я больше не обнажу меча. Не думайте, что я готов поднять оружие на верховную власть, — снова тихо произнес князь.

Холодная и бесстрастная покорность судьбе словно омыла его лик ледяной водой. Встречая растерянные, смятенные взгляды придворных, он с грустью вспомнил о своих верных вассалах, которые так болели душой за господина. При мысли о них взор князя затуманился, горячая влага окропила уголки глаз.

Тем временем Кодзукэноскэ Кира добежал до самой веранды при Вишневых покоях и там обессиленно рухнул на пол. Его залитое кровью лицо было искажено испугом. Ноги отказывались поддерживать тело, все члены уморительно тряслись, будто разболтавшись в суставах. Похоже было, что князя Асано удалось удержать, и погони можно было уже не опасаться… Заметив кровь на парадном кимоно, Кира, с трудом ворочая онемевшим от ужаса языком, словно во сне, завопил:

— Врача! Скорее врача!

Вбежавшие следом придворные во главе с Синагавой Бунгоноками, перенесли пострадавшего во внутренние покои и постарались оказать ему первую помощь. Раненый все никак не мог унять бившую его дрожь. Его хотели поднять на ноги, но ничего не получилось: колени у Киры все время подгибались и он заваливался то в одну сторону, то в другую. Над губами бисеринками выступил пот, а сами губы стали землистого цвета.

Из коридора в комнату вошел князь Ясутэру Вакидзака Авадзиноками, хозяин грозного замка Тацуно в провинции Бансю. Увидев столь жалкое зрелище и ухмыльнувшись, он бесцеремонно изрек с плохо скрываемой иронией:

— Залитые кровью доспехи — зрелище нередкое, а вот чтобы парадные балахоны так были кровью перепачканы, мне пока видеть не доводилось!

Кира, уловив иронический тон в словах князя Ясутэру, не столько рассердился, сколько испугался еще более. Кто знает, что с ним станется, если все эти даймё единодушно поддержат князя Асано… Зубы у него так и стучали от страха.

Лечить Киру взялся придворный хирург Ётэй Ёсимото. Рана на спине была довольно серьезной, не меньше пяти сунов[65] длиной. На лбу же оказалась просто царапина, поскольку железный обруч в основании шапки эбоси принял на себя удар. Кира немного успокоился. До этого момента он считал, что уже умирает.

В это время явились офицеры Охранного ведомства, мэцукэ,[66] и пригласили их проследовать в палату Сотэцу. На сей раз Кира пошел сам, ни на кого не опираясь. В палате Сотэцу угол был отгорожен ширмой. Церемониймейстеру велено было оставаться здесь, за ширмой, до окончания предварительного расследования. Кира обратил внимание на то, что противоположный угол комнаты тоже был отгорожен ширмой, и слегка изменился в лице от нехорошего предчувствия.

— А… а там кто? — осведомился он.

— Там его светлость Такуминоками, — ответил один из офицеров.

Несколько ранее сюда привели князя Асано, успевшего поправить гербовую одежду[67] и теперь сидевшего на удивление смирно. Князь вел себя так тихо, что можно было и не догадаться о том, что за ширмой кто-то есть.

Кира вконец оробел.

— Нет, так не пойдет, — пробурчал он. — Это же опасно! А что, если он на меня опять набросится?!

— Иаи[68] больше не случится! — заверил один из стражников. — Для того мы здесь и поставлены.

Однако Кира никак не мог успокоиться. Само безмолвие, царившее за соседней ширмой, все более и более наводило на него страх. Он не мог отогнать от себя мысль о том, что вот сейчас этот разнузданный мужлан пинком ноги отшвырнет ширму и снова ринется к нему.

Тем временем слухи о чрезвычайном происшествии уже разнеслись за пределы замка. Еще никто не знал точно, кто на кого напал, но весть о том, что в замке кого-то ранили мечом, уже разнеслась от ворот Отэ и Сакурада через коновязи, передаваемая от одного к другому, достигла ушей расположившихся во внешнем дворе самураев из свиты князей, и весь двор загудел, как взбудораженный улей. Самураи беспокоились о судьбе своих сюзеренов, и вскоре все они, смешав ряды, отталкивая друг друга, уже толпились в воротах, пытаясь проникнуть в замок. Пыль клубами вздымалась над двором.

Если смотреть от главных ворот Отэ, можно было подумать, что черная людская волна грозит запрудить все и вся, стремительно захлестывая вход. Видя, что происходит, стража немедленно закрыла ворота. Плотная толпа кишела снаружи, оглашая окрестности оглушительным гомоном. В толпе выделялся смертельной бледностью Гэнгоэмон Катаока, старший телохранитель князя Асано. Отдавшись течению, он плыл в этом людском море, безмолвный, как надгробие, но душу его томила страшная догадка. Растолкав толпу, он наконец пробился к воротам. Створки ворот были наглухо закрыты, стражи нигде не было видно. Коли так… Быстро повернувшись, Гэнгоэмон протиснулся назад и вскочил на сменного коня князя, Асадзуму. От удара нагайкой конь рванулся вперед, подняв столб пыли, и в мгновение ока домчал седока к воротам Сакурада. Однако и здесь неистовствовала толпа: челядь собравшихся в замке даймё вопила и стенала под стенами.

В отчаянии Гэнгоэмон снова повернул коня и поскакал к воротам Отэ. В этот миг распахнулась малая дверца в створке ворот, кто-то вышел из замка, и толпа немедленно окружила вестника.

— Тихо! Тихо! — раздался зычный голос. Это был один из старших офицеров замковой стражи Гэндоэмон Судзуки.

— В ссоре участвовали князь Асано Такуминоками и Кодзукэноскэ Кира. Более никто в деле не замешан, — объявил он.

Взволнованный гул прокатился по толпе. Те, кто стоял в задних рядах и ничего не слышал, ожесточенно проталкивались вперед. Видя это, несколько младших стражников выбежали к толпе и громко прокричали то же самое. Затем сообщение написали на большой доске и пронесли ее вдоль коновязей, что позволило в конце концов восстановить порядок.

Гэнгоэмон, услышав слова глашатая, окаменел в седле и некоторое время не мог пошевелиться. Известие о пролившейся крови поразило его. Хотя в глубине души он и опасался чего-то подобного, сердце отказывалось верить, уповая на счастливый исход. Может быть, глаза так воспалены, что он неправильно прочитал начертанные на доске иероглифы?..

— Катаока, ваша милость! — окликнул его кто-то.

Обернувшись, Гэнгоэмон увидел обращенное к нему мертвенно-бледное неподвижное лицо Тадасити Такэбаяси. Сдерживая бешеное биение сердца, оба долго молчали.

— Он все-таки не стерпел! Он сделал это! — горестно выдохнул Гэнгоэмон.

В ответ Тадасити с потерянным видом, словно в забытьи, со слезами на глазах только молча кивнул. Слова Гэнгоэмона, прозвучавшие как страшное свидетельство случившегося с господином несчастья, на миг высвободили чувства, которые самурай доселе скрывал в тайниках души.

— Ты пока постарайся успокоить всех наших, а я попробую переговорить со стражниками, узнаю, как там его светлость, расспрошу поподробнее, как все было, — взяв себя в руки, сказал Гэнгоэмон и поспешил к воротам. Завидев там офицера замковой стражи Дэмпатиро Окадо, он представился:

— Гэнгоэмон Катаока, вассал его светлости князя Асано.

— А-а! — Дэмпатиро обернулся, и в глазах его сверкнул приветливый огонек.

Дэмпатиро слыл при дворе честным служакой. Подлая натура Киры ему была глубоко отвратительна, и сейчас он не мог побороть невольного сочувствия к князю Асано. Однако по долгу службы Дэмпатиро не позволял себе явно обнаружить симпатии и потому в ответ на расспросы Гэнгоэмона ограничился лишь кратким и внятным изложением фактов.

Гэнгоэмон выслушал, не обнаруживая своих истинных чувств.

— …Князь держится настолько спокойно, с таким достоинством, что я, право, поражаюсь, — закончил стражник.

Гэнгоэмон поднял голову и посмотрел собеседнику в глаза горящим взором:

— Так значит, Кира… И его светлость…

— Да, — прозвучал мрачный ответ, — это можно трактовать как попытку убийства, а заодно и самоубийства… Впрочем, коль скоро рана легкая и нет опасности для жизни…

Но если так, стало быть, его светлости так и не удалось отомстить за обиду?.. Тяжкое предчувствие словно тисками сдавило сердце Гэнгоэмона.

Еще вчера вечером князь говорил им с Тадасити: «Успокойтесь!» Можно было допустить, что терпению господина пришел конец и случилось то, что случилось. Но легкая рана! Опасности для жизни нет… Разве уже одно то, что подлость осталась безнаказанной, что негодяй уцелел и теперь жизнь его вне опасности, не должно рассматриваться как оскорбление всему дому Асано?

При этой мысли Гэнгоэмон, не стесняясь своего собеседника, уронил слезу. Впрочем, он тут же собрался с духом и, решив, что рассчитывать на свидание с князем сейчас все равно не приходится, откланялся. Снова вскочив на коня, он помчался домой, в усадьбу Тэнсо.

Навстречу ему выбежали все обитатели усадьбы. Самурайский старшина Хикоэмон Фудзии сказал дрожащим голосом:

— Катаока, вот ведь какое несчастье! Ну, что там?

Неодобрительно посмотрев на растерянного Фудзии, Катаока твердо ответил:

— Что бы ни произошло, нам остается только ждать дальнейших известий и сохранять спокойствие. И никакой паники!

— А теперь поскорее принесите мне письменный прибор, — коротко бросил Катаока стоявшему рядом самураю.

В любом случае необходимо было дать знать о случившемся своим, в замок Ако. Он немедля взялся за кисть и кратко изложил в письме все обстоятельства дела. Закончив словами: «Примите к сведению. Ваш покорнейший слуга. С почтением», — поставил число: 14-й день 3-й луны, вторая половина часа Змеи.[69] Подписался полным именем с замысловатым росчерком: Гэнгоэмон Такафуса Катаока.

Письмо было адресовано командору, предводителю самурайской дружины и коменданту замка Кураноскэ Оиси.

Вызвав двух самураев, Самбэя Каяно и Тодзаэмона Хаями, Катаока обратился к ним:

— Придется потрудиться, милостивые государи. Нужно срочно доставить это послание в Ако и передать лично в руки его милости Оиси.

— Будет исполнено! — отвечали самураи.

Не тратя время даже на то, чтобы забежать домой и там переодеться в походную одежду, гонцы в чем были, прямо в парадных костюмах, сели в скоростные паланкины,[70] бросив лишь коротко: «Прощайте!» Носильщики дружно припустили рысью, и казалось, они готовы за один переход покрыть все расстояние в сто семьдесят пять ри,[71] отделявшее Эдо от замка Ако в провинции Бансю.[72]

Схватка во тьме

Ёсиясу Янагисава Дэваноками, узнав о происшествии в Сосновой галерее, принял известие так, будто он давно предвидел нечто подобное. Тем временем его высочество сёгун Цунаёси, готовясь к приему императорских посланников, совершал ритуальное омовение проточной водой. Посланник государя-инока также должен был вскоре прибыть в замок. Однако князь Асано явно не мог более выступать в качестве распорядителя приема, да и залитый кровью флигель Сироки уже не годился для церемонии.

В смятении придворные бросились к купальне, чтобы поскорее сообщить его высочеству о неожиданно возникших чрезвычайных обстоятельствах. Янагисава, как приближенный к особе сёгуна, дежурил в Банном павильоне.

Приказав прекратить галдеж, фаворит дождался, пока сёгун закончит омовение, выждал еще немного, пока его высочеству уложили прическу и облачили его в парадное одеяние, а затем тихонько сам доложил обо всем по порядку:

— Только что в Сосновой галерее князь Асано Такуминоками напал с мечом на Кодзукэноскэ Киру и нанес ему легкое ранение. Пока что князя уняли, а Кире оказали первую помощь. Галерею запачкали, сейчас ее прибирают. Опасных для жизни ран не наблюдается. Сейчас надо поскорее назначить кого-то распорядителем вместо князя. Кстати осмелюсь спросить, соизволит ли ваше высочество разрешить проводить прием в том же помещении?

Судя по всему, Цунаёси был поражен чрезвычайным происшествием в замке. Однако видя, что Янагисава остается невозмутим, сёгун, казалось, сумел превозмочь замешательство и восстановить столь необходимое правителю душевное равновесие.

— Посланцы ведь с минуты на минуту будут здесь, — заметил он сравнительно спокойным тоном.

— Очевидно, так, — негромко согласился Янагисава.

Распорядителем церемонии вместо князя Асано был назначен Тададзанэ Симоуса Нотоноками, хозяин замка Сакура. Прием решено было перенести во флигель Куроки. Янагисава отдал соответствующие распоряжения, приказав срочно подготовить зал.

При всем том, что церемонию удалось завершить благополучно, сбой был налицо. В представлении Цунаёси, вина за допущенное небрежение полностью лежала на распорядителе. Когда сёгун вернулся к себе в покои, его возмущение наглостью князя Асано еще более усилилось. Янагисава, тихонько пристроившись рядом, наблюдал, что будет дальше.

— Позвать Тадзиму! — приказал сёгун.

Член Совета старейшин Такатомо Акимото Тадзиманоками, явился по вызову. Ему было велено безотлагательно провести дознание. Для ведения следствия по делу князя Асано были назначены мэцукэ Дэмпатиро Окадо и Хэйхатиро Кондо.

Князя, переодевшегося в простой полотняный костюм камисимо, шестеро стражников провели в Кипарисовый зал. Буря миновала — теперь князь всем своим видом являл воплощенное смирение. Дэмпатиро Окадо приветствовал князя теплой улыбкой:

— Не обессудьте, ваша светлость, нам двоим поручено вести дознание по сегодняшнему происшествию. Прошу вас рассказать все как положено по закону, ничего не утаивая.

В лице князя впервые что-то дрогнуло. Должно быть, он оценил доброе отношение самурая. Сидя на коленях, князь молча поклонился в знак повиновения.

Дэмпатиро, выпрямившись, сел в подобающую позу и начал допрос:

— Как могло случиться, князь, что вы подняли меч на Кодзукэноскэ Киру, невзирая на то что находитесь в покоях замка, в преддверии торжественной церемонии?

Князь Асано отвечал решительно и бесстрашно:

— Я неоднократно подвергался тяжким оскорблениям со стороны Кодзукэноскэ Киры. Но дело не в нашей вражде: на сей раз я просто не сдержался, вышел из себя и бросился на него с мечом, позабыв все на свете, невзирая на то что мы находились в замке его высочества… В чем глубоко раскаиваюсь ныне. Более мне сказать нечего. Я готов понести кару по всей строгости закона.

Князь был отнюдь не похож на злодея. Глядя на него, трудно было предположить, что этот человек был виновником сегодняшнего переполоха — настолько смиренно и достойно он держался.

По окончании допроса князь Асано снова был препровожден в зал Сотэцу. На смену ему был вызван на допрос Кодзукэноскэ Кира, успевший переоблачиться в новое парадное платье. Его опрашивали мэцукэ Дзюдзаэмон Куру и Гонуэмон Окубо. В ответ на вопрос, припоминает ли он, что могло вызвать гнев князя, побудивший его взяться за меч, сановник ответил так:

— Я, господа, уже немощный старик. Против князя Асано я никакого злого умысла не имел и не припомню такого, за что он мог бы меня возненавидеть. Единственное объяснение случившемуся я вижу во вспыльчивом и буйном нраве князя.

Этой версии Кира и придерживался в дальнейшем, бесконечно повторяя одно и то же.

Свидетельства, полученные на дознании, следователи-мэцукэ передали Такатомо Акимото Тадзиманоками, который и довел их до сведения сёгуна Цунаёси. От сёгуна немедленно последовали указания. Князя Асано велено было для продолжения расследования передать в ведение главного инспектора Тамуры. Тем временем к Кире, находившемуся в своем служебном кабинете, явился начальник Охранного ведомства Сэнгоку Хокиноками и от имени сёгуна объявил:

— Вы, сударь, подверглись суровому испытанию, будучи при исполнении служебных обязанностей во время церемонии, но при этом повели себя сдержанно и достойно, учитывая важность ответственного момента и проявив уважение к месту, где случилось происшествие. Посему за вами не найдено никакой вины, и его высочество желает вам скорейшего выздоровления.

Кира от такого известия слегка оторопел. Сам он уже готовился выслушать суровые нарекания… Вздохнув с облегчением, он поднял голову и тут вдруг заметил рядом с Сэнгоку неизвестно откуда взявшегося Янагисаву, который поглядывал на него с ухмылкой.

— Если мы правильно поняли только что объявленную волю его высочества, вы можете по выздоровлении приступать, как обычно, к выполнению своих служебных обязанностей, — добавил Янагисава.

Кира впервые решился утвердительно кивнуть в ответ.

Если бы обстоятельства сложились по-другому, можно было считать, что ответственность лежит на обоих: ведь, хотя Кира не выступил непосредственным зачинщиком, было ясно, что причина ссоры крылась в его поведении. То, что решено было освободить его от всякой ответственности, выглядело довольно странно.

Итак, по повелению сёгуна, Кира был бережно посажен в паланкин и доставлен в свою усадьбу неподалеку от моста Гофуку. Хлопоты по его отправке взяли на себя Ёсобэй Кадзикава и Хисао Сэки. Впоследствии Ёсобэй получил прибавку к жалованью в пятьсот коку, а Хисао был награжден тридцатью пластинами серебра.

С точки зрения пытавшихся разобраться в подоплеке происшествия, уже то, что Кира, один из участников ссоры, да к тому же явно ее зачинщик, не получил никакого взыскания, было утешительным предзнаменованием. Можно было надеяться, что и наказание князю Асано будет до некоторой степени смягчено. В глубине души все сочувствовали князю. Однако расчеты эти оказались ошибочны.

Когда все уже полагали, что на сегодня дознание окончено, а решение о наказании виновника будет вынесено позднее, члены Совета старейшин были срочно вызваны к сёгуну. Высочайшее повеление было кратко:

— Передайте князю Асано приговор: сэппуку.[73]

Все оцепенели.

Приговор означал, что род Асано на этом прервется, а все земли и родовой удел вместе с замком подлежат конфискации. Все признавали, что приговор слишком суров. К тому же было очевидно, что в основном все произошло по вине Киры. Однако последний был освобожден от всякой ответственности, а князя приговорили к сэппуку… Со времен Иэясу[74] строго соблюдалось правило, которое стало одним из устоев режима сёгуната: в ссоре обе стороны — ответчики. В глубине души старейшины сознавали, что приговор несправедлив.

Некоторое время все молчали. Первым заговорил сидевший на дальнем месте Масамити Инаба Тангоноками:

— Ваше высочество изволили вынести решение, но, осмелюсь заметить, как бы ни был непростителен проступок князя Асано, он был совершен бессознательно, в безумном порыве ярости. Представляется, что обстоятельства дела позволяют трактовать его в несколько более благоприятном свете при определении меры наказания.

Предположение, что князь впал в невменяемое состояние, то есть попросту обезумел на какое-то время, позволяло возложить вину на него одного, что избавляло род Асано от кары. Предложение Инабы, проникнутое духом справедливости, сострадания и самурайской чести, глубоко тронуло всех присутствующих. Такатомо Акимото Тадзиманоками и Масанао Цутия Сагаминоками высказались в его поддержку. Все с волнением ждали последнего слова сёгуна. Цунаёси с недовольным видом хранил молчание, озирая зал. Его взгляд встретился со взглядом сидевшего рядом Янагисавы. Фаворит со скрытой улыбкой во взоре взглянул на повелителя и слегка повел глазами в сторону, что для посторонних могло остаться незамеченным. Однако для людей, связанных тесными узами, малейшая перемена в выражении лица несет в себе тайный смысл. Неважно даже, был ли действительно этот смысл заложен во взгляде или нет — главное то, что один читает в сердце другого.

Хотя Янагисава сразу же сделал вид, что он тут ни при чем, сёгун Цунаёси прочитал у него в глазах вопрос:

— Что, колеблетесь, ваше высочество?

Выглядело это так, будто фаворит беззлобно подтрунивает над господином, которому не хватает решимости.

Переменившись в лице, Цунаёси молча встал и вышел из зала, громко хлопнув изукрашенными створками «китайских» дверей.

Инаба и другие старейшины, не ожидавшие такого от сёгуна и с трепетом ждавшие окончательного приговора, были поражены. Все случилось слишком скоропалительно.

Все были возмущены, но Тангоноками, Тадзиманоками и Сагаминоками поспешили удалиться, опасаясь, что теперь гнев повелителя может обрушиться на них.

Всем было ясно, что Цунаёси решения не изменит. Сёгун объявил свою волю. Сейчас уже не имело значения, насколько приговор справедлив или несправедлив. Сразу же вслед за тем старейшина Масанао Цутия, несший в тот месяц дежурство при дворе, был снова вызван к сёгуну. Ему было приказано немедленно передать князю Асано повеление сделать сэппуку. Надзирающим за исполнением был назначен старший офицер Охранного ведомства Ясутоси Сода Симокусаноками. Ему было придано двое офицеров: Дэмпатиро Окадо и Гонуэмон Окубо. Всем был объявлен приказ властей.

Дэмпатиро не верил своим ушам. Может быть, князь с жалованьем в пятьдесят три с половиной тысячи коку и не самая крупная фигура, но все-таки даймё… И вот теперь владетельного князя за какую-то случайную ссору признают виновным в тяжком преступлении и приговаривают к смерти! Нет, как-то слишком уж легко и просто все выходило. И ведь наказание не ограничивается самим князем — под удар поставлен весь род Асано. К тому же второй участник ссоры, Кира, не только освобождается от ответственности, но еще и купается в милостях! Что и говорить, однобокий подход.

Дэмпатиро прекрасно знал, что Кира пресмыкается перед всесильным фаворитом, и смутно догадывался, что не кто иной, как Янагисава, стоит за кулисами сегодняшней истории, пришедшей к столь трагической развязке.

Князья Инагаки Цусиманоками и Като Цураюноками обратились с петицией, прося назначить повторное расследование. Петиция была, разумеется, отклонена. Принятое сёгуном решение обжалованию не подлежало.

Преодолев робость, Дэмпатиро отправился с просьбой к самому Ёсиясу Янагисаве:

— Конечно, приговор являет собой волю его высочества. Тут, наверное, ничего не поделаешь, но, если бы вы, ваше сиятельство, как-то намекнули его высочеству, что решение носит несколько односторонний характер и что надо было бы продолжить расследование…

Правитель Дэва даже изменился в лице от такой дерзости:

— Что еще за странные речи! Подите прочь, сударь!

— Ну что ж, — только и промолвил Дэмпатиро, поднимаясь с колен.

Сидевшие неподалеку приближенные Янагисавы с удивлением наблюдали эту сцену.

Не зря ночью накануне злополучной ссоры князь Асано чувствовал, как вскипают и поднимаются друг на друга два противоборствующих потока — сейчас бушующие валы уже выплеснулись на поверхность.

У Дэмпатиро было слишком много единомышленников. Благодаря их заступничеству он смог безнаказанно выйти от Янагисавы и снова принять участие в расследовании.

Сюзерен и вассалы

Беспощадный молот рока, обрушившийся в тот день на дом Асано, был поистине громом среди ясного неба. Разве мог Гэнгоэмон Катаока или кто-то еще из тех, кто немного знал о предшествовавших инциденту обстоятельствах, даже предположить подобный исход?! И уж тем более для прочих самураев дома Асано случившееся представлялось не иначе, как кошмарным сном. Кто мог ожидать такого удара этим ясным весенним утром? Ничего удивительного, что, узнав о случившемся в замке, все в усадьбе лишились дара речи. Некоторое время самураи приходили в себя, с болью осмысливая весь ужас происходящего. Теперь они по крайней мере знали, какая участь им суждена, и, хотя то была страшная, жестокая участь, собирались бестрепетно встретить ее. Сейчас, когда пришла пора, самураи призвали на помощь все свое мужество, дух самоограничения и жертвенности, несгибаемую волю, воспитанные долгими годами упорного совершенствования. Только это могли они противопоставить нежданному удару судьбы. Сжав зубы, они решили не сдаваться.

Самураи клана были как бы единым живым организмом, в котором все обитатели дышали и жили. Сознавали они это сами или нет, но от поколений верно служивших отцов и дедов унаследовали они верность и преданность. Господин же был основой и движущей силой этого организма. Даже в самых смелых фантазиях вассалы не могли представить себе, что их отношения с господином когда-либо прервутся и они вынуждены будут существовать сами по себе. Потерять господина было для них равносильно смерти. Пожалуй, даже хуже, поскольку истинная жизнь для них пресекалась, и они как бы умирали заживо.

Вернется ли когда-нибудь домой господин, с которым их разлучили? Ответа на вопрос никто дать не мог, и, что хуже всего, не в их силах было что-либо изменить. Судьба князя была полностью в руках всесильного судьи, который один воплощал верховное правосудие, не внемля ни просьбам, ни воззваниям, ни протестам. Даже обсуждать приговор было не дозволено — только беспрекословно принять высочайшую волю, какова бы она ни была.

Сплотившись в несчастье, они готовы были все вынести. Сдерживая бешеное биение сердец, самураи прислушивались к поступи неотвратимо приближающегося злого рока.

Первым вестником рока стал мэцукэ Гэнгоэмон Судзуки, явившийся с приказом очистить усадьбу Дэнсо.

— Слушаем и повинуемся, — негромко ответил за всех Ясубэй Хорибэ.

Люди князя Тода Нотоноками, назначенного распорядителем приема посланников императора вместо князя Асано, как раз вносили в усадьбу присланные назад из замка расписную ширму и драгоценную утварь. Следовало все имущество дома Ако вынести из усадьбы как можно быстрее. Сейчас, когда над домом Асано был занесен бич безжалостного рока, даже птица, выпорхнувшая из-под ног, могла быть знамением судьбы.

Как только отбыл Гэнгоэмон, приказ передали Соэмону Харе. Тотчас же отряд пехотинцев-асигару[75] князя Тода был выставлен для охраны дороги от усадьбы до Тацунокути. Тем временем из-под моста Досан вынырнула большая лодка, и вскоре послышался топот десятков ног — это перегружали из усадьбы вещи. Все свершилось с невероятной быстротой — немного спустя эвакуация была закончена. Лодка отплыла от берега и тихо заскользила по дремотной глади замкового рва к реке. Отряд пехотинцев, не нарушая строя, направился по суше в усадьбу Тэпподзу.

— Ну, не поминайте лихом! — тепло простился Соэмон с самураями князя Тода.

Князь Асано в закрытом на замок и накрытом сетью паланкине был под строжайшей охраной вынесен из резиденции сёгуна через ворота Хиракава. Конвой, следуя вдоль стен, миновал коновязи у главных ворот Отэ, набережную Яёсу, внешние ворота Хибия, ворота Сакурада. Из паланкина князь созерцал знакомые городские кварталы. Безоблачное вешнее небо простиралось в вышине. Вода во рву блестела и переливалась под солнцем. Колыхались под ветром ветви плакучих ив.

Должно быть, больше уж никогда не придется увидеть этих привычных взору картин, — думал князь с болью в душе… И не только этих… Перед его мысленным взором печальной вереницей проплыли виды родного Ако: сияющее под солнцем раздолье, что открывается с башни замка, сухой воздух побережья Внутреннего моря, просторы солончаков, струящаяся меж них, словно белый шелковый пояс кимоно, река Кумами, встающие из дымки на горизонте гребни гор. Этот шум ветра в вершинах старых сосен, затеняющих двор замка… До слуха князя словно донеслось отдаленное жужжание пчел, что слушал он каждое лето на родине. Еще больше, чем по природе родного края, тосковал он по тем, кто, словно трудолюбивые муравьи, живут и работают там, в Ако: по крестьянам, ремесленникам, и особенно по своим верным вассалам. При мысли о них слезы невольно выступали на глазах у князя. Как ни старался он не думать более об этом, как ни пытался переключить внимание на другое, ничего не получалось — горячий комок подкатывал к горлу.

Он бросил своих вассалов! Предал их! Ради того, чтобы в припадке безумия обрушить клинок на заклятого врага, он позабыл о своих родных и близких, о своих подданных. В конце концов воинская удача ему изменила, его постигло бесчестье. Что ж, остается только смерть. Да, остается только умереть…

Темный, обжигающий вал слез, вскипая в сердце, выплескивался через глаза, рот и нос несчастного, пока паланкин, мерно покачиваясь, вершил свой путь по улицам Эдо. Князь изо всех сил старался сдержать рыдания.

Наконец паланкин прибыл в усадьбу министра Правого крыла Тамуры, что находилась в квартале Атагосита. Князя провели в обшитую деревянными досками комнату. В одном углу комнаты был устроен туалет. Несколько стражников несли усиленную охрану.

Хозяин усадьбы явился к князю со словами ободрения. Князь учтиво приветствовал его. Казалось, он обрел спокойствие и решимость, примирившись со своей участью. Когда подали угощение, князь поблагодарил и принялся за еду. Все остальное время он сидел молча в раздумье, словно готовясь к встрече с неизбежностью.

Что творилось в сердце приговоренного? Стражникам, безмолвно стоящим в карауле, знать это было не дано. Только однажды князь проронил:

— Я хотел бы передать записку моим вассалам. Если можно…

Его слова прозвучали как отчаянная мольба. Видно было, что князю стоило большого труда их произнести, и решился он на это лишь после долгих колебаний. Стражники переглянулись, и один из них сказал:

— Что ж, если только не спрашивать у мэцукэ…

Князь с вымученной улыбкой заметил:

— Думаю, такой необходимости нет.

Действительно, дело вряд ли заслуживало того, чтобы спрашивать на него особое разрешение.

— Вот что, — продолжал князь, — можно все передать и на словах. Это будет не слишком сложно. Разыщите только моих вассалов Гэнгоэмона Катаоку или Дзюродзаэмона Исогаи.

— Пожалуй, — согласился стражник. В таком случае вы говорите, ваша светлость, а я сделаю пометки на память, — и он взялся за кисть.

Князь на некоторое время погрузился в тяжкое раздумье и наконец продиктовал послание: «Хотел сразу вам сказать, но до сих пор не представлялось возможности. Знайте же: то, что случилось сегодня, должно было случиться. Полагаю, моя неосторожность была предопределена свыше».

Только это и просил передать Правитель Такуми своим вассалам. Поскольку послание должен был доставить посторонний, князь не мог позволить себе излишних сантиментов. Однако и эта короткая записка, переданная Катаоке и Исогаи, несла в себе отзвук глубочайшего чувства.

Надзирающий за исполнением приговора Ясутоси Сода Симокусаноками в сопровождении двух помощников, Дэмпатиро Окадо и Гонуэмона Окубо, а также назначенного для данного случая кайсяку[76] Такэтао Исоды прибыли в квартал Атагосита в усадьбу министра Тамуры после четырех пополудни, в час Обезьяны.[77] Всех прибывших разместили в Большом флигеле, где они могли отдохнуть с дороги.

Дэмпатиро Окадо был не рад своему назначению, но, коль скоро все было решено и уже ничего нельзя было изменить, он был полон решимости честно исполнить служебные обязанности, то есть проследить за исполнением приговора, ассистируя главному надзирающему. Впрочем, как полагал Дэмпатиро, главный надзирающий Сода, слывший клевретом всесильного фаворита Янагисавы, не должен был допустить никаких нарушений протокола.

— По высочайшему повелению князь Асано должен совершить сэппуку в вашем доме. Распорядитесь поскорее начать приготовления, — обратился Сода к хозяину усадьбы Тамуре.

Министр приказал своим самураям подготовить помещение и вскоре доложил, что все готово. Князь Асано был приведен к главному надзирающему, который объявил ему высочайшую волю и предложил незамедлительно приступить к исполнению.

Закончив, Сода поднялся с татами, чтобы уходить.

— Но как же!.. — ахнул пораженный Дэмпатиро.

— Что еще? — обернулся Сода.

— Разве ваша светлость не будет присутствовать при сэппуку?

— Нет. По предписанию, моя миссия окончена. Надзирать за исполнением в мои обязанности не входит, — усмехнулся Сода.

Однако Дэмпатиро не мог примириться с такой позицией.

— Позвольте, ваша светлость, — возразил он, — мне представляется, что ваше присутствие на церемонии необходимо для личного надзора и освидетельствования… Я как ваш помощник не уполномочен принять это на себя. Не смея превысить служебные полномочия, я тем не менее считаю своим долгом позаботиться о соблюдении протокола.

Сода, поняв упрек и немного смутившись, отвечал:

— Но я выполнил свои обязанности главного надзирающего. Полагаю, что в дальнейшем моем участии необходимости нет. Впрочем, если вы как офицер Охранного ведомства считаете, что мы все должны провести надзор до конца, что ж, пусть будет по-вашему.

Дэмпатиро, серьезно относившийся к службе, полагал, что никакие угрозы вышестоящих не могут его устрашить и помешать неукоснительному исполнению обязанностей. Вместе с Гонуэмоном они встали и проследовали в отведенное для сэппуку помещение. К удивлению обоих мэцукэ, их провели на песчаную площадку перед Малым флигелем. Татами были застелены соломенными подстилками-мусиро, поверх которых был положено полотно. Вокруг, отгораживая отведенное пространство, стояли ширмы. Приготовлено все было заботливо, но — в саду!

— Это что ж такое?! — воскликнул Дэмпатиро.

Оглянувшись, он увидел, что хозяин усадьбы следует за ними.

— Известно ли вам, сударь, — строгим тоном обратился он к Тамуре, — что вверенный вашему попечению осужденный является владельцем замка? С ним надлежит обращаться согласно кодексу чести самурая, а вы отвели ему место для сэппуку во дворе! Разве того требуют традиции самурайской чести? Отвечайте, как вам такое могло прийти в голову?!

Тамура оторопел от такого натиска, но при этом возразил:

— Прошу прощенья, милостивый государь, все детали церемонии я согласовывал лично с его светлостью начальником Охранного ведомства. От него и были получены указания. Поскольку вверенный моему попечению князь Асано навлек на себя суровое порицание его высочества, князю было отказано в почестях, полагающихся при подобных обстоятельствах даймё, присужденным к высшей мере наказания…

— Совершенно верно. Это вполне естественно! — жестко подтвердил подошедший следом главный надзирающий Сода, которого выяснение обстоятельств дела начинало беспокоить.

Однако Дэмпатиро не сдавался.

— Право, странное заявление, — заметил он. — Вы хотите сказать, что нарушение определенных самурайским кодексом правил вполне естественная вещь? Поистине удивительно такое слышать. Ведь это не что иное, как нарушение закона. Что же здесь естественного, милостивый государь? Извольте объясниться!

Правда, конечно, была на стороне Дэмпатиро. Сода, весь побагровев, возмущенно вскричал:

— Довольно, сударь! Сегодня я главный надзирающий, а не вы! Если я говорю, что все как должно, то вас прошу воздержаться от излишних замечаний.

И впрямь, препираться далее с начальством не имело смысла. Дэмпатиро заявил напоследок, что слагает с себя ответственность за подобное обращение с князем, и на том умолк. Его напарник Гонуэмон Окубо, человек честный и прямой, поддержал Дэмпатиро, сказав, что полностью с ним согласен. Сода пришел в растерянность, но, прикрываясь, как зонтиком, званием главного надзирающего, продолжал стоять на своем. Демонстрируя всем своим видом, что мнение двух мэцукэ ему не указ, он вернулся во внутренние покои. Дэмпатиро и Гонуэмон, исчерпав все доводы, последовали за ним. С болью думали они о том, что князь Асано до самого смертного часа будет подвергаться несправедливому и оскорбительному обращению. Их возмущению не было предела.

В этот момент явился Тамура с сообщением:

— Гэнгоэмон Катаока, назвавшийся вассалом князя Асано, просит разрешить ему последнее свидание, чтобы попрощаться с господином. Как прикажете поступить?

Дэмпатиро, хранивший до той поры каменное молчание, решительно и твердо ответил, не дав Соде открыть рот:

— Что ж, это представляется делом нетрудным. Самураю присуще сострадание. Сейчас выясним у начальства.

Обернувшись к ошеломленному такой наглостью Соде, он спросил:

— А вы что скажете, ваша светлость?

Дэмпатиро знал, что завтра его отстранят от должности, но в его смелой и уверенной манере речи чувствовалась решимость идти до конца и не отступать ни перед чем.

Стушевавшись, Сода с кислой миной ответил:

— Как сочтете нужным.

Дэмпатиро, всем своим видом давая понять, что иного и быть не могло, объявил Тамуре:

— Передайте, что свидание разрешается.

Обрадованный таким поворотом событий, Тамура ретировался.

Один из самураев Тамуры провел Гэнгоэмона в сад близ Малого флигеля, предварительно попросив сдать оба меча, и оставил там дожидаться князя. Разговаривать с осужденным было запрещено, но верному вассалу довольно было и того, что ему разрешили проводить господина в последний путь.

Тем временем церемония началась.

Князя Асано, облаченного в белое кимоно-косодэ, ввели в Большой флигель, где собрались все свидетели и участники церемонии. Князь был изжелта бледен, без единой кровинки в лице, однако не выказывал никаких признаков страха. Неслышно ступая, он прошел в дальний конец зала, опустился на колени и простерся ниц в повинной позе, припав лицом к циновке.

В полумраке, окутавшем павильон, торжественно прозвучал голос главного надзирающего Соды, зачитавшего приговор:

— «Князь Асано Такуминоками сегодня во время торжественной церемонии, находясь в пределах замка его высочества, осмелился, невзирая на окружение, своенравно напасть с мечом на Кодзукэноскэ Киру, нанеся последнему ранения. За сей дерзкий и беззаконный проступок высочайшей волей виновник приговаривается к совершению сэппуку».

— Повинуюсь высочайшему повелению, — тихо отвечал князь. — За допущенное своеволие я готов понести любую кару. Почту за милость приказ совершить сэппуку. Прошу господ надзирающих удостовериться на церемонии.

Внезапно тон его переменился. Оторвав лоб от циновки и глядя снизу вверх на надзирающих, князь спросил:

— Хотелось бы узнать только одно: что сталось с Кодзукэноскэ Кирой?

Пожертвовав ради благородного отмщения своим домом, родом и самой жизнью, князь так и не сумел расправиться с врагом… Сострадание переполняло сердца Гонуэмона и Дэмпатиро.

— Кира ранен в двух местах, состояние довольно тяжелое, но опасности для жизни нет, — сказал Дэмпатиро, вкладывая в слова посильное сочувствие к князю.

Тот благодарно улыбнулся ему в ответ и вновь пал ниц. Для всех присутствующих его простертая на полу фигура являла невыносимое зрелище. Был час Петуха,[78] около шести вечера.

Тамура сделал знак глазами одному из охранников, и тот потихоньку отодвинул перегородку-фусума. За ней тянулась длинная галерея, озаренная тусклым сияньем заходящего весеннего солнца. Галерея вела к тому месту, которое должно было стать последним прибежищем князя в его земной жизни. Дневной свет, угасая, еще золотил верхушки сосен, а вдали на востоке, словно белый цветок, уже проявилась в небесах полная луна. Легкая прозрачная дымка в предвестье летнего тепла поднималась над садом.

Князя вывели на галерею, и он, неслышно ступая, двинулся к саду. Шуршали под легким ветерком листья бамбука. Камни были безмолвны. Смутно проступали в сумерках венчики цветов. Князь обратил взор к саду, к этому буйству природы. Чистый и прозрачный, как вода, небосвод, утопающие в густой листве деревья, безгласные камни — все это он видит в последний раз…

Не веря своим глазам, князь узнал фигуру, словно растворившуюся среди теней сада — да ведь это же его вассал Гэнгоэмон Катаока! Безотчетная боль пронзила грудь князя. Ноги его продолжали бесшумно переступать по доскам галереи.

Во взгляде господина Гэнгоэмон прочитал отрешенную решимость, и сердце его сжала смертная тоска. То было их прощание в земной юдоли. Они смотрели друг другу в глаза, зная, что скоро прольется кровь и все будет кончено. На мгновение окаменевшее лицо князя дрогнуло, теплая улыбка тронула губы, и слезы навернулись на глаза. «Я безмерно рад», — казалось, говорил он без слов.

У Гэнгоэмона дрожали губы. В этот миг князь, словно спохватившись, ускорил шаг. Гэнгоэмон, не в силах более сдерживаться, зарыдал, и слезы потоком заструились на песок. Звук шагов князя прошелестел и затих в отдаленье. Гэнгоэмон, с трудом совладав с собой, пошел к выходу, чувствуя, как с каждым шагом сгущается вечерняя мгла.

Поздно вечером младшему брату князя Нагахиро Даигаку Асано пришло послание от министра Тамуры: «Милостивый государь Асано! Только что в моем доме Ваш брат совершил сэппуку в присутствии господ Сода Симокусаноками, Гонуэмона Окубо и Дэмпатиро Окадо. Вам как ближайшему родственнику надзирающие предлагают забрать тело. Обо всем вышесказанном доложено в совет старейшин. Посему прошу Вас явиться за телом безотлагательно».

Шестеро ближних вассалов дома Асано — Кандзаэмон Касуя, Мароку Татэбэ, Гэнгоэмон Катаока, Дзюродзаэмон Исогаи, Тэйсиро Танака, и Сэйэмон Накамура — поспешили в усадьбу Тамуры.

Тусклая луна озаряла темные крыши. Окна домов были приоткрыты, отовсюду слышались веселые голоса. Стоял обычный весенний вечер.

Перекати-поле

— От души он рубанул, без оглядки! — увлеченно сказал Паук Дзиндзюро.

Речь шла, конечно, о том самом событии, про которое судачили по всему городу, особенно в Маруноути, в призамковых кварталах, а именно о том, как князь Асано напал на противника с мечом в резиденции самого сёгуна.

Как раз накануне кровавого инцидента Паук с Хаято проникли в усадьбу Ёсиясу Янагисавы, где им ненароком удалось подслушать тайную беседу двух царедворцев. Конечно, теперь оставить случившееся без внимания они не могли. И два, и три дня спустя все их разговоры то и дело возвращались к злополучной стычке.

В тот вечер напарники планировали налет на виллу Микуния в Мукодзиме. О баснословном богатстве купца в последнее время ходили самые невероятные слухи, и, по соображениям Дзиндзюро, пришла пора нанести ему визит. Вместе с Хаято они с вечера прибыли в Санъя, где и дожидались на втором этаже в здании лодочной пристани урочного часа, чтобы переправиться на тот берег.

— Не знаю уж, что за человек этот князь Асано, — заметил Паук, — но они его там, видно, нарочно замыслили извести. Вообще-то такие стычки в замке и раньше случались, причем тоже кончались ранением.

— Это верно, — немногословно ответствовал Хаято.

Что подобные стычки были нередки, не вызывало сомнений, но сейчас его больше интересовало другое. Он отчетливо припомнил того самурая по имени Тадасити Такэбаяси, с которым так поспешно пришлось проститься в дождливую ночь. Эта его мужественная суровость, учтивые манеры… Теперь не только он, но и еще несколько сот самураев дома Асано остались без господина, лишились, как и сам Хаято, средств к существованию. Они вынуждены будут скитаться и голодать… Вот какие мысли не давали покоя ронину. С одной стороны, он сочувствовал всем этим людям, а с другой — испытывал нечто вроде удовлетворения от того, что его полку прибыло и теперь они ничем не лучше его самого.

— Опять нас, ронинов, прибавилось, — сказал он вслух.

— Да уж, — усмехнулся Дзиндзюро, — ежели подумать о том, что сейчас ждет всех этих бедняг… Даже на душе скверно становится. Впрочем, вы, сударь, лучше меня знаете, каково ронинам жить на свете.

— И не говори! — с горькой улыбкой согласился Хаято. — Вечно повторяется одна и та же история… Должно быть, там, наверху, ждут того дня, когда все наше самурайское сословие исчезнет… Но до этого еще далеко.

— А что? Если до этого не дойдет, крестьянам да горожанам так никогда и не всплыть на поверхность, — возразил Дзиндзюро, как видно, собираясь затянуть свою старую песню.

Хаято снова вымученно улыбнулся, но Дзиндзюро продолжал вполне серьезным тоном:

— Разве я не прав? Даймё ведь, в конце концов, обыкновенные люди. А между тем, стоит кому-то из них совершить какой-нибудь проступок — вот, как нашему князю Асано, к примеру, — и хорошо бы наказывали его одного, так нет же! Из-за него сотни, а то и тысячи людей по миру пойдут. Вы подумайте, сударь, что за чудные дела получаются! Конечно, все эти вассалы кормятся при своем даймё, так что, если вдруг что случится, они, небось, скажут: «Ну, так положено…» Спросить у самих самураев, так они ничего странного в такой своей участи и не углядят, молча все как есть примут и со всем примирятся. А я такого подхода уразуметь не могу. По мне, при таком раскладе совсем иные должны быть виды на будущее и действовать надо по-другому. Нынешнее происшествие вообще-то мелкое, что уж там… Но и по нему видно: у самураев, в их особом мирке, и десятой доли нет того, что присуще нормальным людям, — убежденно закончил Дзиндзюро и отхлебнул из чарки.

Вслед за тем он перешел совсем к другой теме.

— Поговаривают, что самураи дома Асано могут решиться на месть. А вы как полагаете, сударь?

— На месть? — механически переспросил Хаято, как попугай. — Разве ходят такие слухи, что ронины клана Ако теперь будут мстить Кире за смерть своего господина?

— Ну да, — нахмурил брови Дзиндзюро, будто желая выведать, что считает по этому поводу собеседник.

— Да разве такое возможно? Если бы это было лет десять-двадцать назад… Сейчас времена переменились. А главное, сердца человеческие переменились, — все с той же горькой улыбкой сказал Хаято.

— Так значит, по-вашему, такого быть не может?

— Ну, прежде всего… Да нет, едва ли. Это ведь не кровная месть. Если из-за того, что господин ввязался в стычку на торжественной церемонии и был наказан, все его вассалы поднимутся, чтобы мстить, это уже будет похоже на какой-то тайный преступный сговор… Можно сказать, заговор. Пожалуй, на такое предприятие можно отважиться вдвоем-втроем, ну вдесятером… Самое большее — человек двадцать. А уж если замахиваться на что-то посолиднее, сколачивать большой отряд, точно ничего не выйдет. И потом, каждый ведь всего лишь человек. У каждого есть жена, дети. Человек живет сегодняшним днем. Точнее, меняется со временем под влиянием того мира, в котором ему приходится жить. А уж тем более ронины — никто не живет в такой неуверенности и маяте, как они.

— Однако же их командор Кураноскэ Оиси слывет крепким орешком. Мне думается, все же они должны что-то затеять.

Хаято с неопределенной улыбкой молча поднял чарку. Он полагал, что все слухи о предполагаемой мести, которую якобы замышляют ронины клана Ако, лишены оснований. Но хоть бы и замышляли — ему лично было все равно, и он вовсе не собирался спорить с Дзиндзюро из-за такого пустяка.

— Ну что, может, уже пора? — спросил Хаято.

— Пожалуй, можно отправляться, — ответил Паук, поглядывая на луну, что повисла над стрехой.

Они спустились в сад. Женщины из чайного домика на пристани посветили им фонарями. Лодка была уже готова. Потревожив лунную дорожку, они отплыли от причала. Разжигая трубку с табаком, Дзиндзюро скомандовал лодочнику:

— Сверни пока в речку Канда, — и с тем улегся на дно посудины.

Как всегда, из предосторожности Паук и на сей раз решил двигаться не прямо к цели, а сначала для отвода глаз спуститься по реке.

Лодочник греб так искусно, что даже сакэ не выплеснулось бы из чарки. Плавно рассекая гладь вод, лодка скользила по реке, и луна светила теперь с другой стороны. Время было — начало пятого. Навстречу им плыла большая крытая лодка — должно быть, последняя подгулявшая компания возвращалась с прогулки по случаю любования сакурой. Треньканье сямисэна и громыханье барабана разносились в ночной тишине.

Дзиндзюро молча курил, а Хаято от нечего делать рассеянно поглядывал на прогулочную барку, освещенную множеством фонариков. С легким ветерком долетала громкая песня.

Вскоре в лунном сиянье впереди, словно растекшаяся капля туши, возникли контуры моста Рёгоку. Лодочник прищелкнул языком и стал грести медленнее.

— Хорош! — бросил ему Дзиндзюро. — Причаливай где-нибудь вон там.

Веселая компания была от них так близко, что в ушах звенело от гомона, а в лодке стало светло от горящих по соседству фонарей.

Лодочник поспешно направил лодку к берегу.

— Прощенья просим! — сказал он, как бы извиняясь за какую-то провинность, но тут же беззаботно рассмеялся, будто говоря: «Да чего уж там…» — и ловко выскочил на берег, протянув цилиндрический футляр для бумаги пассажирам, как палку, чтобы помочь им выйти.

Тем временем из прогулочной барки за ними наблюдал не кто иной, как Китайский лев Токуро. «Вот так штука!» — было написано у него на физиономии. Где-то он точно уже видел этого человека. Эти пронзительные глаза… В тот момент, когда незнакомец выходил на берег, ветер приподнял полу его кимоно, обнажив идущую от колена до щиколотки татуировку. Токуро даже усомнился, не привиделось ли ему с пьяных глаз. Но нет, перед ним и впрямь был китаец Уховертка, оказавшийся на поверку грозным Пауком Дзиндзюро.

«Не может быть!» — подумал Токуро, но чем больше он вглядывался, тем отчетливее узнавал эту крепкую фигуру, разворот плеч, смеющиеся глаза… Свежие воспоминания о встрече с разбойником до сих пор щекотали ему нервы.

Лодчонка, легонько покачиваясь, отплыла от берега, а двое недавних пассажиров быстро пошли прочь.

— Ну-ка, ну-ка! — засуетился Токуро, ища глазами известного на Канде[79] блюстителя общественного порядка по имени Нихэй Тадзимая из квартала Рэндзяку, с которым они вместе коротали время в барке.

— Начальник, слышь, начальник!

— Что скажешь? — откликнулся Нихэй.

— Есть разговор. Тут, видишь ли, человек один — поручиться, правда, не могу, но вроде тот самый.

— Ты о чем толкуешь-то? Все темнишь чего-то, — заметил Нихэй, навострив уши. — Думаешь, он самый?

— Да вроде бы лицом точно он… Хотя наверняка не скажу.

— Та-ак! — Нихэй вскочил на ноги и подошел к лодочнику. — Давай-ка, правь к берегу. И запомни, это касается только меня и Китайского льва. А больше никому знать ничего и не надо.

— Начальник, да я ведь тоже как-то не того… — промямлил оробевший Токуро. И впрямь, было с чего оробеть: до сих пор у него перед глазами стояли те два кинжала, вонзившиеся в землю и подрагивающие под луной среди травы.

— Ничего, придется попотеть немного, пошли! — приказал Нихэй.

Барка ткнулась носом в берег. Нихэй выпрыгнул первым. За ним скрепя сердце последовал Токуро.

— Распоряжение самого Янагисавы, — пояснил Нихэй. — Так что, брат Тогуро, ежели все подтвердится, ждет нас с тобой щедрое вознаграждение.

Слова Нихэя прозвучали над темным берегом реки и затихли.

Нихэй был мастером тайного сыска. Подобно Омиве, героине пьесы Кабуки «Имосэяма»[80] во время знаменитой сцены митиюки,[81] он ухватывался за нить и шел по ней, не выпуская из рук.

Паука с его напарником нигде не было видно. Преследователи направились к сторожке квартального надзирателя, где Нихэй дал соответствующие указания, и вскоре отовсюду, петляя по улочкам и переулкам, перебегая через бесчисленные перекрестки в ту сторону, куда двигались Дзиндзюро и Хаято, устремилось наперехват множество людей. По пути они созывали соседей, умножая свои ряды. Загонщики прятались за живыми изгородями, под выступами скал, в бочках для дождевой воды, в нишах и лазах в глинобитных стенах — и там замирали в засаде, неподвижные и безмолвные, как камни. Нихэй, прохаживаясь по улицам, проверял боеготовность и давал указания:

— Ты иди вон туда, прямо.

— Ага!

Чуть поодаль другой доброволец вынырнул из проулка.

— Ты давай направо.

— Есть!

Доброволец бодро зарысил по проулку, а Нихэй с Токуро пошли по большой дороге, которая тоже сворачивала вправо.

Западня была подготовлена на совесть. Прежде, чем разбойники смогут понять, что происходит, человек пятнадцать-двадцать готовы были по команде Нихэя дружно накинуться на них из засады.

— И куда это они путь держат? Не в Мукодзиму ли? Может, подбираются к какой-нибудь вилле в Коумэ?

Нихэй был очень доволен, но шагавший рядом с ним Токуро по-прежнему бледен от страха.

— Слышь, начальник, этот-то грозился, если что, меня на месте порешить… Как бы нам только маху не дать. Ох, тревожно мне что-то!

— Да ты не беспокойся. Как поймаем злодеев, я за тебя слово-то замолвлю, — пообещал Нихэй, бодро топая по дороге.

Вдруг они резко остановились. Прямо перед ними, вытянувшись вдоль дороги, лежало неподвижное тело. В то же мгновение Нихэю все стало ясно. Должно быть, несчастный даже не успел вступить в схватку — он был заколот мгновенно, одним ударом острого кинжала.

— Эх, черт! — сказал про себя Нихэй.

Итак, один угол раскинутой сети был прорван. Оробев, Нихэй подумал, не крикнуть ли во весь голос, но передумал, как человек бывалый, решив, что шумиха может спугнуть разбойников, и лучше попытаться застать их врасплох. Молча они прошли еще немного вперед по улице. Когда шли по кварталу Кохан, из тени, что отбрасывала глинобитная стена, послышался тихий голос:

— Тут пока не появлялся…

— Да? Ну, ты, главное, не шевелись и гляди в оба! — также шепотом отвечал Нихэй.

Срезав угол, они прошли узким проулком и выбрались к другому кварталу.

— Начальник! — подошел к ним еще один из облавы. — Вон в тот дом они забрались, только что через ограду перемахнули.

— Что?! — вскинулся Нихэй. — А ну, зови всех сюда. Окружить дом двойным… нет, тройным кольцом!

Приказ был отдан, и все участники облавы, подтянувшись к большой усадьбе, куда забрались злоумышленники, не спускали глаз со стены.

Между тем Дзиндзюро и Хаято, действительно забравшиеся для отвода глаз в какую-то усадьбу, давно выбрались оттуда с другой стороны и теперь были уже далеко, поспешно шагая прочь по темному переулку.

— Ну и дела! Как же они все-таки догадались? — недоумевал Дзиндзюро. Казалось, разбойник был сбит с толку. Склонив голову набок, он озабоченно бормотал себе под нос:

— Может, в той прогулочной лодке кто-то был? Может, кто-то узнал во мне Паука? Вроде бы такого быть не должно… А другого ничего и не придумаешь. Ну, что делать, верно, пока придется отсидеться, податься куда подальше, что ли…

Дзиндзюро был не похож на себя — он, как видно, совсем пал духом. Неужели с этим человеком и такое бывает? — удивлялся про себя Хаято, молча шагая рядом с Пауком. Сейчас его напарник не слишком напоминал недавнего самоуверенного князя разбойников. До сих пор Дзиндзюро всегда шел на дело без тени сомнения, с дерзким куражом, сам строил хитроумные планы своих вылазок и сам же легко и весело с блеском их претворял в жизнь. Успех предприятия доставлял ему наивысшее удовольствие, а об опасностях он будто и вовсе не думал.

— Так что насчет Микуния? — поинтересовался Хаято.

— Сегодня ничего не выйдет, — резко бросил Дзиндзюро.

— Значит, возвращаемся? — бодро переспросил Хаято.

— Да, возвращаемся. Тут, понимаете ли, сударь, нюхом надо чуять, откуда ветер дует. Если что в начале не заладилось, все — пиши пропало, удачи не будет. Без толку туда лезть тоже глупо… И все мне покоя не дает эта мысль: кто же нас выследил? Эх, невезучая выдалась ночка!

Сделав большой круг, чтобы запутать следы, они направились восвояси. Однако, когда пройдена была уже немалая часть пути, Дзиндзюро вдруг остановился и сказал:

— Вот что, сударь, вы, пожалуй, ступайте домой один, а я все равно не успокоюсь, пока не выясню, в чем тут дело. Наведаюсь туда еще раз, попробую разузнать, кто нас подвел под монастырь.

Хаято хотел было заметить, что дело уж больно опасное и лучше бы туда не соваться, но вовремя вспомнил, что собеседник у него не из тех, кто готов внять разумному совету. Они простились, и Хаято отправился домой.

Оставшись один, Дзиндзюро двинулся в обратном направлении по дороге, озаренной лучами заходящей луны. Он прекрасно понимал, насколько опасно затеянное предприятие.

Стоило ему пройти несколько кварталов, как из боковой улочки навстречу ему вынырнул человек. Приняв меры предосторожности, Паук уже собрался было пройти мимо, как вдруг прохожий издал удивленный возглас. Тут Дзиндзюро тоже неожиданно понял, то где-то уже встречал этого незнакомца.

— Простите, — обратился к нему прохожий, — вы не господин Ямасироя?

— Неужели это вы, мастер? — воскликнул Дзиндзюро, останавливаясь и вглядываясь в лицо бритоголового прохожего, который оказался его бывшим наставником в искусстве сочинения хайку,[82] знаменитым на весь Эдо поэтом Такараи Кикаку.[83]

— Что же вы делаете здесь в такой час? — осведомился Дзиндзюро.

— Дом господина Момоаки находится неподалеку отсюда. Засиделись за чаркой допоздна. Вот, только что распростились. Чудесный нынче вечер! А вас каким ветром занесло?

— Да так, для нашей лавки кое-что надо забрать… Извините, я тороплюсь.

С этими словами Дзиндзюро откланялся и пошел дальше. Оглянувшись на ходу, он увидел, что мастер, должно быть, в сильном подпитии, нетвердо держась на заплетающихся ногах, бредет по берегу реки в лучах затуманенной луны.

Подчиняясь какому-то неосознанному внутреннему чувству, Дзиндзюро резко остановился, сжав рукоять кинжала за пазухой.

Не успел Хаято вернуться в их потайное логово, как следом за ним с кислой физиономией ввалился Дзиндзюро.

— Ну как? — поинтересовался Хаято.

— Да никак! — был ответ. — Сегодня сплошное невезенье. Выходит, и в этом доме нам оставаться больше нельзя. Ну, ничего, пока что переберемся в Юсиму.

Заявление было неожиданное.

— Прямо сегодня? — поразился Хаято.

— Вот именно.

На лице у Хаято появилось такое выражение, будто лиса-оборотень тащит его в свою нору. Однако выслушав рассказ Дзиндзюро, он согласился, что иначе нельзя. На его беду, Пауку повстречался поэт Кикаку, для которого Дзиндзюро был одним из его учеников, владельцем этой самой лавки Ямасироя у моста Гофуку, где сейчас они нашли прибежище.

— Я было ухватился за кинжал, да потом понял, что сейчас наш главный враг этот самый поэт и есть. Мастера совсем развезло, еле на ногах стоит. Не мог же я его умолять: мол, если стража будет расспрашивать, не говорите им, что видели только что купца Ямасироя, с которым встречались в одном домике у моста Гофуку… Эх, не зря я хотел сразу после этого случая в усадьбе Янагисавы отправиться в дальнее путешествие эдак на полгодика или на год. Все это невезенье сегодня ночью, я полагаю, тоже знаменье — значит, так и надо было сделать. В общем, потому-то я передумал туда идти и вернулся домой.

— Не так уж велика вероятность, что твой мастер попадется в лапы ищейкам.

— Вот тут вы, сударь, неправы. Нынче ночью они такой частый бредень раскинули, что только держись! На каждом мосту, на каждом перекрестке засели — птица не пролетит. Я такой облавы за последние годы не припомню. Просто страшное дело!

Дзиндзюро, казалось, задумался на минуту, а потом убежденно сказал:

— Не иначе, от самого Янагисавы было строгое распоряжение на этот счет. Может, конечно, мы слегка переборщили, когда к нему забрались… В общем, теперь дом, скорее всего, под подозрением.

С этим словами Дзиндзюро, достав свой походный рундучок с бумагами, стал рвать на мелкие клочки письма и расписки, бросая обрывки на угли в жаровню. Предосторожность была не лишней, поскольку таким образом он рассчитывал избавить от неприятностей друзей и знакомых.

По просьбе Паука, Хаято отправился из их флигеля в большой дом, разбудил Киндзо и вернулся обратно. Киндзо, проснувшись, поспешил во флигель.

— Может статься, завтра они к тебе нагрянут. Я-то, как видишь, их упрежу, уйду загодя. Ты уж тут потом держись, не подведи…

— Не беспокойтесь, братец, — невозмутимо отвечал хозяин.

— Скоро уж будет светать, — заметил Дзиндзюро, приоткрыв одну створку ставни, и тотчас отпрянул. Осторожно задвинув створку, он обернулся и тихо сказал:

— Уже здесь! Я видел тени в проулке…

— Да ну? — охнул Киндзо.

Посмотрев Дзиндзюро в глаза, он добавил:

— Я тоже с вами пойду. Запалим все, что ли?

— Ну, это уж слишком, — осадил его Дзиндзюро, — Ну надо же, какие охотники подобрались! В общем, пока уходим. А послезавтра встретимся в Окусаве у храма Кухонбуцу.

— Ладно, буду.

Хаято молча наблюдал за этим разговором.

Дзиндзюро извлек откуда-то из-за перегородки лежавшие в углу новые соломенные сандалии с оплеткой по голени и приладил их. На свету снова мелькнули паучьи лапы вдоль голеней. С улицы уже доносился шум — это колотили во входную дверь.

Вскочив с пола, Дзиндзюро рванул на себя маленькую потайную дверцу в стене. Из нее можно было попасть в узкий проулок между глинобитными амбарами. Выбравшись из дома, все трое, крадучись, припустились прочь, но тут на них из мрака со всех сторон, как хищные звери, набросились стражники.

— Стой! — раздался крик, и крюк дзиттэ[84] прихватил воротник Дзиндзюро.

— Ах, ты! — крякнул Паук, отмахнувшись.

Дело принимало скверный оборот. Киндзо и Хаято, обнажив кинжалы, рванулись вперед. Пробежав вдоль стены под гору и резко свернув влево, они с грохотом скатились вниз по какому-то потайному проходу, за которым открывался другой проулок. Там их уже ждали, но Хаято, сверкнув глазами, бесстрашно бросил наседавшей погоне:

— Эй, вы, лучше отвяжитесь!

— Ах ты, негодяй! — кричали ему в ответ.

Что за разбойники?! Преследователи и не думали отставать, а наоборот, прибавили ходу. Спереди, в том направлении, куда бежали Хаято и Киндзо, тоже совсем уже близко слышался топот множества ног.

Дзиндзюро, парировав удар дзиттэ справа, не оглядываясь на противника, устремился дальше. Зажав кинжал в зубах, он подпрыгнул, будто подброшенный трамплином, вскочил на высокую глинобитную ограду, а оттуда перебрался на крышу дома. Все это было проделано с быстротой и сноровкой, свидетельствующими о том, что он не зря носит прозвище Паука. Холодно взглянув сверху на галдящих преследователей, он проворно двинулся дальше по гребням крыш в предрассветном мраке.

— Сюда! Сюда! — кричали внизу взбешенные преследователи. — Огня скорее! Дайте огня!

Хаято, словно во сне, отмахиваясь мечом, пробился к замковому рву. Что сталось с Дзиндзюро? Что сталось с Киндзо? Об этом оставалось только гадать. Ему некогда было даже оглянуться. Шум погони звучал у него за спиной — совсем близко. Задев плечо, просвистела мимо здоровенная палка. Без раздумий и колебаний он свернул в боковой проулок и помчался дальше, не оборачиваясь ткнув мечом чересчур зарвавшегося преследователя. Когда Хаято нырнул в какую-то калитку, захлопнув ее за собой, еще один из преследователей повалился бездыханным наземь. Он пробирался через двор, грозно подняв меч, пока не оказался в переулке с противоположной стороны. Теперь судьба ронина зависела от одного: есть ли выход из переулка или впереди тупик. На сей раз ему повезло.

На следующий день Хаято лежал в густой траве на лугу Хироо и спал мертвым сном. Ближе к полудню он открыл глаза. Вдалеке в солнечном мареве виднелись разбросанные по холмам дома кварталов Сироганэдай и Мэгуро. Над лугом плыл аромат трав и нагретой земли. Хаято самому вдруг показалось странно, что он оказался в таком месте. Все события минувшей ночи представлялись ему теперь кошмарным сном. Облака будто крадучись ползли по небу во влажном блеске испаряющейся влаги. Хаято некоторое время наблюдал за их неторопливым полетом. К собственному удивлению, он чувствовал, как на душе становится легче и покойней. Все его тревоги растаяли, и настроение было отличное. Может быть, причиной такой перемены было то, что он хорошо выспался. Тело его наливалось какой-то неведомой силой. Отчего-то подумалось: так, наверное, влачит свою жизнь какой-нибудь бык: пасется себе да дремлет на травке. Ленивая, размеренная жизнь: никаких забот, никаких стремлений. Захочется пить — идешь себе к речке на водопой. Набил брюхо травой — и спи себе без задних ног…

Ощущая, как солнечные лучи пригревают сомкнутые веки, Хаято постепенно будто бы перевоплощался в этого быка. Неизбывное счастье охватило все его существо.

Послышался шелест: несколько человек пробиралось через густую траву. Хаято лень было даже открыть глаза, чтобы посмотреть, кто это. Издалека донеслись обрывки разговора.

— Да вон там… Давайте сюда, пожалуй! — позвал громкий голос.

Хаято потихоньку приподнял голову и выглянул из своего укрытия. Полдюжины молодых самураев, должно быть, пришли поупражняться в стрельбе из лука. Трое из них, шедшие в центре, тащили мишень в шесть сяку.[85] Вся компания прошла мимо, совсем близко от Хаято. Мишень установили посреди лучащихся под солнцем колосьев травы.

Местечко, в котором залег Хаято, оказалось как раз между стрелками и мишенью, так что стрелы должны были пролетать прямо над ним. Беспечным грезам о счастливом бычке на пастбище, как видно, пришел конец. Он потихоньку отполз в сторону и притаился за деревом литокарпуса.

Когда мишень была наконец установлена, самураи выпростали из-под одежды мускулистые руки, подставив бугристые плечи лучам солнца. Один из компании встал на исходную позицию и до отказа натянул лук. Стрела со свистом рассекла искрящееся марево над лугом и, описав дугу, упала, не долетев до мишени. Ее оперение белело в траве, словно колос мисканта. Самураи весело рассмеялись, и на смену неудачнику вышел другой стрелок. Он попал в «молоко» и уступил место следующему. За ним вышел еще один, и еще… Тому, кто попадал в мишень, предоставлялось право на второй выстрел. Тот, кто в цель не попадал, должен был сразу же отойти в сторону. Похоже, такие правила соревнований установили для себя участники. Впрочем, никто из них не отличался особым мастерством.

Наблюдать полет стрел в небесном просторе было занятием отрадным. Хаято не слишком сожалел о том, что его блаженные мечты были столь бесцеремонно прерваны, и, поглядывая на стрелы, чувствовал, как душа отрешается от земных забот.

Однако стрелки все никак не могли попасть в цель, и Хаято это начинало на удивление раздражать. Вот ведь растяпы! Легкое недовольство постепенно удваивалось, утраивалось и наконец переросло в сильнейшее раздражение. Настроение у него окончательно испортилось — будто масла плеснули на воду и мутная пленка затянула всю поверхность пруда.

Ну хоть бы раз попали!

Да, — думал Хаято, — вот сейчас он с отвращением смотрит на этих неумелых лучников. А может быть, все оттого, что сам в свое время получил необходимую поддержку и наставления, научился всему, что надо? Или оттого, что просто такое уж выдалось осеннее утро? Да что уж там, ведь это всего лишь забава…

Он увидел, что со стороны Сироганэдай по тропинке меж трав спускаются с холма двое мужчин. Вскоре они вышли на открытое место, так что видны стали фигуры и лица. Вероятно, запоздавшие самураи спешили присоединиться к приятелям на лугу. Хаято показалось, что мужчину, шагавшего справа, он уже где-то встречал. Наклонив голову, он некоторое время размышлял, где именно могло это быть, но так и не вспомнил. Тем временем мужчина непринужденно выпростал из кимоно правую руку и присоединился к соревнующимся.

Вновь прибывший был высокого роста и могучего телосложения. Когда он замер, натянув лук, можно было представить себе, будто любуешься изваянием Стража врат,[86] вышедшим из-под резца прославленного скульптора. Вот зазвенела тетива, стрела взвилась в воздух, со свистом устремилась вперед и впилась в самую середину мишени. Все дружно зааплодировали. Хаято тоже невольно улыбнулся.

Вторая стрела вонзилась почти в ту же точку, что и первая. Тут чувствовалась рука настоящего мастера. Несколько горожан, собравшихся поглазеть на соревнование, будто зачарованные, следили за каждой стрелой, негромко переговариваясь. Один из зевак, пристроившийся невдалеке от Хаято, неожиданно помог ему вспомнить то, что он тщетно пытался нашарить в памяти:

— Это самураи из дома Уэсуги. Здорово стреляет, а?..

Вот оно что! Значит, из дома Уэсуги… Точно, он тогда еще назвал свое имя: Хэйсити Кобаяси.

Хаято одобрительно кивнул, довольный, что вспомнил наконец имя, но чело его омрачилось тягостными мыслями.

— Если бы только он меня заметил, тут бы мне и конец! — мелькнуло у него в голове.

На этот день около полудня у них с Пауком Дзиндзюро была заранее условлена встреча в храме Окудзава Кухонбуцу. По правде сказать, такой поход сам по себе был делом хлопотным и небезопасным. А затем им обоим предстояло отправиться в скитания по стране, что тоже не сулило особых радостей…

В душе Хаято будто что-то перевернулось. Жизнь преступного мира, в котором царил Паук Дзиндзюро, уже не казалась ему столь заманчивой, как раньше.

Конечно, он попал в этот мир не по своей воле — его изгнали из общества, но смириться со своей участью он, как видно, был не способен. Для такого человека, как Дзиндзюро, наделенного недюжинными талантами и превратившего всю свою жизнь в разбойный промысел, может быть, этот мир и сулил много интересного… Хаято же, который шел на воровство только по необходимости, от жестокой нужды, не мог рассматривать свое занятие иначе, как грех. Того интереса и увлеченности, что были свойственны Дзиндзюро, Хаято в себе пробудить не смог. С изумлением наблюдая фантастические превращения и жизненные перипетии Дзиндзюро, он все острее чувствовал разделяющую их пропасть.

Будто в полусне, Хаято поднялся и побрел прочь через высокую луговую траву. Белые бабочки порхали вокруг. Казалось, они неспроста слетелись сюда — словно почувствовали что-то особенное. Хаято вышел на пригорок, откуда открывался вид на залитую солнцем равнину. По луговой траве плыли тени облаков.

— Что же делать? — беззвучно спрашивал он свое сердце.

Однако вопрос все же не удар меча. Каков бы ни был ответ, Хаято готов был принять любой. Ему было все равно. Сердце его уподобилось семечку травы, плавающему в бурном потоке. До храма Окудзава Кухонбуцу было довольно далеко. Идти предстояло по пыльной белесой дороге под палящими лучами солнца, а от мрачных раздумий путь казался еще тяжелее. Пройдя еще немного, Хаято повернул обратно и направился прямо к тому месту, где состязались лучники.

— Вы, сударь, если я не ошибаюсь, Хэйсити Кобаяси? — учтиво обратился он к самураю.

— А вы кто будете?

Хаято с легкой улыбкой напомнил, что он тот самый ронин, с которым Хэйсити повстречался однажды ночью. Он тогда еще хотел представиться, но не нашел ничего лучше, как назвать себя «ронин Хаято Хотта».

— Ну-ну… — кивнул Хэйсити, видимо, припомнив их встречу, и пристально посмотрел на юношу, должно быть, недоумевая, что привело его сюда.

Выслушав объяснение молодого ронина, Хэйсити с сомнением взглянул на него, не в силах понять, что же у собеседника на уме. Очевидно было только одно: юноша говорил с предельной серьезностью и откровенностью, а речь его была превосходна, поистине великолепна. Между тем, поскольку Хаято предположительно осиротил семейство его друга, Хэйсити, видимо, должен был бы выступить в роли мстителя, а сам молодой ронин должен был ожидать с его стороны удара…

— В любом случае здесь не место для разговора, — сказал он.

Хэйсити повел Хаято на подворье дома Уэсуги, где он квартировал, а по дороге внимательно присматривался к странному юнцу.

— Вы еще так молоды — и не жаль вам своей жизни? — спросил самурай.

Хаято только улыбнулся в ответ.

Для Хэйсити поведение молодого ронина выглядело все более загадочно.

— Решимость ваша, сударь, право, достойна похвал… — продолжал он. — Могу вам сообщить, что Катаока, которого вы зарубили, был холост, не имел ни жены, ни детей. Ни о каких его родственниках мне тоже слышать не доводилось. Так что отомстить за эту смерть, похоже, больше некому, кроме вашего покорного слуги, который был другом покойного. Надеюсь, вы не станете возражать против такой постановки вопроса.

— Нисколько, — спокойно отвечал Хаято с какой-то детской беспечностью.

Хэйсити стало казаться, что над ним насмехаются. Он вдруг разгневался на этого юнца. Скажите пожалуйста, как хорошо излагает! А сам, небось, замышляет, поиздевавшись над ним, сбежать, как дойдет до дела! Катаока, которого этот малый зарубил, тоже владел мечом недурно. Если юнец сумел выйти победителем из схватки, ему нельзя отказать в мужестве и решимости. Но стоит его для порядка припугнуть как следует мечом — и он, должно быть, спасует…

— Ну что ж, поглядим, что у этого малого за душой! — подумал про себя Хэйсити и, обратившись к Хаято, примирительно сказал:

— Сударь, я не имею намерения мстить вам за смерть Катаоки. Оставим это, вы еще слишком молоды. А с собственной жизнью вам следовало бы обращаться более бережно.

— Ради чего?

— Не двигаться! — вдруг грозно гаркнул Хэйсити, схватившись за ножны и мгновенно обнажив меч.

По его расчетам, противник должен был нырнуть под занесенный меч и броситься наутек во двор. Однако юнец спутал все карты: инстинктивно отшатнувшись, он снова вернулся в прежнее положение и замер на месте. Хэйсити на мгновение растерялся, и острие клинка, которое он уже хотел приостановить, вонзилось в левое плечо Хаято. Кровь брызнула на бумагу фусума. Когда ошеломленный своим промахом Хэйсити вскочил на ноги, Хаято боком завалился на татами, приоткрыв ровную линию волос на затылке. Хэйсити пришел в полное замешательство. Кровь из раны в плече струилась по циновкам. К тому же юнец упорно молчал. Казалось, он покорился судьбе и не собирался оказывать сопротивление. Для Хэйсити это демонстративное зловещее молчание было невыносимо.

— Погодите! — выкрикнул он и бросился к двери.

Вернувшись с каким-то случайным куском материи в руках, он начал делать раненому перевязку. Хаято, с побледневшим лицом, уставившись своими сверкающими узкими глазами в одну точку, по-прежнему молчал. Никакого испуга он не выказывал. Не видно было также, чтобы он возражал против того, что именно Хэйсити оказывает ему помощь.

Хэйсити все более недоумевал, чего этот тип добивается. Он был сам не свой оттого, что чуть не отправил молодца на тот свет.

— Сампэй! — позвал он на помощь молодого самурая, — Сампэй!

Тем временем, закончив перевязывать Хаято, он осторожно положил юношу на циновку.

— Странный вы человек. Неужели вам так не терпится расстаться с жизнью? — сказал Хэйсити, глядя на юношу. Отчего-то комок подкатил у него к горлу.

Хёбу Тисака

Поздно вечером, в начале четвертой стражи, Хэйсити отправился к Хёбу Тисаке, старшему самураю и командору дружины дома Уэсуги в Эдо. Хёбу был мужчина в летах с сухими, мелкими, резко очерченными чертами лица, прямым носом и тонкими бледными губами. Его большие глаза были остры, как иглы. Лицо было живое и подвижное.

В комнате у стены грудой были составлены деревянные футляры для свитков, в нише-токонома[87] висела каллиграфическая надпись-такухон,[88] скопированная с каменной стелы. Больше нигде не видно было никаких украшений, так что интерьер производил довольно унылое впечатление. Сам хозяин возился с чем-то, прикорнув на циновке. При появлении гостя он обернулся и приподнялся на полу.

— Ты, Кобаяси? Проходи, садись, — сказал Хёбу, снова откинувшись на циновку. Это было в его манере, так он всегда принимал посетителя и прежде. Хэйсити с улыбкой тихо опустился на колени и только тогда смог рассмотреть, чем занимается хозяин. На полу перед ним копошились три котенка. Все трое, как видно, только что появились на свет — они были еще чумазые, так что даже окраски толком нельзя было разглядеть. Хёбу своей большой рукой взял за шиворот того, что отполз слишком далеко, и посадил поверх двух других, которые, казалось, превратились в один копошащийся дерущийся комок. Теперь они расползлись в стороны и, выгнув дугой спинки, так что слипшаяся шерстка вставала дыбом, всячески старались запугать друг друга. Третий братец, пошатываясь, отошел в сторонку, к стене.

— Вишь, едва родились, еще глазенки не видят, а уже только и делают, что дерутся. Такая уж у них природа, — сказал Хёбу, даже не спросив Хэйсити о том, что привело его сюда.

Котята неуклюже бродили вокруг, скребя по циновке когтями.

— Вот, даже когти еще втягивать не умеют, — рассмеялся Хёбу, показывая руку, на которой багровели мелкие царапинки от когтей. Умиленно прищурившись, он по-прежнему не сводил глаз с котят.

— Что, дело какое-нибудь? — наконец поинтересовался хозяин.

Пока Хэйсити докладывал о том, в какой переплет он попал с Хаято, Хёбу продолжал играть с котятами, которым, похоже, это очень нравилось. Однако рассказ Хэйсити явно заинтриговал хозяина. В конце концов он поднялся, сел на циновку и, устроив котят на коленях, с неприкрытым интересом уставился на Хэйсити.

— Странный малый, значит? — проронил он, когда рассказ подошел к концу, словно заочно оценивая Хаято. — А что ты имеешь в виду?

— Да так сразу и не скажешь, — отвечал Хэйсити с некоторым раздражением в голосе.

Хёбу снова улыбнулся, искоса поглядывая на верного самурая, который славился своей прямолинейностью. На время он погрузился в молчание, продолжая поглаживать котят, которые довольно урчали у него на коленях. Выждав немного, Хёбу с серьезным и задумчивым видом вдруг сказал:

— Кобаяси!

— Да?

— Приведи-ка этого парня ко мне.

— А для чего?

— Мы его пошлем в Ако.

— В Ако?

Хёбу угрюмо кивнул. В это время кошка-мать подобралась снаружи к сёдзи и замяукала. Хёбу встал, чтобы впустить ее, и, направляясь к сёдзи, сказал:

— Он будет нашим тайным лазутчиком в родовом гнезде Асано.

— Лазутчиком?! — удивленно воскликнул Хэйсити, который совершенно не ожидал такого поворота событий. Только тут он впервые вспомнил о недавнем раздоре между отцом своего сюзерена Кодзукэноскэ Кирой и князем Асано.

— Это ради его светлости Киры?

— Нет, ради нашей родной Ёнэдзавы,[89] ради дома Уэсуги, всех его пятнадцати ветвей, — твердо ответил Хёбу.

Хэйсити никак не мог взять в толк, что имеет в виду Хёбу. Какая связь между домом Асано и Ёнэдзавой?

Конечно, Кодзукэноскэ Кира был не просто родичем семейства Уэсуги. Как-никак его старший сын Цунанори был главой рода. Жена Киры происходила из рода Уэсуги. Кроме того, Харутиё, дочь Цунанори, воспитывалась в доме Киры, так что тут были тройственные узы родства. И все же, даже если между родами Кира и Асано возникла вражда, почему это должно было как-то отразиться на доме Уэсуги со всеми его ответвлениями?

— Кобаяси! — сказал Хёбу, и лицо его приняло суровое выражение, — командором дружины у Асано поставлен Кураноскэ Оиси. Я с ним не встречался. Знаю только, что с ним шутки плохи. Дом Асано сокрушен, уничтожен. Если кто-то из дома Асано — из тех, кто разделял все пятьдесят тысяч коку их самурайского жалованья, — сейчас задумает отомстить, то могут попытаться ударить по роду Уэсуги, по кому-то из тех, на кого сейчас приходятся наши сто пятьдесят коку жалованья. Этого-то я и опасаюсь.

Хэйсити смотрел на Хёбу не говоря ни слова.

— Та ссора во время церемонии… слишком уж односторонне рассудили. Его светлость Кира должен был разделить ответственность и понести наказание. Да и не только это. Князя Асано осудили на сэппуку, земли его конфискованы. Как ни посмотри, такой приговор несправедлив. Даже нам так кажется. А уж они-то, самураи дома Асано, и вовсе лишились теперь пропитания, превратились в бездомных псов. Само собой разумеется, что голодные всегда готовы возненавидеть обидчиков, тем более, что поводов для ненависти у них предостаточно.

— Стало быть, верно говорят, что они замышляют месть?

— Вероятно, — да нет, думаю, наверняка этим все и кончится, — с затаенной болью в голосе промолвил Хёбу. — Хорошо было бы, если б они решили защищать замок Ако до последней капли крови. С таким-то предводителем, как Кураноскэ Оиси… Нет, до этого скорее всего не дойдет. Замок они уступят, сдадут без боя. Если сдадут, то, надо полагать, точно замышляют месть.

— Но как же, если речь идет обо всем нашем клане?..

— Вот-вот, Кобаяси. Ведь я чего опасаюсь? Чтоб такой человек как Кураноскэ Оиси — и не воспользовался таким шансом! Да они теперь не только будут охотиться за Кодзукэноскэ Кирой, а весь род Уэсуги постараются вовлечь в этот омут. Ничего невозможного здесь нет. Если бы я оказался на месте Оиси, непременно так бы и поступил. И довел бы дело до конца. Если только предводитель, в котором сильно чувство вассальной верности, внушит другим ронинам, что их долг отомстить за господина, то мимо рода Уэсуги они никак не пройдут — ведь Уэсуги будут защищать от них Киру. И по долгу самурайской чести, и по долгу вассальной верности, как на это дело ни глянь, а мы должны его защищать. Однако ж, Кобаяси, при таком раскладе получается, что род Уэсуги должен вместе с этими голодными ронинами совершить синдзю, погибнуть вместе с ними. Для Оиси это и будет конечной целью. А для нашего рода тут получается какая-то страшная западня. Вот чего я и боюсь!

Высказавшись, Хёбу перевел взгляд на котят, окруживших кошку. Он распалился во время своей речи, в глазах плясали огоньки, однако созерцание беспечно играющих кошек как будто бы подействовало на него успокаивающе. Выдержав паузу, Хёбу тихо сказал:

— Сразу же после этого происшествия в Сосновой галерее я отправил в Ако лазутчика, а потом срочно снарядил еще троих. От них должны вскоре поступить вести, но нам надо предпринять еще кое-какие секретные шаги, чтобы выведать планы Кураноскэ Оиси и вовремя их пресечь. Как-никак, мне приходится думать обо всем доме Уэсуги. Дело это мне представляется весьма затруднительным и щекотливым. Разве не так? Ведь мы теперь поневоле должны выступать в роли супостатов, врагов этих ронинов, да и в народе нас теперь невзлюбят, — заметил Хёбу, ухмыльнувшись. — Ну, то, что в народе невзлюбят, беда невелика… Будут, конечно, за нашими со всех сторон приглядывать, за каждым шагом следить, вынюхивать, нет ли какого предмета для злословья. И впрямь, ежели сравнить весь наш дом Уэсуги с жалованьем в сто пятьдесят тысяч коку и горстку этих ронинов из Ако… В народе-то, понятное дело, сочувствуют слабым, так что мы всегда будем выглядеть злодеями. Как ни остерегайся, что-нибудь не то в наших действиях непременно углядят. Если что случится с его светлостью Кирой, сразу начнут склонять весь дом Уэсуги. И то сказать — если мы ему помогаем, то, стало быть, дом Уэсуги тут замешан. В этом смысле я и говорю о синдзю, самоубийстве за компанию. Если дело примет скверный оборот, получится, что связаны мы одной веревочкой, и никуда нам не деться. Я полагаю, лучше нам не показывать виду, что мы в самом деле поддерживаем Кодзукэноскэ Киру. Мы ведь должны и о том печься, как верность и преданность его высочеству сёгуну явить, а тут такое скользкое дело… Похоже, его высочество Кире покровительствует, а коли так, выходит, что этим ронинам из Ако до него вроде бы не дотянуться, руки коротки. Тут-то и кроется наибольшая опасность. Это все равно что нарочно бросить им вызов. Вот такого развития событий я как раз и не хочу допустить. По моим соображениям, тут нужна кропотливая закулисная работа. Я хочу исподволь, не привлекая внимания, чтобы никто ни о чем не догадался, выведать, что они там замышляют в Ако, и все планы мести пресечь в зародыше. С той поры, как случилась стычка в замке, я только о том и думаю. Сейчас уже вроде бы и в силах своих уверен. Мы с Оиси в этой игре достойные противники, равные партнеры. Я ведь тоже смерти не боюсь.

Хёбу говорил тихо, но в словах его слышались неподдельная страсть и непоколебимая решимость. Все, что высказывал известный своей мудростью командор дружины славного и богатого рода Уэсуги, давно уже таилось у него в груди, постепенно перерастая в твердую уверенность.

Ну, а сейчас он прижимал к груди довольно урчащую кошку. Это была кошка так называемой вороньей породы — черная с головы до ног. Шерсть у нее была густая, блестящая и под рукой хозяина отливала темным бархатом. В этом доме, где царила строгая простота, одна лишь кошка, должно быть, купалась в роскоши и неге.

— Как там рана у этого парня? Тяжелая? Что, он совсем без движения или меч еще поднять сможет? Видать, парнишка-то непростой…

Хёбу, еще ни разу не видевший Хаято, казалось, всерьез заинтересовался молодым ронином, выспрашивая о нем все подробности, и в заключение попросил Хэйсити привести своего нового знакомца, как только затянется рана.

Дней через пять Хэйсити сумел выполнить просьбу, представив наконец Хаято, который все еще был очень бледен и слаб.

— Побудь пока что у нас на подворье, — только и сказал Хёбу юноше.

Кураноскэ Оиси

Первыми вестниками начинающейся бури стали Тодзаэмон Хаями и Сампэй Каяно, доставившие в Ако ночью восемнадцатого числа третьей луны письмо от Гэнгоэмона Катаоки. Покинув Эдо, они всего за четыре с половиной дня покрыли расстояние в сто семьдесят пять ри. Миновав главные ворота, гонцы сразу же направились к дому командора Оиси. С трудом выбравшись из своих паланкинов, бледные, обессиленные, со сбившимися прическами, они тяжело опустились на пол в прихожей. Четверо суток они тряслись в паланкине и теперь были совершенно измочалены после долгого пути.

— Известие чрезвычайной важности… Его милость командор у себя? — вымолвил Тодзаэмон, с трудом переводя дыхание и сверкнув глазами на дежурного самурая. Подозвав двух юнцов-вакато,[90] порученец Оиси помог гонцам пройти в комнату и поудобнее устроиться на татами. По дороге те повторяли одно: «Где командор? Скорее позовите командора!»

Кураноскэ Оиси был уже у себя в спальне, когда ему доложили о прибытии гонцов из Эдо.

— Такая срочность? — сказал он, вставая. — Кто же там прибыл?

— Тодзаэмон Хаями и Сампэй Каяно.

— Ты спросил, когда они отправились из Эдо?

— Говорят, четырнадцатого числа.

— Что, четырнадцатого?! — удивленно переспросил Кураноскэ.

Четырнадцатое был как раз тот самый день, когда должна была состояться церемония приема императорских посланцев. Кураноскэ слегка нахмурился.

— Ну, пусть пока отдохнут немного, — сказал он, отпуская порученца.

Оставшись в одиночестве, Кураноскэ надел кимоно и стал завязывать пояс-оби. Лицо его было мрачно. Он еще не знал, что случилось, но чувствовал, как огромная бесформенная черная тень накрывает замок. Сердце его наполнялось острым ощущением беды — казалось, дух ее витал повсюду.

Он вышел в коридор, и сквозь тонкие бумажные стены пахнуло весной. «В такой-то вечер…» — затуманила душу печаль. Вечер и в самом деле выдался чудесный: вешняя истома разливалась в воздухе.

Кураноскэ вошел в приемную спокойный и невозмутимый — с тем видом, с каким всегда представал перед обычными посетителями. Ему сразу же бросилось в глаза, что Хаями и Каяно оба пребывали в каком-то лихорадочном возбуждении. Обоим, должно быть, казалось, что Кураноскэ излишне спокоен. Он сел напротив гонцов на татами. Самураи сидели чинно выпрямившись и положив руки на бедра, но оба не могли сдержать струящихся из глаз слез.

— Я слышал, что вы привезли письмо от Катаоки? — спросил Кураноскэ, делая вид, что не замечает их слез.

Самураи выпрямились. Каяно судорожным движением выхватил из-за пазухи письмо и, положив на циновку, пододвинул к Кураноскэ. Оба самурая пристально следили за пальцами, надорвавшими конверт. Кураноскэ молча погрузился в чтение.

«Посланники Его императорского величества дайнагон Янагихара и тюнагон Такано, а также посланник государя-инока дайнагон Сэйкандзи в дороге чувствовали себя хорошо и одиннадцатого числа сего месяца благополучно прибыли в Эдо, а двенадцатого числа изволили с кратким визитом явиться в замок. Тринадцатого числа были закончены все приготовления к торжественной церемонии приема, и на следующий день, четырнадцатого, все было готово для приема высоких посланцев в Белом флигеле. Все участники приема прибыли в замок его высочества. Когда все собрались в Сосновой галерее, Кодзукэноскэ Кира неподобающими словами оскорбил его светлость, в ответ на что господин выхватил меч и нанес обидчику ранение. Однако его светлость Кадзикава сумел удержать господина, силой заставив его сдать оружие, так что жизнь Кодзукэноскэ Киры оказалась вне опасности. По высочайшему решению, его светлость Кира был препоручен для ухода заботам его светлости Отомо Оминоками, чем высочайшие распоряжения на его счет и ограничились.

Надзор за нашим господином был поручен министру правого крыла его светлости князю Тамуре, а усадьба Дэнсо передана на попечение его светлости князя Тода Нотоноками.

Поскольку вышеизложенное представляет обстоятельства чрезвычайной важности для всего дома Асано, я счел нужным незамедлительно отрядить Тодзаэмона Хаями и Сампэя Каяно с посланием. Пишу в спешке и потому не имею возможности останавливаться на деталях — они расскажут все подробнее.

Примите к сведению.

Ваш покорнейший слуга.

С почтением.

14.03, вторая половина часа Змеи

Гэнгоэмон Такафуса Катаока».

Кураноскэ внимательно прочитал письмо от начала до конца, строчку за строчкой. Лицо его, словно вырезанная из дерева маска, не отражало никаких эмоций.

— Путь был дальний, дело важное, — разлепив плотно сомкнутые губы, обратился он к Хаями и Каяно сочувственным тоном. — Что ж, рассказывайте.

Оба гонца начали было наперебой рассказывать подробности, но впечатление было такое, будто перед ними каменное изваяние бодхисаттвы Дзидзо.[91] Кураноскэ только кивал в ответ и не проронил ни слова. Когда доклад был окончен, он лишь произнес:

— Вот значит, как…

Велев гонцам идти отдыхать, Кураноскэ безмолвно встал и вышел из приемной, задвинув за собой фусума.

Когда порученец, неслышно ступая, явился по вызову, Кураноскэ сидел на татами посреди комнаты.

— Передай всем нашим, что утром объявляется общий сбор, — приказал он.

Когда порученец, выполнив приказание и обойдя всех самураев в замке, вернулся доложить коменданту, из-за перегородки доносилось легкое похрапывание. Приоткрыв фусума, ординарец увидел, что Кураноскэ крепко спит, широко раскинувшись на циновке. «Как бы не простудился!» — подумал про себя верный самурай. Подойдя поближе, он заглянул в лицо спящему и невольно вздрогнул, увидев в тусклом отсвете напольного фонаря на щеке Кураноскэ свежий след от слезы. В сердце самурая закралось смущение, чувство неловкости за непочтительное поведение от того, что он случайно подсмотрел нечто, что вовсе не должен был видеть. Когда он уже собрался тихонько ретироваться, Кураноскэ вдруг широко открыл глаза.

— Тикара спит? — спросил он, будто о чем-то вспомнив.

Порученец кивнул в ответ.

— Скажи ему, чтобы пришел разбудить меня, когда все соберутся, — приказал Кураноскэ и, перевернувшись на бок, снова закрыл глаза. Когда порученец, спохватившись, накрыл его накидкой-хаори, с циновки уже опять доносился легкий храп.

Тикара пришел будить отца, когда юнцы-вакато уже открыли ставни и солнечные блики от начищенных лакированных досок террасы играли на бумажных квадратах раздвижных стен-сёдзи.

Юноша смотрел, как отец умывается, следуя раз и навсегда установленному распорядку. Несмотря на молодость в сердце его прочно закрепилось представление о том, что дела рода, которому он служит, превыше всего. Он также вполне отдавал себе отчет, насколько велика ответственность, которую несет на себе отец. На сей раз отец, казалось, слишком старался дать понять, что его поведение ничуть не отличается от обычного.

Кураноскэ не проронил ни слова. Закончив умывание, он вышел на веранду и стал стричь ногти. Ножницы сверкали в белых руках. Над вершинами деревьев расстилалось безоблачное вешнее небо, залитое солнечным сияньем. Под бойкое звяканье металла остриженные ногти падали на землю в саду.

Резко обернувшись, Кураноскэ посмотрел на сына. Тикара никогда раньше не видел у отца такого выражения лица — в нем было что-то мучительное и пугающее.

— Тикара! — позвал он.

— Да? — ответил сын, весь напрягшись.

— Принеси-ка регистр самурайских родов, — сказал Кураноскэ, будто случайно вспомнил о чем-то, подстригая ногти.

Тикара отправился за регистром и вскоре вернулся с объемистой книгой в руках.

— Кто там сейчас командор дружины у самураев дома Уэсуги?

Тикара, открыв на коленях регистр, стал искать нужное имя.

— Наверное, Хёбу Тисака?

— Совершенно точно, — подтвердил Тикара, сверившись с документом, и поднял глаза на отца.

Кураноскэ молча кивнул и, казалось, снова погрузился в раздумья. Затем, быстро закончив приготовления, он вышел на замковый плац, где уже собрались по его приказу все члены дружины.

Молва о грозных событиях в Эдо молнией разлетелась среди самураев, получивших ночью приказ явиться на сбор. Никто еще не знал, что случилось, но все уже понимали, что надо быть готовыми к суровым испытаниям. Более трехсот самураев построились на плацу правильными рядами в ожидании своего командора.

Кураноскэ наконец поднялся на помост и безмолвно уселся на колени. Площадь замерла в напряженном молчании. Обведя взором собравшихся, он сказал:

— Сегодня я собрал вас здесь не для парадной церемонии.

Кураноскэ приостановился, не в силах продолжать. Он снова почувствовал, как теснит грудь горькое сознание непоправимой беды. У него не было слов… Однако, собравшись с духом, он коротко и ясно поведал о том, что случилось в Эдо.

— Пока это все, что я могу вам сообщить, — закончил Кураноскэ. — В любом случае надо поддерживать дисциплину. Будем ждать дальнейших вестей.

Его рассказ поразил всех, как гром среди ясного неба. Никто не произнес ни единого слова. Кураноскэ приказал двоим самураям, Бундзаэмону Хагиваре и Ясуэмону Араи, немедля отправиться в Эдо. Однако не успели они тронуться в путь, как из Эдо прибыло еще два скоростных паланкина. Из них вышли Соэмон Хара и Сэдзаэмон Оиси.

Двое гонцов, буквально вывалившихся из паланкинов, простерлись на некрашеных досках у веранды. Их парадные шаровары-хакама были измяты и местами потрепаны по низу. Спотыкаясь и опираясь на мечи, как на посохи, они поднялись на веранду. Уже само их жалкое и трагическое обличье — эти растрепанные волосы, эти смертельно-бледные лица — внушало ужас, от которого сжимались сердца.

Гонцы присели в приемной. Фусума раздвинулись, и к ним вышел Кураноскэ.

— Что с господином? — был первый вопрос, который невольно сорвался у него с уст.

— Приговорен к высшей мере наказания… за непочтительное поведение в замке, — доложили гонцы, будто выплевывая слова с кровью. Стоя на коленях, они уткнулись лицами в татами. Длинные волосы, растрепавшиеся в паланкине, выбились из причесок и сейчас трепетали на ветру, разметавшись по полу.

Конечно, можно было ожидать и такого исхода, но сердце Кураноскэ невольно дрогнуло, и он погрузился на какое-то время в тяжкое молчание.

— Успокойтесь, — наконец вымолвил он. — Письмо привезли?

Из иссохших костлявых пальцев престарелого Соэмона Кураноскэ принял письмо, распечатал его и прочел. Речь шла о статусе Даигаку, младшего брата князя Асано, а также ближайших его родичей — Тода Унэмэноками и Асано Миноноками.

…Глава рода приговорен к сэппуку… На том род пресекается…

Что ж, можно было предположить и такое. Однако хотелось надеяться на милость и справедливость властелина. Здесь же налицо была явная несправедливость. Притом противник князя Кодзукэноскэ Кира остался в живых и теперь был на пути к полному выздоровлению. Кураноскэ почувствовал, как пламя гнева охватывает все его существо.

— И это наша верховная власть?! — взывал внутренний голос.

Прислушиваясь к своему внутреннему голосу, Кураноскэ прикрыл глаза и сидел, погрузившись в молчание, положив на левое колено веер. Наконец он приподнял веки, пристально посмотрел на обоих вестников и кратко обронил:

— Рассказывайте!

Хриплым голосом Соэмон поведал, как все произошло. В речи его прорывалась подавленная боль, слезы застилали глаза и душили его, то и дело мешая продолжать рассказ. Тогда вступал Сэдзаэмон, но и он от переполнявших его чувств порой лишался дара речи. Кураноскэ сидел с каменным выражением лица, но видно было, что и его захватило общее горе и негодование.

— Так не должно было быть! — сказал он под конец, вложив в эти слова всю горечь и боль. Встав с циновки, он один прошел в домашнюю молельню, закрыв за собой сёдзи.

Подавленные услышанным, самураи не задали ни единого вопроса.

За стенами дома безмятежно сияло весеннее солнце, а внутри царил мрак. Слышно было лишь, как глухо шумят на ветру макушки сосен.

Кураноскэ заперся в молельне и оставался там так долго, что Тикара уже начал беспокоиться. Трудно было предположить, что задумал грозный командор…

Тем временем в прихожей послышались голоса. Вошел порученец и доложил Тикаре, что самурайский старшина Куробэй Оно желает поговорить с комендантом.

Юноша, решив, что представился хороший предлог нарушить молчание, позвал из-за бумажной перегородки:

— Отец!

— Что еще? — сразу же отозвался Кураноскэ, но немедленно добавил: — Не открывай. Сюда сейчас никому заходить нельзя. Я скоро выйду.

Голос его звучал необычайно сурово.

Тикара вынужден был подчиниться и плотно задвинул щель, но все не мог решиться отойти от фусума, охваченный тревогой и чувствуя себя потерянным. Потихоньку он приложил ухо к бумажной перегородке и прислушался, но в комнате царило гробовое безмолвие, как будто там и вовсе никого не было.

Кураноскэ, зайдя в молельню, первым делом зажег огонек в лампаде и замер, склонив голову, перед ликом Будды. Все те чувства, что он до сих пор старался подавить и не выказать на людях, разом вскипели у него в груди, словно бурный поток, прорвавший запруду. Слез не было, да они были и неуместны. Каменной глыбой невыносимая тяжесть легла на сердце. «Ах, если бы только я мог быть тогда рядом!» — в бессильном отчаянии повторял он про себя. Боль и горечь переполняли душу. Казалось, легче рассечь грудь мечом, чем терпеть эти муки.

— Кураноскэ, не ты ли накликал на господина беду? — упрекал он себя.

Бешенство охватило его. Хотелось вскочить, топать ногами, рвануть воротник кимоно и закричать, призывая в свидетели небо и землю: «Месть! Убить негодяя!»

Как и все его люди, Кураноскэ был ошеломлен и подавлен. Сердце разрывалось от тоски. Прижав руку к груди, он, как подкошенный, рухнул на татами и некоторое время лежал без движения.

Господин сделал сэппуку, дому Асано конец… А его противнику Кире оказана высочайшая милость! Как, должно быть, страдал господин в свой последний час от этого бесчестья!

— Все пропало! — скрежетал он зубами. Ему казалось, что он распадается на части. Он старался не двигаться. Если бы он сейчас пошевелился, выдержка, наверное, покинула бы его.

Тяжкий жребий выпал князю. Должно быть, господин в свой последний час болел душой за судьбу своих подданных — нескольких сотен самураев дома Асано. Ведь душа его была полна добра и милосердия…

И тут Кураноскэ вдруг явственно увидел — он увидел господина, который обращался к нему так, как всегда обращался прежде:

— Кураноскэ, полагаюсь на тебя!

Слова доверия словно подстегнули Кураноскэ невидимым кнутом, призывая его к действию. Да, Кураноскэ! Так, должно быть, его светлость просит своего вассала сослужить последнюю службу, — сказал ему внутренний голос.

— Ваша светлость, — промолвил в ответ Кураноскэ, исполнившись уверенности в своих силах, — все будет сделано! Покойтесь с миром!

Паук-дзёро

Хаято Хотта никогда и вообразить не мог, что ему придется отправиться в Ако в качестве лазутчика дома Уэсуги. Однако, выслушав предложение Хёбу Тисаки, он сразу же решил его принять. Незадолго перед тем они с Пауком Дзиндзюро как раз беседовали о вассалах дома Асано, и Хаято настаивал на том, что, вопреки молве, планы мести никогда не осуществятся. Ему представлялось неким чудесным стечением обстоятельств то, что сам он оказался вовлечен в этот водоворот и мог теперь лично участвовать в событиях. Ему самому было любопытно, что будет дальше, и потому он без колебаний решил согласиться пойти на задание.

Ему выдали кое-какие деньги на расходы. Он также знал, что кроме него в Ако посланы и другие лазутчики. Ему объяснили, что все они должны были нарисовать на мизинце тушью родинку — это служило опознавательным знаком. Слушая инструкции, он пришел к выводу, что предводитель самураев дома Уэсуги, командор Хёбу Тисака, обладает поистине незаурядным умом и дьявольской изобретательностью. Придуманный им план был достоин восхищения. В быту Хёбу казался человеком неразговорчивым и незамысловатым: в свободное от служебных обязанностей время сажал и окучивал деревья в саду или возился с кошками, которых в усадьбе было не меньше полудюжины, если считать также и котят. Эти животные, пользуясь благосклонностью хозяина, делали в доме что хотели: без зазрения совести спали в парадной нише-токонома и драли когтями бумажные перегородки между комнатами. С людьми Хёбу тоже обращался неплохо, но чувствовалось, что в нем таится какая-то неведомая грозная сила.

Всего лишь два дня спустя Хаято покинул облюбованную кошками усадьбу и отправился в путь, замаскированный под обыкновенного странствующего торговца. Улица была залита утренним сиянием. Радуясь тому, что погода благоприятствует его новому заданию, Хаято шагал вниз по склону холма в сторону Ёсикавы. С самого начала, как только Хёбу заговорил с ним о предстоящем задании, он подумал, что такую работку неплохо предложить Пауку. Все равно Дзиндзюро собирался отправиться куда-нибудь подальше из Эдо, а в таком деле, как разведка, помощь его была бы неоценима. Хотя прошло уже слишком много времени и шансы застать Паука на условленном месте были невелики, Хаято решил на всякий случай заглянуть в храм Кухонбуцу. Там он намеревался посмотреть, не оставил ли Паук записки или другой весточки, по которой можно будет понять, в каком направлении его искать, если отправиться следом. Скорее всего, задание, на которое был послан Хаято, должно было заинтересовать Дзиндзюро.

На луговой траве еще лежала прохладная роса. Новые соломенные сандалии вскоре намокли и стали тяжеловаты, но Хаято не обращал внимания. Настроение у него было безоблачное, и душа полнилась каким-то новым чувством — неведомым доселе удовлетворением. С легким сердцем он шагал по дороге.

Следом за Хаято, отстав на полквартала, шел неизвестно откуда взявшийся незнакомец. Хаято не видел его, и незнакомец старался двигаться как можно осторожней, чтобы по возможности оставаться незамеченным. Без всякого сомнения, он следовал за Хаято, но с виду был не похож на переодетого сыщика. На нем были перчатки-тэкко,[92] гетры и соломенная шляпа, что придавало незнакомцу сходство с отправившимся в путешествие купцом. Крутой подбородок отсвечивал синевой после недавнего бритья.

Хаято обратил внимание на незнакомца только в Сэтагая, в харчевне во время обеда. «Странный тип», — подумал он, не заподозрив, впрочем, что этот человек может за ним следить. Через несколько минут он и думать забыл о незнакомце, отправившись дальше по дороге, что вилась вдоль длинного пологого склона холма среди желтых цветов сурепки.

Вскоре посреди поля, поросшего молодыми колосками пшеницы, замаячила на фоне синего весеннего неба крыша храма Кухонбуцу. Однако до храма предстояло еще далеко идти по дороге под палящим солнцем. Войдя в ворота храма, Хаято оказался в прохладной тени под густыми сочными листьями дерева гинкго.

Казалось, сюда уже пришло лето. Солнце заливало сияньем безлюдный двор храма, нещадно пригревая преющую от жара зеленую траву. Белая бабочка, сидя на травинке, устало помахивала сухими крылышками, похожими на клочки бумаги.

Храм состоял из трех корпусов. В каждом из строений содержалось по три изваяния будды. Здания были ветхие, на покосившихся крышах сквозь черепицу пробивалась трава. Заглянув внутрь, Хаято почувствовал запах пыли и запустения. Будды в таинственном полумраке безмолвно поблескивали позолотой.

Но где же может быть весточка от Паука? Хаято внимательно осмотрел один за другим все три корпуса храма и наконец остановился у боковой стены того придела, что был от него справа. В куче записок с загаданными пожеланиями он обнаружил одну, написанную уверенной рукой мастера и, должно быть, совсем недавно сюда положенную: «Улица Фумбу-хоммати, Дзюбэй Марутая». К бумажке старым гвоздем был приколот околевший паук-дзёро величиной с большой палец. Паук уже совсем высох — наверное, Дзиндзюро сообразил поискать где-то под стрехой в паутине и прикрепить его в качестве тайного знака. Конечно, это означало приглашение явиться к Дзюбэю Марутая. Выходит, не зря он заглянул в храм.

Вздохнув с облегчением, Хаято решил дойти до Мидзонокути и далее двинуться на запад, спустившись по склону холма к кварталу Ацуги. Найти бы Дзиндзюро! Кто еще, кроме него, мог пробраться на потолок гостиной в усадьбе всемогущего Ёсиясу Янагисавы? Если бы только Паук отправился с ним в Ако, он бы мог подслушивать любые тайные переговоры, какую бы охрану там ни выставили, безо всяких проблем. Во что бы то ни стало надо будет убедить Дзиндзюро!

Внезапно Хаято заметил упавшую на забор тень. Обернувшись, он увидел торопливо удаляющегося в противоположном направлении человека и ахнул: без сомнения, это был тот самый подозрительный тип, которого он приметил в чайной в Сэтагае. Конечно, этот тип его выслеживал. Уж наверное, змея всегда свою змеиную дорогу отыщет…

Незнакомец между тем уходил все дальше.

«Ну ладно же!» — подумал про себя Хаято. Подняв валявшийся на дороге камень, он стряхнул с торчавшей в стене записки высохший остов паука.

Незнакомца уже нигде не было видно — он исчез без следа. Значит, всю дорогу он шел за Хаято по пятам, а теперь решил не показываться. Может быть, увидел, что его заметили, и счел за лучшее ретироваться? Предположив, что так оно и есть, Хаято решил не обращать на происшествие особого внимания. В тот вечер он выбрал для ночлега постоялый двор в Мидзонокути. Рассеянно обозревая с веранды второго этажа окрестности, он вдруг с удивлением заметил того самого незнакомца, который неторопливо шагал прямо к постоялому двору.

Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что незнакомец охотился именно за ним. Надо было быть начеку. Не хватало только, чтобы его придушили во сне!

Выработав план действий, Хаято, чуть только стемнело, сказал хозяину, что уходит. Засветив фонарь, он направился по темной тропинке через тутовые заросли, внимательно прислушиваясь и поминутно оглядываясь — не идет ли кто сзади. Предчувствие его не обмануло — вскоре он услышал позади на ночной тропинке шаги. Очевидно, сыскные ищейки все же напали на его след…

Сейчас фонарь в руках мог стать для Хаято помехой. Однако потушить его значило бы дать понять преследователю, что он замечен. Перехватив фонарь поудобнее, он постарался по возможности освободить руки. Тем временем дорога углубилась в темный перелесок. Там, вдали, над опушкой смутно мерцали звезды. Справа от себя Хаято заметил меж деревьев придорожную часовню. Загасив фонарь, он направился туда, но, когда глаза привыкли к темноте, увидел, что на веранде часовни кто-то стоит. Вздрогнув от неожиданности, Хаято остановился.

— Сударь, — послышался голос из темноты.

Хаято узнал человека, который шел за ним сегодня целый день, и был совершенно ошарашен этим открытием. Выходило, что незнакомец каким-то образом опередил его…

— Огоньку не найдется? — спросил незнакомец.

Хаято хотел было ответить, что не найдется, но сообразил, что, если он сам только что задул фонарь, странно было бы утверждать, что у него нет с собой огнива. Левой рукой он протянул огниво незнакомцу, ожидая, что тот сейчас бросится на него. Мужчина поблагодарил и стал прикуривать трубку. Особо зловредных намерений с его стороны было не видно. Может быть, просто хочет познакомиться, набивается в попутчики? — подумал Хаято. Однако незнакомец опроверг его предположение, неожиданно сказав:

— Вы ведь, сударь, небось, меня уже давно заметили?

— Я — тебя? — настороженно переспросил Хаято. — То, что ты за мной с утра идешь по пятам?

— Угу, — кивнул незнакомец.

Ответ звучал вполне миролюбиво. Хаято с некоторым изумлением внимательнее вгляделся в своего ночного собеседника. Лицо у него было довольно приятное, с выступающим вперед подбородком и большими выпуклыми глазами.

— Послушайте-ка, господин Хотта! — обратился к нему незнакомец с излишней фамильярностью, удивив Хаято тем, что знает его имя. — Нам надо с вами кое о чем посоветоваться и договориться…

— О чем еще? Прежде хотелось бы спросить, сударь, зачем вы меня выслеживали? Вы же за мной от самого города шли. Не от городских ли властей пожаловали? — заметил Хаято, продолжая дивиться такому обороту событий.

— Хотите услышать ответ? — незнакомец взглянул Хаято в глаза и рассмеялся. — Да нет, не от них. То-то я гляжу, вы, сударь, все подвоха ждете, места себе не находите. Успокойтесь, я за вами следую по поручению господина Тисаки.

— Что?! По поручению Хёбу Тисаки? — воскликнул Хаято. — И зачем же он вас послал?

— А затем, чтобы, значит, тайно присматривать за вашей милостью и все как есть докладывать ему лично.

— Ну и ну! — невольно охнул Хаято. Выходило, что хитроумный Хёбу Тисака приставил к нему самому тайного соглядатая. Неспроста незнакомец шел за ним по пятам. Можно было только удивляться осторожности старого лиса, желавшего исключить всякую случайность.

Хаято вымученно усмехнулся:

— Значит, послал шпионить за шпионом? Так зачем же вы мне это все рассказываете? Какой же толк от такой тайной миссии, если мне уже все известно?

— Ну, вы, сударь, ведь и так уже меня засекли, — снова напомнил незнакомец. — А звать меня Кинсукэ Лупоглаз. Прошу любить и жаловать.

— Хм… Забавное у нас знакомство. И что вы теперь намерены делать?

— Вы уж не обессудьте, хочу вас попросить, чтобы взяли меня с собой. Сами понимаете, коли вы меня с самого начала засекли, никакой тайной слежки уже не получится — вот я и решил открыться. Что уж там, думаю, — остается только попроситься в попутчики. Так что вы в пути-то на меня поглядывайте и ничего дурного не делайте. Я до самого конца при вас и побуду. Его милость Тисака человек суровый: ежели узнает о моей оплошности, службы мне больше не видать.

— Ясно, — улыбнулся Хаято. — Честно говоря, мне это задание самому по душе, так что приставлять человека за мной приглядывать нет никакой надобности — все равно что заставлять человека поститься попусту, когда живот вовсе не болит. Что ж, я рад такому попутчику. Вместе идти веселее.

Кинсукэ Лупоглаз от таких приветливых речей, казалось, совсем успокоился и любезно предложил нести всю поклажу. На первый взгляд, малый был обходителен и услужлив.

— Ну что ж, пошли? А я ведь, признаться, тебя принял за ищейку. Хотел уж избавиться от такого хвоста — для того и пустился в лес на ночь глядя. Так что еще немного, и тебе бы не поздоровилось. Теперь вроде бы все выяснилось, так что давай, пожалуй, поищем постоялый двор для ночлега? — посмеиваясь, сказал Хаято своему новому компаньону. Они тронулись в путь.

Когда тени путников исчезли на опушке рощи и голоса их затихли вдали, одна из створок ковчега бога Инари[93] неожиданно отодвинулась, приоткрытая изнутри. Наружу высунулась приоткрывшая створку изящная белая рука. Кто бы мог вообразить, что в глухой лесной часовне прячется человек?! Да к тому же выглянувшее из ковчега лицо, которое провожало взглядом Хаято и его спутника, явно принадлежало женщине.

В лесу было темно. В эту безветренную ночь почки на деревьях набухали, собираясь вскоре раскрыться и зазеленеть молодой листвой. Створка ковчега бесшумно задвинулась, и можно было подумать, что та белая рука и блестящие глаза были всего лишь полуночным видением… Но нет, чья-то фигура уже маячила в полутьме на траве подле часовни, и это была не лиса.

Молодая женщина, с виду похожая на почтенную купчиху в дорожном одеянье, выбравшись из ковчега, расправила подол кимоно и поспешно пустилась в том же направлении, куда ушел Хаято со своим спутником, будто стремясь их нагнать. Казалось, ее нисколько не пугает ночной лес. Судя по всему, вовсе не от страха она укрылась на ночь в глухой часовне.

Дорога шла по склону небольшого холма. Ночной небосклон был усеян россыпью звезд, меж тем как земля была погружена во мрак. Роща проступала сквозь мглу посреди полей, как черная гусеница. Хаято и Кинсукэ не могли уйти далеко. Вскоре уже можно было расслышать их голоса. Дорога нырнула в узкую расселину, прорезавшую глиняные склоны холма и уходившую вниз по склону. У подножья холма Хаято и Кинсукэ пытались зажечь фонарь. Женщина как ни в чем не бывало решительно направилась прямо к ним.

— Добрый вечер! — звонко сказала незнакомка, и голос ее прокатился эхом в расселине.

Кинсукэ, вздрогнув от неожиданности, с вытянувшимся от напряжения лицом, тут же посветил в ее сторону фонарем.

— Ох! Чего пугаете?! — пробурчал он. — Вы так внезапно появились — мне аж не по себе стало… Ну, да ладно уж… — заключил Кинсукэ миролюбиво, рассмотрев в мягком, колеблющемся свете фонаря незнакомку, которая оказалась хороша собой.

— Куда путь держите? — добавил он.

Женщина приятным голоском отвечала:

— Этого я сейчас сказать не могу. Нельзя ли пока что пойти вместе с вами? Я иду навестить больного, да что-то страшновато одной…

— Угу, — проворчал Кинсукэ. — Это можно, пожалуйста, ничего особенного. Верно я говорю, сударь?

— Верно, — подтвердил Хаято, не сводя глаз с женщины. — Если нам по дороге, пойдем вместе. А куда вы сейчас?

— Куда? Вообще-то в Ацуги, — кокетливо отвечала незнакомка, рассматривая своими живыми шаловливыми глазками Хаято.

Совершенно очарованный прекрасной попутчицей Кинсукэ, вращая глазищами навыкате, хотел было предложить поднести багаж незнакомки, но оказалось, что у нее с собой нет никаких вещей, кроме бамбукового дорожного посоха.

— Как же это вы, сударыня, рискнули в одиночку идти ночью? — обратился Кинсукэ к женщине, чтобы завязать разговор. — Здесь и мужчине-то гулять удовольствия мало…

— Осторожно! Тут камень — не споткнитесь! Не ровен час поранитесь! — заботливо приговаривал он.

Хаято криво ухмыльнулся, слушая его воркованье. Однако и в самом деле с появлением симпатичной спутницы на мрачной дороге через поля стало как-то веселее. Незнакомка охотно беседовала о том о сем с Кинсукэ. Из ее разговора выходило, что она живет с мужем в Усигомэ, где они держат лавку — торгуют разными изделиями из соломы. Но то жилье будто бы у нее не основное, а настоящий ее дом в Ацуги.

— И кто же у вас заболел? — осведомился Кинсукэ.

— Да моя младшая сестра.

Слушая всю эту болтовню, Хаято пришел к выводу, что барышня не так проста и на обычную купчиху мало похожа. Если она из купеческого дома, то почему, например, отправилась ночью в дальний путь пешком, а не вызвала носильщиков с паланкином? Да и не только это. Если подумать хорошенько, очень странным представлялось, что она шла одна, без провожатых. Однако расспрашивать сейчас о чем-то ему было неохота. Наверное, думал Хаято, эта вялость оттого, что он порядком устал и страшно хочет спать. Не говоря ни слова, он шагал по ночной дороге.

— А вы куда направляетесь? — спросила женщина.

— Мы-то? Да к большой дороге на Камигату.[94]

— О, путь не близкий! Смотрите-ка, луна вышла!

И в самом деле, сумрак в лесу, уходящем вдаль в бескрайние просторы ночи, стал бледнее и окрасился в бледно-желтые тона. Подавляя зевоту, Хаято подумал, что, должно быть, скоро наступит рассвет.

Стрельнув на Хаято своими прелестными глазками и заметив, в каком он виде, женщина посочувствовала:

— Вы, наверное, очень устали…

— Да уж! — впервые членораздельно произнес Хаято, но, будучи отнюдь не расположен к разговору, снова погрузился в молчание.

Лупоглазый Кинсукэ тоже, как видно, притомился от болтовни и уже еле ворочал языком. Наконец все трое окончательно замолкли и теперь молча брели по лесу. Они шли не слишком торопясь, так что едва ли можно было подумать, будто за ними кто-то гонится. Однако Хаято был совершенно выбит из колеи двумя неожиданными встречами и все не мог успокоиться, ломая голову над странным стечением обстоятельств. Тем не менее, сказал он себе, что бы там ни надумала их попутчица, хорошо бы найти какую-нибудь деревню и там остановиться. Непременно надо поспать до утра, а Кинсукэ велеть, чтобы покараулил. От недосыпа ему казалось, что вдали ночное небо уже посветлело и только вокруг них клубится густой таинственный сумрак.

— Ой! — вдруг не своим голосом воскликнул Кинсукэ, чем-то несказанно удивленный.

Хаято молча оглянулся и посмотрел на обочину, где стоял Лупоглаз.

— Ну не странная ли особа?! — ошарашенно заметил тот.

Тут и Хаято заметил, что таинственная незнакомка уже почти растворилась во мраке. Он взглянул в том направлении, куда, наклонившись, сейчас всматривался Кинсукэ.

Там, насколько хватало взора, террасами спускались по пологому рыхлому склону вплоть до самой лесистой лощины рисовые чеки. Их попутчица стремглав бежала вниз и уже почти достигла леса, в котором, вероятно, рассчитывала скрыться.

— Что это она вдруг?

— Что-что… Да кто ее знает! Не сказала ничего и вдруг бросилась наутек, — растерянно пояснил Кинсукэ и принялся громко окликать беглянку:

— Эй! Эй!

Голос Кинсукэ далеко разнесся в ночи, прокатившись эхом по холмам. Печальный зов, увенчавший это нелепое ночное происшествие, вызвал у Хаято приступ смеха. Тем временем незнакомка уже скрылась из виду, поглощенная лесной чащей в лощине. Конечно, она и не подумала обернуться на призывы Кинсукэ, который все еще что-то обиженно кричал ей вслед.

— Да ладно уж! Может, хватит? Пошли! — со смехом бросил Хаято.

— Нет, но разве не странно? Ну что за женщина! Чудачка какая-то!

— Небось, лиса-оборотень.

— Да? — Кинсукэ, похоже, всерьез принял эту версию, порядком оробел и, подойдя к Хаято поближе, тихонько переспросил: — Неужто впрямь лиса?

Хаято наивность парня понравилась.

— Ну, может и не настоящая лиса, но что-то в том же роде. Должно быть, неспроста она явилась к нам, а?

Кинсукэ все еще пребывал в смятении чувств, тоскуя по прекрасной беглянке, когда в отдалении мелькнул свет фонаря и чьи-то шаги донеслись из темноты. Они обернулись и и стали всматриваться во мрак. Хаято, завидев мерцание фонаря, сосредоточился и шепнул:

— Ты ничего не говори. Отвечать на вопросы буду я.

Фонарей было два. Двое слуг, похоже, светили под ноги господину, — возможно, какому-нибудь чиновнику сыскного ведомства. Путники быстро приближались.

Подойдя вплотную, они подняли фонари повыше, осветив Хаято и его спутника.

— Путешествуете? — осведомился старший.

— Так точно, — смиренно ответствовал Хаято.

— Вам тут никто не встречался? Барышня одна не проходила? Такая приличная с виду…

— Да вроде бы нет, — спокойно ответил Хаято к удивлению своего спутника.

— Это вы тут кричали?

— Просим прощения, мы. Уж больно стало тоскливо одним ночью.

— Вот как? — озадаченно посмотрел на него чиновник и бросил: — Ладно, идите!

Хаято молча поклонился и, перед тем как уйти, спросил:

— А та барышня, что вы упомянули, она кто?

— Разбойница, — был ответ.

Хаято и чиновник переглянулись.

— Как так? Женщина? — спросил на сей раз Кинсукэ.

Хаято, сочтя, что и так уже сказано достаточно, одернул его:

— Идем, идем!

Когда они отошли уже на порядочное расстояние, и свет фонарей остался далеко позади, Кинсукэ вздохнул:

— Ну и удивился же я!

— Да уж! Надо же такое! Вот лиса! Я-то с самого начала заподозрил, что с ней что-то не так, — сказал Хаято, дивясь благодушному настрою Кинсукэ. Только теперь он сообразил, что загадочная разбойница просто заметила отблеск фонарей раньше их и поспешно обратилась в бегство. Вот уж, поистине, безумная выдалась ночка. Правда, теперь уж точно можно было сказать, что началось путешествие с приключениями.

Желтый диск луны, поднявшись над лесом, отбрасывал длинные черные тени на дорогу, по которой шагали Хаято и Кинсукэ. Оглянувшись, они увидели, как лес, в котором скрылась незнакомка, погружается в туманную дымку, отливающую серебром. Фонари служивых мелькали далеко впереди, на открытом склоне холма. Взглянув в ту сторону, Кинсукэ презрительно прищелкнул языком.

Добравшись до Сумбу, Хаято оставил своего спутника на постоялом дворе, а сам отправился разыскивать Паука Дзиндзюро и вскоре обнаружил указанный им дом.

— Куда же вы, сударь, запропали? Я уже начал беспокоиться! — приветствовал его Дзиндзюро как ни в чем не бывало. Улыбаясь, он выслушал рассказ о новом задании Хаято и планах путешествия в Ако.

— Я уж об этом деле наслышан… Народ-то любопытствует. Поговаривают, что, скорее всего, они там, в Ако, будут оборонять свой замок до последнего и все лягут костьми. А вы, значит, сударь, уже в самой гуще событий — прямо в омут головой… Да, не ожидал! — усмехнулся Дзиндзюро. — А этот ваш Тисака… Так, вроде, их командора зовут?.. Ему, видать, палец в рот не клади. Этот в деле промашки не допустит.

Возможно, оттого, что характеры их были в чем-то схожи, Паук с особым интересом слушал рассказ о Хёбу Тисаке и подробно расспрашивал Хаято, сколько ему лет да каков он с виду, есть ли особые приметы, как ведет себя в быту. Услышав, как Хёбу, отрядив Хаято лазутчиком в Ако, послал за ним приглядывать своего человека, а Хаято с тем человеком свел знакомство и устроился с ним вместе ночевать на постоялом дворе, Дзиндзюро от души рассмеялся.

— Потеха, да и только! Начальник-то ваш, его милость Тисака, небось, об этом и ведать не ведает. Нет, люди так устроены, что доверять им нельзя… Однако ж вам повезло — обзавелся хорошим попутчиком, — заключил он.

Как и предполагал Хаято, стоило ему только предложить Пауку вместе отправиться в Ако, как тот не раздумывая согласился.

Итак, все складывалось удачно. Если Дзиндзюро отправится с ними, от него одного толку будет больше, чем от сотни или даже тысячи помощников. Поскольку в Ако вот-вот должны были отправиться посланцы сёгуна, чтобы потребовать сдачи замка, следовало поторопиться, чтобы их опередить. Дзиндзюро ничего собирать было не нужно, и потому решили отправиться на рассвете. Однако до вечера еще оставалось много времени. За окошком весеннее солнце заливало сияньем молодую листву ивы, склонившейся надо рвом.

— Выйдем куда-нибудь перекусить, что ли, — предложил Дзиндзюро, и они отправились на поиски харчевни.

— Так может, и приятеля вашего прихватим? — предложил Дзиндзюро.

Вместе они отправились на постоялый двор, где остался Кинсукэ. Хаято зашел в дом, чтобы позвать нового приятеля, а Дзиндзюро пристроился в тени под ивой и принялся озирать окрестности. Постоялый двор стоял прямо на большой дороге: прохожие сновали взад и вперед. Поглядывая на путников, Дзиндзюро не обратил внимания на человека, стоявшего в отдаленье у входа в какую-то лавчонку и давно уже наблюдавшего за ним самим. Это был не кто иной, как таинственная ночная незнакомка, о которой Хаято еще не успел ему рассказать. Она тоже добралась до Сумбу.

Светильник в ясный день

Из вестей, поступивших утром девятнадцатого числа третьей луны, стало очевидно, что после сэппуку князя род Асано обречен. Тотчас же всем вассальным самураям было велено собраться в замке. Более трехсот самураев, уже успевших сменить зимние одежды на летние,[95] явились на зов. Когда все заняли свои места, Кураноскэ негромко, но отчетливо объявил исход дела, и ощущение непоправимой беды охватило всех присутствующих. Когда Кураноскэ сказал о том, что господин сделал сэппуку, в голосе его прорывались подавленные кровавые слезы. Неподвижно застыв на коленях, самураи слушали не проронив ни звука. С каждым словом все большей горечью наполнялась речь Кураноскэ. Однако говорил он твердо, отнюдь не сбиваясь и не путаясь, стремясь в своей краткой речи донести всю суть.

Последовало гробовое безмолвие. Затем объявшая зал тишина, словно по волшебству, сменилась слезами отчаяния. В негодовании самураи сжимали кулаки и скрежетали зубами.

— И этот Кодзукэноскэ Кира еще жив!

— Это он, Кира, во всем виноват! С незапамятных времен было правило, что в ссоре обе стороны — ответчики. А тут, значит, наш господин виновен, а Кира ни при чем! Несправедливый приговор! Господин ушел из мира обесчещенным! Нам остается только умереть — таков наш вассальный долг!

— Верно! Хорошо сказано! Да еще и замок наш, заложенный основателями клана, предстоит без сопротивления передать сёгунским чинушам, а самим смиренно уйти куда глаза глядят!.. Но ведь есть же понятия самурайской чести! Что бы ни выпало нам на долю, не посрамим памяти господина!

— Правильно! Замок не сдадим! Пусть попробуют взять осадой! Пока есть стрелы в колчанах, пока мечи не выпали из рук, не покоримся! Пусть мы падем в бою — разве не того подобает желать самураю?!

— Да, но ведь Кира еще жив! Мы должны отправиться в Эдо и добыть голову мерзавца — только тем и можем мы смыть позор с нашего господина. Что скажете?

— Возразить тут нечего.

— Нет, погодите! Так нельзя. Покойный господин всегда призывал к благоразумию и чтил общественный порядок. Нельзя действовать необдуманно.

— Что-что? Что вы сказали?!

— Да нет же! Вина за все, конечно, лежит на Кире. Но что же, так теперь все и кончится нашей гибелью? Нам надо не о том думать, как мужественно умереть — рассудить надо без суеты. Важней всего найти способ, как спасти клан, как добиться его возрождения. По счастью, у господина нашего есть младший брат Даигаку. Можно ведь и к нему обратиться. Если мы его попросим принять нас на службу, может, он нам и не откажет.

Все взоры горели возбуждением. Там и сям вспыхивали бурные споры. У всех в груди кипели боль и отчаяние. Огнем полыхали жаркие речи. Лица самураев побледнели. Грозно сверкали налитые кровью глаза.

— Нет, это все не напрасно, так и надо… — думал про себя Кураноскэ, сидя все в той же позе, скрестив руки на груди и хладнокровно наблюдая развернувшуюся перед ним картину. Но как же быть? Куда направить мятущуюся толпу? Кураноскэ этого совершенно не представлял себе. Что может сдержать слепой воинственный пыл самураев? Здесь ведь не просто высказываются различные мнения. Родной край гибнет. Жизненный путь людей внезапно пресекается. Вот сейчас они горячо обсуждают, как пройти оставшийся отрезок этого пути и свести последние счеты с жизнью. Хватит ли у них силы воли, чтобы сохранить эту решимость, когда они разойдутся по домам и снова подумают обо всем в одиночестве, на свежую голову?

Кураноскэ сидел лицом к залу, и в зрачках его смутно отражались фигуры объятых смятением людей. Со всех сторон, словно острые ножи, летели бесчисленные призывы к мести и сопротивлению. Он знал, что все они правы. Даже если смирить чувство протеста и попытаться оценить случившееся хладнокровно и беспристрастно, становилось ясно, что здесь обыденные правила и нормы поведения следует отбросить. Не нужно принимать решения сейчас. Подождем, пока страсти улягутся и буря утихнет, чтобы спокойно все обдумать. Впервые за этот вечер в нем заговорило природное благоразумие. Он понял: нельзя поддаваться панике, иначе невозможно определить ни что им следует делать сейчас, ни что они вообще способны сделать. Что ж, пока можно позволить всем горевать и печалиться. Пусть омоют сердца кровавыми слезами и тем облегчат души, а настоящее дело оставим на потом.

Придя к такому решению, Кураноскэ печально и отрешенно созерцал зрелище всеобщего горя и смятения. Рядом с ним сидел старший самурай Куробэй Оно. Он тоже с самого начала не произнес ни слова, но сидел как в воду опущенный, с изменившимся лицом — и видно было, что он разделяет всеобщую боль. Посреди шума и гомона, он молча грыз ногти. У Куробэя была такая привычка: всякий раз, когда его охватывали сильные переживания, он принимался грызть ногти. Куробэй был по званию самурайским старшиной, заместителем командора. «Светильник в ясный день», как называли в дружине Кураноскэ, хорошо знал, что Куробэй по своему бескорыстию никогда не ищет для себя выгоды. Он был не из тех, кто делает работу чужими руками, всегда вникал в подробности всех хозяйственных дел, которые ему поручались, и хорошо разбирался в экономике. Князь Асано весьма ценил способности Куробэя и находил им применение. Характер Куробэя был таков, что спорить с ним было бесполезно.

В отличие от Кураноскэ, который сидел с отсутствующим видом, будто происходящее его и вовсе не касалось, Куробэй сейчас был явно страшно раздражен. Он сердцем чувствовал, что всем необходимо оплакать смерть господина, но в то же время понимал, что оплакивают они сейчас и свою судьбу — то, что придется расстаться с привычным жизненным укладом, проститься со всеми едва начатыми и незавершенными делами и планами. А ведь ему предстояло, как замышлялось, заняться освоением новых целинных земель, расширением соляных промыслов. Если бы удалось осуществить эти планы, благосостояние клана должно было возрасти. Он уже по секрету докладывал об этом господину. Теперь все пойдет насмарку, будет безжалостно уничтожено. Но господин, должно быть, ни о чем таком и не думал в свой последний час… В каком-то смысле кончина господина вызывала у него двойственное чувство скорби и досады.

Наверное, это было глупо, но он видел в случившемся какую-то неоправданную жестокость, бесчувственность со стороны князя. Притом, хотя все это было ужасно, поведение господина, который позволил себе в замке сёгуна обнажить меч и ранить царедворца, нельзя было оценить иначе, как легкомысленное.

Оплакивая господина, Куробэй тем не менее не мог сдержать гнева. Если бы не это злополучное происшествие, они сейчас сажали бы в бурую почву предгорий зеленые ростки, облагоображивая суровый пейзаж. Добыча соли должна была вырасти в ближайшее время наполовину. И вот теперь нежданный удар обрушился на них, словно гром среди ясного неба. Никто, похоже, и не думал об этом — только и слышались разговоры о мести да о том, что всем надо оборонять замок до последней капли крови. Куробэю эти горячечные призывы были чужды.

— Неужели все эти люди хотят погубить себя, очертя голову броситься в пропасть? Неужели они это всерьез? — спрашивал себя Куробэй с тревогой, понимая, что смятение и лихорадочное возбуждение его подопечных могут только усугубить положение.

Конца спорам было не видно. В конце концов порешили разойтись, снова назначив на следующий день общий сбор. Только после этого Куробэй обратился к командору:

— Ваша милость!

Когда Кураноскэ взглянул на своего заместителя, Куробэй сказал, что им, пожалуй, надо обсудить все наедине. Возражений не последовало.

— Скверно все вышло. И впрямь, положение нелегкое. Однако ж, как бы наши люди ни жаждали крови, надо все обдумать спокойно. А все эти призывы отомстить негодяю, пасть смертью храбрых на стенах замка… Думается, ничего хорошего в них нет…

— Это уж точно, — улыбнулся Кураноскэ. — Но мы в чувствах людей не вольны…

— Не совсем так. Слишком уж все ударились в сантименты. Приняли все так горячо к сердцу… Даже слишком.

— Ну, хорошо, давайте обсудим все спокойно. Все равно так, как сейчас, все оставаться не может… Тут есть над чем подумать — вопросов непочатый край. Конечно, когда людей внезапно перемещают в совершенно новые обстоятельства жизни, прежде всего следуют удивление и испуг, — негромко заметил Кураноскэ. — К счастью, в нашем клане испокон веков все силы полагались на то, чтобы воспитывать настоящих самураев. Сегодня, наблюдая за нашими людьми, я скорее даже испытал некое успокоение. Это все между нами, так что могу вам сказать: если бы вдруг нечто подобное случилось в другом клане, может быть, таких призывов и не прозвучало бы. Воистину в Ако много настоящих самураев.

Тон собеседника показался Куробэю настолько беспечным, что он даже рассердился. Как же он не замечал?! Должно быть, Кураноскэ всегда был таким бесчувственным — недаром сейчас с такой легкостью говорит о непоправимом несчастье…

— Может, оно и так… Вас, может быть, все это и устраивает… Вы говорите, что у нас тут много настоящих самураев — но ведь у них сегодня отняли даже сам статус самурая…

— Даже став ронином, самурай все равно останется самураем. Когда я говорю о самураях, то имею в виду людей, которые внутренне не изменятся, каким бы испытаниям они ни подвергались, в какие новые условия жизни ни помещала бы их судьба. Конечно, я тоже признаю, что окружающая среда имеет колоссальную силу воздействия на человека… Однако самурай выше этого. Пожалуй, наоборот, в действительности именно тем он и оправдывает свое звание самурая, а вовсе не тем, что у него торчит два меча за поясом. Даже обычный человек, столкнувшись с такими внешними обстоятельствами, которые неизбежно заставляют принять чье-то господство, может стоять на своем, пытаться защитить себя и своих близких. Следуя Пути, он может попытаться изменить навязанные ему обстоятельства. Самурай же потому и может называться самураем, что стремится быть во всех отношениях выше обыкновенного человека. Полагаю, что у нас в Ако таких самураев достаточно.

Куробэй не ожидал, что ему придется выслушать столь пространную лекцию. От таких речей он пришел в скверное расположение духа. Неужели сейчас, когда решаются вопросы жизни и смерти, когда над кланом нависла грозная опасность, Кураноскэ задумал над ним поиздеваться? Сплошное пустословие! И впрямь «светильник в ясный день» — вещает свои прописные истины. В глубине души презирая собеседника, Куробэй попытался скрыть свои чувства под вымученной усмешкой, но настроение было окончательно испорчено.

Сделав над собой усилие и справившись с эмоциями, он попытался вернуть беседу к главной теме:

— Как бы то ни было, я считаю, что дело надо завершить мирным путем. Таково мое мнение.

— Тут я вполне согласен, — улыбнулся Кураноскэ. — Но если все же от нас потребуется…

— Ну, разумеется, — без тени колебания ответил Куробэй с кислой миной. На том беседа и окончилась.

Обсуждение продолжалось три дня, с девятнадцатого по двадцать первое марта. За это время из Эдо прибыло несколько новых гонцов, и постепенно картина прояснилась во всех подробностях. Кураноскэ смог составить для себя полное представление о случившемся. Конечно, основной причиной столкновения стали козни Кодзукэноскэ Киры, но нельзя было упускать из виду стоявшие за событиями скрытые силы.

Кураноскэ склонил голову на грудь. Да, как видно, немало подводных течений таилось в этом деле, и врагом был не один вельможа. Были, безусловно, и другие крупные фигуры, которые пока не давали о себе знать в открытую.

«Ну, что ж…» — горько улыбнулся Кураноскэ.

Вот только какова была последняя воля господина, какую миссию хотел он возложить на него, Кураноскэ Оиси? Об этом пока нельзя было сказать ничего определенного. Можно было только домысливать, догадываться в общих чертах, зная, каков был князь при жизни. Впрочем, из письма Гэнгоэмона Катаоки все вырисовывалось вполне отчетливо. Чувствовалось, что князь знал своих скрытых врагов. Может быть, и можно было упрекнуть его в несдержанности и сумасбродстве, но князь был не таков, чтобы в запальчивости забыть об интересах клана и поставить под удар своих вассалов. Если несмотря ни на что он все же взялся за меч, то тем самым хотел сказать, что его вынудили чрезвычайные обстоятельства.

Постепенно Кураноскэ начинал осознавать, в какое русло следует ему направить свою железную волю. В голове у него уже сложился план. Как привести этот план в исполнение, если для того потребуется участие множества людей? Мучительный вопрос не давал ему покоя.

На третий день бурных дискуссий Кураноскэ, как всегда, с непроницаемым выражением лица, словно «светильник в ясный день», занял свое место, созерцая кипение страстей. Он решил, что настало время сказать свое слово. Люди явно немного успокоились, остыли. В итоге утихающих споров явственно обозначились две группировки.

Не только Кураноскэ, но и Куробэй Оно в тот день утвердился в своем решении. Куробэй отметил, что самураи в конце концов с тревогой задумались о своем будущем, и почувствовал, что он отнюдь не одинок. Симокуноскэ Окабаяси, Ситироэмон Тамамуси, Гоэмон Ито, Гэндзаэмон Тамура, Гэмпати Киндо и другие самураи, пользовавшиеся авторитетом в клане, уже втайне сообщили Куробэю, что солидарны с ним. Были среди них и такие, кто занимал крайнюю непримиримую позицию в общих спорах. Конечно, каждому хотелось высказаться как можно решительнее, но в конечном счете для всех самым важным был вопрос, как прокормить семью.

Идя в тот день на общий сбор, Куробэй был настроен довольно оптимистично.

Да, их постигло несчастье, и с этим уже ничего не поделаешь. Здесь нужно действовать с умом: не отдаваться эмоциональному порыву, всячески приукрашая и усугубляя случившуюся беду, а постараться как можно скорее найти достойный выход из положения, смягчить этот удар судьбы. Само собой, от молодчества, свойственного недалеким простолюдинам, следует воздержаться.

Постепенно самураи пришли в себя, успокоились, прониклись сознанием свершившейся катастрофы, и на третий день обсуждения в зале повисло угрюмое напряжение. Все чувствовали, что Кураноскэ собирается что-то сказать. Когда воцарилось глубокое и тяжкое безмолвие, он наконец разомкнул уста.

Кураноскэ хорошо понимал, что его мнение, высказанное сейчас, должно оказать решающее воздействие на душевный настрой самураев клана, все еще пребывавших в лихорадочном возбуждении и не определивших план дальнейших действий. Судя по всему, атмосфера уже накалилась до предела и теперь недостает только искры… Все надежды Кураноскэ возлагал на то, что удастся придать всеобщему возбуждению новый импульс и направить его в нужное русло. Взор его был устремлен вдаль, к чему-то неведомому.

— В силу событий, имевших место в резиденции его высочества сёгуна в Эдо, по всей вероятности, вскоре сюда прибудут эмиссары Ставки, которым надлежит передать замок и земли клана. Как я понял из ваших высказываний, милостивые государи, было предложение защищать замок до последней капли крови и всем как один погибнуть в бою. Хотя с этим мнением, возможно, многие согласны, полагаю, что наш вассальный долг — прежде всего послужить родному краю. Хотя с гибелью нашего господина род его обречен пресечься, остается еще младший брат князя его светлость Даигаку, и, если он возложит на себя это бремя, род Асано не пресечется, гибели славного дома удастся избежать. Поддержать и укрепить его в сем намерении я почитаю нашим первейшим долгом.

Кураноскэ видел, как на лицах сторонников крайних мер в зале появляется угрюмое и враждебное выражение. Не обращая на это внимания, он громко продолжал.

— Поколения наших предков верой и правдой служили дому Асано. Ценою своей смерти мы можем попытаться воззвать к справедливости, добиться продолжения расследования, но шансы на это невелики. Пусть его светлость Даигаку и будет иметь удел с доходом всего в каких-то десять тысяч коку, возможно, он мог бы принять к себе вассалов покойного брата, и мы могли бы обратиться к нему с такой просьбой. Если же в этом прошении нам будет властями отказано, лишь тогда мы исполним свой долг перед покойным господином и сложим головы на стенах замка. По моему разумению, поступить надо так. Что скажете, господа?

— Стало быть, по-вашему, надо затвориться в замке и обратиться с просьбой к его светлости Даигаку, чтобы он принял нас под свое крыло? — довольно резко спросил Куробэй, даже продвинувшись чуть вперед на коленях. — Или, может быть, что-то в этом роде? Не ожидал, ваша милость, что такой человек, как вы, выскажет столь опрометчивое суждение. Если мы, укрепившись в замке, просим передать его светлости Даигаку права и обязанности главы рода, это не просьба о снисхождении. Мы тем самым требуем от властей восстановления справедливости, но дело это небезопасное и чреватое осложнениями. Не исключено, что в таком случае наши действия будут истолкованы как бунт. Тем самым мы рискуем навлечь позор на имя покойного господина, который всегда превыше всего ставил верность долгу и повиновение власти, а это уж никуда не годится. Я полагаю, что в данном случае мы должны прежде открыть ворота замка и уж после того, соблюдая установленный порядок, подать прошение о передаче прав наследования. Другого пути нет. А вы как думаете, господа?

— Я считаю, что его милость Оно совершенно прав. В данном случае примешивать к нашей просьбе сопротивление высочайшей воле сёгуна и сомнения в ее справедливости равносильно тому, чтобы самим обречь прошение на неудачу — тут мы вроде бы хотим доказать свою лояльность, а выходит как раз наоборот. Нет, такой путь до добра не доведет, — рассудительно заметил Ситироэмон Тамамуси.

— Так что же, стало быть, нам остается только покориться? — прерывающимся голосом крикнул кто-то из зала, не в силах сдержать возмущения.

Все собравшиеся задвигались и зашумели, но тут снова взял слово Кураноскэ и негромко сказал:

— Вы, ваша милость Оно, в общем, все сказали правильно, однако… Возьмет ли нас под крыло его светлость Даигаку, пока неизвестно. И что же, ради того чтобы подать о том прошение, мы должны будем без сопротивления оставить замок? Сколько поколений самураев клана Ако взрастил этот замок! Да разве позволит нам память о них сейчас не встать грудью за родной край, не отдать жизнь за него?! Вот это уж воистину навлечет позор не только на покойного господина, но и на все поколения наших славных предков. Не пристало самураям столь низко себя ставить.

— Тем не менее… Если мы просим, чтобы его светлость Даигаку принял нас по праву наследования… любое неповиновение, любое отступление от правил может все испортить, — заметил Куробэй.

— Ваша милость, — возразил Кураноскэ, — сказать по правде, я думаю, вероятность того, что дело с правом наследования закончится успешно, не более десяти шансов из ста.

Не только Куробэй, но и все в зале, услышав эти горькие слова и проникшись их страшным смыслом, невольно подняли головы и, потрясенные, посмотрели на своего предводителя.

— Что вы говорите? Неужели вы считаете, что с передачей права ничего не выйдет? — переспросил Куробэй, покрываясь краской.

— Да, я так полагаю. Или, по вашему, на сей раз нам будет явлена высочайшая справедливость сёгуна, не омраченная ничьей злой волей? Позволю себе в этом усомниться.

— Но если так… — начал Куробэй с ошеломленным выражением на лице. — Хоть вы и полагаете, что из этого ничего не выйдет, но призываете попробовать, укрепившись в замке, тем самым оказать давление на власти. А если все же не получится, что прикажете делать? Осыпать стрелами представителей этих самых властей?

— Да, я с самого начала имел в виду, что замок придется оборонять, — твердо заявил Кураноскэ.

Что за странные речи! И означали они открытый бунт против верховной власти.

Куробэй страшно побледнел, лицо его стало похоже на лист бумаги, руки на коленях заметно дрожали.

— Позволю заметить, ваша милость, что вы переходите все границы в нарушении установленной субординации, — сказал он.

— Почему же? — повернулся к нему Кураноскэ.

Куробэй с пылом спросил:

— Как же вы можете пренебречь славными вековыми традициями вассальной верности в сёгунате?!

— Все зависит от времени, от конкретных обстоятельств. Еще раз повторю, очевидно, что в данном случае действия властей и высочайший приговор были продиктованы злой волей. — Пламя вспыхнуло во взоре Кураноскэ. — Бусидо, Путь самурайской чести, существует испокон веков и появился на свет раньше вашей Высочайшей справедливости из Эдо!

Зал безмолвствовал. Кто мог ожидать, что сдержанный и миролюбивый Кураноскэ не побоится произнести столь дерзкие слова? Поистине страшная крамола — будто ни сёгун с его двором, ни государственное устройство ничего для него не значат.

— Может быть, это и безрассудство. Если доведется, я готов один умереть за свои убеждения. Что ж, среди вас не найдется никого, кто заодно с Кураноскэ?

— Ваша милость, я с вами! — раздался голос из зала, и все оглянулись на суровое скорбное лицо Соэмона Хары.

— Я тоже! Я тоже! — один за другим выкрикивали самураи.

Куробэй испуганно обвел глазами зал, ища своих единомышленников — Тамамуси, Сотомуру и других. Те тоже, как видно, были не на шутку взволнованы и пребывали в тревожном возбуждении.

На губах у Кураноскэ блуждала улыбка.

Вдруг кто-то из дальнего конца зала спросил:

— А вы как, ваша милость Оно?

— Да! Вы с нами заодно или против?

— Скажите честно! — поддержали остальные.

Смущенный и расстроенный Куробэй собрался было отвечать, но нетерпеливый Соэмон Хара уже вскочил и направился к нему, так что Куробэй невольно слегка попятился.

— Встаньте! — сказал Соэмон, и в лице его читалась решимость следовать древней заповеди: «Слово сказано — дело решит меч!» — Здесь останутся только те, кто готов защищать замок. Кто не согласен, может покинуть зал.

Куробэй, оробев, отвел глаза и повернулся к Кураноскэ:

— Вы ведь все равно собираетесь просить власти о снисхождении… Я сейчас не могу дать ответ.

С этими словами он встал. За Куробэем последовал Тамамуси и другие его сторонники. Грозовая атмосфера в зале сгустилась до предела, и казалось, вот-вот произойдет взрыв.

Только Кураноскэ сохранял непоколебимое спокойствие. «Что делать, если так вышло!..» — думал он.

До некоторой степени Кураноскэ сочувствовал Куробэю, оказавшемуся в столь затруднительном положении, но, как видно, здесь пути их разойдутся. В любом случае, если человеку хватает рассудительности, но не хватает мужества, с ним придется расстаться. Чтобы пройти тем путем, которым собирался следовать Кураноскэ, нужно было иметь мужество в одиночку противостоять всей Поднебесной. «Светильник в ясный день» стоял на развилке дорог и освещал обе.

По дороге к себе в усадьбу Куробэй продолжал в замешательстве предаваться мрачным раздумьям. Оставалось признать, что, как он и опасался, ситуация еще более ухудшилась.

— Ну ладно бы еще юнцы, горячие головы, такое несли, но чтобы сам предводитель клановой дружины выступил с этакой безответственной речью! Он не имел права делать подобные заявления! Оиси просто потерял голову, он не понимает, к чему в конце концов приведет его поведение…

— Да, без сомнения, все так и есть. Но что же делать? Что же теперь будет? — с затаенным страхом спросил шедший с ним рядом Гэмпати Киндо.

В сущности, можно было только положиться на Провидение, предоставить все естественному ходу событий, а самим отступиться, умыв руки, поскольку Оиси, как видно, совсем утратил чувство реальности. Если уж ты живешь в определенной общественной системе, что бы ни случилось, твоя обязанность повиноваться власть предержащим и следовать их повелениям. Если будешь покорен и исполнителен, то, может быть, со временем тебе повезет и ты сможешь занять в той же системе другое подобающее место. Только так и можно преодолеть постигшее их нынче несчастье. Оиси же намеревается бросить вызов всей системе и оказать ей сопротивление… Как же при этом быть нам? Если впутаться в это дело и пойти с ним, скорее всего, кончится все очень плохо.

Сомнения обуревали обоих самураев, души их томились тоской и тяжкой тревогой.

— Сам он пусть поступает как хочет — это его дело. Ну, а нам, да и всем нашим в замке надо хорошенько подумать. Не так ли? Конечно, когда предводитель выступает с таких позиций, подчиненные его еще натерпятся бед. Оборона замка… война… Нельзя до этого допускать! Во-первых, денежные ассигнации клана, разумеется, останутся как есть — только превратятся в ничего не значащий клочок бумаги. Ни один такой клочок больше не понадобится. Небось, у нас в призамковом городе уже шум стоит… Конечно, если решат оборонять замок, прежде всего деньги будут нужны — золото да серебро, так что о том, чтобы обменять на золото ассигнации, и речи быть не может. При таком раскладе, понятно, все золото и серебро из казны пойдет на военные нужды вместо того, чтобы распределить запасы на всех и обменять денежные знаки. Вот вам и нищие ронины, так ведь? — Куробэй горько улыбнулся, казалось, насмехаясь над самим собой.

— Как, но ведь наш командор… — удивленно начал Киндо. — Вы разве не знаете, что со вчерашнего дня уже идет обмен денег в замке?

Сообщение было для Куробэя неожиданностью.

— Да-да. Наш казначей Окадзима меняет одну ассигнацию на шестьсот моммэ без ограничений в сумме денег. Вы не знали?

Куробэй был поражен этим известием.

— Так что же, выходит, сам командор и приказал?..

Ему показалось, что черная тень поднялась с земли, из-под ног и встала перед ним во весь рост.

Их княжество погибло, и вскоре ассигнации, напечатанные и пущенные в обращение внутри клана, не будут стоить ровно ничего, станут клочками бумаги. Куробэй раньше всех подумал о том, какое смятение начнется на рынке в их призамковом городке. Чтобы спасти положение, требовалась быстрота. Старший самурай Куробэй, отвечавший за экономические вопросы, хотя и сочувствовал самураям клана, не предпринял таких мер, считая, что золото и серебро нужно приберечь в казне на черный день, на самый крайний случай. Ведь чем больше будет в казне золота и серебра, тем будет лучше при распределении этой казны, когда придет время расформировывать клан. То, что Кураноскэ, никогда особо не занимавшийся финансовыми проблемами и, видимо, мало что в них смысливший, проявил вдруг такую прыть, было совершенно неожиданно для Куробэя. Не говоря уж о том, что в годину испытаний Кураноскэ явно строил свои действия так, чтобы предумышленно подтолкнуть на поспешные действия самураев клана.

«Какая безответственность!» — сетовал про себя Куробэй, невольно чувствуя, как захлестывает сердце отчаяние. Ему стало очевидно, что Кураноскэ решил обойтись без него. То, что в этой чрезвычайной ситуации Кураноскэ сосредоточил всю власть в своих руках, может быть, и было оправданно, но самому ему, Куробэю, сегодня отвели уж слишком жалкую роль. Конечно, наполовину всему виной его собственное малодушие — ведь исполнения справедливых требований тоже можно добиться только насилием. Однако в основном агитация Кураноскэ сделала свое дело и снискала ему сторонников. А может быть, Кураноскэ нарочно хотел исключить его из игры?

От таких размышлений Куробэй все более ожесточался.

На следующий день к нему зашел один из тех, кто накануне присоединился к сторонникам обороны замка и остался в зале. Он сообщил, что идея обороны замка переросла в идею коллективного самоубийства. Причем высказал эту новую идею сам Кураноскэ, — как заметил самурай, не скрывая прорывающегося возмущения. Из его рассказа выходило, что многие все еще не примирились с такой перспективой.

— Ну не чудно ли? — нахмурил густые брови Куробэй. — Только вчера еще с такой убежденностью говорил одно… Почему же он больше не хочет оборонять замок?

— Он толком не объяснил. Говорит, что это будет воспринято как отказ подчиниться воле властей, а самоубийство не есть неподчинение. Потому, мол, и избираем этот путь, чтобы беззаветной преданностью верноподданных воззвать к властям, взыскуя справедливости. Сделаем, мол, все вместе сэппуку у главных ворот замка и тем самым донесем наше прошение. Я просто не знаю, как мне теперь быть, — заключил юноша, который, судя по всему, и впрямь впал в отчаяние.

Для юнца с горячей кровью, охваченного всеобщей истерией, такие речи были весьма показательны. Оборона замка открывала радужную перспективу, которая подогревала пыл самураев, давая им возможность проявить отвагу в бою. Само собой разумеется, вспороть животы только для того, чтобы донести до властей прошение, было куда менее заманчивой перспективой.

Именно на это и рассчитывал Кураноскэ. Ему нужны были не те сподвижники, что готовы были примкнуть к партии действия, влекомые краткой вспышкой гнева и негодования или горячечной отвагой. Здесь требовалось хладнокровное мужество, которое позволило бы выжидать столько, сколько нужно, пока не придет урочный час. Подлинное мужество, которое позволяет спокойно встретить смерть без излишней бравады и особых приготовлений. А без того можно ли было рассчитывать делить с ними горести и невзгоды, пока не настанет тот час — а ведь до той поры может пройти и два, и три года?..

Впрочем, молодым самураям не под силу было проникнуть в тайные замыслы командора. Что касается Куробэя, то у него действия Кураноскэ вызывали все большее недоумение и подозрение.

— Просто не понимаю… Что он имеет в виду? И все эти разговоры о добровольном массовом самоубийстве… Скорее всего, ничего такого не произойдет. Не может же человек до такой степени менять свои установки! Когда первое потрясение пройдет, он должен постепенно успокоиться и прийти в себя.

— Возможно, вы правы, — вяло усмехнулся юноша.

Куробэй был уверен, что правильно истолковывает ситуацию. В то же время он стал догадываться, что устраняться от дел еще рано. Как ни странно, у Кураноскэ, у этого немудрящего «Светильника в ясный день», видимо, был тайный план, а его самого, Куробэя, он неспроста сейчас хочет исключить из игры — что-то у него есть на уме, и нельзя недооценивать этот факт.

К счастью, дружинники, кроме небольшой группы, сейчас как будто бы в основном отшатнулись от Кураноскэ. Только того и надо было Куробэю, который по здравом размышлении решил несмотря ни на что остаться на посту и продолжать пока исполнять свои обязанности.

Кураноскэ встретил это известие спокойно, полагая, что совсем неплохо иметь опытного советчика в деловых вопросах. Что касается общего курса действий, то тут он, в отличие от прошлых лет, полагался теперь только на собственную инициативу и не намеревался позволять кому бы то ни было вмешиваться. Куробэя такое отношение не устраивало, но он решил на время затаиться и внимательно понаблюдать за происходящим.

Удивительным представлялась твердая уверенность в своих действиях, которую демонстрировал Кураноскэ, его готовность принять любой вызов, и непревзойденное умение справляться с трудными делами. До сей поры не только Куробэй, но и многие другие самураи видели в Кураноскэ всего лишь любимца счастья, которому повезло занять место предводителя самурайской дружины по праву рождения. Наблюдая теперь с удивлением жесткую манеру Кураноскэ, казалось, ставшего совсем другим человеком, все они невольно проникались чувством глубокого уважения.

На воде

Каботажный корабль, выйдя под вечер из осакской бухты, несся под парусами по волнам, озаренный лучами заката. В пассажирском трюме купцы и путешественники, собравшиеся из разных краев, посмеиваясь, болтали о всякой всячине.

— Господин Накамура… Извините, вы случайно не тот самый Ятанодзё Накамура будете? — странно изменившимся голосом спросил один из пассажиров, и все с любопытством повернулись к нему. Человек, произнесший эти слова, был высокого роста, с виду похож на ронина. На корабль он вбежал перед самым отплытием. Картинно сбросив на палубу сундучок с доспехами, он до сих пор сидел с отсутствующим видом, не размыкая уст, и даже не улыбался, слушая байки, которыми громко обменивались пассажиры. Похоже, он давно был в дороге и порядком пообносился. В обличье его было какое-то внутреннее достоинство и неприступность, что заставляло прочих пассажиров держаться от незнакомца на почтительном расстоянии.

Когда ронин вдруг заговорил, все остальные посмотрели на него с любопытством. Дело в том, что тот ронин, к которому обращался первый, преспокойно спал, привалившись к борту и обхватив руками древко короткого копья. Отсвет вечерней зари падал на лицо спящего, которое выглядело страшно уставшим.

— Господин Накамура! — снова позвал первый ронин, но тот и не думал просыпаться. Пилигрим, возвращавшийся из паломничества в храм Исэ, в сердцах уже хотел было растолкать соседа, но первый ронин его опередил. Однако стоило ему только протянуть руку и коснуться спящего, как тот мгновенно вскочил и обхватил дерзкого за плечи, но тут же, в свою очередь, вытаращил глаза, вглядываясь в лицо, казавшееся таким знакомым.

— Ага! — воскликнул удивленно второй ронин, узнав первого. — Да это же Исэки! Вот уж неожиданная встреча! Да, и впрямь давненько не виделись!

Оба растроганно смотрели друг на друга, и глаза их от чувств туманились слезами.

— Ну, никак не думал тебя тут повстречать! Это же сколько лет прошло!

Мужчина, которого назвали Исэки, только кивнул в ответ.

— Тоже в Ако путь держишь?

— Ну да, конечно. И ты туда же? Говорят, вот-вот начнется осада замка. Эх, вот дела-то!.. Ну, хоть старого товарища встретить довелось… И где же ты обретался? Что, в Киото? Вот как? А супруга? Что, оставил ее в столице? Вон оно что… Я тоже мать-старушку поручил заботам сына. Что уж там… Жили-то мы все вместе, только я ему как отец не слишком был полезен… Ха-ха-ха… А ведь и впрямь давненько мы не виделись! Восемь лет? Неужто и впрямь так долго?! Я ведь, бывало, и собирался тебе весточку послать, да знаешь, как оно бывает…

Старые приятели беседовали вполголоса, но их попутчики и так догадались, что эти два ронина из рода Асано, срочно возвращаются домой по призыву командора. Только теперь все могли оценить и то, что всех пожитков у первого ронина и было, что состарившийся на службе в мирное время сундучок с доспехами да короткое копье. Тотчас же стихли оживленные рассказы. Пассажиры, потихоньку переговариваясь, не сводили глаз с двух ронинов, которых судьба в этот трудный час свела вместе на борту корабля. И в эти края уже долетели слухи: повсюду толковали о том, что в Ако скоро начнется война. Для пассажиров по воле случая встретиться в море с ронинами, которые направляются отсюда прямо на поле боя, было удивительным и незабываемым приключением.

На борту среди пассажиров была и прелестная незнакомка, доставившая столько хлопот Хаято в ту достопамятную ночь в Сагамино. Из-за плеча ближайшего соседа она, широко раскрыв свои ясные глазки, вглядывалась в двух ронинов.

— Что-то душно здесь, — сказал Исэки, — может, поднимемся наверх, пусть морским ветерком обдует? Там и поговорим.

Оба самурая вышли из трюма, прихватив все свои пожитки. Исэки нес сундучок с доспехами, Накамура — короткое копье и неказистую банную подстилку.

— Так что же все-таки, будут они оборонять замок или как?

— Вишь, ронинами стали, а тоже — услышали молву да, видать, и поспешают теперь в Ако. Настоящие-то самураи, поди, не так выглядят, — с любопытством переговаривались между собой пассажиры.

Затем беседа перешла на другую тему и все стали обсуждать кару, постигшую род Асано. Каждый спешил выложить все, что только успел узнать из разнообразных слухов.

Незнакомка, посмеиваясь, встала и вышла на палубу. Вечерняя заря уже померкла в облаках, и очертания острова Авадзи смутно проступали черным пятном над гладью вод. Недалеко от корабля на песчаном берегу там и сям горели огни, отбрасывая блики в море. Женщина, тихонько поправляя белой рукой прическу, слегка пострадавшую от легкого ветерка, оглянулась по сторонам, ища взглядом ронинов. Те сидели скрестив ноги на носу судна. Сделав вид, что просто смотрит на воду за бортом, женщина подошла поближе к ронинам с подветренной стороны, чтобы слышать, о чем они говорят, и там замерла, неподвижная, как тень.

— Что, Накамура, ты все еще выпить горазд?

— Нет, больше не пью, бросил. А ты?

— Бывает иногда… Эх, да ведь столько не виделись. Выпьем, что ли, маленько. Я думаю, здесь, на корабле, продают. Так только, чуток.

— Ладно, если чуть-чуть…

Один из ронинов отправился на поиски сакэ и вскоре вернулся с керамической бутылочкой в руках.

— Ну…

— Нет, давай, ты… Доброе сакэ!

— Наверное, это «Хонба»…

— Доброе!

— Давненько не пробовал. Славно! Но послушай… Не кажется тебе, что сейчас как раз настало наше время? Я думаю, так оно и есть. Мне уж представлялось, что все кончено, никому я больше не нужен, ан нет, еще послужу! Выходит, пригодимся мы еще! Это ведь здорово!

— Согласен! Был самураем, теперь вот вроде бы купцом заделался… Надоело так болтаться без пользы. Хорошо хоть, прихватил с собой копье — теперь для него будет работка…

— Ага! Ну, пей!.. Что?! Бутылка уже пуста? Тогда теперь я угощаю!

— Ладно! Ты уж извини… Чуток совсем возьми. Много-то не надо.

Между тем в сгустившемся мраке рядом с выпивающими приятелями маячила еще одна фигура. «Любят заложить за воротник, — говорила про себя женщина, слушая разговоры друзей, и на лице ее, обращенном к темным волнам, расплывалась широкая улыбка, так что казалось, что она сейчас заблагоухает, как распустившийся цветок. — Хотя пьют все же с оглядкой».

Корабль скользил по волнам, и лишь парус призрачно белел во мгле. В трюме горела жаровня. Мужчина, похожий на капитана судна, прохаживался, сверкая открытой бронзовой грудью и загорелым лицом.

Волнение на море улеглось, оставив легкую рябь, и, расплывшись светлыми пятнами в темном зеркале вод, подрагивали, сжимаясь и вытягиваясь, отражения звезд.

От выпитого вина оба ронина разгорячились, голоса их звучали громче. Женщина отошла к корме. Парус трепетал на мачте. Незнакомка придерживала рукой полы кимоно, чтобы не распахивались на ветру. Из мрака вынырнула темная мужская фигура и направилась прямо к ней.

— О-хо-хо, — хрипло выдохнул пришедший, и женщина тотчас признала в нем докучного соседа, который донимал ее в трюме своим вниманием. Она старалась отсесть от него подальше, а он все норовил подсесть поближе, чтобы колени их соприкоснулись. Дородный, заплывший жирком мужчина со слегка опущенными уголками глаз смахивал на провинциального богача.

— Не скучно одной, красавица? Куда путь держишь?

— Да пока сама не знаю.

Ответ явно удивил толстяка, но он сразу же истолковал слова незнакомки в свою пользу.

— Ну, коли так, — сказал он, наклоняясь к собеседнице так, что едва не боднул ее лбом, — коли на то пошло, я тебя сам доставлю, куда прикажешь. Ты ведь тоже, как я погляжу, путешествуешь для собственного удовольствия, а? Хе-хе-хе…

По лицу незнакомки будто промелькнула молния, но сразу же погасла — будто у женщины вдруг появился особый план. С лукавой смешинкой в глазах она промолвила:

— Что ж, я, пожалуй, не прочь, — и отвернулась, уставившись на воду за бортом.

— Вот и хорошо! Хе-хе-хе.

Толстяк пододвинулся вплотную и легонько сжал руку красотки. Как ни странно, она нисколько не сопротивлялась, но лишь вымолвила:

— Сударь!

— Что еще? — озабоченно спросил толстяк будто слегка осипшим голосом, на сей раз уже без своего обычного хихиканья, меж тем как его широкая лапа, оглаживая нежную округлость, уже добралась почти до локтя спутницы.

Женщина капризно отдернула руку и продолжила:

— Вот что, сударь, вы бы поговорили с прочими пассажирами да почтили бы угощением этих двух ронинов, что отправляются на войну. Сакэ, небось, тут на корабле продается. А?

— Ладно, это можно, — отвечал толстяк, хотя лицо его при этом слегка вытянулось, и, улучив момент, снова завладел рукой красотки, которая легким усилием увлекла его за собой в сторону трапа. Когда они спустились в трюм, женщина с видом квартального надзирателя приказала: «Ну, говори!»

Толстяк нерешительно промямлил что-то насчет угощения.

— Отлично! — первым откликнулся молодой человек, совершавший путешествие с целью поклониться богу морей Компире.[96] Никто из пассажиров не возражал против того, чтобы поставить угощение ронинам из Ако. Тотчас же все скинулись понемногу, набрав в итоге приличную сумму. Молодой почитатель Компиры взял на себя роль парламентера, отправился к ронинам на палубу с большой бутылкой сакэ и вскоре вернулся с сияющей физиономией.

— Да, серьезные ребята. Говорят, мол, мы только попробуем. Едва их упросил все принять. Встали, значит, и говорят, что придут сейчас нас отблагодарить. Но я вижу, им тяжело и, значит, говорю, мол, не надо, не утруждайтесь, я от вас и так всем поклон передам.

Пассажиры приняли сообщение с участием.

Почитатель Компиры решил сам поддержать инициативу, купил на свои бутыль сакэ и пустил по кругу. Все охотно присоединились, и вскоре в трюме стало шумно и весело. Толстяк сильно переживал по поводу того, что его избранница не захотела снова подняться с ним наверх и найти на палубе темный уголок, но плутовка не обращала на это внимания, с радостью приготовившись до утра не спать и слушать забавные рассказы. Толстяк, вконец расстроившись, хотел было прикорнуть, положив голову ей на колени, но проказница, не замечая его кислой физиономии, пересела подальше и забилась в угол.

На следующее утро, когда судно прибыло в порт Ниихама, женщина быстро собрала вещи и сошла на берег. Разумеется, и оба ронина сошли там же. Что касается незадачливого повесы-толстяка, то он так и остался спать в трюме, по-дурацки разинув рот.

Вступив под сень напоенного утренним солнцем соснового бора, который тянулся на двадцать тёбу[97] от самых окраин Ниихамы, Мондзаэмон Исэки и Ятанодзё Накамура с волнением почувствовали, что наконец-то вернулись на родную землю. Они шагали молча, рисуя в воображении, каким смятением сейчас объят весь призамковый город Ако. Что ни говори, их родной край загублен… Конечно, все помыслы их были сейчас о предстоящей обороне замка… И все же, может быть, оттого, что было погожее раннее утро… По пути перед ними неторопливо открывались один за другим знакомые с детства дивные пейзажи. На обширных соляных копях мирно работали люди, издали похожие на зерна бобов. Лучи утреннего солнца причудливо окрашивали гранитные утесы. Добравшись до Ако, они почувствовали, что в городе царит напряженная атмосфера. Горожане провожали пришельцев взглядами, в которых сквозило благоговейное уважение. К тому же стояла мертвая тишина — будто весь город погрузился в траур.

— Пойдем сразу в замок? — спросил Накамура.

— Ну да, — ответил Исэки с задумчивым выражением лица. — А знаешь, что-то есть во всем этом чересчур торжественное… Можно, конечно, сначала податься к кому-нибудь в усадьбу. Может, так и сделаем, пока у кого-нибудь на подворье остановимся?

— Ну, давай, — согласился Накамура.

Найдя пристанище, они переоделись, сбросив пропотевшее платье, и теперь стояли в прихожей усадьбы Кансукэ Накамуры.

Заслышав имена посетителей, Кансукэ выбежал встречать друзей.

— Значит, вы с нами!

— Ха-ха-ха!

Они были рады друг другу.

Кансукэ, ни о чем не расспрашивая, молча провел друзей в гостиную.

— Плохо дело, — сказал он. — Мы не понимаем, что затевает наш командор. Похоже, оборонять замок он не намерен.

— Как?! — оба ронина переменились в лице.

— Неужели он такой глупец? И что же он собирается делать?

— Говорят, задумано коллективное самоубийство.

— Хм…

— Многие на это не согласны. Непонятно, что теперь будет. Во всяком случае, трудно понять, что у командора на уме. Все как в тумане, ясности никакой… Просто черт знает что!

— Неужели? Так значит, «Светильник в ясный день» темнит? Ну, стало быть, и все дела в замке идут кувырком?

— Между прочим, не совсем так. С тех пор, как все это случилось, командор все политические дела взял в свои руки. Хоть и ходили слухи, будто он ни на что дельное по службе не способен… Так поговаривали еще с тех пор, когда его милость Оно взялся за ведение хозяйства. Но нет, как мы сейчас видим, он со всеми делами вполне справляется. А все же странный он человек…

Исэки и Накамура оба с потерянным видом созерцали залитый солнцем сад.

— Что замок оборонять будет трудно, я и сам вижу, да и всем это ясно, — продолжал Кансукэ. — Наш командор Кураноскэ Оиси в прочих, бытовых делах, может, особыми талантами и не блещет, если сравнить его с Куробэем Оно, однако в военном ремесле он сведущ и все ему доверяют. В мирное время эти способности были не слишком нужны, но все надеялись, что уж теперь-то, когда час пробил, он в полной мере себя проявит на поле брани. Так нет же! Ну, еще есть у него кое-какие качества, необходимые начальнику на невысоком посту… И что? Это все?! И больше, значит, у этого человека ничего нет за душой?..

И Накамура, и Исэки были самураями старого закала, которые считали, что именно потому-то они, в силу чрезвычайных обстоятельств, и вынуждены были стать ронинами. И вот теперь, когда они, с надеждой в сердцах проделали весь этот дальний путь на родину, снова и снова задавая себе вопрос, принадлежит ли Кураноскэ Оиси к их породе, они невольно впадали в уныние.

— Ну, ладно! — нарушил Исэки затянувшееся молчание. — А что, Кансукэ, не найдется ли у тебя вина?

— Нет уж, прежде надо встретиться с его милостью Оиси и высказать все, что мы об этом думаем, — с горечью заметил Ятанодзё Накамура, опуская сложенные на груди руки.

Записка

Кураноскэ приветливо принял Накамуру и Исэки у себя в чайном павильоне, но, хотя желание друзей зачислить их в ряды защитников замка и тронуло его своей искренностью, просьбу их он отклонил. Ему совсем не хотелось, чтобы пошла молва, будто он собирает под свои знамена ронинов, чтобы с их помощью выступить против властей.

Оба приятеля, казалось, совсем пали духом.

— Так что же, стало быть, замок оборонять не будут?

— Не хочу навлекать бедствия на крестьян. Ведь понятно, что в конце концов нас все равно разобьют… Вот потому я и решил выбрать сэппуку.

— Вы так говорите, будто… будто решили пренебречь Путем самурая! — в сердцах воскликнул Исэки, не в силах более сдерживаться, и взглянул на собеседника так, будто хотел испепелить его взором.

Кураноскэ не дрогнув встретил этот взгляд, в глубине души затаив добродушную усмешку. «Симпатичный все-таки тип этот Исэки!» — подумал он.

И впрямь, тот недвусмысленный в своей чистоте кодекс чести самурая, в который свято верит Исэки, оказывается попранным… Однако печалиться из-за этого не стоит. Разве Путь самурая — не выбранная человеком позиция в жизни? А защищать все время узко очерченные принципы земной добродетели и небесной справедливости значит постоянно встречать зубами и клыками непрестанно дробящиеся и усложняющиеся обстоятельства окружающего мира. При таком консервативном подходе человек обречен на гибель.

Нет, надо смотреть на вещи шире, идти в ногу со временем, подстраиваться к изменениям и тем наращивать свои силы, принимать неизбежные перемены, уметь их понять и переварить. Разумеется, речь не шла о том, чтобы напрочь отвергнуть тот старинный дух самурайской чести, что воссиял, словно луна в зеркале недвижных вод — в древней Камакуре он со всей непреложностью сливался с методикой Дзэн, и не в том ли выявлялся истинный образ камакурского самурая?

Кураноскэ молчал. Бульканье кипящей воды в котелке придавало еще большую многозначительность безмолвию, объявшему эту комнату, затененную несколькими деревьями бамбука.

Оба его собеседника резко встали и вышли во двор. У Исэки сердце разрывалось от бессильного негодования. Он так ошибся в своих чаяниях!

Исэки и Накамура вернулись на постоялый двор. На смену возмущению пришло отчаяние. Их охватывало тяжкое сознание, что все надежды рушатся. Так вот ради чего они оставили пусть бедную, но спокойную и безмятежную жизнь, вот ради чего явились в родные края…

— Эй, а ну, тащите сюда вина! — загорланили друзья, сдвигая сёдзи.

Однако не успели они поудобней устроиться на циновках, как бумажные перегородки снова раздвинулись. На пороге стоял ладный загорелый мужчина.

— Так это, значит, вы! То-то я слышу, будто знакомые голоса, — сказал он.

Вновь прибывший, имя которого было Сэйкуро Оока, стал ронином примерно в то же время, что и Накамура с Исэки.

— Это кто ж такой? Вот уж кого не ожидали увидеть. Каким ветром тебя сюда занесло?

— Каким ветром?.. Да уж недобрым… Я, знаете ли, хоть и стал ронином, но родного дома и всех милостей, здесь полученных, не забыл. Вот, как услышал, что за ужасная история тут приключилась, так и поспешил сюда — хочу, значит, чтобы меня тоже взяли замок защищать.

При этих словах у Накамуры и Исэки комок подкатил к горлу.

— Ничего не выйдет! Да, не выйдет у тебя ничего! — не своим голосом закричали они наперебой. Прежнее возмущение с удвоенной, утроенной силой вскипело в сердцах.

— Да подайте же вина! Где наше вино?! — набросились они на женщину, появившуюся в этот момент в коридоре.

— Сейчас, сейчас, — сказала она, приоткрывая сёдзи и протягивая конверт. — Вам письмо.

На конверте значилось имя Накамуры… К тому же выведенное прелестным мягким женским почерком.

— Что? Мне? — удивленно вымолвил Накамура, еще раз взглянув на запечатанное послание.

— Что бы это значило? Давай-ка, открывай! — ухмыльнулся Сэйкуро, поглядывая на выведенные явно женской рукой письмена.

— Да ведь никто еще и не должен был знать, что я в Ако. Странно, право. Но письмо адресовано точно мне — Ятанодзё Накамуре.

Взрезав конверт, Накамура развернул послание. Исэки и Оока заглядывали через плечо. Для женщины почерк был на редкость плавным и красивым.

«Да будет Вам известно, что лазутчики Кодзукэноскэ Киры уже здесь. Они остановились в призамковом квартале на постоялом дворе Инабая, на втором этаже с задней стороны».

Тем письмо и ограничивалось. Имени отправительницы нигде обозначено не было.

— Это что ж такое?.. — переглянулись все трое, прочитав записку.

— Кто-то нас разыгрывает, — заметил Оока, нагнувшись, чтобы продуть чубук своей трубки над жаровней.

— Разыгрывает? Тем не менее оставить такую записку без внимания мы не можем… Эй! — хлопнув в ладоши, Исэки позвал служанку.

— Что за человек принес конверт? — спросил он у девушки.

Служанка не знала. Однако по приказу Накамуры она спустилась вниз к конторке при входе, где ей сказали, что письмо принес какой-то мужчина. Он говорил, что его попросили где-то там зайти сюда и передать письмо.

Прибыло сакэ, однако загадочное письмо странным образом перебило прежнее настроение, послужив огорчительным заключением предшествующих событий.

— Да, чудно! Что ж, пожалуй, за чаркой вина и посоветуемся обо всем?

— Пожалуй.

Сакэ оказалось доброе.

— Оока, ты сколько не был в здешних краях? Помнится, в ронины ты подался на полгода раньше меня…

— Да погоди, мне записка эта покоя не дает… Надо проверить, правда это или вранье, а потом доложить обо всем командору.

— Командору? Бесполезно! Этот человек… в нем уже ничего не осталось от самурая! Мне плакать хочется от ярости. Он отринул наш Путь самурая! В Ако больше нет места самурайской чести. Нет, такой человек ныне принести нам победу не способен… С каким чувством я смотрел сегодня утром на родные горы и реки? Мне казалось, что за восемь лет здесь ничего не изменилось. Поистине «страна погибла — горы и реки остались…»[98] Люди тут полностью переменились.

— Да ладно уж, ладно тебе! Глупости все это! Вот что делать с запиской?.. Если даже это и розыгрыш, нельзя же сидеть сложа руки, когда нам сообщают, что в Ако пробрался шпион Киры. Ну, пусть нас дурачат, но почему бы не проверить, а? Если и вправду там окажется шпион, по крайней мере, хоть тем докажем нашу преданность и утешим душу покойного господина — зарубим мерзавца, а сами скроемся с глаз долой.

— Что ж! — Накамура и Оока одобрительно хлопнули себя по коленям.

— Это ты хорошо сказал. Я тоже все думал, что негоже вот так, не солоно хлебавши, возвращаться, — добавил Накамура.

Рассуждая здраво, вполне можно было предположить, что доставленная невесть кем подозрительная записка, о которой трудно было сказать, правдива она или лжива, все же сообщала реальный факт, и шпион Киры действительно проник в Ако, обосновавшись где-то в призамковом квартале.

— Любопытно, любопытно!.. — пробормотал Накамура, разом обретя прежний воинственный пыл и излучая уверенность.

Когда трое приятелей вышли с постоялого двора, день уже клонился к вечеру. На окраине замкового города они с легкостью отыскали постоялый двор Инабая и один за другим проскользнули внутрь. Дежуривший за конторкой управитель поспешил к ним навстречу, думая, что пожаловали новые постояльцы, но тут же убедился в своей ошибке.

— Ну-ка, покажи ваш регистрационный журнал, — приказал Накамура.

Все трое пришельцев были крупного телосложения. По тому же, каким грозным голосом отдал распоряжение Накамура, видно было, что шутить они отнюдь не намерены и в случае малейшего несоответствия в обращении спуска не дадут. Управитель, не слишком раздумывая над тем, кто эти нежданные гости и откуда, словно зачарованный, принес журнал регистрации постояльцев. Накамура открыл журнал, и все трое принялись изучать вписанные разными почерками имена и фамилии, начав с последней, еще не до конца заполненной страницы.

На шестом имени от конца друзья остановились. Запись в журнале гласила: «Эйкити Ханноя, 26 лет, проживает в Эдо, квартал Кодзимати, третий околоток, а также при нем Кинсукэ, 34 года».

— Это они! — ткнул Накамура в строчку пальцем с выступающими крупными костяшками суставов.

— Да, судя по почерку, тут руку приложил не мещанин. Не иначе, тот самый! — дружно закивали Исэки с Оокой к вящему недоумению охваченного тревогой управителя.

— Ну, где они тут у тебя? На втором этаже с задней стороны, что ли?

— Так… так точно-с…

— С той стороны на втором этаже еще постояльцы имеются?

— Нет, только эти двое…

— И что ж, они оба теперь у себя, наверное?

— Никак нет-с, один-то недавно куда-то ушел, а второй там. Ежели чего надо, я тотчас ему доложу.

— Нет уж, брат, докладывать не стоит. Веди-ка нас прямиком туда!

Все трое, не спрашивая разрешения, стали подниматься по отполированным до зеркального блеска ступенькам деревянной лестницы. Наверху внутренняя галерея дома выходила во дворик, затененный кроной могучего литокарпуса. Должно быть, осенью ветер заносил палые листья под навес галереи, огибающей весь двор.

Трое друзей, преодолев лестницу, крались по дощатой галерее. А в это время на противоположной стороне дворика полускрытая перилами дама в легком халатике-юкате, должно быть, только что после ванной, любовалась садом. При появлении трех самураев она вскинула голову и удивленно взглянула на пришельцев, явив белое прелестное личико. Поскольку дама порядочно изменила внешность, а Накамуре и Исэки сейчас было не до женщин, они не обратили на постоялицу никакого внимания, хотя то была, конечно, их попутчица с корабля.

Когда тревога миновала и дама поняла, что ее никто так и не узнал, она, склонив голову, преспокойно продолжила наблюдение, укрываясь за раскидистыми ветвями литокарпуса. От зеленой листвы, озаренной лучами заката, яркие отблески играли понизу бумажных стен сёдзи на втором этаже.

Не успел управитель промолвить: «Вот тут…» — как Исэки подскочил к сёдзи и одним рывком отодвинул створку. Кинсукэ Лупоглаз, что-то писавший в это время, быстро обернулся, с удивлением воззрившись на обладателя длинной тени, которая легла на татами вместе с отблеском заходящего солнца.

— Вам, наверное, не сюда, — сказал Кинсукэ, вытаращив, по обыкновению, глаза и не выпуская из рук кисти. Он подумал, что незнакомец просто ошибся дверью.

Однако трое бесцеремонных гостей, не поздоровавшись и не проронив ни слова, решительно проследовали в комнату. Тут Кинсукэ смекнул, что дело принимает скверный оборот, и порядком оробел. На физиономии у него отразилось тревожное недоумение. Управитель, приведший трех самураев, тоже был преисполнен опасений, ожидая, что сейчас начнется что-нибудь страшное, и предусмотрительно оставался на галерее, с внешней стороны сёдзи.

— Мещанин! — проронил Исэки.

При этих словах Кинсукэ, зажав в руке письмо, которое он как раз начал писать перед появлением злополучных пришельцев, вскочил и стремглав бросился к окну. Исэки протянул руку, чтобы его задержать, но не успел — Кинсукэ кувырком скатился по навесу крыши первого этажа и на глазах преследователей рухнул на землю. Накамура выскочил за ним, съехал по крыше, гремя черепицей, и, спрыгнув вниз, придавил к земле Кинсукэ, который собрался уже бежать, запихнув в рот и судорожно разжевывая недописанное письмо, отчего все лицо его перекосилось в гримасе отвращения.

— Я его держу! Скорее сюда! — крикнул Накамура.

— Идем! — донеслось со второго этажа.

Кинсукэ еще некоторое время трепыхался, пытаясь вырваться, но Накамура живо выкрутил ему руки за спину и связал сыромятным ремешком из оленьей кожи, снятым с темляка меча.

— Помилосердствуйте, сударь! — возопил Лупоглаз.

— Заткнись! — ответствовал рассвирепевший самурай.

Прямо перед носом у Кинсукэ, подняв клешни, боком просеменил «бэнкэев краб». Исэки и Оока с мечами в руках выбежали во двор. Во всех комнатах сёдзи стали раздвигаться: соседи, шумно обмениваясь замечаниями, наблюдали сцену задержания злополучного постояльца. Кинсукэ упорно молчал. Ему было стыдно: он понимал, что все смотрят на него как на грабителя или гнусного мелкого воришку-вымогателя.

— Вы как с человеком обращаетесь?! Что я такого сделал? — завопил наконец пленник с апломбом истинного эдокко,[99] акцентируя согласные, но его выступление было оставлено без внимания. Накамура с подоспевшими товарищами поставили его на ноги и подтащили к возвышавшейся неподалеку сосне.

— Вы бы пошли взглянуть на его барахло, — сказал Накамура каким-то особо значительным тоном.

Исэки и Оока немедленно снова отправились на второй этаж, но вскоре вернулись с огорченным видом и доложили, что в комнате ничего обнаружить не удалось.

— Обознались вы, господа хорошие! Обознались! За что вы меня так?! — продолжал вопить Кинсукэ.

— Молчать! — осадил его Накамура. — Где твой напарник?

— Напарник?

— Тебя как зовут?

— Ки… Кинсукэ.

— Ну, где тот тип, Ханноя или как там его?

— Хозяин-то? Да тут недалеко отошел по делам.

— Ага, значит, скоро вернется!

Кинсукэ понял, что дал маху, и впервые действительно пал духом. Хаято Хотта, назвавшийся Эйкити Ханноя, отправился на другой постоялый двор, где у него была назначена встреча с Пауком Дзиндзюро. Могло статься, что они оба решили пробираться в замок, а если так, то кто ж его знает, когда он вернется… Да если бы Хаято и вернулся вскоре, едва ли он справится с тремя противниками и сможет помочь Кинсукэ…

— А ну, отвечай! — приказал Исэки, грозно уставившись на пленника. — Чего молчишь?!

— Да я же говорю, он вот-вот вернется… Так, пошел город посмотреть, вот и все…

— Этот молодчик, завидев нас, похоже, что-то проглотил, — напомнил Оока.

Кинсукэ порядком струхнул. Недописанное письмо, которое он только что проглотил, было первым докладом, адресованным Хёбу Тисаке.

— Ну, так что это ты сожрал, а? Почему ты, чуть нас завидел, стал эту бумагу заглатывать? Говори!

— Ох! — выдохнул Кинсукэ, еще больше выпучив глаза. В этот миг он вдруг заметил нечто совершенно неожиданное. Среди прочих зевак, высыпавших на галерею, тихонько привалившись к столбу, как ни в чем не бывало сидел Паук Дзиндзюро, покуривая трубку. Из ноздрей у него вились сизые струйки дыма. И с каким же выражением он смотрел на происходящее?

Всем своим видом Дзиндзюро являл полное равнодушие, показывая, что, как и для всех остальных зевак, эта суматоха для него — всего лишь подходящий повод развеять дорожную скуку.

Кинсукэ был порядком напуган при виде столь полного безразличия. Что там у Паука на уме? Неужели он решил бросить напарника на произвол судьбы? На лице пленника появилось несчастное выражение. Дзиндзюро издали равнодушно созерцал эту удрученную физиономию, не проявляя ни малейшего намерения вмешаться в события.

Между тем трое самураев, не получив никаких улик и ничего не добившись, явно начали терять терпение.

— Упрямый попался молодчик. Едва ли он в чем-нибудь признается, если на него не нажать как следует, — заметил Исэки, злобно косясь на пленника.

Взявшись за меч в ножнах, к темляку которого был привязан Кинсукэ, он стал вращать рукоять, все туже закручивая ремешок.

— Ну как? Понял, каково тебе придется? Может, все-таки лучше выложить все начистоту?

— Да о чем вы, сударь? За что же мне такие муки, когда я ничего знать не знаю?!

— Говори! — рявкнул Накамура, а Исэки стал поворачивать меч, стягивая ремень.

— Ой-ой-ой! — взвыл Кинсукэ.

— Этот Ханноя, что записался мещанином… Небось, он шпион Киры. Ну, говори, так, что ли?!

— Ох, нет, что вы!..

— Ах, ты запираться!

Вокруг было полно зевак. Трое приятелей, войдя в раж, были полны решимости добиться своего и не собирались покинуть поле сражения, пока не услышат что-то достоверное.

Кинсукэ стонал с искаженным от боли лицом.

— Ну как? А теперь что скажешь?

— А-а-а!

Терпеть долее эти муки у Кинсукэ не было сил. Однако если бы даже он во всем признался, что будет потом?.. Да к тому же, как видно, Паук Дзиндзюро и впрямь решил бросить его на произвол судьбы… Во всяком случае, пока что Паук преспокойно смотрит, расколется он наконец или нет — разве не так?

Действительно, Паук по-прежнему преспокойно сидел с совершенно равнодушным видом, не выпуская изо рта трубки, хотя остальные зрители, не в силах долее наблюдать за пыткой, начали, по двое — по трое, тихонько расходиться.

Вдруг отсутствующий взор Дзиндзюро встретился со взором чьих-то красивых глаз. Принадлежали эти глаза молодой женщине, оставшейся среди немногочисленных зевак, и опасаться ее, похоже, не было оснований. Однако женщина как будто бы вовсе не смотрела в сторону Кинсукэ и трех самураев, уставившись отчего-то именно на него, Дзиндзюро.

Встретившись взглядом с Пауком, незнакомка тут же отвела глаза, но прежде он успел заметить в этих глазах легкую презрительную усмешку.

«Что за черт!» — подумал Дзиндзюро, невольно вынимая трубку изо рта.

Белый профиль женщины был скрыт в тени навеса галереи, но в глазах Дзиндзюро, который с раздражением глянул в ту сторону, тоже промелькнуло что-то вроде «Да неужели?!»

Однако внимание Дзиндзюро привлекла не смазливая внешность незнакомки, какую редко увидишь вдали от Эдо, а блуждавшая на тонких губах красотки загадочная улыбка. Казалось, наблюдая злоключения Кинсукэ, она отлично знала и о том, что Дзиндзюро глядит сейчас на нее. Это, должно быть, и было поводом для улыбки.

Чудно, право, — думал про себя Дзиндзюро, — глянула мне в лицо и теперь ухмыляется. С чего бы это? Странная особа. Пока он разглядывал незнакомку, она поджала губки и слегка отвернулась. Похоже было, что ей страшно хочется рассмеяться и она уже еле-еле сдерживается. С трудом подавив приступ смеха, незнакомка вдруг круто повернулась к Дзиндзюро и проронила:

— Вам его не жалко?

Дзиндзюро, не вполне уловив смысл вопроса, переспросил:

— Что?

Но незнакомка в ответ только довольно зловеще усмехнулась, повергнув Дзиндзюро в смятение. «Она все знает, — догадался Паук, — и обо мне, и о Кинсукэ, которого сейчас пытают. Но где же я ее видел?» Да, похоже было, что незнакомке все известно. Это был поистине неожиданный удар.

— Жалко?.. А кто это такой? — попытался он в своей обычной «паучьей» манере отвести подозрения, что удалось ему на сей раз плоховато.

Совершенно не представляя, с кем он имеет дело, Дзиндзюро испытывал какое-то странное ощущение подавленности, невольно все более и более впадая в замешательство. Сейчас он бы дорого дал за то, чтобы поскорее выяснить, кто его загадочная собеседница.

А та только шаловливо посмеивалась. Конечно, она все знала! Пауку Дзиндзюро казалось, что его обставили, обошли, оставили в дураках и он уже готов все выболтать.

— Кто он такой? Вы про этого молодчика?

Дзиндзюро с опаской поглядывал на незнакомку, которая по-прежнему молча слегка улыбалась, показывая свой красивый профиль. Поскольку никаких объяснений так и не последовало, Дзиндзюро стало не по себе и он сидел как на иголках. Но тут внезапно незнакомка изрекла, будто оглашая приговор:

— Ну, не знаете его, так не знаете, а все равно человека жалко.

С этими словами незнакомка, не дожидаясь окончания зрелища, встала и пошла прочь.

Сказанного было достаточно. Больше слышать было и не обязательно. Во всяком случае, было очевидно, что ей известно об особых отношениях между Дзиндзюро и Кинсукэ, которые просто остановились на разных постоялых дворах. Потому она и подтрунивала над малодушием Дзиндзюро, который молча наблюдает, как мучают Кинсукэ. К тому же подтрунивала в столь неприятной, чисто женской манере.

Что же это за женщина? На простую мещанку она совсем не похожа.

Дзиндзюро попросту разминулся с Хаято и, заявившись к своему юному напарнику на постоялый двор, случайно стал свидетелем развернувшихся у него на глазах драматических событий. Наблюдая рассвирепевших самураев, он понял, что вмешаться сейчас было бы крайне опрометчиво, и решил немного выждать. Напустив на себя вид дурацкого равнодушия, он спокойно сидел и смотрел, но бросать Кинсукэ в беде отнюдь не собирался. Конечно, при этом Дзиндзюро полагал, что никто из присутствующих его не знает, но тут-то он и ошибся. Для Паука это был неожиданный удар. Жаль, конечно, что подобное поведение выглядело как малодушие, но ничего не попишешь… В самом деле, что он мог сделать один против трех вооруженных противников, да еще на глазах целой толпы зевак? Можно было предположить, что, если дело обернется скверно, кончится тем, что всех участников их группы переловят и уничтожат. Однако пока что весельчак Кинсукэ, который, казалось, в важном деле ни на что сгодиться не может, вел себя молодцом, стойко сносил все пытки и ни в чем не признавался. Наблюдать вблизи его мучения было тяжело, и у Дзиндзюро было очень скверно на душе. То, что рядом, оказывается, был человек, который знал всю правду об их отношениях с Кинсукэ, с лихвой оправдывало «малодушие» Паука. И все же… Настроение у него после разговора с этой особой было отвратительное. Мелькнула даже жестокая мысль: а не бросить ли и в самом деле Кинсукэ на произвол судьбы? Где-то в глубине души ему хотелось хорошенько шугануть насмешницу, обескуражить ее.

И тут вдруг у Дзиндзюро появился план действий.

— Ага! — воскликнул он про себя, чуть было не хлопнув себя по колену, и быстро убрал трубку в футляр.

— Послушай-ка, милейший! — окликнул он управителя, который стоял рядом, со встревоженным лицом наблюдая за происходящим. — Та дамочка, похожая на купчиху, остановилась здесь, у вас?

— Да-с.

— Ну, так проводи меня к ней. Есть один разговор.

— Извольте-с.

Управитель знал, что Дзиндзюро ранее интересовался, в какой комнате остановился Кинсукэ. Из-за всей этой кутерьмы он пребывал в мрачном расположении духа и был совершенно растерян, не зная, как подобает себя вести при подобных обстоятельствах.

— Право уж, и не знаю… — робко бормотал он, семеня по коридору.

— Да что уж там… что-то она, видать, сильно ошибается на мой счет. Надо с ней поговорить, а то бог ее ведает, что она может подумать и наболтать.

— Вот тут она проживает, — сказал управитель, останавливаясь у комнаты по левую сторону внешней галереи, выходящей на внутренний двор.

— Ага! — промолвил Дзиндзюро, глазами показывая, что более ни в чьих услугах не нуждается. Приказчик немедленно ретировался, оставив его в одиночестве.

— Можно к вам? — подал голос Дзиндзюро из-за сёдзи.

— Заходите, пожалуйста, — приветливо пропела обитательница комнатушки. Судя по всему, она ожидала его приход.

Дзиндзюро решительно отодвинул створку и вошел. Женщина сидела на коленях у жаровни и раскуривала трубочку с длинным мундштуком. Взглянув на Дзиндзюро, она слегка улыбнулась.

— Пришли все-таки! Зачем пожаловали?

— Да вот, хочу кое о чем посоветоваться, — сказал Дзиндзюро, усаживаясь с вальяжным видом.

— Со мной?!..

Женщина держалась ровно и спокойно. Лиловый дымок струился из ее изящно очерченного, чуть вздернутого носика.

— Ну да! Именно с вами, с кем же еще! Насчет того человека — ну, вы знаете… Хочу вас попросить, чтобы вы ему помогли.

— Ха-ха, вы что же, хотите, чтобы и меня, несчастную, схватили?..

— Да вовсе нет. Мне кажется, вы лучше меня смыслите в делах житейских. Вот, не согласитесь ли чуток поделиться своей премудростью?

Дзиндзюро говорил с мягкой просительной интонацией, но в человеке этом угадывалась грозная мощь, которая обволакивала всякого собеседника.

— Сами понимаете, напарник есть напарник. Ежели вы за него любезно попросите… Дело, конечно, не простое, хлопотное… Ну, так как?.. Не откажетесь немножко нам помочь?

В красивых глазах незнакомки вспыхнули огоньки, и она внимательно посмотрела на Дзиндзюро. Женщина почувствовала, что за улыбкой гостя кроется немеряная сила и была, как видно, под впечатлением.

В это мгновение напряжение разрядилось и женщина лукаво рассмеялась:

— Ну, начальничек, так просто ничего не выйдет.

Ну вот, теперь его уже и начальничком назвали…

— Конечно, заплатим, сколько скажете, — без колебаний согласился Дзиндзюро.

— Да нет, я не о том, мне денег ваших не надо. Вы ведь меня просите, начальничек, а не я вас. А когда кого-то просишь, даже если это женщина, как я… Хорошо бы сначала услышать хоть ваше имя.

— Ох, прощенья просим, виноват. Зовут меня Нихэй Сагамия.

Дзиндзюро говорил спокойно и уверенно, но на душе у него скребли кошки.

Женщина подняла глаза и неласково взглянула на собеседника.

— Нет, начальничек! Извините, конечно, но мне-то нужно настоящее ваше имя. У вас ведь есть другое имя, а? Небось, погромче, чем это, Сагамия… Или вы скажете, что нет? Ну, коли так, то и ладно. Пойдемте-ка тогда вниз да примем-ка ванну.[100] Я вам спинку потру.

На спине у Дзиндзюро была татуировка — тот самый паук, чье имя он носил. Значит, женщина знала и об этом!

Дзиндзюро ухмыльнулся.

— Вот уж действительно не понял, с кем дело имею! Совестно, право! Ладно, попрошу еще раз от своего имени, то есть от имени Паука Дзиндзюро. Вы уж помогите как-нибудь этому бедолаге.

— Ну, коли вы просите по-хорошему… Мы ведь, бабы, такие дурочки… Стоит к нам только подкатиться ласково, так сразу и растаем, все по-вашему сделаем… А если по-серьезному, то мне очень лестно, что такую знаменитость, как вы, заставила извиняться. Я ведь и знать не знала, что это вы… Ну ладно, попробуем, пожалуй, и посмотрим, что получится…

С этими словами таинственная незнакомка встала.

Дзиндзюро с унылой физиономией делано рассмеялся. Теперь для него важнее всего было даже не спасение Кинсукэ, которым обещала заняться незнакомка, а то, как бы самому снова не попасть впросак. Незнакомка, уже дойдя до сёдзи, обернулась:

— Если со мной не пойдет еще кое-кто, ничего не получится.

Ну, конечно, этого следовало ожидать… Дело принимало скверный оборот.

— Извините великодушно, моя вина… — странная незнакомка с неподдельным уничижением низко поклонилась, уперев руки в татами.

Закатная заря понемногу меркла, и свет напольного фонаря, бросавшего отсветы на бумагу сёдзи, казался все ярче. В этот вечерний час Накамура, Исэки и Оока, которых незнакомка зазвала к себе в комнату, сидя рядком, нахохлившись, и не в силах до конца успокоиться, подозрительно переводили взгляды с выпивки и закуски на хозяйку и обратно.

— Так что же, выходит, это вы сегодня подбросили ту записку на имя Накамуры? — спросил Исэки, с явным недоверием поглядывая на загадочную особу.

— Да, я.

Последовала пауза. Трое приятелей переглянулись.

— Но, конечно, я тем самым причинила вам, господа, много хлопот. Вы уж простите меня, глупую. Примите от меня во искупление вины это скромное угощение… — и плутовка изящно показала маленьким белым пальчиком на расставленные чарки сакэ.

Однако трое самураев пока не собирались принимать угощение.

Кинсукэ несмотря ни на что не признавался и твердил, что ни сном, ни духом ничего не знает. Трое самураев с такими результатами расследования примириться не могли. Самый горячий из троицы Исэки в сердцах даже предложил зарубить негодяя без всякого снисхождения, и Накамура с Оокой тоже уже не знали, что дальше делать с пленником, как вдруг появилась эта странная особа, назвалась автором злополучной записки, заявила, что Кинсукэ они схватили по ошибке и теперь умоляла его отпустить. Кинсукэ бранился и орал благим матом, однако трое самураев зашли слишком далеко, чтобы отступить. Незнакомка провела их к себе в комнату, а Кинсукэ отпустили. Все, что было связано с этой женщиной, вызывало с их стороны массу вопросов, на которые она попыталась ответить.

— Мне, наверное, следовало бы вести себя скромнее, как подобает порядочной женщине, и не совать нос куда не надо, но уж так получилось… В дороге остановилась я как-то на ночлег. Мне не спалось — вот я случайно и подслушала разговор постояльцев, что остановились в соседней комнате: перегородки ведь такие тонкие. Из их слов выходило, что они лазутчики, а послали их в Ако люди Уэсуги и сам Кира. Только вот лиц-то я их толком не разглядела — дело было на заре, еще и не рассвело… А вы что же, господа, меня не помните вовсе? Я ведь с вами на одном корабле плыла от Осаки. Я еще тогда на вас смотрела и думала: неужто и впрямь бывают на свете такие верные сердца?! Вы уж меня извините, я все не решалась, но в конце концов все-таки подумала, что надо бы таким молодцам сообщить про тех лазутчиков… Ох, вечно мы, женщины, влезаем куда-нибудь со своими подсказками!.. Ну вот, я тогда поколебалась, да и решила тоже сойти на берег в Ниихаме — захотелось мне посмотреть на ваши родные края, на город этот, да и насчет лазутчиков я все беспокоилась. Вот я и заявилась прямо на ваш постоялый двор, чтобы вам передать записку…

— Вон оно что! — хлопнул себя по колену Накамура. — То-то я гляжу, вроде мы где-то встречались… Значит, на корабле?.. Ну, а как же с этой запиской-то получается? Вы хоть можете вспомнить, какого возраста был тот шпион, и второй, его напарник, как они выглядели?

— Ну, если бы я их хоть в лицо видела, тогда можно было бы об этом говорить… Однако ж как я могла вот так обознаться?! Конечно, ежели посмотреть сзади, узор на кимоно уж очень был похож… Вот я и подумала: ага, попался! Точно он! А тут… Ох, я прямо провалиться сквозь землю готова!

— Да нет, зачем же так! Вы ведь о нас беспокоились. Мы вас должны за это поблагодарить.

— Ну что вы, право! Так может быть, все-таки по чарочке?

— Что скажешь, Накамура? Все-таки для нас старались… — заметил Исэки, придвигаясь поближе к сакэ и жадно поглядывая на приготовленное угощение.

Все трое были из той породы выпивох, которым стоит только опрокинуть по стопке — а потом уж сколько ни дай, все мало покажется. К тому же и хозяйка так настойчиво их уговаривала, и закуска была сервирована так красиво, что вскоре вся компания уже была навеселе и в приятном расположении духа. Для всех троих самураев, которые тяжко переживали, что родной клан их отверг, приятно было встретить скрытого доброжелателя, — да к тому же еще в лице красивой молодой женщины. Сердца простодушных вояк были, без сомнения, преисполнены радости.

За угощением хозяйка поведала им, что сейчас совершает паломничество в храмы, посвященные божеству Кимпире. В Эдо у нее есть дом. Семья купеческая, торговля идет бойко, но три года назад муж умер. Вот она и решила после этого поручить все дела в лавке управителю, а сама отправилась странствовать, чтобы развеять тоску и утешиться. А куда направится дальше, как поняли трое приятелей, пока и сама не знает.

Разговор вскоре перекинулся на больную тему: приятели шумно возмущались и скорбели о судьбах родины. Женщина скромно слушала разговоры, не забывая усердно подливать гостям. Не успевали друзья опорожнить чарки, как они уже снова до краев были полны золотистым сакэ.

— А что этот парень, которого мы так прижали? Он еще здесь обретается? — поинтересовался Исэки.

— Нет, — улыбнулась хозяйка своими красивыми глазами. — Бедняга так обиделся и рассердился, что сразу съехал куда-то на другой постоялый двор.

— Да, маху мы дали! Тут, конечно, не только ваша вина. Нам тоже терпения не хватило… Однако ж если бы настоящий лазутчик Киры прослышал про эту историю — то-то позабавился бы!

— Ну, знаешь, Исэки, смешного тут мало. Тебе разве не хочется поймать этого вражеского шпиона?

— Само собой! Так что, милая, если кто тут объявится похожий на шпиона, вы нам сразу дайте знать.

— Ну, если опять как сегодня получится…

— Да ладно, не страшно! Мы ведь хотим, чтобы в Ако восторжествовал дух истинного рыцарства, и готовы умереть, защищая замок. Так или нет?! А выловить вражеского шпиона разве не важное дело?! Тем самым мы докажем, что есть еще немало честных самураев, которые не согласны с пораженческим курсом нашего командора!

— Эй, эй, не надо так громко!

— Чушь! Ты что, со мной не согласен?

— Почему не согласен? Я с самого начала готовился замок оборонять — вон, и доспехи с собой привез. Кто ж будет спорить, что надо крепить воинский дух в нашем клане, а то совсем уж он захирел — упал так, что ниже некуда! Конечно, еще как надо! Только вот его милость Оиси этого, видать, не разумеет.

— Эх, и не говори! Даже слышать про это мне тошно!

— Вы говорите, его милость Оиси, — вмешалась женщина, — а кто это?

— Да это наш командор, предводитель самурайской дружины клана. Потомственный — в семье предводителя и родился. А сейчас, в трудную пору, вся его беспомощность и вылезает наружу! Вот он вроде бы обратился к его милости князю Даигаку с просьбой принять на себя обязанности главы клана — хочет, значит, чтобы преемник был и чтобы род продлился… Да по нынешним временам если у человека есть богатство или семья, разве такой слабак что может? Он же повязан кругом! Ему покоя не дает мысль, чтобы только что-нибудь ему оставили. А чтобы на великое дело подвигнуться, так это только такой человек может, у кого нет ничего за душой. И то уж, говорят, все больше народу выступает сейчас за оборону замка — большинство дружинников.

От выпитого вина атмосфера беседы стала постепенно накаляться. При этом женщина смирно сидела и слушала болтовню самураев, как видно, не собираясь принимать участия в разговоре. Только в глазах у нее под густыми бровями иногда мелькала живая заинтересованность, которой, казалось, неоткуда было взяться у простой паломницы.

Тем временем на улице уже изрядно стемнело, и серебряная россыпь звезд замаячила на небосклоне. Раскидистая крона литокарпуса чернела в полумраке, нависая над внутренним двориком. На развилке ветвей, укрывшись под сенью густой листвы, примостился неизвестно когда взобравшийся на дерево Паук Дзиндзюро. С горящими глазами слушал он беседу подгулявших друзей.

Хаято и Кинсукэ стояли на темном перекрестке, поджидая Дзиндзюро. Выслушав рассказ Кинсукэ обо всех его злоключениях, Хаято сильно встревожился. Внезапно послышались чьи-то торопливые шаги. Укрывшись в тени, они увидели, как кто-то вышел на перекресток. Это был Дзиндзюро собственной персоной.

— Ну, как там? — осведомился Хаято.

— Ну и народ эти ронины! — рассмеялся Дзиндзюро. — Я спрятался на дереве и все, что они там болтали, подслушал. Ох, глаз да глаз за ними нужен!

— А эта прохиндейка что?

— Тут я ничего понять не могу. Что-то она им такое несла про дом в Эдо да про лавку свою… Что, мол, она купеческая вдова… Да только ничуть не похоже на это. Но, как правильно заметил Кинсукэ, это та самая ловкачка на промысле, которую вы оба повстречали ночью в лесу… На кого-то она работает. Что-то у нее есть на уме. Настоящая пройдоха! Только потчует этих простофиль вином, а сама помалкивает. Все главное из их разговора на ус мотает, а сама словечка лишнего не проронит, только беседу направляет в нужное русло — ловко так им тему задает…

— Да, забавно! Ну, и что же они теперь собираются делать?

— Дела наши плохи. Она там этих ронинов распалила донельзя, и они нас решили во что бы то ни стало извести. Да и не только эта троица — они ведь и всех прочих здешних самураев, кому не безразличны дела клана, поднимут на ноги. А там такие рубаки, что только держись!

— Хм, теперь надо держать ухо востро.

— Уж это точно. Надо же, добраться до самого Ако — и вот, пожалуйста! Не думал, не гадал, что придется здесь такое испытать. Что же это за баба такая?! Но знаете, что я скажу, разлюбезный Хотта, мне такой разворот даже нравится, как-то интереса прибавилось. По правде говоря, я ведь к вам примкнул от нечего делать. Думаю, помогу вам, сударь, немного на досуге — самому-то мне никто эту работу не поручал, так что всерьез я этим заниматься не собирался. Ну, а теперь другое дело — возьмусь, пожалуй. Хоть бы даже мне никто ничего и не заказывал — сам возьмусь, из интереса! Не знаю, по какой причине эта особа ставит нам палки в колеса, но коли так, что ж — померяемся силами! Думает, оттого, что она женщина, мы все должны растаять… Пройдоха! — заключил в сердцах Дзиндзюро.

Хаято рассмеялся:

— Ну, тогда будем считать, что мне повезло. Пойдем, что ли, к тебе на ночлег?

— Нет, ко мне уже нельзя. Надо другой схорон найти. Платье тоже лучше бы поменять. Дело неприятное, но придется пока нам убраться из призамковых кварталов. А уж как все уляжется и помех не будет, так и нагрянем в замок взглянуть, что там творится. Идет?

— Тогда сегодня ночью.

— Нет, чуть погодя, — спокойно ответил Дзиндзюро и молча зашагал по улице, на некоторое время погрузившись в раздумья. Вскоре они вышли на площадку, откуда видны были каменные стены замка, окруженные рвом. Мгла сгущалась, и в безлюдном пространстве ночи над черной водой, в которой мерцали отраженья звезд, над высоким отвесным утесом черной островерхой крышей упиралась в сумрачное небо башня донжона. Хаято почувствовал, как в душе его шевельнулось тоскливое чувство — ему было неприютно, будто одинокому страннику в дремучем лесу. Дзиндзюро стоял, скрестив руки на груди — словно борец сумо, что, поднявшись на помост, поглядывает оценивающим взором на противника. Немного спустя он промолвил:

— А сейчас самое умное будет найти какой-нибудь постоялый двор и хорошо выспаться.

Вылазка

Переплыв Лисью речку с южной стороны замка, Дзиндзюро и Хаято оказались у основания крепостной стены. С левой стороны влажная галька мерцала в звездном сиянье. Выбрав место потемнее, где образующий часть стены утес отбрасывал густую тень, они стали карабкаться наверх — туда, где бойницы ощетинились луками и мушкетами. Дзиндзюро подобрался снаружи к одной амбразуре и заглянул внутрь. Там виднелась круглая площадь, над которой возносилась ввысь башня донжона, угнездившаяся на круглой отвесной скале. Без сомнения, должен был там быть и ров, опоясывающий цитадель.

— Везет нам! Стражи нигде не видать, — прошептал Дзиндзюро, оторвавшись от бойницы и поглядывая вверх на южную башню стены.

Ну, теперь туда… Дзиндзюро показал взглядом Хаято «туда» и, цепляясь за неприметные расщелины в камне, словно ящерица, стал переползать поближе к башне. Раздался приглушенный лязг — это зацепились за кровлю башни крючья веревочной лестницы, которую метнул вверх Дзиндзюро. Паук подергал веревки, проверяя их надежность, и удовлетворенно выдохнул:

— Порядок!

Перебравшись на лестницу, он начал проворно подниматься по веревочным ступеням и в мгновение ока оказался на крыше, над крепостными валами и стенами, откуда, поглядывая сверху вниз на Хаято, поманил его жестом, означавшим «Следуй за мной!».

Лестница раскачивалась в воздухе и особого доверия не внушала, но Хаято ощущал в себе какую-то волшебную мощь, которая переполняла все его существо. Страха он не испытывал и чувствовал необычайную уверенность в своих силах. С каждой ступенькой усыпанное звездами небо над головой, казалось, все шире распахивалось ему навстречу. Внизу виднелась река Кумами, что с журчанием несла вдаль свои воды, в которых отражался ночной небосвод. В воздухе витал свежий дух от воды.

Протянув крепкую руку, Дзиндзюро помог Хаято преодолеть последние ступени. Прямо перед ними высился на утесе донжон.

— Двинулись вниз! — скомандовал Дзиндзюро, и они начали осторожно спускаться по внутренней стороне стены.

Оказавшись во дворе, они задержались на некоторое время в тени, чтобы осмотреться.

Погруженный во мрак замок был объят ночным безмолвием. Ветра не было, не слышалось шума сосновых ветвей, лишь яркие звезды мерцали в вышине.

После долгого молчания Дзиндзюро, который, вероятно, только о том и думал, проронил:

— А все же не дает мне покоя эта дамочка.

— Что уж так? — недоуменно переспросил Хаято.

— Да вот, сам не знаю, почему…

— Странно! На вас не похоже.

— Это точно, — заключил Дзиндзюро. — Ну, что-то я не о том думаю. Идем!

Крадучись, они пошли дальше, пересекли площадь и оказались у кромки рва, окружающего цитадель. Подъемный мост был поднят, но даже если бы он был опущен, то все равно упирался в массивные железные ворота. Справа от ворот возвышался донжон, и в темных водах рва белело меловое отражение стен.

Вдруг оба бросились ничком на землю и замерли в полной неподвижности: гул барабана разнесся в ночи, возвещая время.

— Уф! — ухмыльнулся Дзиндзюро, подняв голову от земли. — Что-то мы совсем оробели. Все, нас ждет цитадель!

Цитадель? Более дерзкое предприятие трудно было представить.

Вдоль кромки рва они стали крадучись продвигаться в направлении ворот. После того как барабан пробил на башне, возвещая наступление новой стражи, ночная мгла будто еще более сгустилась над замком. Угрюмое безмолвие скал, воды и крепостных стен вселяло тревогу, наводило на мысль о том, что там, во мраке, кроется неведомая опасность. Грозная и величественная громада донжона высилась на утесе. Казалось, если окликнуть, замок тотчас отзовется эхом.

В ночном воздухе стоял душок подгнившего конского корма. Стук копыт о деревянный пол доносился из соседнего строения, которое, очевидно, служило конюшней. Рядом был манеж для выездки лошадей. Пока Хаято смотрел в сторону конюшни, Дзиндзюро шел не отрывая глаз от цитадели и вдруг резко остановился. Когда он обернулся, Хаято увидел у него на лице суровое и горькое выражение. Ронин ожидал, что сейчас Паук ему что-то скажет, но тот только сжал губы и не вымолвил ни слова. Хаято тоже посмотрел на другой берег рва.

Прямо перед ними на том берегу возвышалась башня донжона, составлявшая одно целое с гигантским утесом, который служил ей фундаментом. На утесе плотной стеной без малейшего просвета стояли сосны. Должно быть, Дзиндзюро остановился на этом месте, потому что отсюда забраться в цитадель будет легче всего. Но тогда почему же он колеблется? Этого Хаято не мог взять в толк.

— Ничего не выйдет! — вдруг решительно бросил Дзиндзюро. Сказал — будто отрубил, не пожелав даже объяснить Хаято причину.

В этот миг одинокая стрела, со свистом разрезав воздух, пронеслась у них над головой. Оба лазутчика стремглав бросились наутек, и тут издалека с утеса, нависшего надо рвом, донесся голос:

— Не забывайте эту стрелу!

Беглецы оглянулись и заметили на утесе черный силуэт. Смысл слов стал им ясен в тот миг, когда они обнаружили торчащую в земле стрелу. В ночном мраке, словно бабочка с трепещущими крыльями, белело оперенье.

Что за человек? Что ему надо? Увы, сейчас некому было рассеять их недоумение. В безмолвном доселе дворе замка внезапно раздался топот множества ног. Дзиндзюро, чувствуя себя загнанной лисой, выхватил из земли стрелу и обратился в бегство. Тут вдруг из конюшни, где, казалось, не было ни души, послышался громкий хохот — смеялось человек пять.

Как во сне, незадачливые лазутчики стремительно взобрались на крышу и прыгнули с высоты во внешний ров. Дверь конюшни распахнулась. Четверо молодых самураев, все еще хохоча, высыпали наружу, припали к широкой амбразуре и стали всматриваться в темную водную гладь.

Дзиндзюро и Хаято, плывшим через Лисью речку к противоположному берегу, казалось, что все это наваждение. Молодые самураи провожали их громкими возгласами.

— Ай да молодцы! С какой высоты сиганули, а! — заметил один.

— Да уж, тут с жизнью расстаться — раз плюнуть! — по-ребячески весело поддержал другой, не высовываясь из амбразуры:

— Ну, как там?! — крикнул еще один издали, подбегая к остальным.

Это был Тикара Оиси, которого поднявшаяся волна хохота отвлекла на время от мрачных мыслей. В руках у него был короткий лук. На обратном пути по дороге к дому отца, находившемуся в главной цитадели, он распахнул плетеную калитку и пошел напрямик через сад. В доме все спали. Смутный аромат цветов обдавал широкие рукава кимоно, которые слегка раздувались под легким бризом.

— Отец! — позвал Тикара.

В звонком голосе юноши слышалось бьющее через край радостное удовлетворение.

В проеме меж сёдзи, там, где сквозь отодвинутую створку ставен лился на веранду тусклый свет из комнаты, появился Кураноскэ.

— Что, пожаловали?

— Да, их там было двое, — весело расхохотался Тикара.

— Так значит, то письмо не врет. Ну, и как все прошло?

— Как вы и велели, письмецо я им вернул. Прикрепил к стреле и отправил по назначению. Ох, и припустились же они сломя голову! Небось, до смерти перепугались.

— Так-так. Но, надеюсь, обошлось без кровопролития?

— Да мы их не стали трогать… Как вы и велели. Пугнули только хорошенько.

Кураноскэ, похоже, был доволен. Удовлетворенно покачивая головой, он повернулся и пошел обратно в дом. Тикара последовал за ним. Отец, судя по всему, перед его приходом что-то писал. На столе лежала крышка от тушечницы, недописанное послание было прижато пресс-папье. Поставив на стол тушечницу, он молча принялся растирать тушь. На лице, повернутом к сыну в профиль, все еще играла улыбка. Тикара тоже, подавив ребяческий смех, чинно сел чуть поодаль на колени.

— Ну, и как же они выглядели?

— По разговору вроде бы мещане. Я стоял далеко, так что рассмотреть как следует не смог.

— Ну и ладно. Особо разглядывать их и ни к чему. Надо же, привязались, эдакие негодяи!

— Если бы вы, отец, приказали, мы бы их схватили и привели к вам.

— Нет, ловить их нет для нас никакого проку. Они ведь как мухи. Таких ловить — пустые хлопоты. Пускай себе убегают. Думаешь, письмо они с собой унесли? Ну-ну, полагаю, сегодняшнего переполоха им с лихвой хватило, больше они не сунутся. Так что с этим покончено, можно их выбросить из головы.

С этими словами Кураноскэ взялся за кисть и стал что-то быстро писать.

Тикара, не желая ему мешать, сидел, не проронив ни слова, однако он так и не мог до конца понять, почему отец, зная, что эти люди подосланы Уэсуги, даже не попытался задержать вражеских лазутчиков.

Лазутчики Уэсуги бродят вокруг замка. Это люди, специально обученные искусству шпионажа. Они могут попытаться проникнуть и в цитадель. Стоило бы принять меры предосторожности… Кто-то прислал Кураноскэ записку такого содержания. Записка была написана женским почерком. Вместо подписи значилось: «От безымянного доброжелателя». Вне всякого сомнения, эта особа им сочувствовала — потому и послала свое предупреждение.

— Отец!

Кураноскэ, положив кисть, взглянул на сына, и Тикара пододвинулся поближе:

— Отец, Вам не кажется, что, передав врагам эту записку, мы навредили одному человеку? Нашему доброжелателю, тому, кто с риском для себя нам помогает.

— Доброжелателю? Нам не нужны никакие доброжелатели, — с недовольным видом ответил Кураноскэ. Однако когда он поднял голову и взглянул на сына, лицо его снова осветилось ласковой улыбкой.

— Ты спать не хочешь? Я тут подумал, что надо бы нам с тобой кое о чем потолковать…

Тикара отчетливо почувствовал, что отец собирается поговорить с ним о чем-то очень важном.

— Хорошо, — чуть слышно сказал он и, непроизвольно напрягшись, посмотрел на отца.

Кураноскэ, с задумчивым выражением лица, положив левый локоть на низкий столик, а пальцами при этом легонько постукивая по уголку столешницы, некоторое время хранил молчание. Словно во сне, рассеянно и задумчиво смотрел он на Тикару.

«Да, совсем уже большой, — думал он про себя. — А ведь, кажется, совсем еще недавно был малышом, ковылял тут вперевалочку…»

Большие лучистые глаза Кураноскэ с нежностью смотрели на сына.

— Что ты обо всем этом думаешь? Как ты считаешь, что нам сейчас следует делать? Я хочу послушать, что ты скажешь. Что думают другие, сейчас не важно — мне нужно знать, что у тебя на сердце. Ведь у тебя, наверное, есть свои заветные мысли…

Тикара молчал. Лицо юноши слегка покрылось краской, что не осталось для отца незамеченным. Кураноскэ тоже помолчал некоторое время, ожидая ответа.

— Я во всем… последую за вами, отец!

— Нет, так не годится, — резко возразил Кураноскэ. — Ты ведь тоже уже не ребенок. У тебя должны быть какие-то свои соображения, идеи… Вот ты ими и поделись. Даже братья, если между ними десять лет разницы в возрасте, смотрят на вещи по-разному. Я совершенно не хочу сказать, что ты должен непременно судить обо всем так же, как отец. Да ты не стесняйся! Стыдиться следует только когда не можешь ясно выразить свои мысли.

Любовь и нежность во взоре Кураноскэ неожиданно погасли, глаза его сверкнули грозным пламенем. Это внезапно прорвавшееся наружу чувство породило минутное замешательство. Тикара, не отводя глаз, выдержал суровый взгляд отца, но медлил с ответом. И вдруг, словно спеша выплеснуть накопившееся в сердце, спросил:

— Ну, а вы, отец, что же вы намерены делать?

— Я? — пристально взглянул на юношу Кураноскэ.

В глазах Тикары читалось осуждение.

«Неужели и он? Неужели и он вместе со всеми думает, что я ни на что не способен, ни на что не могу решиться?!» — болью отозвалось в груди Кураноскэ. Что-то мучительно шевельнулось в сердце. Внезапно это сердце, закаленное многолетней службой, словно нагрелось от жара и стало плавиться. Комок подкатил к горлу.

— Глупец! — бросил отрывисто Кураноскэ, словно высек искру. — Я спрашиваю, что ты собираешься делать! Вот что я хочу от тебя услышать!

— Я… — тяжело дыша, Тикара не отводил глаз под взглядом отца. Руки его, лежащие на коленях, слегка дрожали. — Я бы хотел, чтобы дух нашего покойного господина упокоился с миром…

Снова волна колыхнулась в груди у Кураноскэ. На мгновение его горящий взгляд, казалось, в смятении раскололся, рассыпался осколками, как стеклянный столб, но вскоре снова обрел прежний холодный блеск стали и в нем отразилась решимость подавить в зародыше порыв юношеского чувства.

— И что, сынок, многие среди молодых того же мнения? — При этих словах, похожих на насмешку, в глазах Тикары вспыхнуло недоброе пламя.

«Да как ты смеешь!» — хотелось крикнуть Кураноскэ. Он едва подавил желание дать юнцу затрещину, чтобы тот полетел кувырком. Так смотреть на отца! Однако в конце концов разгневанный отец взял себя в руки и не мог скрыть невольной улыбки в уголках губ.

— Ну, хватит! — неопределенно бросил он. — Разве можно так смотреть на родного отца?!

Тикара молчал.

— Я понял, — с нажимом сказал Кураноскэ.

Тикара вдруг совсем раскис — казалось, он сейчас заплачет.

Отец с улыбкой отвел взгляд. Добродушная улыбка светилась на его округлых щеках, словно озаренная солнцем водная гладь.

— Я ведь завел этот разговор не для того, чтобы тебя испытать, — ласково сказал Кураноскэ. — Просто тревожусь за тебя — молод ты больно… В наше время все было по-другому. Я всегда сомневался, можно ли навязывать тебе, что мне кажется хорошим… Вот оно что? Ты, значит, тоже так считаешь?

На сей раз в голосе Кураноскэ прозвучала та проникновенная нота, которую дотоле напрасно ждал Тикара. Эта нота отозвалась в груди юноши. Он внезапно остро ощутил, что этот человек, который, раз поставив себе цель, неторопливо движется к ней с неумолимой последовательностью огромного железного колеса, в то же время его отец — замечательный отец!

Тем временем Кураноскэ продолжал:

— Я, право, очень рад. Не знаю уж, хорошо ли это для тебя или не очень, но я вижу в тебе свое отражение… Посреди всех нынешних дел я только за тебя тревожился. Ну, хорошо, теперь я спокоен. Немного погодя я тебе все объясню. Надеюсь, твой отец не обманет твоих ожиданий и надежд твоих друзей, — улыбнулся он. — А теперь спать!

Тикара поклонился, молча встал, отодвинул сёдзи и уже собрался выйти из комнаты, но отец задержал его, смерив взглядом:

— Сколько в тебе сейчас росту?

— Пять сяку и семь сунов,[101] — ответил Тикара, покраснев.

— Ого! И семь сунов! — удивленно вскинул брови Кураноскэ. — Здорово же ты вырос! Куда уж нам до тебя! И в кого только ты пошел?

Он весело рассмеялся и показал глазами, что можно идти. Вскоре шаги юноши затихли в глубине коридора. Кураноскэ склонился к фонарю поправить почти погасший фитиль. Стояла вешняя ночь. За стеной слышалось безмятежное пение и курлыканье молодых лягушек.

Дзиндзюро и Хаято, признав, что потерпели сокрушительное поражение, убрались подальше из города и окопались в глухой деревушке. Несколько дней оба пребывали в беспросветной тоске и унынии. Глядя друг на друга и беседуя, они ни разу не улыбнулись. Кинсукэ Лупоглаз тоже пал духом и все никак не мог собраться написать донесение Хёбу Тисаке. Однако этих нескольких дней хватило для того, чтобы неистребимая изобретательность хитроумного Дзиндзюро взяла свое и снова воскресла к жизни.

— А что, сударь мой, отчего бы вам не убрать эту бабенку? — предложил разбойник.

Хаято, разумеется, решил так и поступить. Кинсукэ наведался в город, все разведал и сообщил, что дамочка, похоже, никакой опасности не чует. Живет она все там же, на постоялом дворе под старым литокарпусом, часто общается с теми самыми ронинами и при их посредстве сошлась с самыми непримиримыми вояками клана. Для чего ей это понадобилось, судить трудно, но факт, что для лазутчиков тут таилась явная угроза. Дзиндзюро вскоре окончательно укрепился в этом мнении.

— Ну что ж, хорошо! — сказал Хаято и даже бровью не повел при этих словах. В тот же вечер, как только деревья вдоль дороги окрасилась в черный цвет туши, оба лазутчика направились в город.

— Вот что: я, пожалуй проберусь в усадьбу здешнего командора — посмотрю, что там делается, — сказал Дзиндзюро вместо прощанья и с тем растворился во мраке. Хаято тем временем, прикинувшись беззаботным прохожим, отправился к тому самому постоялому двору, где они останавливались. Ночь уже вступала в свои права: двери всех домов в округе были плотно закрыты, повсюду стояла тишина, и только на постоялом дворе под старым литокарпусом горели огни, а изнутри доносилось гудение голосов. На глиняной приступке у входа стояло множество мужских гэта и соломенных сандалий. Заглянув внутрь, можно было увидеть суетливо снующих взад-вперед мужчин и женщин. Очевидно, молва не соврала — все эти гости пожаловали к их старой знакомой. Делать было нечего, и Хаято решил ждать удобного момента, а пока что отправился прогуляться дальше по улице.

Он попробовал двинуться в сторону замка, осторожно переходя от одного городского перекрестка к другому. Когда, рассчитав время, он вернулся к постоялому двору, гости уже разошлись, а управляющий как раз задвигал входную дверь. Со стороны кухни доносился шум льющейся воды.

Хаято едва успел укрыться в боковом проулке возле постоялого двора, когда все стихло в доме, поглощенном ночной мглой. Должно быть, его обитатели готовились отойти на покой. Он подошел вплотную к дому и заглянул в дверную щель. У конторки горел одинокий фонарь. Рядом толстый управляющий сосредоточенно щелкал счетами — должно быть, один не спал, подсчитывая выручку от сегодняшнего вечера.

Собравшись с духом, Хаято постучал и громко окликнул хозяев.

— Добрый вечер! Добрый вечер!

Управляющий недоуменно поднял голову:

— Да?

— Я от Мидзуно. Что, хозяин уже ушел, наверное?

— Как? Господин Мидзуно?.. — покачал головой управляющий.

Не узнает, — понял Хаято. Имя он, как и в прошлый раз, назвал первое попавшееся.

— Ежели вы о сегодняшних гостях… Так тот раньше всех ушел.

Отлично! Это он и хотел услышать. Просто надо было выяснить, не остался ли кто сейчас в номерах.

— Вон оно что! Выходит, где-то мы с ним разминулись. Извините великодушно за беспокойство.

С этими словами Хаято проскользнул во внутренний двор и там, укрывшись в густой тени ветвей, некоторое время приглядывался к тому, что творится в доме. Затем взобрался на дерево, где не так давно прятался Дзиндзюро. Первый этаж был наглухо закрыт ставнями-амадо, но на втором этаже горел свет. Если перебраться с ветки на опоясывающую двор галерею, оттуда ничего не стоит попасть во внутренний коридор второго этажа. Так ему объяснил Дзиндзюро перед тем, как они отправились на дело.

В душе Хаято ожили воспоминания о том, как он пробирался в дом к наложнице Маруоки Бокуана. Но сегодня он с самого начала намеревался увидеть кровь, и на сердце было куда спокойней, чем в тот вечер. Сравнивая с тем давним вечером, он с удивлением понял, что нынешняя работа его даже чем-то привлекает и возбуждает. Эту особу он мог бы убрать без особого сожаления, совершенно хладнокровно: в конце концов, уже то, что она стала помехой их заданию, служит достаточным основанием, чтобы лишить ее жизни. А иначе как дальше работать?!

Насколько можно было видеть, ни в одной комнате свет больше не горел. Лишь сёдзи смутно белели сквозь мглу в отблесках мерцающих звезд. Должно быть, все постояльцы, намаявшись за день, решили пораньше завалиться спать.

Хаято попытался тихонько перебраться с дерева на открытую галерею. Тут он впервые вспомнил о том, что забыл черный платок, которым заматывал лицо, и застыл в нерешительности. Однако вскоре нашлось решение: стараясь не шуметь, он сорвал небольшую ветку литокарпуса, пышная листва которой набухла каплями вечерней росы, зажал ее в зубах и тем самым замаскировал большую часть лица.

Ну что ж… Потихоньку отпустив ветку дерева, Хаято перепрыгнул на галерею. Там он крадучись подобрался к сёдзи той комнаты, где обитала незнакомка, и прислушался, пытаясь понять, что происходит внутри. Сквозь узкую щелку в сёдзи просачивался табачный дым.

«Не спит!» — подумал Хаято и застыл на месте, будто его пригвоздили к полу. Но остаться незамеченным ему не удалось.

За сёдзи громко откашлялись и мелодичный женский голосок тихо спросил: «Кто там?»

Хаято молчал — не только потому, что в зубах у него была ветка литокарпуса, но и потому, что сказать было нечего. Вместо ответа он одним рывком метнулся к сёдзи, резко отодвинул бумажную створку и стремительно ворвался в комнату.

— Ах! — и сверкающий клинок, словно водяной каскад, обрушился на то место, откуда донесся испуганный возглас, но… поразил пустоту. Только ночное кимоно прошуршало во мраке, подняв волну теплого воздуха, а с галереи уже доносился топот ног убегающей женщины. Она что-то кричала на бегу, но слов было не разобрать. Убегая, женщина обернулась и метнула кинжал или что-то в этом роде. Просвистев у Хаято над ухом, кинжал звякнул об пол.

Хаято уже собрался одним бешеным рывком преодолеть расстояние, отделявшее его от беглянки, но тут между ними оказался какой-то мужчина, который, видимо, услышав шум, поспешно выбрался из своего номера на галерею.

Хаято угрожающе замахнулся мечом, но незнакомец не оробел и парировал удар. «Эх, помеха!» — с досадой подумал Хаято, нанося молниеносный удар. Однако клинок задел за балюстраду, и меч, выскользнув из руки, упал на землю. Тем временем женщина уже добежала до лестницы — и теперь все обитатели постоялого двора, проснувшись, с шумом и гамом выбирались из своих комнатушек.

Хаято подбежал к лестнице и посмотрел вниз, но смог там увидеть только мечущихся в смятении постояльцев и прислугу, которые пытались зажечь фонари. Куда подевалась беглянка, было непонятно.

Он непроизвольно крепче прикусил ветку литокарпуса, зажатую в зубах. Времени терять было нельзя.

Со двора доносился топот и истошные крики: «Где он?! Где?!»

Спрыгнув с галереи, Хаято во весь дух помчался прочь. Отбежав подальше, он оглянулся: погони не было. Выплюнув ветку, Хаято зачем-то безотчетно придавил ее ногой. Ночной сумрак уже начинал рассеиваться, небосклон на востоке заметно посветлел. Паук Дзиндзюро еще не вернулся с разведки, а Кинсукэ, оставшийся в их деревенском пристанище, соскользнул с жесткого, неудобного футона на пол и теперь спал крепчайшим сном, так что ни руками, ни ногами его было нипочем не растолкать.

Хаято же было не до сна. Его беспокоило то, что Дзиндзюро еще не вернулся. Пауку не только нынешней ночью, но и вообще в последнее время так не везло, что оснований тревожиться за него сейчас, предполагая очередной провал, было более чем достаточно. Попивая холодное сакэ, Хаято решил ждать.

Вскоре совсем рассвело. Со своего ложа у очага Хаято смотрел, как утреннее солнце зажгло сияньем молодую листву на склонах гор. Шумно и назойливо зачирикали воробьи. Дзиндзюро не возвращался, и на душе у юного ронина становилось все тревожней.

Он растолкал Кинсукэ:

— Ну, хватит дрыхнуть! Видишь, солнце уже светит вовсю! Что же могло случиться с нашим Пауком? Ведь со вчерашнего вечера где-то пропадает! Давай-ка, поешь и ступай в город. Погляди, что там происходит.

— Слушаюсь! — отвечал Кинсукэ.

Он поспешно отправился к колодцу умываться. Но прежде, чем Кинсукэ успел вернуться в дом, Хаято заметил какого-то грязного, оборванного нищего, ковыляющего прямо к их убежищу.

— Здесь ли обитает господин Кинсукэ? — спросил пришелец.

— Ну, есть такой, а тебе что надо? — настороженно ответил Хаято.

— Да намедни один господин просил ему передать кое-что. Вот я и принес, — пояснил нищий, протягивая письмо. — Обещал, что тут меня и за труды отблагодарят…

— Ладно, ладно!

Набрав горстку риса, Хаято вручил ее обрадованному нищему, а сам развернул письмо и погрузился в чтение.

«Ох, и оплошали же мы нынче ночью! Я уж наслушался об этом пересудов в городе. Тут уж ничего не поделаешь, но только, думается, теперь выполнить наше задание будет куда труднее. Посему я решил пока что поселиться в этом доме в подполе. Еду вы мне доставляйте по вечерам, после девяти. Место для передачи пусть будет третий проулок в квартале Восточная Масугата, что напротив главных ворот замка. И еще есть идея. Что, если вам, сударь, попытаться проникнуть в замок, прикинувшись наемным рабочим? Подробности обсудим завтра вечером в проулке при встрече. Если я по какой-либо причине выйти не смогу, можно еду просто подбросить в мое логово. Беспокоиться за меня нечего».

Вот что было написано в письме. Паук остался верен себе — выбрал такой способ передать послание, чтобы все удивились.

Оборона замка и «смерть вослед»

Челобитную от Кураноскэ Оиси, адресованную мэцукэ Дзюдзаэмону Араки и Унэмэ Сакакибаре, привезли в Эдо два посланца: Кусаэмон Тагава и Дзюэмон Цукиока. Обоим мэцукэ было поручено принять в управление замок Ако, и они собирались в ближайшее время отправиться в путь. Необходимо было доставить челобитную в Эдо, пока оба офицера еще были на месте.

Тагава и Цукиока прибыли в Эдо четвертого апреля, но оказалось, что уже поздно: как им передали, Сакакибара и Араки два дня назад убыли в направлении Ако. Посланцы, которым вверили свои чаяния все самураи клана, опоздали на каких-то два дня…

— Что же теперь будет? — проронил Тагава.

— Да, вот ведь какая незадача! — согласился Цукиока. — Из Ако мы выехали двадцать девятого числа третьей луны и добрались до Эдо сегодня, то есть на пятый день. Выходит, сделали все, что могли. Тем не менее… дело принимает очень скверный оборот.

Они припомнили, как командор Кураноскэ говорил, что уладить дело с передачей права наследования князю Даигаку будет очень и очень трудно. Однако утопающий хватается за соломинку. Все самураи клана с трепетом ждали результатов этой миссии, горячо надеясь в глубине души, что их просьба будет услышана, и поколебать их веру в счастливый случай было невозможно. Мысль об этом повергала злополучных посланцев в беспросветное уныние.

— Может быть, все-таки можно еще что-то исправить? — упавшим голосом промолвил Цукиока.

— Надо посоветоваться со здешними нашими старшинами и сделать как они укажут — больше ничего не придумаешь.

— Да, — заметил Цукиока, — но ведь перед отъездом командор нам сказал, что не надо встречаться со старшими самураями Ясуи и Фудзии для обсуждения всех вопросов прежде, чем мы отдадим прошение куда следует…

Действительно, оба посланца хорошо помнили, как настойчиво внушал им это Кураноскэ. Тагава замолк, и Цукиока тоже, скрестив руки на груди, погрузился в мрачное раздумье.

Некоторое время спустя Цукиока разомкнул руки и с жаром сказал:

— Все-таки обстоятельства сложились чрезвычайные, а раз так, разве не надлежит нам следовать указаниям здешних старшин?

— Да мне тоже так кажется, — ответствовал Тагава.

Они тотчас же отправились к страшим самураям клана в эдоской усадьбе Ясуи и Фудзии, чтобы рассказать все без утайки.

Старшины были удивлены.

— У вас, наверное, есть копия челобитной? — спросил Ясуи.

Цукиока и Тагава тотчас же извлекли копию и показали ее старшинам. Ознакомившись с содержанием прошения, Ясуи и Фудзии были потрясены — прежде всего тем, что крылось в подтексте.

Основной смысл прошения заключался в следующих нескольких строках.

«…Князь Асано Такуминоками был приговорен к совершению сэппуку, как если бы по его вине Кодзукэноскэ Кира был убит. Князь ушел из жизни, блюдя все правила и уложения. Однако, согласно полученному затем извещению, выяснилось, что господин Кодзукэноскэ Кира вовсе не покинул сей мир. Самураи нашего клана все люди простые, немудрящие — знают одного лишь своего господина, а о дворцовых уложениях и церемониальном этикете ничего не ведают. Прослышав, что противник князя пребывает в добром здравии, скорбят они о том, что приходится покинуть родной замок. И умудренные годами старейшины, и молодежь — люди простые, не внемлют убеждениям и пребывают в беспокойстве. Посему успокоить их тревогу, проистекающую от подобных размышлений, чрезвычайно трудно иначе, как обратиться с нижайшей просьбой принять соответствующие меры к Кодзукэноскэ Кире. Мы были бы чрезвычайно благодарны, если бы вы, милостивые государи, соблаговолили пойти нам навстречу и предложить такое решение, которое бы прозвучало убедительно для всех самураев клана. Если бы вы соизволили по получении сего прошения доложить о нем высочайшим властям, то могли бы засим незамедлительно принять из наших рук замок.

Прошу прощения за то, что столь задержался с посланием, и имею честь покорнейше доложить мое мнение».

Прошение было датировано двадцать девятым числом третьей луны и адресовано двум мэцукэ «его милости Дзюдзаэмону Араки и его милости Унэмэ Сакакибара». Читая текст, Фудзии и Ясуи даже переменились в лице.

«…Мы были бы чрезвычайно благодарны, если бы вы, господа, соблаговолили пойти нам навстречу и предложить такое решение, которое бы прозвучало убедительно для всех самураев клана… Предложить такое решение, которое бы прозвучало убедительно для самураев клана…»

Фудзии перечитал прошение еще раз.

«Самураи нашего клана все люди простые, немудрящие — знают одного лишь своего господина, а о дворцовых уложениях и церемониальном этикете ничего не ведают». Вот что, собственно, говорилось в челобитной.

«Мы были бы чрезвычайно благодарны, если бы вы, господа, соблаговолили пойти нам навстречу и предложить такое решение, которое бы прозвучало убедительно для всех самураев клана…»

Итак, значит, цель — удовлетворить всех тем, что «будет сделан встречный шаг».

— Это… это уже не челобитная — больше похоже на угрозу! — воскликнул Ясуи, заикаясь от волнения. — В таком виде подавать прошение — полнейшая бессмыслица.

— Без сомнения! Без сомнения! Написать такое значит не считаться с авторитетом высочайшей власти, самого сёгуна…

«…Предложить такое решение, которое бы прозвучало убедительно для самураев клана… и т. д.» Да, в этих словах отчетливо просматривались представления о чести и достоинстве, исповедуемые «Светильником в ясный день». В головах эдоских старшин, словно в дневном сновидении, всплыл этот персонаж, похожий на неповоротливого и неуклюжего слона с непомерно раздутым самомнением. Хотя они были возмущены, считая прошение делом безнадежным, но в глубине души не могли удержаться от невольного смеха. К этому примешивалось чувство презрения: «Вот ведь деревенщина! Ничего не смыслит в серьезных делах!»

— Пожалуй, это только к лучшему, что мэцукэ отправились в путь два дня назад. Идти к ним с этим было небезопасно, — заметил Фудзии.

Цукиока и Тагава промолчали, но беспокойство их не рассеялось. Выслушав эдоских старшин, они не могли с ними не согласиться, но тревожили душу и слова, которыми Кураноскэ провожал гонцов в путь. «Предложить такое решение, которое бы прозвучало убедительно для самураев клана…» Но ведь за этими словами таился и могучий дух их автора, угадывался какой-то масштабный замысел… Ведь их предводитель не побоялся в своем послании намекнуть на злонамеренность самого сёгуна!

Ясуи и Фудзии, видя, что посланцы молчат, снова встревожились:

— Так стало быть, молва не врет… Значит, у вас там и впрямь толкуют об обороне замка? Ведь судя по этому посланию, ничего другого предполагать не приходится?.. — обеспокоенно спросил Ясуи.

Цукиока и Тагава, смущаясь и робея, подтвердили, что так оно и есть, повергнув старшин в оторопь, после чего надолго замолкли.

— Да, плохо дело. Ведь если до этого дойдет, всем ох как худо придется — и его светлости Даигаку, и нам всем. Даже представить невозможно, как худо…

Старшины тотчас же доложили обо всем Унэмэсё Тоде, ближашему родственнику дома Асано, и младшему брату покойного князя его светлости Даигаку. Оба, получив такие вести, пришли в неописуемое смятение.

На следующий день Цукиока и Тагава были вызваны к Дзингобэю Накагаве, управляющему дома Тода. Дзингобэй и начальник службы безопасности клана Ёэмон Такаока заново расспросили обо всем посланцев.

— Разве не очевидно, что при этом и проявленная князем Асано покорность верноподданного вассала ничего не стоит, превращается в пену над водой, а все в нашем клане начиная с его светлости Даигаку и кончая рядовыми самураями будут поставлены в страшно затруднительное положение. То, что замыслили Кураноскэ и иже с ним, только кажется проявлением вассальной верности, а в действительности является высшей степенью неверности!

Дзингобэй и Ёэмон наперебой толковали о том, что надобно во всем следовать последней воле покойного князя и ни в коем случае не допускать опрометчивых действий. По мнению Унэмэсё Тоды, принимавшего участие в совещании на правах ближайшего родственника покойного князя, замок следовало очистить без возражений. От младшего брата князя, Даигаку, тоже только что доставили пожелание сдать замок властям.

Вся обстановка в Эдо, определявшаяся настроем этих двух самых родовитых и влиятельных в клане персон, неожиданным образом еще более усилила замешательство посланцев. Они торопливо собрались в обратный путь и помчались назад, в Ако. Результаты их миссии были плачевны: мало того, что не сумели передать по адресу столь важное прошение — они еще и везли своим сотоварищам письмо от Унэмэсё Тоды с увещеваниями сдать замок без боя, а также переданное на словах послание от князя Даигаку с тем же призывом. На душе у посланцев было мрачно и уныло — совсем с другим настроением они еще недавно спешили в Эдо.

На следующую ночь после встречи с Пауком в девятую стражу Хаято, прихватив сверток с провизией, снова направился на условленное место. Тотчас же появился Дзиндзюро — с виду вполне здоровый и бодрый.

— Сюда! — шепнул он, увлекая за собой Хаято в тень какого-то громадного амбара, возле которого земля поросла плотным мхом.

Дзиндзюро, жадно расправлявшийся с принесенными рисовыми колобками, казалось, был преисполнен энергии и уверенности в собственных силах.

— Теперь все будет нормально. Едва ли кому придет в голову, что такой человек, как я, станет жить в подполье, под усадьбой самого командора. Там со мной еще одна собака приютилась по соседству, такая легкомысленная особа — мы с ней сразу подружились. Очень легко оказалось ее приручить, так что с прошлой ночи мы уже спим вместе.

— Ну, а удалось подслушать что-нибудь стоящее? — поинтересовался Хаято.

— Пока нет. В гости пока вроде никто не заходит, так что никаких секретных разговоров тоже пока не слыхать. Да ведь пока только одна ночь прошла, надо еще подождать. Можете считать, сударь, что я хвастаюсь, уж так у меня нос устроен — всегда издали чую, когда пахнет жареным. Если верить моему нюху, вскорости надо ждать большую поживу. Я уже чую!

Паук вообще был на редкость одержим всяческими суевериями и склонен придавать внимание ничего не значащим пустякам. Например, выйдя на дело и встретив прямо у ворот женщину, он нередко мог вернуться восвояси, сказав, что день сегодня неудачный и трогаться в путь не следует. Однако теперь, когда обстоятельства казались ему благоприятными, его уверенность в себе окрепла, силы удвоились, а то и утроились, так что опасаться провала как будто бы не приходилось. Сам Дзиндзюро, похоже, не сомневался в успехе, и Хаято, глядя на него, порадовался.

— Только вот дамочка эта меня беспокоит. Ну, то, что вы, сударь, на ней обожглись, — тут уж ничего не поделаешь. Не хотелось бы только, чтобы она проведала, где я сейчас нахожусь. Ну да ничего, можно особо не волноваться, ни о чем она не догадается — вы ведь только поесть мне сюда приносите тайком. Только уж смотрите, на этот раз маху не дайте. Вот и все. Сдается мне, что они тут точно решили замка не сдавать и обороняться до последнего. Нынче днем провиант завозили в замок — грузчики шли толпами. Потом бумаги жгли — документы, наверное, из архивов. Вы, сударь, не упускайте случая — самое время, прикинувшись грузчиком, пробраться в замок.

— Постараюсь это сделать как можно быстрее.

— Да чего там! Подпоить кого-нибудь из грузчиков, сказать, что, мол, в пути поиздержался, хочешь подработать немного — он для тебя и расстарается. Эти людишки ведь не чета благородному сословию: посулишь им деньжат, так они тебя как родного примут.

Затягивать беседу было небезопасно, и вскоре Хаято, перебравшись через ров, отправился восвояси. Была полночь. Небо, затянутое пеленой дождя, было скрыто мглой. Ни души не видно было в округе. Хаято вытащил спрятанную на берегу накидку из промасленной бумаги, засветил фонарь и пустился в путь.

Однако под сенью стены, тянувшейся вдоль рва, путника караулила старая знакомая, которая давно уже с насмешкой во взоре наблюдала за его ухищрениями. Когда огонек фонаря почти совсем растаял во мраке, она двинулась следом. Шла она нерешительно, не ведая куда, и очаровательная фигурка напоминала цветок, что распустился в саду теплой, безветренной вешней ночью.

За короткое время предприимчивая дама сумела собрать вокруг себя пеструю компанию. Кроме самых первых ее знакомых Мондзаэмона Исэки и Ятанодзё Накамуры, в круг избранных входили многие другие ронины клана. Все они захаживали на постоялый двор в ожидании, не случится ли чего, и обменивались скорбными сетованиями по поводу горькой судьбы родного края.

Дама этими беседами не интересовалась, всем своим видом, казалось, говоря: «Не нашего женского ума это дело!» Однако в действительности коварная стала подлинным вдохновителем тайных сборищ.

Даже после того, как Хаято набросился на нее с мечом, дама вовсе и не подумала покинуть город. Похоже, она не прочь была окружить себя преданными телохранителями из самых отчаянных ронинов и ради этой цели безропотно мирилась с увеличением платы за постой. Более того, во время застолий, в которых сама дама участия не принимала, всю закуску и выпивку она оплачивала из своего кошелька. Денег у нее, как видно, было полным-полно, и в средствах она никогда стеснения не испытывала. Когда кошелек пустел, ей со скороходом доставляли из Эдо столько, сколько было нужно. Очень быстро она стала для всех ронинов незаменимой покровительницей.

Ронины вели бурные споры о том, что будет с кланом, убежденные в том, что их задача сейчас — добиться решения оборонять замок. Даже в самом замке нашлось немало таких самураев, что были разгневаны на командора Кураноскэ и старшин. Постепенно мысль о сопротивлении овладевала горячими головами, превращая их в сплоченную группировку. Для проникших в Ако лазутчиков эта группировка представляла серьезную угрозу. Тем временем в город продолжали прибывать самураи клана из Эдо. Эти люди, бывшие почти свидетелями ужасных событий, приносили с собой новую боль, растравляя душевные раны.

О случившемся прибывшие из Эдо рассказывали не скрывая своих чувств. И о неуемной алчности вельможи, и о смиренном долготерпении покойного господина, и о том, как были попраны все приличия на церемонии приема императорских посланников. Самураи вновь и вновь выслушивали эти рассказы, скрежеща зубами и сжимая кулаки в бессильной ярости. Передаваясь из уст в уста, рассказы неизбежно обрастали некоторыми преувеличениями. Слухи расходились, словно круги по воде, завладевая сознанием людей, искры негодования разгорались в сердцах.

Передавали, что Кураноскэ, когда кто-то из приближенных самураев рассказывал ему о замыслах жаждавших мести ронинов, только отмахивался: «Да бросьте вы это, бросьте!»

Как видно, он был одержим одной идеей: умереть вослед за господином. А если задаться целью снискать славную «смерть вослед», то почему бы и не решиться погибнуть на стенах замка? На этот счет и ломали головы самураи.

В конце третьей луны Кураноскэ вновь объявил сбор членов клановой дружины. Передавали, что и на сей раз он постарается укрепить всех в мысли о необходимости умереть вослед за господином. Многие были готовы принять участие в обороне замка, но что касается «смерти вослед», то есть самоубийства… В совещании приняло участие чуть более шестидесяти самураев — во много раз меньше по сравнению с теми тремя сотнями, что пришли на первый сбор. Из тех, что явились на сбор, было немало таких, что, похоже, отнюдь не разделяли точки зрения Кураноскэ.

С самого начала гнетущая атмосфера воцарилась под сводами зала, будто придавив к земле собравшихся.

Сам Кураноскэ был не слишком изумлен малочисленностью своих подчиненных. Хоть их и немного, но эти отважные сердца не побоятся пойти на смерть, если будет нужно. Все свои дальнейшие расчеты Кураноскэ строил исключительно на их непоколебимом мужестве и стойкости. Когда именно эти качества пригодятся в деле, он пока не знал, но для того, чтобы выстоять посреди всех невзгод и до конца держаться вместе, отчаянная храбрость горячих голов, готовых без раздумья броситься в любую заваруху, становились только помехой. Если смотреть с такой точки зрения, шестьдесят человек, сделавших свой выбор и с хладнокровной уверенностью пришедших на сбор, было не столь уж мало.

— Могу ли я считать, господа, что все присутствующие согласны в намерении расстаться с жизнью вослед за нашим покойным господином? — спросил Кураноскэ, обводя взором зал, и ощутил величайшую радость, узрев множество лиц, на которых был написан положительный ответ на заданный вопрос.

Здесь были Гэнгоэмон Кояма, Кюдаю Масэ, Кинэмон Окано, Канроку Тикамацу. Простых самураев оказалось больше, чем клановой знати.

— Многие призывают к обороне крепости, — начал Кураноскэ, — однако противостоять всему сёгунскому воинству, запершись в одном замке, все равно что кузнечику-богомолу с топориком бросаться на императорскую карету. В конечном счете, если будем храбро биться, нам удастся продержаться день-два, не более. Грядущим поколениям мы не оставим ничего, кроме памяти об этих смехотворных потугах, зато навлечем неисчислимые бедствия на горожан и земледельцев, что будет, как мне представляется, нарушением последней воли нашего господина. Мое мнение таково, что надо, соблюдая долг верноподданного, дождаться сёгунских посланцев, объявить им наши сокровенные помыслы и побуждения, а после того покончить с собой в замке, уйдя в иной мир вослед за нашим господином. Что скажете, милостивые государи?

Большинство собравшихся согласно кивали.

— Коли так, готовы ли вы дать в том клятву? — еще раз вопросил Кураноскэ.

Одобрительно склоняя головы, самураи один за другим заявляли о своем согласии. Лишь двое — срочно вернувшийся из Эдо Гэнгоэмон Катаока и Дзюродзаэмон Исогаи — молчали. На их лицах было написано смущение.

Кураноскэ извлек из-за пазухи текст клятвы и первым поставил свое имя, увлажнив кровью именную печать, а затем передал бумагу сидевшему рядом Сёгэну Окуно. Тот поставил свою печать и передал текст Дэмбэю Кавамуре. Далее от Кавамуры бумага перешла к Гэнгоэмону Катаоке. Тот взял текст клятвы, взглянул и передал соседу.

— Как?! — воскликнул Гэнго Отака, — а вы, ваша милость?

— Я не собираюсь к вам присоединяться! — категорически заявил в ответ Катаока.

Самураи нахмурившись смотрели на него. Катаока только что примчался из Эдо и сразу же поспешил на сбор. К тому же среди самураев клана он пользовался всеобщим уважением за беззаветную верность — и вот теперь этот отказ… Самураи не знали, что и думать.

Гэнгоэмон по-прежнему сидел с напряженным, мучительным выражением на лице и даже не пытался объяснить причину своего отказа. Тут и Дзюродзаэмон Исогаи объявил:

— Я тоже воздерживаюсь.

Однако Дзюродзаэмон, очевидно, был человеком не столь крутого характера, как Катаока. Он снизошел до объяснений:

— Мы с Катаокой доставили останки князя в храм Сэнгакудзи и поклялись перед прахом господина, что утолим гневную скорбь его души в загробном мире. Хотя мы поспешили сюда, но видим, что вы, господа, преисполнены намерения совместно уйти из жизни. Поскольку в настоящее время ваше решение предусматривает «смерть вослед», это совершенно не совпадает с нашими устремлениями, и мы не можем к вам присоединиться и поставить здесь свои печати. Каждый отвечает за себя, так что мы предпочитаем остаться при своем мнении. Что ж, Катаока, наверное, нам пора откланяться?

— Мгм, — Катаока лишь кивнул в ответ и поднялся.

Самураи смотрели на Кураноскэ, ожидая, что их предводитель сейчас что-то скажет. Но Кураноскэ, спокойно позволив Катаоке и Исогаи удалиться, подозвал челядинца, прислуживавшего на кухне, и распорядился заняться приготовлением к трапезе.

После ухода Катаоки и Исогаи подписание клятвы на крови вскоре было закончено. Кураноскэ, держа бумагу руках, негромким голосом отчетливо проговаривая имена, зачитал весь список. Каждый из самураев, когда звучала его фамилия, слегка кланялся и отвечал утвердительно. Под сводами закрытого со всех сторон зала воцарилась скорбная и торжественная атмосфера. Эти люди добровольно согласились пойти на смерть, и каждый из них в глубине души гордился собой, сознавая, что сам, по своей воле избрал сей путь.

Шестьдесят один человек — да, это немало.

Кураноскэ чувствовал, как сердце озаряется счастливой улыбкой — словно в безветренный день послышалось поблизости журчанье прозрачного ручья. Однако впереди долгий путь. Сейчас не приходится сомневаться в искренности всех этих людей, но кто знает, удастся ли сохранить эту гордую уверенность до конца — ведь до цели так далеко…

Как можно вообще быть уверенным в завтрашнем дне? Кураноскэ хорошо знал, сколь силен противостоящий им враг — время. Не этот ли страшный враг может незаметно вонзить клыки в сердце самого твердокаменного бойца и понемногу, исподволь разъедать его волю, как зной и ветер постепенно крошат и обрушивают скалы? Сколько же из шестидесяти сидящих здесь сейчас самураев смогут выстоять в схватке со временем и сохранить до конца свою решимость? Им предстоит смирить душевные порывы, подменив их холодным расчетом и волей, борясь с унижениями и оскорблениями, которые время будет многократно преумножать… Поистине нелегкая борьба!

В расчеты Кураноскэ входила эта схватка со временем, когда придется обратить меч на сам поток времени, стремительно влачащий человеческую жизнь. Время течет, и все меняется. Это можно понять уже по тому, как день ото дня меняются нравы обыкновенных самураев. Самураю, достойному звания самурая, жить становится все труднее. Некогда расцветавший пышным цветом, истинный кодекс рыцарской чести Бусидо ныне изгнан из столицы в деревенское захолустье, а вместо него воцарился формальный кодекс самурайских добродетелей, приукрашенный пустыми предписаниями этикета. В самой сердцевине там нет ничего, кроме проформы. Поистине благоденствующий ныне временщик Янагисава являет собой ярчайший образец нового Бусидо. Быть может, вся эпоха Гэнроку — прелестный эфемерный цветок, порожденный временем? Нельзя было сказать, что Кураноскэ ничего не было ведомо о нравах его эпохи. Скорее он склонен был признать неотвратимость перемен. И сейчас в своих расчетах он беспокоился прежде всего из-за того разрыва во времени, который существовал между его поколением и теми молодыми, кого представлял его сын Тикара. Само собой, Кураноскэ ожидал увидеть в юном Тикаре приметы нового времени.

Вопреки ожиданиям, Тикара эти опасения развеял. Теперь Кураноскэ обрел достаточную уверенность в себе, чтобы вплотную заняться осуществлением своего замысла. Нужно было преодолеть мощь времени. А это означало — найти силы, чтобы воздвигнуть несокрушимое святилище посреди могучего потока времени, увлекающего все живое. Сейчас он как последний хранитель погибающей в потоке времени веры намеревался заложить посреди хлябей прочную основу, воздвигнуть столп и увековечить свое дело в памяти потомков, насколько то будет в силах человеческих.

Бурный поток, должно быть, нахлынет всей мощью, пытаясь смыть и утопить в волнах этих шестьдесят «мастеров». Смогут ли они завершить свою нелегкую работу? Этого Кураноскэ знать было не дано. Неведомо было ему и то, как посмотрят потомки на воздвигнутое ими диковинное святилище, что красуется посреди реки времен. Спросить было не у кого. Отважный старшина артели пока что просто собирался принять на себя и своих подручных эту работу. Быть может, то будет всего лишь их собственное надгробье, а быть может, и гробница, что увековечит память истинного Бусидо — Кодекса чести самурая, что уже недалек от гибели. Вместе с Кураноскэ шестьдесят «мастеров» собирались взяться за это трудное дело — и он решил, что пришло время поведать свой замысел.

Спрятав бумагу с текстом клятвы, Кураноскэ обвел взглядом зал, словно намереваясь что-то сказать, и все шестьдесят самураев посмотрели на своего предводителя.

— Что ж, господа, теперь я знаю — здесь собрались верные сердца. Хочу с вами еще кое-что обсудить… — Он снова обвел зал пристальным взором, испытующе вглядываясь в лица. Глаза его полыхали зловещим огнем.

— Речь идет о враге нашего покойного господина Кодзукэноскэ Кире.

При этом имени зал пришел в движение, а Кураноскэ продолжал, словно окутывая всех присутствующих голосом, исполненным глубинной силы:

— В том, что произошло с господином, вина Кодзукэноскэ Киры. То, что сегодня происходит с домом Асано и всеми нами, тоже дело рук Киры. Словами не передать, какое бесчестье тяготеет над нашим господином даже в загробной его обители. Поистине Кира наш злейший враг, и нет ему прощенья. Мы с вами только что поклялись, что готовы принять смерть вослед за господином. Однако чем умирать втуне, не лучше ли добыть голову заклятого врага нашего господина, Кодзукэноскэ Киры, утолив тем самым гневную скорбь князя, чей неотмщенный дух стенает в мире ином, и лишь потом принять смерть? В такой кончине видится мне воплощение благородного пути самурая. А вы как полагаете, милостивые государи? Высказывайтесь, прошу вас.

Самураи, выслушавшие речь Кураноскэ в гробовом молчании, разом всколыхнулись. На лицах, хранивших доселе печать угрюмого спокойствия, проглянула улыбка. Все так или иначе думали о мести, но понимали, что не в силах ничего предпринять поодиночке, и были готовы скорее, следуя кодексу самурайской чести, заодно с товарищами покончить с собой в цитадели. Но если так считает сам командор, и если все сидящие здесь товарищи по оружию решат сплотиться во имя идеи, объединиться в отряд, быть может, цель окажется не столь недостижимой, как казалось? Им хотелось плясать от радости. Они издавали восторженные возгласы, обменивались сияющими взглядами.

Самый старший из собравшихся, Соэмон Хара, взял слово.

— В общем-то я не возражаю. Может, так оно и хорошо было бы, только осуществить нашу месть ох как непросто! Тем более, что нас здесь много, и действовать нужно всем вместе, а если так, вполне может случиться, что кто-нибудь разболтает о нашем заговоре. Оно конечно, сейчас все представляется просто замечательным, но если только просочатся слухи, все наши замыслы обратятся в пыль, и мы сами станем для всех посмешищем. А коли так, может быть, все-таки лучше будет покончить с собой, как уговорились?

Кураноскэ отвечал ясно и четко. «Да, действительно, оттого, что в деле будет участвовать так много людей, осуществить месть труднее, но это не означает, что дело безнадежное. И преодолеть эти трудности в наших силах, если на это направить все свои устремления. Противником же здесь будет не только Кодзукэноскэ Кира. Если, паче чаяния, Кира сам умрет, мы будем мстить его детям», — пояснил он.

Некоторые выражали недоумение, почему в таком случае командор не удержал в зале Катаоку и Исогаи, выступивших против преждевременной «смерти вослед».

Кураноскэ рассмеялся и сказал:

— Эти двое всегда могут к нам присоединиться. Однако всем уже известно, что они дали клятву мстить за смерть господина. Мы же должны сохранить наше сегодняшнее решение в глубочайшей тайне, а потому лучше нам действовать отдельно от Катаоки и Исигаки. Тем не менее нам придется как-то объяснять всем остальным, что решили на сегодняшнем сборе, и тут расхождение в версиях надо полностью исключить. Будем утверждать, что порешили в конечном счете на «смерти вослед».

Самураи высоко оценили замысел Кураноскэ и поклялись свято хранить тайну. Так впервые созрела у ронинов клана Ако решимость мстить.

— Так что все-таки они решили покончить с собой, — сказал, раздвинув сёдзи, ронин, еще стоя на внешней галерее. В комнате двое бородатых вояк попивали сакэ, расположившись по обе стороны от радушной хозяйки, и при этом о чем-то оживленно беседовали. Услышав новость, они только хмыкнули в ответ. Один из собутыльников, прищелкнув языком, бросил:

— Вот дурачье! Да неужто во всем клане, что живет на жалованье в пятьдесят тысяч коку риса, не найдется храбрецов?! Что за незадача!

— Похоже на то. Только между нами, конечно… Как послушаешь здешних людишек, так и понятно становится, что стоящих среди них вовсе нет, — заметил, ухмыльнувшись, вновь прибывший и скрестил руки на груди, погрузившись в невеселое раздумье.

Двое из троих ронинов прибыли из провинции Этиго,[102] третий прежде как будто бы служил в Курумэ, но тоже стал ронином. Все трое, люди решительные и отважные, полагали, что самураи должны помогать друг другу в беде — потому и поспешили в Ако в расчете найти там дело для настоящих мужчин.

— Да, струсили они, это точно! Знал бы раньше, нипочем бы сюда не потащился! Черт знает что такое! Если у нас в стране и дальше будет мир да покой, это что же, все так измельчают?!

— Но хуже всех здешний их начальничек! — резко бросил ронин из Курумэ по имени Дзюдзиро Хараки и, сунув одну руку за отворот кимоно, опустился на циновку.

Хозяйка с розовыми тенями под очаровательными глазками, которые так и шныряли по сторонам, ополоснув водой свою чарку, протянула ее Хараки:

— Прошу прощенья, сейчас распоряжусь насчет ужина для вас.

— Да уж мы и так все время за ваш счет угощаемся…

— Ах, да стоит ли об этом!.. — отмахнулась плутовка. — Так что, значит, верно говорят, что они там в замке решили покончить с собой?

— Я это слышал от самурая, который был на том сборе — стало быть, все так и есть.

— Ох, жалость какая! — воскликнул Иппэй Касивабара из Этиго, с силой сжав предплечье одной руки пальцами другой.

Хозяюшка, встретив его взгляд привычной пленительной улыбкой, хлопнула в ладоши и приказала явившейся на вызов служанке принести поднос с угощеньем для Хараки. Только после того как мужчины опорожнили несколько чарок, она снова вернулась к интересовавшему всех вопросу.

— Я вот что думаю: уж не для отвода ли глаз они говорят, что решились на «смерть вослед»? Не хотят ли они вместо того отомстить заклятому врагу их господина?

— Ну нет! Не может быть!

— Если верить молве, его милость Оиси человек непростой, и никто не знает, что у него на уме. А ведь во всем виноват один Кира — и в смерти князя, и в том, что клан распадется, и в том, что замок у них отберут. Уж он-то все это прекрасно понимает. Нет, если бы было по-иному, то из чувства вассальной верности заявили бы все, что это их замок и они его не отдадут! — с неожиданным пылом заключила хозяйка.

— Не-ет, сдается мне, это уж больно пристрастное суждение, — протянул Касивабара. — А ты что скажешь, Хараки?

— Да ведь и мы тоже так считаем, как она говорит… А ежели так, то, может, они и впрямь для отвода глаз толкуют о самоубийстве, а на самом деле решили по-другому. Если они хотят добыть голову Киры, то, само собой, должны сдать замок без боя. А если у них такого намерения нет, то, значит, просто струсили все.

Это было логично.

Хозяйка, выждав небольшую паузу, опорожнила очередную чарку и, прикинувшись сильно захмелевшей, беззаботно, лениво обронила:

— Ну, тогда вы возьмите да и убейте этого командора.

— Что?! — вскричали разом все трое, и чарки замерли у них в руках.

— Убить командора, Кураноскэ? — сдавленным голосом промолвил Хараки, и трое ронинов посмотрели друг на друга.

— Да нет, это я что-то совсем опьянела, не обращайте внимания, — пролепетала плутовка, отводя пальчиком прядь волос, упавшую на щеку. — Но пускай хоть во хмелю, а я вам по-женски скажу, что так и надо было бы сделать, — продолжала она с очаровательной улыбкой, при этом прикрывая пунцовое нижнее кимоно, мелькнувшее язычком пламени меж раздвинувшихся больше нужного коленей. — Разве не так? Я разве вам раньше советовала, что делать? А сейчас мне как женщине кажется, что выход тут только один… Я уж давно хотела сказать, да все не решалась. Может, конечно, вам, господа, это покажется бредом… Не только коменданта, но и тех трусов-старшин, кто с ним заодно — всех бы разом прикончить! Устроить им кровавую баню! Тогда уж точно все решили бы оборонять замок, а? Ну, вы, наверное, мою женскую болтовню ни в грош не ставите… Может, я и чепуху тут наплела…

Гнетущее безмолвие, повисшее в комнате, словно клубы дыма, первым нарушил Касивабара:

— Да, не знаю, что и сказать… Ты как считаешь, Хараки? Получается у нас как в той поговорке, когда дитя на закорках отцу брод указывает. Как только мы сами, чудаки, до этого не додумались?

— Можно сказать, одним ударом все проблемы и решим. Даже не верится, что мы до этого сами не дошли… Только ведь мы в здешних краях чужаки — оттого нам это дело уразуметь легко, а вот что местные скажут? Согласятся ли они с нами?

— Н-да…

Чарки горячего сакэ остывали на подносе. От напряжения, повисшего в воздухе, у всех перехватывало дыхание.

Итак, убийство, которое должно полностью переменить позицию самураев клана… Конечно, на это необходимо было пойти. Раньше они этого не понимали и уже готовы были прийти в отчаяние, не видя перед собой никаких перспектив, но слова женщины, прозвучавшие как гулкие шаги в горном ущелье, подсказали путь и разом направили их мысли в нужную сторону.

— Но вот что, — снова заговорила хозяйка, — не кажется ли вам, что только вы одни и можете справиться с этим делом?

— Ну, если так рассуждать, то дело не слишком трудное, но ведь надо подумать и о том, как быть дальше, когда мы с Оиси расправимся. Тут имеет смысл вовлечь в наш замысел здешних самураев. Немало есть таких, что недовольны линией, которую проводит командор. Может быть, сделать из них союзников легче, чем нам кажется.

— Вот как? Да только мне думается, что чем меньше людей будет в эти планы посвящено, тем уж, наверное, лучше.

— Оно, конечно, так. Пожалуй, лучше и впрямь нам самим взяться за это дело. Теперь-то, когда господина нет в живых, все ведь стали ронинами. Теперь все равны — что самурайский старшина, что какой-нибудь рядовой пехотинец. Ежели того требует вассальная верность, все дозволено! Так что все в порядке! Мы и нашей компанией вполне можем все провернуть, — уверенно заявил Касивабара, но остальные его не поддержали.

И Хараки, и Мацумура настаивали на том, что к заговору непременно надо привлечь самураев клана, и что для этого есть все возможности.

Хозяйка, похоже, была огорчена, но быстро сдалась:

— Ну что ж, пускай… Только с кем бы вы, господа, ни обсуждали наш план, старайтесь, чтобы все оставалось в строжайшей тайне, а то, неровен час, на себя же накликаете беду…

— Ах, да что я, право, все чепуху болтаю! — обронила она напоследок и, сделав вид, что пьяна в стельку, завалилась в уголке на циновку со словами «Вы уж меня извините!».

Она сразу же закрыла глаза, и вскоре из угла послышалось легкое похрапывание. Однако веки плутовки, похожие на лепестки цветка, чуть подведенные розоватыми тенями, слегка шевелились. Присмотревшись повнимательнее, легко было понять, что она вовсе не спит, а внимательно прислушивается к беседе трех ронинов. Да разве распаленные спорами ронины могли сейчас что-нибудь заметить?!

Касивабара с озабоченным лицом, достав с полки тонкое ночное кимоно, прикрыл им ноги спящей.

Тем временем Паук Дзиндзюро преспокойно обитал в подполье на усадьбе семейства Оиси. Вечером он пробирался под внешнюю веранду и там подслушивал все, о чем хозяин переговаривался с гостями. Приобретенный за долгие годы опыт помогал Пауку на слух довольно точно определять, что делает человек, отделенный от него досками стены или пола. Особо же доверял Дзиндзюро своему чутью. Когда ему казалось: «Такое вполне может быть», обычно так оно и было — он всегда был недалек от истины. Сейчас его чутье работало вовсю и он зачастую делился соображениями с Хаято насчет того, что все-таки намечается: оборона замка, «смерть вослед» или же месть. Чутье подсказывало: вскоре он непременно должен услышать нечто, позволяющее выведать, что стоит за решением командора. Опасения вызывала только та злополучная «купчиха», которая опять могла подстроить какие-нибудь козни, но пока что он уже три дня благополучно жил в подполье, не привлекая внимания никого из обитателей усадьбы.

Ночью, когда все в доме засыпали крепким сном, Дзиндзюро покидал свое убежище и выходил в сад посмотреть на ручей, понюхать цветы, подышать чистым воздухом, которого ему днем так не хватало, и вдоволь побаловаться табачком, отсутствие которого было главной неприятностью в его подпольной жизни.

Однако и Дзиндзюро уже полностью признал, что хозяин усадьбы Оиси — сверх ожиданий грозный противник. Как-никак княжество погибло, а теперь еще предстояло передать властям замок. Такое нелегко пережить, как бы крепок духом ни был человек. В любом случае весь распорядок его повседневной жизни, конечно, должен был бы смешаться и нарушиться. Тем не менее, насколько мог проведать Дзиндзюро, изо дня в день жизнь Кураноскэ протекала согласно непреложным правилам в рамках свято соблюдаемой дисциплины. Можно было подумать, что существование Кураноскэ после всего случившегося почти не отличается от прежней мирной жизни — словно эти трагические события не оказали на него никакого влияния.

На общем сборе как будто бы действительно было принято решение о «смерти вослед». Дзиндзюро чувствовал, что все домашние в усадьбе объяты печалью. Он слышал, как служанки тихонько переговаривались друг с другом и тайком от хозяина плакали. Однако в поведении хозяина и членов его семьи ничего не изменилось. В особенности между Кураноскэ и его женой все было точно так же, как всегда. Старший сын его помалкивал, но младшие дети в отсутствие отца носились по дому и весело играли.

Запасшись терпением, Дзиндзюро продолжал жить в подполье. Пресловутое чутье определенно подсказывало ему: «Здесь что-то не то!»

В конце концов долгожданный случай представился. Чутье не обмануло Паука.

Дело было однажды вечером, когда Дзиндзюро, по обыкновению, забравшись в свое подполье, прислушивался к тому, что творится в доме. Кураноскэ коротал вечер в одиночестве. Открыв библиотеку и выдвинув ящики с документами, он доставал какие-то бумаги и с треском рвал на мелкие клочки — должно быть, разбирался с письмами и прочими документами. Означать это могло только одно: вскоре должно было произойти нечто, для чего требовалось навести порядок в бумагах. Дзиндзюро насторожился и еще пуще навострил уши.

Наконец Кураноскэ вышел во двор и, позвав на подмогу Тикару, принялся жечь сваленные ворохом бумаги. Дзиндзюро из-под веранды были видны только освещенные отблесками огня полы кимоно отца и сына. Отец безмолвствовал, и сын тоже не нарушал молчания. Тикара ворошил костер бамбуковой палкой, кончик которой тоже занялся и теперь мерцал слабым огоньком.

Когда бумаги прогорели, Кураноскэ, поднявшись на веранду, сказал:

— А теперь залей водой хорошенько — видишь, ветер какой. Потом позовешь ко мне Хатискэ.

Тикара сделал все, как было сказано. Дзиндзюро слышал, как во двор вошел пожилой самурай из челядинцев и обратился к хозяину:

— Ваша милость!

— Собирайся завтра поутру в дорогу. Отправишься в Киото. Я напишу письмо, и ты его доставишь по назначению.

— Слушаюсь, ваша милость.

Вот оно! У Дзиндзюро аж дух захватило. Отправляет гонца в столицу… Может, и ничего особенного, но чутье уже подключилось. Предстояло выяснить подробности: куда именно направлен посланец и что содержится в письме. Он надеялся, что теперь наконец-то удастся разгадать тайну, что кроется за непоколебимым спокойствием Кураноскэ.

Встретившись в ту же ночь с Хаято, Дзиндзюро обо всем ему рассказал, поручив проследить, куда отправится гонец, и по возможности прочитать письмо.

— Я бы и сам пошел, да хочу еще понаблюдать за усадьбой, — добавил Паук.

— Ладно, я за ним увяжусь и поведу до Киото, но как, по-вашему, я смогу прочесть это письмо? Могу я прикончить старикашку?

— Ну, такие крайние меры, сударь, позволительны только если уж больше ничего не остается. Насколько возможно, постарайтесь его не спугнуть и остаться незамеченным, чтобы он не догадался, что за ним следят.

На том они и расстались.

Хаято немедленно собрался в путь и занял позицию для наблюдения у ворот замка, выводивших на тракт, где вскоре должен был показаться гонец. Наконец, когда уже забрезжил рассвет, гулко ударил барабан, ворота замка распахнулись и вышел верный Хатискэ, облаченный в дорожное платье.

Город уже просыпался — повсюду чувствовалось утреннее оживление. Хатискэ, выбрав, как видно, сухопутную дорогу, не пошел в сторону порта Ниихама-одзаки, а вместо этого зашагал в противоположном направлении, в сторону Наватэ. Соблюдая дистанцию, Хаято пустился за ним следом. За всеми этими передвижениями, о которых едва ли мог догадаться кто-то посторонний, давно уже с большим вниманием наблюдал один нищий. Проследив за обоими, он ретировался — только затем, чтобы зайти на постоялый двор, где квартировала предприимчивая «купчиха». Там он прошел во внутренний дворик, где его без особого удивления встретила служанка, подметавшая галерею. Служанка поднялась на второй этаж доложить, и вскоре заспанная «купчиха» уже спускалась по лестнице, подметая подолом ступеньки.

— Молодец, хорошо работаешь! — сказала она. — Ну как, было что-нибудь?

— Ага. С подворья командора вышел человек, с виду вроде из челяди кто-то, а за ним, значит, увязался тот самый и стал следить…

— Тот самый?

— Ну тот, молодой, пригожий такой…

— А-а, — проронила женщина и задумалась.

Лучи утреннего солнца все ярче разгорались в свежей зелени литокарпуса. На противоположной стороне дворика служанка с шумом отряхивала пыль с сёдзи. Утро было тихое, безветренное.

«Купчиха» наконец как будто бы на что-то решилась, и кровь слегка прилила к щекам.

— Вот что, сослужи-ка, дружок, службу: отправляйся тотчас же за этим красавцем и глаз с него не спускай, куда бы он ни пошел. Я тут закончу кое-какие дела и тоже за вами поспешу. А ты пока погляди, куда это он собрался, да только не упусти! Вот тебе денег на дорогу.

С этими словами она вручила нищему несколько монет.

— Это тебе от меня за работу. Погоди немного, тут еще кое-что…

Судя по всему, «купчиха» была очень довольна. Пока нищий стоял с несколько ошеломленным видом, она быстро взбежала по лестнице, и, что-то прихватив, тотчас же снова спустилась вниз.

— Ты по дороге оставляй для меня какие-нибудь приметные знаки, чтобы мне вас найти побыстрее. Да вот хоть просто круг рисуй.

В руках у нее была небольшая коробочка с письменными принадлежностями.

— Ну, давай, иди. Смотри там маху не давай! Понял?

Когда нищий вышел за ворота, «купчиха» сказала служанке:

— Приготовь-ка мне ванну, да погорячее. Мне надо будет отлучиться дней на пять. Ты пока что сходи к управляющему и скажи, чтобы счет прислал — рассчитаюсь перед уходом.

Вернувшись к себе, «купчиха» проворно прибрала свои нехитрые пожитки, которые решила оставить до возвращения. Однако кинжал она собиралась взять с собой и теперь, спрятав оружие в дорожном кимоно, положила сверток в нишу токонома. Затем она отодвинула перегородку и заглянула в соседнюю комнату, куда давно уже вселился Касивабара, большой мастер меча и один из ее приверженцев-ронинов, который взялся охранять благодетельницу.

— Касивабара! — позвала женщина, но ронин, пренебрегая своими обязанностями, только блаженно похрапывал, выпростав волосатые ноги из-под ночного кимоно. Женщина озадаченно подняла брови, но затем, должно быть, что-то надумав, вышла на веранду и тихонько задвинула за собой сёдзи. Вернувшись в свою комнату, она присела возле подноса с курительным прибором и взяла чубук.

Утреннее солнце уже пробивалось сквозь бумагу на одной половине сёдзи. Выпуская сизые струйки дыма, женщина погрузилась в мечтательную задумчивость.

Прочитать письмо, лежащее у кого-то за пазухой, да так, чтобы человек этого не заметил, было заданием нелегким.

Что делать?

Шагая по дороге вслед за Хатискэ, слугой из дома Оиси, Хаято обдумывал всевозможные варианты действий. Хатискэ — фамилии Хаято не знал — на вид был дядька крепкий — по крайней мере, ноги у него были мускулистые, как у хорошо тренированного бойца. Большие, слегка навыкате глаза, казалось, могли с первого взгляда распознать злоумышленника.

Первый ночлег у Хатискэ был в Химэдзи, в призамковом городе. Хаято остановился на том же постоялом дворе, но в другом флигеле, так что подобраться к письму было невозможно. На вторую ночь прибыли в Хёго, где Хаято удалось устроиться в соседнюю с его подопечным комнату. Слегка отодвинув фусума, он присматривался, но Хатискэ, вероятно, не расставался с письмом и никогда его не вынимал, так что добыть заветную бумагу, наверное, нелегко было бы и профессиональному дорожному вору.

Дело становилось слишком хлопотным. Куда проще было бы подкараулить старика где-нибудь в безлюдной лощине и хорошенько припугнуть мечом. Сам того, может быть, не подозревая, Дзиндзюро задал очень трудную задачу.

«Ага! Когда он пойдет принимать ванну…» — сообразил Хаято. Однако коварный Хатискэ — должно быть, сознавая, какое важное поручение он выполняет, упорно не желал залезать в ванну ни на четвертый, ни на пятый день пути. Прибыв на постоялый двор, он просил дать ему ушат воды и ограничивался тем, что обтирал пот, слегка приспустив кимоно, — таким образом оставаясь неприступным, как горная крепость. В конце концов Хаято совсем отчаялся и приуныл. Если прикинуть, до Киото оставалось три-четыре дня пути, так что расслабляться было некогда.

«Ну, делать нечего, сегодня или никогда! — решил про себя Хаято, когда утром четвертого дня они покинули городок Нисиномия. Надо будет выбрать безлюдное местечко где-нибудь у берега Мукогавы или на лугу в окрестностях Кандзаки, — размышлял Хаято. Путников в эту пору было немного, а дорога вилась среди пустынных полей, пересекая порой скрытые в густом сосняке пересохшие каменистые русла ручьев.

Хаято вышел загодя на рассвете и, отмахав быстрым шагом некоторое расстояние, присмотрел местечко, которое показалось ему подходящим. Дорога, укрытая со всех сторон низкорослыми ветвистыми соснами, вплотную примыкала к берегу реки. Чуть поодаль в смутном отблеске солнечных лучей, пробивающихся сквозь облака, виднелась дорога: в одну сторону она уходила к Нисиномии, в другую к Осаке.

Ему хотелось надеяться, что Хатискэ прибудет на это место без попутчиков. Хаято затаился в логове под сенью сосновых лап и стал ждать.

Горы Рокко с вершиной Кабуто на переднем плане возвышались в отдалении, укрытые мутноватой дымкой. Вокруг там и сям желтели в траве цветы сурепки. Склады винокурни маячили вдалеке, словно расставленные на доске шашки-сёги.[103]

Ждать пришлось недолго. Вскоре на дороге показался Хатискэ, но не один — почти одновременно с ним появились носильщики с паланкином на плечах. Хаято прищелкнул языком от досады, но надежды на успех не потерял: дальше дорога тоже проходила по безлюдным равнинам, и путников впереди не могло быть слишком много.

Как вдруг — что такое?! Он заметил, что, стоило Хатискэ остановиться передохнуть, как носильщики тоже норовили остановиться и опускали паланкин наземь чуть поодаль. Казалось, кто-то нарочно хочет помешать планам внезапного нападения. При всем том Хаято был не слишком обескуражен вмешательством злополучного паланкина, сочтя это простым совпадением. Однако на следующее утро, когда после ночевки в Итами они снова двинулись в путь, неизвестно откуда взявшийся паланкин снова вынырнул перед ним, то слегка опережая Хатискэ, то слегка отставая. «Вот те на!» — сказал про себя Хаято.

Поравнявшись с паланкином, он попытался заглянуть внутрь, чтобы выяснить, кто там сидит. Однако, вероятно оттого, что его заметили, из паланкина раздался предупредительный укоризненный кашель, а заглянуть внутрь сквозь опущенные занавеси так и не удалось.

Между тем до Киото было уже рукой подать. Этот день наконец должен был принести победу или поражение. Хаято уже начинал нервничать. Справа от дороги сверкали под солнцем воды Ёдогавы. Ласковое весеннее солнце, насколько хватало взора, озаряло равнину, обрамленную дальними гребнями гор. В полях зеленели пшеница и ячмень. Наступала «бамбуковая осень»,[104] и густые бамбуковые рощи, которые во множестве встречались в здешних краях, подставляли солнцу иссохшие ветви — устилая пыльную белесую дорогу палой листвой.

«Полдороги до Ямадзаки» — прочел Хаято на придорожной табличке-указателе и не на шутку встревожился. Он уже приготовился было действовать, но тут снова откуда ни возьмись возникла досадная помеха. Из леса вышли несколько человек, по виду здешние крестьяне, с мушкетами на плечах, и пошли дальше по дороге, громко переговариваясь. Говорили они на замысловатом местном диалекте, так что смысл понять было мудрено, но как будто бы речь шла о диких кабанах или еще каких-то животных, которые потоптали крестьянские поля.

Хаято совсем приуныл. Коль скоро идет охота на кабанов, загонщики, вероятно, разбрелись по всей округе. Стоит только обнажить меч и попытаться приступить к делу, как на крики Хатискэ и носильщиков паланкина тотчас сбегутся люди. Чего доброго, вместо кабана по нему и пальнут из мушкета. Да, было от чего впасть в отчаяние. Но тут Хатискэ, шагавший держа руку за пазухой, неожиданно свернул вправо с большой дороги, по которой шли охотники, на боковую тропку и двинулся дальше по ней. Хаято ринулся за ним по тропинке, что спускалась вдоль пологого склона к берегу Ёдогавы.

Паланкин — хотя его загадочный пассажир, конечно, не мог не заметить этого маневра, — как будто бы остался на главной дороге, продолжая двигаться вперед, и вскоре скрылся из виду. Хатискэ сел в лодку к паромщику, чтобы переправиться через реку, и Хаято поспешно последовал его примеру. Лодка благополучно добралась до противоположного берега и там высадила двоих пассажиров вместе с группой паломников, направлявшихся в святилище Хатимана[105] в Иваси.

Куда собрался Хатискэ, было непонятно. Недоумение обуревало Хаято. Едва ли верный слуга, выполняющий важное поручение господина, решил по дороге отправиться на богомолье в храм Хатимана. Однако Хатискэ и в самом деле стал вместе с остальными паломниками подниматься на гору Отоко. Само собой, Хаято, стараясь оставаться незамеченным, поплелся следом по тропе, уходившей вверх выщербленными каменными ступенями.

В озаренных солнцем ветвях ворковали голуби. Мир и покой царили в горах. Чем выше поднимались путники, тем величественнее разворачивалась внизу панорама долины в проемах меж древесных стволов.

И все же в конце концов Хатискэ так и не дошел до святилища Хатимана. Перед воротами он склонился в благоговейном поклоне, а затем, отделившись от толпы паломников, зашагал куда-то по тропинке мимо главного здания храма.

«Ага!» — с невольным удовлетворением вздохнул Хаято, прячась за деревьями и не спуская глаз с территории святилища.

Тем временем Хатискэ с заветным письмом за пазухой уже входил в Большой Западный жилой корпус храма Хатимана. Здесь когда-то обитал прадед Кураноскэ, Садакацу Оиси, и с тех пор уже несколько поколений настоятелей храма все были из рода Оиси. Умерший три-четыре года назад преподобный Сэнтэй доводился Кураноскэ младшим братом, а сейчас его сын Сёсан усердно служил здесь во славу Хатимана. Письмо Кураноскэ и предназначалось его племяннику Сёсану.

По каменным плитам, утопленным в зеленом мху, Хатискэ подошел к дому, ступил на камень у порога и поднялся в прихожую. В темной глубине потускневшей от времени низкой серебряной ширмочки у входа слабо светилось отражение зеленой листвы садовых деревьев.

— Прощенья просим! — позвал Хатискэ.

Ответа не последовало. По всему чувствовалось, что в доме людей нет.

— Прощенья просим! — позвал он еще громче и прислушался.

В горах, окутанных влажными испарениями, по-прежнему было тихо, только откуда-то доносились мерные приглушенные удары: кон-кон-кон… «Колют дрова», — догадался Хатискэ. Звуки доносились с заднего дворика. Туда он и решил заглянуть. Пройдя по каменной дорожке через сад, осененный пышными белыми соцветьями уцуги,[106] он вышел к озаренному солнцем поросшему криптомериями уступу горы, который переходил в крутой склон. Здесь на маленькой площадке над обрывом какой-то человек, с виду монах или священник,[107] засучив рукава, усердно колол дрова.

Формой ладных округлых плеч он немного напоминал Кураноскэ. Это и был настоятель Сёсан.

— О! Кого я вижу! — промолвил он, положив топор и выпрямившись.

— Не думал, не гадал! Сегодня как раз все разошлись, никого нет. Ну, заходи. Как там дядюшка, здоров ли? Эх, вот ведь какие дела творятся… Я уж тут так за него тревожусь, право! — бодро приветствовал посланца Сёсан, утирая пот с пышущего здоровьем лица. Он ополоснул руки ключевой водой из бамбукового желоба, приделанного к утесу.

— Прошлой ночью, значит, ты в Итами останавливался. Так стало быть, дядюшка пребывает в добром здравии? Что? Письмо от него? Вот как? Ну-ну… Ноги можешь здесь помыть, тапочки я сейчас принесу, и пойдем в дом.

Ключевая вода была холодная и пробирала до костей. Когда зашли в комнату, хозяин усадил Хатискэ у очага:

— Ну вот, пока обогрейся здесь, — сказал он, собственноручно наливая гостю чаю.

Спросив, не голоден ли посыльный, и услышав отрицательный ответ, Сёсан пообещал, что вскоре вернется кто-нибудь из братии и тогда уж спроворит поесть.

Хатискэ достал письмо и передал настоятелю. Тот сел поудобнее, разрезал конверт и погрузился в чтение. На улице темнело — заходящее солнце окрашивало багряной зарей криптомерии в горах и уже ненароком заглядывало в келью. Угли в очаге покрылись белой золой, а бульканье воды в котелке, казалось, усугубляло тишину в пустынной, удаленной от мира обители. Хатискэ невольно сравнивал ту жизнь, которую влачит в расцвете лет этот священник, с жизнью его дяди и своего господина. Племянник жил уединенно и мирно в этом благословенном краю на лоне природы, меж тем как дядя, Кураноскэ, был весь в мирских делах и заботах. Тем не менее, становилось очевидно, что, помимо кровного родства, их объединяет нечто неизмеримо более существенное.

Сёсан безмолвствовал. Его широкий лоб, делавший служителя Хатимана еще более похожим на Кураноскэ, избороздили мелкие морщины. Настоятель усердно вчитывался в письмо.

Да полно, неужто письмо и впрямь было адресовано духовному лицу? Подглядывавший сквозь щель Хаято не мог удержаться от легкого вздоха разочарования. Похоже, на сей раз Дзиндзюро оплошал — его знаменитое чутье подвело Паука. Однако, если уж пришлось с такими трудностями сюда добираться, то надо по крайней мере выяснить содержание чертова письма, — подумал Хаято и решил выжидать удобного случая.

Вскоре ночь окутала горы, поднявшись от подножья, и священник затеплил огонь в светильнике. Аппетитный дух, смешиваясь с дымком, потянулся над криптомериями по склону, уплывая куда-то вниз, в темную долину. Послушники что-то варили на ужин. Хатискэ, вероятно, решив остаться на ночлег в храме, никуда не торопился. Тем временем настоятель, опустившись на колени за столиком для письма, водил кистью по бумаге, сочиняя послание, которое назавтра должно было отправиться с нарочным в Ако. Рядом на столике лежало письмо от Кураноскэ, придавленное прессом для бумаги.

Хаято выбрался из своего убежища, когда Сёсан отправился принимать ванну. Вознаграждение за пять дней тяжких трудов пришло слишком просто. Проскользнув в комнату, он схватил письмо, выскочил наружу, сдерживая бешеное биение сердца и успокоился только очутившись с письмом в руках под фонарем в храмовой рощице. Пока он просматривал письмо, горы вокруг скрылись в кромешном мраке. Слышался лишь гул ветра, летящего над дальними темными вершинами. Сосредоточенно водя пальцем от строки к строке, Хаято в неверном, колеблющемся свете фонаря читал письмо Кураноскэ.

«Прошу прощенья за небрежность сего послания, писанного второпях. Вам, должно быть, уже известно о случившемся, но, в добавление, могу сообщить, что все члены нашего клана потрясены до глубины души. Прошу любезно выслушать мои соображения. Всем нам надо теперь искать где-то пристанища в чужих краях, а куда идти, неведомо, что бесконечно томит и терзает сердца. Не найдется ли приюта где-нибудь в Окадзаки или в Ямасине для четырнадцати-пятнадцати бывших наших самураев разных чинов и рангов? Пожалуйста, не опасайтесь, что ронины на постое будут вести себя дурно оттого, что не знакомы с нравами и обычаями Камигаты. Вот и вся моя просьба. Может быть, найдется для них место где-нибудь в окрестностях Фусими или Оцу, а также где-нибудь неподалеку от Вашего храма? Убедительно прошу внять сей просьбе».

Под письмом стояла подпись и красовалась витиеватая личная печать.

Читая письмо, Хаято чуть не плясал от радости, что смог завладеть этой бумагой, но в то же время мучился многими вопросами:

Оборона замка? — Вранье!

Смерть вослед за господином? — Вранье!

Зачем же люди, собирающиеся лечь костьми на стенах замка или покончить с собой, будут просить подыскать для них жилье? Четырнадцать-пятнадцать человек разных чинов и званий… Должно быть, как и подозревал Хёбу Тисака, они задумали месть, но это отдельный разговор, а сейчас ясно одно: ронины в Ако решили сдать замок без боя. Письмо служит тому подтверждением.

Вытащив лист бумаги и раскрыв письменный прибор, Хаято начал быстро переписывать текст. Закончив, он снова подкрался к Большому Западному корпусу и заглянул в келью настоятеля. Она была пуста — хозяин еще не вернулся. Издалека доносился его громкий голос — Сёсан с кем-то разговаривал около кухни. Хаято быстро положил письмо на прежнее место, придавил пресс-папье и, выскользнув из кельи, припустился вниз по тропе, которая нынче вечером привела его к храму. Он ощущал необычайную легкость и в ногах, и на сердце.

Однако же не все у него обстояло так замечательно, как могло показаться. Хаято и не догадывался, что пресловутая настырная дама следовала за ним от самого Ако и теперь уже давно наблюдала за его действиями, притаившись в тени деревьев.

Хаято решил наутро плыть на пассажирской лодке из Ёдо до Осаки, а пока что выбрал для ночлега самый большой постоялый двор в здешних краях. Здесь, по счастью, была новая чистая купальня — и он под руководством служанки с удовольствием проследовал прямиком в горячую баню. Некоторое время спустя, выпив немного сакэ, Хаято растянулся на футоне и стал подводить итоги.

Итак, большой успех! То-то обрадуется Паук Дзиндзюро, когда он ему все расскажет по возвращении. Нет, небось, будет похваляться, что ему чутье все подсказало. Но тут сколько ни тянись, все попусту — не его заслуга! Да, повезло — урожай богатый… Копия письма Кураноскэ лежит у него под матрасом. Только он сейчас владеет тайными планами ронинов из Ако, к которым приковано внимание всей страны… Так что же, собираются они все-таки мстить или нет? Да разве не бессмысленно даже помышлять о таком?! Неужто найдутся люди, способные всерьез думать о какой-то мести? Ако ведь сущее захолустье. Ну, и что они будут делать, если даже добудут голову Киры? Ну, народ им поаплодирует, а дальше? Во все времена народ слепо превозносил героев. Но все равно, сколько бы почестей им ни выпало, это будет всего лишь скверный спектакль. Нет, людям вообще такое поведение не свойственно. Ну, сколько они будут жить этими надуманными проблемами? Может быть, когда получаешь твердое жалованье и ни в чем не испытываешь недостатка, еще и можно всерьез помышлять о такой чепухе, но уж коли стал ронином, приходится день и ночь думать только о том, как добыть пропитание. Тут уж не до разговоров о том, как отомстить врагу. День изо дня перед тобой одна насущная необходимость — прокормиться, да и кроме этого забот хватает. Если найдется такой герой, что все насущные заботы отбросит и будет лишь лелеять мечту о мести, это уж будет не человек, а божество какое-то. Да и то, пожалуй, не слишком нормальное божество…

Хаято был очень доволен. В общем-то он не считал, что Хёбу Тисака, командор клана Уэсуги, ошибался, подозревая, что ронины в Ако вынашивают план мести. Такой план, вероятно, существует. Однако это всего-навсего план, родившийся из эмоционального порыва, а потому никакой реальной опасности не представляющий. Конечно, господина заставили сделать сэппуку, замок отбирают — такой разворот событий, естественно, не мог не повлиять на людей, которые в одно прекрасное утро обнаружили, что они все потеряли. И вот они мечутся в полном смятении, ищут какую-то опору посреди зыбей. Но между любым планом мести и его осуществлением лежит глубокая пропасть. Теперь, когда все самураи клана стали ронинами, не пройдет и полугода, как уклад их жизни полностью переменится, а вместе с ним, само собой, изменятся помыслы и чувства, так что вся нынешняя запальчивость отойдет в область сновидений из прошлого. Будут только вспоминать: «Да-да, кажется, были такие разговоры…»

Кураноскэ Оиси, конечно, личность незаурядная. Что, если он заранее учел все эти человеческие слабости и составил свой план таким образом, чтобы их нейтрализовать?.. Да нет, чтобы командор какого-то захудалого клана вроде Ако — и оказался способным на столь изощренный психологический ход? Едва ли человек, получивший за прямолинейность и незамысловатость прозвище «светильник в ясный день», вообще может хоть сколько-нибудь разбираться в психологии. А если принять эти обстоятельства во внимание, то получается, что все бестолковые планы мести с самого начала обречены.

Что же они все-таки будут делать? Ну, поживем — увидим.

В комнате было зябко. Постоялый двор, похоже, был почти пуст. Хотя время было еще не такое уж позднее, голосов постояльцев совсем не было слышно. Может быть, все уже легли спать? Хаято уже закрыл глаза, собираясь отойти ко сну, как вдруг послышался легкий шорох, будто мышь пробежала по потолку. Недовольный, что ему мешают спать, он сквозь дрему припомнил, как только что кто-то не то во сне, не то наяву будто бы пошарил у него под изголовьем и тут же выскользнул из комнаты. С трудом он разлепил веки…

«Нет, конечно, то было во сне», — лениво подумал Хаято, но, вспомнив о засунутых под матрас деньгах, живо приподнялся на постели. Что с деньгами? С той стороны, куда приходилось изголовье футона, сёдзи действительно были приоткрыты. Хаято вскочил, наполовину скатал футон и увидел, что кошель с деньгами на месте, зато драгоценная копия секретного письма, добытая с таким трудом, исчезла. Он был ошеломлен.

Кто мог это сделать? Не может быть, чтобы какой-то обычный воришка — ведь кошелек, лежавший рядом, остался нетронут.

«Неужели та самая дама?» — вдруг осенило его. Но как можно в такое поверить? Ведь дамочка все еще пребывает в Ако… Или нет?

— Может быть, она все время шла по пятам? — невольно воскликнул про себя Хаято. Ему вспомнился паланкин на дороге, который то ли случайно, то ли умышленно все время чинил помехи и оказывался рядом, чуть только он собирался приступить к делу. Если поразмыслить хорошенько, то кашель, который слышался из паланкина, принадлежал скорее женщине, а не мужчине, хотя голос был довольно низкий.

— Опять эта паршивка! — подумал он, сжимая кулаки.

Зачем ей это понадобилось, Хаято не знал, но ведь уже который раз! Настырная особа становилась просто невыносима. Как он гордился собой еще совсем недавно, перед сном — и надо же, такой позор!

«Воры! Вставайте, люди добрые!» — истошно завопил Хаято, вылетев в коридор и начисто позабыв, что тем самым нарушает маскировку. Все, кто был на постоялом дворе — от заспанных служанок до самого хозяина — прибежали на крик.

Входная внешняя дверь оказалась, как положено, заперта на замок.

— А постояльцы? Много их у вас?

— Да нет, со вчерашнего дня только ваша милость да еще одна особа, с виду на служанку из приличного дома похожа…

Ага!

— Ну-ка, проведите меня в ее комнату! Что еще за дама?

Видя, что молодой человек с мечом за поясом явно подозревает гостью в воровстве, хозяин пришел в замешательство.

— Да что вы, — затянул он, — такая смирная, порядочная особа… Нет, сударь, не мог я ошибиться…

— Ну, это уж я сам посмотрю, что она за птица. Ну-ка, веди меня к ней! Ничего плохого я ей не сделаю — взгляну только, и все.

— Так ведь ночь на дворе, сударь… — вздохнул хозяин, но покорно зашлепал по коридору в нужном направлении.

Хаято по всему чувствовал, что сейчас встретится с той самой злокозненной особой, и потому не унывал в надежде наконец-то с ней посчитаться.

— Послушай-ка, хозяин, ты пошел бы сперва сам удостовериться. Небось, дамочки давно уж след простыл, — заметил он на всякий случай.

— Нет-с, изволит быть у себя. Управляющий уже ходил только что, проверял.

Хозяин не врал. Управляющий и в самом деле только что подошел из дальнего конца коридора и теперь стоял рядом, потирая руки. К тому же он принес удивительное для Хаято известие:

— Эта… ну, дамочка… она у себя. Велела передать, что, если у вас, сударь, что-то пропало, то, наверное, и настроение теперь скверное… Так ежели вы не сочтете за труд зайти, она вам эту вещицу вроде бы сейчас и предъявит… Так она и сказала.

Хозяин обиженно надулся, будто говоря: «Вот видите!» Конечно, в этой постоялице и по манере разговора сразу видать порядочную — могла бы ведь сказать, что ей вся эта кутерьма действует на нервы, и отказаться.

Хаято, выслушав управляющего, не знал, верить или нет его словам, но тем не менее решил от своего намерения не отступать и потребовал:

— А ну, ведите меня к ней в номер!

При молчаливом неодобрении всех собравшихся он проследовал за управляющим. Завернув за угол, они дошли по галерее до самого последнего номера. Только в этой комнате сёдзи были подсвечены фонарем, и чувствовалось, что внутри кто-то есть.

— Прощенья просим за беспокойство! — робко промолвил управляющий, преклоняя колени на галерее перед входом, и, чуть выждав, отодвинул створку сёдзи.

Письмена в золе

— Да-да, — послышался из комнаты безмятежный приветливый ответ.

Заслышав хорошо знакомый голос, Хаято тут же припомнил все коварные происки плутовки и, набычившись, невольно сжал кулаки. Однако прежде чем войти, он взял себя в руки, придал лицу независимое выражение и решительно шагнул в комнату. «Небось уже спрятала куда-нибудь добычу, а теперь вот хочет со мной встретиться, чтобы подразнить — мол, попробуй-ка найди!» — думал он при этом.

— Ба! — воскликнула плутовка, с наигранным удивлением воззрившись на посетителя, — неужто вы, господин Хотта? Надо же! Вот ведь, в каком месте довелось встретиться!

Хаято молчал, враждебно глядя исподлобья, но плутовка смотрела на него невинными глазками, делая вид, что и впрямь донельзя удивлена таким приятным совпадением, не обнаруживая ни малейшего смущения и ловко играя перед управляющим свою роль.

— Знаете, господин управляющий, я ведь с давних пор пытаюсь снискать расположение этого господина. Ну, разве это не чудесное стечение обстоятельств?

Управляющий недоуменно переводил взгляд с одного постояльца на другого:

— Гм, ну, коли так… Что ж, тогда, значит, и мы можем особо не тревожиться…

— Что же вы стоите, господин Хотта? — продолжала плутовка. — Присаживайтесь, пожалуйста. А вы, господин управляющий, можете идти.

— Гм, гм… Ежели что понадобится, вы хлопните в ладоши. Время-то уже к утру — вон, хозяйки обычно в это время встают, — потирая руки, сказал управляющий. — Так что, сударь, насчет того, что эта дамочка вас обокрала…

— А-а! — кивнула плутовка, подавив смешок. — Вы только эти слухи не разносите, очень вас прошу.

— Да ведь нам-то что… Коли вы просите, так и нам оно куда спокойней…

— Вот и хорошо.

— Но позвольте! — обескураженно воскликнул Хаято.

Управляющий, уже было задвинувший за собой сёдзи, удивленно поднял на него глаза.

— Я так не согласен! — продолжал Хаято с детской обидой в голосе. — Во первых, я не припомню, чтобы эта дама пыталась снискать мое расположение. И вообще, любезный, давайте действовать как договаривались: мы сейчас с вашей помощью осмотрим ее вещи, а уж там можно и откланяться.

— Гм… — крякнул управляющий, снова непроизвольно посмотрев по очереди на обоих.

Но плутовка на это невозмутимо возразила:

— Господин Хотта, полноте, что уж вы меня позорите?!

Упрек звучал так серьезно и убедительно, что Хаято смешался и оглянулся на управляющего, будто хотел сказать: «Да проваливай поскорее! Надоел!»

— Ладно! — грубовато бросил он.

Управляющий, который чувствовал себя не в своей тарелке, решив, как видно, что старые знакомые все же нашли общий язык, только и мог вымолвить:

— Ну-ну, коли так, то я пойду, пожалуй.

На том он и распрощался, задвинув за собой сёдзи.

— Да уж, коли так… — проворковала плутовка, когда управляющий еще стоял по ту сторону сёдзи, — словно задавшись целью обворожить юного гостя.

При этом она искоса взглянула на Хаято, обескураженного и обозленного, который явно вторгся сюда с недобрыми намерениями.

— Вы на меня сердитесь? Ну, потерпите немножко. Я все верну.

Что такое? Дама пошарила белой холеной ручкой за пазухой перетянутого поясом кимоно, и на циновку упала похищенная бумага — та самая копия секретного письма. Ошарашенный Хаято застыл, как вкопанный, и только пялил глаза, не пытаясь даже завладеть заветным письмом.

— Да сядьте вы наконец! Сколько можно уговаривать!

— Зачем же вы его взяли?! — наконец пришел в себя Хаято.

Женщина легонько отмахнулась рукой от этого вопроса, словно отгоняя дымок. Она с ласковым упреком взглянула на юношу, будто порицая его за то, что напрасно повысил на нее голос. Затем тихонько встала и, приотворив сёдзи, выглянула на галерею удостовериться, что рядом никого нет. Снова задвинув створки сёдзи, она сказала:

— Господин Хотта, мы, наверное, можем поговорить и сидя.

Однако Хаято не спешил откликнуться на приглашение — наоборот, он, казалось, еще больше разозлился. Видя это, чаровница, взмахнув рукавами, приподнялась, уцепилась за рукав упрямца и повисла у него на плече, словно гроздь глицинии, потянув его книзу:

— Да садитесь же наконец! Просто капризное дитя, да и только! — шепнула она, обдав ухо юноши горячим дыханием.

Сопротивляться далее было бесполезно, и Хаято в конце концов уступил.

— Ну, я слушаю, — сказал он с суровым видом.

— Да-да, сейчас все расскажу, — плутовка дотянулась до трубочки-кисэру и теперь поигрывала мундштуком, перекатывая его в тонких изящных пальчиках.

— Я ведь это не со зла, — продолжала она. — Давно уже собираюсь с вами потолковать без суеты и спешки. Так что на сей раз я, можно сказать, просто решила создать подходящий предлог для беседы. А ведь вы, сударь, тогда, вечером, — ну, помните, — ужас как меня напугали. Я тогда так скатилась с лестницы, что до сих пор спина болит.

Положив на минуту чубук, она потерла поясницу.

— Сами виноваты! А что, по-вашему, мне оставалось, когда вы с нами так? Нет, все-таки почему вы к нам привязались, а? Сколько еще вы будете нам палки в колеса ставить?

— Вы, значит, еще не поняли?

Глаза плутовки смеялись. Из-за пазухи, откуда только что была извлечена копия секретного письма, она достала еще одну бумагу и передала гостю.

— Взгляните.

Хаято прочитал на первой страничке сложенного гармошкой письма адрес, выведенный плавным женским почерком: «Эдо, Сироганэ, усадьба его светлости Уэсуги, господину Тисаке».

— Тисака… Его… его милости Хёбу Тисаке?!.. — воскликнул Хаято, невольно заикаясь.

Заглянув в конец послания, он увидел там название пресловутого постоялого двора под литокарпусом и подпись «Осэн», что означало «святой отшельник», но в данном случае, вероятно, должно было заменять незнакомке настоящее имя.

— Так что я вам не враг, а друг, — чуть слышно вымолвила женщина.

Об этом Хаято и сам уже догадался. Однако… Однако он никак не мог взять в толк, почему же тогда коварная незнакомка постоянно чинила помехи их миссии? И ронинов она настропалила, и Кинсукэ Лупоглаза выдала на муки. Потом послала письмо Кураноскэ, донесла ему о планах Хаято и Дзиндзюро, которые собрались пробраться в замок… И при этом еще называет себя их другом!.. Выходит, она тоже шпион, которого Хёбу Тисака заслал в Ако.

— Давайте забудем все плохое, что между нами было. Поймите, я ведь все это делала не по злому умыслу. Просто так надо было для дела — иначе не удалось бы выведать, что там, в Ако, у ронинов на уме. Зато теперь я у них пользуюсь доверием. Еще каким! — улыбнулась она. — Так что спасибо вам и простите меня, пожалуйста. Я надеялась, что с такими молодцами, как вы, сударь, и ваш дружок Дзиндзюро, все равно ничего не случится, а мне от того была большая польза. Ну, а вы всерьез рассердились, хотели меня убить…

С виду женщина была вполне спокойна, смотрела безмятежным взором. Теперь, когда он наконец стал понимать подоплеку событий, Хаято, у которого вначале было ощущение, будто его морочит лиса-оборотень, наконец стало что-то проясняться в голове. Положение его было весьма комичным: выходило, что весь сыр-бор разгорелся по пустякам? Однако мрачное настроение незаметно развеялось. Чтобы хоть как-то утешиться в этой плачевной ситуации, Хаято в красках представил себе, как он будет рассказывать обо всем Дзиндзюро.

— Ну и удивили же вы меня! — заметил он.

— Вы уж меня извините. Только что от его милости Тисаки пришло указание действовать с вами заодно.

Тут Осэн наклонилась к Хаято и тихо спросила:

— Я ведь еще даже не посмотрела, что там в письме Кураноскэ? Есть что-нибудь интересное для нас?

Хаято уже испытывал к новой напарнице некое чувство товарищества, поэтому впервые рассказал без утайки все, что было написано в письме.

Осэн низко склонила голову в раздумье и сказала:

— Я подозревала что-то в этом роде. Насчет «смерти вослед» — это они придумали для отвода глаз. Я верить не верила, но толком не понимала… Ну вот и решила, что Кураноскэ… Ну, что он хочет собрать побольше народа из тех, кто жаждет крови, и нанести удар с другой стороны… Так вон оно что! Значит, замок они собираются сдать, а сами уйдут из Ако, рассыпятся по стране…

Наблюдая за Осэн, которая сидела положив обе руки на одно колено, увлеченно строя свои умозаключения, Хаято не мог не признать, что перед ним поистине незаурядная женщина.

— Прошу прощенья, но хотелось бы знать, как вы… с его милостью Тисакой?..

Он хотел спросить, что, собственно, связывает Осэн с командором клана Уэсуги. Собеседница многозначительно улыбнулась в ответ с присущим ей обаянием:

— Оставляю вам догадываться о том, что нас с ним связывает. Могу только сказать, что я ему многим обязана и ради этого человека готова, если надо, рискнуть жизнью.

— Вот как? Значит, вы давно знакомы?

— Да, пожалуй, уже года три будет.

Три года — совсем не малый срок. Хотя по дороге в Ако он и слышал, что Осэн разбойница, но… не слишком ли странная связь между разбойницей и командором могущественного клана? А может быть, загадочный и непредсказуемый Тисака просто прикармливает таких, как Осэн, словно бродячих кошек, чтобы в нужную минуту использовать их для дела? Что же, ведь есть своя тайная охранная и сыскная служба у сёгунов. А уж такой интриган-царедворец, как Янагисава, по слухам, и вовсе содержит целый штат специалистов, поднаторевших в искусстве шпионажа ниндзюцу — на них только и опирается. Если учесть все это, и в данном случае с Осэн вполне может быть так же.

Припоминая, как держался Хёбу Тисака, когда Хэйсити Кобаяси привел его в усадьбу, Хаято взглянул на Осэн.

— А что, наверное, кроме нас с вами, в Ако есть и другие его лазутчики? — открыто задал он давно наболевший вопрос.

— Есть, — словно эхо, внятно ответила Осэн. — Только ни я сама и никто другой понятия не имеем, кто там еще есть и чем именно занимается. Но…

Она стрельнула глазами из-под полуприкрытых век на копию письма Кураноскэ.

— Но я не думаю, что кому-нибудь еще удалось разжиться такой добычей. Вот уж действительно повезло. Право, даже завидно. Однако я вас тоже кое-чем могу удивить — такое покажу!..

— В связи с замком?

— Ох, нет, это я сболтнула лишнее. Так, сорвалось с языка, — засмеялась Осэн, словно обволакивая Хаято своим манящим взором.

Тем временем в Эдо, в подворье Уэсуги, что в Сироганэ, Хёбу Тисака сидел с гостем у жаровни-хибати.[108] Как обычно бывает в дождливый сезон, ливень не прекращался уже дня три. В округе было много деревьев, которые затеняли дом, отчего стены и соломенные циновки еще более пропитывались сыростью. Похоже, сырость раздражала хозяина. Нынче с утра он постарался всыпать побольше угля в жаровню, чтобы хорошенько просушить помещение. Посидеть у жаровни собрались только сегодня — в виде исключения. Хёбу молча палочкой чертил на золе письмена, а гость внимательно следил и кивал, когда в горшке появлялся очередной иероглиф.

— Ну, все понял? — требовательно бросил Хёбу, кончив писать.

— Так точно.

Гость склонил голову в учтивом поклоне. Одежда на нем была ветхая и рваная, но по манерам можно было признать в госте человека отважного и незаурядного.

Покосившись на серое небо, просвечивающее за стекающими со стрех дождевыми струями, Хёбу чуть слышно пробормотал:

— Вот ведь зарядил…

Эти упавшие в никуда слова косвенно были связаны со следующим вопросом, обращенным к гостю:

— Когда отправляешься?

— Да сегодня вечером.

— Дело важное. Ты уж постарайся там, — вымолвил Хёбу с такой теплотой в голосе, будто хотел похлопать гостя по плечу.

Когда гость ушел, Хёбу наведался в отхожее место, а на обратном пути зашел в баню. Там уже топили, готовя ванну-фуро, и в лицо ему пахнуло паром, смешанным с древесным ароматом. На крышке ванны дремали, свернувшись клубочком, три кошки, неизвестно когда пробравшиеся сюда. Заслышав шаги, они приоткрыли глаза и посмотрели на хозяина. Заметив, что крышка ванны в одном месте слегка отогнулась, Хёбу нагнулся и поправил ее. Потом почесал брюхо одной из кошек, которая блаженно раскинула лапы, перевернувшись на спину.

— Ну, хорошо, небось, тебе? — обратился он к кошке, будто к человеку.

Та широко зевнула в блаженной истоме. Дождь мерно барабанил по крыше. В бане было жарко. Хёбу, почесывая пальцами мягкую шерстку, сам от удовольствия прищурился, но в это время в голове его, должно быть, метались, словно взметенные порывом ветра, тревожные мысли, и зрачки беспокойно перебегали с места на место. Во дворе раскачивались под дождем отяжелевшие от влаги кроны деревьев и слышался монотонный звук бьющих о землю капель.

Увидев, что кошка снова уснула, свернувшись клубком, Хёбу убрал руку. Выходя из бани, он тихонько отворил дверь. Направляясь к себе в комнату, вышел в коридор и там столкнулся с самураем, который его разыскивал.

— Пожаловал господин Мацубара.

— Мацубара? — переспросил Хёбу, сдвинув брови.

Татию Мацубара был доверенным порученцем Кодзукэноскэ Киры.

— Скажи, пусть подождет! — сухо сказал Хёбу.

Не оборачиваясь, он прошел к себе в комнату, присел к хибати и снова взял палочку для перемешивания углей. Сам процесс письма на золе его успокаивал. Он что-то писал, стирал, снова записывал то, что приходило в голову, словно студент в классе перед исписанной доской, упорно доискивающийся решения задачи. От тяжких раздумий на лбу его, склоненном к жаровне, выступили глубокие морщины, лицо омрачилось.

Тем временем Татию Мацубара ждал хозяина посреди просторной пустой гостиной.

— Извините, что задержался, — сказал Хёбу, появляясь наконец в гостиной после того, как достаточно долго продержал гостя в ожидании.

Опустившись на татами, он хлопнул в ладоши и велел молодому прислужнику-самураю принести горячего чаю.

— Льет как из ведра!

— Да уж… — согласился гость, слегка приподнявшись на коленях. Похоже было на то, что у него срочный разговор.

— Тут у нас не то что в центре города. Дороги ни к черту не годятся, так что ежели дождь зарядит дня на три, то потом еще дней пять по улице не пройдешь!

Сделав это глубокомысленное замечание, Хёбу предложил гостю чаю, который как раз только что принесли.

Татию взял чашку в ладони, но при этом явно не мог усидеть на месте и все порывался прервать разглагольствования хозяина.

— Что его светлость? Здоров ли?

— Благодарствуем. Вот как раз сегодня они просили меня к вам наведаться и узнать, как там…

— А-а!

— Его светлость беспокоятся, требуют выяснить обстановку.

— Это где же — «там»? — переспросил Хёбу и уточнил: — Обстановку в Ако, что ли?

— Да, ну, вообще… В смысле, сдадут все-таки замок или будут оборонять?

— А-а… Тут ясности нет, так что сколько ни пытайте, все равно я ответить затрудняюсь. Только это вас тревожить не должно.

— Но как же… Его светлость, когда будет слушать мой доклад, наверняка станет выспрашивать подробности. Он был чрезвычайно обеспокоен, не замышляют ли они там мести. Каждый раз, как заходит об этом разговор, его светлость говорит, что тут затронуты интересы всего нашего клана, и тут уж только на вас остается уповать…

— Знаю, знаю, — кивнул Хёбу. — Но тут не все так просто — мы ведь имеем дело с другим кланом. Мы не сможем составить правильного представления о том, что происходит в Ако, если не понаблюдаем некоторое время за развитием событий. Сегодня, во всяком случае, мои сведения не подтверждают слухов о том, что они решили все как один пасть на стенах замка. Однако даже если они заявят о своем решении сдать замок, не стоит, наверное, так уж беспокоиться по поводу возможной мести. Народ ведь нынче измельчал — самураи уже не те, что были лет двадцать-тридцать тому назад. Тем более, наказание было определено по высочайшему повелению… Думаю, не стоит принимать все это близко к сердцу. Даже если у них там в толпе и найдется двое-трое готовых пойти на крайности, что они могут вам сделать, какие-то несчастные ронины? Нет, если пойдет шум да звон насчет предполагаемых планов мести, над вами же народ и будет смеяться.

— Да, но его светлость…

— Вам, людям из ближайшего окружения его светлости, не следует выносить скоропалительных суждений о таких вещах. Вам надо его успокоить, ободрить. Мы тут, конечно, постараемся разведать все, что можно, однако пока толком не видать, что там творится в горах и что на море.

— Оно, конечно, так…

В сущности сам Татию, как и Кира, явно побаивался слишком быстрого и неожиданного развития событий. Хёбу с неудовольствием отметил про себя этот факт. Татию умолк. Хёбу некоторое время наблюдал за ним холодным взором, затем, отвернувшись в сторону, медленно промолвил, словно нанося последний удар:

— Надеюсь, мы договорились. Главное — не поднимать шума. Хуже не придумаешь, если люди, к делу прямо не причастные, будут раздувать эту проблему. Вот вы, прошу прощенья, — если бы вы поменялись местами с ронинами из Ако, стали бы вы строить теперь планы мести?

Татию, смешавшись, кисло улыбнулся. Нет уж, едва ли такое возможно — это последнее, о чем он мог бы помыслить в сей земной юдоли.

Хёбу, подавив невольную улыбку, ощутил в душе глубокое презрение к своему собеседнику. Неужели этот трус не понимает, что позорит себя перед ним, Хёбу Тисакой?

В эту минуту явился юный самурай и вручил Хёбу секретное донесение от Хаято. В него была вложена пресловутая копия письма Кураноскэ. Извинившись перед гостем, Хёбу прервал беседу и внимательно дважды прочитал сначала послание от Хаято, а затем и письмо Кураноскэ. Он тоже счел, что, если замок будет сдан без боя, это свидетельствует только о наличии плана мести у ронинов из Ако. Хёбу предвидел такой вариант и раньше, так что теперь в душе у него шевельнулось чувство: «Ну, вот оно!»

Татию Мацубара не сводил подозрительного испытующего взора с хозяина, будто пытаясь по лицу его догадаться, что за письмо тот читает. Однако ничего особенного увидеть ему не довелось: Хёбу невозмутимо прочитал оба письма и, как ни в чем не бывало скатывая их в трубку, вновь с приветливой улыбкой обратился к гостю:

— Конечно, если бы ваш господин погиб по чьей-то вине, вы бы, наверное, стали думать о мести. Однако в данном случае, поскольку приказ о наказании исходил от самого повелителя, помышлять о мести было бы равносильно намерению обратить меч против высшей власти, против самого сёгуна. А это уже бунт! Самураи, состоящие на службе, к такому заговору не примкнут. Так ведь? Вы что же, думаете, что ронины из Ако, ни на какой регулярной службе не состоящие, на что-то такое способны?.. — словно рассуждая про себя, спокойно заметил Хёбу.

Всей своей умиротворяющей манерой разговора он словно по-прежнему давал понять собеседнику, что любые планы мести неосуществимы.

— Ну-ну, пожалуй… — кивал в ответ Мацубара, под впечатлением от убежденности хозяина постепенно проникаясь мыслью о том, что какие бы то ни было планы мести и впрямь нереальны. Хёбу был не слишком красноречив, но от его слов веяло непоколебимой уверенностью.

— Ну, уж извините, коли так. А ведь я тоже… — начал было Татию и, невольно переходя на озабоченный тон, заглядывая в лицо собеседнику, спросил:

— Так вы полагаете, что ни при каких обстоятельствах?..

Хёбу, нисколько не меняя выражения лица, отрывисто бросил:

— Я этого утверждать не могу.

— Как?!

— Что вы хотите? Как я уже не раз отмечал, речь идет о другом клане…

Это заявление полностью опрокидывало все оптимистические прогнозы, только что сделанные самим же Хёбу. Татию, которого хорошенько поводили за нос, с ошарашенным видом уставился на собеседника.

— Нельзя сказать, что такое вообще невозможно. Есть один хороший способ предотвратить месть…

— Да?!

Хёбу изумленно наблюдал, с каким трепетом Татию ждет продолжения.

«Ага, — подумалось ему, — рыльце-то в пушку!»

— Все зависит от того, как его высочество распорядится относительно будущности дома Асано: сохранится ли клан или ронины, оказавшись безо всякого вспомоществования, вынуждены будут обивать пороги в других кланах в поисках пропитания. Пока люди сыты, они будут помалкивать. Если же в брюхе пусто, они звереют, становятся хуже бешеных собак.

— Может быть, в данном случае это и верно, но таковы государственные устои… — Хёбу продолжал с суровой непреклонностью. — Чем больше шансов на то, что дом Асано выстоит и сохранится, тем меньше вероятность попыток мести. Это непреложная логика. Ведь наверное, можно найти какой-то способ подсказать такое решение его высочеству? Если же сохранить весь дом Асано не удастся, то хотя бы каких-нибудь пять человек из клановой верхушки во главе с Кураноскэ… Пусть бы их по высочайшему распоряжению приютили на достойных постах в других кланах. Я просил бы вас, сударь, передать мою рекомендацию его высочеству. Не стоит думать, что через это можно легко перешагнуть. Бродячая собака всегда будет скалить на людей клыки.

Удивительные речи вел старший самурай дома Уэсуги. Выходило, что он заботился о пропитании ронинов из Ако?

Когда гость ушел, Хёбу снова в невеселом настроении вернулся к себе в комнату. Он присел было к жаровне, но у хибати было слишком жарко, и Хёбу лег ничком на циновку. Вытащив из рукава давешнее письмо Хаято, вновь внимательно перечитал послание, затем так же тщательно пробежал глазами копию письма Кураноскэ.

— Н-да… — вздохнул он.

Теперь он еще более, чем раньше, был убежден, что такой человек, как Кураноскэ, должен был вынашивать план мести. Конечно! Во всяком случае, — рассуждал Хёбу, — если бы я был на его месте, я бы, безусловно, так и поступил. Только не стал бы писать столь неосмотрительного письма.

Лицо Хёбу немного прояснилось. Он испытывал чувство превосходства. «Пока что борьба тяжеловесов, кажется, идет так, как я предполагал, по моим правилам! — сказал он себе. — К тому же я могу использовать кое-какие особые приемы…» Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Губы тронула легкая улыбка, но тут же исчезла. Перед его мысленным взором всплыл образ Татию Мацубары, поспешающего сейчас к подворью Киры.

— Этот болван! — сорвалось с уст старого воина.

И его светлость… Хёбу отчетливо представил внешность Кодзукэноскэ Киры. Тут же вспомнились и две другие, похожие друг на друга худощавые костистые фигуры — господин, его светлость Цунанори, и его сын.[109] Хёбу нахмурился.

— Опасное это дело, опасное! — кожей чувствовал он. — Если бы они все поручили мне, у нас были бы все шансы на победу в этом матче сумо. Если же досточтимые сюзерены, старший и младший, будут гнуть свою линию — как бы еще больше прижать дом Асано…

Наверное, Кураноскэ на это и рассчитывает. Да какое там «наверное»! Наверняка! Если имеешь дело с ронинами, которые лишились службы и карьеры, с человеком, отрешившимся от мира, который готовится бросить вызов всему огромному клану, живущему на сто пятьдесят тысяч коку жалованья — в схватке с таким противником определенно проигрывает клан. Тут если и победишь, можно так запачкаться, что не отмоешься… Во всяком случае нельзя сказать, что могущественный клан Уэсуги неуязвим и не может дать трещину. А именно этого, по-видимому, и жаждет противник.

Взять хоть меня, — рассуждал Хёбу. — Я, конечно, не промах, но ведь получается, что тут только на себя и можно надеяться. Сюзерен мой молодой родителя с детских лет привык чтить. Естественно, оба сразу же приходят в ажитацию, когда дело касается отца или сына. И в этой сложной ситуации я, капитан судна, должен сам взять руль и править к безопасному берегу. Ну что ж, попробуем! Да кто он такой, в конце концов, этот Кураноскэ со своими присными?!

Хёбу тяжело поднялся с циновки. Он ощущал мощный прилив сил и энергии, ему не сиделось на месте. Заложив руки за спину и победоносно выпятив грудь, он вышагивал вдоль и поперек по тесной комнате, словно барс в железной клетке.

В Ако уже послано больше десятка соглядатаев. Все людишки проворные и пронырливые — сам отбирал. Расхаживая по комнате, Хёбу прикидывал, как заставить своих шпионов работать еще лучше. Дождь внезапно прекратился, и проглянувшее сквозь тучи солнце высветило каждый листик на ветвях деревьев в саду. Хёбу вышел в коридор, постоял. Через сад, осторожно ступая по мокрой земле, протрусила кошка-мать.

Буря

Кудзаэмон Тагава и Дзидзаэмон Цукиока, направленные в Эдо, чтобы вручить челобитную властям, расстроенные вернулись в Ако одиннадцатого числа четвертой луны. Если по дороге в Эдо они были воодушевлены, исполнены патетическим сознанием важности своей миссии, на которую возлагал надежды весь клан, и проникнуты чувством величайшей ответственности за порученное им дело, то теперь, на обратном пути, чем ближе было до родных краев, тем неразговорчивее становились посланцы, погружаясь в мрачное, безысходное молчание. Особенно угнетала их мысль о том, что, вопреки строжайшему наказу Кураноскэ не показывать челобитной эдоским старшинам клана, Ясуи и Фудзии, они, столь неудачно разминувшись с мэцукэ, отправившимися принимать замок, все же показали бумагу пресловутым старшинам.

Нет, надо было сделать не так… Как-то по-другому… Но как?

Они продумывали всевозможные варианты действий, понимая, что уже поздно и ничего изменить нельзя. Впрочем, каяться было еще не время. В пути они нагнали конвой мэцукэ, но теперь, когда от старшего родича их клана его светлости Унэмэсё Тода, а также от князя Даигаку были получены обращенные ко всем самураям клана письма-увещевания, гонцы затруднялись оставить их без внимания и вручить челобитную, как то было задумано вначале. Дорога назад показалась им куда короче, чем дорога в Эдо, по которой они ехали из Ако. Представляя, как будет взбешен Кураноскэ, они совсем пали духом.

Кураноскэ прочел увещевание, посланное Унэмэсё.

«Имею честь передать вам сие послание с гонцами Кудзаэмоном Тагавой и Дзидзаэмоном Цукиокой. Возможно, содержание письма покажется членам дружины клана несколько резким, поскольку я не вполне представляю, как обстоят дела у вас в Ако. Всем известно, что Правитель Такуми исполнил свой тяжкий долг, повинуясь высочайшей воле. Долг верных вассалов по отношению к покойному сюзерену — безропотно очистить замок и беспрепятственно передать его властям. Повинуясь высочайшей справедливости, следует поступить в соответствии с последней волей покойного князя. Нет нужды напоминать, что дело первостатейной важности сегодня — в соответствии с распоряжениями властей, соблюдая вышеуказанные установки, быстро и мирно покинуть замок. Сие следует довести до сведения всех членов дружины клана, сопроводив убеждением.

Год Змеи, 04.05

Унэмэсё Тода. (Печать)

Старшим самураям дома Асано, чиновным лицам, служилым, надзирающим и всем прочим членам дружины клана.

Постскриптум

Всем, находящимся в Ако, надлежит немедля по получении сих указаний их обсудить».

Итак, в письме требовалось одно: безоговорочно сдать замок. Услышав, что получено письмо от Тоды, Кураноскэ заранее знал, что в нем будет написано. Почти то же самое говорилось и в письме от Даигаку, младшего брата покойного князя. О том же настойчиво просили в своем письме эдоские старшины Ясуи и Фудзии.

Прочитав все послания, Кураноскэ улыбнулся и обронил:

— Ну надо же! Какая родственная забота!

Почему они с самого начала не сделали так, как я говорил? — думал он про себя. — Вот ведь глупость! Я считал обоих людьми, способными лучше разобраться в обстановке, да видно ошибся, не те очки надел…

Не сказав больше ни слова, он кивнул гонцам, показывая, что можно идти. Кураноскэ прекрасно понимал, что безоговорочно принять мнение родичей князя теперь уже нельзя. И так уж князь своим поступком причинил им массу хлопот. Если только родичи услышат, что еще и вассалы покойного князя что-то замышляют, можно представить, в какое смятение они придут…

На следующий день в Ако прибыли Сасабэй Масаки и Хэйэмон Араватари, вассалы Унэмэсё Тоды. Они привезли еще одно письмо от своего господина. Тода тревожился, что послания, переданного с Тагавой и Цукиокой, будет недостаточно — вот и направил еще двух гонцов.

Когда Тикара пришел к отцу сказать об этом событии, тот скривился, будто говоря: «Вот ведь неймется им! Надоели!» — и, не скрывая насмешливой улыбки, встал, чтобы выйти к гостям.

«Открыть ворота замка» — с таким предложением неожиданно выступил Кураноскэ. Произошло это двенадцатого числа четвертой луны, в тот самый день, когда посланцы Унэмэсё Тоды прибыли из Эдо. В качестве аргумента, заставляющего отказаться от планов обороны замка и «смерти вослед», Кураноскэ привел «мнение родичей покойного господина». Далее он пояснил, какую конкретно линию поведения рекомендуют уважаемые родственники князя. Можно ли пренебречь их мнением?! Необходимо учитывать, что любые действия, которые они сейчас предпримут, неизбежно отразятся на судьбе родни князя, и в первую очередь его младшего брата Даигаку.

В тот же день разнесся слух о том, что накануне из Эдо вернулись Тагава и Цукиока, посланные туда с челобитной. Большой зал был полон — почти все самураи, откликнувшись на оповещение, собрались послушать, как обстоят дела в Эдо.

Итак, сдать замок… Будто электрический разряд пробежал по залу. Сгущающиеся в отдалении в глубине зала, ряды самураев в темных форменных куртках и шароварах, похожие на ровные рисовые всходы в поле, разом пришли в движение. У всех читалось на лицах необычайное возбуждение. При этом наиболее решительно настроенные самураи в одном углу, раскрасневшись, вскакивали на ноги и громко выкрикивали слова протеста, а другие сердито их одергивали. Что именно кричали те и другие, разобрать было невозможно. Зал внезапно забурлил и заклокотал.

— Что ж, ваша милость, и вы так же считаете, как те старшины? — доносились до слуха Кураноскэ возгласы самураев.

Люди в зале представлялись ему лесом под порывом ураганного ветра. Он знал, что эти люди, недавно подписавшие клятву на крови, теперь смотрят на него с тревогой и недоумением. Видел он и то, как сидевший рядом Куробэй Оно, будто став меньше ростом, в страшном возбуждении внезапно подался вперед и теперь беспрерывно ерзал на месте, грызя ногти.

— Буря! Буря… Да что же такое творится?! — бормотал он про себя.

Заметив это, Кураноскэ невольно улыбнулся в глубине души.

Да, и впрямь буря. Однако истинные трудности должны были обозначиться лишь после бури. Ведь ураган очень скоро уляжется. Шуметь вот так попусту, может быть, и небесполезно иногда, да уж больно глупое занятие.

— Тихо, вы, тихо!.. — будто увещевали большие глаза Кураноскэ, когда взор его, смиряя яростное возбуждение толпы, как свет маяка над волнами моря, блуждал по рядам самураев.

Были и такие, что выходили вон из зала, гневно топнув ногой и выкрикнув на прощанье проклятье. Еще некоторое время зал напоминал бочку со взбаламученной водой, но постепенно возбуждение улеглось и наступила тишина.

— Ну, что скажете? — упали посреди безмолвия тяжкие слова Кураноскэ.

— Да что уж, как вы сказали, ваша милость, так тому и быть. Безусловно, тысячу раз так! Нам тут возразить нечего, — решительно ответствовал Куробэй Оно. — То, что наши действия могут нанести ущерб родичам нашего господина, соображение весьма существенное. Речь идет и о соблюдении верности заветам покойного господина. Как вы знаете, сам я с самого начала придерживался именно такого мнения.

Кураноскэ снова улыбнулся про себя — с такой горделивой победной интонацией были сказаны эти слова.

Некоторые в ответ согласно кивали. Другие возражали им:

— Да нет же! Тысячу раз не так!

— Что ж, будем считать, что клан свое решение вынес. Впредь до передачи замка властям прошу вас следовать во всем моим указаниям, — в заключение сурово промолвил Кураноскэ и поднялся.

Вслед за ним многие стали вставать и расходиться. Дома жены и дети с волнением ждали, с чем вернутся главы семей. С конца прошлого месяца все постоянно были объяты тревогой — ведь мужчины только и обсуждали планы обороны замка или «смерти вослед». Ждет ли их безрадостная судьба ронинов или же, приняв сейчас злополучное решение, они согласятся тем самым на нечто худшее? Как быть? Выходило, что победили те, что решились первыми пойти на капитуляцию. Но с этим трудно было примириться; казалось, что надо еще бороться, спорить… Однако горькое чувство отчаяния не давало им двинуться с места. Многие так и продолжали удрученно сидеть на месте, безмолвно понурившись.

— Буря… Буря… — сдавленным голосом пробормотал Кураноскэ и вышел в коридор, сжав зубы, от чего мышцы лица напряглись, придав ему еще более грозное и значительное выражение.

Куробэй Оно в ту ночь тоже не вернулся к себе в усадьбу, оставшись в замке. Куробэй был одним из тех, кто вздохнул с облегчением, когда было решено сдать замок без боя. Когда совещание подошло к концу и Кураноскэ покинул зал, Куробэй тоже поднялся и, показав глазами сидевшему неподалеку Ситироэмону Тамамуси в сторону выхода, шагнул в коридор.

— Так ни с чем он и остался. Нахлебался вдоволь! — выдохнул Куробэй, скривив лицо в такой гримасе, будто раздавил вредное насекомое.

Тамамуси не понял, о ком идет речь, и потому ничего не сказал в ответ.

— В каком смысле? — переспросил он, на что Куробэй только мотнул головой, подбородком указывая в дальний конец коридора, где Кураноскэ как раз заворачивал за угол.

— Вишь, изображает простоту и бескорыстное благородство, а сам хитрец из хитрецов, всем на удивление. Когда он нам толковал про «смерть вослед» и про оборону замка, сам-то и в мыслях того не держал — все для того, чтобы нас отвадить, не дать нам перехватить инициативу. Ну, а сейчас-то насчет мирной сдачи замка он все правильно сказал… Да и мы тоже хороши — всему верим, все его слова принимаем за чистую монету…

— Вы так полагаете?

— А то как же! Еще бы не так! Что такое, по-вашему, все эти его деспотические повадки, которые мы наблюдаем в последнее время? Он ведь теперь самолично распоряжается всем имуществом клана, кроме разве что собственности покойного нашего господина. Между прочим, он ведь во всех делах гнет свою линию, а моим мнением, которое основано на многолетнем опыте, пренебрегает, ни в чем не советуется! Да мыслимо ли такое?! Ну, уж сегодня мне все его нутро открылось. В общем, личность просто возмутительная. Он, значит, решил, что мы тут опасаемся прослыть слишком малодушными, и своими разговорами насчет обороны замка или «смерти вослед» стал нас соблазнять возможностью прославиться, стать отважными мстителями, которые бросают вызов закону. Так он всех под себя подмял, заставил молчать, а сам втайне планировал совсем другое, то, что ему выгодно. Это дело оставлять без внимания нельзя. Хоть и поздно хватились, но если хоть с нынешнего дня мы ему не выскажем все, что думаем, и не будем держать его под строгим контролем… Ничего себе! Да так мы все на свете провороним. Точно, так оно и будет. Теперь, значит, по его милости мы все наше жалование теряем и становимся ронинами. Нет, какое все-таки свинство!

— Да, может, оно и впрямь так, как вы говорите. Конечно, в этой суматохе и неразберихе можно все что угодно провернуть. А когда казну раздавали, он, небось, хотел в первую очередь рядовым самураям угодить — популярность решил себе заработать.

— Ну да, это уж как пить дать! Просто удивления достойная натура… Как будто он обо всех наших заслугах, о многолетней нашей верной службе вовсе не знает и знать не хочет. В общем, надо, конечно, к его манере приноровиться и делать вид, что мы ничего не разумеем, а между тем срочно надо что-то делать. Я хочу поговорить еще с Окабаяси и Тамурой…

— Так вон он, Тамура!

Действительно, Гэндзаэмон Тамура стоял у входа в зал с таким выражением, будто кого-то высматривал вдали.

— Господин Тамура! — окликнул его Тамамуси, и тот, словно очнувшись, поспешил на зов.

— Вот, господа старшины, есть же такие шустрые типы! Говорят, кое-кто из чиновников нашего монетного двора прихватил золотишко да и скрылся в неизвестном направлении.

— Что?!

— Решено ведь сдать замок без боя — вот некоторые и торопятся сбежать. Говорят, по призыву Окадзимы, нашего главного казначея, уже отрядили людей в погоню. Но каковы негодяи, господа!

— Такое сейчас вполне возможно. Ничего невероятного тут нет. И что, много денег они умыкнули? Да кто же это все-таки? Едва ли тут замешаны только мелкие чиновники. А если из старших чинов, то кто?

— Ну, вот, хотя бы Хара… — заметил Тамура.

Соэмон Хара доводился старшим братом начальнику казначейства Окадзиме. Заслышав голос Куробэя, он резко обернулся, но тот уже умолк. Увлекая за собой двоих собеседников, Куробэй пошел прочь по коридору, приговаривая:

— Ничего удивительного! Это же настоящий вор на пожаре — все стащит, что плохо лежит. Тут разве поймешь, где эти золотые жилы соединяются! Эх, поберечься надо!

Прежде чем завернуть за угол, Куробэй тревожно оглянулся и увидел, что Соэмон встает с циновки. Ужасно смутившись тем, что его могли услышать, Куробэй мелкими шажками поспешил дальше, стараясь оставаться в тени, под прикрытием дородного Тамамуси. Пройдя еще немного, он снова оглянулся и увидел, что Соэмон припустился за ними следом. В полном расстройстве чувств Куробэй ускорил шаги, вышел в прихожую и оттуда прямиком направился на свое подворье.

— Входную дверь закрой, — приказал он дежурному самураю из прислуги. — Кто бы сегодня ни пришел, меня ни для кого нет. Никого видеть не хочу.

Отдав распоряжения привратнику, он зашел в дом. Тотчас же вслед за тем раздались громкие голоса у ворот: это явился Соэмон и теперь препирался со стражником:

— Говоришь, нет его, ушел? Ну, тогда доложи, что тут младший брат мой Хатидзюэмон, хотел его видеть. Вот, мол, по этому поводу и просят допустить в усадьбу для разговора.

Куробэй побледнел. Если учесть, что вторая раздача казенных денег должна была вот-вот состояться и он, Куробэй, в разговоре с помощником главного казначея настаивал на своем плане распределения средств, неожиданное замечание Соэмона настораживало.

— Гунэмон! Гунэмон! — позвал он старшего сына. — Вот что, отправляйся-ка поскорее в замок, найди там господ Тамамуси и Тамуру и скажи, что я прошу их срочно зайти — надо кое-что обсудить. Хотя нет, погоди. Если они оба сюда заявятся, сразу станет понятно, что я дома, а это нехорошо. М-да… Сделаем вот как. На сей раз неправильно будет взять за основу тот же принцип, что и в прошлый раз, когда долю старших чинов, получавших большое жалованье, умышленно занижали. Старшим чинам должна причитаться большая доля — значительно больше, чем младшим. Я так полагаю, что справедливо будет всем по мере возможности выдавать казенные средства в соответствии с их должностью и окладом, который получал каждый. Ты передай, мол, я рассчитываю, что большинство меня поддержит, объединится и заявит о нашем пожелании. Прошу их приложить к тому усилия. Ну, и пусть позаботятся, чтобы обязательно кто-то из доверенных лиц остался в канцелярии при раздаче и следил хорошенько, не допуская никаких нарушений. Поговори там с ними как следует и возвращайся. Да только все ли они уразумеют из моих соображений? Нет, все-таки пусть один из них сам ко мне зайдет — только скажи, мол, я извиняюсь, но прошу пожаловать с черного хода. Ну, давай, давай, побыстрее!

Однако сидеть все время дома тоже не годится, — размышлял про себя Куробэй. Если не отправиться сейчас самому, чтобы лично наблюдать за ходом дел, Бог знает что может случиться. Он сидел в раздумье и грыз ногти, когда из прихожей донесся громкий голос:

— Разрешите?!

Голос принадлежал главному казначею Хатидзюэмону Окадзиме.

— Явился! — в растерянности пробормотал Куробэй. — Ну скажите же ему, что меня нет дома! Да что ж такое! Неужели они его в дом впустили? Говорю же, нет меня, нет!

— Разрешите?! — еще громче, чем прежде, донеслось из прихожей.

Не иначе, Окадзима услышал от старшего брата, как того отказались принять, и теперь, пылая гневом, примчался выяснять отношения.

— Господина сейчас нет дома, — заявил привратник.

— Что? Дома нет? А когда вернется?

— Этого я, сударь, не знаю…

— Передай, что приходил Хатидзюэмон по срочному делу. Надо встретиться безотлагательно. Пусть мне сообщит сразу, как вернется. И не завтра, а сегодня. Дело первостепенной важности. Ежели от него вестей не будет, я сам еще раз наведаюсь.

Хатидзюэмон был человек кристальной души и непреклонной воли. Вот и на сей раз он возмутился двусмысленной позицией, занятой Куробэем, который заподозрил его в соучастии в грабеже, и явился требовать ответа, намереваясь одним ударом решить все проблемы.

— С лица был ужасно бледен, — доложил Куробэю челядинец.

При этих словах Куробэй сам еще больше побледнел. Да, маху дал… Вот уж действительно дал маху!.. — думал он про себя, наблюдая, как сгущается вечерний сумрак.

— Какой промах! Какой промах! Вот как нагрянет теперь… — преследовала его неотступная мысль. Каждый раз, заслышав шаги у дверей, он порывался вскочить с циновки.

— Дверь! Дверь закройте! И пошлите к Окадзиме человека сказать, что я, мол, нынче задерживаюсь где-то допоздна и потому повидаться с ним по его делу мне будет затруднительно.

Куробэю самому было стыдно за свою трусость. Это, конечно, был главный недостаток его натуры. Во всем остальном он был прав, но при таких обстоятельствах, как сейчас, его малодушие играло роковую роль. Если бы было у него больше мужества, если бы не боялся он вступать в открытую борьбу, то, должно быть, не только не оробел бы, столкнувшись с буйной яростью какого-то Окадзимы, но и не позволил бы Кураноскэ Оиси вертеть собою и всеми остальными. Неужели и впрямь, сколько бы ни менялись времена, конечную победу людям все же приносит только грубая сила? Чем больше Куробэй думал об этом, тем больше охватывало его чувство горестного стыда.

— Разрешите?! — неожиданно снова послышался в прихожей голос Окадзимы.

— Болен я! Скажите ему, что я болен и принять не могу! — торопливо бросил он слуге.

Однако нетерпеливый Окадзима уже успел отворить дверь из прихожей и топал теперь по коридору.

— Срочное дело, милостивый государь! Прошу прощенья, что потревожил вас, когда изволите отдыхать. Будьте любезны, откройте! — требовательно произнес незваный гость, стоя за дверью.

Куробэю захотелось спрятаться и никогда не открывать дверь. Окадзима снова возвысил голос:

— Вы, милостивый государь, распространяете в замке слухи, будто я присвоил деньги из казны. Нет у вас ни стыда, ни совести — такое не подобает истинному самураю. Извольте объясниться! Что? Или вы ничего не помните? Хорошо, в таком случае я приведу свидетелей.

Сделав напоследок это заявление, Хатидзюэмон ушел. Однако Куробэй так и не мог расслабиться. Ведь Окадзима обещал вернуться со свидетелями — небось, сейчас приведет сюда Хару… А Хара-то, между прочим, сам такой слабак! Еще тогда, на общем сборе, все подбивал Куробэя уйти из зала.

— Что же делать-то? Уж больно противник у меня грозен…

— Я так полагаю, что нынче ночью вам, батюшка, лучше отсюда куда-нибудь податься, — предложил старший сын Гунэмон. — В замок сообщите, что, мол, по болезни, для лечения понадобилось. Совсем-то обрывать все связи не стоит. А добро семейное пока можно бы отдать на сохранение какому-нибудь доверенному человеку из наших горожан.

— Точно, так и надо сделать, да поскорее. Что уж хорошего, когда за тобой все время гоняются!.. Ты распорядись там насчет паланкина. Вещи отдадим на сохранение моему младшему брату, твоему дяде. А сам-то ты как же?

— Мне тоже, конечно, здесь оставаться резона нет. Если вы, батюшка, исчезнете, то, стало быть, за все отвечать мне, вашему сыну.

— Это уж как пить дать. Только вот как народ посмотрит, если отец и сын вместе сбегут?

— Да, если бежать всем вместе, а не порознь, это привлечет больше внимания, народ может всполошиться. По счастью, я обо всем заранее позаботился — багаж-то весь уже собран и поделен.

Да, сынок и впрямь походил на своего родителя. Все семейное имущество он давно уже упаковал и подготовил к отправке, рассчитывая, что все равно вещи скоро придется куда-нибудь отсылать. Доля Куробэя составила семьдесят с чем-то тюков, а доля Гунэмона — более девяноста тюков.

Гунэмон тотчас же отправился к своему дяде Гоэмону Ито и попросил его принять на хранение их имущество.

Вскоре прибыли паланкины. Тот паланкин, что предназначался Куробэю, был женский.

— Ну и хорошо, — заметил Куробэй, — люди меньше интересоваться будут.

Он проворно забрался в паланкин и там затаился.

До рассвета было уже недалеко. Шаги носильщиков отдались эхом в кромешной мгле, и женский паланкин с сидящим в нем Куробэем устремился прочь из Ако в сторону границы земель клана.

Паланкин Гунэмона также был готов к отправке. Вместе с ним должна была ехать жена. Когда уже собрались трогаться в путь, хватились кормилицы, которая ушла куда-то убаюкивать младенца.

— Кормилица! Где ты?! — позвала со двора жена Гунэмона, но ответа не последовало.

— Нельзя ли поскорее! — прикрикнул на нее Гунэмон из паланкина. К ним подбежал слуга:

— Там на улице кто-то идет с фонарем!

— Ох, что если это опять Окадзима?! Нет уж, увольте! А ну давай, садись скорее! С младенцем как-нибудь потом разберемся…

— Но как же…

— Хватит нюни распускать! Смотри, хуже будет! А ну залезай, говорю!

Тем временем малютка, ни о чем не ведая, крепко спал где-то на руках у кормилицы. Впрочем, Окадзима так и не объявился — человек с фонарем оказался случайным прохожим.

Наутро к Гунэмону и Киёбэю Танаке были отправлены слуги с уведомлением от Куробэя:

«В связи с болезнью для поправки здоровья направляюсь в Одзаки, в окрестности Ниихамы. Прошу о том всех оповестить».

Немедленно было сообщено о том Кураноскэ. Тем временем повсюду уже разнеслись слухи о том, что прошлой ночью отец и сын Оно бежали из Ако и отплыли в неизвестном направлении на корабле.

Кураноскэ был так поражен полученным известием, что поначалу не мог произнести ни слова.

— Я даже представить себе не мог, что в такой момент, когда еще не состоялась передача замка властям, старший самурай клана мог проявить подобную безответственность, — заметил он наконец. — Особенно если учесть, что об этом уже болтают по всей округе…

До той поры Кураноскэ, хотя и недолюбливал Куробэя Оно, довольно высоко ценил способности последнего в ведении хозяйственных дел, а оттеснить его в сторону после печальных событий старался лишь потому, что в чрезвычайной ситуации необходимо было обеспечить себе возможность никем не оспариваемых волевых решений. Это вовсе не было связано с тем, что Кураноскэ потерял уважение к заслугам Куробэя в прежней, мирной жизни, и теперь ими пренебрегает.

— До чего дошли люди… — вымолвил он.

Немедленно были отряжены нарочные в усадьбы Гэнгоэмона Катаоки, родственника беглецов Гоэмона Ито и Хисиэмона Ядзимы. Им велено было передать: «Вплоть до передачи замка никому не разрешается покидать территорию клана. Доведите это до сведения отца и сына Оно. Пусть безотлагательно возвращаются».

Ответы от Ито и Ядзимы были обескураживающие: «Такое поручение мы принять не можем. Откуда нам знать, куда эти Оно отправились?!»

Кураноскэ догадывался, что в обеих усадьбах знают, кто где находится, но умышленно скрывают местонахождение Куробэя, поскольку Ито ко всему еще и было доверено управлять подворьем семейства Оно в отсутствие хозяев. Кто-то проболтался о том, что все имущество дома Оно спрятано у Дзюэмона Оцуя и Сёбэя Коя. К тому же передавали, что Гунэмон бросил младенца на попечение кормилицы, и та теперь не знает, что ей делать.

— Презренные ничтожества, — бросил Кураноскэ не столько с гневом, сколько с искренним изумлением. — Все их имущество, что хранится в домах у Оцуя и Коя, арестовать, опечатать и сказать хозяевам, чтобы без моего разрешения не смели ничего возвращать этим Оно.

— Грудного младенца, конечно, опечатывать не будем, — добавил он. — Распорядитесь, чтобы его отдали на попечение в порядочную семью. Небось, скоро явятся его забирать.

Рядовые самураи-асигаргу, возмущенные гнусным поведением старшего и младшего Оно, с радостью отправились на подворья к Оцуя и Коя, где с излишней суровостью провели опись оставленного имущества. Опечатывая тюки, они злорадно посмеивались: то-то несладко придется теперь владельцам, и поделом!

С тех пор прошло много времени, а Куробэй с Гунэмоном так и не объявлялись. Никто не знал, где они обретаются. Вероятно, они слышали от знакомых, какую дурную славу снискали себе в Ако, и решили, что в родные края им теперь путь заказан. Ходили слухи, что они осели где-то в окрестностях Киото, но никто не мог сказать, правда это или ложь. Уже после того как закончилась церемония передачи замка Ако властям, и многие бывшие самураи клана стали разбредаться кто куда, бесследно исчезая, опечатанные тюки с имуществом дома Оно все так же лежали на подворьях Оцуя и Коя.

— Беда! — ворчали хозяева. — И что только теперь со всем этим делать?!

Когда настал сезон дождей, даже по стенам пошла плесень от сырости, но вещи на просушку никто вынимать не стал. В ту пору горожане еще радостно предвкушали, как папаша и сынок Оно явятся за своими вещами.

— Господин Оцуя, смотрите только, ничего им не возвращайте, если придут, — напоминали знакомые при каждом разговоре, будто налагая некий странный запрет. Сохранение имущества рода Оно стало восприниматься не столько как дело, находящееся под ответственностью домов Оцуя и Коя, сколько как ясно осознанный общий долг. «Пусть только явятся! Ведь придут же они наконец!» — надеялись все, но Куробэй с Гунэмоном не спешили за своим добром. В конце концов люди устали ждать, и летом, что особенно жарко и душно близ берегов Внутреннего моря, сидя в вечерней прохладе на веранде и обмахиваясь веерами, они уже не выказывали в разговорах прежнего интереса к оставленному имуществу семейства Оно.

Но вот настало двадцать шестое число восьмой луны. Подул первый осенний ветерок. Безлунной ночью две темные фигуры, миновав перекресток, украдкой проскользнули под занавеску у входа в дом Оцуя. Двое пришельцев, в которых можно было признать самураев, к удивлению хозяев оказались отцом и сыном Оно.

— Давненько не виделись! — сказал Куробэй, придерживаясь обычной своей самоуверенной манеры. Всем своим видом он показывал, что пришел получить оставленное добро. Лавочник Оцуя, памятуя о том, что от него требовали соседи, сослался на приказ Кураноскэ и наотрез отказался что-либо возвращать.

— Ты что несешь?! — вскипел Куробэй, вытаращив глаза. — С какой это стати требуется чье-то особое разрешение, чтобы вернуть мне мои собственные пожитки?! Да никто сейчас и знать не знает, кто такой твой бывший командор замка Кураноскэ Оиси и где он обретается! Сколько можно перед ним кланяться?! Хватит уж, расслабься!

— Но вы и меня поймите, сударь! — возражал Оцуя. — Ежели я вам сейчас ваше добро отдам, то как же мне потом перед всем честным народом ответ держать?! Нет, я один на такое решиться не могу. Вот погодите, пошлю кого-нибудь, пусть людей соберет…

— Вот это ни к чему. Экий ты, Дзюэмон — на все у тебя отговорки есть! Нет уж, лучше никого звать не надо. Мы ведь сейчас того… тайком явились. Не хотелось бы никому на глаза попадаться… Да если бы я был на прежней своей должности, мне эти денежки и вовсе были бы тьфу! Так ведь сам знаешь, полгода пришлось скитаться невесть где, поиздержались вконец, совсем, можно сказать, обнищали, нужда одолела. Ты хоть прежнюю мою заботу вспомни, пожалей нас — верни добро-то! Очень тебя прошу, Дзюэмон! Ну, будь человеком!

— Увольте, сударь, не могу! Тут надобно со всем миром посоветоваться.

— Ну-ну, погоди! Не знал я, что ты такой упрямец… Ладно, что ж, так тому и быть. Будем просить разрешения у его милости Оиси… Эх, Дзюэмон! Что ж ты эдак-то с нами! Я б уж тебя отблагодарил…

Но Дзюэмон упорно делал вид, что ничего не слышит. Попытка его припугнуть мечом тоже едва ли могла довести до добра. В конце концов Куробэй и Гунэмон отступились и попросили только дать им переночевать, на что получили согласие.

Поздно ночью, видя, что хозяева спят мертвым сном, Куробэй с Гунэмоном вытащили деньги, запрятанные ими в футляр от меча, и сбежали под покровом мрака. Проснувшись, Оцуя обнаружил пропажу и стал скликать соседей.

— Что? Явились?! — радостно восклицали соседи, сбегаясь на зов.

При известии о том, что пришельцы опять сбежали, радостное возбуждение слегка улеглось, но все поспешно и с большой охотой отправились в погоню за беглецами, вооружившись кто палкой, кто самодельной бамбуковой пикой. Горожане, хорошо знавшие окрестности, пошли короткой дорогой и устроили засаду, чтобы перехватить следующих в паланкине Куробэя с Гунэмоном.

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышался топот носильщиков, шагавших сквозь рассветную дымку не зажигая огня, и на дороге показался паланкин. Горожане с воплями высыпали из засады, и носильщики от испуга тут же бросили паланкин наземь. Папаша с сыном вывалились наружу и схватились за мечи, собираясь обнажить клинки.

— Вы кто такие? — крикнул Куробэй.

Однако нападавшие не собирались представляться, окружив беглецов плотной толпой, в которой никого по отдельности было не различить. Сами же они и без того отлично знали, как прозываются эти двое. «Воры, грабители!» — доносились голоса из толпы. Некоторые уже замахивались палками, собираясь немедленно разделаться с беглецами. Всего нападавших было не меньше тридцати человек.

— Наглые твари! — воскликнул Гунэмон и уже потянул было меч из ножен, но отец перехватил его руку:

— Постой, постой!

Озираясь по сторонам, Куробэй понял, что, если они сейчас первыми обнажат мечи, то живыми отсюда не уйдут. С такими противниками им не сладить. К тому же к нападавшим присоединялись все новые и новые преследователи.

— Что это вы нас, как разбойников, обложили? — обратился Куробэй к толпе.

— А кто у Оцуя из дома деньги украл?!

— Грабители и есть! Ворюги!

— Бей их! Чего на них глядеть! — наперебой орали горожане.

— Ах вот вы о чем… — сказал Куробэй, отмахиваясь рукой, как пловец. — Значит, только в этом дело? Да ведь эти денежки не чьи-нибудь, а мои собственные. Я их сам принес, сам и уношу — что же здесь такого?

— Врешь! — кричали из толпы. — Их нам его милость командор доверил сохранять. А без спросу взять — значит украсть!

— А ну, хватай их, ребята! Отведем их в город!

— Верно! Тащи их в город!

Положение становилось все более угрожающим. Оскорбленная гордость самурая кипела в душе у Куробэя, но все затмевало гнетущее чувство страха. Он уже не способен был воспринимать никакие доводы разума.

— Попались мы! Ох, попались! — невольно твердил про себя Куробэй, чувствуя, как дрожат колени.

— Ну, а если мы эти деньги вернем, отпустите? — робко промолвил он.

— Нет уж! Не отпустим! Тащи их, ребята!

Гунэмон, собрав все свое мужество, стоял скрестив руки на груди, но на слова отца ни слова так и не возразил.

— Уж вы простите нас, люди добрые! — заныл Куробэй. — Виноваты мы, и впрямь виноваты, что денежки взяли без спросу. Вы уж нас извините, ошиблись маленько! Не обессудьте! Денежки-то — вот они! Вспомните хоть былые мои заслуги! Не погубите! Виноваты! Ох, виноваты!..

— Ну, что с ними будем делать? — спросил, озираясь, один из преследователей, который только что забрал у Куробэя деньги. Толпа замерла в нерешительности. В конце концов уже то, что эти двое спустя полгода после бегства тайком прокрались в город и теперь, схваченные с поличным, дрожали от страха, было большой победой.

— Да ладно, отпустим, что ли? — предложил хозяин бондарной мастерской, человек в городе известный и уважаемый.

Кое-кто в толпе еще продолжал браниться, но на том вопрос в основном был закрыт, и преследователи понемногу потянулись восвояси, шагая меж двумя рядами сосен по дороге, освещенной тусклыми лучами рассветной зари.

Не дожидаясь, пока все разойдутся, старший и младший Оно потрусили в противоположном направлении, подальше от злополучного места. Когда они отошли на приличное расстояние, Гунэмон сердито бросил:

— Ну, папаша, это вы уж чересчур слабину дали!

У Куробэя от огорчения уголки рта опустились вниз и на лице появилась такая гримаса, будто он сейчас расплачется. Ему казалось, что нет никого в мире несчастнее его.

Солнце поднялось уже высоко, ярко высветив двойной ряд сосен вдоль дороги. Перед путниками лежала пыльная серая дорога, уходящая в неведомую даль.

Хотя окончательно потерявших голову и впавших в ничтожество, как Куробэй, больше не оказалось, все в городе накануне сдачи замка жили тревожным ожиданием. Для всех грядущие неслыханные перемены означали конец накатанного жизненного пути. Хорошо ли, плохо ли, но все должны были заново перестраивать свое бытие. Кто-то мрачно, будто отрубив, говорил жене: «Все, нового господина искать себе я не стану. Собираюсь перебраться куда-нибудь в деревню, буду там землю пахать».

И жена, охваченная неизбывной тревогой, всматривалась в безмятежное личико младенца, прильнувшего к груди.

Иные давние товарищи по оружию дни и ночи проводили в разговорах и спорах, склонившись голова к голове и обсуждая, куда бы податься.

— Эх, чем вот так-то маяться, лучше бы решили всем миром защищать замок!

— Это уж точно! Если бы только от нас все зависело!.. — толковали они между собой с горькой усмешкой.

В конечном счете каждый должен был сделать свой выбор и идти своим путем. Не только на сюзерена уже нельзя было рассчитывать — никто более не мог положиться ни на кого другого в надежде обеспечить себе спокойное и безбедное существование. «Что ж, воистину исконный удел человека — в поте лица зарабатывать себе пропитание», — полагали иные.

Были и такие, что ныне рассматривали как досадную несуразность свое самурайское звание, которым прежде безмерно кичились перед горожанами и крестьянами. Мировоззрение и образ мыслей — все изменилось по сравнению с днем вчерашним. Это сотрясение основ было чревато переменами, которые не вмещались в сознание. Кураноскэ, будучи в должности командора замка, налагающей особую ответственность, более всего страдал от своего бессилия. Он пытался хоть как-то облегчить участь самураев клана в постигшем их общем несчастье и сейчас более, чем о мести, заботился о том, как исполнить свой последний долг по отношению к этим обездоленным людям. Его беспокоила мысль о том, что, куда бы ни направились ронины из Ако, до тех пор, пока их имена будут связывать с именем клана, в какой бы дали они ни оказались, всякое бесчестье для одного будет позором для всего дома Асано, бросит тень на имя покойного господина. Свою задачу Кураноскэ видел в том, чтобы не допустить досадных срывов и распустить людей, подготовив их к уходу согласно некоему намеченному плану. Он и не думал проводить никакого разграничения в зависимости от того, примкнул ли тот или иной ронин к отряду мстителей, решился ли до конца блюсти вассальную верность или нет. Все здесь были товарищами по оружию и товарищами по несчастью.

Кураноскэ стремился завершить все текущие дела и решить все вопросы до прибытия посланцев сёгуна, которым надлежало сдать замок. Особенно заботило его вот что: он хотел непременно выбрать все кредитные фонды, которые ранее всегда поступали из осакского кредитно-финансового пула,[110] во избежание дефолта и для уплаты налогов, а оставшиеся средства раздать для поддержания личных хозяйств.

Люди не могли не видеть, с какой самоотдачей командор старается им помочь. В этот трудный час они были особенно тронуты и обрадованы столь искренней заботой. Правда, недовольные, придерживающиеся крайних взглядов, не находили в том ничего особенного. Они лишь упорно копили ненависть к Кураноскэ, который готовил замок к позорной сдаче.

Весна уже почти миновала, и лишь одинокая махровая сакура еще сплетала свои цветущие ветви с сосновыми лапами, грустно роняя лепестки в тусклом свете луны. Вправо и влево от мола тянулось, уходя вдаль, песчаное побережье Сиохама. Уже пошла четвертая стража, и солевары разошлись по домам, потушив костры — лишь сосновый бор печально чернел над дюнами. В этот поздний час со стороны города к молу приближался одинокий путник, с виду похожий на монаха. Торопливо шагая меж соснами, он вышел на берег.

В неясном свете луны видно было что это широкоплечий, крепкого сложения мужчина. Он то и дело оглядывался по сторонам, будто давно уже искал кого-то.

— Эй, начальник! — позвал его кто-то негромким приятным голосом. Будто цветок сакуры с горной вершины, нежданно явившийся в ночи, перед хижиной солевара прямо под молом на берегу стояла Осэн.

— Ага!

— А я уж…

— Прошу прощенья, что заставил ждать, — извинился Паук Дзиндзюро. Голос у него был глубокий и звучный.

— Хороший вечерок выдался.

— Да уж и впрямь! Луна просто дивная! Как говаривал мой старший братец — он у меня живет в деревне, — пейзаж будто на заказ для приятной встречи. Впрочем, он уже этот возраст перерос, братец-то мой…

— О чем это вы? — со смехом спросила Осэн, поднимаясь на мол. — Ну, так где будем беседовать?

— Да прямо здесь, наверное, — местечко неплохое. Если кто нас и заметит, примет за любовную парочку.

— Присаживайтесь! — предложил Дзиндзюро.

Сам он опустился на корточки чуть поодаль, подставив лицо лунным лучам, и потянул из-за пояса трубку. Внизу, рядом с молом, заливались любовными трелями лягушки.

— Ну, как там, есть что-нибудь интересное? — спросил Паук, отбросив на сей раз свою обычную насмешливую манеру.

— Да так, особо ничего. Но на этих моих ронинов заговорное зелье подействовало как надо. Только и ждут теперь, когда командор выйдет из замка, чтобы его прикончить. Только он пока из замка ни ногой…

— М-гм, — кивнул Дзиндзюро, пуская из ноздрей сизые колечки дыма, которые тотчас же умчал ветер. — И сколько же их там?

— Семеро, — ответила Осэн.

— Семеро? Самураи бывшие из клановой дружины Ако там тоже есть?

— Есть, но их только трое.

— Ну, коли семеро набралось, может, они и справятся… Только если сейчас все не обтяпать, упустим его, пожалуй. В эти несколько дней они там все настороже. Не подступиться ни днем, ни ночью. Патрули рассылают по всей округе, жгут огни всю ночь напролет, ночная стража галдит, как на пожаре… Говорят, сёгунские посланцы, что должны принимать замок, уже где-то в окрестностях Химэдзи, так что действовать, сказал бы я, надо быстро — и чтоб без осечки. Мы тут тоже, вашими молитвами, без дела не сидим, и вам, сударыня, надо расстараться вовсю. Если самураи, что притащились сюда из Эдо, сами все за нас сделают, то, может, нам и беспокоиться не о чем, однако не так просто заставить деревянных марионеток плясать… Стоит кукловоду чуть расслабиться — и все насмарку, так что расслабляться ни-ни!

— Да, честно говоря, я тоже о том беспокоюсь. Однако вы сами передавали слова его милости Тисаки насчет того, что не стоит полагаться на человека, который только и норовит держать тебя за горло. Ну вот и я…

— Это уж точно. Тут ведь чуть только дашь маху — и пойдут толки о кознях рода Уэсуги. Так что надо примеряться хорошенько — и дважды, и трижды, — выждать удобный момент и бить наверняка. И чтобы противник раньше времени ни о чем не пронюхал. А то получится, что мы сами только на драку напрашиваемся. Уж само собой, надо загодя составить план. Да только все равно главное — кукол тех привести в движение.

Дзиндзюро, похоже, все еще сомневался, на что окажутся способны те семеро отчаянных молодцов, которых Осэн привадила, замышляя убийство Кураноскэ, как поведут себя в деле.

— Я надеюсь, они умеют держать язык за зубами? А то ведь народ они такой — на здоровье не жалуются, выпить не дураки… У таких, поди, не задержится!

Осэн и сама о том же думала. Ее ронины любили прихвастнуть, загнуть что-нибудь для красного словца, однако они все же не так просты и к тому же слишком одержимы одной идеей, так что стоило только им намекнуть — и они уже с дурацкой прямолинейностью готовы были довести дело до конца. Впрочем пока что, по ее мнению, реальных поводов для беспокойства не было.

— К тому же, — усмехнулась Осэн, — все должно случиться вот-вот, либо сегодня вечером, либо завтра… Когда именно наш командор из замка выйдет, наверняка сказать трудно. Но Кураноскэ поддерживает дружбу с настоятелем храма Кагаку-дзи, часто ходит в храм пообщаться со священником. В последнее время дел у него было слишком много, так что давно уж он в тот храм не наведывался. Говорят, может быть, завтра вечером и пойдет. Дорогу туда я изучила — места глухие, пустынные. Вечером людей там поблизости быть не должно…

— Ну-ну…

— Я еще на всякий случай попросила туда подойти самураев, которых его милость Тисака нам в помощь прислал — пусть постоят в стороне на всякий случай, моим мешать они не станут… Загадывать, конечно, заранее не стоит, но сдается мне, что никуда крысе из этой западни не деться, все должно пройти как по маслу…

— Ну что ж, — одобрительно заметил Дзиндзюро, — ежели до той поры не терять бдительности, то, похоже, дело верное. Здорово вы, сударыня, сработали.

— Ох, льстите вы мне, начальник!

— Отчего же! Бойкое сердце и умная голова — вот что значит настоящая женщина! Уважаю! Что ж, пойду порадую Хотту хорошими вестями. Желаю успешно довести дело до конца. Буду ждать вестей!

— Спасибо, — сказала Осэн и поднялась, собираясь уходить.

— Я вас провожу немного, — вызвался Дзиндзюро.

Они неспешно пошли по молу, залитому серебристым сияньем. Похоже, кроме них, были и еще люди, что не спали в эту ночь. Солевары вдалеке жгли костры, и ветер относил белые струйки дыма в лунных бликах к дальним холмам, где они оседали, словно легкая пелена тумана… Пейзаж был прекрасен, как сон, и совсем не вязался со зловещей интригой, которую плела гуляющая парочка.

— Кажется, там кто-то прошел, — рассеянно заметил Дзиндзюро.

— Да, мне тоже так кажется, — ответила Осэн, которой почудился чей-то силуэт среди теней сосновых лап в лунных бликах.

— Странно, куда это он вдруг исчез?..

— Может, кто-нибудь из здешних, из жителей Сиохамы?

— Все может быть…

Некоторое время они тревожно озирались по сторонам, стоя посреди дороги, но никаких признаков постороннего присутствия так и не обнаружили.

— Нет, это была просто тень от сосны, — заключила Осэн.

Но прав был все-таки Дзиндзюро — он действительно видел человека. Должно быть, то был какой-нибудь нищий, который, укрывшись соломой, готовился залечь на боковую между набросанных вдоль дороги куч сухих водорослей и соснового валежника.

Надо же! — подумал Дзиндзюро, вспомнив в связи с этим сюжетом об оставшемся где-то за тридевять земель в Эдо мастере хайку Такараи Кикаку и своих собственных довольно неуклюжих упражнениях на поэтическом поприще. Губы его сложились в саркастическую улыбку.

Еще сутки спустя посланцы сёгуна вступили на территорию Ако. К их прибытию вся подготовка к передаче замка была под руководством Кураноскэ благополучно завершена. Ненужные документы из архивов были сожжены, оружие, запасы продовольствия и все прочее, что подлежало передаче вместе с замком, было тщательно описано и сложено в надлежащем виде под строгим надзором. Оставалась только уборка помещений. Кроме того, Кураноскэ распорядился послать людей для осмотра и расчистки дороги от границы Ако до замка, чтобы посланцы не встретили в пути никаких неудобств. Последние три дня Кураноскэ почти не смыкал глаз и не имел ни минуты отдыха. Однако в этот вечер, обойдя в очередной раз озаренный закатным солнцем замок, он все же после долгого перерыва ненадолго вернулся в свою усадьбу и лег вздремнуть.

Глядя на спящего, Тикара заметил, как тот осунулся и спал с лица. Сам он тоже был мрачен и неразговорчив. Младших братьев и сестер, прибежавших с радостными криками повидаться с родителем после долгой разлуки, он отругал и спровадил, чтобы не мешали отцу спать. Однако когда подошло время зажигать огни, Кураноскэ уже снова был на ногах. Проспал он не больше часа. Зашел к детям, посидел с ними немного и бросил Тикаре:

— Поди-ка узнай, готова ли ванна.

Когда тот вернулся, то застал непривычную картину: отец оживленно болтал о чем-то с ребятишками и смеялся вместе с ними. Самую младшую дочку трех лет от роду Кураноскэ, бережно обняв, держал у себя на коленях.

— Ванна готова, отец, — сказал Тикара.

— Хорошо, — кивнул Кураноскэ, но торопиться в баню не стал.

— Китио, тебе уже скоро одиннадцать будет — пора избавить мать от лишних хлопот. Надо быть самостоятельнее, самому себя обслуживать. Ты книги-то сейчас читаешь? Все запоминаешь, что там написано?

Младшая сестренка, выскользнув из отцовских объятий, потопала было к бумажной перегородке между комнатами, но вдруг оглянулась и остановилась. Потом опять потопала вперед, но при этом чуть не упала. Отец не спускал с нее глаз, беседуя при этом со средним сыном.

В доме Кураноскэ, где все было подчинено суровым правилам этикета, отец редко заглядывал в комнату к детям. Тикара, молча сидевший в углу, чувствовал, как гнетущая тревога подкатывает к сердцу: уж не потому ли отец сегодня так ласков, что ему уже видится неизбежная скорая разлука?..

Приняв ванну и перекусив, Кураноскэ сказал:

— Наведаюсь, пожалуй, в Кагаку-дзи к настоятелю.

Храм Кагаку-дзи всегда справлял для рода Асано заупокойные службы. Четырнадцатого числа там проходили моленья за упокой души покойного князя, и все самураи клана тоже пришли помолиться. На сей раз, сказал Кураноскэ, он собирался без особого повода сходить в храм побеседовать после долгого перерыва со своим другом настоятелем. Такие визиты прежде, до печальных событий, он наносил нередко. Жена тотчас же принесла шаровары-хакама.

— С собой никого не возьму, — заметил Кураноскэ.

— Может быть, лучше бы все-таки кого-нибудь взять в сопровождение?..

Когда Кураноскэ вышел в прихожую, его уже ждал старик Хатискэ с зажженным фонарем, на котором был изображен родовой герб. Однако на улице было светло, как днем — вечер выдался лунный.

— Фонарь не понадобится, — сказал Кураноскэ со смехом и спустился во двор.

Хлопнула калитка, и Тикара, провожавший отца вместе с матерью и детьми, вернулся в дом.

— Придет нынче вечером, — негромко сказал мужчина, стоявший скрестив руки на груди в тени глинобитной ограды дома. Трое самураев, к которым он обращался, были как на подбор крепкого сложения и высокого роста. Обуты они были в туго подвязанные соломенные сандалии.

— Эх, вот досада! Нам, значит, и вмешиваться нельзя… — с усмешкой буркнул еще один.

В это время вдали показался путник. Вся компания тотчас же шмыгнула с обочины дороги в кусты и там затаилась. Вскоре выяснилось, что к ним идет Осэн, и самураи, успокоившись, снова вышли на обочину.

— Явился! — сказала Осэн. — Я видела, как он зашел в храм, и тем молодцам тотчас сообщила. Вот-вот примутся за дело.

— Ну, что ж, отлично! Все ведь идет по вашему плану? Да, работка была нелегкая — все подстроить…

— Так-то оно так, да вы тоже здесь не спите. Уж коли мы его подстерегли, теперь главное, чтобы не ушел, а то еще выкинет какой-нибудь фортель…

— Да уж мы не подкачаем — ждем! Только вот я говорю, едва ли от нас тут большая польза будет. Ему и так несладко придется.

— Уж наверное, все пройдет гладко, но что, если он вдруг окажется на что-то способен?

— В смысле того, чтобы мечом помахать? Я слышал, что обучался он по школе Тогун-рю, да только в нынешние мирные времена на должности предводителя самурайской дружины особо не разгуляешься. Он наверняка и в поединке-то ни разу не участвовал. Примерно, как наш начальничек…

— Это вы про Хёбу Тисаку?

— Ну да.

— Значит, если они всемером навалятся…

— Если ничего неожиданного не произойдет, то все будет в порядке.

— Если что, я на вас рассчитываю. Только после этого сразу уходите, а то…

— Все понятно, сударыня, сразу же уходим — и ищи-свищи!

Осэн злорадно улыбнулась и снова отправилась в путь под луной. Впереди лесная дорога обрывалась, и двойной ряд могучих строевых сосен тянулся на фоне лунного неба, казалось, прямо по рисовым чекам. Вдали проступала сквозь сумрак крыша храма Кагаку-дзи. По этой дороге через поля только что проследовал Кураноскэ в сопровождении старого Хатискэ. На обратном пути он должен был пройти там же.

Осэн, пребывая в отличном настроении, любовалась луной. Вскоре она услышала шаги и двинулась навстречу.

— Вы, господин Мацубара?

— Да.

Все семеро ронинов были как на подбор дюжими молодцами.

— Вот тут подходящее местечко, — сказала Осэн, увлекая всех за собой с насыпи вниз — в ту сторону, куда не попадали лунные лучи и где царила тьма.

Все семеро заговорщиков помалкивали. Выглядели они при этом странновато: лица напряженные, движения скованные — ни дать ни взять марионетки, как их назвал Дзиндзюро.

— Что-то луна слишком яркая нынче, — сказала Осэн.

— Зато уж точно не промахнешься, — с удовлетворением отметил Хараки.

— Значит, вы трое держитесь пока позади, а вперед пустим Ёсиду, как договаривались.

— Ладно, — кивнул Ёсида.

И он сам, Дзюбэй Ёсида, и Кобия, и Цунэкава были из княжеской дружины, так что Кураноскэ знал их в лицо. В тот день, когда было принято решение о сдаче замка, они демонстративно покинули зал, пнув ногой напоследок свои подушки для сиденья. Все трое были отчаянные сорви-головы. Задумано было так, что Ёсида, самый лихой рубака из этой троицы, как ни в чем не бывало пойдет навстречу Кураноскэ, будто бы они встретились случайно, и подойдя поближе, первым выхватит меч, нанесет удар, а тут уж остальные шестеро выскочат из засады и набросятся на жертву со всех сторон.

— Идет! — сказала Осэн.

Действительно, в воротах Кагаку-дзи показался огонек дорожного фонаря и стал приближаться к месту засады. В световом пятне маячили два силуэта.

— Он! — выдохнул кто-то.

Заговорщики немедля разделились на две группы: трое спрятались в высоком мисканте, трое залегли у дороги на землю. Между тем Ёсида, сбросив закрывавший лицо клобук, вышел на дорогу. Сама Осэн, подобрав полы кимоно, бросилась в заросли ситника и там затаилась в тени.

Едва выйдя за ворота храма, Кураноскэ тотчас же заметил впереди силуэт мужчины, полускрытый развесистыми ветвями сосны. Кто бы это мог быть? Нищий, накрывшийся соломенной рогожкой? Неожиданно нищий окликнул его:

— Ваша милость!

Нет, едва ли какой-то бродяга-нищий стал бы так к нему обращаться… Кураноскэ остановился, но отвечать не стал.

— Там какие-то подозрительные молодчики вас поджидают в засаде. Поостерегитесь, сударь!

Кураноскэ, напрягая зрение, пытался рассмотреть во мгле неизвестного доброжелателя. Это был молодой человек крепкого телосложения с толстым бамбуковым посохом в руках. Одежда на нем была заляпана грязью.

— И где же они?

— Да вон там, впереди.

Кураноскэ, держа одну руку за отворотом кимоно, мрачно посмотрел в указанном направлении — туда, где тянулась залитая лунным сияньем дорога меж двумя рядами деревьев.

Когда он вытащил руку из-за пазухи, на землю со звоном упали несколько монет.

— Ну, что ж… Не знаю уж, кто может меня так возненавидеть… Должно быть, это просто разбойники с большой дороги.

Похоже было, что Кураноскэ нисколько не встревожен известием.

— Ого! — воскликнул нищий, опустившись на одно колено и подобрав монеты. — Да мало ли кто за вами охотится! Человек-то вы непростой, можно сказать, ценный…

— Я-то? — сухо переспросил Кураноскэ, вглядываясь в лицо попрошайки.

— Чепуха! — промолвил он наконец с улыбкой и, расправив плечи, с какой-то хмельной беспечностью молча зашагал дальше. Нищий безмолвно скрылся в темноте.

— Ваша милость, как же мы… — начал было Хатискэ.

— Да, наверное, сейчас выскочат откуда-нибудь. Как появятся, ты сразу убегай.

— Да как же…

— За меня не бойся. Там один какой-нибудь дурак… Ну, может, двое…

Поднялся ветер, и высокая трава на лугу пошла волнами. Луна скрылась в тучах, и сияние померкло.

— Ты фонарь потуши и беги прямо через поле, — прошептал Кураноскэ, вглядываясь во мрак, откуда к ним приближался человек.

«Ёсида? — подумал про себя Кураноскэ, — значит, он?»

— Кого я вижу! — Ёсида слегка поклонился на ходу и, проходя мимо, оказался совсем рядом с Кураноскэ. Позиция была удачная, и Ёсида уже взялся за рукоять меча, но в то же мгновение почувствовал, что не может разогнуть локоть — Кураноскэ легонько сжимал его пальцами.

— Беги, Хатискэ! — прикрикнул Кураноскэ, и слуга, спрыгнув с насыпи на поле, помчался во весь дух.

Ёсида крупно просчитался. Можно было подумать, что он столкнулся с утесом. Перед ним был не рохля-начальник, а мастер воинских искусств, получивший после долгих лет обучения диплом школы Тогун-рю из рук наставника Гондзаэмона Окумуры, что известен каждому в Такамацу, в краю Сансю.[111]

— Глупец! — промолвил Кураноскэ. — Какой же ты глупец!

Напрягая все силы, Ёсида наконец вырвался и попытался нанести удар, но Кураноскэ отклонился назад, и меч перерубил лишь лунные лучи над дорогой. Однако на помощь нападающему, как и было задумано, уже спешили из засады еще шестеро.

— Предатели! — вскричал Кураноскэ.

Спрыгнув с дороги, он проворно отбежал к соснам и обнажил меч — как раз вовремя, потому что верный клинок принял на себя яростные удары нападавших и отвел их в сторону. Противники продолжали непрерывно атаковать. Все они были опытные фехтовальщики, вооруженные отличными большими мечами. К тому же их воодушевляло соотношение сил — семеро на одного.

Кураноскэ тоже бился отчаянно, не на жизнь, а на смерть. Мечи со звоном скрещивались в лунном сияньи, высекая искры во мраке и струя вокруг дух раскаленной стали. Из-под ног беспрестанно взметалась дорожная пыль, окутывая сражающихся густыми клубами, пока они, то сшибаясь, то расходясь, продвигались меж двумя рядами сосен. Кураноскэ пытался оторваться от погони, но семеро ронинов, похоже, не собирались отступать и готовы были гнаться за ним, пока не прикончат.

— Погодите, погодите! Потяните еще немного! Дайте полюбоваться!

Саркастические возгласы явно были обращены к семерым преследователям, а исходили они от трех теней, обрисовавшихся в лунном свете на фоне глинобитной стены. То были, разумеется, трое мастеров меча, которых Хёбу Тисака прислал в Ако. По блеску глаз, горевших в прорезях клобуков, было понятно, что фехтовальщиков вполне устраивает то, как складывается ситуация на дороге меж сосен.

— Эх, нет чтобы единым махом! Пора бы уж… — заметил один из троицы и со вздохом сложил руки на груди. Это был тот самый самурай, что получал указания от Хёбу Тисаки в усадьбе на Сироганэдай посредством начерченных в золе иероглифов.

В следующую минуту все трое так и ахнули от изумления. Кураноскэ, оказывается, вовсе не собирался бежать, хотя, видимо, сознавал явную невыгодность своего положения. Он просто искал надежное место для обороны, которое позволило бы ему не опасаться нападения сзади, и такое место ему найти удалось. Теперь его тыл прикрывала большущая, в два обхвата сосна, распростершая во все стороны узловатые корни. Добравшись до сосны, Кураноскэ вновь обернулся к своим преследователям и бросился на них с удвоенной яростью, вновь и вновь обрушивая меч с такой неистовой быстротой и силой, будто хотел в пыль искрошить лунные лучи. Один из нападавших норовил подползти к противнику по земле.

Парируя удары, Кураноскэ четко держал дистанцию, причем сосну старался все время использовать в качестве естественного щита. Не придававшие особого значения тактике ронины убедились в эффективности защиты Кураноскэ только тогда, когда один из них сам получил удар с тыла. С трудом поднявшись, раненый ретировался с поля боя.

У ронинов дело не ладилось, и они ощущали себя на редкость скверно — будто им наподдали под зад коленкой. К тому же они опасались, что на дороге вот-вот появятся люди, и тогда можно ожидать любых неприятностей… Необходимо было довести дело до конца как можно быстрее, а для этого надо было наброситься всем семерым на противника одновременно… Ронины, словно свора гончих собак, скалили клыки, рычали и били хвостами, пытаясь достать добычу, но укусить так и не могли.

Бросавшиеся на противника беспорядочной гурьбой ронины уже устали, ноги у них заплетались, а добыча все не давалась в руки. Используя преимущества своей позиции, Кураноскэ успешно отражал натиск многочисленных противников. Он будто прирос к своему месту у сосны и никому не давал приблизиться к себе. Ронины изнемогали от нетерпения, но не отчаивались, надеясь все-таки рано или поздно добиться своего. Они понимали, что тянуть далее не в их интересах, и упорно пытались подкрасться к своей жертве поближе, рассчитывая, что в конце концов все-таки один меч не сладит с шестерыми. Одержать верх до сих пор им никак не удавалось, должно быть, просто потому, что у них не было такой воли к борьбе, как у Кураноскэ. Возможно, его подогревала мысль о том, что сейчас, когда посланцы сёгуна вот-вот появятся принимать замок, он как никогда нужен людям для того, чтобы поддержать и ободрить растерянных и легко поддающихся влиянию горожан, иначе может пролиться кровь.

Да, противник у ронинов оказался достойный, и конца схватке все не было видно.

— Пора! — буркнул самурай, получивший свое задание в виде иероглифов на золе, и разомкнул скрещенные на груди руки. Двое других немедленно изготовились к действию. Однако Хёбу Тисака строго запретил им напрямую вмешиваться в подобные дела, и теперь самураи пребывали в тяжелом раздумье.

— Только без суеты!..

Ничего не предпринимать было бы явным слабодушием, тем более что у всех троих уже разыгрался аппетит: добыча была у них перед глазами, совсем близко. Нет, все же надо было решаться. Налететь, как буря, одним ударом свалить Кураноскэ, а там под покровом ночи добраться до границы Ако — и поминай как звали…

— Ладно, пошли! — бросил старший, выхватив меч, и все трое, подтянув рукава тесемками, стремительно ринулись вперед, взметая облака пыли. Это были первоклассные мастера меча, тщательно отобранные самим Хёбу Тисакой — из тех, что для меча рождены и ради меча живут на свете.

Кураноскэ, как заметили наемники Уэсуги, вовсе не стремился зарубить насмерть незадачливых заговорщиков, что он, вероятно, мог бы сделать при желании. Обороняясь, он хотел просто отогнать эту докучную свору, не причинив ей особого вреда.

— Проваливайте отсюда, балбесы! — приговаривал он, обнаружив среди нападавших три знакомых физиономии.

«Глупцы! Какие же глупцы!» — беспрестанно твердил он про себя.

Между тем Хатискэ, успевший вовремя скрыться, уже должен был позвать на помощь. Вот-вот примчатся с обнаженным мечом Тикара и верные самураи. Похоже, они уже спешат сюда — уже слышится топот ног… Надо продержаться еще совсем немного…

Он все-таки не терял надежды отогнать своих преследователей и обратить их в бегство прежде, чем подоспевшие на помощь самураи их прикончат. Ожесточенно отбиваясь, Кураноскэ стремительно передвигался с места на место, но и нападавшие, видя его маневры, не отставали. Меч Ёсиды со свистом рассек воздух, и Кураноскэ почувствовал, как лезвие скользнуло у него по волосам. Обернувшись, он нырнул вбок и одним ударом выбил меч из рук у другого ронина, который упорно рвался вперед вслед за Ёсидой.

В эту минуту к месту схватки подбежали трое лазутчиков Уэсуги. Кураноскэ недоверчиво воззрился на дюжих молодцов, которых раньше ему видеть не доводилось. Между тем его противники сами были ввергнуты в замешательство, недоумевая, кто это неожиданно зашел к ним с тыла. Тем не менее бой продолжался, как вдруг Кураноскэ, отражая град ударов, заметил, что к нему на подмогу спешит тот самый давешний нищий.

— Берегись! — крикнул старший лазутчик.

— Ладно-ладно! — отвечали двое других.

Нищий оказался здоровенным детиной. Толстый бамбуковый посох в его руках выписывал такие фигуры, что нападавшие шарахнулись в разные стороны. К тому же посох был не простой. Напрасно противники пытались перерубить его мечами — стальные клинки бессильно отскакивали от коварного бамбука и, выбитые из рук, падали на землю. Нападавшие, плотной стеной обступившие Кураноскэ, смешали ряды и попятились. Нищий же пробился к Кураноскэ поближе и, прикрывая его, как щит, собрался принять на себя натиск.

Однако незадачливые убийцы уже подобрали валявшиеся на земле мечи и дружно обратились в бегство, словно отхлынувшая от берега черная волна.

Нищий, яростно размахивая своим посохом, уже вознамерился броситься за ними в погоню, но Кураноскэ остановил его, схватив за руку.

— Пусть убегают!

— Еще чего! — возмутился нищий, пытаясь вырваться. — Надо хоть одного поймать. Выясним у него, кто их подослал!

— Это и так понятно! — осадил его Кураноскэ. — Лучше сам назовись, кто ты такой.

Нищий молчал. В глазах Кураноскэ вспыхнул огонек. Он не сводил с незнакомца оценивающего взгляда. Лицо у нищего было открытое, смелое, с рельефно очерченным носом. Взор горел отвагой. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь. Грязные лохмотья явно были надеты для маскировки.

— Я ваш союзник, — кратко и решительно ответил нищий, рванув руку, чтобы вырваться из железных пальцев Кураноскэ. Посох с глухим стуком упал на землю. Вероятно, изнутри в бамбук был залит свинец или что-то в том же роде. Это обстоятельство делало личность незнакомца еще более загадочной.

Глядя в упор на своего спасителя, Кураноскэ спокойно и даже несколько неприязненно спросил:

— Говоришь, союзник… А с чего бы, собственно?

Прежде, чем ответить, нищий внезапно замахнулся и метнул свой посох, который, со свистом рассекая воздух, полетел в сторону поля, заросшего ситником. Там, где он упал, трава откачнулась в стороны, и в лунном сиянье обозначилась замершая в ужасе женщина. То была, разумеется, Осэн. Очнувшись, она в смятении пустилась наутек.

— Ну, что вы на это скажете? — негромко сказал нищий.

— Не знаю, на какую-нибудь наемную работницу она не похожа…

— Она шпионка Уэсуги. Все это покушение она и подстроила.

— Отчего бы вдруг Уэсуги так хотели меня прикончить? — усмехнулся Кураноскэ. — Ну хорошо, а все-таки кто вы такой, сударь? Откуда к нам пожаловали? И с какой радости так рьяно набросились на этих ронинов? То есть я, конечно, вам премного благодарен и ценю ваши благородные намерения, но в дальнейшем нужды в таком вмешательстве не нахожу.

По предварительной оценке Кураноскэ, он имел дело просто с симпатизировавшим ему ронином и не испытывал особого желания продолжать беседу.

Нищий молча смотрел на него в упор.

Достав бумажный платок, Кураноскэ обтер лезвие и вложил клинок в ножны.

«Разозлился, небось», — подумал он про себя.

Однако его нежданный спаситель, весь подобравшись, вдруг сказал:

— Я знал, что мое вмешательство будет вам неприятно. Прошу принять мои извинения.

Повернувшись, он собрался уходить, но перед тем сошел с насыпи подобрать свой посох.

Кураноскэ испытывал странное чувство. Что-то подсказывало ему, что перед ним человек незаурядный.

— А все же, сударь, не могли бы вы назвать свое имя? — попросил он, на сей раз придав голосу обычную для него мягкую тональность.

Незнакомец обернулся:

— Не кажется ли вам, что в этом нет необходимости?

— Нет-нет, — настойчиво повторил Кураноскэ, — должен же я знать имя человека, которому обязан своим спасением!

— Но я всего лишь выполнял приказ, — твердо ответил нищий, вновь повергнув собеседника в изумление.

Приказ? Чей же приказ? Значит, кто-то из сочувствия к нему, Кураноскэ, приставил к нему тайных телохранителей? Дело принимало все более загадочный оборот. Кураноскэ, не зная, что и подумать, обратился к незнакомцу:

— Странные речи вы ведете, сударь. Извините, но, мне кажется, некто, кого я не знаю, слишком переоценивает значение моей персоны. Если так оно будет и дальше продолжаться, то, боюсь, все сведется к тому, чтобы лечить здорового от расстройства желудка. Мало ли, сколько еще будет таких происшествий, как нынче ночью — да вы со мной хлопот не оберетесь, право! Ни к чему это! Когда вернетесь, так и передайте вашему господину. Скажите, что, мол, Оиси премного благодарен, но уж впредь тем паче ронину Кураноскэ Оиси не пристало причинять хлопоты важным особам. Ха-ха-ха… Да и какие уж опасности могут меня подстерегать в нашем благополучном мирном государстве?!..

Незнакомец, ничего не отвечая, в упор смотрел на Кураноскэ, однако, завидев приближающиеся тени меж сосен, встрепенулся и, обронив одно слово: «Простите!» — быстро пошел прочь.

— Отец! — раздался поблизости знакомый голос.

Это Тикара, услышав от Хатискэ о засаде, во весь дух примчался на помощь отцу.

— Я здесь, — ответил Кураноскэ, провожая глазами нищего, пока тот не скрылся в густой поросли ситника.

Перевал Ёродзу

Вскоре после описанных событий тот самый нищий, подойдя к глинобитной ограде усадьбы Яхэя Хорибэ, что в третьем, внутреннем кругу укреплений замка Ако, легко подпрыгнул и одним рывком перемахнул через стену. По всем повадкам его можно было принять за вора, отправившегося на ночной промысел. Осторожно пробираясь в тени деревьев, он вскоре оказался под круглым окошком. Это было единственное место в доме, где внешние ставни были не закрыты.

— Ясубэй! — тихонько позвал пришелец.

В отсвете луны на сёдзи явственно обрисовался черный силуэт мужчины.

— Сейчас, — послышался приглушенный ответ из комнаты, где хозяин, очевидно, вставал и одевался.

— Вернулся, значит?

Голос принадлежал приемному сыну хозяина усадьбы Такэцунэ Ясубэю.

— Ну, как там? Все прошло успешно?

— Да уж, всю эту свору спровадили, — с усмешкой ответствовал Нищий, перевесившись по пояс в комнату через круглое окошко. — Причем никто из них даже не ранен. Что с командором? С ним все в порядке, разумеется. Уж он-то за себя может постоять. Думаю, и без меня справился бы. Только он почему-то их жалел, по-настоящему не рубил, ну и они все не отставали. Смылись, только когда отведали моего посоха.

Ведя свой рассказ, Нищий поднялся на веранду. Лунные блики играли на его соломенных сандалиях, которые он сбросил под окном, и на бамбуковом посохе. Вскоре фонарь, зажженный Ясубэем, осветил фигуру таинственного гостя, сидящего в ожидании хозяина.

— И сколько же их там было? — спросил Ясубэй, усаживаясь скрестив ноги на подушку.

— Человек десять, — ответил гость. — Что, завидуешь?

— Ну уж… — пожал плечами Ясубэй и ухмыльнулся. — Да чего там! Ты ведь даже не завалил никого — чему тут завидовать?! А что, он, наверное, спросил, как тебя зовут?

— Спросил, но я так и не назвался.

— Имя господина тоже не назвал?

— Само собой. Если б назвал, сразу было бы ясно, что мы его прикрываем, телохранителей навязываем, а начальство мне и так дало понять, что лишние услуги не требуются.

— Я так и думал. Такой уж он человек.

— Не простой. Не поймешь, что у него на уме.

— Однако же у него глаз — алмаз, сразу видит, кто ты такой и кому служишь. Может, он уже и сам обо всем догадался. Ну, это ничего, если догадался, только мое имя не хотелось бы засвечивать.

— Да все в порядке, не беспокойся!

— Потише! Чего кричишь! Знаешь ведь, у людей с возрастом нервы пошаливают, от всего волнуются… — осадил его Ясубэй, понизив голос.

Должно быть, упрек был вызван заботой о приемном отце, который спал рядом во флигеле.

Гость пожал плечами, и глаза его озорно блеснули.

— Что за строгости, право? Или примаку в богатом доме без такой деликатности нельзя??

— Что глупости городишь! — воскликнул в сердцах Ясубэй, заставив гостя прыснуть от смеха.

— Ладно уж, не сердись! Только мне и вправду чудно на тебя глядеть — все-таки хозяин усадьбы как-никак! Просто жалко тебя становится. Тебе, право, больше пристало бы жить где-нибудь в нагая, как в старину…

— Ну уж, ты скажешь! — обиженно надулся Ясубэй, но при этом примирительно заметил:

— Вообще-то я и сам иногда так думаю. Не так уж там было плохо. Но, видно, так мне было на роду написано — и вот теперь я здесь. К тому же вот отец у меня…

Гость, словно впервые вспомнив о том, что Ясубэю тоже предстоит стать ронином, от души рассмеялся.

— Повезло твоему приемному отцу — хорошим сыном обзавелся! Конечно, если бы можно было рассчитывать найти в дальнейшем другого сюзерена, не так тяжко было бы терпеть жизнь ронина, — заметил он, заслышав кашель старого Яхэя.

Послышался скрип половиц, потом громко хлопнула дверца уборной.

— Ну, иди! — поторопил гостя Ясубэй.

— Погоди, есть важный разговор… Или мне зайти в дом?

— Можно, я думаю, только пока помолчи.

Ясубэй задул фонарь. Луна ярко высвечивала бумагу в круглом окошке. Между тем гость отодвинулся в тень и затаился.

Оба некоторое время хранили молчание. После того как Яхэй вернулся к себе, разговор возобновился, но велся он уже не так громко, как раньше.

— Ну, так что у тебя?

— Когда должна состояться передача замка?

— Точно не знаю, но, наверное, дня через два-три.

— Может, это и излишние предосторожности, но все же послушай и прими меры. При передаче замка Тацуно со своим отрядом вступит в город. Ну вот тогда… Хотя вроде бы все намерены сдать замок без осложнений, но представь, что в самый ответственный момент кто-нибудь с нашей стороны пальнет в сёгунские войска из мушкета…

— Гм-гм…

— Я ведь и сам… Когда слышу все эти разговоры о том, что замок надо оборонять, во мне аж все переворачивается… А если пойдет не совсем так, как рассчитывали… Тогда от одного выстрела может начаться война. Наверное, его милость Оиси тоже учитывает такую возможность, но лучше еще поостеречься. Надо проверить все подходы от нашей границы до города, чтобы по дороге, не дай бог, чего не случилось. Вот я о чем.

— Ясно. Это ты все правильно говоришь.

— Те-то засланные, кого мы сегодня ночью пугнули, дали деру. Уже, должно быть, за границу Ако ушли. Только ведь, кто знает, сколько еще таких тут обретается… Я уж буду смотреть во все глаза, но и ты не теряй бдительности.

— Ладно. Поутру все сообщу в замок. Постараемся ничего не проглядеть. В городе уже и сейчас все под контролем. Патрули проверяют всех серьезно — дело-то важное. Но постараемся еще ужесточить проверки.

— А карта есть?

— Территории клана? Есть.

— Покажи-ка.

Ясубэй снова засветил фонарь и принес из библиотеки карту. Гость развернул ее на циновке и принялся внимательно изучать.

— Едва ли они сунутся прямо с главной дороги. Опасные направления — это дорога с побережья и внутренние связующие проселки, — пробормотал себе под нос гость, вглядываясь своим острым взором в границы клана, обозначенные на карте.

— Тут ведь нанесены и главные дороги, и мелкие проселки?

— Конечно. Проселки и лесные тропы обозначены тонкими линиями.

— Да, дело нелегкое. Если что, шуму не оберешься.

— Это уж точно. Тут нужен глаз да глаз. Стоит только чуть недосмотреть — и пиши пропало. Люди ведь мыслят во многом одинаково; если мы что заметим или что придумаем, вполне вероятно, что и противник додумается до того же. Так что никто не знает, с чем нам еще придется иметь дело…

Хозяин и гость посмотрели друг на друга в неверном свете фонаря. Взоры их были омрачены глубокой печалью.

В глуши гор, что тянутся от перевала Ёродзу, разделяющего территорию Ако и Мимасаки, вдали от селений, в безлюдной обращенной к югу долине одиноко жил охотник Нихэй. Вот уже тридцать лет обитал он в горах, лишь раз в месяц, да и то не всегда, выбираясь в город. Несколько дней назад он повстречал в горах спустившегося с перевала Ёродзу бродячего торговца лекарственными снадобьями Фудзияму, от которого и узнал о том, что творится в Ако. Однако для Нихэя было не столь уж важно, кто теперь станет хозяином удельных земель. К тому же он с детства только слышал молву об Эдо, и этот город представлялся ему чем-то невероятно далеким. Так же и известие о том, что князь Асано пытался кого-то зарубить, в наказание за что его род теперь обречен пресечься, звучало для него как некая замысловатая выдумка. Поскольку ничто в этой истории не оказывало непосредственного влияния на его жизнь, ему даже не хотелось спуститься в долину и посмотреть своими глазами, что там происходит. Как всегда, он изо дня в день бродил с верным мушкетом по вершинам гор.

Утром шестнадцатого числа четвертой луны Нихэй, как обычно, еще до зари вышел из дому, проверив фитиль мушкета. Он шел привычной дорогой и не боялся заплутать даже в темноте. К тому времени, когда он добрался до края болотца, где накануне облюбовал себе местечко, луна уже зашла и предрассветный сумрак плотно окутывал округу.

Нихэй, набрав поблизости валежника и сухих листьев, зажег костер. Вскоре огонь ярко разгорелся, отбрасывая красноватые отблески на лес и утесы. Встав неподалеку, Нихэй взял мушкет наизготовку. Он собирался, целясь в отсветах костра, пострелять птиц, спавших стаей на болоте.

Пространство вокруг костра было ярко освещено, отчего небо казалось еще темнее и даже звезд уже почти не было видно. Где-то в кромешном мраке вдруг послышалось хлопанье крыльев. Вот над костром скользнул контур птицы, мелькнула белая грудина, потом еще раз крылья прошелестели совсем рядом во мгле. Нихэй тем временем уже успел высмотреть крупного фазана и спустил курок. Грохот выстрела отозвался эхом в дальних горах, будто кто-то хлестнул гигантским бичом. Фазан с картинно распластанными крыльями спланировал в черном небе над костром и рухнул неподалеку в траву.

Подобрав птицу, Нихэй снова вскинул мушкет, надеясь добыть еще одну. Должно быть, подруга подстреленного фазана кружила над головой, не торопясь улетать. Нихэй и на сей раз не промахнулся. Довольно усмехнувшись, он уже пошел подбирать вторую птицу, как вдруг ему послышался шорох шагов в траве. Кому бы здесь взяться в такое время? — недоумевающе оглянулся по сторонам Нихэй. Из тьмы показались путники, какие не часто забредали в горную глухомань — это были два самурая в дорожном снаряжении.

— Эй, ты, что ли, здесь стрелял из мушкета? — спросил один.

— Так точно, я, — отвечал Нихэй.

Самураи расспросили, как его зовут и нет ли с ним кого еще. Поинтересовались также, нет ли у него еще мушкета.

Когда Нихэй растерянно ответил на их вопросы, самураи многозначительно переглянулись и объявили, что они идут из замка с важным поручением, а мушкет должны временно забрать.

Нихэй опешил и собрался было решительно возразить, что так дело не пойдет, но один из самураев объяснил ему положив руку на рукоять меча:

— Высшая государственная необходимость! Не вздумай артачиться!

Делать было нечего, пришлось отдать мушкет, но настырный Нихэй, по своей крестьянской привычке, попросил выдать ему расписку в получении оружия.

— Как же! Сейчас получишь! — усмехнулись в ответ самураи и, оставив Нихэя стоять где стоял, пошли прочь, унося мушкет.

На душе у Нихэя скребли кошки, но против государственной необходимости у него аргументов не было. Насилу подобрав с земли двух брошенных птиц, он уже собрался двинуться восвояси, но тут один из служивых неожиданно вновь показался из леса и быстро направился к нему.

— Послушай-ка!

— А?

— Вот что, расписку мы тебе писать не будем, но зато денег дадим. Купишь себе на них новый мушкет. А этот мы, может, и отдадим, когда больше не будет нужен, но золото ты все равно можешь себе оставить. В общем, это тебе как бы безвозмездный залог за взятый мушкет, понял? Значит, мы тебе золота дадим, а ты прямо сейчас должен будешь перейти границу Ако и отправиться в соседний край Мимасаку. Если не возражаешь, прямо сейчас можем выдать.

Беседа принимала весьма интересный оборот. К тому же самурай на глазах у Нихэя достал кошель и извлек оттуда довольно много мелких золотых монет. Приятно изумленный Нихэй увидел у себя на ладони блестящие тяжелые кусочки металла, окраской напоминавшие цветы ямабуки. Уразумев, что это не сон, Нихэй согнулся в благодарственном поклоне. Через полчаса он уже шагал по горной дороге в сторону Мимасаку. Теперь, когда у него завелись денежки, самое время было бы спуститься в город, но увы, велено было идти в обратном направлении, в горы, прочь от границы.

Отойдя совсем недалеко от места охоты, Нихэй столкнулся с двумя путниками, похожими на купцов, которые спускались к нему навстречу со связкой из трех мушкетов. Этих людей ему здесь раньше видеть не доводилось.

Путниками этими были Хаято Хотта и Кинсукэ Лупоглаз. Приметив у них мушкеты, Нихэй решил завязать разговор:

— Далеко ли путь держите?

— Да вот, в Ако направляемся, — неохотно буркнул Хаято, — а ты сам-то куда?

— Я-то вон, за гору, в Мимасаку иду… Тут вот что, хочу вам кой-чего сказать… Хоть, может, и странно покажется… Если вы дальше с этими мушкетами пойдете, больше вам их не видать — отберут. У меня, вишь, только что у самого отобрали…

Глаза у Хаято вспыхнули, и, пока он выспрашивал у Нихэя подробности, лицо его принимало все более заинтересованное выражение.

— Ну да, в Ако ведь, похоже, с часу на час заваруха начнется. По правде сказать, мы туда и направляемся, чтобы мушкеты продать. Беспокоиться тебе особо не о чем — иди себе потихоньку, да и развлекайся заодно. Видать, денег тебе немало отвалили. Повезло тебе. В таких краях, если что и даром возьмут, все равно жаловаться некому.

Распростившись с Нихэем, которому хотелось еще поболтать, Хаято и Кинсукэ двинулись дальше.

— Похоже, кто-то здесь бродит… Хорошо, что нам здесь этот охотник повстречался, пока мы еще гору не перешли, — заметил Хаято.

— Точно! Дальше все равно днем идти будет нельзя — больно жарко тут, жарче, чем в Эдо, да? — ответил Кинсукэ, вытирая пот с головы и шеи.

— И мушкеты эти тяжеленные! — добавил Хаято.

— Вот теперь и ломай голову, как их доставить в город. Не хватало только, чтобы у нас их отобрали после того, как мы их сюда еле дотащили… Намаялись…

— Вот-вот! Интересно, как там эти двое со своим мушкетом — прошли или нет?..

Оба примолкли, погрузившись в раздумья, и так незаметно перевалили через отрог горы. Остановившись на обочине дороги, они посмотрели вниз, туда, куда несла свои воды речка Тигуса, и у самой реки, на камнях в пересохшем русле, заметили людей, ожесточенно рубившихся мечами.

— Ого! — промолвил Хаято.

— Кажется, попались они. Плохо дело!..

Дрались двое против семерых, которые окружили их плотным кольцом. Те двое, которых Хаято считал своими союзниками, должно быть, и были загадочными покупателями мушкета, о которых рассказывал охотник. На обратном пути их обнаружили и окружили. Теперь, как рассудил Хаято, взглянув на эту картину, бежать им было некуда, спасения ниоткуда ждать не приходилось.

— Вот что, Кинсукэ, придется нам от наших мушкетов избавляться. По-другому не получится, — сказал Хаято.

— Что-о?

— Ничего, спрячем где-нибудь поглубже в зарослях, а потом к ночи за ними вернемся. На дереве сделаем зарубку, чтоб не ошибиться.

Они немедленно нырнули в гущу низкорослых ветвистых сосен близ дороги. Под ногами шуршала спутанная сухая трава, оставшаяся в роще еще с прошлого года. Хаято уходил все дальше в лес, пока наконец не выбрал глухое местечко, куда не проникал солнечный свет. Там он попросту свалил наземь все три мушкета и прикрыл сверху травой, чтобы не было видно.

Невезучими покупателями мушкета, которых солдаты-асигару окружили на пересохшем русле Тигусы, были уже известные читателю ронины-заговорщики Дзюдзиро Хараки и Иппэй Касивабара. Завидев солдат, Касивабара выхватил меч в надежде отпугнуть нападавших. Однако асигару, вооруженные палками, отступать не собирались, пытаясь дотянуться до ронинов, чтобы отдубасить их и задержать. Касивабара отбивался мечом, а Хараки отмахивался тяжелым мушкетом. При этом они высматривали дорогу для отступления, но позиция была проигрышная, и солдаты уже оттеснили их к самой воде.

— Ну, все, делать нечего — буду рубить! — крикнул Касивабара.

Однако в этот момент к солдатам подоспела подмога: со стороны города, спускаясь с крутого берега к реке, бежали двое — внушительного вида самурай и нищий с бамбуковым посохом в руках. Хараки и Касивабара сразу же признали незнакомца, с которым им пришлось столкнуться прошлой ночью, и пали духом. Они отлично понимали, что с Нищим шутки плохи.

— Ага! Те самые! — Нищий, как видно, тоже узнал ронинов. Ухмыляясь, он направился прямо к старым знакомым.

— Ясубэй! Тебе нельзя рисковать — ранят еще. Будь за хозяина! — тихо сказал он спутнику.

Однако Ясубэй Хорибэ, делая вид, что ничего не слышит, упорно шел и шел к месту схватки.

— Погоди, я сам! А вы пока посмотрите, как там вокруг в горах!

Нищий передал Ясубэю свой посох, и тот, грозно замахнувшись, ринулся вперед.

— Стойте! — закричал Касивабара. — Мы же не щадя живота за честь покойного князя, за Ако радеем! Нашей корысти тут ни на волос нет! Вы нас не за тех принимаете!

— А кто вас просил? Все, что касается Ако, мы уж как-нибудь сами утрясем, своей дружиной, без вашей помощи. Нечего лезть не в свое дело! Отдавайте подобру-поздорову мушкет и проваливайте, чтоб вас по эту сторону границы больше не видели!

— Но вы же не понимаете, какие у нас благородные намерения!

Крякнув, Ясубэй молниеносным движением встретил меч Касивабары, и выбитый из рук клинок со звоном шлепнулся на гальку. Касивабара схватился за рукоять малого меча, но рука так онемела от удара, что быстро вытащить меч из ножен ему не удалось. Тут его прикрыл Хараки, яростно размахивая мушкетом, как дубиной. Нищий с неизменной ухмылкой наблюдал со стороны, как противники обмениваются ударами. Впрочем, очень скоро Ясубэю удалось выбить у Хараки из рук мушкет.

— Ну что? Здорово работает, а? — заметил Нищий, имея в виду, очевидно, одолженный приятелю посох.

Хараки и Касивабара, как видно, смекнув, что такие противники им не по зубам, стояли в полной растерянности, положив руки на рукояти мечей.

— Вы слышали, что я сказал? Все, что потребуется для Ако, предоставьте делать нам самим! Ясно?

— Да разве эти двое не подосланные?

— Шпионы Уэсуги? Нет, их просто ловко одурачили, а так они вообще-то честные ребята.

— Ну ладно, отпустим…

— Вот бедолаги! Чем здесь попусту ошиваться, лучше бы вам воротиться восвояси, — сказал Нищий, принимая от Ясубэя свой посох.

Хараки и Касивабара, взобравшись на берег, не оглядываясь пошли прочь. Победители задумчиво смотрели им вслед, как вдруг Хараки крикнул:

— Эй, вы! Вот вы тут сказали про шпионов Уэсуги…

— Ну, да! — со смехом ответил Нищий. — Теперь хоть, надеюсь, вы поняли, что к чему. Подите-ка, умойтесь в речке, сядьте на камень и подумайте обо всем хорошенько!

— Так что бросьте это дело! Ясно? — повторил Ясубэй.

— Н-да, соображают туго, а так они, может, и ничего…

Незадачливые заговорщики брели через лес к дороге, что вела через перевал Ката. Незадолго до них тем же путем проследовали солдаты-асигару.

— Возможно, шпионы, которых заслали к нам Уэсуги, уже смылись. Вполне можно ожидать, что они там теперь, когда узнали, что имеют дело с нами, поняли, что не на тех напали, — сказал Нищий с веселой улыбкой.

— Может и так, но лишние меры предосторожности никогда не помешают, — возразил Ясубэй, взваливая на плечо мушкет.

В это время на дороге показался путник, который проворно спускался с горы. Кинсукэ Лупоглаз, оставив Хаято подвязывать сандалии, первым подошел к самураям.

— Этого я уже где-то видел, — пробормотал под нос Нищий.

Кинсукэ казалось довольно странным, что столь грозный с виду самурай водит компанию с каким-то нищим. Его одолевали дурные предчувствия, отчего большие глаза навыкате все время тревожно бегали по сторонам. Расстояние между путниками сокращалось. Ясубэй и Нищий шли навстречу, не сводя глаз с Кинсукэ.

— Плохо дело!

У Кинсукэ было такое чувство, будто он шагает по тонкому льду.

Когда путники поравнялись, Нищий приостановился и окликнул Кинсукэ:

— Эй!

Издав в ответ невнятный вопль, тот бросился бежать. Ясубэй пустился было за ним, но беглец улепетывал с невероятной скоростью. Пробежав два-три тё,[112] Ясубэй понял, что все равно отстает, и остановился. Нищий, поигрывая посохом, с улыбкой наблюдал с горы за погоней. Тем временем Кинсукэ, промчавшись вниз под откос, пулей вылетел на дорогу меж криптомерий и устремился дальше под гору.

— Шустрый какой попался! — рассмеялись оба, один наверху, на обрыве, другой внизу.

— Ладно, пошли! На что тебе этот червяк? — заключил Нищий и снова двинулся вверх по склону горы. Ясубэй поспешно последовал за ним.

Хаято, который подвязывал свои прохудившиеся соломенные сандалии, слышал вопль Кинсукэ и понял, что малый кричит неспроста. Протянувшийся от горы книзу невысокий гребень закрывал обзор, но и так было ясно, что кто-то идет навстречу. Хаято немедленно стал прикидывать, куда бы спрятаться, но вокруг, как на грех, местность была открытая — на оголенной горной террасе не было никакой растительности, только кое-где возвышались над землей каменные глыбы. Попытка вернуться назад тоже явно была обречена на неудачу — его все равно тотчас заметили бы. Хаято принял единственно возможное решение. Он был уверен в своих силах и знал, что, если дело обернется скверно, меч его не подведет.

Пробежав немного вперед, он проворно спрятался за большой валун, торчавший, как горб, на каменистом гребне. С той стороны гребня уже слышался шорох — кто-то карабкался в гору. Хаято казалось, что он слышал вдали два голоса, но сейчас, судя по шороху, на гребень поднимался только один человек.

— Давай быстрее! — обернувшись, крикнул он вниз.

Хаято смотрел во все глаза и, заметив обрисовавшуюся на гребне фигуру, молниеносно прыгнул вперед, оттолкнувшись от земли, с занесенным мечом. Противник, отскочив назад, уклонился от острого клинка и, адресуясь, как видно, к напарнику, крикнул:

— Здесь они!

Хаято снова ринулся в атаку. На сей раз пресловутый бамбуковый посох принял на себя лезвие меча, однако удар, нанесенный рукой мастера, был такой силы, что перерубил посох пополам. Блеснув по срезу обнажившейся свинцовой начинкой, две бамбуковые трубки упали на землю.

Не переводя дыхания, Хаято нанес новый разящий удар. Ясубэй, наблюдавший снизу эту картину, изо всех сил карабкался по склону.

Нищий, лишившийся своего оружия, ринулся вниз под гору, обратившись в бегство. Неизменная улыбка победителя, не знающего поражений, по-прежнему играла у него на губах, однако по лицу видно было, что настроение у молодца испорчено. Взметая пыль, Хаято гнался за ним по пятам.

Узкая тропинка, ведущая с горной террасы вниз, была похожа на подвесной мост, на котором трудно разминуться. Изо всех сил спешащий наверх Ясубэй и улепетывающий вниз Нищий едва не столкнулись на бегу.

— Давай теперь ты! — выдохнул Нищий.

— Ага! — отвечал Ясубэй, прикрывая его и приняв боевую стойку. Хаято тоже остановился и, поводя сверкающим на солнце клинком, примерился для удара.

Оба сделали выпад одновременно и оба парировали удар.

— Отлично! — прокомментировал Нищий с видом постороннего наблюдателя.

В ту же секунду два клинка снова устремились навстречу друг другу в пространстве над землей, словно две белые змеи, сближающиеся под лучами весеннего солнца. Меч Ясубэя холодно блеснул, со свистом рассекая воздух, зазвенел, наткнувшись на препятствие, и неподвижно застыл, скрестившись с мечом противника. Внезапно эта композиция обрушилась, словно подтаявшая на солнце ледяная колонна. Ясубэй снова нанес удар и снова парировал. Снова лязгнули клинки.

Видя, что его удар отбит, Ясубэй в один миг движением пловца распластался ласточкой и, держа в одной руке мушкет, свободной рукой попытался ткнуть противника кончиком меча. Уходя от удара, Хаято отпрыгнул назад и вдруг почувствовал, что почва уходит у него из под ног. Он на мгновение обернулся в сторону обрыва.

Ясубэй, заметив, что противник оступился, решительно бросился вперед, но прежде, чем его клинок достиг цели, Хаято вдруг исчез из виду. Там, где он стоял, теперь лишь облачко пыли клубилось над кромкой обрыва.

— Готов! — крикнул Ясубэй, и оба приятеля, подбежав к обрыву, посмотрели туда, где Хаято кубарем катился под гору, взметая за собой песчаный вихрь. Однако в конце концов он исхитрился за что-то зацепиться, остановился и вскочил на ноги. Видя, что противник уходит, Ясубэй уже собрался было спрыгнуть с обрыва и продолжить преследование, но тут вмешался Нищий, бросив:

— Хватит с него!

— Что?! Этот негодяй!..

— Да ладно, еще будет случай с ним встретиться… А мой посох он лихо надвое разрубил. Это тебе не те недоноски, которые нам до сих пор встречались…

Тем временем их грозный противник уходил вниз по склону горы. Его фигура мелькала среди террас выжженных полей, все уменьшаясь и уменьшаясь в размере.

— Хорошо еще, что он с собой мушкетов не притащил, — беззаботно заметил Нищий, тем самым как бы подводя итог происшествию и приглашая спутника двинуться дальше.

Ясубэй уже вышел было на дорогу, как вдруг его осенило:

— Постой, постой! А что если он как раз нес мушкеты и где-нибудь их спрятал? Эх, надо было его поймать и все выпытать…

— Ну, нет… Может, убить его и удалось бы, а взять живьем едва ли — больно серьезный противник. Впрочем, если тебя это так беспокоит, давай пошлем асигару — пусть обыщут все вокруг. А потом у нас до послезавтрашнего дня будет генеральная уборка замка. Все давно расписано. И тут уж или за каждым подозрительным по отдельности надо устанавливать наблюдение, либо всех их гнать за границу клана.

— Да уж…

Напоминание о послезавтрашнем дне омрачило сердце Ясубэя. В этот день предстояло передать каким-то совершенно посторонним людям родной замок.

Друзья снова свернули с дороги в лес и вскоре обнаружили там отдыхающих в холодке солдат-асигару.

— Где вы повстречали тех двоих? — спросил, подойдя поближе, Ясубэй.

— Да вон там, за поворотом, — там еще сосновая роща виднеется…

— Они, значит, этой самой дорогой шли прямо от границы клана?

— Так точно, ваша милость.

Ясубэй погрузился в раздумья. Нищий тем временем помалкивал, усевшись на придорожную траву.

— Вот что, — приказал Ясубэй, — здесь останутся двое, а остальные идите и прочешите хорошенько тот лес. Может, они там-то и спрятали…

Поиски начались безотлагательно. Нищий, раздвигая густую траву подобранным обрубком своего бамбукового посоха, тоже направился вглубь леса. Отойдя на некоторое расстояние, он заметил зарубку — отчетливый белый след на сосновом стволе. Подошел поближе, потрогал и увидел, то зарубка сделана совсем недавно. Проступившие на срезе капли смолы даже не успели отвердеть и засохнуть. С довольной усмешкой Нищий оглянулся, посмотрел на Ясубэя и солдат. Ясубэй со своим отрядом усердно рыскал в траве. Ничего не говоря, Нищий посмотрел по сторонам и увидел на другой сосне точно такую же зарубку. В укромном месте под сенью деревьев ему бросилась в глаза куча травы, явно положенная здесь кем-то.

— Вот оно!

Посох наткнулся в глубине на что-то твердое. Нищий сунул руку в ворох травы и нащупал мушкеты. Их было три. Все с той же довольной усмешкой он, как видно, что-то задумав, снова набросал траву ворохом, прикрыв находку, и как ни в чем не бывало крикнул:

— Ну что, Ясубэй, нашел?

— Нет. А ты?

— Тоже нет, — ответил Нищий.

— Тогда хватит искать, пожалуй. Может, мы сами лишнего напридумывали.

В тот же день, когда достаточно стемнело, Осэн, дождавшись, пока выйдет луна, отправилась на перевал Ёродзу. Она собиралась забрать из тайника те три мушкета, что Хаято спрятал в лесу.

Дзиндзюро, выслушав рассказ Хаято о его приключениях, напоследок сказал, что, поскольку дело очень опасное, лучше все бросить и туда больше не возвращаться. Осэн, которая делала вид, что вовсе не прислушивается к разговору, никого не спросив и ни с кем не посоветовавшись, потихоньку выскользнула из их тайного убежища. Между тем оставшиеся в доме Дзиндзюро и Хаято были заняты сборами, намереваясь тоже вскоре отсюда ретироваться и перебраться в город, поближе к замку.

Горная тропинка была объята сумраком ночи. Со дна ущелья доносилось неумолчное журчанье бурной речки. Вокруг было так безлюдно и мрачно, что и мужчине стало бы не по себе. Полускрытая кручей, что громоздилась по ту сторону ущелья, луна ярко освещала пока лишь вершину. В горах царила тишина. Слышно было, как под легчайшим дуновением ветерка чуть шелестит листва на деревьях.

Хаято предупреждал, что в горах, наверное, расставили караулы, и Осэн, сознавая степень риска, вполне допускала, что ее могут обнаружить. Тем не менее она была преисполнена решимости довести дело до конца. Через день должна была состояться передача замка. Она рассчитывала пронести в город мушкеты, чтобы с их помощью вызвать столкновение между сёгунскими войсками, прибывшими в Ако, и гарнизоном. Другого способа выполнить порученное ей дело у Осэн, судя по всему, не оставалось. Дзиндзюро и его спутники считали такой путь слишком рискованным. К вящей досаде Осэн, они, похоже, готовы были все бросить и скрыться.

Вскоре она вышла на горную террасу, где призрачно белела трава в лунных лучах. Чтобы добраться до тайника, надо было обогнуть лишенную растительности каменистую террасу и углубиться в сосновый бор. Там, как она слышала, должны быть путеводные знаки — зарубки на деревьях, сделанные мечом.

Завидев рощу, Осэн сразу же поняла, что это та самая, которая ей нужна. В лесу, где ничто не выдавало присутствия человека, лунные блики играли и переливались, окрашивая мерцающим светом траву. Осэн остановилась, принялась внимательно оглядывать стволы деревьев вокруг и, несмотря на плохую видимость, довольно легко отыскала нечто, очень похожее на зарубки. Далее, мысленно протянув нить между зарубками, найти у самых корней дерева ворох травы было и вовсе делом несложным. Она разгребла траву и убедилась, что мушкеты на месте. Вздохнув с облегчением, Осэн уже потянулась, чтобы подобрать мушкеты с земли, как вдруг почувствовала, что кто-то, словно тисками, сжал ее руку.

— Ах! — вырвалось у Осэн.

Она попыталась спастись бегством, но получила такой тычок кулаком, что, как подкошенная, беспомощно осела на траву. До нее дошло, что ее противник не кто иной, как тот самый диковинный нищий, что так неожиданно явился ночью на защиту Кураноскэ, когда того, казалось, уже поймали в западню. Нищий половинкой своего разрубленного посоха пригвоздил подол кимоно Осэн к земле, тем самым лишив ее возможности двигаться.

— Давно жду вас, сударыня! — сказал он жестко с ноткой торжества в голосе.

Осэн, поначалу пытавшаяся вырваться и убежать, поняла тщетность своих усилий и более не сопротивлялась.

— Ладно, убивайте! — выдохнула она.

— Во всяком случае до этого хочу вас кое о чем расспросить. Советую не запираться и выкладывать все начистоту.

— О чем это еще? Нам с вами, сударь, не о чем разговаривать. Можете спрашивать, а ответа все равно не дождетесь! — заявила Осэн и отвернулась.

Пробивавшаяся сквозь кроны сосен луна высветила ее красивый бледный профиль.

— А вы, сударыня, видать, крепкий орешек! Но я ведь пока вам больно не делаю, разговариваю по-хорошему…

— Откуда вам, сударь знать, больно мне или не больно! Чудные речи вы ведете.

Нищий, как видно, не находя аргументов, на некоторое время умолк, затем кивнул:

— Ну, что ж, коли так… — и зычно крикнул кому-то: «Э-эй!»

Улучив мгновенье, Осэн молниеносно выхватила спрятанный на груди кинжал, надеясь поразить врага, но увы, вскоре обнаружила, что целит лезвием себе же в грудь.

— Не шалить! — прикрикнул Нищий, перехватив руку с клинком. Поверженная на землю Осэн упрямо молчала, с ненавистью глядя на противника. Наступило гнетущее безмолвие. Только листва в темных зарослях чуть трепетала в лунном сиянье.

— Умирать не обязательно, — тихо сказал Нищий, отобрав у пленницы кинжал.

— Уходите, и поскорее, а то здесь скоро появятся люди, — неожиданно добавил он.

Осэн удивленно взглянула на него широко раскрытыми глазами:

— Вы хотите сказать, что отпускаете меня?

— Да. На что мне видеть, как прольется ваша кровь?! Убирайтесь куда-нибудь подальше. Вон, сюда уже идут!

И впрямь, в роще уже слышались чьи-то торопливые шаги. Осэн как будто бы не спешила вставать с земли, но Нищий буквально силой заставил ее подняться и идти прочь. Вскоре силуэт женщины растворился в лесном сумраке.

— Звали?

Двое караульных-асигару появились вдалеке, шумно раздвигая высокую траву.

— Молодцы, ребята, стараетесь! Здесь три мушкета было спрятано. Вы их приберите и раздолбайте вдребезги — только и всего.

— Слушаемся! — отвечали асигару.

Вытащив из травы мушкеты, они взяли их за стволы и принялись изо всех сил молотить по соснам. Во все стороны летели ошметки коры, пахучая прозрачная смола сочилась из глубоких ссадин на деревьях. Вскоре изуродованные и приведенные в полную негодность мушкеты были снова заброшены в траву.

— Молодцы, ребята! — похвалил Нищий. — Теперь сторожите хорошенько. Наверное, это ваше последнее дежурство, служба-то кончается… — мягко сказал он и вместе с солдатами покинул рощу.

На дороге они расстались. Асигару остались на посту, а Нищий пошел по извилистой тропе вниз, под гору.

Все наводило на мысль о том, что перекинувшиеся к врагу ронины из окружения Кураноскэ и иже с ними представляют собой сверх ожиданий изрядную силу. Нищий невольно подумал о том человеке, что подослал всех этих лазутчиков. Не зная противника, он заочно чувствовал к нему уважение.

Вскоре послышалось журчанье, и сквозь деревья проглянула озаренная луной река Тигуса.

Замок

Вечер был уже недалек. Насколько хватало взора, все вокруг сияло и лучилось, но пышные краски цветущих садов уже поблекли в преддверии надвигающихся сумерек. Под покровом пылающих облаков мирное предвечернее сиянье заливало землю. То было последнее пышное убранство, в которое облачился мир в ожидании ночи, что вскоре должна была накрыть окрестности черным, как тушь, покровом. От устья реки ветерок доносил запах моря в струйках белесого дыма от костров солеваров. Как было заведено испокон веков, понемногу сгущалась мгла.

То был последний вечер… На следующий день была назначена передача замка. Направленный для приема замка отряд под предводительством Вакидзаки Авадзиноками уже вступил в город и разбил бивуак перед главными воротами замка. Знамена Авадзиноками виднелись в просветах меж редкими соснами.

Кураноскэ в одиночестве озирал окрестности из окна донжона. Все приготовления были окончены, оставалось только дождаться завтрашнего дня, когда в час Зайца[113] должна была состояться церемония передачи.

Сейчас, когда предстояло расстаться с замком, родным и близким для всех самураев клана, казалось, в эти стены вместилась вся беспредельная печаль, теснившая сердца обитателей цитадели. Стоя у окна, Кураноскэ видел всех своих самураев: и тех, что молчаливо толпились по обе стороны ворот, и тех, что пересекали в разных направлениях плац. Здесь были не только те, что связали себя клятвой мести, но и другие, объятые тревогой за жен и детей, за свою собственную жизнь. Все они сегодня оставили прочие дела и собрались в замок. Испокон веков этот замок был их общим домом. Когда, возвращаясь из чужедальних краев, кто-нибудь из них видел наконец с пограничного перевала белые стены главной башни замка, радостное ощущение теплой волной захлестывало сердце: «Ну, вот я и вернулся домой!» В решительный час ради этого замка они готовы были отдать жизнь. Многие с младых лет видели, как их деды и отцы каждый день шли на службу по мосту, ведущему к главным воротам, и росли, зная, что после смерти отцов они заменят их и тем же путем ежедневно будут приходить в замок. Как в старом, покинутом доме остаются радости и печали его бывших обитателей, так в каждом дереве, в каждом камне, в каждой царапине на стене замка жили радости и огорчения всех самураев клана, каждому здесь было дорого что-то свое, и бесчисленные воспоминания наполняли души тоской. Все знали, что сегодня они в последний раз пришли сюда…

Нет, так — в первый! — истово верил Кураноскэ. — В извечном потоке времени мы воздвигнем величественное здание, дабы сохранить память об этом замке. Оно будет более достойно нас, чем сам замок, более прочно и незыблемо. Разрушить его не властны будут ни ветер, ни дождь, ни пламя. То будет вовеки неприступная твердыня духа. Последнее утро мы встречаем в этом замке, но оно будет утром нашего вступления в новую жизнь.

Так мыслил он, так чувствовал и верил всем сердцем. Но в то же время сейчас, когда он, в одиночестве поднявшись на башню, обводил взором горы и реки, невольные слезы вскипали в груди и увлажняли взор.

— Прощайте! Прощайте! — повторял он про себя.

Горы, уже окутанные вечерним сумраком, море, где теплится вдали огонек на рыбачьей ладье, просторы солончаков, стройные ряды городских крыш, деревья, река, что журча убегает вдаль меж полей и лугов… Надвигающаяся ночь понемногу скрадывала очертания предметов. Яркая звездная россыпь все отчетливее проступала в вышине как напоминание о близком лете, рисуя на небосклоне контуры Серебряной Реки.[114] С темной равнины моря веял теплый бриз.

Кураноскэ спустился по лестнице вниз. Из-за крепостной стены доносился стук колотушки пожарного обходчика. В эту ночь, конечно, никто не собирался спать…

Во всех окнах горели огни, сквозь сёдзи там и сям виднелись фигуры самураев, чинно сидящих в полном облачении на коленях. Работа их была окончена, осталось только передать замок. До нынешнего вечера все они как один выходили на службу, делая исключения только для тяжелой болезни. Теперь им предстояло расстаться с привычными местами, где они работали — со своими столами и полками, с этими коридорами. Все эти вещи были им теперь необычайно дороги, и тяжко было их покидать. Те, которым когда-то не нравилась какая-то комната оттого, что в ней припекало солнце, и они хотели перебраться в другую, теперь прикасались к прохладной циновке на своем рабочем месте или рассматривали пятно на стене, которое им доводилось здесь созерцать долгие годы. Разговоры сами собой смолкали, и лишь иногда из отдаленной комнаты долетал чей-нибудь кашель.

Вот уже и предрассветная луна взошла на востоке. За миниатюрной рощицей во дворе проступила сквозь сумрак белая крепостная стена. Тени деревьев обрисовались на светлом песке плаца.

Один за другим самураи вставали и отправлялись во внутренний двор, к княжеским покоям, чтобы зажечь последнюю благовонную свечу у поминальной таблицы господина. Ночной мрак понемногу рассеивался.

Кураноскэ завернул деревянную поминальную таблицу в шелковый платок. Все потушили свечи, давая дорогу дневному свету. Со двора послышалось чириканье воробьев. Пройдя по галерее, где под ногами еще было темновато, все вышли из донжона. Сад встретил их прозрачной росной россыпью. Голуби вились над башней, сверкая опереньем в солнечных лучах. На плац, по которому они неторопливо шагали, солнце еще не пробилось. Ласковое дыхание утра коснулось утомленных бессонной ночью голов.

Вот, нарушив тишину, ударил барабан на башне. Урочный час настал. По команде Кураноскэ стража открыла главные и задние ворота замка.

Вакидзака Авадзиноками во главе отряда войск вступил в замок через главные ворота, а тем временем Киносита Хигоноками уже вводил свой отряд через задние ворота. Страшное напряжение повисло над замком. Кураноскэ вышел навстречу посланцам сёгуна, провел их в Большой флигель и вторично вручил уже отосланную ранее опись имущества, подлежащего передаче. Самураи замковой дружины покинули свои посты, и места их заняли прибывшие солдаты.

Самураи замковой дружины или, вернее, те, кто только что простился со своим замком, безмолвно собрались у ворот, выходящих к реке. Вскоре к ним присоединился Кураноскэ, и вся дружина в гробовом молчании потянулась из замка через мост, на который им более никогда не суждено было вступить. Только сейчас почувствовали люди, как комок подступает к горлу и слезы наворачиваются на глаза. Иные не раз оборачивались, вновь и вновь смотрели на покинутую цитадель. Замок, основанный пятьдесят лет назад родоначальником клана, наполовину был залит ярким сияньем, наполовину скрыт густой тенью. Он возвышался на фоне прозрачного, чистого утреннего неба словно могучий горный утес.

Столпившиеся вдоль рва горожане печально наблюдали эту картину, провожая взглядом дружину. Безмолвные ряды одетых в одинаковую форму самураев, словно волны потока, катились все дальше и дальше. Впереди дружины шагал Кураноскэ — невысокого роста, плотный, коренастый, со своей неизменной уверенной осанкой. Горожане провожали дружину с чувством некоторого разочарования, и особого участия на их лицах не было видно.

Вместе самураи дошли до храма Кагаку-дзи и там расстались, разойдясь по домам.

Плод лианы

— Ну, как будто бы не умрет, жить будет, — пробормотал Кодзукэноскэ Кира, поглядев на мордочку любимого мопса, мирно спавшего в собственной постели.

Собачий лекарь Маруока Бокуан, сидя у ложа больного, щупал мопсу пульс, во изъявление пущего усердия зажмурив для достоверности глаза. При словах Киры он открыл глаза с ласковой и радостной улыбкой, из которой должно было явствовать, что все в порядке. Однако при этом он сбился со счета, с трудом установленный ритм был потерян, и надо было начинать сначала. Смерив наконец пульс, Бокуан полез пальцем собаке в пасть, чтобы посмотреть горло, сам тоже слегка приоткрыв рот и протяжно выводя: «А-а-а».

— Как со стулом? — спросил он, взглянув на Киру.

— Со стулом? — улыбнулся тот в ответ и позвал сидевшего в соседней комнате Татию Мацубару.

— Татию, справься, как там дела со стулом у собачки? Теплый ли?

— Э-э, извольте минутку обождать, — сказал Татию и пошел выяснять у слуги, приставленного ухаживать за больным мопсом.

— Да ничего особенного, ваша светлость, — ответил он, возвращаясь. — Просили передать, чтобы не беспокоились.

— Вот как? Но все ж таки…

— Значит, все ж таки всему причиной эта рана. Еще немного помучается, а дня через три, может, и пойдет на поправку. Повязку ему я просил менять почаще. Эх, и как же это он так? Наверное, страдает, бедняжка…

Бокуан, откинув одеяльце на постели, еще раз осмотрел рану в паху у мопса.

— Кто-то нарочно его ранил. Так вот с улицы и вернулся, подволакивая лапу, — ответил Кира с угрюмым выражением лица.

Ему казалось, что со времени злополучной стычки с князем Асано общественное мнение быстро стало меняться не в его пользу — участились случаи проявления враждебности и отчужденности. Рана собаки, возможно, звено той же цепи: бедный песик накануне вечером отправился погулять — и вот кто-то его прибил.

— Просто вопиющее бесчинство! — заметил Бокуан. — Вы, ваша светлость, пытались разузнать, кто это сделал?

— Да нет пока…

— Уж позвольте, я наведу справки и вам сообщу. Этого негодяя надо примерно наказать, чтобы прочим неповадно было. На что посягнул! Нет, после такого преступления безнаказанным он не останется, наглец!

Казалось, Бокуан был возмущен до глубины души. После того как Татию доложил в подробностях о стуле несчастной псины, Бокуан позвал слугу, который внес роскошный ларец с медицинскими принадлежностями. Весь ларец состоял из множества выдвижных ящичков-пеналов. Если выдвинуть верхние ящички, в них можно было обнаружить ступку, маленький пестик, ложечку-мерку для лекарств, скальпель, шило и другие инструменты, нарядно блестевшие на бархатных подушечках. Во втором ряду ящичков были аккуратно разложены всевозможные лекарства, завернутые в бумажные пакетики. Ларец нисколько не отличался от тех, которые предназначались для настоящих врачей, пользующих не животных, а людей.

Под заинтересованным взглядом Киры собачий лекарь споро свернул шесть фунтиков лекарства, а под конец извлек из самого нижнего глубокого ящика флакон с какой-то жидкостью, попросил у Татию воды и приготовил коричневого цвета микстуру.

— Вот, — сказал он, — эти порошки принимать до еды, а микстуру после еды. Тут порция на два дня. Извольте ей лекарство засунуть в пасть, сжать и так подержать, чтобы не выплюнула. Думаю, если будет принимать лекарство регулярно, то уже через день, глядишь, и поправится.

Все присутствовавшие заметили, что собака со своей подстилки печально и укоризненно глядит на Бокуана, напыщенно излагающего свои рекомендации. Татию, видя, что господин с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться, сам почувствовал, что его душит хохот. Однако Кира, овладев собой, с серьезным видом обернулся к Татию:

— Послушай-ка, там, кажется, у Тисаки кошка упала в горячую ванну и оттого простудилась, так?

— Да-с, так точно.

Пару дней назад Татию при посещении усадьбы Хёбу Тисаки сам оказался свидетелем ужасного переполоха, когда кошка упала в воду. Крышка ванны оказалась приоткрытой, и игравшая на ней кошка провалилась в нагретый чан. Хозяин, который души не чаял в своей любимице, вытащил несчастную, вытер, закутал в одеяло и долго сушил у очага.

Пока Кодзукэноскэ наблюдал, как Бокуан священнодействует у своего ларца, на лице его появилось выражение, говорящее о том, что церемониймейстер что-то задумал.

— А что, любезный, не посмотришь ли ты одну кошку? — поинтересовался он.

— Немного могу… Хотя, наверное, по кошкам есть и лучше специалисты, но я иногда провожу осмотр, когда просят…

— Что ж, это очень кстати. Видишь ли, у сына моего в усадьбе командор обожает кошек. Татию, сколько, ты говоришь, у него кошек-то?

— Ровно семьдесят четыре.

— Семьдесят четыре! — повторил Кира, и его усохшая физиономия растянулась в усмешке. — Совершенно верно. Он там переживает, что одна простудилась… А что, Татию, я думаю, надо бы отправить нам к нему нашего лекаря — пусть посмотрит.

— Что ж, благое дело изволите предлагать. А вы уж, господин лекарь, не почтите за труд.

— Ну что вы! Я всегда готов, если требуется… Это о ком же речь?

— Фамилия его Тисака. Он командор, предводитель дружины клана Уэсуги. Ты к нему наведайся, любезный, да скажи, что, мол, пришел по просьбе Киры осмотреть больную.

— Слушаюсь! — промолвил Бокуан, польщенный оказанным доверием.

Велев Татию проводить лекаря до места, Кира вернулся к себе в покои с чувством глубокого удовлетворения — и не только потому, что за жизнь мопса теперь можно было не волноваться. Собак он вообще не слишком любил и держал у себя эту псину только потому, что сам сёгун и все его ближнее окружение, следуя моде, заводили себе питомцев. Больше всего он был рад тому, что вовремя сообразил послать лекаря к Тисаке, от которого зависело теперь его благополучие.

Хёбу Тисака оставался для Киры темной личностью. Глава рода Уэсуги доводился ему, Кире, родным сыном, но командор клановой дружины Хёбу Тисака приходился ему как бы деверем, так что обращаться с ним как с подчиненным было непросто. А тут еще разнеслись слухи, что ронины из Ако замышляют отомстить за господина и готовят на него покушение. В поисках убежища от злокозненных ронинов оставалось уповать только на мощь клана Уэсуги.

В могущественном клане Уэсуги, получающем от сёгуна ежегодное довольствие в сто пятьдесят тысяч коку риса, наберется немало отважных воинов. Если только они встанут стеной на защиту Киры, никакая месть ронинов ему не страшна, и о том надлежало просить только командора Тисаку. Кодзукэноскэ давно уже понял, что без Тисаки ему не обойтись, и все искал удобного случая для сближения. Однако командор был себе на уме, и никогда нельзя было с уверенностью сказать, что он предпримет.

Когда он, Кира, напрямик обратился к нему с просьбой, Тисака отвечал, что, мол, беспокоиться не о чем, но что-то он притом не договаривал. После того разговора у Киры на душе кошки скребли. Странный тип… Сказал, что тут проси — не проси… — а фразы так и не закончил. Еще он сказал, что после передачи замка ронины из Ако разбрелись по всей стране. Вот и получается, что теперь неизвестно, где и когда они могут его настигнуть…

А лекарь для осмотра кошки подвернулся кстати! Зная, что Тисака просто помешан на кошках, он не сомневался, что таким жестом сможет снискать расположение командора. Как бы ни был человек скрытен и отчужден, все равно у него есть свои человеческие слабости, надо только их нащупать и правильно ими воспользоваться — на том свет стоит. К примеру, у Тисаки кошки и есть такая слабость, — рассуждал про себя Кира.

Хёбу Тисака сидел в гостиной напротив Осэн, которая недавно вернулась из Ако.

— Да, на совесть потрудились, на совесть… — приговаривал он время от времени, слушая долгий рассказ.

— Да что уж! Так ничего полезного и не сделали… — смущенно заметила Осэн.

— Не скажите! Хоть наш план и провалился, но вернулись вы без потерь — никто даже не ранен. Это уже немало. Тяжеленько вам там пришлось! Ну, об этом мы еще поговорим. Вскоре будут еще кое-какие поручения. Однако ж, пока нет никаких вестей от наших молодцев из Ако, можете расслабиться и отдыхать.

Расспрашивал Хёбу благожелательно, и в целом отчет явно прошел неплохо.

— Небось, жарко было в пути-то? Вишь, как рано лето настало в этом году. Вон уж и сезон дождей начался… — промолвил Хёбу, указывая на сад, и неторопливо поднося ко рту трубку. Сад уже зеленел пышной листвой. В комнату падали зеленоватые отсветы пышного убранства ветвей, напоенного густым и крепким, как хорошее сакэ, сияньем весеннего заката.

— Как ваша кошечка? — поинтересовалась Осэн, разворачивая на коленях лежавший рядом бумажный сверток.

Лицо Хёбу просветлело.

— Бедовая! Недавно свалилась в купальный чан. Я думал, простудится после этого, но нет, ничего. Она ж маленькая сама… Прыгнула на бортик чана, запустила туда лапу, уцепилась когтями, крышку сдвинула — и бултыхнулась на самое дно. Я даже испугался. К счастью, вода уже остыла.

Изобразив на лице удивление и радость, Осэн вынула что-то из свертка, сунула в бумажный пакет и положила перед собеседником.

— Это для вашей кошечки. То, что обещала.

— О-о! Актинидия? Вот спасибо! Ну, умница, право, не забыла про кошечку!

Хёбу поспешно открыл пакет и заглянул внутрь. Пакет был набит сушеными плодами древесной лианы-актинидии. Порошок из этих ягод можно было купить в Эдо, но сами плоды водились только в западных провинциях. По словам Хёбу, его любимице натуральные плоды нравились куда больше, чем порошок — потому и попросил Осэн на обратном пути прихватить кошке гостинцы.

Из-за угла появился стражник и прошел по коридору в гостиную. Присев на колени в почтительной позе и уперев руки в пол, он сказал:

— Осмелюсь доложить. От его милости Киры прибыл лекарь Маруока Бокуан для осмотра кошки.

— Вот как? — сдвинул брови Хёбу, — Что ж, проведи его.

— Есть! — ответил стражник и уже собрался идти, но Хёбу окликнул его:

— Постой-ка!

В глазах хитроумного командора мелькнула лукавая улыбка.

— Скажи-ка, что хозяина сейчас нет дома. А затем… Обернувшись назад, Хёбу протянул руку, вытащил откуда-то из-под настила расписную лакированную коробочку для курительных благовоний, высыпал из нее содержимое на листок бумаги, а в коробочку положил одну сушеную ягоду актинидии.

— Поди-ка покажи эту ягоду господину доктору и спроси у него, что это за плод такой. Скажи мол, очень просили все про нее уточнить, — с серьезным видом приказал Хёбу.

Осэн, которая сразу поняла смысл затеянного розыгрыша, едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

Хёбу, сам улыбаясь, сделал ей знак глазами, показывая, что смеяться негоже.

— Нехорошо с вашей стороны! — заметила она.

— Отчего же? Он ведь, поди, и не таких еще ценных кошек лечит, — невозмутимо возразил Хёбу.

— Вот, видите ли, стали мы тут проветривать, глядь — а на полке коробочка стоит. Какая-то ягода тут, кажется… — пояснил слуга, с преувеличенным уважением протягивая коробочку из-под благовоний.

Почтительно приняв коробочку, Бокуан снял крышку и заглянул внутрь.

— Гм… — озадаченно проронил он. Откуда было собачьему лекарю знать, что это любимое кошачье лакомство, сушеная актинидия!

Однако Бокуан, хоть и не догадывался, с чем имеет дело, ни в коем случае не хотел лишиться авторитета и доверия к своим медицинским познаниям. С умным видом склонив голову, похожую на ершик для взбивания чая,[115] он наморщил лоб, весь уйдя в раздумья. Взяв коробочку пальцами, поднес ее к носу, понюхал, но сумел уловить только запах застарелой пыли.

— Это… это…

— Что?

— Очень редкостный плод!

— Да чем же он редкостный? Что это?

— Это растение, скажу я вам, в наших края встречается весьма редко. Лишь иногда можно его найти в одной потаенной лощине далеко в горах, в краю Кисо. Название у сего растения весьма сложное, а в просторечии именуется оно… да, именуется оно дерево качи.

— Значит, дерево качи?

— Совершенно верно, — вымолвил Бокуан, обливаясь холодным потом.

Однако собеседник как будто бы слушал его с интересом. Бокуану казалось, что название «качи» для дерева звучит совсем неплохо. Про себя он решил, что удачно выпутался из сложной ситуации.

— И что же, из этих ягод делают какое-нибудь лекарство?

— Да нет, ни на что они не годятся, просто редкое растение, — отвечал Бокуан, мечтая, чтобы беседа поскорее окончилась.

Стражник поблагодарил и, взяв коробочку, откланялся.

Рассказ о «дереве качи» заставил Хёбу, с лица которого обычно никогда не сходило скептическое выражение, покатиться со смеху.

— Что за негодный лекарь! — приговаривал он, хохоча. — Как такому доверить больную кошку?! Никогда ведь и не узнаешь, какой дрянью он ее напоит. Нет, мы ему мнимую больную подложим. Ты поди-ка выбери из приблудных кошек самую жирную, чтобы каждому сразу было видно, что она здорова. Передай ему, что это и есть та самая, у которой простуда. Любой шарлатан и то сразу, небось, скажет, что она скоро поправится. Я-то сам к нему выходить не собираюсь. Ты скажи, мол, срочно вызвали по делу, только что ушел. Потом проводи его честь по чести. Ха-ха-ха!

Хёбу явно был доволен. Широко улыбаясь, он стал набивать трубку.

— Вот шляются же такие типы! И как только не стыдно! — смеялась Осэн, не в силах остановиться. — Однако похоже, что его светлость Кира очень надеется на вас, не так ли?

Хёбу сразу же помрачнел и некоторое время медлил с ответом.

— Я сам об этом часто думаю, — наконец с расстановкой произнес он.

Хёбу любил и жалел всех кошек — и своих, и чужих, и приблудных. Тем не менее, если случалось, что его кошки затевали драку с чужими, хозяин, бывало, выбегал во двор с кочергой в руках. Так же и при раздаче корма он все же отдавал некоторое предпочтение своим. Больше всех Хёбу издавна любил одну черную кошку со своего подворья. За черной кошкой следовали по ранжиру и в порядке старшинства ее котята, причем старшим внимание уделялось больше, чем младшим. Это были, так сказать, официально признанные кошки. Отношение к кошкам из чужих окрестных домов было уже иное. К ним примешивались еще бродячие кошки, которых тоже подкармливали в усадьбе. Хёбу этих приблудных кошек рассматривал как вассалов и слуг своих домашних любимцев. Если такая приблудная кошка осмеливалась непочтительно сунуть нос в господскую миску, Хёбу оттаскивал ее, приговаривая:

— Это еще что такое! Слуга должен знать свое место!

Кошка, повинная в тяжком преступлении, подлежала изгнанию. Определяя, виновна ли кошка или невиновна, Хёбу исходил из критериев человеческой морали. Доходило до того, что все молодые коты мужского пола, замеченные в неэтичном отношении к своей матери, приговаривались к кастрации. Хёбу свято верил, что в мире людей законы феодального общества превыше всего. По тому же образу и подобию он установил порядки в кошачьем коллективе и соблюдение их почитал за наивысшую добродетель. Самим кошкам, видимо, кодекс поведения дикого зверя был куда милее кодекса самурайской чести, но хозяин им спуску не давал и лишнего никогда не позволял.

На сей раз самая прожорливая и упитанная из приблудных кошек-вассалов должна была предстать перед Бокуаном, заменив изнеженную хрупкую любимицу, подхватившую простуду. Эта побродяжка по старой привычке таскала всякую дрянь с помойных куч — лишь бы набить брюхо, так что, какое бы снадобье ни прописал собачий лекарь, ей все должно было быть нипочем.

Выпроводив Осэн, Хёбу улегся на циновку, подложив подушку для сиденья под голову, и праздно уставился в потолок.

Итак, сомневаться в том, что ронины из Ако вынашивают план мести, более не приходилось. Не приходилось отрицать и того факта, что общественное мнение подспудно только того от них и ждет, что в народе все готовы поддержать и оправдать ронинов. Да что уж там, и сам Хёбу Тисака, если на время забыть о том, кому он служит, и рассуждать как лицо незаинтересованное, готов был признаться, что все его самые горячие симпатии на стороне ронинов. Кто бы что ни говорил, а зачинщиком в ссоре выступил Кодзукэноскэ Кира, но если бы даже их сюзерен был всему виной, кодекс чести самурая предписывал вассалам Асано отомстить за смерть господина. Однако тот же кодекс чести требовал от него, Хёбу Тисаки, чтобы он встал на защиту Киры и воспрепятствовал замыслам ронинов.

Чего ради он должен на это пойти? Во имя интересов дома Уэсуги. Во имя клана. Это убеждение лежало в основе всей феодальной системы общественных отношений, в незыблемость которых Хёбу свято верил. Все, что делалось во имя Дома, безоговорочно воспринималось как благо, истина и красота. Если рассматривать дело под таким углом, то столкновение с ронинами из Ако в самом деле неотвратимо. Избежать этой схватки невозможно.

Соответственно, клан Уэсуги, защищая Киру, отца сюзерена по крови, в сущности тем самым содействует господину в соблюдении долга сыновней почтительности, а все остальное в этом деле затрагивает интересы клана. Изъявление сыновней почтительности можно считать личным делом господина. Его, Хёбу, наивысший и непреложный долг как предводителя самурайской дружины клана Уэсуги — печься прежде всего об интересах клана, а уж потом о соблюдении сыновней почтительности. Таким образом, в случае, если, не дай бог, сложится такая ситуация, когда для того, чтобы не подвергать опасности интересы клана, придется пожертвовать принципом сыновней почтительности…

Исключать такую вероятность не следует. Всякое может случиться. И что тогда он должен делать как командор клановой дружины? Ради того, чтобы оградить интересы клана, запятнать имя господина, который не в силах будет выполнить свой сыновний долг и защитить отца?..

Что же все-таки ему делать? Теоретически ответ был прост и ясен: оставаться верным вассалом. Но как же это невыносимо тяжело! Лицо Хёбу омрачилось тяжкими думами.

Явился челядинец, направленный на переговоры с Бокуаном, и сообщил, что мнимая больная бешено отбивалась и в кровь расцарапала лекарю руки. Однако Хёбу даже не улыбнулся в ответ со своей циновки. Рядом с ним лежал небрежно брошенный пакет с ягодами актинидии, содержимое которого просыпалось на татами.

В главной усадьбе рода Уэсуги, что на Сотосакураде, Хёбу сидел напротив своего господина Цунанори Дандзёноками. Цунанори только что вернулся из замка. Судя по всему, намечался важный разговор, потому что всем было приказано покинуть помещение.

Глава рода Уэсуги был сорокалетним мужчиной в самой цветущей поре, однако худощавое вытянутое лицо, тщедушное сложение и необычайно белая кожа придавали ему болезненный вид, заставляя выглядеть моложе своих лет. Старший сын Кодзукэноскэ Киры, он в возрасте двух лет был усыновлен тогдашним главой рода Уэсуги и объявлен наследником. Лицом он походил больше не на Киру, а на мать, происходившую из рода Уэсуги. Так же и нравом Цунанори был похож скорее не на отца, а на свою родню по линии Уэсуги, в особенности на деда, Садакацу Уэсуги. Наделенный сангвиническим темпераментом, он, вопреки тщедушному сложению, был горяч по природе и отличался отвагой, то есть был достойным главой рода, который со времен грозного воителя Кэнсина[116] славился воинской доблестью.

Хёбу сразу же заметил на лице господина печать необычайной озабоченности, из чего заключил, что в замке что-то произошло. Догадка оказалась верной. Цунанори случайно услышал в коридоре замка, как сёгунские ближние вассалы-хатамото[117] громко обсуждают между собой события в Ако и судьбу ронинов. Поскольку беседа непосредственно касалась его отца, Цунанори приостановился и, укрывшись за бумажной перегородкой, стал внимательно прислушиваться к разговору. Та манера, в какой проходило обсуждение, его весьма встревожила.

— А все-таки они должны были бы это сделать! — с чувством сказал кто-то.

— Да уж, воинский дух взывает к отмщению. Нельзя же все оставить так, как есть. Если чересчур погрязнуть в верноподданничестве, перестанешь быть настоящим человеком. Чем сидеть в таком болоте… Хоть бы гроза грянула, что ли! Все ведь так же думают. Ведь почему оно так повернулось? Потому что всю вину свалили на одного, а другая сторона будто бы и ни при чем. Все, кого я знаю, держат сторону Асано и обсуждают действия этого Кураноскэ Оиси. Такая популярность у него, конечно, оттого, что все ему и ронинам сочувствуют. И это отрадно!

— Я слышал, уже и в приемной его высочества о том же поговаривают. Один монах рассказывал. И в краю Сосю,[118] и в других отдаленных областях все только и твердят в один голос: мол, хоть бы они его прикончили!

И впрямь, глас народа — глас небесный! Конечно, коли у нас сейчас велено придерживаться определенной линии, никто на людях о том сказать не решится, но вполне естественно, что, куда ни глянь, все с таким положением дел не согласны — вот ведь что интересно! В городе народ безответственный — так все только о том и говорят… Подумать только! Мои собственные солдаты-асигару ко мне пристали — все выпытывают подробности про это дело. Что такое? Мне это показалось странным, стал их расспрашивать, так говорят, куда ни пойдешь — в корчме ли, в рисовой ли лавке приказчики — все у них норовят узнать, что да как, а им и ответить нечего… Н-да, а уж до чего вельможу-то нашего в народе невзлюбили!..

— Что ж, он и впрямь перегнул палку. Как же можно такое себе позволять?!

Не дослушав до конца, Цунанори пошел прочь. Ему не хотелось, чтобы его бесцеремонно окликнули, и к тому же он не мог поручиться за себя — стерпеть подобное было нелегко. И так уж кровь бросилась ему в лицо. Хоть его и усыновили в роду Уэсуги, хоть у него формально и числился отцом другой, но кровное родство ведь не перечеркнешь, тут чувства особые. Тем более, что собственный сын Цунанори, Сахёэ, был усыновлен дедом и жил сейчас в усадьбе у Кодзукэноскэ. Выходило, что ронины из Ако собирались поднять меч не только на Киру, но и на малолетнего Сахёэ. Так неужто Цунанори будет безмолвно наблюдать, как они осуществят свой замысел?! Если бывшие вассалы дома Асано намерены мстить, то его долг до последней капли крови защищать свою семью. Таково было твердое убеждение Цунанори.

Усевшись напротив Хёбу, Цунанори некоторое время хранил молчание, а затем проронил:

— Отца побереги… Ты понимаешь, что творится у меня в сердце…

— Да… — дрогнувшим голосом ответил Хёбу. Прогнувшись вперед, он распластался в позе, передающей безмерное огорчение, но, чуть выждав, тихонько поднял голову и пристально посмотрел на господина. — Можете ничего не говорить, и так все ясно.

Но что это? Он чувствовал, что в глубине души его гложет червь сомнения.

С деланой улыбкой Цунанори сказал:

— Асано как будто бы стал очень популярен. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Вопрос вызвал у Хёбу живой отклик.

— Похоже на то. В народе о нем только и говорят, это уж точно. Вы что-нибудь изволили слышать?

Цунанори только отвел глаза и ничего не ответил, борясь с нахлынувшей вновь болью и досадой.

— Что бы там ни было, как бы ни поступил отец, я все-таки прихожусь ему сыном, и слушать, как его поносят… Конечно, всем рты не заткнешь, но выслушивать такое тяжело. Не знал я, что его так ненавидят…

Хёбу низко склонил голову, будто взвалив на плечи непосильную ношу.

Небесная роса

Ясубэй Хорибэ вместе со своим другом Гумбэем Такадой спустя два дня после передачи замка покинул Ако и направился в Эдо. Они торопились, поскольку наступал сезон дождей и вскоре путешествия могли сильно осложниться, а кроме того, у них было важное поручение от Кураноскэ, которое надлежало передать верным людям в Эдо. Перевалили горы Хаконэ, утопавшие в пышной зелени. Когда вышли к Оисо, небо заволокло тучами, и вскоре мелкий моросящий дождь, похожий на влажный туман, окропил шляпы, занавесил дымным пологом ряды сосен, уходящие вдаль меж песчаных дюн, погрузил в лиловую мглу крыши домов вдоль дороги.

За последнее время среди ронинов, остававшихся в Эдо, тоже наметились перемены. Некоторые вдруг куда-то бесследно исчезли. Немало было и таких, которые вскоре теряли всякий интерес к беседе, старались всячески уклониться от дальнейших разговоров и давали понять, что им собеседники в тягость. В очередной раз, посетив кого-то из таких бывших соратников, Ясубэй и Гумбэй приходили в негодование и горестно вздыхали. Были, однако, и такие, что сохранив твердость духа, давно уже помышляли только о мести, как Гэндзо Акахани, Хэйдзаэмон Окуда, Дзюродзаэмон Исогаи, Сёдзаэмон Оямада, Синроку Хадзама или Тадасити Такэбаяси. Видеться с ними и разговаривать было отрадно.

— Командор тоже так настроен, он с нами заодно. Только ради этого, ради нашего плана и сдали замок без боя, — откровенно поясняли друзья, и в глазах самураев загоралась надежда.

Почти все бывшие самураи дружины, что оставались в Эдо, были молоды, впечатлительны и эмоциональны. Враг их покойного сюзерена был жив и здоров. Мало того, он по-прежнему благополучно служил в замке. Уже одно это обстоятельство повсюду привлекало к ронинам клана Ако симпатии горожан, подогревало окружавшую их атмосферу сочувствия. В то же время в этой атмосфере витал дух огня и стали. Никому было неведомо, какое влияние все это окажет на брызжущую силой пылкую молодежь.

Каждый день ронины собирались у кого-то из товарищей на дому и делились новостями, горячо обсуждая, что поделывают друзья и какие движения в стане врагов.

Ясубэй стал душой этих собраний, и не потому, что благодаря усыновлению занял более высокую позицию в обществе. Он был искушен в обоих сферах, составлявших половины «Двоичного пути — Культуры вкупе с Воинскими искусствами». В свое время он успел побывать ронином и долго жил в Эдо. Соратникам сразу понравилось, как легко он ориентируется в городской жизни, и теперь они советовались с Ясубэем по всем вопросам, почтительно прислушиваясь к его мнению.

Затяжным дождям не видно было конца.

За это время трое из ронинов стали жертвами ограбления. Каждый раз воры пробирались в дом в отсутствие хозяев и не только уносили деньги, но перерывали все бумаги, изымая письма, дневники и частные записки.

Приходилось держаться настороже. Решено было по возможности воздерживаться от обмена письмами, а если все же такая необходимость возникнет, письма сразу же по прочтении сжигать. Кроме того договорились, что местонахождение соратников, особенно тех, у кого проходят собрания, будут скрывать. Некоторые оставили свои прежние дома как были для отвода глаз, чтобы можно было подумать, что в доме живут, а на самом деле перебрались на другие квартиры. Были и такие, что скинули свои самурайские наряды, преобразившись в мещан. Согласно выработанному плану, решили группироваться по три-четыре человека, так чтобы члены каждой ячейки селились поблизости друг от друга. Разведку решили разделить на два направления: одни будут следить за действиями Киры, другие — за действиями Уэсуги.

Тем временем разнесся слух, что в доме Уэсуги — правда ли, нет ли — стали набирать на службу ронинов, хорошо владеющих мечом.

— Ну что, может, кто-нибудь попробует наняться, а? — спросил Ясубэй, но остальные в ответ даже не улыбнулись.

Кураноскэ, благополучно завершив передачу замка, нашел себе временное пристанище в деревне Одзаки неподалеку от города. Даже после передачи замка и земель у него еще оставалось много дел. Надо было еще сдать новому наместнику все дела по сбору налогов и прочим житейским вопросам. По-прежнему он был страшно занят с утра до вечера, так что присесть было некогда. Наконец, улучив свободный вечер, он вернулся домой и впервые уселся с домочадцами у очага. Со двора доносился по-весеннему монотонный шум дождя. За дверью, в саду, было темно. Аромат зеленых плодов сливы струился в воздухе как напоминание о начинающемся лете.

— Что-то побаливает немного, — сказал Кураноскэ, рассматривая опухоль на левом предплечье, которая появилась у него несколько дней назад. Он попробовал пальцем и нащупал твердое основание болячки. Видя, что жена с беспокойством наблюдает за его действиями, Кураноскэ с усмешкой заметил:

— Ну, завтра покажусь врачу.

В тот же вечер у него начался жар. Возможно, опухоль возникла от того, что более месяца он находился в страшном напряжении, стремясь до конца выполнить свой долг, а теперь позволил себе немного расслабиться, и чудовищная усталость выплеснулась в тяжкий недуг. Маленькая опухоль причиняла невыносимую боль.

На следующее утро явился лекарь. Он пробирался под дождем по проселочной дороге, и кимоно у него до колен насквозь промокло. Врач определил, что это гнойный фурункул. У Кураноскэ держалась высокая температура, он почти не мог вставать, и несколько дней ему пришлось провести в постели.

Большая часть осиротевших самураев клана покинула город. Те, что еще оставались на месте, с головой ушли в свои заботы и планы. Никто не приходил навестить больного, и теперь лишь домашние во главе с Тикарой сидели вокруг ложа занедужившего отца, будто бы они, всеми забытые, были заброшены на отдаленный необитаемый остров. Только шум ливня доносился в тесную комнатушку. Капли барабанили по стрехам, и сквозь туманную завесу дождя смутно проступали во дворе силуэты деревьев.

Тикару тревожили беспрерывно приходившие из Эдо письма от бывших самураев клана. Все они содержали пожелание, чтобы Кураноскэ поскорее прибыл в Восточную столицу. Некоторые в подробностях описывали, насколько обстановка в Эдо сейчас благоприятствует их замыслам. Тикара решил до поры до времени прятать от отца эти письма.

Кураноскэ с пылающим от жара лицом лежал неподвижно, уставившись в потолок. От дверей и от стен несло плесенью. Дождь все лил и лил, так что уже и душа, казалось, отсыревала, покрывалась плесенью. Кураноскэ не отрываясь рассматривал прилипшую к потолку дохлую муху.

Тикара старался ничего не говорить о том лихорадочном нетерпении, что обуяло их товарищей в Эдо, но и сам Кураноскэ, казалось, был далек от этих треволнений, погрузившись в думы о чем-то ином, далеком. Почему-то ему представлялось, что пришла пора поглубже осмыслить какие-то важные вещи, на которые раньше не хватало времени, и он хотел сейчас, на ложе болезни, как можно лучше обдумать все главное в жизни. Ему хотелось, чтобы рядом не было ни жены, ни детей, чтобы он остался один в этой деревенской хижине и слушал неумолчный шум дождя…

Впрочем, для него было не так уж важно, есть ли рядом жена и сын или нет. Он слышал только, как барабанит дождь. Все остальное было миром смутных теней. Какие-то тени бесшумно входили в комнату, склонялись над ним, заглядывали в лицо и снова уходили. Чувства этих теней переносились из их сердец в его сердце, но не в силах были заставить его отвлечься. Кураноскэ ушел в себя. Он лежал широко раскинувшись, ощущая себя в пространстве между небом и землей, один во вселенной. Чувство, сходное с религиозным экстазом, переполняло грудь.

— Ничего больше — только сердце… Как хорошо! Как хорошо! — шептал он.

Когда Кураноскэ очнулся и тени вокруг него стали приобретать черты живых людей, он почувствовал, что заново родился. Другими глазами смотрел он теперь на Тикару и своих домочадцев.

Когда жар спал и боль утихла, Тикара прочитал отцу письма из Эдо.

— Так… — сказал Кураноскэ. — Что ж, неплохо.

Дождь наконец кончился, и Кураноскэ с чуть заметной улыбкой созерцал сад, который под лучами солнца понемногу преображался в летнее обличье.

Подзорная труба

Когда Кира вернулся из замка, ему сообщили, что в его отсутствие наведывался Хёбу Тисака, встретился с ее светлостью и совсем недавно ушел.

— Что, Тисака заходил? — осведомился Кира, сразу же проследовав в покои супруги, Томико. Госпожа Томико, урожденная Уэсуги, доводилась единоутробной сестрой предыдущему главе клана Цунакацу и была хорошо знакома с командором самурайской дружины Тисакой.

— Да.

— Ты хоть с ним была любезна? Простились по-хорошему? Зачем же он пожаловал?

— Пожаловал он от имени Цунанори.

— Вот как? С чем же?

— Цунанори передает благодарность его высочества за службу, но при этом… Его смущает общественное мнение, и он просил узнать, не согласитесь ли вы просить об отставке.

— С чего бы это еще?! — выкрикнул Кира, закатив глаза от ярости. — Я, стало быть, должен уйти со своего поста! Как бы не так! Ничего, есть ведь еще и слово его высочества, а оно кое-что значит! Ты думаешь, Томи, я боюсь этих недоносков-ронинов, вассалов Асано? Чушь! Сама подумай — ну, что они могут мне сделать? Это по приказу его высочества князь Асано совершил сэппуку, а замок и земли его были конфискованы. Он сам навлек на себя наказание своей дерзостью и небрежением к моральным устоям, а я тут ни при чем. Если они хотят кого-то ненавидеть, то скорее должны ненавидеть собственного господина. Ты что же, думаешь, эти дворняги решатся напасть, пойти против верховной власти?

Лицо Киры приобрело багровую окраску.

— Нет, пожалуй…

— Если они меня считают врагом своего хозяина, так это от трусости! Я уже стар и слаб, но его высочество меня в обиду не даст!

— Вы все верно изволили сказать, но Цунанори ведь тоже думает о безопасности своего отца и только потому высказывает такое пожелание. Причем он старается действовать тактично: поначалу решил вас не беспокоить и обратился к матери, то есть ко мне. В том, что вы говорили, есть логика, но в нашем мире одной логикой не обойтись, есть еще много всяческих обстоятельств…

Томико говорила негромко, безо всякого стеснения и робости. В ее словах звучала непоколебимая убежденность. К тому же в этих словах явно был резон. Цунанори действительно старался смягчить тот вред, что могло принести отцу настроенное против него общественное мнение — оттого и советовал ему подать в отставку. Если он уйдет по собственному желанию, то, хотя в народе все равно останется предубежденность, что наказание было несправедливым и односторонним при том, что ответчиками в ссоре должны выступать обе стороны, но все-таки сам факт отставки, возможно, хоть как-то смягчит всеобщее негодование. Кире намерения Цунанори тоже были понятны. Однако надменный старик по своей дурной привычке продолжал кипятиться.

— Он что, может гарантировать, что, если я подам в отставку, со мной ничего не случится?.. Вот она, сыновняя неблагодарность!

Завершив свою тираду этим патетическим восклицанием, Кира в гневе вскочил и вышел в коридор. Томико едва успела подняться, чтобы проводить разъяренного супруга.

Ёсиясу Янагисава с подзорной трубой в руках поднимался на верхний этаж Высотного павильона в своей усадьбе. Трубу он получил только сегодня в подарок от одного даймё с острова Сикоку, вместе с красным вином, камфарой, бордовой шерстяной тканью и еще кое-какими редкостными товарами, прибывшими на голландском судне.[119] Больше всего его порадовала эта подзорная труба. В длину она была не более одного сяку, но при этом могла для удобства обзора раздвигаться или укорачиваться.

В Высотном павильоне было три этажа. Наверху летний ветерок, долетающий с веранды, ласково колыхал тростниковую занавеску, обрамленную парчовой каймой. Вокруг открывались великолепные пейзажи, от которых нельзя было оторвать глаз. Куда ни кинь взгляд, повсюду под ясным летним небосклоном пышно зеленела листва. Вдали виднелась крыша храма Годзи-ин, мост через ров, белая стена у внешних ворот замка. В окуляре они выглядели игрушечными — словно декоративный «садик в ящике». Дальше до самого горизонта, словно бесчисленные соты, чернели крыши городских домов, а где-то далеко-далеко вырисовывались в миниатюре покатый контур горы Цукуба с чуть заметной щеточкой зелени у подножья.

Когда он подправил наводку трубы, те предметы, что прежде были расплывчатыми, приобрели четкие очертания, так что можно было даже прочитать вывески на далеких городских лавках, рассмотреть одежду снующих по улицам прохожих, издали похожих на куколок. Голуби сидели на гребне кровли храма Годзи-ин, изредка взмахивая крыльями. Священник в парчовой оранжевой накидке, обмахиваясь веером, спешил вдоль рва по солнцепеку. Процессия какого-то даймё с бунчуками на пиках вышагивала по мосту.

Все это было очень увлекательно. Ёсиясу долго смотрел в подзорную трубу и все не мог насмотреться, пока не почувствовал, что устал. Облокотившись на балюстраду, он перевел взгляд на утопавший в зелени сад. Казалось, перед ним взметается зеленое пламя. Вода в пруду искрилась под солнцем. Цветных карпов было не видно — должно быть, они прятались в прохладной тени валунов у самого дна. На верхнем этаже Высотного павильона веял теплый ветерок, но и он не приносил избавления от духоты, к которой, впрочем, все уже успели привыкнуть. Внезапно Ёсиясу заметил среди переплетения зеленых ветвей ярко-красный пояс кимоно — кто-то шел через сад к дому. Сначала он подумал, что это кто-то из служанок. Решив рассмотреть повнимательнее, Ёсиясу поднял трубу, но никак не мог навести на резкость — в окуляре все время мелькала листва. Наконец ему как будто бы удалось справиться с упрямой трубой, и он с разгорающимся любопытством стал всматриваться в окуляр, стараясь держать руки неподвижно, чтобы не сбить настройки.

Эту девушку он видел впервые. Она шла потупив взор, и лицо ее было прекрасно, как раскрывшийся белый цветок. Неожиданно девушка подняла голову, и Ёсиясу сразу почувствовал, что значит смотреть с мощный окуляр: лицо девушки было совсем близко, он видел, как кровь приливает к ее щекам, которые слегка порозовели. Глаза незнакомки смеялись. Поняв, что на нее смотрят, девушка молча поклонилась, плавно склонив стан, повернулась и пошла прочь. Он удалялась, грациозно заложив одну руку за спину, словно пытаясь укрыться от нескромного мужского взора.

С довольной усмешкой Ёсиясу обернулся и увидел старшую горничную, которая как раз внесла чашку чая на подносе.

— Скажи-ка, это кто такая?

— Сати, ваша светлость.

— Позвать ее сюда! — приказал Ёсиясу.

Старшей горничной вначале показалось, что господин недоволен оттого, что девица назойливо торчит у него перед глазами, но, судя по тому, как хозяин был настроен, дело было в другом. Она отправилась выполнять поручение, и вскоре в коридоре за бумажной перегородкой раздалось шуршание шелкового подола кимоно. Девица, которую он только что рассматривал через окуляр подзорной трубы, робко приоткрыла фусума.

— Звали, ваша светлость? — еле слышно сказала она, сгорая от застенчивости.

— Да, — коротко бросил Ёсиясу, рассматривая юную служанку с плохо скрытой усмешкой.

Девушка оказалась еще прелестней и свежее на вид, чем он ожидал. Должно быть, служила она в усадьбе недавно и с непривычки ужасно смущалась, что придавало ей еще больше очарования. Прислонившись спиной к балюстраде, Ёсиясу выжидал, как выжидает дичь уверенный в своих силах охотник.

— Иди-ка сюда, — поманил он девушку, — покажу тебе кое-что интересное.

— Вот, взгляни-ка, — сказал он, передавая девушке подзорную трубу, — все видно до самого Мияодзака!

Девушка стояла рядом, и от нее веяло ароматом духов из сливовых лепестков. Мужчина в самом расцвете сил, Ёсиясу почувствовал, как вскипает в нем чувственное желание. Прямо перед глазами у него был нежный затылок девушки, чуть прикрытый внутренним воротничком. Нежная атласная кожа без всяких следов пудры светилась чистейшей белизной, а струящаяся чуть глубже кровь придавала ей нежно-розовый оттенок, какой можно встретить порой в цветке сакуры.

Смущение девушки, поддразнивая и маня, только разжигало страсть в его груди. Чем больше Ёсиясу любовался ею, тем прелестнее и желаннее казалась ему эта юная красотка. Ее грудь, перетянутая широким поясом-оби, вздымалась от частого дыхания.

— Ну как? Хорошо видно? — спросил Ёсиясу сдавленным от страсти голосом.

По медному водосточному желобу, нагревшемуся под солнцем, прогуливался, постукивая лапками, воробей. Воздух был сухой и жаркий. Словно невидимая сила увлекла Ёсиясу. Грубо схватив девушку за плечи, он повернул ее к себе лицом и крепко прижал. Подзорная труба с грохотом упала на пол. К своему удивлению, всесильный фаворит почувствовал, что девушка пытается вырваться из его объятий и убежать. «Ах, негодница!» — подумал он, а юная красотка между тем с неожиданной силой уперлась ручками ему в грудь, не позволяя тем самым Ёсиясу продолжить свои притязания. Ее прелестное личико было прямо перед ним. Она сопротивлялась отчаянно, боролась не на жизнь, а на смерть. Грациозное тело трепетало и билось в его руках. Ёсиясу изнемогал от желания. Никогда еще прежде в подобных случаях ему не приходилось сталкиваться с таким упрямством, и упорное сопротивление только распаляло его страсть.

Но тут Ёсиясу вдруг подумалось, что кто-нибудь может их увидеть в этой комнате на верхнем этаже Высотного павильона с широко раздвинутыми со всех сторон бумажными створками. Воспользовавшись его минутным замешательством, девушка выскользнула из объятий и обратилась в бегство.

— Я же пошутил! — вконец сконфузившись, крикнул ей вдогонку Ёсиясу, но девушка, изменившись в лице, как была, в растерзанном кимоно уже бежала вниз по лестнице. Ошеломленный соблазнитель некоторое время стоял в полной растерянности, а затем горько усмехнулся. Нетронутая чашка чая опрокинулась, содержимое пролилось на татами. Подзорная труба как будто бы не пострадала. Однако самолюбие и престиж могущественного вельможи были задеты. Его грызла досада — он испытывал чувство охотника, упустившего добычу. Тут еще как на грех послышались шаги — кто-то шел к нему сюда, на верхний этаж. Когда Ёсиясу поднял глаза, перед ним стояла его законная супруга.

По холодному и неприветливому выражению на лице жены Ёсиясу понял, что ей уже все известно.

— Примерное поведение, ничего не скажешь! — проронила она едва слышным голосом.

— Ты о чем?

Ёсиясу сделал вид, что не понимает, о чем речь. Поднеся к глазу трубу, он в упор посмотрел на жену, но все эти дурачества не могли разрядить зловещую атмосферу, сгустившуюся на месте преступления. Увеличенное окуляром лицо оскорбленной супруги выглядело мрачным и обозленным.

— Хо-хо! Да у тебя, милая, рожки выросли!

Жена в ответ даже не улыбнулась. Поняв, что попал впросак, Ёсиясу и сам рассердился. Он посмотрел в подзорную трубу по сторонам — роскошные пейзажи расстилались вокруг, совсем близко, увеличенные в несколько раз магическими стеклами. Скривив обиженную мину, не отрывая трубу от глаза, Ёсиясу изменил угол и снова взглянул на жену, которая не сводила с него грозного взгляда. Лицо казалось слегка поблекшим.

Кто-то еще поднимался по лестнице. Ёсиясу быстро навел трубу на вход. Вошел стражник Гондаю с сообщением:

— Пожаловали его светлость Кира.

Это было очень кстати.

Нынешний визит Киры к могущественному сановнику имел особое значение. Накануне через посредника, Хёбу Тисаку, Кира получил от своего сына Цунанори Уэсуги рекомендацию подать прошение об отставке. Поначалу он в сердцах вспылил, но затем, по здравом размышлении, решил выработать особый план действий, поскольку хорошо понимал, что портить отношения с Цунанори и Тисакой не в его интересах. Кира возлагал надежды на то, что другой влиятельный выходец из того же рода, всесильный фаворит Ёсиясу, не даст его в обиду. Поскольку получалось, что их могущественный род ограждает себя же от опасности, тут уж, по расчетам Киры, никакая порочащая его молва не должна была приниматься во внимание.

Долго ждать в гостиной ему не пришлось — Ёсиясу сразу же вышел к гостю.

— Ну-с!.. — обронил он на ходу без особых церемоний, усаживаясь напротив.

Все было как обычно, однако Кира успел заметить, что хозяин выглядит мрачным и раздраженным. Для начала беседы ситуация была не слишком благоприятная: сколько Кира ни пытался объяснить свои трудности, собеседник, казалось, все время думал о чем-то своем и толком не понимал, о чем идет речь.

Такой ход разговора не на шутку встревожил Киру. Казалось, Ёсиясу чем-то серьезно расстроен.

— Видите ли, ваше сиятельство, я полагаю, что дело здесь не только во мне… Мне лично, в итоге долгих размышлений, представляется, что, возможно, и лучше было бы уйти с моего нынешнего поста, однако я полностью доверяюсь суждению вашего сиятельства… — вкрадчиво пояснил Кира.

Ёсиясу поднял бровь и некоторое время ничего не отвечал.

— Что ж, действуйте так, как сочтете нужным, — наконец сказал он.

— Слушаюсь! — выдохнул Кира.

Ответ был для него полной неожиданностью. Он-то рассчитывал, что Ёсиясу при подобных обстоятельствах должен будет изречь нечто вроде «Нет необходимости» и тем самым удержит его от подачи прошения об отставке. Конечно, как он надеялся, верховный советник мог и просто сказать: «Я ведь тоже здесь не посторонний, так о чем же вы беспокоитесь?!»

Однако Ёсиясу был слишком огорчен и раздосадован ссорой с женой. Ему было неприятно, что Кира видит его состояние, но притом делает вид, что ничего не замечает и говорит совсем о другом. Придя от всего этого в отвратительное расположение духа, он невольно в разговоре вылил на собеседника ушат холодной воды, и брать свои слова обратно сейчас был не намерен. Помрачнев еще больше и погрузившись в угрюмое молчание, он смотрел куда-то в сторону сада, так ни разу и не взглянув на посетителя.

«Эх, вот ведь шустрая какая девица попалась!.. Хотя, конечно, женушка все равно, наверное, была неподалеку и разгуляться бы мне не дала… А жалко! Я, конечно, погорячился немного, руки распустил…»

Буйная зелень сада манила Ёсиясу и навевала скорбные думы, так что ему было не до гостя. Эти очаровательные глазки, одушевленные яростным протестом! Горячее дыхание, вырывающееся из этого изящного носика, похожего на цветок! Дивный образ девушки все еще стоял у него перед глазами. Теперь она представлялась ему недосягаемой и потому еще более желанной и прекрасной. Так тяжко было расставаться с мечтой!..

— Прошу прощенья, что отнял ваше драгоценное время… — сказал Кира, давая понять, что собирается откланяться.

— Можете так не торопиться…

— Да уж лучше, если позволите, я еще наведаюсь.

— Что ж…

Ёсиясу хлопнул в ладоши, вызывая стражника, и на прощанье лаконично добавил:

— А насчет этих дел… Советую вам привести свой план в исполнение.

На обратном пути, трясясь в паланкине, Кира совсем пал духом и предался безрадостным думам, растеряв присущие ему высокомерие и надменность.

Он никак не предполагал, что патрон бросит его в такой момент. Конечно, когда дело касается ветреного юноши, никогда не знаешь, можно ли будет обратиться к нему за помощью в трудную минуту, но ведь он имел дело с человеком солидным, сановником на самой вершине могущества. Кира всегда был уверен, что, если только, не дай бог, не задеть чем-то всевластного царедворца, то безопасность будет всегда гарантирована.

И вот теперь этот ушат холодной воды… Что ж, — размышлял Кира, — должно быть, ему уже донесли, что обо мне толкуют в городе. Теперь, небось, боится, что и его приплетут — вот и решил держаться от меня подальше. Какое вероломство!

Злоба душила его, но удар был слишком силен, и Кира чувствовал, что совершенно раздавлен случившимся.

Последнее, что ему оставалось — уповать на собственное чадо. Как-никак Цунанори по крови ему родной сын. Кто бы там как себя ни повел, но если Цунанори его защитит, все будет хорошо. Сыновний долг он блюдет, о родителе заботится. Все-таки глава могущественного клана Уэсуги, который ведет свой род от самого славного Кэнсина… Клан с доходом в сто пятьдесят коку — это не шутка… Пусть только попробуют несколько сот каких-то паршивых ронинов напасть на Уэсуги! Да мы и бровью не поведем! Ну, а коли так, то, пожалуй, надо вести себя как пристало человеку в столь почтенном возрасте — то есть положиться на судьбу и будь что будет.

— Эх, да что уж там! — сказал себе Кира и почувствовал, что на душе стало полегче.

Цунанори, конечно, для его же собственного блага рекомендует уйти в отставку. Что до всех этих пересудов, то народ пошумит-пошумит и успокоится. Сейчас ему перемывают кости на каждом углу, а пройдет немного времени, и все забудется. Так тому и быть. Надо положиться на сына, а самому тем временем чайной церемонией, что ли, развлекаться… Если даже снова позовут служить, он и сам не пойдет. Нет уж! Если и случится так, что кто-то в церемониале не разобрался, он больше знать ничего не знает! Да пусть хоть в Киото позовут к императорскому двору — он с места не сдвинется! Всем будет отказывать — мол, возраст… Да кто будет стараться для такого, например, ненадежного патрона, как Янагисава?! Ничего, еще пожалеет потом!

Тем временем паланкин прибыл в усадьбу. Приближенные самураи встречали господина у входа.

Пройдя в кабинет, Кира сразу же сел сочинять письмо Цунанори:

«…Человек я немолодой, обремененный многими недугами. Я все сделаю, как ты советуешь, а ты уж позаботься о старике…» — писал Кира.

Писал он длинно и витиевато все в том же ключе с единственной целью пробудить в Цунанори сочувствие.

Распрощавшись с Кирой, Ёсиясу направился в уединенную беседку в глубине сада. Там ожидал его вассал Дзиродаю Хосои, попросивший об аудиенции. Хосои был широко известен как ученый-конфуцианец и выступал в этом качестве под псевдонимом Котаку.[120] Почтенный муж был знатоком конфуцианского канона, а кроме того, отлично разбирался в астрологии. Знал он толк и в воинских искусствах — славился как ученик знаменитого мастера фехтования Гэнтаэбэя Хориути. В общем, человек был незаурядный, и другого такого среди ученых сыскать было мудрено.

Хотя Дзиродаю и доводился ему вассалом, Ёсиясу весьма уважал ученого мужа за глубину и широту познаний. Вот и сейчас он согласился его принять, полагая, что у Дзиродаю наверняка важное дело.

Дзиродаю объяснил, что решил наведаться, прослышав о том, что к его светлости только что заходил Кодзукэноскэ Кира. Если возможно, ему бы хотелось узнать, о чем его светлость говорил с церемониймейстером. Дело в том, что, на его взгляд, раздоры между Кирой и ронинами из Ако, какую бы форму они ни приняли, не должны занимать внимание его светлости…

Ёсиясу и сам пришел к такому заключению.

— Я того же мнения, — сказал он. — Что касается сегодняшней беседы… Кира приходил как бы советоваться. Сказал, что собирается подать прошение об отставке. Спрашивал, что я об этом думаю. Надеялся, как видно, что я его остановлю. Надоел он мне! В общем я сказал, что решение правильное, пусть так и сделает. Особого желания с ним общаться у меня нет.

— Что ж, тогда извините за беспокойство, — сказал Дзиродаю, склонив голову и откланялся, посоветовав на прощанье придерживаться той же линии.

Дзиродаю был дружен с одним из ронинов клана Ако, а именно с Ясубэем Хорибэ, с которым они вместе обучались фехтованию. Известно было, что ученый муж — тайный союзник правого дела ронинов.

— Что, от командора нашего вестей не было? — с порога спросил Хэйдзаэмон Окуда, едва зайдя в усадьбу и шагая через залитый солнцем двор. Лицо его было багрового цвета, все в капельках пота — будто только что ошпаренное кипятком.

— Как же! Сегодня поутру прибыли, — посмеиваясь, ответил хозяин дома, Ясубэй, многозначительно переглянувшись со стоявшим неподалеку Гумбэем Такадой. — Прибыли-то прибыли, да только все как всегда… Там такое… Мы с Гумбэем просто рвем и мечем.

— Да?

По этому замечанию Хэйдзаэмон догадался о содержании письма, пришедшего от Кураноскэ. Сделав мину, выражающую крайнюю степень досады, он начал стягивать парадные шаровары.

— Прошу прощенья. Больно уж жарко.

— Это точно. Так ведь лето уже! Вон, цветы вьюнка в комнату так и лезут… Иди-ка, разденься догола, ополоснись. Водичка хороша! — предложил Гумбэй.

— Да нет, потерплю, ничего страшного. Чего уж там! Сначала письмо — оно вон аж откуда пришло! Жару уж я как-нибудь перетерплю…

— Ну, парит! Может, оттого что мы теперь ронинами стали, а только мне кажется, что такого жуткого лета еще не бывало, — заметил Гумбэй.

Привстав, он достал спрятанное за поперечной балкой послание Кураноскэ и протянул Хэйдзаэмону, который немедленно уселся, сдвинув колени, развернул письмо и принялся читать.

Трое друзей уже не раз писали Кураноскэ, прося его поскорее отправиться в Эдо. Если бы только Кураноскэ сам появился в Восточной столице, можно было бы сразу приняться за главное. Однако в первый раз от Кураноскэ пришел ответ, что, мол, болен, не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Потом пришло еще письмо, в котором говорилось, что, пока он не обеспечит полной безопасности для князя Даигаку и не уладит его дел о наследстве, в Эдо прибыть никак не сможет. При этом все время указывал, что лучше не торопиться, выждать и посмотреть, как будут развиваться события. Они и так уж не раз подробно докладывали, как обстоят дела в Эдо — пора бы уж наконец решиться и отправиться сюда самому, всего ведь в письме не опишешь. И вот новое письмо — и опять Кураноскэ пишет, что лично прибыть не может, просит ему по-прежнему сообщать, что нового.

«Мнение мое в этом вопросе неизменно. В Эдо мне сейчас делать нечего. Я намереваюсь уладить все дела князя Даигаку, затем еще переждать и посмотреть, а уж потом предпринимать вместе со всеми какие-то шаги. Не время сейчас делать что кому вздумается!» — писал Кураноскэ.

Закончив читать, Хэйдзаэмон с досадой воскликнул:

— Да что ж это такое! Может, наш командор задумал договориться с князем Даигаку, чтобы тот нас принял на службу, а все наши прежние замыслы решил похоронить? А?

— Вот именно! — поддержал Гумбэй, яростно махнув рукой. — У него в голове одно: как остатки клана сохранить. А я, так даже если и пойду на службу к его светлости Даигаку, все равно буду мстить за нашего господина!

— Само собой! — решительно согласился Хэйдзаэмон.

Молчавший дотоле Ясубэй вмешался в разговор:

— Надо написать ему еще одно письмо. Попробуем все-таки его убедить — может, прислушается к нашему мнению. Нажать на него надо. Да будь то хоть в Японии, хоть в Индии, за тремя морями, хоть под началом его светлости Даигаку, все равно этого негодяя Киру в живых оставлять нельзя! Может, мы и хотели бы дождаться высочайшей милости, да сколько ж ее ждать, сто лет?! Может, только тогда князю Даигаку позволят нас принять под свое начало!

Вошел Тадасити Такэбаяси и объявил:

— Господа! Я слышал, что Кира подал прошение об отставке.

— Что?! — в один голос воскликнули все трое.

Этот надменный старик сам просит об отставке? Вот так чудеса!

Цветок вьюнка

— Ох, и жара, сил нет! — громко посетовал Маруока Бокуан, открывая решетчатую дверцу. Он ожидал, что, заслышав знакомый голос, обитательница дома выбежит его встречать, но Отика не соизволила выйти. Вместо нее появилась старуха-прислужница.

— С возвращеньицем!

— А где Отика? — спросил Бокуан.

— Я здесь, — донеслось из купальни. В коридоре стоял банный дух и витал легкий аромат пудры.

— Что, прихорашивается?

— Да нет, просто жарко очень — вот они и изволят принимать ванну.

— Жарко, жарко! — согласился Бокуан, проходя в дом.

Старуха раздвинула сёдзи, оставив только тростниковые занавески, и тени от ветвей, проникая внутрь комнаты, затейливым узором ложились на татами.

— Ого! — заметил Бокуан, с интересом озирая комнату.

Он сбросил верхнюю накидку-хаори, стянул носки и остался в одном нижнем кимоно.

— Уф, аж взмок весь!

Старуха принесла веер.

— Я тоже потом приму ванну, — заявил Бокуан.

Тут из купальни появилась Отика, подвязывая поясом полупрозрачный халатик. Обтирая полотенчиком шею, она сказала:

— А я израсходовала всю горячую воду — в чан налила…

— Гм, ну, я могу и после тебя в чан залезть. Ты, надеюсь, воду не выпустила?

— Нет, не выпустила.

— Так что, значит, я пошел? У нас ведь с тобой все по-семейному…

Бокуан положил веер и хотел уже снять исподнее кимоно, но оно насквозь промокло от пота и прилипло к плечам.

— Ох, потри, что ли, меня чуток в ванне — видишь, как взмок. Прямо обливаюсь потом.

— Сейчас пришлю старуху вас ополоснуть. Оставайтесь сегодня на ночь — что уж вам домой возвращаться!

— Ну, что ж, ладно… Между прочим, его светлость Кира неожиданно подал в отставку. Я-то по такой жаре потащился к нему с визитом…

— Надо же!

Отика, присев на колени перед зеркалом и приспустив ворот халатика, теперь пудрила плечи, грудь и лицо. В этот момент она как раз постукивала косметической щеточкой вокруг рта, так что ответ прозвучал невнятно.

Перед купальней в коробе валялось смятое кимоно Отики, вывернутое яркой подкладкой наружу. Чуть поодаль лежал на полу свернутый в несколько колец длинный кушак оби — видно, так и соскользнул с тела.

Когда Бокуан обнаруживал такой беспорядок у себя дома, он немедленно выкатывал глаза и учинял супруге разнос:

— Ты что это устраиваешь?! Подумай о своем положении! И когда ты только перестанешь вести себя как мещанка-неряха из барака?!

Однако здесь беспорядок его нисколько не раздражал, а наоборот, нравился, придавая Отике еще больше обаяния. Переодевшись в накрахмаленный халат, он направился в гостиную с приятной мыслью:

— А все же до чего хороша, чертовка!

Отика встречала его уже во всей красе, прибравшись и положив подушки на циновки. Когда Бокуан уселся поудобнее, скрестив ноги, она вручила ему только что полученное письмо:

— Вот, пожалуйста…

Взглянув на обратную сторону конверта, Бокуан увидел, что письмо от Гондаю Сонэ, влиятельного приближенного Янагисавы.

— О-о! — протянул он и взрезал конверт.

Читая письмо, собачий лекарь переменился в лице.

— Ох, неладно как вышло! — выдохнул он с таким выражением, будто сейчас заплачет.

— Что случилось? — испуганно спросила Отика, перестав обмахивать Бокуана веером и стараясь заглянуть ему в глаза.

— Я тебе, кажется, уже говорил… Ничего себе, удружил Янагисаве!.. Пристроил я к нему одну девицу, дочку ронина, что квартирует в том бараке, в Иидамати, а она, видишь ли, повела себя дерзко, наскандалила…

Барак в Иидамати Бокуан весной задешево приобрел по случаю у прежнего владельца. Там квартировал один ронин из Этиго — жил в ужасной нищете. А Гондаю Сонэ не раз говорил Бокуану, что если будет на примете смазливая девица, то пусть приводит. Дочка ронина, даром что из бедных, была красотка. Бокуан живо с ней переговорил, сам выступил поручителем и определил девицу на службу к Янагисаве. Отике эта история была известна.

— Вот ведь негодная девка! Хозяину она приглянулась, он с ней в шутку начал заигрывать — так паршивка стала перечить, нагрубила ему, опозорила, да еще в тот же день и сбежала из усадьбы.

— Да ну?! — в глазах Отики промелькнула зависть. — Экая дурочка!

— Еще бы! Совсем сдурела! Если бы послушалась, повела себя прилично, это же для нее было бы золотое дно! Это ж какая карьера перед ней открывалась, а? Какие возможности! А она… Эх, вот дуреха! Скажите пожалуйста, какая недотрога нашлась! Сбежала она наверняка к себе же домой — на большее у такой фантазии не хватит. Но это у нее не пройдет! Его светлость в гневе… Надо срочно встретиться с ее папашей и серьезно с ним поговорить. Если бы эта девка вела себя прилично, мне бы тоже от его светлости что-нибудь перепало — все-таки я ее привел. Ладно, постараюсь ему растолковать, папаше этому — авось поймет. Ведь если она выйдет в люди, папаша тоже, небось, за ней потянется.

Еще не окончив свой монолог, Бокуан поднялся с циновки и приказал:

— Подавай кимоно!

— Как же так? Мы ведь уже ваше нижнее кимоно в стирку отправили.

Отика отнюдь не считала карьеру содержанки, которую сама она сделала, пределом мечтаний для девушки и потому постаралась охладить пыл своего покровителя. Лениво обмахиваясь веером, она заметила:

— Наверное, таких еще можно найти…

Придя в дурное настроение, Отика перешла в другую комнату и принялась с треском выдвигать и задвигать ящики комода. Под карнизом вился на солнце рой комаров. В саду, чуть тронутом летними сумерками, было еще светло.

— Тут откладывать нельзя. Я только схожу поговорю и вернусь, — приобняв за талию, ласково успокаивал ее Бокуан, который истолковал неожиданную перемену в настроении Отики по-своему. Он решил, что любящая подруга расстраивается из-за того, что ее покидают ради какого-то малозначащего дела. — А на обратном пути что-нибудь вкусненькое прихвачу — угря, например.

Может быть, оттого, что горные кручи на северо-западе преграждали путь ветру, но в шесть часов вечера дневной зной еще давал о себе знать, и воздух узкой улочки, стиснутой с двух сторон домами и прикрытой навесами, так и дышал жаром. В воздухе плавал дымок лучин, которым отгоняли комаров, бил в нос застойный дух сточных канав. По счастью, Бокуан, который сам провел в таком же квартале тридцать лет жизни, особых неудобств по поводу неприятных запахов не испытывал. С фонарем в руках он бодро шагал по улочке, оставив позади управляющего.

— Сударь, сюда пожалуйте! — окликнул тот, когда Бокуан чуть было не прошел мимо нужного дома. За плетеной изгородью стояли, прижавшись друг к другу под одной кровлей, два домика-барака. Управляющий молча, наклонившись, приотворил калитку.

— Вечер добрый! Эй, господа хорошие! — окликнул он.

За бумажными сёдзи началось шевеление и замелькали какие-то тени. Слышно было, как там кто-то тихонько переговаривается. Наконец на вощеной бумаге показался силуэт в полный рост, и сёдзи раздвинулись. Из дому вышел тощий осунувшийся ронин с растрепанным узлом волос на голове, из которого свешивались какие-то патлы на бритое надлобье.

— С кем имею честь?

— Вот, привел его милость доктора Маруоку. Они желают с вами переговорить… да-с.

— А-а, что ж, добро пожаловать. Прошу прощенья, вы уж обойдите через двор — отсюда проход загорожен.

Лицо ронина выглядело изможденным, но голос его звучал бодро и решительно. Следуя за управляющим, Бокуан прошел во двор через боковую калитку. В сумраке белели цветы вьюнка. Ставни были еще открыты, и зажженный хозяином фонарь освещал тесную комнатушку площадью не более шести татами, в которой было совершенно пусто — хоть шаром покати.

— Заходите, пожалуйста.

Бокуан, с нарочито важным видом поприветствовав хозяина, зашел в комнату и, не дожидаясь дальнейших приглашений, уселся на пол. Вместо подноса с курительным прибором хозяин пододвинул ему маленькую жаровню с тлеющими углями.

В свете фонаря проступал лик подлинной нищеты. Кимоно хозяина было все в заплатах, лицо нездорового серого цвета, а в глазах, сверкающих беспокойным блеском, читалась извечная робость, присущая беднякам. На вид ронину можно было дать лет сорок пять — сорок шесть.

Набивая трубку, Бокуан обратил внимание на бумажную перегородку, за которой, как он предполагал, находилась девица. Учитывая сие обстоятельство, он сказал приглушенным голосом:

— У меня к вам только одно дело, и касается оно вашей дочери…

— Слушаю-с.

— Видите ли, я хотел ей помочь, а теперь из-за этого оказался в неловком положении… Вы-то что обо всем этом думаете? Вот о чем я хотел спросить.

— Вы, значит, насчет этого дела…

Отец девушки, Соэмон Ходзуми, весь напрягся, отвечая:

— Я знаю, что Сати доставила много хлопот его светлости. Однако ж я отправлял ее служить согласно правилам и установлениям… Хоть мы люди бедные, незнатные, а все ж самурайского рода. Послушал я, что она рассказывала… Конечно, на службу к его сиятельству устроиться было нелегко, но я так решил, что больше мою дочку туда служить нипочем не пошлю. Прежде хотелось бы от его сиятельства услышать какие-то объяснения. Сати вернулась домой сама не своя, даже не поздоровалась — вовсе на нее не похоже… Нет уж, спасибо, увольте от такой службы!

Поскольку все было высказано открыто и даже слишком определенно, Бокуан не знал, как ему приступить к делу. Да вправе ли какой-то жалкий ронин такое говорить о его светлости?! Бокуан в этом сомневался. Однако собеседник говорил убежденно. Казалось, от сознания собственной правоты к нему вернулась смелость. Кровь бросилась ему в лицо, дыхание участилось.

— Но послушайте, любезный, — возразил Бокуан, — вы же имеете дело не с кем иным, как с его сиятельством Янагисавой. Даже если вы изволите шутить, и то это чересчур…

— Шутить?! — глаза Соэмона сверкнули грозным огнем, но он, казалось, сразу же спохватился и продолжал ровным голосом, но решительно и твердо:

— В общем, может, я и повторюсь, но скажу еще раз: больше я свою дочь туда служить не пошлю. Причины объяснять вам не буду. Хотелось бы также, чтобы притязания его светлости на этом закончились.

Бокуан слушал ронина то краснея, то бледнея. Он ведь предполагал, что девица, видя, в какой нужде пребывает ее родитель, беспрекословно согласится на все, а тут… Что и говорить, ответ был неожиданный.

— Чушь! — невольно сорвалось у него с языка.

— Что?!

— Может быть, я бы со всем и согласился, если бы не я рекомендовал вашу дочь. И в каком же виде вы теперь меня выставляете?! Да поймите же, что это сам Янагисава! Он птицу на лету остановит! Его могуществу нет пределов!

Бокуан был уверен, что приведенного аргумента вполне достаточно. На лице у него при этом отразилось благоговение.

— Подумаешь! — бросил ронин. — Соэмон Ходзуми еще не так низко пал, чтобы посылать свою дочь на унизительную, грязную службу. И вам я такого обещания не давал.

От подобного афронта Бокуан вконец опешил и некоторое время только шевелил губами, не в силах сказать что-то связное. Тут вмешался управляющий по имени Гэнроку:

— Вы, сударь, конечно, верно сказать изволили. Однако же подумайте немного, взгляните на дело по-другому. Оно так, всем известно, что господа самурайского происхождения отличаются благородными манерами, да только, осмелюсь доложить… Нельзя же быть таким твердокаменным. Я ведь что хочу сказать… Вы, прошу прощенья, погодите немного, не горячитесь… Мы ведь тоже с женушкой моей все толкуем… Ежели сравнить, так вы, господин Ходзуми, по нынешним временам человек, прямо скажем, выдающийся. И отчего только такой замечательный человек обречен горе мыкать, жизнь влачить в нищете?! Да-с… Так ведь господин доктор вас обидеть не хотел. Напрасно вы изволите сомневаться в его добрых намерениях. Никто вам ничего дурного не предлагает. Вы подумайте хорошенько — может, чего и надумаете. Сами принарядитесь в приличное платье… Вон, в народе все только и судачат о карьере госпожи Макино: она ведь не просто наложницей при его высочестве, можно сказать, до положения жены поднялась!

— Замолчи! Замолчи! — побагровев, воскликнул Соэмон, у которого от таких речей лопнуло терпение. — Да чтобы я согласился на такое грязное дело! Вот что, проваливайте-ка подобру-поздорову, а ежели сами не уйдете, я вас обоих вышвырну!

— Ну и дела! Зарубит еще, чего доброго! — испугался Бокуан.

Однако Гэнроку, посмеиваясь, встал, подобрав полы легкого кимоно, повернулся к Соэмону тылом и выставил свой заголенный волосатый зад:

— А ну, давай, руби! Я тоже не кто-нибудь, а Гэнроку Исия! Ишь, грозить вздумал! Поди-ка с задницей моей справься сначала! Говорят, Гэнроку скряга, да для такого героя ничего не жалко! Все, давай-давай! Кухонный нож-то есть? Давай, руби, может, хоть после этого остынешь слегка! А ну, давай, говорю!

Стоявший рядом Бокуан с ужасом наблюдал, как у него на глазах разворачивается скандал, чреватый кровопролитием, поскольку Гэнроку, как видно, вконец распоясался, позабыв о приличиях.

Тем временем обитатель соседнего дома, с виду молодой еще мужчина, зажег курительницу от комаров и вышел на веранду, обмахиваясь веером. Ночь была душная, и спать совсем не хотелось.

Гэнроку орал так громко, что заинтересованный сосед спустился во двор, подошел к забору и заглянул через него. Крики его долетали через изгородь на улицу, так что и прохожие в переулке, наверное, останавливались послушать. Сочувствие шевельнулось в его груди.

Мужчину звали Дэнкити Омия. Он числился ремесленником и переехал в этот дом всего десять дней назад, но в действительности под личиной горожанина скрывался Сёдзаэмон Оямада, в прошлом вассал дома Асано.

— Да ладно уж, Гэнроку, не горячись так. Ты бы поговорил по-хорошему… — пытался успокоить своего разбушевавшегося спутника Бокуан, но тщетно.

— Как же! С таким, небось, по-хорошему не договоришься! Он, вишь, норовит человеку на глотку наступить! Пусть меня зарубит, пусть! Он может, я знаю! Что ж, плохо ли погибнуть от руки самурая?! Можно считать, что жизнь прожита не зря!

— Да погоди ты! Погоди! — уговаривал Бокуан, прикидывая, что, если дело дойдет до стычки, то все его планы пойдут кошке под хвост и те дела, которые еще можно было бы сейчас уладить, станет уладить невозможно. Он уже немного жалел о том, что взял с собой этого скандалиста.

Соэмон, сообразив, что просто зарезать кого-то все-таки не то же самое, что зарубить на поединке, на время был повергнут в смущение воплями противника: блеф его не удался и теперь он, схватившись за меч, только свирепо пялил глаза на Гэнроку.

— Иди-ка отсюда! — позабыв о правилах приличия, сдавленным голосом прошипел Бокуан, хлопнув Гэнроку по плечу.

— Во… вот ведь каков нахал! Вы уж меня извините, сударь, не сдержался. Ладно, сегодня на этом закончим, пожалуй. Можем и уйти.

— Только вот…

— Что «только вот»? Иди, иди! — напутствовал его хозяин, все так же грозно глядя на управляющего, но при этом будто бы даже подмигнув.

Гэнроку с кислой миной спустился во двор с веранды и пошел прочь. Порядком струхнувший Бокуан, суетливо потирая руки, приговаривал:

— Надо же, вот балбес какой!.. Я-то хотел все по-хорошему уладить, да где там! С таким грубияном каши не сваришь…

— Что уж теперь!

— Нет, вы, наверное, сердитесь, что я его привел… Примите мои извинения.

— Да нет, это я должен извиняться. Мне даже слушать от вас такое неловко… Я ведь лишнего себе позволил — нехорошо получилось…

— Ну, вообще-то вы правильно держались!

После того как Бокуан принес извинения, на том можно было бы распрощаться, но этого не произошло. Бокуан, успокоившись, вытащил чубук и, будто бы впав в угрюмое оцепенение, принялся неторопливо раскуривать трубку. Некоторое время Соэмон тоже сидел в мрачной задумчивости, не произнося ни слова.

Наконец Бокуан несколько приободрился. Он помолчал, пуская струйки сизого дыма.

— Что-то я засиделся… Этот Гэнроку, конечно, тут вел себя безобразно. Но, может быть, в конце концов вы все-таки соизволите передумать, — наконец сказал Бокуан, выбивая из трубки пепел и постукивая чашечкой чубука о края жаровни.

Обращение, что и говорить, было вежливое, даже заискивающее.

— Ну, вот что… — начал Соэмон с таким видом, будто хотел сказать: «Опять вы за свое!» — Может, вы и хотели как лучше, но разговор на этом окончен.

— Это ваше последнее слово? — с убитым видом спросил Бокуан. — Значит, напрасно я старался, все попусту? Ну, коли так, мне здесь больше делать нечего.

Тем не менее уходить он не торопился.

Глядя из-за изгороди, Сёдзаэмон Оямада видел, что, столкнувшись с упорством хозяина, медицина оказалась бессильна. После этого разговор принял совсем другое направление, и к больной теме уже не возвращались. Свидетельством тому можно было считать требование Бокуана поскорее заплатить просроченную плату за квартиру и перебраться куда-нибудь еще, освободив помещение. Правда, это бесцеремонное требование Бокуан высказал весьма мягко, подбирая соответствующие выражения. Однако, как показалось Сёдзаэмону, хотя домовладелец и прикидывался обходительным, здесь-то и проявлялась его истинная сущность: он просто не мог удержаться от того, чтобы жестоко не уязвить собеседника.

В сердце молодого самурая вскипело негодование. Он уже хотел зайти к соседу, бросить на стол деньги и сказать, чтобы тот завтра перебирался на другую квартиру, но решил, что такое вмешательство будет выглядеть слишком навязчивым и в данный момент поддаваться благородному порыву, пожалуй, не стоит.

Сосед, должно быть, только притворяясь спокойным, отвечал, что все сделает как сказано, и на том распрощался с Бокуаном, после чего с грохотом стал задвигать ставни-амадо. Сёдзаэмон потихоньку покинул наблюдательный пост у изгороди и возвратился к себе на веранду. Народ, собравшийся в переулке у ворот, тоже понемногу расходился, стараясь не шуметь, — только иногда поскрипывали под ногами рассохшиеся доски, покрывавшие сточные канавы.

Вскоре после того во мраке над кровлями бедного квартала, что смыкались и наслаивались друг на друга, по-летнему яркой россыпью загорелись звезды Серебряной реки, бескрайнего Млечного Пути.

Сёдзаэмон, сидя на веранде и обмахиваясь веером, невольно прислушивался к тому, что делается в доме у соседа. Оттуда доносился приглушенный плач девушки и бранчливый голос ее отца, бросавшего раздраженные отрывистые упреки. Сёдзаэмон снова не мог сдержать негодования, вспомнив о бессовестном домовладельце. Ведь сосед по своему положению не так уж отличался от него самого. Такой же, в сущности, ронин. Как знать, может быть, и сам он, Сёдзаэмон, когда-нибудь так же будет горе мыкать…

Сейчас вся жизнь Сёдзаэмона подчинена одной цели: он должен дождаться того дня, когда свершится месть. В какую бы страшную нищету он ни впал сейчас, мысль о мести придает ему силы, чтобы с улыбкой встретить бедность, вынести любые испытания. Но каково тому ронину, у кого нет такой одухотворяющей цели, тому, кто влачится по жизни в напрасных мечтах когда-нибудь найти себе нового сюзерена? В какую бездну унижения и убожества он ввергнут!

На изгороди, отделявшей его двор от соседского, Сёдзаэмон заметил белые цветы. Это девушка из соседнего дома перебросила через плетень лозы, на которых раскрылись белые чашечки вьюнка. Это она осветила ночную мглу сада прелестными белыми цветами. Печальная девушка с омраченным челом… Отчего-то мысль о девушке не давала ему покоя…

Постель была расстелена, сетка от комаров натянута… Так тому и быть, — решил Сёдзаэмон. — Завтра посмотрим, как там оно получится… Если ничего другого придумать не удастся, предложу им деньги.

С этой мыслью он отогнал назойливого комара и забрался под сетку.

Зарево

На следующий день снова парило с самого утра. Сёдзаэмон плохо спал и проснулся на рассвете. Он уже собрался вставать, когда из соседнего дома донесся звук отодвигаемых ставней-амадо. Сразу же вспомнились нерадостные события, свидетелем которых он невольно стал накануне вечером. Хотя эти люди были посторонними, мысль о них не давала Сёдзаэмону покоя. Конечно, денег дать можно, но ведь с соседом они почти незнакомы, только приветствиями иногда обмениваются. Хорошо ли это — ввалиться ни с того ни с сего в дом, начать расспрашивать, нуждается ли он да не помочь ли?.. Как-то неловко получается, да к тому же ведь сосед как-никак самурай, так что лезть к нему с такими бестактными разговорами…

Сёдзаэмон совсем извелся от своих размышлений и в конце концов, решив ничего не предпринимать, тоже принялся отодвигать ставни.

Лучи утреннего солнца пригревали высохшую землю на обрывистом склоне горы. Небо, несмотря на ранний час, уже сияло прозрачной голубизной. Погода стояла безветренная. С улицы слышались скрип тележных колес, шаги и голоса — начинала звучать обычная мелодия городского квартала.

Повседневные занятия Сёдзаэмона состояли в том, чтобы, встав поутру, умыться, побаловаться табачком и вслед за тем отправиться бродить по лавкам в центре города с видом праздношатающегося щеголя. Ел он, как правило, вне дома, не желая ничем осложнять себе жизнь. Дом служил ему в основном только для ночлега, и сколько еще придется квартировать в этом месте, сказать было трудно, так что у него не было никаких оснований для того, чтобы привыкнуть и привязаться к своему жилью. Пока ему было не дано угомониться и осесть где-нибудь надолго. В сущности, ему было безразлично, где жить и чем заниматься. Он жаждал одного — как можно скорее отомстить негодяю.

Этим утром он, как обычно, прихватил на кухне нехитрую бадью и отправился на улицу за водой к общественному колодцу. Там Сёдзаэмон случайно и встретился с девушкой из соседнего дома. Завидев его, девушка застенчиво потупилась и, слегка поклонившись на ходу, поспешила скрыться за калиткой.

Немного огорчившись такому невниманию, Сёдзаэмон набрал в бадью воды и принялся умываться. Вдруг ему послышались шаги за спиной. Обернувшись с мокрым лицом, он увидел, как юный помощник того самого домоуправляющего Исия, что заходил накануне вечером, идет к соседской калитке. Зачем он явился, сомневаться не приходилось.

— Эй! — повелительно окликнул визитера Сёдзаэмон, невольно вспомнив о своих самурайских корнях. — Эй, любезный, есть один разговор. Зайди-ка ко мне.

— Э-э… Попозже зайду, — проблеял юнец.

— Нет уж, изволь прямо сейчас, сначала пожалуй-ка сюда! — подавив усмешку, внушительно сказал Сёдзаэмон, увлекая парня к себе в дом.

— Ну, давай-давай, входи.

— Слушаюсь, — отвечал посланец, как видно, обуреваемый мрачными предчувствиями.

Парень был толстый, дебелый и сложением напоминал мальчишку-силача Кинтаро из детской сказки. При этом похоже было, что на голову он слабоват.

— Деньжат получишь! — сказал Сёдзаэмон.

— О!

Невольно улыбнувшись, Сёдзаэмон полез под москитную сетку и вытащил из укромного места кошелек.

— Вот, это все для тебя!

— Благодарствую.

— А теперь побудь-ка здесь немного. Ты ведь пришел у соседа плату за жилье получить?

— Так точно.

— Ладно, будет тебе плата. Только сначала мне надо одно дело сделать, а ты пока здесь сиди, понял?

— Ага.

Парень, должно быть, по звону монет убедился, что в кошельке есть деньги, и теперь готов был вести себя смирно.

Сёдзаэмон торопливо накинул кимоно, сам вымученно посмеиваясь над тем, что лезет не в свое дело. Однако, раз уж ввязался в эту игру, надо было идти до конца. Он набрался храбрости, и, повязывая на ходу пояс, вышел во двор.

— Жди здесь, я скоро! — бросил он на прощанье парню.

Гэнроку Исия торговал камнем. В это утро как раз прибыл воз щебня с реки Тама, и Гэнроку отрядил молодых приказчиков расчистить место, оттащить валуны и отгрести в сторону гальку.

Солнце пригревало не на шутку. Спины парней, сбросивших полотняные куртки, блестели от пота. Сам Гэнроку тоже иногда брался им помогать. Галька на солнцепеке раскалилась так, что не притронуться.

Тут за воротами показался малый, которого Гэнроку послал с утра получить у давешнего ронина плату за жилье. Заранее было ясно, что он вернется ни с чем. Гэнроку и посылал-то парня только на разведку, а уж потом намеревался собрать всех приказчиков и подмастерьев и двинуть в бой главные силы.

— Ну что? Небось, денег не отдал?

— Отдал.

— Что? Отдал? — поразился Гэнроку. — Неужто все?

Парень молча достал и передал хозяину плату за пять месяцев.

Гэнроку с ошеломленным видом пересчитал деньги. Все сходилось. Больше того, сверх долга постоялец еще оплатил и всю сумму за этот месяц…

— И раз! И раз!.. — летели в ясное небо голоса парней, отгребавших камни.

— Вот ведь! Все-таки отдал, значит… — проговорил наконец Гэнроку с таким выражением лица, будто возлагал на посыльного вину за то, что ронин все-таки расплатился с долгами.

Такой поворот событий начисто разрушал козни Бокуана, в которые тот посвятил Гэнроку вчера вечером. Бокуан рассчитывал, что ронин все равно за проживание заплатить не сможет, и тогда его можно будет не мытьем, так катаньем заставить снова послать дочь на службу к Янагисаве, как бы ни была противна обоим такая мысль.

— Так это… хозяин, — начал посыльный, — он, значит, сказал, что побудет в доме еще дня три-четыре, пока подыщет новое жилье.

— Ну, тут уж ничего не поделаешь, пускай… — сказал Гэнроку и сразу поправился: — Но только после того, как доложу обо всем его милости Бокуану.

Он полагал, что едва ли Бокуан сможет отказать при подобных обстоятельствах. Не приходилось, однако, сомневаться, что собачий лекарь рот разинет от изумления, услышав такие вести. Впрочем, это соображение не могло успокоить Гэнроку. Когда гальку отгребли в сторону и, затащив во двор воз, стали разгружать щебень, Гэнроку все повторял про себя: «Вот дубина-то!» Его до невозможности раздражали манеры этого выскочки Бокуана, державшегося с таким надутым видом. И вообще все выглядело странно. Этот ронин, который каждый месяц просил отсрочки и все не мог заплатить ни гроша, теперь вдруг вносит плату за пять месяцев. Что-то здесь не то. Мог ведь просто отказаться платить и отослать посыльного ни с чем… Только вчера, он, Гэнроку, перед этим гордецом зад заголял, а теперь, выходит, все уже забыто…

— Эй, хозяин! — послышалось от ворот.

Гэнроку оглянулся и увидел молодого человека по фамилии Омия, который квартировал в доме по соседству с тем самым ронином.

— Так получается, что мне надо срочно переезжать на другое место — дня через три-четыре съеду, — сказал Омия, немало удивив тем Гэнроку.

— Как это?! — воскликнул он, но, заглянув в глаза посетителю, по его ироничному взгляду понял, что всему причиной вчерашний скандал — молодой человек, хоть к делу отношения и не имеет, верно, взъелся за вчерашнее и решил съехать с квартиры.

— Да пожалуйста! — с напором ответствовал Гэнроку. — И нечего долго тут засиживаться! Съезжайте поскорее!

От такого ответа настал черед дивиться Сёдзаэмону.

После того как недовольный квартирант удалился, Гэнроку, почувствовав необычайный прилив сил, накинулся на щебень и, сбросив куртку, вместе со всеми принялся бешено орудовать лопатой. Про себя он решил, что с Бокуаном ему не по пути и рано или поздно дело кончится ссорой.

В Ямасине тоже лето стояло сухое и жаркое. Кураноскэ купил небольшую крестьянскую усадьбу поодаль от города, в горной деревушке. Вокруг были леса и бамбуковые рощи. Горы утопали в пышной зелени. Когда он порой засыпал, утомившись от чтения, бывало, будили его трели соловья. К пению соловья примешивалось неумолчное верещанье цикад — казалось, сами лесистые склоны звенят в полдень. Прочный деревенский дом с большими соломенными стрехами, затенявшими сёдзи, был весь наполнен дыханием ветра, навевающего прохладу и тихонько колышащего свиток в нише-токонома.

Кураноскэ с просветленной душой вкушал отраду уединения. Заварив чаю, раскрывал любимую книгу. Когда уставал, отрывался от чтения, переводил взор на развесистые клены и стройные павлонии. Прилетали пичуги, вились на солнце среди похожих на звезды цветов портулака, склевывая жучков и букашек у корней.

Поселившись в этих благодатных краях, Кураноскэ впервые стал замечать, что казавшиеся прежде такими обыкновенными деревья, оказывается, имеют свое лицо, у каждого своя неповторимая сущность. Порой, глядя сквозь листву дерева на солнце или созерцая пепельно-серое облачное небо, он словно сам становился этим деревом, вместе с ним радовался или погружался в печальное безмолвие, и казалось, будто листва на нем тихонько колышется, шепчет о чем-то своем.

Для Кураноскэ все это было открытием. Сколько же еще подобных тайн, мимо которых мы обычно проходим не замечая, сокрыто в этом мире, в котором мы живем?.. Наверное, чем долее вкушаешь плоды познания, тем яснее будет проявляться глубокое, сокровенное чувство единения с природой.

Особенно любил Кураноскэ цветы пиона. Может быть, оттого, что пышное великолепие уходящей уже в прошлое эпохи Гэнроку щедро напитало его душу любовью к изобильной красе. Было в этих раскрывающихся под лучами солнца роскошных цветах что-то созвучное его душевному настрою. Еще с той поры, когда он жил в Ако, Кураноскэ всегда выращивал у себя в саду пионы. Перебравшись в Ямасину, с горечью в сердце он перевез сюда любимые цветы и посадил во дворе на новом месте, выбрав хорошо освещенный солнцем уголок, и добавив новых клубней. Нередко можно было видеть, как Кураноскэ с помощью жены и детей поливает и окучивает цветы. К усадьбе Кураноскэ прикупил большой участок земли, пригласил из Киото плотников и заказал им флигель по своему вкусу. Кто бы ни посмотрел сейчас на него со стороны, любой сказал бы, что этот человек собирается коротать остаток дней с женой и детьми в приятной праздности.

Между тем из Эдо в тот день прибыло еще одно письмо.

«Мы понимаем, что вы, командор, сейчас заняты улаживанием дел по наследованию с князем Даигаку. Однако ж осмелимся спросить, собираетесь ли вы все же по окончании сих дел исполнить волю нашего покойного господина? Все мы, будучи в прошлом осыпаны бесчисленными милостями, ныне стыдимся своего самурайского звания. Мы совершенно уверены, что лишь горько скорбя в глубине души, мы одним этим не исполним нашего долга вассальной верности. К тому же князь Даигаку, похоже, принять нас под крыло не может, и клан наш с ним не соотносится. Так что господином нашим остается по-прежнему лишь Опочивший в Обители Хладного Сияния.[121] Покойный господин сам был хорош собою и достойно возглавлял славный род, но прискорбный рок судил ему в одночасье всего лишиться, и вот теперь его дух томится гневом и печалью в мире ином. Если вассалы его не отомстят злодею, а будут лишь заботиться о том, как обустроить дела родича покойного, князя Даигаку, все неизбежно будут говорить, что ронины клана Ако домогаются лишь одного — чтобы князь Даигаку возглавил клан и принял их под свою опеку, — но ведь это не согласуется с Путем самурая, не так ли?»

Вот что говорилось в этом письме, где между строк читались горечь и возмущение. Из него было вполне очевидно, как настроены Ясубэй Хорибэ, Сёдзаэмон Оямада, Тадасити Такэбаяси, Гумбэй Такада и другие горячие головы из Эдоских ронинов.

«Господином нашим по-прежнему остается лишь Опочивший в Обители Хладного Сияния…»

Так мог написать только Ясубэй, — улыбнулся про себя Кураноскэ.

— Да хоть бы князю Даигаку и пожаловали всю Японию с Индией в придачу, все равно Кодзукэноскэ Кире прощенья не будет! — сказал он твердо.

Кураноскэ подумал о покойном князе. Оставив на столе развернутое письмо, он отвернулся и долго смотрел в сад. Взор его невольно туманился слезами, но на губах при этом играла светлая и ясная, словно вода в чистой кринице, улыбка.

Искренний порыв этих молодых людей словно хлестнул его по сердцу невидимым бичом. Когда он думал о душевной чистоте этих самураев, ему порой начинало казаться, что его собственные мысли и чувства зрелого мужа становятся ему самому противны. С младых лет он слыл человеком широкой души и славился щедростью — не потому ли так развилась в нем способность применяться к обстоятельствам. Он размышлял об этом временами, и особенно в такие мгновения… Может быть, людям вообще надо совершать больше ошибок, иметь больше недостатков? Впрочем, оглядываясь назад, он видел, что ошибок в своей жизни сделал немало — пожалуй, даже больше, чем следовало. Молва его приукрасила. Ведь была же у него в юности некоторая излишняя самонадеянность — разве не так? Ему порой даже становилось грустно оттого, что в молодости у него было так мало ошибок, оттого, что он так мало совершил глупостей. Однако, когда он размышлял об этом сейчас, ему представлялось, что все было не зря, поскольку нынешнее положение вещей поместило его в такие обстоятельства, при которых должна была пригодиться вся его выработанная годами тактика. В осуществлении планов мести ему предстояло иметь дело с нелегким противником, настоящим грозным чудовищем. Враг подсылает лазутчиков… Что же, а мы соберем воедино жажду мести всех соратников, создадим отряд, который будет единым живым организмом, объединимся в стремлении к единой цели — священной мести. Прежде всего надо доверять самому себе, верить в успех избранного курса…

Все так, но не это ли редкостное свойство Кураноскэ все планировать наперед сейчас было более всего ему неприятно, не от него ли хотел он избавиться? От этих дум его опухоль на руке болела еще больше. Особенно мучительны были они сейчас, когда Кураноскэ блуждал на грани между жизнью и смертью в своем временном пристанище в деревушке Одзаки. В какой-то момент ему даже стало казаться, что жажда мести сама собой уходит. Временами в душу к нему закрадывалось сомнение: не напрасно ли он все затеял, не впустую ли вся их борьба, но он гнал от себя сомнения и делал все, чтобы преодолеть нерешительность. Невероятно трудным был для него этот период.

Кончился сезон дождей, небо прояснилось. Развеялись и тучи, омрачавшие душу, уступив место прозрачной синеве летнего небосвода.

Все приходит само собой, как велит природа… Кураноскэ часто думал об этом. Нужно лишь довериться своему сердцу, которое не подведет, и следовать его влечению. Бескрайняя даль открывается впереди. Однако он был глубоко уверен, что сердце знает дорогу и всегда отыщет верный путь, даже если придется плутать в тумане. Пусть его пока не видно, но там, в тумане, кроется солнце. Нет, оно здесь, в его собственном сердце! Вся его глубинная мудрость идет оттуда — от солнца.

Письмо от Ясубэя и его друзей порадовало Кураноскэ, но при этом его внутреннее зрение, идущее от сердца, нисколько не затуманилось.

— Молоды вы еще! — проронил он ласково, не оттого, что столь гордился своей умудренностью, а лишь оттого, что испытывал теплое чувство к своим юным соратникам. — Вы должны изжить собственное «я» до конца. В имени человека, в его репутации проявляется его «я», и это «я» мы должны сейчас безжалостно отбросить. Если вы попытаетесь заглянуть глубже, дойти до сути, разве не будет вам безразлично, что толкует о нас молва и какие обвинения бросают нам вслед?

Так думал про себя Кураноскэ, с рассеянным и отрешенным видом созерцая сад.

Явился с визитом Соэмон Хара. Кураноскэ показал ему письмо от молодых соратников. Соэмон, проделавший долгий путь под палящим солнцем, молча читал, утирая полотенцем обильно струящийся по лицу пот.

Не только Соэмон, но и многие другие ронины из Ако, перебравшиеся за последнее время в Киото, часто встречались с Кураноскэ. В отличие от тех, кто осел в Эдо, они безоговорочно доверяли своему командору и вместе с ним спокойно выжидали, готовясь к решительному удару.

— Вот, собираюсь писать им ответ, — сказал Кураноскэ. — Насколько это в моих силах, я все же стараюсь добиться, чтобы князя Даигаку признали правопреемником. Конечно, я забочусь в первую очередь о сохранении родового имени и нашего клана, а не о самом князе. Тем более я не собираюсь сам устроиться на службу к новому сюзерену и таким способом выторговать себе безбедную жизнь. А хвала и хула — все, что толкуют обо мне в народе, — мне и вовсе безразлично. Я понимаю, что им там, в Эдо, не терпится. Они ведь там варятся в этом котле, слушают бесконечно все эти толки и пересуды… Молодые еще — конечно, это не может на них не оказывать влияния. Может быть, самое лучшее было бы всех их забрать сюда. На сей раз я хочу объяснить им все нелицеприятно, может, даже чересчур. Напишу, что лучше бы они пока вообще обо всем забыли…

— Ну нет, это уж слишком! — усмехнулся Соэмон. — Если вы, командор, им такое посоветуете, даже представить не могу, как они будут возмущаться. Да что уж, совсем неплохо, что молодежь так рвется в бой. Меня больше другое беспокоит. Они там все молодцы хоть куда, сила так и брызжет — как бы при такой прыти не натворили чего, не бросились очертя голову в какую-нибудь авантюру. Такое ведь вполне возможно. Самое главное, конечно, чтобы они этой своей силушки и решимости не растеряли… В молодости, бывает, каких только глупостей не сделаешь!.. Но я полагаю, за них можно особо не волноваться — все честные сердца, у всех лучшие намерения.

— Нет, друг мой, тут я с вами согласиться не могу, — возразил Кураноскэ. — Мое мнение таково: пусть они в конце концов делают то, что им так хочется сделать. На здоровье! Пусть попробуют, да только дело-то больно трудное.

— Да, тут нужно действовать с умом, тут искусная стратегия требуется. А молодежь — что с нее возьмешь!..

Усмехнувшись, Кураноскэ встал и вытащил из шкафа доску и шашки для игры в го.[122]

— Честно говоря, мне горько сознавать, что я, вопреки законам природы, даровавшей нам жизнь, посылаю всех этих людей на смерть, и отныне должен заставлять их думать только о смерти. Жизнь наша и так коротка, хорошо бы ее прожить с удовольствием, совершить то, что хочешь совершить — не торопиться умирать… Вот о чем я часто думаю.

— Нет уж, думать сейчас надо только о нашем деле. Сантименты придется отбросить.

— За дело берется мастер! — провозгласил Кураноскэ, решительно делая первый ход. — Отыграюсь сейчас за прошлый раз!

— Думаете, на сей раз победа будет за вами?

— Да, победа будет за мной!

Сердце пятидесятичетырехлетнего Соэмона вдруг забилось быстрее, будто сжатое чьей-то большой ладонью. Примериваясь, какой шашкой ходить, он поджал губы, так что они превратились в тонкую полоску. Безмолвие воцарилось в комнате — только трели цикад ливнем обрушивались на шашечную доску.

Взявшись за хорошо протертые перила, Дэнкити Омия, он же Сёдзаэмон Оямада, шагнул в дом. На улице ярко сияло солнце, и теперь, пока глаза еще не привыкли, в прихожей ему казалось темновато.

— Прошу прощенья! — окликнул он хозяев.

— Сейчас! — отозвался из дальней комнаты женский голос, но сама его обладательница не спешила выйти к гостю.

Больше в доме как будто бы никого не было. Судя по всему, комнаты, разделенные легкими тростниковыми занавесями, уходили далеко вглубь дома. На внушительной, как и подобает дому квартального начальства, «полочке счастья»[123] сияла пузатым брюшком фарфоровая бутыль священного сакэ-омики. В нос Сёдзаэмону ударил аппетитный дух — что-то варилось или тушилось на кухне. Возможно, хозяйка была сейчас слишком занята подготовкой к обеду и никак не могла оторваться.

— Это ли дом начальника пожарной команды?

— Да-да, — с этими словами, постукивая по глинобитному полу деревянными подпорками гэта, в прихожую вошла стройная женщина с волосами, уложенными узлом и заколотыми гребнем.

— Я тут слышал от владельца винной лавки, — сказал Сёдзаэмон, — что у вас сдается дом — вот решил посмотреть помещение…

— Что ж, идите, не стесняйтесь, — любезно пригласила хозяйка. — Дать вам ключ?

— Да в общем-то… Я снаружи посмотрел — вроде подходит…

— Там недалеко, в квартале Ёцуя, недавно был пожар — все из этого дома убежали куда глаза глядят, да так и не вернулись. До сих пор никто так и не вселился. Мне вроде бы открывать этот дом не положено, а вы вот, возьмите ключ, зайдите внутрь и все осмотрите без стеснения.

Получив ключ, прикрепленный к деревянной бирке, на которой значилось «Пожарная команда», Сёдзаэмон вышел на улицу. В тени развесистой ивы подле залитого солнцем перекрестка его ждала та самая девушка, Сати Ходзуми. Завидев Сёдзаэмона, она ласково ему улыбнулась.

— Что, небось, жарко было? — спросил он, показывая ключ.

Они прошли бок о бок несколько кварталов, увидели надпись «Дом сдается», открыли ветхие ворота и вошли во двор. Дорожка, устланная опавшими сосновыми иглами, вела вдоль живой изгороди ко входу. Двор перед небольшим аккуратным двухэтажным домиком утопал в зелени. Главным преимуществом было наличие в доме двух этажей. На первом должны были разместиться отец и дочь Ходзуми, на втором сам Сёдзаэмон, он же Дэнкити Омия.

Ключ со скрежетом повернулся в скважине, и внешняя дверь отворилась. Отодвинув перегородку, они оказались в прихожей, откуда уже можно было войти в дом.

— Пожалуйте, сударыня, — пригласил Сёдзаэмон, который строил из себя простого мещанина и потому, хоть и заплатил за Ходзуми все долги, не забывал держаться с девушкой нарочито почтительно и подобострастно.

Бедная Сати от такого обращения ужасно смущалась и робела, не зная, как себя держать.

— Нет, лучше уж вы вперед…

— Ну ладно, тогда прощенья просим, — ответствовал Сёдзаэмон, которому неохота было дальше разводить церемонии, и первым вошел в дом.

Может быть, оттого, что дом оказался совсем близко от пожарища, внутри воздух был спертый и пахло пылью. Сёдзаэмон прошел к веранде, выходившей в сад, отодвинул створку и оглянулся. Сати последовала за ним в комнату и, должно быть, чувствуя себя неуютно, стояла как потерянная посреди этого пустого, мрачного и затхлого помещения, утратив свое обычное радостное девичье оживление.

— Потолок низковат, правда, а так дом хоть куда, верно? — сказал Сёдзаэмон, оценивающим взглядом окинув комнату.

Сати тоже, показывая свою хорошенькую шейку, задрала голову и посмотрела на потолок. Только сейчас девушка осознала, что находится вдвоем с почти незнакомым мужчиной в уединенном доме за закрытыми дверями. Сёдзаэмон-Дэнкити был молод, пригож и к тому же проявил такую редкостную доброту, позаботившись о ней и об отце… Уже только от того Сати инстинктивно, своим девичьим чутьем ощущала некую тревогу, и хотя она всячески старалась восстановить душевное равновесие, с каждой минутой, наоборот, чувствовала себя все более скованно.

— Идемте посмотрим второй этаж, — сказал Сёдзаэмон. Он тоже чувствовал себя сейчас неловко. Тогда он просто заплатил за Ходзуми не очень большую сумму денег, сказал, что тоже не желает оставаться больше в этом месте при таком домовладельце и поищет другой дом. И вот в результате он теперь предлагает им поселиться с ним в одном доме — они внизу, он наверху… Для семейства, в котором есть молоденькая девушка, это явно слишком скоропалительно, слишком навязчиво… Однако, осознав задним числом двусмысленность ситуации, Сёдзаэмон мысленно придумывал всяческие оправдания: в конце концов, держится он вежливо, почтительно, — ну чего ей бояться?! К тому же, если они окажутся под одной крышей, ему, возможно, будет легче скрывать ото всех свое истинное происхождение — никто никогда не узнает в нем ронина из клана Ако.

Что еще осталось в нем сейчас, кроме жажды мести, стремления отомстить за господина? До той поры, пока месть не свершится, его жизнь ему не принадлежит — он, хоть и жив пока, но по сути живой мертвец. Ему сейчас не до случайных связей и не до любви.

Рассуждая таким образом, Сёдзаэмон внутренне посмеялся над своим странным волнением. И все же мысль о том, что в этот летний полдень они с девушкой в молчании стоят лицом к лицу посреди пустынного уединенного дома, не давала ему покоя. Он вдруг заметил, что фигура Сати, стоящей у стены этого пустынного дома, чем-то необычайно влечет его сердце. Он просто не понимал раньше, насколько она красива… К тому же Сёдзаэмон чувствовал, что и Сати явно воспринимает его не совсем обычно — может быть, боится, что он начнет сейчас к ней приставать?..

Поднимаясь на второй этаж по лестнице, Сёдзаэмон перебирал в уме все эти предположения. При этом его одолевало предчувствие опасности — как если бы он играл с огнем. Ему вдруг стало не по себе, и второй этаж они осматривали в угрюмом молчании. Недалеко от лестницы было окно, и лучи солнца проникали сквозь створки ставней. Сёдзаэмон открыл ставни — из окна дохнуло свежим ветром.

— О! Прохладно! — сказал он и выглянул в окно. Насколько хватало взора, вокруг под летним небосводом расстилались закопченные, раскаленные на солнце крыши жилых домов. Судя по расположению, то был квартал Ёцуя.

— Ого! — вдруг невольно вырвалось у Сёдзаэмона. Он вдруг заметил, что в одном месте между домами ветер вздымает к небу, подернутому легкой сетью перьевых облаков, клубы черного дыма.

Пожар… Снова! — он сразу вспомнил разговоры о недавнем пожаре, что слышал в доме начальник пожарной команды.

— Пожар! — крикнул он, обернувшись к девушке.

На белом личике девушки мелькнули удивление и испуг. Она поспешила к окну. Стоя рядом, оба молча смотрели, как поднимается ввысь дым пожара.

Издали послышался тревожный звон набата, донесся взволнованный гомон.

— Это очень далеко! — рассмеялся Сёдзаэмон, повернувшись к Сати, и увидел, что плечи ее так и ходят, а грудь взволнованно вздымается от стесненного дыхания. В прелестных глазах девушки таилась тревога. Прерывистое дыхание срывалось с влажных уст. Сёдзаэмон вновь умолк и перевел взгляд на клубящийся вдалеке дым. Однако теперь его внимание было приковано к этой вздымающейся груди и очаровательной кромке волос в обрамлении воротника кимоно. Над головой у них где-то на чердаке пробежала, семеня лапками по дереву, мышь. Сати подняла глаза, посмотрела на потолок. Глаза их встретились и едва заметно улыбнулись друг другу.

— Мышь, да?

— Да, — чуть слышно ответил Сёдзаэмон.

Появившаяся так кстати мышь разрядила напряженную атмосферу, и далее молодые люди разговаривали уже в свободной манере.

— Где же это горит? — задумчиво сказала Сати, не отрывая глаз от дыма.

Дальний дневной пожар, шум которого почти не долетал сюда, казалось, задел какие-то сокровенные струны в груди девушки.

— Да я же вроде сказал, — похоже, где-то в районе Ёцуя. Может быть, теперь посмотрим, что с той стороны?

Сёдзаэмон прошел на другую сторону комнаты и вышел на веранду, что нависала над садом. Сати вдруг почувствовала, что у нее перехватило дыхание — ей мучительно недоставало чего-то. К собственному изумлению, она поняла, что незаметно для себя увлеклась и совсем потеряла голову. Может быть, ей хотелось, чтобы они бесконечно стояли рядом, глядя на дым дальнего пожара?.. Через некоторое время это мучительное, щемящее томление, что полнило обоим грудь, прошло, оставив после себя сладостную отраду. Сати по-прежнему стояла на том же месте, а ее спутник не сводил глаз с округлых девичих плеч, и сердце его, словно морской прилив, заливала неведомая ранее нежность. Сёдзаэмон с грохотом открывал одну створку ставней за другой, и яркий солнечный свет постепенно заполнил всю комнату на втором этаже.

— Так, значит, здесь у вас восемь татами,[124] — сказала Сати. — Глядите-ка, и ниша-токонома есть, и еще шкаф…

— Да мне одному даже многовато будет. Мне ведь только вечером прийти да переночевать… Что ж, солнца здесь достаточно, в жару ветерок обдувает. А вы, сударыня, прошу прощенья, что скажете?

— Я… Мне этот дом нравится.

— Но еще неизвестно, понравится ли вашему батюшке. Ну, то, что какой-то мещанин тут на втором этаже обретается…

— Ну, что вы, он не такой!..

— Тем не менее надо вашего батюшку разок сюда привести посмотреть. Надеюсь, ему все-таки понравится.

— Да зачем же? Выбора ведь у нас все равно нет. Если уж вы присмотрели этот дом… — возразила Сати, слегка помрачнев.

Ей вдруг вспомнился тот вечер, когда к ним заявился Бокуан, и все связанные с этим визитом злоключения. Охваченный жалостью Сёдзаэмон, стараясь не обнаруживать своих чувств, только усмехнулся, как бы говоря: «Ну что ж!» — и принялся задвигать ставни со стороны веранды. Сати тоже, обретя наконец душевное равновесие, задвинула ставни на окне.

— Ой, как темно! — воскликнула она.

В комнате и впрямь снова стало темно и душно.

— Осторожно, сударыня, не споткнитесь. Будем спускаться, — сказал, конфузясь и робея в глубине души, Сёдзаэмон, последовав за девушкой в полной темноте на почтительном расстоянии.

Он подождал, пока Сати, поскрипывая ступеньками, сошла вниз по лестнице, и только после этого спустился сам. Когда они вышли из темного дома на улицу, глазам стало больно от хлынувшего сквозь зеленую листву солнечного света. Сати была еще более неразговорчива, чем тогда, когда они сюда пришли, и настроение у нее, судя по всему, вдруг резко упало. Сёдзаэмону тоже казалось, будто он что-то оставил в этом доме, чего ему теперь остро не хватает, и он тоже подавленно молчал. Сейчас он собирался пойти обратно к квартальному голове, чтобы оговорить квартплату и все прочие вопросы касательно съема.

Эдоские ронины, сгруппировавшиеся вокруг Ясубэя Хорибэ и Гумбэя Такады, выходили из себя от нетерпения и досады. Для них не было ничего на свете превыше мести. Почти каждый день они собирались вместе обсудить дела и перемывали кости своему командору, который, похоже, не намеревался ничего предпринимать, жил себе в свое удовольствие на природе. Что им в такой ситуации делать, они не представляли, и день изо дня болезненно ощущали свою полную неприкаянность.

Из нескольких писем, пришедших от Кураноскэ, следовало, что командор сейчас более всего озабочен тем, как сохранить остатки рода Асано, для чего он и прилагает все усилия к восстановлению правопреемства князя Даигаку. Очевидно, лишь покончив с этими делами и узнав о результатах, каковы бы они ни были, Кураноскэ собирался перейти к осуществлению планов мести, дабы восстановить поруганную честь покойного господина. В его расчеты входило восстановление как самого клана, так и доброго имени сюзерена.

Ясубэй и его друзья такой постановкой вопроса были недовольны. Почему сразу не попытаться отомстить негодяю? Князь Даигаку, хоть, бесспорно, и доводится покойному господину младшим братом, но представляет другой княжеский дом. Пусть даже командору и удастся уладить дела с его правопреемством, нам-то от того что толку? Такие половинчатые меры все равно не могут воскресить клан в его былом величии. Как бы ни пекся покойный господин о роде Асано и клане, более всего он должен был бы жаждать смыть бесчестье, но это по-прежнему остается неосуществимо. Не время сейчас заниматься вопросами сохранения клана и родового имени. Когда господин был жив, мы как могли служили ему, были его «руками и ногами». Но и сейчас ничего не изменилось, мы все те же. Бесчестье господина остается и нашим бесчестьем. Враг нашего господина остается нашим врагом. Что может быть для нас превыше мести?!

Каждый раз, когда ронины собирались вместе, из всех их разговоров следовал лишь такой непреложный вывод. Более ничто для них не существовало. Было достаточно тяжело каждый день говорить об одном и том же, чтобы затем разойтись ни с чем. Лишь жажда мести разгоралась в их сердцах все сильнее, причиняя всем мучения. «Может быть, лучше пока переждать, не собираться так часто?» — предлагали некоторые, но другие с ними не соглашались и настаивали на ежедневных сходках, чтобы не угас, не впал в небрежение воинский дух. Эти бесполезные прения были чреваты немалой опасностью — стоило только кому-нибудь одному в чем-то не согласиться с остальными, как атмосфера угрожающе накалялась. Были и такие, что, устав от ожидания, вдруг исчезали, уходили в неизвестном направлении, не предупредив товарищей. То, чего опасались Ясубэй и Гумбэй, постепенно стало обретать зримые формы.

— Что ж поделаешь, — говорил Хэйдзаэмон Окуда, — люди есть люди. Лучше всего было бы ударить сразу, пока у всех еще душа горит. А когда столько выжидаешь, само собой, некоторые начинают разбегаться.

Все это посланец из Эдо пытался объяснить Кураноскэ, навестив его в Ямасине. Кураноскэ с улыбкой отвечал:

— Что ж, думать только о мести, может, и неплохо, да ведь и любой босяк безродный, ежели разозлится как следует, может полезть в драку и много чего наворотить… Только разве такая храбрость не удел тех, что во хмелю готовы лезть на рожон, браться за дело, которое на трезвую голову им нипочем не осилить? Разве нам это надо?

Видя, что лицо гостя залилось краской, Кураноскэ миролюбиво продолжал:

— Если мы хотим заполучить только голову Кодзукэноскэ Киры, то здесь, возможно, и один кто-нибудь мог бы справиться. Даже наоборот, пожалуй, одному действовать легче. Ведь противник-то — придворный вельможа-когэ, то есть личность, от воинских искусств весьма далекая, да к тому же старик, то есть легкая добыча, не так ли? Пусть даже его охраняют самураи из дома Уэсуги, но человек ведь так уязвим… Если поискать хорошенько, всегда можно найти щелку, чтобы к нему подобраться. Стоит только поручить это какому-нибудь хорошо обученному ниндзя, и дело будет сделано. Мы же с вами не о том радеем. Хоть клан наш и уничтожен, хоть дружину и разбросало по свету, но мы должны собрать тех, что остались, и, действуя как единый отряд, ударить по врагу, повинному в гибели нашего господина. Дело трудное, но важное. В том и состоит сейчас наша задача. И в отряде нашем каждый должен быть настоящим воином, истинным самураем. Объединяющим началом нашего отряда должен стать не минутный порыв, не всплеск нахлынувшего чувства. Мы все должны проникнуться сознанием значимости того, что мы собираемся совершить. И для себя, и для всех остальных я вижу в том радение во имя святого дела. Кто хочет отколоться, бежать, пусть бегут. Когда намываешь золото, надо сначала просеять песок. Песок уйдет, останется чистое золото. Так я полагаю и потому в будущее смотрю с надеждой и уверенностью. В клане Ако найдется достаточно настоящих самураев.

Слова Кураноскэ были переданы ронинам в Эдо, и те постарались притушить на время сжигавшее их всепоглощающее пламя. Из далекой горной Ямасины на них словно повеяло освежающим прохладным ветром.

— А ведь молодец все-таки наш командор! — улыбнулся Ясубэй, покачав головой, но тут же добавил:

— И при всем при том лучше бы нам ударить пораньше!

Все молодые самураи были того же мнения. Согласно кивая, они дружно и весело рассмеялись.

Прохладный павильон

Кодзукэноскэ Кира порядком подрастерял былую спесь и выглядел сейчас отнюдь не столь неприступно, как прежде. Хотя он старался не обнаруживать этого на людях, но день ото дня его грызло ужасное беспокойство. То в случайной тени на перегородке-фусума ему мерещился спрятавшийся убийца, то казалось, что у человека, на которого он только что взглянул, за пазухой кинжал. Бесконечные страхи преследовали его и, уйдя в отставку, он почти перестал выходить на улицу. Подыскивая новых челядинцев, он взял за правило не принимать на службу никого, кроме выходцев из своего родного края, Микавы.

Усадьба Киры находилась у моста Гофуку, рядом с замком. Теперь, когда он ушел со своего поста, жить в таком престижном и дорогостоящем месте не имело, с точки зрения здравого смысла, никаких оснований. Резонней было бы эту усадьбу передать властям, а самому попросить взамен что-нибудь другое. Однако сам Кира отнюдь не собирался на такое пойти. Сейчас он жил в Маруноути, то есть внутри передовых замковых укреплений. На ночь стража перекрывала все входы и выходы, так что проникнуть внутрь и приблизиться к усадьбе было непросто. Однако если бы даже ронинам из Ако и удалось обмануть бдительную стражу, они рисковали навлечь на себя тягчайшее обвинение, вторгшись на территорию сёгунского замка. У Киры было такое ощущение, будто сама высочайшая власть его охраняет, и потому свое жилье он считал надежным убежищем. Если бы он отсюда съехал и переселился куда-то в другое место, то разом лишился бы всех этих преимуществ. В своей усадьбе он намеревался жить и далее, переезжать никуда не желал, хотя, оставаясь на прежнем месте, он уже ловил на себе косые взгляды членов Совета старейшин, да и в народе шли о нем нехорошие толки, что давно уже доставляло Кире немало треволнений.

Однажды он отправился с визитом к Цунанори Уэсуги и заодно решил узнать мнение главы клана о ситуации, в которой оказался его отец.

— Вот, подумываю, не сдать ли мне усадьбу да не перебраться ли куда-нибудь еще… А ты что скажешь?

— Я тоже об этом думал, — ответствовал Цунанори. — Может быть, вам, отец, уже давно стоило обратиться с этим к его высочеству?..

— Видишь ли, я было собирался, да ведь неизвестно, где мне выделят другую усадьбу вместо этой… Не дай бог, еще велят разместиться где-нибудь неподалеку от старшего судебного исполнителя, на выселках. Стар я становлюсь, немощен и телом, и духом — мне бы жилье поближе к родному дитяти… Да только едва ли так получится, как мне бы хотелось…

Общаясь с Цунанори, лукавый сановник всегда смирял свой строптивый нрав, прикидывался слабым и недужным старцем, стараясь пробудить в сыне сочувствие и жалость.

Так случилось и на сей раз.

— Что ж, батюшка, если вам нужен приют на старости лет, можете поселиться и у меня в усадьбе, пожалуйста, не стесняйтесь.

— Правда? Вот бы хорошо-то. Тут бы я и впрямь отдыхал душой на склоне лет. Довольно я уж пожил в свете, хватит с меня. Мне ведь много ли надо? Чайком побаловаться да пятистишье иногда сложить, только и всего. Постыла мне вся эта светская суета. Вон голова-то уж вся седая, а заботам да хлопотам все нет конца…

— Да вы, батюшка, уж доверьте мне все ваши заботы и хлопоты.

— Ох, едва ли такое возможно, — делано засмеялся Кодзукэноскэ. — Вот ведь взять хоть этих разбойников из дома Асано. Неужто они всерьез считают, что я их главный враг? Ну не дурни ли, а? Только не зря ведь говорится, что страшнее дурака никого нет на свете. Вот и я от того страдаю. Ведь ежели я из замка в городскую усадьбу перееду, то уж точно ночью спокойно спать не смогу. Ха-ха-ха-ха.

В устах старца эти речи звучали жалобно и умильно.

Цунанори тоже улыбнулся. Ему не нравилась трусливая нота, прозвучавшая в шутливых излияниях, но и презирать отца за это он не мог.

— Нет, отец, отчего же? Наоборот, если вы переедете из замка, мне будет удобнее вас опекать. В случае чего вы всегда сможете рассчитывать на мою поддержку, а пока вы на территории замка, мне вам помочь затруднительно, — сказал он со смехом, будто в шутку.

— Да уж… Ха-ха-ха-ха, — поддержал его Кира, но в глазах у него таилась нешуточная тревога. — Тут ты, конечно, прав, но пока такой необходимости вроде нет… Конечно, ежели я и перееду из замка, но буду тут с тобой рядышком, то и беспокоиться не о чем. Небось и этот их командор, предводитель вассалов дома Асано, на такую дерзость не решится… Ну, спасибо! Ты уж порадей за отца-то, сынок. Мне бы ведь только приют на старости лет, да, только и всего-то — приют на старости лет! Ха-ха-ха…

Цунанори тоже засмеялся. Посреди разговора Кира внезапно вспомнил, что давно не появлялся у Янагисавы и подумал, что надо непременно нанести визит.

Двор усадьбы Ёсиясу Янагисавы выглядел необычно. Дело в том, что предприимчивый делец Микуния стараниями Ёсиясу получил крупный подряд на строительные работы в замке, а в знак благодарности он лично решил спроектировать какое-нибудь редкостное сооружение и преподнести в дар своему покровителю. Микуния долго ломал голову, чем же именно отблагодарить Ёсиясу, пока не узнал, что царедворец увлекается изучением карты звездного неба и недавно даже приобрел небесный глобус. Всем встречным и поперечным он с увлечением рассказывал о том, что в нынешнем году темных пятен на солнце прибавилось, и значит, надо ждать засухи. Прослышав о том, Микуния и решил построить для Янагисавы такой павильон, о котором прежние поколения и не слыхивали.

Здание представляло собой не слишком большой по размеру великолепный павильон в китайском стиле в форме ступы, стены которой окружали вырытый посредине прудик. Чтобы войти внутрь, нужно было спуститься по гранитным ступеням и перейти через мостик с перилами, возле которого надменно поглядывали друг на друга два каменных китайских льва. Крытая черепицей кровля была оформлена в стиле «иримоя» — четырехскатный нижний ярус переходил в двускатный верхний. Строение было одноэтажное, но с высоким потолком. По стенам вились резные узоры орнамента. Находясь в павильоне, можно было любоваться садом и наслаждаться прохладным ветерком, проникающим в помещение со всех четырех сторон.

Снаружи Микуния расположил камни по причудливой схеме вдоль кромки обрыва и засадил землю мхом. Непрестанно журчала вода в ручье, падая с утеса. Растущая рядом ива, что перекликалась звучанием имени «янаги» с фамилией хозяина, шелестела листвой и шуршала, задевая ветвями стреху. Пол в павильоне был выложен темными глянцевыми каменными плитами, которые влажно и прохладно поблескивали гладкой поверхностью. Солнечный свет проникал лишь через фрамугу, подсвечивая пятицветный цветок родового герба на деревянном решетчатом потолке и пригревая верхушки покрытых красным лаком декоративных колонн. В тенистом павильоне искрились лишь блики, скользящие по шелковистой глади мелкого прозрачного водоема с песчаным дном, в котором отражалась зеленая листва ивы.

Когда строительные работы были окончены и настал день торжественного открытия павильона, Микуния предусмотрительно отправил гонца в Нагасаки и выписал на церемонию китайских музыкантов, которые должны были развлекать гостей классической музыкой эпохи Мин.[125] Кроме того, он пригласил своих девиц с загородной виллы в Мукодзиме, заставил их сделать прически на китайский манер, поменять кимоно и обувь на китайские наряды и в таком виде обносить гостей вином и закусками.

Янагисава был безмерно доволен. «Пожалуй, нынешнее лето, не чета прошлому, будет чересчур прохладным!» — смеялся он.

По астрономическим прогнозам Ёсиясу, лето обещало быть жарким — потому-то сулящий прохладу павильон его особенно ублажил.

Когда Кира явился в усадьбу Янагисавы с визитом, ему сказали, что хозяин в своих новых покоях. Пройдя туда, он застал Ёсиясу лежащим в просторном китайском халате на кушетке под сенью расшитого жемчугом тростникового занавеса. Неохотно оторвавшись от кушетки и воззрившись на гостя с недоумением, Ёсиясу пригласил его присесть, достал доску для игры в облавные шашки-сёги и приказал служанке принести чаю. Не только искусным резным орнаментом и зрелищем прозрачных вод меж скал, осененных зеленью дерев, можно было наслаждаться в павильоне. Гостиная, утопавшая в прохладном полумраке, казалось, была погружена на дно озера. Когда хозяин сделал несколько шагов, шурша полами халата по полу, его шаги отозвались эхом где-то под потолком.

Во время беседы акустика павильона слегка приглушала плаксивый голос Киры. Ёсиясу, лениво обмахиваясь опахалом, слушал гостя, и на губах его блуждала улыбка, а глаза, как у мальчишки, весело поблескивали.

Кира решил, что момент выбран удачный, и в непринужденном тоне завел разговор о своих проблемах. Годы уже преклонные, лишних забот он себе не желает. Хорошо бы на старости лет найти приют где-нибудь неподалеку, да и заняться воспитанием приемного сына, Сахёэ. Поведав о своих планах, он сказал, что не прочь отдать нынешнюю свою резиденцию у моста Гофуку в обмен на другую усадьбу.

Слушая Киру, Ёсиясу вспоминал другого человека, с которым он недавно разговаривал и который незадолго перед тем сидел на том же самом месте. А именно своего ученого вассала Дзиродаю Хосои, который советовал ему держать Кодзукэноскэ на дистанции и ни в какие переговоры по поводу дальнейших его планов и намерений не вступать.

Скрестив руки на груди, так что широкие рукава халата сошлись воедино, Ёсиясу невольно нахмурился и сказал:

— Что ж, пожалуй. А насчет вашей усадьбы взамен старой я уж позабочусь, как смогу.

Было не вполне понятно, насколько такой ответ благожелателен по отношению к просителю. Если бы Янагисава сказал что-нибудь вроде «Рано вам пока приют на старость присматривать», это означало бы намек на то, что его еще могут пригласить вернуться на службу, но хозяин, как видно, до подобной любезности не снизошел. Хотя пожелание исходило как будто бы от него самого, Кодзукэноскэ был совершенно убит столь холодным приемом.

Обессиленно рассмеявшись, он продолжал:

— Да уж, очень вас прошу. И вот еще что… Тут в последнее время обо мне ходят всякие разнотолки…

— В связи с делом князя Асано? — быстро переспросил Ёсиясу с ноткой неприязни в голосе. Всякий раз, когда ему напоминали об этом деле, временщик испытывал уколы совести. Он хорошо помнил, как самолично дал Кире индульгенцию перед тем, как все произошло, сказав «делайте с ним, что хотите»… Но он ведь тогда не рассчитывал, что дело может дойти до кровавой стычки в Сосновой галерее — просто хотел немного потрепать нервы князю Асано с его старомодными представлениями о самурайской чести. Он и сейчас считал, что «деревенский даймё» того заслуживал. Однако то, как буквально Кира истолковал его разрешение, было просто свинством. И так уж он, Ёсиясу, стараясь оставаться в тени, тогда выгородил церемониймейстера и позволил ему уйти от наказания. Разве этого благодеяния не достаточно? Если Кодзукэноскэ просит сверх того еще о чем-то, так по крайней мере хоть поблагодарил бы за прошлые милости!

Если Ёсиясу дело представлялось в таком свете, то Кира этих тонкостей не улавливал и не думал ни о чем подобном. Занимало его в данный момент только одно: то, что переехав из дворца, он станет более уязвим для заговорщиков, вынашивающих планы мести, а значит, опасность для его жизни возрастет.

Задумался и Ёсиясу. Дзиродаю Хосои говорил, что после того злосчастного происшествия общественное мнение симпатизирует князю Асано, ставшему в этом деле жертвой, намекая на то, что князь повел себя благородно и проявил твердость духа, достойную истинного самурая. Ученый муж также убеждал его в том, что он, Ёсиясу, сумевший стать истинным лидером нового века, сейчас должен немного выждать и ничего не предпринимать. Сам Ёсиясу тоже считал, что, даже если бы он и не думал, что Кира перегнул палку, в любом случае ему не следовало бы из соображений личной выгоды и благополучия держаться только за краешек сёгунского паланкина и безрассудно пренебрегать общественным мнением. Правда, в глубине души он чувствовал, что в действительности вся эта оппозиция, все эти движения протеста, стихийно возникающие в народе, его раздражают. Предпочтительно, чтобы толки о мести, которую затевают вассалы дома Асано, остались на уровне слухов. Однако допустим, что все это реальность. Тогда, если взглянуть на все в масштабе страны глазами государственного мужа, можно сказать наверняка, что дело очень непростое. Ведь это означает неподчинение верховной власти, а в таком случае под угрозой оказывается весь порядок, созданный трудами нынешней династии сёгунов, и тем самым все устои государственного устройства будут разрушены, общество будет вновь ввергнуто в пучину междоусобных распрей, как было прежде, до воссоединения страны под эгидой династии Токугава. Опять-таки, если кто-то возьмется за оружие для разрешения споров, это будет означать отход от раз и навсегда заданных правил и норм, а в таком случае где гарантии, что не сдвинутся краеугольные камни всего общественного строя, основанного на Великом Мире, ради создания которого не жалели сил многие славные мужи и он сам, Ёсиясу Янагисава?

Все эти соображения серьезно беспокоили и удручали всесильного сановника.

— Ну, — заметил он со смехом, обращаясь к Кире, как если бы речь шла о чем-то очень забавном, — я думаю, все это пустые слухи.

— По-моему, вам не о чем особо беспокоиться. Какой-то жалкий клан с доходом всего в пятьдесят тысяч коку… Эти вассалы деревенского даймё… Ведь если б они на что-то решились, это был бы настоящий бунт! Нет, едва ли такое возможно. Однако ж самураев у них в клане предостаточно… Если даже только двое-трое из них задумают недоброе… Отчего бы им до вас и не добраться?..

— Вы полагаете, такое возможно? — с трепетом осведомился Кира.

— Конечно! — внушительно и твердо ответил Ёсиясу. — Если заговорщики для осуществления своих целей вступят в сговор, создадут какую-то организацию, власти, разумеется, этого так не оставят и примут соответствующие меры. Впрочем, едва ли то этого дойдет, так что не стоит слишком волноваться. Я думаю, не стоит…

Слова Янагисавы звучали утешительно. Безжизненное усохшее лицо Киры немного посветлело и обрело цвет. В глубине души он не мог не порадоваться, что посетил сегодня своего высокого покровителя. Все-таки он недооценивал Янагисаву! Напрасно он злился из-за невнимания патрона — то были скоропалительные и безосновательные выводы.

Сам Ёсиясу меж тем размышлял о последствиях. Ведь если ронины из Ако действительно вынашивают планы мести, то общественное мнение может неожиданным образом оказать влияние на его собственное окружение, на его карьеру, что внушало серьезные опасения… Резким движением он приподнялся на кушетке, и Кира заметил, как глаза патрона грозно сверкнули под нахмуренными бровями. Встав со своего ложа, Ёсиясу принялся безмолвно ходить по комнате из угла в угол, и шаги эхом отдавались под потолком. Его лицо, которое в минуты приятного времяпрепровождения обычно выглядело гладким и моложавым, теперь — возможно, из-за того, что павильон полнился зеленоватыми бликами, отражающими листву, — казалось серым и одутловатым.

— Что ни говори, слишком много усилий было положено на то, чтобы установить порядок в стране, добиться всеобщего мира и согласия… — пробормотал себе под нос Янагисава. — Мы продвинулись так далеко — неужели сейчас споткнемся о какое-то ничтожное препятствие? Нет, мы должны двигаться дальше в том же направлении, это совершенно естественно. Правда, многие закоснели в старых предрассудках, так что с ними еще придется работать… У меня есть свои твердые убеждения. Если, к примеру, по какому-то поводу случилась неурядица и нашлись такие, что, не вняв высочайшей воле, захотят силой оружия отстаивать свою позицию, мы им этого не позволим! Если только зайдет речь о подобном, мы должны пресечь всякое поползновение в зародыше!

Такая постановка вопроса вполне устраивала Киру. Теперь он был готов передать властям свою усадьбу, поскольку переезд, по-видимому, сулил скорее выигрыш, чем проигрыш. Решив, что на сегодня просьб довольно, он, не касаясь более этой скользкой темы, рассыпался в благодарностях и вскоре откланялся.

Проводив посетителя, Ёсиясу, все еще во власти тревожных дум, снова разлегся на кушетке. В павильон, как тень, проскользнула молоденькая служанка, поставила новую благовонную свечку в курительницу и уже собралась поспешно удалиться, когда ее настиг окрик Ёсиясу:

— Что, Дзиродаю уже ушел?

— Да, изволили уйти.

— Так, — сказал Ёсиясу, поднимаясь с кушетки, — позови-ка сюда Гондаю.

Проследив рассеянным взглядом за служанкой, переходившей через каменный мостик, на который падал одинокий солнечный луч, Ёсиясу вновь погрузился в раздумья.

Прежде всего немедленно надо было принять меры к тому, чтобы выяснить, насколько правдивы слухи о готовящейся мести. Исходя из результатов надо будет решить, обрушиться ли на смутьянов силой верховной власти или же утихомирить их другим способом. В любом случае нельзя допустить, чтобы месть свершилась. Однако, если проводить расследование официально, оно может вызвать нежелательную реакцию, так что потом хлопот не оберешься. Оставалось поручить это дело верным людям, которые смогут все разведать окольными путями, зайти, так сказать, «с изнанки». Разумеется, у Ёсиясу на такой случай всегда числились в резерве несколько знатоков своего дела, которым можно было довериться. Надо было лишь выбрать кого-то из них.

Два самурая

— Сударь, простите великодушно! Каюсь! Виноват! — твердил, переменившись в лице, квартальный надзиратель Тогуро по кличке Китайский лев, совсем как в прошлый раз, когда, охотясь за китайцем Уховерткой, вдруг попался в лапы самому Пауку Дзиндзюро. Обращался он при этом к сидевшему напротив на возвышении смуглому мужчине лет тридцати с небольшим, весьма приятной наружности и в щегольском самурайском облачении. Самурай, судя по всему прожигатель жизни и повеса, сидел небрежно откинувшись, скрестив ноги, покусывал зубочистку и с усмешкой созерцал Тогуро.

— Ладно уж, — снисходительно ответствовал он.

— Ох, маху я дал! Я, сударь, как выпью малость, так прямо удержаться не могу. Ну, вот меня и понесло… — с убитым видом объяснял Тогуро, покаянно обводя взором беспорядочно громоздящиеся после буйной попойки груды чарок, плошек и тарелочек.

Самурай, сам сильно под хмельком, только пожал плечами и рассмеялся.

— Чего тут так убиваться? Ведь твой-то кошелек не пострадает! — заметил самурай. — Ага! Можно ведь пойти и забрать у них денежки! И говорить ничего не надо — сами знают, что закон нарушили!

— Ну, вроде того…

— Да ты, брат, совсем очумел! Нельзя же быть таким трусом! При таком подходе ничего ты не добьешься! Хорошо же, я тебе сейчас покажу! Умолкни и иди за мной!

— Ох, сударь, не могу я, не пойду! — твердил Тогуро, в смятении воздевая руки.

— Да уж, если только узнают, повяжут тебя за милую душу, — рассмеялся самурай, подтрунивая над Тогуро. — Послушай, Китайский лев, я ж с тобой сам пойду, Синноскэ Аидзава. У меня, брат, в кошельке ветер свищет. Никаких нечистых на руку чиновников я не побоюсь. А не послушают меня, сами места своего лишатся!

— Да это вы спьяну, сударь!

— Спьяну? Не болтай глупостей! Всего-то выпили чуть-чуть…

— Да ведь, сударь… Вы-то, сударь, человек самого Янагисавы — а он птицу на лету остановит… Может, вам, сударь, и все сойдет с рук, а мне, человеку бедному, ничтожному, за все и отвечать… Ох, не могу я, сударь!

— Вот ведь нюня! Ладно, скажи, чтоб подавали счет. Сколько там набежало?

— Да ведь как же, сударь…

— Покороче! Давай, говорю!

— Так ведь…

С видом величайшего самоуничижения Тогуро хлопнул в ладоши, подзывая хозяйку. Аидзава, вытащив пухлый кошелек настоящего женского угодника и ловеласа, сполна оплатил счет.

— Благодарствую, сударь! — кланялся Тогуро.

— Ну, идем?

— Ох, сударь, трубочку изволили забыть.

— Так и знал!

Хмель, похоже, давал о себе знать. Подобрав серебряную трубку с длинным мундштуком, оба с шумом спустились по лестнице и вышли на улицу. Когда хозяйка пришла убрать остатки ночного пиршества, под подушкой, на которой сидел Аидзава, она обнаружила закатившуюся туда игральную кость.

Сочтя, что находка является все-таки забытой вещью, хозяйка подняла кубик и уже хотела было бежать вслед за гостем, но вовремя спохватилась, решив, что от такой услуги гость, пожалуй, еще сконфузится.

— Ох, сударь! — послышался со двора голос Тогуро. — Нам это… вроде не туда!

— Не лезь не в свое дело! Говорят тебе, иди за мной! — ответствовал Аидзава.

— Не могу я! Не пойду! Ну, пожалуйста, сударь, отпустите меня!

Аидзава, не обращая внимания на слезные мольбы Китайского льва, преспокойно шел по улице, и Тогуро, за неимением выбора, трусил за ним, шмыгая носом и приговаривая:

— Сударь, помилосердствуйте!..

Город был погружен во тьму, и ясная летняя луна висела над крышами.

— Ну, как хочешь — можешь возвращаться, — бросил Аидзава. — Я и один схожу. Только все равно, когда буду с ними разговаривать, скажу, что слышал все от Китайского льва.

— Да?!

— А как же! Ну, идешь или нет?

— Ох, беда! Ведь ежели что, мне за все отдуваться…

— Да ладно тебе! Мы что, прилюдно, что ли, во всеуслышание? Говорят тебе, там у них деньжищ немеряно! Вот что, сделаем так. Ты иди с парадного входа, постучись — пусть всполошится. Скажешь «Дело! Срочное дело к вам!» — и ладно.

— Так ведь он, хозяин дома-то, он ведь голос мой хорошо знает…

— Ну, голос изменить можно — пропищи там как-нибудь.

— Ох!

— Давай, давай! Всего-то дел — только постучать в дверь! Валяй! А я тем временем зайду с черного хода… Как только двери начнут открывать, можешь смываться. Тогда иди сразу ко мне домой, разожги огонь в очаге и жди меня. Я тебя не заставляю попусту из шкуры вон лезть. А долю свою ты все равно получишь. Ежели все так, как ты говоришь, они сегодня вечером точно должны были там собраться.

— Ну да.

— Ага, Исэя из квартала Татибана, Тацудая из Курамаэ и другие. Ставки-то у них там не то что наши — и выигрывают, и проигрывают, должно быть, огромные деньжищи. Я раньше-то не знал, а как услышал, думаю, да разве можно такое упускать?!

Аидзава явно был в приподнятом настроении.

За разговором они незаметно дошли до моста Судзикаи, который упирался в улицу с правой стороны. Не встретив никого по пути, они прошли еще два-три квартала и остановились возле моста Идзуми. По левую сторону виднелись ворота большого подворья, выходящего на лодочную стоянку за дощатой оградой. На навесе ворот поблескивали под луной вылущенные раковины устриц.

— Где тут черный ход? — спросил Аидзава, понизив голос.

Тогуро показал на узкий проход между домами чуть подальше того места, где они стояли.

— Хорошо. Ты подожди, пока я туда зайду, и действуй!

— А потом, значит, идти к вам домой и там вас ожидать?

— Ну да.

Аидзава вытащил из-за пазухи кисет, достал трубку и, сунув ее в рукав, слегка высунул серебряный чубук, который тускло блеснул в лунном свете.

— Ну как? Похоже на дзиттэ, как у сыщика?

Китайский лев рассмеялся с обреченным видом.

Аидзава нырнул в узкий проулок, ведущий вверх по склону вдоль ограды усадьбы. Пройдя совсем немного, он вскоре обнаружил калитку, выводящую на пустырь. Калитка легко подалась при нажатии, и перед ночным гостем открылся хорошо ухоженный сад, освещенный луной. Крадучись, он двинулся дальше, вглубь сада.

Аидзава прослышал от Тогуро о том, что на втором этаже с тыльной стороны этого дома в последнее время повадились собираться богатые купцы, чтобы скоротать время за азартной игрой.[126] Пробравшись в сад и посмотрев оттуда на дом с теневой стороны, куда не попадали лунные лучи, он увидел на втором этаже свет, пробивающийся сквозь щель двери. Похоже было, что там собралось много народу.

— Отлично! — подумал Аидзава.

В это время со стороны парадного донесся громкий стук.

— «Дело! К вам срочное дело!» — громко взывал Тогуро.

Фонари в комнате второго этажа, за которой наблюдал Аидзава, немедленно были погашены. Сразу же вслед за тем послышался торопливый топот множества ног по лестнице, ведущей с внешней галереи второго этажа на первый — словно грохот лавины в горах.

Аидзава притаился за дверью. Изнутри несколько человек возились, пытаясь открыть неподатливый засов. Наконец послышался стук, засов был отодвинут, и дверь резко распахнулась. Толпившиеся за ней игроки гурьбой бросились из коридора в сад, но тут путь им преградил Аидзава, картинно выпростав из рукава серебряный кончик чубука, зловеще поблескивающий под луной.

— Ни с места! Всем слушать и повиноваться! — скомандовал он.

Беглецов было человек пять, но они были так ошеломлены, что от испуга лишились дара речи. Дело для них принимало очень скверный оборот.

— Вы окружены. Если только попробуете рыпаться, себе же сделаете хуже! — объявил Аидзава и приказал зажечь огонь. Действовал он дерзко и решительно.

Все еще держа свой «стилет» наизготовку, слегка высунув чубук из рукава, Аидзава скинул соломенные сандалии и направился в дом.

— Всем вернуться на второй этаж! — приказал он.

Сбившихся в кучу в темном коридоре беглецов снова заставили подняться по лестнице. Аидзава шел за ними, демонстративно держа одну руку за пазухой. Ему было смешно при виде этого скопища теней, удрученно бредущих под его присмотром.

— Ну, где свет?! — строго вопросил Аидзава.

Зажженный по его требованию фонарь осветил место преступления со всеми вещественными доказательствами. На темно-желтых татами цвета ямабуки обозначились фигуры пятерых простершихся ниц на коленях мужчин и трех женщин. Холодно взглянув на эту картину, Аидзава прошел в комнату и уселся на почетное место.

— Кто тут хозяин заведения? — грозно спросил он.

В ответ что-то неразборчивое выдохнул крайний слева из простертых на циновке мужчин.

— Подними-ка голову, покажись! — почти ласково приказал ему Аидзава.

Тот приподнял было пухлое лицо, в котором сейчас не было ни кровинки, но от страха тут же снова спрятал голову между рук на татами.

— Ах вы, безнравственные мерзавцы! Собрать немедленно и подать мне сюда эти отвратительные грязные деньги!

Хозяин дома, онемев от ужаса, трясущимися руками стал собирать рассыпанные по полу деньги, крупные вперемежку с мелочью.

Добыча недурна! — подсчитывал про себя Аидзава. Ему было невыносимо смешно, но он мужественно не подавал виду, держался сурово и, скрестив руки на груди, грозно поглядывал на присутствующих.

Кроме хозяина дома, собиравшего сейчас деньги с циновок, остальные здесь все были, скорее всего, главы крупных купеческих домов. Это видно было уже по их роскошной, модной одежде. Все как один, объятые благоговейным страхом, они склонились сейчас в раболепной позе, уткнувшись носом в татами и вытянув руки вперед, не смея поднять голову. Женщины были, должно быть, жены или полюбовницы игроков. Они тоже смиренно приникли к циновкам, прячась за мужчин.

Озирая эту компанию, Аидзава вдруг встретился взглядом с женщиной в последнем ряду и вдруг почувствовал, как шевельнулось в нем какое-то странное чувство. Женщина тут же снова опустила голову, но на душе у Аидзавы уже было неспокойно. Он не слишком удивился тому, что женщина осмелилась поднять голову, когда все остальные полулежали, уткнувшись в татами. Однако ему показалось, что она смотрит на него с подозрением, причем рассматривает в упор, не отрывая взгляда. Этого уже было достаточно, чтобы струхнуть. К тому же ему было неловко за свою трусость, за тот конфуз, что он испытал, когда взгляды их встретились, хотя, возможно, ему все лишь показалось. Тот кураж, с которым Аидзава шел на дело, похоже, бесследно улетучился. Он незаметно даже переменился в лице. Конечно, Аидзаве было невдомек, что та дама, с которой он скрестил взоры, была не кем иным, как шпионкой для особо важных поручений Хёбу Тисаки, командора самурайской дружины дома Уэсуги, по имени Осэн.

— Кто тут глава купеческого дома Масудая, что в Куромаэ? Ты, что ли?! А кто тут у вас от Исэя? Ладно, все равно всех по именам перепишем! Я вижу, тут люди собрались уже в летах, не какая-нибудь зеленая молодежь. Вы, стало быть, охальники, верховной власти не боитесь, законы и уложения вам не указ! — яростно выговаривал Аидзава, свирепо уставившись на несчастных.

Хозяин, собрав все деньги с татами, обмирая от робости, почтительно протянул их Аидзаве, который без лишних слов завернул всё в платок и отправил за пазуху, но при этом мысль о странной даме по-прежнему преследовала его. Впрочем, еще раз обведя взглядом комнату, он убедился, что все по-прежнему ни живы, ни мертвы от страха.

— Значит так, все будет доложено куда следует. Сейчас расходитесь по домам и ведите себя прилично. Кто попытается скрыться, тому несдобровать!

С этими словами Аидзава поднялся, продолжая свирепо сверлить взглядом коленопреклоненную компанию, и приготовился ретироваться. Однако из головы у него не выходили глаза той женщины. Стоило ему только встать, как он снова почувствовал на себе ее взгляд. Мелькнула мысль, что незнакомка заподозрила в нем самозванца и теперь может ляпнуть что-нибудь неподходящее. Однако, если взглянуть на вещи здраво, я ведь и не пытался себя выдать за важную персону, ничего такого не заявлял, — рассуждал он. — Что ж, если ей так хочется мне доставить неприятности, пусть говорит, что хочет!

В прошлом ему случалось иногда в затруднительных ситуациях прибегать к имени своего сюзерена Янагисавы. На мещан это имя действовало безотказно. Если вдруг что-то не заладится… Этим купцам, видимо, тоже хорошо известны возможности Янагисавы…

Однако Осэн так ничего и не сказала, лишь безмолвно проводив взглядом Аидзаву, когда тот покидал комнату. Впрочем, она, в отличие от прочих, с самого начала только разыгрывала смятение и страх, в который ее якобы повергла неожиданная облава.

После ухода Аидзавы все некоторое время подавленно молчали, пытаясь оправиться от пережитых треволнений. Осэн, затаив в глазах насмешку, первой нарушила тишину.

— Ну надо же, какой страж порядка заявился! Но больше, господа, ни о чем можно не беспокоиться. Если только мы больше здесь играть не будем, на том дело можно считать законченным.

— Да как же, ведь он сказал, что нас еще в управу вызовут?.. — возразил хозяин дома с бледным, как мел, лицом.

— Ну, едва ли такое может случиться. Этот тип к городской управе отношения не имеет. Я сама от неожиданности до того оробела, что и слова не могла вымолвить, потому и позволила ему уйти безнаказанным… Да только он, господа, самозванец. Прослышал где-то о том, что здесь собираются игроки, — ну и решил нас взять на испуг. Вот ведь негодяй! — сказала Осэн, вставая. — Теперь уж говорить поздно, и кто его знает, кто он такой, но надо поостеречься в дальнейшем. Может, конечно, ничего и не случится, но ведь этот тип теперь и вправду может сообщить в полицию. Не лишним будет предусмотреть и такую вероятность. То, что он незаконно забрал все деньги и унес, это его просчет. Надо теперь попробовать заставить его хотя бы помалкивать обо всем. Я попытаюсь его разыскать и поговорить с ним по-хорошему в укромном месте без свидетелей — авось уговорю.

— Оно, конечно, хорошо бы, если получится, да как бы вы при том не пострадали…

— Ничего, ничего! — бодро ответила Осэн и, легко сбежав вниз по лестнице, вышла на улицу, залитую лунным сияньем.

Близилась полночь. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, Осэн огляделась по сторонам и увидела вдалеке похожего на Аидзаву человека, который как раз заворачивал за угол. Осэн бегом бросилась за ним вдогонку. «Ах ты наглец! — думала она при этом. — Молод еще со мной тягаться!»

Аидзава, услышав, что кто-то бежит за ним по пятам, подумал, уж не поджидал ли его у дороги Китайский лев. Остановившись, он оглянулся, узнал ту самую даму, мысль о которой не давала ему покоя, и принялся настороженно дожидаться, пока преследовательница с ним поравняется.

Осэн подошла безо всякой опаски, слегка ухмыляясь.

— Сударь… — начала она.

— Чего еще?

— Да вот хотела кое о чём с вами переговорить. Вам в какую сторону?

— А что?

— Да нет, вы не подумайте дурного. Я только хотела сказать, что и в ваших интересах, и в наших, чтобы никто больше не узнал о том, что тут произошло сегодня ночью.

— В каком смысле? Что-то я не пойму…

— Ну, сударь, если вы так будете упорствовать, мы с вами ни о чем не договоримся. Вы уж сами подумайте хорошенько — авось догадаетесь. Если будете держать язык за зубами, то и хорошо, считайте, что все улажено. Понимаете, о чем я? Так что, договорились?

Проговаривая мягким голосом свою тираду, Осэн старалась держаться от собеседника слева, не исключая вероятности того, что получит вместо ответа нож в бок.

Аидзава обитал в Юсиме, в третьем квартале, под крутым склоном холма.

Тогуро, появившийся там раньше хозяина, едва зайдя в ворота, сразу же увидел, что в доме отодвинуты ставни и горит фонарь. Это была неприятная неожиданность. Он достаточно хорошо все знал о жизненном укладе Аидзавы. Беспутный повеса жениться не спешил. Иногда приводил к себе сомнительных девиц, пропахших пудрой, но ненадолго и, во всяком случае, никогда не оставлял их хлопотать по хозяйству. Наоборот, он всегда старался, выпроводив очередную девицу, отправиться куда-нибудь в кабачок вкусно поужинать.

Сегодня утром, когда Китайский лев утром пришел к Аидзаве, в доме никого, кроме хозяина, не было. Не слышно было и разговоров о том, что в последнее время у него появилась какая-нибудь новая пассия… К тому же сам Аидзава на прощанье сказал, чтобы он, Тогуро, разжег в доме огонь. Странно. Не иначе, в дом забрались воры и теперь там шуруют… Однако ж при этом зажгли фонарь… Может быть, все-таки должна была зайти какая-нибудь новая красотка?

Тогуро пребывал в сомнениях и колебаниях. Едва ли вполне благонадежная личность могла заявиться сюда среди ночи, отпереть двери, войти как к себе домой, отодвинуть ставни и зажечь фонарь.

Заглянув поверх живой изгороди, он увидел, что в комнате натянута москитная сетка и фонарь стоит прямо перед ней, а кто находится под сеткой, рассмотреть было невозможно. Впрочем, кто-то там точно лежал — видно было, как двигается туда-сюда веер, смутно белея в полутьме.

Поскольку у него было на то указание от самого хозяина, Тогуро решил все-таки в дом зайти. Нарочито шумно отодвинув решетчатую перегородку, он громко возгласил: «Добрый вечер!» — после чего, высунувшись из-за фусума, заглянул в комнату.

Человек, лежавший под москитной сеткой, заслышав шум, приподнялся на ложе и, должно быть, порядком удивился при виде малосимпатичной физиономии Китайского льва, украшенной рядом золотых зубов.

— Кто таков? — послышался из-под сетки грубый низкий голос.

На сей раз пришел черед дивиться самому Тогуро, который изрядно струхнул и даже подумал, уж не ошибся ли он адресом.

Из-под москитной сетки высунулась голова немолодого самурая с лицом, перекошенным в свирепой гримасе.

— Ты кто такой?

— Я-то? — переспросил Тогуро, оглядывая комнату и убеждаясь, что дом он все же не перепутал, — да я вот тут пришел по поручению хозяина. А звать меня Тогуро.

Самурай кивнул, но при этом снова грозно уставился на пришельца.

— А куда подевался сам Аидзава?

— Да с минуты на минуту должен прийти. Мы с ним только недавно расстались, я просто немного раньше пришел…

— Вот как? Интересно, где же это вы на ночь глядя шляетесь? Я его с самого вечера здесь дожидаюсь. Комаров здесь полно — пришлось сетку натянуть и под нее забраться.

— А вы, позвольте спросить, кто будете? — поинтересовался Тогуро.

Самурай выполз из-под москитной сетки и внушительно ответил:

— Я ему дядей прихожусь.

— А-а…

Тогуро приуныл. Столь внезапно объявившийся родственник Аидзавы был сейчас совсем не ко двору, тем более, что самурай был, по всему видать, грозного нрава и сурового обхождения.

— Так ты, значит, с ним якшаешься? — продолжал расспросы дядюшка. — И что же, часто ты сам так загуливаешь?

— Да в общем-то нередко.

— То-то и оно! Доходили до меня слухи, что Аидзава тут связался с дурной компанией. Ну, я и решил сам проверить — для того нынче вечером сюда и пришел. Вижу, молва не соврала, все как есть правда — надо же, за полночь где-то шляется, щенок! Его уж, видать, никакими уговорами не исправишь. Остается только его заставить сделать харакири, чтобы не позорил наш род, поганец! А оставить его в живых — так ведь натворит чего-нибудь и непременно запятнает наше доброе имя!

Тогуро пробрала дрожь. Самурай меж тем, не переставая возмущаться, вытащил устрашающего вида здоровенную старомодную трубку.

— Не видишь, огня у меня нет?! А ну, зажги-ка!

Тогуро совсем пал духом. Бросившись на кухню разжигать огонь, он уже подумывал о том, как бы отсюда убраться подобру-поздорову, хотя, конечно, по отношению к Аидзаве такое бегство будет предательством… А ведь Аидзава ничего не знает и скоро должен вернуться домой! Не знает, что ему тут готовят харакири… Ох, и принесла же нелегкая этого дядьку!

Он высек огонь, раздул веером и понес в комнату. Дядюшка Аидзавы, раздобыв где-то пинцет, сидел и ощипывал бороду. Занятие это, особенно посреди ночи, выглядело более чем странно.

Во дворе послышались шаги — должно быть, хозяин вернулся.

Тогуро, все еще раздувая веером угольки, подумывал, не обратиться ли ему в бегство, но тут загремела отодвинутая решетка, и Аидзава вошел в дом. Китайский лев невольно затаил дыхание.

— Кто к нам пожаловал! — удивленно воскликнул Аидзава при виде нежданного посетителя. — Вот уж редкий гость!

— Заставляешь себя ждать. И где же ты гуляешь? — беззлобно пробурчал дядька, и Аидзава встретил его слова с радостным оживлением. — Я с вечера три раза приходил, а тебя все не было. Ну вот, решил, что вернешься нескоро, зашел, понимаешь ли, не спросясь, расположился здесь и решил тебя ждать.

— Что-нибудь очень срочное?

— Ну да. Непременно надо было с тобой сегодня ночью поговорить. Хорошо, что ты наконец вернулся. Я уж волновался — думал, может, больше и вовсе встретиться не доведется.

— Что так? — удивился Аидзава, приготовившись слушать, но дядюшка, используя глаза, а также подбородок, из которого только что выщипывал пинцетом волосы, выразительно дал понять, что в присутствии Тогуро, обосновавшегося на кухне, он говорить не может. Дело, судя по всему, было строго конфиденциальное. Аидзава понимающе кивнул и направился на кухню.

— Молодец, хорошо потрудился! — громко сказал он, но при этом, подойдя к Тогуро поближе, прошептал:

— Некстати ко мне гость заявился. Я-то думал, мы сегодня вместе выпьем, но уж не обессудь, давай перенесем на завтра.

С этими словами Аидзава вручил Тогуро горсть мелочи.

— Да, но ведь… — заикнулся тот.

— Все разговоры завтра! — остановил его Аидзава.

— А этот тип и вправду ваш дядюшка?

— Что? Какой еще дядюшка? — Аидзава, казалось, был весьма изумлен подобным предположением. — Вовсе нет.

— Но он ведь так назвался…

— Ха-ха-ха-ха, — разразился хохотом Аидзава, оглядываясь на гостя. — Эй, Ивасэ, ты чего тут наплел моему приятелю?

— Ну да, сказал, что, мол, водишься ты с дурной компанией, с беспутными шалопаями, потому и сам до смерти не исправишься. Как я ему сказал, что тебе дядей довожусь, так он сразу аж в лице переменился, — со смехом отвечал гость.

— Да, Китайский лев, облапошили тебя! Ладно, иди пока восвояси, а завтра приходи с утра пораньше.

— Есть же такие нехорошие люди на свете! — вздохнул Тогуро.

— Сам виноват. Уши-то развесил — принял все за чистую монету. Да он просто хотел обо мне у тебя повыспросить.

— Не совсем… Но давайте вы об этом поговорите завтра, когда твой Китайский лев снова к тебе придет, — сказал Ивасэ примирительным тоном, состроив при этом по привычке страшную гримасу.

С Тогуро было довольно. Под конец он еще раз сказал, что зайдет завтра, и на том смиренно откланялся.

— Потеха, да и только! — заметил Аидзава, усаживаясь перед гостем на подушку.

— Да уж… Кстати, ты тут хотел было с ним встретиться завтра, а ведь мы с тобой завтра рано поутру должны отправляться в путь.

— Вот как? Куда же это?

— В Киото, в Ямасину. Нынче днем от господина нашего, Янагисавы, приходил человек. Привет передавал от хозяина и извинения, что, мол, давно не объявлялся. Сказал, что дело срочное. Там, в Ямасине, сейчас проживает некто Кураноскэ Оиси. Да ты, наверное, знаешь — командор тех самых ронинов из Ако, что, по слухам, замыслили отомстить за своего князя. Так вот, нам поручено уточнить, правду говорит молва или врет. Поручение, как я понимаю, очень важное.

— Хм-м… — протянул Аидзава, сразу посерьезнев. — Привет от господина, говоришь?

— Да, а если мы выясним, что и вправду они замыслили месть, то, скорее всего, Кураноскэ придется убрать. Вот такое, значит, задание.

— Так… — сказал Аидзава и задумался, но вдруг резко обернулся и посмотрел в сторону кухни. Ему почудилось, что там кто-то есть.

— Ты, Тогуро? — окликнул он, поднимаясь с циновки.

Выхватив меч, Аидзава бросился на кухню, а оттуда на улицу. Тем временем «дядюшка», Кагэю Ивасэ, обшаривал все в доме вплоть до щелей в потолке.

Сразу за домом находился крутой склон холма, верхняя часть которого сейчас была ярко освещена луной. Аидзава выбежал на тропинку, по которой днем сновали вверх и вниз по своим делам торговцы, но ни Китайского льва, ни кого иного в окрестностях видно не было. Город спал, объятый ночным мраком, слегка подсвеченный лунными бликами. И все же Аидзава не мог отделаться от ощущения, будто кто-то за ним следит…

— Ну, был там кто-нибудь? — спросил Ивасэ, когда хозяин наконец вынырнул из темноты.

— Нет. Померещилось, наверное… — ответил Аидзава, но тут же вдруг пригнулся к самому полу, будто всматриваясь во что-то.

Видимо, он обнаружил то, что искал, и подобрал находку.

— Что там еще? — поинтересовался Ивасэ.

— Так я и знал! Были, были гости!

— Кто же?

Аидзава, задумавшись, показал свою находку. Это была коралловая заколка для волос с длинной серебряной иглой.

— Женщина?

— На обычную заколку из тех, что носят простые горожанки, не похоже.

— Догадываешься, кто бы это мог быть?

— Догадываюсь, — мрачно ответил Аидзава.

Мысль о ночной незнакомке из игрального дома мелькнула у него в голове сразу же, как только он подобрал заколку. Он был почти уверен, что не ошибается. Но зачем эта особа сюда явилась? Как будто бы они с ней обо всем договорились и расстались полюбовно. Никаких больше связей между ними не должно было оставаться. Разве что женщина слишком в нем сомневалась и решила на всякий случай все разнюхать у него в доме… Однако же странное дело…

— Ну, и кто же это? — хмуря лохматые брови, спросил Ивасэ, поставив фонарь поближе к себе.

— Да неважно… Даже если она сейчас нас и подслушивала, беспокоиться особо не о чем.

— Ага! Небось, твоя новая любовница… Прямо в цель попала!

— Да брось ты, мои девицы тут ни при чем! — пожал плечами Аидзава и рассмеялся. Брошенная на циновку заколка холодно поблескивала.

— Кстати, возвращаясь к нашему разговору… — начал Аидзава, но Ивасэ не дал ему продолжить.

— Ш-ш, — сказал он, прислушиваясь к чему-то, и вскочил на ноги.

Вытащив из-под москитной сетки объемистый узел с вещами, он пояснил:

— Я такое предвидел и потому прихватил вещички, чтобы прямо отсюда сразу же отправиться в путь.

— Хо! С тобой не пропадешь! — воскликнул со смехом Аидзава, наблюдая, как из узла появляются на свет божий дорожные носки, обмотки и прочее снаряжение. Впрочем, он, видимо, был привычен к подобным превращениям. Вскоре сборы были окончены, и приятели, натянув новые соломенные сандалии, еще затемно выступили в поход.

Между тем Китайский лев Тогуро, ничего о том не ведая и предвкушая завтрашнюю попойку, добрался до своего дома в глухом конце проулка, залез нагишом в постель и, блаженно растянувшись, крепко заснул.

Когда Тогуро открыл глаза, солнце уже добралось до краешка москитной сетки. Соседи, судя по запаху, что-то жарили в соевом соусе. Спохватившись, он сообразил, что время близится к полудню.

— Эй, соседка! — развалившись поверх одеяла, позвал он жену торговца сушеными водорослями-нори. Преимущество жизни в домах барачного типа, нагая, состояло в том, что можно было никуда не выходя разговаривать через стенку с соседями. — Ты, видать, там жаришь что-то… Который час-то?

— Ох, да ты никак спишь еще, сосед? Да разве можно так? Уж полдень скоро.

— Что? Полдень?! Ну, это никуда не годится! — пожурил себя Тогуро, выползая из-под москитной сетки.

Вчера из-за нежданного гостя ему пришлось убраться пораньше — так и не успел расспросить Аидзаву, как все прошло в том игорном доме. Поскольку сам Аидзава был вчера бодр и весел, можно было предположить, что все прошло благополучно и молодчик отхватил немалый куш. Коль скоро все же дело выгорело только потому, что у него, Тогуро, спьяну развязался язык, явно следовало пойти и потребовать себе свою долю.

В общем и целом Тогуро знал, что представляет собой Аидзава, и особых иллюзий на сей счет не питал. Аидзава был из тех, кто пока все деньги не потратит, домой не вернется, а потому не было никаких гарантий, что он на сей раз будет так любезен, что аккуратно отложит в сторонку предназначенную для напарника долю. Этот вполне мог сказать что-нибудь вроде: «Сочтемся в будущем, а пока я плачу за угощение!» — и на том преспокойно покончить дело.

— Эх, проспал! — укорял себя Тогуро, утешаясь, однако, тем, что Аидзава вчера, должно быть, допоздна проговорил с гостем и теперь сам еще спит.

Едва протерев глаза и даже не умывшись, он вывалился на улицу, щурясь от яркого солнца.

Однако добравшись до дома Аидзавы и заглянув через живую изгородь, он увидел, что солнечные лучи бьют в одну-единственную приоткрытую створку щита у дверей. Было слишком жарко, чтобы уходя оставить все ставни закрытыми и лишь один щит слегка сдвинуть — должно быть, в доме еще спали.

«Ничего не случилось, все по-прежнему», — с удовлетворением отметил про себя Тогуро и зашел во двор.

— Утро доброе! — крикнул он с веранды, проходя в прихожую.

— Кто там? — раздался в ответ женский голос.

Москитная сетка была плотно задернута. Тогуро смутился, но ретироваться не собирался и потому настойчиво сказал:

— Мне бы хозяина.

— Нет его, — отвечала женщина.

— То есть как?

— Если у вас к нему дело, зайдите в другой раз.

— А куда же он?..

— Не знаю.

Тут на глазах у Тогуро ветер откинул подол москитной сетки, и выяснилось, что обладательницы голоса там вовсе нет. Стоя у шкафа, она рылась в ящиках, будто разыскивая что-то, и при этом посматривала поверх сетки на посетителя.

Тогуро был к женщинам неравнодушен. В нем проснулся некий интерес, который помог справиться с перенесенным разочарованием и огорчением.

— Ну, и когда же он… Давно ли он отбыл? Мы вроде с ним договаривались, что я сегодня утром зайду…

— Вот и я с ним договаривалась, — спокойно ответствовала незнакомка.

— Это что ж такое! Договаривались, договаривались, а тут, значит, приходишь — и нет никого… Безобразие! — поддержал разговор Тогуро, выражая свою солидарность и сочувствие.

— Это у него такое скверное свойство. Ужасно необязательный! Вечно с ним проблемы! — заметила женщина, наконец повернувшись лицом и дав себя рассмотреть.

Тогуро отметил про себя, что незнакомка, хоть и не первой молодости, хороша собой и, нисколько не усомнившись в ее отношениях с Аидзавой, невольно позавидовал этому пройдохе, которому так везет в любви.

Между тем Осэн, смекнув, что такого, как Тогуро, можно запросто обвести вокруг пальца, подошла поближе и сама завела разговор.

— Вообще-то вполне возможно, что он отправился к господину в усадьбу, — забросила она удочку.

— Может быть. Иначе зачем бы ему было так рано вставать… Тем более, тут вчера поздно вечером один человек приходил — похоже, что оттуда…

— Да ну?! — удивленно вскинула взор незнакомка. — А что же это за усадьба? Он мне пока ничего не говорил.

— Не знаете?! — у Тогуро глаза округлились от удивления. — Да это же усадьба его светлости Янагисавы!

— Самого Ёсиясу Янагисавы Дэваноками? — округлый подбородок Осэн чуть дрогнул, губы тронула лукавая улыбка. В сущности она и пришла сюда с утра пораньше, чтобы выведать именно это.

Не медля ни минуты она отправилась к Хёбу Тисаке и все ему доложила.

Итак, два самурая, судя по всему, подручные Янагисавы, отправились в Ямасину. Из содержания их разговора можно было заключить, что основная их цель — разведать намерения Кураноскэ.

Пока Хёбу слушал, в глазах его загорелся огонек.

— Ну, и что они из себя представляют? — поинтересовался он.

Осэн подробно описала обоих.

Достав письменный прибор, Хёбу, продолжая слушать рассказ Осэн, быстро водил кистью по бумаге. Закончив писать, он вложил лист в конверт, накрепко запечатал и удовлетворенно пристукнул конверт ладонью.

— Что ж, — сказал он, растянув в улыбке узкие губы на худощавом костистом лице, — хорошие вести, просто замечательные! Я, правда, и раньше допускал, что Янагисава вступит в игру. Вероятно, эти двое, как ты и говоришь, отправились туда следить за Кураноскэ. Вполне возможно. Можно сказать, так оно и должно быть. Но на всякий случай надо об этом сообщить в Киото и поручить Хотте с его дружками проверить на месте, правда это или только камуфляж.

— Хотта там неотлучно находится.

— Ну да. Способный оказался юноша, хорошо работает. Благодаря ему я не выходя с этого подворья знаю обо всем, что делает Кураноскэ в своей Ямасине за сто ри отсюда. Сообщают, что в последнее время Кураноскэ пристрастился к развлечениям, похаживает в «чайный дом» с девицами, — усмехнулся Хёбу. — Жену с детьми, вишь, отослал домой, в Ако, а сам пустился во все тяжкие. Знаю и название чайного дома. Известно даже имя девицы, с которой он якшается. Да вот только не прикидывается ли его милость Кураноскэ, не ломает ли комедию? Не хочет ли он просто нам пыль пустить в глаза, отвлечь наше внимание? Вот в чем вопрос.

Хёбу снова усмехнулся. Хлопнув в ладоши, он вызвал вестового и вручил ему только что написанное письмо.

— В Киото — ты знаешь, по какому адресу, — сказал он.

Вестовой-скороход, приняв от хозяина письмо, теперь должен был помчаться бегом из Эдо в Киото, через все пятьдесят три дорожные станции тракта Токайдо.

Между тем Осэн оглянулась на ожесточенный стук учебных мечей-синаи из связанных бамбуковых полос. Кто-то усердно тренировался во дворе усадьбы.

— Так, говоришь, они отправились сегодня утром? — переспросил Хёбу, имея в виду двух лазутчиков, посланных Янагисавой.

— Да.

Хёбу мысленно прикидывал количество дней, которое потребуется этим двоим, чтобы преодолеть все расстояние от первой станции до пятьдесят третьей.[127]

— Тут, конечно, зависит от того, насколько быстро они будут идти… Думаю, где-нибудь в окрестностях Сумбу наш гонец их обгонит. Пока они идут, Хотта может отправиться к ним навстречу… Однако нет никакого интереса в том, чтобы ему сообщать о том, что кто-то отсюда отправился в Киото. Лучше просто молча понаблюдать, что они там будут делать. Возможно, придется снова послать туда вас, сударыня…

Ясубэй Хорибэ и его друзья по-прежнему томились от вынужденного бездействия. Кто-то принес из города слухи, будто на подворье Уэсуги в Сироганэ строят подвальное убежище для Киры. Все оживленно принялись обсуждать, нет ли у кого знакомых плотников или подрядчиков, которые могут получить доступ в усадьбу. Решили, разделившись, поискать таких. Однако в конце концов стало ясно, что слухи, пронесшиеся по городу, как зарницы, были не более чем пустыми слухами. Оставалось только дружно посмеяться над своим легковерием. Однако было в этом деле и кое-что совсем не смешное. Все так горячо ухватились за эту идею, ринулись на осуществление своего плана, а он так легко отпал, рассеялся, как дым… Горький осадок остался в сердцах. Создавалось впечатление, будто они борются с тенью.

Их враг Кира был надежно защищен, пребывал в безопасности и не собирался подставлять себя под удары мстителей. Они все время гонялись за тенью… Приняв в целом план Кураноскэ, они тем не менее изнывали от сознания своей жалкой нынешней роли. Невыразимая тоска снедала их души.

В один из таких безрадостных дней Ясубэй и Тадасити отправились в Сэкигути убить время и немного развеяться. Они сидели в корчме, попивая холодное сакэ и задумчиво созерцая открывающуюся вдали панораму города. Внизу река несла свои воды со стороны Иногасиры, в густой тени деревьев виднелись пороги Сэкигути. С плеском и журчанием волн, перехлестывающих через пороги, смешивалось мерное похлопывание водяных колес,[128] далеко разносящееся по округе. Солнечные блики, пробившиеся сквозь листву, весело играли на глади вод, красочно высвечивая камни на дне. Оба ронина в основном помалкивали, рассматривая поля на противоположном берегу и неторопливо потягивая свое сакэ. В последнее время они уже стали забывать, какое это наслаждение — слушать тишину.

— Интересно, что там каждый день поделывают наши в Камигате? — проронил Ясубэй.

Сам Ясубэй, задавший этот вопрос, вероятно не рассчитывая получить ответ, снова погрузился в безмолвие. По реке прямо у него перед глазами проплыл брошенный кем-то в воду цветок ромашки. Вдруг Ясубэй выпрямился и пристально посмотрел в сторону реки, будто надеясь что-то там обнаружить. Проследив за его взглядом, Тадасити заметил на другом берегу внушительного вида самурая, идущего вдоль берега в сопровождении какого-то мещанина, как можно было заключить по одежде последнего.

— Это же Оямада! — воскликнул, вскочив, Тадасити, который опознал в мещанине переодетого Сёдзаэмона Оямаду.

Ясубэй тоже встал и вгляделся в противоположный берег.

— А второй — мой приятель, мастер Котаку Хосои, вассал Янагисавы.

— Кто? Вон тот?

Тадасити тоже было знакомо имя Котаку.

Свесившись через перила на веранде, Ясубэй громко крикнул, так что путники на противоположном берегу обернулись и остановились. Дзиродаю Хосои, он же мастер Котаку,[129] взмахнул белым веером в ответ. Путники спустились к реке в надежде найти брод, но выяснили, что переправиться на другой берег можно только по мосту, для чего надо было вернуться назад. Все четверо рассмеялись, глядя друг на друга через поток. Все еще продолжая хохотать, Хосои и Оямада поспешили обратно и вскоре скрылись под сенью бамбуковой рощи. Через некоторое время они вновь появились в поле зрения — на сей раз уже на том же берегу, где их поджидали друзья.

— Добро пожаловать! — радостно приветствовал вновь прибывших Ясубэй, выходя навстречу.

— И как это вы нас заметили?!

— Да, здорово получилось!.. — согласился Котаку, утирая пот с высокого чела, выдающего настоящего ученого мужа. — Впрочем, Оямада утверждал, что вы должны быть где-то в здешних краях — вот мы и пошли, так что, можно сказать, наша встреча была отнюдь не случайна…

— Что ж, зайдем?

— Зайдем. Только вести мы принесли не слишком веселые, — смущенно сказал Котаку, отряхивая с одежды дорожную пыль.

Ясубэй бросил на него испытующий взгляд. Что же имелось в виду? Тадасити, стоя поодаль, тоже тревожно смотрел на Котаку, и в глазах его читался немой вопрос.

Котаку присел на циновку, созерцая прозрачные воды реки, в которых купались низко свисающие ветви.

— Да уж, невеселые…

— Что-нибудь там, в верхах?.. — жестом показал Ясубэй, намекая на сюзерена Котаку, Янагисаву.

Котаку грустно улыбнулся в ответ.

— Я всего сказать не могу, не имею права. Но вам, господа, надо еще раз все взвесить и подумать о себе. Ведь в сущности получается, что вы подрываете краеугольные камни нашего государственного устройства, и это ведет вас к гибели…

Ясубэй молчал, не сводя пристального взгляда с лица Котаку. Посреди гнетущего безмолвия шелестела листвой ветка дерева у застрехи.

— К сожалению, я не могу вас посвятить в подробности. Скажу только, что опасаться следует скорее не вам, а его милости Кураноскэ. Однако все вы с ним во главе превращаетесь в возмутителей спокойствия и подрывателей основ… Надеюсь, вы сами это понимаете. Нельзя терять бдительность. Простите, но более я ничего сказать не могу.

Котаку с тяжелым сердцем закончил свою речь, избегая встречаться взглядом с Ясубэем.

Все было ясно и так. Поскольку дело касалось лично Янагисавы, сюзерена Котаку, долг вассальной верности не позволял ему сказать больше того, что ученый муж уже сказал. Они с Ясубэем занимались в одной фехтовальной школе и были добрыми друзьями — оттого ради друга он и делился сейчас своими опасениями. Противоречивые чувства боролись в его груди: вассальная верность восставала против дружбы, против искренней симпатии ко всем самураям клана Ако. Ясубэй понимал, как нелегко приходится его другу. Однако нынешнее предупреждение таило в себе слишком много тревожных перспектив. Из него явствовало, что Янагисава готов использовать всю свою власть и влияние, чтобы расправиться с заговорщиками, но из всего вышесказанного невозможно было заключить, как далеко зашло дело и какие именно меры будут приняты. Об этом Котаку умолчал.

— Значит, его светлость Янагисава… — начал Тадасити Такэбаяси и осекся.

Он вспомнил, как еще до злополучного инцидента в Сосновой галерее некий ронин по имени Хаято Хотта говорил ему о связи, существующей между Ёсиясу Янагисавой и Кодзукэноскэ Кирой. Даже если не все здесь следовало принимать за правду, тем не менее было очевидно, что за действиями их заклятого врага Киры угадывается тень всесильного фаворита. Тадасити осмысливал слова Котаку и чувствовал, как вскипает в жилах кровь, как учащенно бьется сердце в груди.

Обернувшись, Ясубэй заметил, в какое необычайное возбуждение пришел Тадасити. Укоризненно покосившись на приятеля, он разомкнул скрещенные на груди руки и сказал:

— Благодарим вас за участие и поддержку. Теперь нам многое стало понятно. Я полагаю, командор сам не теряет бдительности, но и мы, со своей стороны, будем начеку.

— Но я ничего не знаю и вам ничего не говорил.

— Ну, конечно! — воскликнул Ясубэй и весело расхохотался.

Выудив своими мощными пальцами чарку из стоящего на столе тазика с чистой посудой, он протянул ее Котаку:

— Сакэ у нас, правда, холодное…

— Ничего…

Вода в тазике, где плавали отражения листьев, нависших поверх соломенной шторы, на миг всколыхнулась.

Путь неправедный

Хотя Котаку Хосои лишь обиняками намекнул на грозящие им неприятности, эдоские ронины, собравшиеся в тот же вечер у Ясубэя в доме, были взбудоражены не на шутку. Тадасити и некоторые другие настаивали на том, что отныне надо считать противником не одного лишь Кодзукэноскэ Киру, а также и стоящего за ним Янагисаву. Пылкая молодежь единодушно поддержала это мнение. Ясубэй и Гумбэй как руководители эдоской группы ронинов решили пока что направить гонца в Ямасину и обо всем известить Кураноскэ.

— В общем, на том и порешим, — обращаясь ко всем, сказал Ясубэй. — А что касается верховной власти, сёгуна… Чего еще от них можно было ожидать?! Пенять на кого-то и роптать тут нечего. Тем не менее впредь надо быть поосторожнее.

— Да, но что собираются предпринять власти по отношению к нам? Или Янагисава лично что-то замышляет?

— Янагисава лично и представляет собой верховную власть, самого сёгуна, — резонно возразил кто-то.

— Это не существенно, как будет, так и будет! — заключил Ясубэй, не желая, чтобы обсуждение соскользнуло на столь щекотливую тему. — В любом случае надо удвоить бдительность. Не лучше ли пока подождать, послушать, что скажет обо всем командор?

— Опять ждать? Сколько можно! Мы и так только и делаем, что выжидаем!.. — не выдержал Сёдзаэмон Оямада.

— Это ты напрасно. Я, например, сдерживаюсь, терплю… Горячность твоя понятна, но на сей раз придется снова напрячь все силы, выждать и перетерпеть.

Ясубэй говорил энергично и напористо, но в голосе его слышались горькие ноты. Его тирада заставила всех на время замолчать.

— Мы должны положиться на командора! — убежденно сказал Гумбэй.

На том собрание вскоре закончилось, и все разошлись.

Новое жилье, которое арендовал Сёдзаэмон Оямада, находилось в районе Итигая. В том же направлении, в Акасаке, жил Гумбэй Такада, так что приятелям было по дороге. Оба они были удручены и подавлены. Выходило, что, если верховные власти подозревают их и грозят карой, желанную месть придется снова отложить на неопределенный срок. Мысль об этом угнетала и омрачала путь.

— Ничего не поделаешь… — обреченно вздохнул Гумбэй, когда им пришла пора прощаться. — Что ж, все равно мы ведь посвятили себя служению благородному делу. Не стоит даже числить себя среди живых. Мы мертвецы, и задуманное нами дело по силам лишь мертвецам. Но тем не менее пока побережем себя и будем заботиться друг о друге.

Сёдзаэмон, весело взглянув на приятеля, кивнул в ответ.

Мертвецы… Это Гумбэй хорошо сказал… Будем считать, что мы уже покончили с собой вслед за господином. Ему вспомнилось, как когда-то довелось ему видеть мощи наподобие мумии в одном из храмов Асакусы. Рассказывали, что привезли их откуда-то из Сумбу.[130] Это были останки мужчины, умершего в годы Сёо,[131] лет пятьдесят тому назад. В том самом виде, как был извлечен из земли, его перевезли в Эдо и выставили на обозрение горожан. Сёдзаэмон, снедаемый любопытством, тоже отправился посмотреть. Одежда сохранилась неважно, так что на покойника пришлось надеть новый погребальный балахон. Однако старик был обтянут нетронутой прозрачной желтоватой кожей. Ресницы и брови тоже были целы, так что, казалось, покойник пристально смотрит исподлобья. Равнодушно взирая на приходящих из праздного любопытства посетителей, он сидел в позе медитации, молитвенно сложив руки.[132]

Погруженный в мрачные раздумья Сёдзаэмон свернул в переулок, ведущий к дому, и тут заметил мелькнувший во мраке белый веер. Подойдя поближе, он узнал Сати, дочь Соэмона Ходзуми.

— Вернулись? — робко, но с заметной радостью в голосе встретила его Сати.

— Вы, барышня? Изволите гулять? — приветствовал ее Сёдзаэмон, снова заставив себя прикинуться скромным мещанином и тем повергнув в смущение девушку, полускрытую вечерней мглой.

Сёдзаэмон догадывался о причинах ее смущения, сопереживая этой милой и душевной девушке, обладавшей к тому же недюжинной смелостью. По воле судьбы ему пришлось жить с ней под одной крышей. Правда, он почти не бывал дома, так что встречались они только по утрам и вечерам, но природа взяла свое, и незаметно в груди Сати проснулось новое чувство. В жизнь этой девушки, жившей в нищете и убожестве с престарелым отцом, Сёдзаэмон принес сияние весеннего солнца. Будто из дремавших во влажной почве семян пробились на поверхность ростки травы — так в сердце девушки взошли побеги любви, и теперь она трепетала, не смея явить нежные ростки на свет божий. Сёдзаэмон видел, как изменилось поведение девушки, и чувствовал, что творится в ее сердце.

Поселившись в новом доме, Сати вдруг расцвела и похорошела. Лицо ее окрасилось румянцем, глаза влажно блестели под длинными ресницами. При встрече с Сёдзаэмоном сердце ее замирало, дыхание стеснялось в груди. Сёдзаэмон порой укорял себя за то, что столь легкомысленно решился поселиться в одном доме с отцом и дочерью Хосои. Но покинуть этот дом и переселиться в другое место… на такое он был не в силах пойти, поскольку и сам в глубине души был неравнодушен к этой прелестной девушке и знал, что расстаться с ней навсегда было бы слишком тяжело.

Продвинуться на шаг вперед по опасному пути? Это было бы то же самое, что отпустить камень и дать ему покатиться вниз по склону горы. Зная свой характер, свою способность без оглядки отдаваться увлечениям, Сёдзаэмон был полон опасений, не ведая, куда может завести его чувство. Стоило ему только увлечься всерьез — и он совершенно терял голову…

Пока что ему хотелось, чтобы все оставалось так, как есть, по возможности дольше. Ему нравилось существование, полное неопределенности, когда еще не совсем понятно, есть между ними обоюдное чувство или нет. Это был полупризрачный, еще не оформившийся мир, словно насыщенный пьянящим ароматом, мир, подсвеченный мягким светом, пробивающимся сквозь мрак. Сёдзаэмон не мог и не хотел расстаться с этим миром, но в то же время отчетливо сознавал двойственность и неопределенность своего положения.

Однако бессознательный мужской эгоизм Сёдзаэмона, тешившего себя этой игрой, доставлял все больше страданий Сати, и оттого занявшееся в ее груди пламя разгоралось все ярче. Любовь образовала пропасть между ней и предметом ее страсти. Но женщина не может любить без надежды на взаимность, а Сати, при всей мягкости ее натуры и девичьей непосредственности, была женщиной. Невидимое пламя опаляло ее сердце — буйное, неудержимое пламя, которое все труднее было таить от окружающих. Так не могло долее продолжаться, иначе и душа ее, и тело были обречены погибнуть в неугасимом огне.

При встрече с любимым Сати робела и терялась, не зная, куда деваться от смущения. Сёдзаэмону невольно вспоминался тот белый трепетный цветок вьюнка, что расцвел на изгороди меж их домами. Тронутый чувством девушки, сквозившим в каждом ее движении, он ласково спросил:

— А что ваш батюшка?

— Уже спит, — промолвила Сати.

Где-то вдалеке залаяла собака. Над притихшим городом сгустилась ночная мгла. Молча они пошли бок о бок в сторону дома. Чуть шелестели под легким ветерком листья павлонии. Звезды на темном небосклоне по-осеннему низко нависали над землей.

Сати вдруг резко остановилась. Сёдзаэмон видел, как она выронила веер, поднесла рукав к глазам… Что это? Девушка плакала! Она плакала беззвучно, так что всхлипываний не было слышно, и догадаться обо всем можно было лишь по тяжелому дыханию да по тому, как вздрагивали ее плечи.

— Что случилось?

Отчего-то Сёдзаэмон вдруг рассердился на Сати и на себя, поэтому не произнес ни слова утешения и только молча смотрел на девушку, которая, казалось, вот-вот упадет без чувств.

— Идемте домой, барышня, — сказал он, попытавшись слегка приобнять ее за плечи.

Не в силах более терпеть, Сати в голос разрыдалась. Плечи ее под рукой Сёдзаэмона так и ходили ходуном. Он обнял девушку и прижал к себе. Он больше ни в чем не упрекал ее, чувствуя, как волна страсти захлестывает все его существо. Вдыхая аромат ее густых волос, он властно поднял и притянул к себе лицо Сати. Она слегка сопротивлялась, но вскоре рукав кимоно был отброшен и прелестное заплаканное личико девушки предстало во всей красе. Веки ее трепетали, словно лепестки цветка, слезы текли рекой. Изящно очерченные губки слегка приоткрылись.

Сёдзаэмон был словно во хмелю. Почувствовав, как руки налились силой, он стиснул плечи девушки, будто собираясь раздавить ее в объятиях.

Сати тихонько скрипнула зубами от боли. Слившись воедино, они должны были теперь отдаться на волю объявшего их могучего урагана.

В это мгновение перед внутренним взором Сёдзаэмона ослепительной вспышкой вдруг промелькнуло видение — тот иссохший, превратившийся в мумию старик… Мертвец, как и он сам… Сёдзаэмон прислушался. Все вокруг было погружено в ночное безмолвие. Он вспомнил мрачное, будто отмеченное печатью смерти лицо Гумбэя Такады. Его руки, сжимавшие плечи девушки, чье тепло он ощущал под тонким кимоно, вдруг ослабели, разжались и бессильно упали.

— Пойдем! — изменившимся, хрипловатым голосом сказал Сёдзаэмон, боясь, как бы девушка по лицу не догадалась о его подлинных чувствах.

Сати стояла, будто пораженная молнией. Казалось, душа покинула ее тело. Молча она сделала несколько шагов, подчиняясь команде Сёдзаэмона.

Конфузясь, опасаясь разбудить спящего Соэмона, он провел девушку в ее комнату, взглянул в последний раз печальным умоляющим взором, словно прося его понять и простить, — и взбежал к себе на второй этаж.

Сати, неподвижно сидя подле напольного фонаря, опустошенным взглядом смотрела в ночь. Она уже не плакала — не было слез. На мертвенно-бледный лоб ниспадали выбившиеся из прически локоны.

Сёдзаэмон не мог заснуть. Постепенно в нем росла и крепла уверенность в том, что он поступил правильно. Какая может быть любовь, если сейчас превыше всего дело мести! Он вновь и вновь внушал себе, что вся его жизнь сейчас посвящена покойному господину. И все же полностью оправдать свое поведение нынешней ночью он не мог. Против этого восставала его совесть. Когда он думал о том, что творится сейчас в сердце несчастной девушки, его охватывала мучительная жалость. Сёдзаэмон сознавал также и то, что его собственный внезапный порыв обнаружил его сокровенные чувства и отнюдь не был притворством, каким-то нарочитым театральным представлением. Он знал, что, если бы не призвавшее его священное дело мести, он был бы счастлив отдаться этой любви.

На нижнем этаже погас свет. Должно быть, Сати легла спать. Плачет, наверное…

С бьющимся сердцем Сёдзаэмон прислушался. Ночь была объята тишиной. Ему нельзя больше оставаться в этом доме. Он должен уйти, чтобы отстоять свое право на разумные, осмысленные действия… А также и для того, чтобы не навлекать более несчастий и бед на Сати. Он решил, что необходимо найти какой-то предлог и побыстрее убраться отсюда.

— Сати! — окликнул внизу проснувшийся Соэмон. — Ты уже вернулась?

— Да, — тихо ответила девушка, — вернулась.

При звуках ее голоса Сёдзаэмон почувствовал некоторое облегчение.

На следующее утро Сёдзаэмон как ни в чем не бывало вышел поутру из дому. Сати хлопотала на кухне и выходить не собиралась. Сёдзаэмона это обрадовало, но в то же время и огорчило. Навестив Ясубэя Хорибэ, он сказал, что собирается отправиться в Киото разузнать, как там обстоят дела.

— Прямо сейчас и пойду… — заключил Сёдзаэмон.

Ясубэй был порядком удивлен, поскольку еще накануне вечером Сёдзаэмон о своем намерении и не заикался.

— Что ж, — согласился он, — иди. Дело хорошее. Повидайся там с командором и поговори обо всем. Я как раз думал, как бы побыстрее ему сообщить, о чем мы тут толковали вчера. При том, как здесь сейчас складывается ситуация, в Эдо ничего интересного в ближайшее время не ожидается, так что можешь пока обратно не торопиться.

— Ну, может быть, на месяц отлучусь, — сказал Сёдзаэмон.

Попросив у хозяина письменные принадлежности, он сел писать письмо Сати. Несколько раз приступал и бросал, только попусту тратя бумагу. Наконец написал сухое деловое послание на имя Соэмона, объясняя, что интересы фирмы требуют его срочного присутствия в Камигате, так что приходится отбыть не простившись. Просил присмотреть за домом в его отсутствие, а также временно взять на сохранение деньги, спрятанные в постельном шкафу на втором этаже, и в случае нужды без стеснения этими деньгами пользоваться.

— Кому пишешь? — поинтересовался Ясубэй.

— Хозяину дома, где я живу…

— Ты что же, не заходя домой, прямо отсюда и отправишься? Уж больно ты по-деловому настроен!..

— Да уж… — мрачно буркнул в ответ Сёдзаэмон, запечатывая конверт.

Ясубэй, конечно, понимал, что за столь поспешным решением что-то кроется, однако больше ничего выпытывать не стал и вернулся к раскрытому тому китайской классики.

— Пока дойдешь до Киото, глядишь, уже и осень… — как бы разговаривая сам с собой, пробормотал Сёдзаэмон, созерцая освещенную солнцем веранду.

Пока он собирал кое-какие самые необходимые вещи, к Ясубэю заглянули еще несколько их общих друзей посоветоваться, что им делать завтра. Сёдзаэмон тоже был порядком озабочен и взволнован. Когда вернулся старик-посыльный, относивший послание Соэмону Хосои, и доложил, что письмо доставлено адресату, день уже клонился к вечеру. В сердце Сёдзаэмона вновь ожили черты Сати, объятой безысходной печалью. Как воспримет Сати его письмо? Хорошо бы, чтобы ей удалось поскорее справиться со своим чувством и перестать о нем вздыхать… Только тем и были заняты мысли Сёдзаэмона. Странное дело — он уже не мог думать ни о чем другом, будто кто-то тянул его за волосы… Отчего-то из сердечной смуты вновь проявлялся образ Сати…

Сам того не замечая, Сёдзаэмон будто бы выпал из шумной беседы, которую, как обычно, со смехом и прибаутками вели между собой Ясубэй и остальные ронины. Он пожалел, что не отправился в путь в тот же день после полудня, как и собирался. Посмеиваясь над своей слабостью, он чувствовал, как невидимая рука сжимает сердце и лишает его последних сил.

— Ты что это сидишь, как в воду опущенный, и молчишь? — обратился к нему Гумбэй, удивляясь странному поведению друга.

Сёдзаэмон слабо улыбнулся в ответ и внезапно выпалил:

— Мне тут надо зайти в один дом попрощаться. Пока еще не так поздно — пойду-ка наведаюсь туда.

Собираясь в дорогу, Сёдзаэмон изменил прическу, вернувшись к своему прежнему облику самурая. В таком виде и соседи из окрестных домов едва ли признали бы в нем мещанина Дэнкити Омия, который еще днем проходил мимо них. На всякий случай, чтобы и вовсе остаться неузнанным, у него еще была глубокая и широкополая соломенная шляпа.

Летним вечером на улицах еще было много народу. Сёдзаэмон быстро зашагал в направлении Итигая. Дом был расположен в тихом месте, в переулке, поодаль от богатых усадеб. Чем ближе подходил Сёдзаэмон, тем больше сгущалась тьма и тем меньше виднелось прохожих. Свернув за угол в очередной проулок, он увидел, что навстречу ему идет какая-то парочка. Мужчина и женщина переговаривались по дороге.

— Бедняжка! — сказала женщина. — Она была такая молоденькая. И вот теперь старик остался один…

— Да уж, изволите видеть… Что за несчастная судьба, право! — вежливо поддакнул мужчина.

— И ведь девушка такая славная! Из-за кого она так?.. Все в городе только о том и толкуют да гадают…

Парочка прошла мимо. Еще не успев разглядеть лицо, Сёдзаэмон догадался, что перед ним, кажется, та самая женщина, к которой он обращался, когда приходил узнавать насчет аренды дома. Сердце его готово была разорваться от услышанного.

Неужели такое возможно? Сёдзаэмона будто низвергли куда-то в кромешный мрак. Тело его напряглось и словно окаменело, а когда это ощущение прошло, и тело, и душу пронизала мучительная тоскливая боль. Прежде чем остатки благоразумия вернули его к жизни, Сёдзаэмон еще долго стоял, не в силах перевести дыхание или вымолвить слово.

В темном небосводе уже угадывались краски приближающейся осени, и далекие звезды струили на землю мертвенный свет. Величавым холодом веяла ночь.

Наконец Сёдзаэмон вошел в тот самый проулок, из которого вышел только сегодня утром. Остановившись у живой изгороди, он заглянул во двор. Наружные ставни были задвинуты, но сквозь щели пробивался свет, что свидетельствовало о присутствии людей.

Ах, как бы ему хотелось, чтобы тот разговор в переулке был о каком-нибудь другом доме, а не об этом!.. Ему хотелось молить об этом всех богов и будд. Но вот сквозь шелест листвы из мглы долетел гулкий удар погребального ручного колокола, послышался негромкий монотонный голос и легкое покашливание священника, читающего заупокойную сутру.

Сёдзаэмон сам не заметил, как слезы хлынули у него из глаз. Прошло время, пока он пришел в себя и скрепя сердце пошел прочь. Он шел ничего не замечая вокруг, с каждым шагом все глубже погружаясь в кромешную тьму…

В ту же ночь он покинул Эдо и отправился в путь. Ему хотелось идти и идти, пока не свалится где-нибудь от усталости.

— Ты убил эту девушку! — звучал у него в ушах неумолимый голос.

Но ведь он не хотел! Разве мог он ненавидеть Сати, желать ей смерти?! Ведь он любил ее! Если бы его не призвало священное дело мести, он бы перешагнул все границы и отдался бы без оглядки этой сладостной стихии нахлынувшего чувства.

«Нет, я поступил правильно! — говорил он себе. — А если так, то, может быть, все сложилось к лучшему? Но откуда же тогда эта беспредельная, беспощадная скорбь?!»

Когда Сёдзаэмон добрался до речки Рокуго, занялся рассвет и первые лучи солнца озарили небосклон. Проступившая из темноты пыльная дорога, хранящая тепло уходящего лета, протянулась вдаль меж полей в белесой дымке испарений.

Мертвец… Мертвец…

Как же так?! Его любимая девушка ушла из жизни раньше его самого, мертвеца?! Но скоро, скоро он последует за ней. Может быть, им суждено будет любить друг друга там, в мире ином?.. В конце концов Сёдзаэмон пришел к этой мысли, и перед его внутренним взором возник образ юных влюбленных, идущих рука об руку в неведомую даль.

Ворон в лунную ночь

Кураноскэ очнулся от сна и еще некоторое время, во власти дремы, лежал неподвижно, не открывая глаз. Рядом с собой он ощущал округлое изящное женское колено. Выпроставшееся из-под халата колено источало живое телесное тепло. Он лениво открыл глаза и взглянул на смазливое белое, словно цветок, личико обладательницы чудесного колена, которая сладко спала рядом. Он совсем не замерз — спасибо девице, которая укутала его полами просторного кимоно. В комнате витал аромат орхидей и приторный запах пудры. Похоже было, что час уже поздний. Уже не так громко и назойливо доносились с улицы треньканье сямисэна и громыханье барабана. В городе, объятом осенней мглой, смутно мерцали фонари сквозь росную капель. «Ночь обещает быть лунной, ясной…» — подумалось Кураноскэ. Однако глядя на этот сияющий диск, он не мог до конца осознать, что любуется луной в пору ранней осени. Ночной воздух был густ и крепок, как доброе сакэ, а луна светила ярко, как поздней весной.

От выпитого вина его еще больше клонило в сон. Вот уже пять дней, как он ночует вне дома. Сначала три дня напролет беспробудно пил в трактире в Сюмокумати, потом вызвал паланкин и велел доставить его в этот дом терпимости.

Здесь был другой мир. Он созвал девиц, велел им плясать по случаю праздника Бон.[133] Пока смотрел, сам увлекся, вскочил и пошел плясать, вместе со всеми взмахивая руками. Когда же это было? Вчера вечером? Или сегодня ночью? Да не все ли равно!

Вино, вино… Женщины…

Вот и сейчас рядом с ним лежит, разметавшись во сне, красотка Югири: лицо раскраснелось, руки раскинуты, златотканый пояс-оби слегка прикрывает округлые нежные бедра.

— Господин Ходок! — позвала девушка шепотом. — Господин Ходок!

— Что там еще? Гости ко мне? Если гости, спровадь их по-хорошему!

Так он продолжал сонно бормотать и приговаривать, словно старик, нежащийся в горячей ванне.

Насчет гостей было более или менее понятно, кто это. Конечно, повадились сюда ходить какие-то ронины без роду без племени… Такие уже не раз приходили и твердили все одно и то же. Только одно их интересует: будете ли вы мстить заклятому врагу? Приходится с этими безродными ронинами встречаться, и каждый раз только и ждешь, когда они перейдут к своему главному вопросу. Это все китайцы придумали такое определение: «заклятый враг», а японские самураи, молодцы, подхватили и стали твердить наперебой. А по мне, так выражение это плоское и смысла в нем мало… В общем, тут все ясно. Пусть только еще придут, я им все скажу!.. Ну, пью, ну, с женщинами развлекаюсь — что здесь плохого? Когда же наконец он разделается с «заклятым врагом»? Да как-нибудь потом, попозже… До той поры я сам распоряжаюсь своей плотью. Да будь ты хоть синтоистский жрец и заведи жену — что здесь такого?! Вот и я… Что тут особенного? Ну, пусть тело все пропахло пудрой — что бы я ни сделал, достаточно одной ванны, и вся грязь бесследно сойдет. Разве не так? И нечего обо мне заботиться. Можете сами себе выбрать по девице. А кто этого не делает, тот дурак!

Югири утомленно, лениво повернулась на бок. Кураноскэ попросил передать ему трубку.

— Ну что, все никак? — нетерпеливо спрашивал хозяина заведения соглядатай Янагисавы, Синноскэ Аидзава, пришедший из Эдо. Вместе с «дядюшкой» Ивасэ они обосновались на отшибе, в Масуе, и вот уже довольно давно пытались добиться свидания с Кураноскэ, осаждая хозяина заведения, в котором обретался бывший командор клана Ако. На все их домогательства хозяин отвечал, что Кураноскэ в тяжком похмелье и изволит отдыхать, просит зайти в другой раз. Аидзава и Ивасэ заявили, что делать им все равно больше нечего и потому они будут ждать, пока его милость протрезвится и придет в себя.

Старая столица была богата добрым вином и красивыми женщинами. Поскольку Кураноскэ, за которым им велено было приглядывать, ушел из дому и перебрался в веселый квартал, обоим шпионам оставалось только самим последовать его примеру и отдаться радостям этого странного мирка.

— Неплохая у нас работенка! — шутил Аидзава. Его напарник только криво улыбался в ответ.

День за днем они шлялись по тем же злачным местам в Симабаре,[134] где проводил время Кураноскэ, выведывая все, что возможно. О том, как и где развлекается Кураноскэ, можно было из первых рук узнать от завсегдатаев злачных мест. О нем много толковали в веселых кварталах. Не было в домах терпимости Киото такой девицы, что не знала бы Ходока, Большого Ходока, как его здесь называли. Рассказывали, что гуляет он на всю катушку. Однако же могло быть и так, что все это делается только для отвода глаз… Главное, на что следовало обратить внимание шпионам, были, конечно, связи Кураноскэ с другими ронинами из дома Асано. Тут-то и крылся ключ к истинным намерениям бывшего командора.

Тем не менее, как могли, к собственному удивлению, заключить соглядатаи из своего недолгого, но весьма насыщенного пребывания в императорской столице, контакты между Кураноскэ и прочими ронинами были редки и поверхностны. Никаких сходок не наблюдалось. Кое-какие старые знакомые наведывались иногда к нему в усадьбу, но только для того, чтобы скоротать досуг за партией в го и побаловаться чайком. Выглядели такие посещения вполне мирно — как и подобает встречам ронинов, оставивших службу и удалившихся на покой.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спрашивал Аидзава.

— Не знаю, — отвечал Ивасэ, — но со временем поймем… Если он только дурака валяет, хочет нас отвлечь, то так и дальше будет продолжаться… Нет, надо нам все-таки с ним самим встретиться и поговорить, а?

Придя к такому выводу, в тот же вечер оба отправились разыскивать Кураноскэ, чтобы наконец рассеять свои сомнения.

— Ну, так как же? — настаивал Аидзава. — Неужто он до утра так и проспит? Будь любезен, хозяин, сходи еще разок к нему.

— Ох, сударь, и не просите! — отнекивался хозяин. — Вы его не знаете, лучше к нему сейчас не соваться…

— Да ты скажи, что, мол, тут два самурая дожидаются — мечтают, мол, встретиться с его милостью Оиси, командором славного рода Асано… Ты уж распиши там, хозяин, уговори его. А ежели все-таки велит ждать, ну что ж, придется ждать до утра, — мягко, но настойчиво втолковывал хозяину Ивасэ.

С верхнего этажа донесся женский голос:

— Ой, глядите-ка, господин Ходок! Там овод!

Аидзава и Ивасэ переглянулись.

— Ничего, он тебя не съест! Ха-ха-хах-ха! — рассмеялся в ответ Кураноскэ. — Что там, гости ко мне, говоришь? Ну, ты проведи их там, Рокубэй, я сейчас!

Как видно, Кураноскэ пребывал в прекрасном расположении духа. Аидзава прислушивался с холодной усмешкой, но при этом почтительно выпрямился.

Раздвинув сёдзи, в комнату вошел благодушного вида мужчина средних лет, внешностью похожий на купца, отошедшего от дел. По сонному, мутному взгляду и сивушному перегару ясно было, что за вечер выпито немало.

— Разрешите… — Аидзава и Ивасэ привстали было с подушек, намереваясь приветствовать вошедшего по всем правилам, но тот отмахнулся:

— Бросьте вы это!

— Мы, с вашего позволения…

— Что-что? С нашего позволения? Какие церемонии! Да ваши имена мне не особо и нужны. Я и так знаю, кто вы такие, да-с! — заявил бывший командор. При этом руки его, по форме положенные на бедра, неловко соскользнули, он качнулся вперед и чуть было не рухнул ничком.

— Ха-ха-ха-ха, — разразился он оглушительно громким хохотом.

Аидзава и Ивасэ, услышав, что Кураноскэ «и так знает, кто они такие», были несколько огорошены. Что уж такого смешного нашел в их визите Кураноскэ? Его беспричинный хохот смущал их, путал планы, невольно порождая атмосферу зловещей напряженности. И Аидзава, и Ивасэ, сидя лицом к лицу со своим хмельным собеседником, сами не понимая, почему, чувствовали, как их охватывает странная тревога. Что он хотел сказать? Или он действительно все о них знает? Аидзава, по молодости, внутренне весь сжался под этим суровым взором.

Кураноскэ с трудом снова принял вертикальное положение, однако прямо сидеть так и не мог, покачиваясь из стороны в сторону. Казалось, он сейчас снова завалится и больше уже не встанет. Судя по всему, бывший командор был пьян в стельку.

Однако вправду ли он так пьян, как хочет казаться?

Стреляный воробей Ивасэ со скептической улыбкой внимательно наблюдал за происходящим, не сводя глаз с Кураноскэ. Нашарив трубку, он уже было поднес ко рту чубук, как вдруг Аидзава выпалил:

— Это позор!

Он уже хотел вскочить и удалиться, когда Ивасэ остановил его:

— Постой, постой! Мы же сами виноваты — разбудили человека, когда он спал во хмелю. Явились, можно сказать, не к месту и не ко времени. Ты же сам ведешь себя как мужлан неотесанный.

— Мужлан? Кто мужлан?! — громко вопросил Кураноскэ, все еще глядя в пустоту невидящим взором. — А что, Хаяно, и ты, Тикамацу, как насчет винца? Не пропустить ли нам по стопке?

Хаяно? Тикамацу?.. Кто это? Не иначе как Кураноскэ принимает их за кого-то еще?..

Нет, все-таки, как ни напейся… Пожалуй, он все же прикидывается пьяным — слишком уж это нарочито, неправдоподобно…

— Да уж, право, и не знаю, — отвечал Ивасэ. — Однако ж вы, ваша милость, нынче вечером уже изрядно изволили выпить. Не побоитесь еще принять?

— О чем разговор! Ну, коли уж свалюсь замертво, так похороните меня, только и всего! — захохотал Кураноскэ.

Чарку он при этом держал неуверенно, рука подрагивала. Хозяин сделал глазами знак девочке-служанке, стоявшей рядом с бутылочкой сакэ, и та налила захмелевшему гостю неполную чарку. Заметив это, Ивасэ решил, что надо воспользоваться случаем и вусмерть упоить командора. Они с Аидзавой наперебой принялись усердно подливать сами и подставлять свои чарки.

Кураноскэ меж тем сидел будто в полусне, сознание его явно было затуманено, только рука механически двигалась, поднося очередную чарку ко рту. Однако от собутыльников он не отставал. Вдруг, очнувшись, он с удивлением воззрился на обоих гостей, будто неожиданно обнаружив перед собой совершенно незнакомые лица. Должно быть, он и в самом деле до сих пор принимал посетителей за Хаяно и Тикамацу.

— Хо! — изумленно изрек Кураноскэ, недоуменно всматриваясь в обоих приятелей, будто собирался насквозь просверлить их взглядом.

— Это… Это уж чересчур!.. — пробормотал он, неуверенно вставая и шаря вокруг рукой, чтобы не упасть. — Я, кажется, ошибся комнатой… Черт знает что! Напился вдрабадан!

— Да нет, чего уж там… — остановил подгулявшего командора Ивасэ, когда тот совсем уже было встал.

Хотя обоих лазутчиков все еще не покидало ощущение, будто их морочит своими чарами лиса, но тут им впервые стало очевидно, что объект их наблюдения и впрямь пьян.

— Мы, конечно, с вашей милостью раньше не встречались… Но притом мы все-таки не совсем уж посторонние и тут мы не случайно оказались… Прослышали, что здесь обосновался славный командор клана Ако. Ну, думаем, другого случая его повидать, может, и не представится, вот и упросили, значит, хозяина, чтобы он вас позвал… Поверьте, ничего плохого мы не имели в виду, и ни в чем тут для вас бесчестья нет.

— М-м… да?

Кураноскэ, похоже, был все еще изрядно озадачен. От него разило перегаром — запах напоминал переспелую хурму.

— Нет, я тут так беспардонно… Просто черт знает что… Первый раз встречаюсь с людьми — и в таком виде… Мне, право, совестно. Вы уж не обессудьте, господа. Официальное знакомство оставим на завтра. Вот ведь, до чего доводит пьянство… Обознался! Простите великодушно!

Кураноскэ еле стоял на ногах, раскачиваясь вперед и назад, чуть не падая, то и дело будто собираясь позвать на помощь и обводя присутствующих замутненным взором.

«Неужели сейчас уйдет?!» — подумал Аидзава.

Ивасэ, будто прочитав его мысли, сказал:

— Ничего страшного. Ну, выпили лишнего — с кем не случается?! Мы же, в сущности, сами напросились. Уж так хотелось вблизи посмотреть на прославленного Кураноскэ Оиси! А то, что вы в подпитии, так ничего такого тут и нет… Отдыхайте себе на здоровье! Кстати, мы так и не представились. Я, с вашего позволения, Тодзюро Одагири из клана Цуяма, что в краю Саку,[135] а это…

— Э-эт-то все завтра… Что вы тут сейчас мне ни скажете, я все равно не упомню, кто есть кто. Мне, право, неловко, что в таком виде вас встречаю… Слышь, хозяин! Эй, есть там кто-нибудь?! Я извиняюсь, конечно… Когда пьешь беспробудно семь дней и семь ночей подряд… Ха-ха-ха-ха-ха.

И впрямь, Кураноскэ, видно, был уже на пределе. Прислужники заведения, которые давно уже с неодобрением и досадой безмолвно наблюдали за своим запойным клиентом, рысью примчались на зов помочь ему подняться на ноги. Бедняга, как видно, был совсем готов и, пока его не подхватили с двух сторон под мышки, даже головы был не в силах поднять. Когда Кураноскэ наконец удалось оторвать от циновки и приподнять, руки и плечи у него обмякли, будто в них вовсе не было костей, и он бессильно повис, навалившись на прислужников. С шумом и гамом его поволокли по коридору, ухватив за руки и за ноги.

Ивасэ и Аидзава, позабыв зачем пришли, с невольной гримасой отвращения наблюдали эту сцену. Слушая, как затихает в конце коридора поднятый прислужниками гвалт, они озадаченно посмотрели друг на друга.

— Черт его разберет! — буркнул Ивасэ, и на лице его при этом отразилась крайняя степень недоумения.

На следующий день, когда время уже близилось к полудню, под самым висячим помостом храма Киёмидзу,[136] чья пятиярусная пагода четко вырисовывалась на фоне чуть тронутого красками осени неба, Аидзава и Ивасэ вместе с юнцом-вакасю по имени Кюбэй из того самого чайного домика, которого они прихватили с собой из веселого квартала Симабара, сидели в корчме на рогожных подстилках и неторопливо потягивали из чарок сакэ.

— И что же, он так всегда вусмерть напивается? — осведомился Аидзава, имея в виду, конечно, Кураноскэ.

— Так точно, сударь. Пьет все без разбору, а потом, бывает, такое несет, что ужас…

— М-м… да, любопытно… — пожал плечами Аидзава.

— Бывает, такое загнет иногда — умора да и только! — продолжал со смехом Кюбэй. — Ежели уж пить, говорит, то именно как я, чтобы, значит, в стельку, а так-то все одно притворство. Когда, говорит, пьешь, то все тяготы нашего бренного мира, значит, забываешь и ничего на свете не боишься. Вот оно где, говорит, райское блаженство! Так и вещает все время. А ежели к нему заглянуть, когда он пьет, то и впрямь видно, что блаженствует человек…

Аидзава и Ивасэ молча слушали разглагольствования развратного юнца, не зная, что и думать.

Из рощицы доносился плеск воды — это падали с высоты струи священного ключа Отова. На каменных ступенях нежилась в солнечных лучах стая голубей. Шумные толпы паломников, кишевшие здесь в погожие летние дни, уже схлынули, а до появления осенней смены пилигримов оставалось еще некоторое время. Вверху на помосте виднелась чья-то одинокая фигура, а внизу было на удивление безлюдно и тихо.

Однако оба приятеля помалкивали вовсе не оттого, что благостный пейзаж навел их с похмелья на лирические раздумья. От этого малого, выросшего при доме терпимости, порочного и хитрого, они надеялись услышать что-нибудь существенное, что бы подтвердило их подозрения, но увы, откровения юнца их надежд не оправдали. Друзья были разочарованы и несколько обозлены.

— Ты пей, пей еще, не стесняйся! — приговаривал Ивасэ, подливая в чарки сакэ. — Нет, но до чего же забавный тип! Я как вчера с ним повстречался впервые, так, можно сказать, прямо влюбился. Слыханное ли дело, чтобы командор самурайского клана вдруг превратился в такого гуляку и забулдыгу! Да, личность, можно сказать, незаурядная… При том, что повсюду только и толкуют, будто он замышляет мстить за своего господина… Тогда выходит, что он эти два пути разделил окончательно: путь вассальной верности и долга чести отделил от своего пути загула и кутежа… Человек заурядный на такое уж точно не способен. Ты со мной согласен?

— Согласен. Во всяком случае, я-то мог бы выбрать только что-нибудь одно. Для такого «искусства владения двумя мечами» нужна особая закваска.

— Ну и что бы ты выбрал, если бы тебе надо было честь соблюсти?

— Я бы жил только одной мыслью: как отомстить врагу.

— Ха, ну да, так бы и следовало. Опять же, так оно легче всего получается. А вот чтобы и врага достать, и все удовольствия испробовать без остатка — это дело нелегкое. Посмотрел я на его милость Оиси вчера вечером и вижу, что, хоть он и в беспробудном запое, а духом крепок. Для такого человека никакой запой не помеха: если надо, он в решительный момент всегда остановится, возьмет себя в руки. Нет, я знаю, что у него на уме. Он хоть и кажется вусмерть пьяным, а сердцем-то трезвехонек!

— Ну, мне так не кажется. Если бы он вчера вечером догадался, что мы лазутчики и явились сюда разведать обстановку, он бы должен был на нас броситься с мечом, постараться заколоть на месте. Едва ли он был бы так беспечен, если бы на уме у него была месть.

— Нет, ты не прав! Когда придет время, он вмиг очнется и станет снова самим собой. Разве не так? Или ты считаешь, что я неверно понял его истинную сущность?

— Хе-хе, — с озадаченной физиономией протянул юнец, — а ведь и верно, так оно и есть! Он сам однажды точно так и сказал. Тут один ронин к нам приходил, тоже, значит, развлекался и все хотел с его милостью Оиси встретиться. Вот когда они наконец встретились, его милость так ему и сказал.

— Ого! — сразу встрепенулись Аидзава с Ивасэ.

В этот момент, сойдя по каменной лестнице с помоста, в корчму зашел внушительного вида самурай и опустился на сиденье из рогожи. Для обоих приятелей появление незнакомца было крайне нежелательным обстоятельством. Если бы они к тому же знали, с кем имеют дело, то, вероятно, и вовсе пришли бы в полное смятение, поскольку самурай был не кто иной, как изменивший до неузнаваемости внешность загадочный Нищий — тот самый, что накануне передачи замка беспощадно расправился с пробравшимися в Ако шпионами Уэсуги.

Хотя личность самурая была им незнакома, Ивасэ слегка кивнул на пришельца, приподняв подбородок и призывая к осторожности.

— Ну что ж, — промолвил он. — Сколько там времени-то? Нам уж пора, пожалуй, восвояси. Путь, поди, не близкий. Пойдем, что ли! Эй, хозяюшка, подай-ка счет!

Кюбэй, которого прервали на самом интересном месте, не мог взять в толк, что происходит, и только озадаченно таращил глаза на Ивасэ и Аидзаву. Самурай тем временем встал и придвинул к себе с дальнего края стола поднос с курительным прибором, наблюдая краем глаза за соседями.

В тот же вечер наемный паланкин, покинув пределы квартала развлечений Гион, достиг окраины Киото и углубился в залитую лунным светом безлюдную аллею. Некий самурай, который давно уже следовал за носильщиками по пятам, как тень, оглянувшись по сторонам и убедившись, что прохожих на дороге не видно, резко ускорил шаг и вскоре нагнал паланкин.

— Эй! — его резкий окрик прозвучал как команда остановиться.

Носильщики удивленно оглянулись и увидели дюжего самурая в глухом клобуке, закрывавшем голову и лицо. Лезвие обнаженного меча зловеще сверкнуло у них перед глазами. Швырнув на землю паланкин, носильщики не раздумывая опрометью бросились наутек.

— Ой-ой-ой! — донеслись всхлипывания из паланкина, в котором оказался собственной персоной юнец Кюбэй, приписанный к дому терпимости Масуя.

С утра Ивасэ и Аидзава увлекли его с собой, и вот теперь, заглянув по дороге от храма Киёмидзу в Гион, он возвращался к себе в заведение.

— Вы что творите! — завопил Кюбэй, должно быть, обращаясь к носильщикам. — В кои веки довелось приятно провести время, так нет, надо все испортить! Я же головой… Ох!!

Осекшись на полуслове, несчастный с ужасом воззрился на сверкающий клинок, который вплотную приблизился к занавескам паланкина. Переведя глаза чуть выше, он увидел перед собой могучую фигуру владельца клинка.

— А-а-а-а! — не своим голосом взвыл Кюбэй.

— Тихо ты! — осадил его незнакомец. — Жизни тебя лишать я не собираюсь и деньги твои мне тоже не нужны. Разговор к тебе есть. Ну-ка выходи!

— Ох, нет! На помощь! На помощь!.. Вы, сударь, обознались! Меня звать Кюбэй, я из заведения Масуя…

— Ты-то мне и нужен, Кюбэй. Вылезай, кому сказано! Поговорить надо.

— Да, но как же…

— Да не бойся, тебе говорят! Если б я тебя прикончить хотел, небось, легче всего было бы тебя прямо в паланкине и приколоть. Ткнул сверху — и дело с концом… Ну, вылезай, что ли!

Дрожа от страха, Кюбэй вылез наконец из своего укрытия и присел на корточки. Два глаза в прорези клобука глядели на него с недоброй усмешкой.

— Разговор у нас будет нехитрый. Ну-ка выкладывай, о чем тебя расспрашивали те двое сегодня в Гионе?

Самурай говорил мягко, но в голосе его слышалась металлическая нотка — словно звякнул обо что-то вдалеке клинок острого кинжала. Вакасю от страха почти лишился дара речи.

— Ну, те два типа тебя забрали из твоего заведения у Киёмидзу, привели в Гион, и там вы за чаркой сакэ разговорились, так? Давай, выкладывай все без утайки!

— Да ведь…

— Что, небось, велели никому не говорить? Ладно, я понимаю — останется между нами.

Кюбэй слегка приободрился, поняв, что убивать его не собираются. Дрожащим голосом он поведал, о чем расспрашивали его два любопытствующих гостя. Как показалось Кюбэю, оба они были на стороне Кураноскэ, о нем только и беспокоились — потому и расспрашивали о том, как именно он гуляет в веселом квартале. Ну вот, пришлось все рассказать… Спрашивали, кого Кураноскэ к себе приводит, от кого письма получает. Интересовались, бывает ли так, что получит письмо — и сразу, не читая, спрячет? И еще много чего расспрашивали…

— Ага! — самурай, судя по всему, был доволен. — Ну, а потом они тебя о чем-то попросили?

— Да, — пролепетал Кюбэй.

— Говори! — грозно потребовал самурай, для острастки на всякий случай взмахнув мечом.

— Ну, они, значит, говорят, мол, мы союзники его милости Оиси. Опасаемся, мол, как бы он в запое не забыл о своем самурайском долге чести, и хотим за ним со стороны, что ли, присматривать. И тебе, мол, хотим кое-какие дела поручить, так что ты тоже, значит, с нами заодно будешь. Вот, в общем-то, и все.

— Небось, денег тебе дали?

— Как же, дали. Помилосердствуйте, сударь…

— Передо мной тебе извиняться нечего. Я тебе сам еще хочу приплатить.

Заявление самурая совершенно огорошило его собеседника.

— Однако не задаром, — продолжал незнакомец. — Есть для тебя поручение. Если только те двое еще заявятся и будут у хозяина вашего заведения что-нибудь расспрашивать, ты сразу мне дай знать, понял? А я уж потом скажу, что дальше делать.

Кюбэй удивленно воззрился снизу вверх на незнакомца.

— А вы-то сами, сударь, кто будете?..

— Я-то? Не беспокойся, я-то уж точно его милости Оиси союзник. Только уж о тех обязанностях, что тебе эти двое поручили, придется тебе забыть.

Кюбэй никак не мог взять в толк, что имеет в виду его собеседник, но цену деньгам сызмальства знал хорошо и потому ответил с большим жаром:

— Как прикажете, сударь!

Осенний сад

Дзюнай Онодэра, сняв очки с железными дужками и, протирая подкладкой рукава стекла, взглянул на сад. Вечер был уже недалек. В саду еще пламенели отблески заката, но вдали, если смотреть на уровне подвешенного над верандой фонаря, роща уже погружалась во мглу, и лишь цветы хаги там и сям смутно маячили на лугу.

— Ну что ж, — обратился он к женщине, безмолвно сидящей за шитьем в соседней комнате, — надо готовиться к вечеру. Матушке, небось, тоже скучновато…

— Слушаюсь, — ответствовала жена.

Хозяину дома Дзюнаю было шестьдесят, а матери его, жившей отдельно, уже исполнилось девяносто, но почтенная дама все еще пребывала в добром здравии. В доме у стариков осенний вечер всегда особенно тих и печален.

Слушая, как жена возится со своими принадлежностями для шитья, раскладывая их по ящичкам, Дзюнай любовался прозрачной глубиной вечернего небосвода, что открывалась там, за соломенной стрехой. Уже довольно давно, живя в Киото, он до роспуска клана занимался присмотром за столичной усадьбой, принадлежащей роду Асано, и давно уже привык к тому, что каждую осень небо обретает эту удивительную окраску. Когда осень кончалась, он на целый год забывал о ней, а потом вновь наступала заветная пора, и вновь щемящая красота закатного неба над столицей пробуждала в душе воспоминания о былом, обо всем, что свершилось за минувший год. Вот и сейчас он не мог не думать о тех злоключениях, что постигли род Асано за истекший год.

— Не об эту ли пору нам прислали в прошлом году гостинцы — грибы мацутакэ из Тамбы?[137]

— Совершенно верно, — негромко ответила жена, и воцарилась полная тишина. Похоже было на то, что и жена, сидя по ту сторону перегородки-фусума, погрузилась в воспоминания о тех же событиях. Только доносилось откуда-то еле слышное верещанье сверчка.

— Что ж, пора. Пожалуй, пройдусь в город… К матушке, что ли, наведаться?

— Как там она в нынешнем-то году? Ежели сравнивать с прошлым годом, зубы у нее совсем плохи стали.

— Надо ее навестить… Отнесу, пожалуй, ей шляпу в подарок. Вещи-то ей сейчас можно дарить только мягкие и гладкие, а то не дай бог…

Дзюнай рассматривал яркие краски неба, отразившиеся в стеклах лежавших на столе очков, раздумывая о том, как стареет и слабеет с каждым годом мать. Да и не только мать. Он сам тоже стареет и слабеет. «Все мы тут долгожители!» — как сказал наполовину в шутку, наполовину всерьез эдоский старец Яхэй Хорибэ. То, что Яхэй, будучи старше на семнадцать лет, причисляет его, Дзюная, к своим ровесникам, можно было счесть горькой шуткой, но ведь если подумать, и впрямь он сам скоро станет настоящим стариком. Душой, однако, он был еще молод, легок на подъем и потому намеревался ждать сколько потребуется, пока предоставится возможность отомстить. Может быть, крепким здоровьем он как раз и был обязан матери, настоящей долгожительнице.

С благодарностью подумав о матери, Дзюнай уперся своей худощавой жилистой рукой в циновку и с кряхтеньем поднялся на ноги.

Разминая затекшие члены, он сказал:

— Пока только пять стихотворений у меня готово. Попозже вечером покажу. Замечательное все-таки собрание танка эта «Златолиственная софора».[138] Читаю — и самому хочется сочинять.

Посмеиваясь, Дзюнай достал из-за поперечной балки копье, снял чехол. Поскольку это было его повседневное занятие, жену бряцание оружием нисколько не удивило и не испугало. Выйдя во двор с копьем наизготовку, он принял боевую стойку и принялся наносить удары, отрабатывая последовательно атаку на уровне головы, корпуса и ног. Движения были заучены с юных лет, так что Дзюнай и сейчас, в свои шестьдесят, взяв в руки копье, полностью преображался, чувствовал себя другим человеком. Он был сухощав, жилист и достаточно силен для того, чтобы легко управляться с таким оружием. Стальное лезвие копья, зловеще поблескивая в темноте, сновало вверх и вниз, металось в разные стороны, стремясь нанести смертельный удар невидимому врагу. Когда, восстановив дыхание, он наконец вернулся на веранду, клочки волос, выбившиеся из-под прически, были влажны от пота, лицо побагровело.

Жена засветила фонарь и вышла в коридор.

Сверчки, притихшие было на то время, пока Дзюнай столь яростно проделывал свои упражнения, вдруг будто разом ожили и обрушили на сад свои грустные песни.

Тут из прихожей, с другой стороны дома, донесся чей-то голос:

— Хозяева! Можно к вам?

Гость был не кто иной, как Сёдзаэмон Оямада, пожаловавший в императорскую столицу из самого далекого Эдо. Он объяснил, что поначалу заглянул в Ямасину к Кураноскэ, но того не оказалось дома, и тогда он решил наведаться сюда. Хозяин пригласил гостя в дом, и вскоре Сёдзаэмон, отставив дорожный фонарь, уже сидел в гостиной напротив Дзюная.

Лицо гостя выглядело осунувшимся, изможденным.

— Видно, дорога у вас была нелегкой, — заметил Дзюнай.

Отослав жену поглядеть, не идет ли кто посторонний, он приготовился внимательно слушать Сёдзаэмона.

Сам Дзюнай был доверенным представителем Кураноскэ в императорской столице и окрестностях, а Соэмон Хара выполнял ту же миссию в Осаке. Передать Дзюнаю какое-либо сообщение означало то же самое, что рассказать все лично Кураноскэ.

Когда разговор был окончен, на стол подали вина. Из-за перегородки с кухни доносился аромат жареных грибов мацутакэ. Однако Сёдзаэмон отчего-то по-прежнему сидел с убитым видом и к сакэ, похоже, был довольно равнодушен.

— Как у вас тут сверчки распевают! — обронил он.

— Да, в Киото осень особенная… Самая пора… В хорошее время вы к нам пожаловали!

Сидя за чаркой сакэ, Дзюнай выглядел вполне мирно и более всего походил на доброго дядюшку.

— Зимой-то, правда, холодновато, но ежели попривыкнуть, то ничего. Сидишь себе у жаровни, слушаешь, как чайки кричат над рекой в Каваре,[139] — хорошо!

— Как поживает командор? — осведомился Сёдзаэмон.

— Может, сегодня попозже вечером и вернется к себе в Ямасину… Если хотите его застать, это несложно. Только на людях быть ему не нравится, так что он и меня, и всех остальных сторонится. Такое, видно, у него настроение… Однако ж вы ведь сразу в Эдо возвращаться не намерены?

— Да я как-то еще не решил… — отвечал Сёдзаэмон, внезапно изменившись в лице. — А все-таки, сколько нам еще ждать? Что он планирует? Нельзя же так затягивать — это просто невыносимо! Ведь не только я один, наверняка все так думают.

— Тут я с вами согласен.

Дзюнай был несколько удивлен тем, как расстроен его собеседник. Глядя Сёдзаэмону в глаза, он сказал:

— Должно быть, и сам командор тоже…

— И он тоже?

— Да, и он тоже.

Оба помолчали.

Из соседнего дома, что виднелся в свете фонаря за деревьями сада, доносился смех. Сёдзаэмон вдруг почувствовал, что начинает ненавидеть Кураноскэ, и это новое чувство его поразило. Раньше он никогда ничего подобного не испытывал. Решив, что это никуда не годится, Сёдзаэмон сжал зубы, будто стараясь не дышать, и попытался разобраться в своих чувствах.

Дзюнай, будто уловив его колебания, пригубил чарку и обронил:

— Надо ему довериться, и все будет хорошо.

Сёдзаэмон покраснел, будто Дзюнай прочитал его заветные мысли.

— Да но…

— Ну, что тут поделаешь! Такой уж он непростой человек, можно сказать, выдающаяся личность эпохи Гэнроку. А может быть, кое в чем и посовременней всех вас будет… Я тут тоже много думал насчет нашего предводителя… Вот, например, о том, что ему нравятся пионы. А ведь такие пристрастия отражают свойства характера человека. Он и сам похож на цветок пиона, не правда ли? В этом его грандиозном замысле угадывается некий спектакль, большое театральное действо…

— Спектакль?

— Вот именно! — убежденно подтвердил Дзюнай. — Это мы с вами все рвемся настигнуть злодея и поскорее отомстить. Ну, естественный, так сказать, порыв… Всей душой только к тому и стремимся, а больше-то ничего придумать не можем. В то же время Кураноскэ смотрит дальше, и планы у него поболе наших — он замыслил такое дело, что требует изящества в исполнении. В этом смысле я и говорю о спектакле, ничего плохого не имею в виду. Вполне естественно, что он теперь только тем замыслом и живет: хочет не просто осуществить свой план, а именно так его осуществить. Что ни говори, но мы на подобное, видимо, не способны. До меня только в последнее время стало доходить… Как бы это попроще выразить… В общем, такой уж он сложный человек, сразу его не разгадаешь.

Сёдзаэмон не вполне уразумел, что именно хотел сказать Дзюнай. Характеристика Дзюная, возможно, приоткрыла для него краешек могучей натуры Кураноскэ, но настроившийся на одну волну Сёдзаэмон склонен был все воспринимать тенденциозно, так что в словах старого самурая ему почудилась критическая нота, а сам он и вовсе был убежден, что поведение Кураноскэ наносит ущерб их общему делу. Хотя он и старался, чтобы собеседник по лицу не догадался о его истинных чувствах, но подобная игра стоила ему слишком больших усилий и вино уже было не в радость.

— Потому-то я спокойно сижу здесь и жду, — с улыбкой заключил Дзюнай.

На следующее утро, а лучше сказать ближе к полудню, Кураноскэ явился в закрытом паланкине проведать Дзюная. Был он, судя по всему, с похмелья — взгляд мутный, лицо отекшее. Сторонясь яркого солнечного света, заливавшего сад, смущенно бросил:

— Привет!

Дзюнай встретил гостя с улыбкой и сам отправился за подушкой для сиденья, перед тем не преминув заметить:

— Как обычно, да? Хорошо, небось, вчера наклюкались?

Кураноскэ в ответ весело рассмеялся и сказал, что до смерти хочется чайку.

Жена Дзюная заварила чаю, принесла на подносе, застеленном салфеткой. Кураноскэ жадно одним глотком опорожнил чашку.

— Вот и осень пришла, — сказал он, взглянув на сад.

Дзюнай тоже посмотрел туда, где сквозь листву деревьев просвечивала чистая синева небосвода. Птицы перелетали с места на место в развесистых кронах. На солнцепеке среди поблекшей и поникшей травы проступили камни.

— А я осень недолюбливаю! — сказал Дзюнай с добродушной улыбкой, вспоминая, что объяснял вчера Сёдзаэмону Оямаде насчет странностей их предводителя. — Лучше весной, да? Вы ведь это имеете в виду, командор?

Кураноскэ с некоторым удивлением поднял на собеседника глаза.

— Это верно, весной будет получше, чем осенью… — сказал он, будто решившись не таить больше от собеседника своего умысла, и, с довольным видом посмотрев на Дзюная, тихонько поставил на стол чашку с чаем.

Они долго сидели друг напротив друга, перебрасываясь короткими словами, часто прерывая беседу. Эти паузы не были проникнуты Пустотой, но при этом не ощущалось никакой необходимости и придумывать искусственные темы для беседы. Дух покоя и умиротворения, под стать ясному сиянию осенившей сад золотой осени, окутывал гостиную, наполняя сердца отрадой.

— Что Янагисава? — проронил наконец Дзюнай.

— Проявился, — односложно ответил гость.

На том беседа вновь прервалась. Хозяин молча раскуривал трубку, а гость любовался красками сада.

— Вчера вечером приходил Сёдзаэмон.

Гость повел головой, будто говоря: «Вот как?»

— И что, сообщил что-нибудь особенное?

— Да нет… — ответил Дзюнай, — нет, все как обычно… Прямо-таки до боли все как обычно.

«До боли все как обычно…» — Кураноскэ улыбнулся этим словам.

— Вскоре отправлюсь в Эдо, сам со всеми поговорю, — сказал он, вдруг посерьезнев. Только вот шляются за мной по пятам… Пока не отстанут, как ни крутись, ничего начинать нельзя…

Хозяин и гость снова обменялись понимающими взглядами и негромко рассмеялись. За раздвинутыми створками сёдзи пролетела птица.

Сёдзаэмон Оямада, встретившись с Дзюнаем Онодэрой, рассказал тому о положении дел в Эдо, и теперь у него не было особой необходимости встречаться с самим Кураноскэ. Ему вовсе и не хотелось встречаться ни с Кураноскэ, ни с кем бы то ни было еще. Однако же так дальше продолжаться не могло, и Сёдзаэмон пребывал в раздумье, что же теперь делать. Он заставил себя осознать, что это странное непреходящее раздражение и нежелание общаться с людьми сродни недугу. Что повергает его в такое состояние? Сёдзаэмон понимал и это. Да, понимать он понимал, но поделать ничего с собой не мог. Оставалось только ждать, пока время залечит сердечные раны.

Сати… Ее милый образ вновь и вновь оживал в душе Сёдзаэмона, отзываясь мучительной болью. Как самураю ему следовало стыдиться подобных чувств, и Сёдзаэмон постоянно отчитывал себя за слабость. А может быть, вдобавок на него так действовала осень, пришедшая в старую столицу.

Он избегал шумной суеты, царившей в районе Гион, в окрестностях святилища Киёмидзу, предпочитая уединение маленьких заброшенных храмов или пустынное раздолье полей. Его мог привлечь сад камней, развалившаяся глинобитная ограда в отблеске осеннего солнца. Однако стоило подойти поближе, и становилось ясно, что там тоже не найти успокоения мятущейся душе. Царившая вокруг тишина странным образом воспринималась как гнетущее, давящее безмолвие. Однажды он пережидал дождь под навесом ворот буддийского храма. На глазах у него песок, впитав влагу, потемнел, меняя окраску. По дороге в отсвете вечерней зари тащилась повозка, запряженная волами. Над лотосами в пруду посреди поля порхали бурые стрекозы. Этот маленький пейзаж почему-то надолго запомнился Сёдзаэмону.

Во время своих блужданий Сёдзаэмон как-то забрел в Ямасину и все же встретился с Кураноскэ, который, по счастью, оказался дома. Войдя в ворота и миновав аллею, где кружились под ветром палые листья, он заметил по правую руку в саду хозяина, который вместе со старшим сыном Тикарой окучивал пионы. Кураноскэ, подоткнув полы кимоно, споро орудовал мотыгой, и стальное лезвие при каждом взмахе вспыхивало под лучами солнца. Тикара первым заметил посетителя и сказал отцу. Отставив в сторону мотыгу, Кураноскэ обернулся и с улыбкой размашисто зашагал навстречу гостю.

— Ну, заходите, заходите! Добро пожаловать!

Кураноскэ был босиком и потому первым делом направился к колодцу, чтобы помыть ноги. Раздался скрип колодезного ворота. Сёдзаэмон ждал, присев на веранду флигеля в саду. Он знал, что жену с детишками Кураноскэ давно отослал в родные края. Однако ему показалось, что не только от их отсутствия под сводами просторного дома царят полумрак и безмолвие.

Послышался пронзительный крик сорокопута.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал Кураноскэ, выходя к гостю и запахивая на ходу накидку-хаори. — Онодэра мне все рассказал. Спасибо за труды. Я собираюсь сегодня же вечером отправиться в Эдо.

— В Эдо?!

— Да. Давненько уж я там не был. Повидаюсь со всеми нашими, к могиле господина наведаюсь. Заодно и переговорю с кем надо насчет дел его светлости князя Даигаку.

Значит, командор отправляется в Эдо вовсе не для того, чтобы осуществить план мести… Рухнула страстная надежда, которую, несмотря на все сомнения, лелеял в душе Сёдзаэмон… К тому же вся эта до странности благодушная и расслабленная манера поведения Кураноскэ вызывала в нем внутреннее раздражение и протест.

Сёдзаэмон не проронил ни слова.

— Проходите в дом, — предложил Кураноскэ.

— Нет, я должен сразу же откланяться, — отказался гость.

Кураноскэ некоторое время хранил молчание.

— Оямада! — наконец тихо промолвил он. — Не стоит смотреть на вещи столь предвзято. Не лучше ли немного приободриться?

— Что?! Приободриться?! — невольно вспылил Сёдзаэмон, уловив при этом неодобрительный взгляд командора.

— Вот-вот, приободриться и ждать! Может быть, вы думаете, что это такое уж легкое и простое дело — вся наша затея?

В сердце Сёдзаэмона будто что-то всколыхнулось. Он только скрипнул зубами, поняв, что сейчас заплачет.

— Нет! — выкрикнул он, отвернувшись в сторону. — Мне такое в голову не приходит!

Кураноскэ молчал. Ему хотелось сказать, что это хорошо, но в то же время, может быть, и плохо. Однако он подумал, что молодой самурай, будучи в запальчивости и раздражении, все равно едва ли сумеет его понять, и теперь лишь безмолвно созерцал сад.

Ворон в лунную ночь

(продолжение)

В тот вечер Кураноскэ, как обычно, беззаботно отправился в дом терпимости Сумидзомэ, что в Фусими, и приступил там к винопитию в окружении девиц и прислужников. Туда-то и явились Ивасэ с Аидзавой, представившиеся как Тодзюро Одагири и Сансити Камата с настоятельными просьбами допустить их пред светлые очи командора клана Ако, если славный муж соизволит снизойти до посетителей, добавив, что прежде раза два-три встречались с ним в Симабаре и других злачных местах.

Кураноскэ на это только промычал, как всегда, «Ну-ну» и велел впустить докучных гостей.

Аидзава и Ивасэ были не дураки развлечься и хорошо погулять, собутыльники из них были хоть куда. Кураноскэ не слишком беспокоился насчет того, что его собутыльники — шпионы, подосланные Янагисавой. Наоборот, его забавляло, что эта парочка предстала перед ним в столь двусмысленной ситуации, и он лишь добродушно посмеивался про себя, опорожняя чарку за чаркой.

Аидзава взялся за сямисэн и принялся наигрывать какую-то мелодию-коута,[140] перебирая струны пальцами, без плектра.[141] Хотя песня могла показаться слишком уж бравурной, задушевная мелодия как нельзя лучше вписывалась в тишину осенней ночи.

«Ян-я-ян-я-я-я-я…»

Пока звучала песня, Кураноскэ, придерживая пустую чарку, легонько постукивал пальцами по колену, отбивая ритм, а когда мелодия затихла, разразился бурными похвалами.

Передав чарку Аидзаве, он сказал:

— Ну, потешили! Теперь я… Собственное сочинение.

— Да ну?! — изумились Ивасэ с Аидзавой. Подмигнув сидевшему рядом прислужнику, Кураноскэ положил сямисэн на колени и опытной рукой настроил струны.

Наконец, приготовившись начать, он слегка наклонил голову и закрыл глаза. Густой глубокий звон сямисэна огласил округу. Негромкий чарующий голос вывел:

Наш квартал любви запретной ночь преображает:

Огоньки в ночи мерцают, ветер налетает.

Он мечты мои уносит, листья осыпает,

И цветок мечты заветной тоже опадает…

Ивасэ, который сидел с закрытыми глазами и слушал, завороженный красотой голоса, приподняв на мгновение веки, увидел, что Кураноскэ играет на сямисэне, но поет вовсе не он, а пожилой прислужник. Однако Кураноскэ презабавно дурачился, изображая, будто поет он сам, слегка покачивая при этом головой и выразительно шевеля губами.

Сямисэн вывел замысловатую каденцию, и песня продолжалась:

Тот, кто был со мною в спальне, вновь в дороге дальней.

Снова я одна на свете — нет судьбы печальней.

Я калитку приоткрыла, взглядом проводила —

Он ушел и не вернется, не вернется к милой…

Ах, прическа в беспорядке, пояс развязался.

Он ушел — ушел, противный, на ночь не остался!

…

Кураноскэ играл мастерски, легкомысленно покачивая головой и шевеля губами, будто бы проговаривая слова — само добродушие и веселье. Да полно, действительно ли это командор клана Ако? Да возможно ли, чтобы этот человек выжидал случая отомстить за смерть сюзерена? Неужто такое может быть на уме у этого человека, который больше всего смахивает на веселого молодого гуляку из купеческой семьи, что хочет исчерпать до дна все возможные удовольствия, видит смысл жизни лишь в том, чтобы познать порочные забавы квартала любви?

Ивасэ пристально вглядывался в бывшего командора, и в глазах его горел огонек. Песня меж тем продолжалась:

Заколю прическу гребнем, гребнем из самшита.

Ах, никто меня не любит, жизнь моя разбита.

Слезы катятся росою, рукав увлажняя.

Не видать мне в жизни счастья — доля моя злая!

Слова «доля моя злая!» прозвучали так проникновенно в сочетании с печальной каденцией сямисэна, что Кагэю Ивасэ, соглядатай всесильного Янагисавы, тронутый до глубины души тем, как эти слова отражают судьбу самого Кураноскэ, снова приоткрыл глаза и осторожно пошевелился.

Подождав, пока Кураноскэ закончит и отложит сямисэн, Ивасэ изрек:

— Благодарствую. Не могу даже выразить свои чувства. То, что вы, ваша милость, исполнили свое собственное сочинение… И так в нем натурально прозвучала сердечная горечь и тоска, что томит обитательницу «веселого дома»… Просто замечательно! Нет, в самом деле замечательно!

— Да что уж… Вот, сочинил на досуге от нечего делать. От таких похвал мне, право, неловко. Так, безделица… Называется «Провинциальная сценка»…

— Ну-ну, — заметил Ивасэ, который, похоже, основательно захмелел и уже едва не задремал, но теперь как будто бы малость взбодрился. — Вот ведь оно как, а я-то…

Тут, спохватившись и словно раскаиваясь в своей неожиданной слабости, он тревожно огляделся по сторонам.

— Вот что, ваша милость, если можно, отправьте пока всех посторонних, есть один секретный разговор… Ага!

— Что это вы, Одагири?! — недовольно ответствовал Кураноскэ. — Нечего им уходить! Повеселимся еще, пошумим маленько. Так-то оно лучше будет! Да, так-то небось лучше будет!

Кураноскэ слегка приобнял левой рукой за плечи и придержал Ивасэ, который, будто бы чересчур взбодрившись от выпитого, порывался прогнать вон девиц. Между тем другой рукой он как бы через силу поднял чарку и протянул собутыльнику:

— Ну, поехали!..

— Ага… — кивнул Ивасэ.

Рука так тряслась, что чарка перед носом у Ивасэ ходила ходуном. Ивасэ как ни чем не бывало потянулся за чаркой и охотно принял очередную порцию. При этом рука Кураноскэ так и осталась лежать у него на плече.

Видя, что буйный гость немного успокоился, девицы принялись наигрывать на сямисэне, напевая какую-то модную песенку, а две случившиеся тут же девочки стали танцевать с веерами.

Напольный фонарь в шелковом абажуре заливал душную, переполненную людьми комнату смутным желтоватым светом, мелькали белые плектры в руках у девиц, и волны расцвеченных звуков накатывали одна за другой — словно взмахивала крыльями огромная птица. Двигались в такт синие и бордовые рукава, по мановению раскрывались в воздухе веера. Кураноскэ не столько следил за танцем, сколько ловил взором перемещения и колебания цветов, рассеянно слушая песню, и, как всегда бывало с ним в такие минуты, блаженная истома с легким привкусом горечи наполняла сердце, разливалась по всему телу. При этом командор отнюдь не забывал, что собутыльник, которого он сейчас дружески приобнял, в действительности не кто иной, как вражеский лазутчик, засланный, чтобы выведать у него секреты, но все это как бы отдалилось, отошло на задний план.

Однако и лазутчик посреди шумного пира не забывал о своем задании.

— Командор! — прошептал Ивасэ, завидев прямо у себя перед глазами ухо Кураноскэ.

Тот обернулся, прихлебывая из чарки сакэ, и встретился с пытливым, до странности трезвым взором.

— Командор, вы ведь все же, наверное, поступите именно так, как мы рассчитываем?

— Ну, ясное дело! А то как же! — бросил Кураноскэ, явно только чтобы отвязаться от докучного собеседника, однако был в этом ответе некий многозначительный подтекст, отчего Ивасэ стало не по себе.

— И… и когда же? — переспросил он.

— Да вот ужо…

С этим неопределенным восклицанием Кураноскэ выпустил плечо Ивасэ, неуверенно встал и, пошатываясь, изрек:

— Нынче вечером! Ага! Нынче вечером!.. П-прошу прощенья и откланиваюсь…

Распрощавшись таким образом с опешившим от неожиданности лазутчиком, Кураноскэ раздвинул сёдзи и шагнул в коридор. Одна из девочек вышла его проводить.

Судя по всему, командор собрался по нужде. Ивасэ провожал Кураноскэ взглядом и видел, как тот неуверенно ступает по галерее, опираясь на руку девочки, а когда отвел глаза, встретился взором с Аидзавой.

Кураноскэ вышел из сада за ворота и принялся звать уличных носильщиков с паланкином. Усевшись в паланкин, девочке он наказал больше в ту комнату не возвращаться, а если потом будут спрашивать, то сказать, что, мол, отправился в Симабару.[142] Девочка покорно кивала, стоя со сложенными перед грудью руками, спрятанными в длинные рукава кимоно. Когда паланкин тронулся, Кураноскэ, оглянувшись, видел, что она все стоит в кругу света от уличного фонаря, подвешенного к стрехе. Тоскливое чувство вдруг заполонило душу, и он подумал, что надо, заглянув по дороге к Дзюнаю Онодэре, без промедления отправляться в Эдо, куда путь лежит через пятьдесят три почтовые станции тракта Токайдо.[143]

— Что-то пить хочется, — сказал он носильщикам, — остановитесь-ка у какого-нибудь колодца.

Молодой человек, громко хлопнув калиткой, вбежал во двор жилого дома, расположенного в глубине квартала на Пятой линии.[144] Это был Хаято Хотта.

— А, вернулся! — приветствовал его голос из-за бумажной перегородки, который явно принадлежал Пауку Дзиндзюро.

— Начальник! — раздвигая фусума, откликнулся Хаято с радостным оживлением, будто бы собирался поделиться важным открытием. — А наш Оиси-то отправляется в Эдо!

— Да ну?! — явно удивился Дзиндзюро и сел на постели. — Как это вы проведали, сударь?

— Да вот к тому их самурайскому старшине, за которым я приглядывал, собрались человек пять гостей, все из самураев. Я решил, что это неспроста, а тут и сам Оиси в паланкине пожаловал. Смотрю — в прихожей новые шляпы и новые соломенные сандалии лежат. Не успел я оглянуться, как они все впятером собрали пожитки, вышли из дома и отправились в путь.

— Вот как?

Лицо Дзиндзюро приобретало все более озабоченное выражение. — Неужели они?.. Да нет, не может быть, чтобы они прямо сейчас на дело собрались…

— Отчего же, вполне возможно, что и так…

— Ну-ну… — хмыкнул Дзиндзюро, опуская скрещенные на груди руки. — Во всяком случае, оставлять это без внимания нельзя. Вот что, сударь, надо и нам без промедления трогаться в путь. Так мы, пожалуй, без особой спешки нагоним его где-нибудь неподалеку от Сэта.

Тотчас же оба вытащили пожитки из шкафа и принялись собираться в дорогу. Подвязывая шнурками обмотки, Дзиндзюро поднял голову, посмотрел наверх и позвал:

— Эй, господин Кин!

Вместо ответа со второго этажа донесся громкий храп.

— И здоров же спать! Пожалуй, Кинсукэ лучше оставить здесь.

— Да, пусть тут приберется после нас. С собой его брать смысла нет — вряд ли нам такой попутчик пригодится.

— Это верно, — заметил Хаято, оправляя воротник кимоно, — да мы, наверное, скоро вернемся. А если нет, пошлем за ним гонца. Пока что пусть тут без нас развлекается.

Наскоро набросав письмецо Кинсукэ с объяснением, они, не медля ни минуты, выбежали из дома и припустились трусцой по дороге в сгущающемся сумраке.

Миновав Кэагэ, неподалеку от подъема Хинаока они увидели впереди довольно большую группу путников. Сердце у Хаято забилось быстрее.

— Похоже, это они и есть!

— А что, сударь, — спросил Паук, — кто-нибудь из них знает вас в лицо?

— Да нет… Если бы не этот тип, что прикидывается нищим, беспокоиться было бы не о чем…

— Пожалуй, — кивнул Дзиндзюро.

Как на грех, ночь была лунная.

— Вот что, — продолжал разбойник, — надо бы нам их где-то обогнать и первыми добраться до Эдо, всех предупредить. Небось, те молодчики, что подосланы Янагисавой, еще ничего не знают?..

— Если бы знали, наверное, сейчас тоже были бы в пути, как и мы. Может быть, они где-то тут, неподалеку…

— Если только этот Нищий с ними уже не разделался. Работают они больно бестолково. Будь ты хоть трижды лазутчик, если хочешь подобраться к противнику вплотную, нужно превратиться в привидение — чтобы тебя не видно было и не слышно, а они…

Стараясь не отстать от Кураноскэ и его спутников, Паук, быстро шагая по дороге, на ходу авторитетно и уверенно излагал свою теорию. Хаято же, не теряя бдительности, то и дело оглядывался назад.

Дорога теперь пролегала под сенью пышных криптомерий.

— Нету? Куда же он подевался?!

Это Ивасэ отправился на разведку вскоре после того, как Кураноскэ с ним распрощался. Он полагал, что командор, возможно, просто свалился спьяну где-нибудь в соседней комнате, да так и остался лежать, но в номерах наверху никого не оказалось.

Ивасэ понял, что дал маху, забеспокоился и велел разыскать девочку, которая провожала Кураноскэ. Девочка сказала, что его милость нанял паланкин и отправился в Симабару. Мысленно ругнув командора за этот переполох, Ивасэ все же немного успокоился. Ему было известно, что среди пьянчуг бывают такие, которые завалятся в одно место и там сидят до конца, а бывают и такие, которым непременно надо кочевать из одного заведения в другое. Ему и в голову не приходило, что Кураноскэ собирался срочно отправиться в Эдо.

— Пойдем и мы, пожалуй! — предложил он, и незадачливые шпионы, наняв паланкины, покинули суету веселого дома.

— Ну что, в это самое заведение, в Масую, что ли? — окликнул из заднего паланкина Аидзава.

— Да нет, — возразил Ивасэ. — Нет, едва ли у нас что получится. Я и так сегодня с расспросами перебрал маленько.

На том оба умолкли и, легонько покачиваясь в паланкинах, направились в сторону дома.

Что все-таки хотел сказать Кураноскэ этим своим «Ну, ясное дело!»? В затуманенной хмелем голове Ивасэ неотвязно вертелись слова командора, которые он пытался истолковать то так, то сяк. Все-таки похоже, что они решили мстить… То есть «ясное дело» в том смысле, что само собой разумеется… Только как-то больно уж неопределенно звучит… Вроде бы как от выпитого бдительность у него ослабела… Бросил-то как бы невзначай, да только Ивасэ заметил, какое в тот момент у командора было выражение на лице, словно тень набежала, поднявшись откуда-то из глубины души… Хотя, конечно, может, он только хотел, чтобы к нему не приставали с вопросами… Может, и впрямь, никакого тут скрытого смысла и нет — ляпнул просто так, чтобы отстали от него… Во всяком случае их-то Кураноскэ как будто бы ни в чем не подозревает.

Как нашептывал вакасю из Масуи, вроде замышляют месть не двое-трое — заговорщиков должно быть куда больше, так что, если бы они собрались нанести удар, то уж, наверное, прихватили бы побольше народу. Наверное, тогда их с Аидзавой тоже должны были бы предупредить — ведь, можно сказать, свои. Уж кто-нибудь да проговорился бы, что Кураноскэ Оиси, командор дружины клана Ако, собрался мстить заклятому врагу. Где-нибудь в разговоре это обязательно выплыло бы.

Погрузившись в раздумья, Ивасэ незаметно задремал.

На следующий вечер послали человека в Масую разузнать что к чему, но он вернулся с известием, что Кураноскэ со вчерашнего дня не показывался. Тут Ивасэ с Аидзавой встревожились не на шутку. Они отправились на разведку в Ямасину, но там никого не застали. В Сумидзомэ тоже, конечно, никого не оказалось.

— Черт его знает, может, он и впрямь в Эдо подался?.. — предположил Ивасэ сначала вроде бы не совсем всерьез, а потом постепенно пришел к мысли, что так оно и есть.

— Ну, если уж он убыл в Эдо, то по крайней мере должен был об этом сообщить в управу в Фусими. Пойду-ка проведаю, — предложил Аидзава.

— Да уж, брат, сходи пожалуйста, спроси. Ежели он и впрямь сбежал, считай, что мы с тобой шибко опростоволосились, — согласился Ивасэ.

Аидзава уже собрался было выбежать из дому, как вдруг на пороге появился вакасю Кюбэй из Масуи.

— В странном месте, похоже, обретается его милость Оиси, — сказал он, повергнув тем самым друзей в недоумение.

Еще немного, и они бы разминулись: стоило Кюбэю на минуту задержаться, и Аидзава помчался бы в Фусими, а там узнал бы, что Кураноскэ, покинув управу, направился в Эдо. Таким образом лазутчики действительно могли все легко разведать, но злая судьба им помешала.

— И что же это за странное место? — поинтересовался Аидзава, который вернулся в комнату вместе с гостем.

— Да уж такое место… Даже не знаю, как и сказать. Одно слово — странное… — ответствовал Кюбэй, повертев рукой у виска. — Я-то сам там не бывал, но рассказывают про него такое!..

— Это что же, в веселом квартале небось?

— Да, такой тайный притон с девицами. С виду вроде обычный дом, а внутри… Там, говорят, девицы все не простые, а особо любострастные, с большими причудами и выдумками, причем туда и охочие до постельных утех придворные дамы, и замужние жены приходят развлечься!

— Значит, Оиси подался в такой вертеп?

— Говорят, что так, но наверняка утверждать не буду. Правда, он в последнее время все толковал о том, что, мол, обычные забавы ему приелись — ни интереса, мол в них нет, ни веселья. Ежели это принять во внимание… Слухи-то давно уж ходят про это заведение — вот я и решил вам сказать на всякий случай…

— И где же оно находится?

— Могу показать, если хотите.

Ивасэ, колеблясь принять решение, взглянул на Аидзаву и ухмыльнулся:

— Ну, что скажешь?

— Что ж, пойдем посмотрим. По-моему очень любопытное предложение! — с воодушевлением согласился Аидзава.

Ивасэ криво усмехнулся, давая понять, что ничего иного от Аидзавы и не ожидал, но вскоре лицо его приняло привычное суровое и неласковое выражение.

— Однако же командору едва ли понравится, если он обнаружит, что мы шли за ним следом…

— Да нет, если к нему не пристраиваться, а заявиться самим по себе, то ничего особенного. Подумаешь! Ну, застукали его тут — что уж тут такого?! Если в эдаком заведении с кем и встретишься, небось на том все разговоры и кончатся, никто болтать лишнего не будет, разве не так?

— Может и так, да что-то не очень меня туда тянет, — заметил Ивасэ, снова погрузившись в задумчивость.

— Да брось ты! Расслабься! Так-то небось лучше будет! Все равно ведь кого-нибудь придется туда послать на поиски…

— Кого например?

— Ну, например, Кюбэя. Пойдешь?

— Нет, что-то неохота мне, — уклонился Кюбэй.

— Ну что ж! Может, и правда! Деньги ведь на то нам и даны — отчего не повеселиться?! Коли есть охота у человека, то ему никакие запреты нипочем! — рассмеялся Аидзава, принимая назначение.

На том они и успокоились.

Кюбэй, описав расположение пресловутого дома терпимости, удалился. Улица была занята тусклым сияньем осеннего заката. Пройдя чуть вперед по оживленному кварталу, он наткнулся на давешнего самурая в обличье Нищего, который стоял на перекрестке. Оба тотчас же свернули в боковую улочку и пошли задворками.

— Ну, как оно там? — ухмыляясь спросил самурай.

— Да я распорядился, чтобы им подставного показали.

— Подставного? — переспросил самурай, недоуменно сдвинув брови.

Ивасэ и Аидзава тем временем решили убедиться, что их подопечный действительно пребывает в том самом веселом доме. Заведение находилось в квартале Симодэра. Туда послали человека разузнать, что и как. Посланный всю ночь провел в пресловутом заведении, отрабатывая свои деньги, а когда вернулся, доложил, что осведомился у девиц и те подтвердили, что самурай Оиси в самом деле у них сейчас гуляет.

— Ты что же, даже в лицо его не видел? — спросил Ивасэ, который все еще не мог до конца успокоиться и продолжал сомневаться.

Посланный объяснил, что заведение так спланировано, чтобы посетители друг с другом не встречались и друг друга в лицо рассмотреть не могли. В каждую комнату отдельный вход из отдельного коридора, так что ничего не видать.

Аидзава возбужденно подтвердил, что для веселого дома такое вполне вероятно, а затем принялся выспрашивать у посланца обо всех запретных удовольствиях, которые тому довелось вкусить на дежурстве. Ивасэ поначалу хмуро сидел в стороне, но вскоре тоже увлекся темой и наперебой с Аидзавой стал уточнять подробности.

Так незаметно прошло два дня. Кураноскэ по-прежнему никто не видел ни в Сюмокумати, ни в Симабаре.

— Неужели он все еще в этом заведении торчит?

— Надо же! Вот так загул!

— А все-таки немного странно это, а?

— Надо бы самим сходить и удостовериться, — судили между собой незадачливые соглядатаи.

Аидзаве особенно не терпелось — он давно уже собирался подробно осмотреть заведение в Симодэре. В тот же день под вечер лазутчики, руководствуясь объяснениями давешнего посланца, отправились в Симодэру. Дом, который они искали, стоял на отшибе, в глубине темного и безлюдного проулка. Заведение размещалось в глубине обнесенного старой глинобитной оградой сада, под сенью ветвистых деревьев. По описанию все приметы сходились, но их все же одолевали сомнения и колебания: уж больно этот дом походил на богатую виллу.

— Ладно, чего там, зайдем. Если вдруг что не так… Ну, там будет видно!

С такими словами Аидзава храбро толкнул маленькую дверцу в боковой части плотно закрытых ворот, и они оказались в саду. По низу живой изгороди в темноте виднелись усыпанные цветами заросли хаги.[145]

Вход в дом, вероятно, был не здесь, а где-то в глубине галереи. Вокруг было так темно и пустынно, что Ивасэ малость оробел.

— Думаешь, ничего? — прошептал он.

— Ничего, ничего! — приободрил приятеля Аидзава.

— Что-то слишком уж тихо и нет никого. Вон, даже света нигде не видно.

Аидзава прошел в прихожую, отгороженную старыми, грязными сёдзи, и громко окликнул хозяев. Однако ответа не было. Ивасэ приметил в стороне деревянный гонг в форме рыбы и показал приятелю. Тот без лишних церемоний ударил в гонг колотушкой. Изнутри за сёдзи показался тусклый огонек, который стал постепенно приближаться. Перегородка раздвинулась. На пороге показалась довольно миловидная женщина с короткой прической, опустилась на колени и с вежливым поклоном подозрительно осведомилась:

— Вы кто такие будете?

Ивасэ с Аидзавой переглянулись. Аидзава, собравшись с духом, сказал, что место это им рекомендовал Дзихэй Мацуя с Пятой линии, назвав имя того посланца, что здесь побывал прошлой ночью. Должно быть, этого было достаточно — женщина убедилась, что перед ней не сыщики городской управы.

— Что ж, коли так, проходите, — пригласила она гостей с легким поклоном, поднимая повыше фонарь.

Аидзава удовлетворенно оглянулся на Ивасэ, словно говоря: «Ну вот, видишь?!»

Они долго шли по тесному извилистому коридору, пока не уперлись в ступеньки. Лестница тоже была такая узкая, что рукава касались стен. Наверху была низенькая раздвижная дверь, в которую войти можно было только согнувшись в три погибели. За ней была другая двойная дверь, через которую их провели в комнатушку не больше восьми татами. Единственное окошко в комнате было затянуто вощеной бумагой. Ощущение было такое, будто находишься в сундуке — настолько комната была изолирована от окружающего мира. В одной из стен виднелись сдвижные створки. Аидзава одобрительно кивнул — там, в шкафу, по его предположениям, должны были находиться матрасы и прочие спальные принадлежности. В незатейливой нише-токонома стояла корзинка с осенними травами, а на месте свитка висел просто какой-то раскатанный белый рулон.

Недоуменно озираясь по сторонам, Ивасэ заметил, что с внутренней стороны на створке раздвижной двери есть задвижка на скобах.

— Однако же тихо как, а?.. — сказал Аидзава, окидывая провожатую опытным взглядом завзятого любострастника.

Было что-то неприятное, отталкивающее в ее заостренных чертах, впалых щеках и длинной тонкой шее. Когда она улыбалась в разговоре, ее глаза прищуривались, тонкие губы растягивались в щелочку, придавая лицу странное похотливое выражение. Женщина была не первой молодости — лет двадцати трех или около того.

— Добро пожаловать! — произнесла хозяйка приветствие заученным любезным тоном, который сильно контрастировал с ее прежней неласковой манерой. Отворив дверь, она изнутри пригласила пройти в комнату и, к удивлению гостей, достав прямо из шкафа тлеющую жаровню-хибати, предложила им чаю.

Приятели поначалу не могли прийти в себя от изумления, когда из шкафа вслед за жаровней появилось еще вино и закуска, но потом догадались, что за створками «шкафа» есть еще одно помещение. Наконец оттуда появились две молоденькие девицы, и каждая подсела к одному из гостей.

— Как-то у вас тут тихо сегодня, а? Мы что же, единственные посетители? — поинтересовался Ивасэ.

— Нет, — отвечала хозяйка. — Просто у нас тут все комнаты так устроены, что ни разговоров, ни шума снаружи не слыхать.

— Да, похоже на то… А что, его милость Оиси все еще здесь?

— Здесь. Изволите с ним быть знакомы?

— Да так, приходилось раньше встречаться кое-где в увеселительных заведениях. Как встретимся, бывало, так вместе и гуляем. Он на это дело горазд!

— И где же вам доводилось гулять? — спросила хозяйка с некоторым сомнением. При этом в глазах ее, чуть покрасневших от выпитого сакэ, мелькнула лукавая улыбка.

— Ну, в Симабаре, в Сюмокутё… Да мало ли еще где! Можно сказать, нет такого веселого квартала в столице, куда бы мы не закатились.

— Вон оно что! А по тому гостю ведь и не скажешь — держится уж больно чинно…

Заявление было странное, так что Ивасэ вдруг заподозрил, уж не принимают ли здесь за Оиси кого другого. Решив все выяснить до конца, он осведомился:

— А вы уверены, что это он самый и никто иной? Тот Оиси, которого я знаю, застенчивостью уж точно не отличается!

— Да ладно тебе! Может он иногда застенчивым прикинуться, — вмешался Аидзава.

Между тем в соседнюю комнату кто-то еще зашел — послышалось шуршание отодвигаемой двери. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе у Ивасэ, защемило сердце. Он так и замер с чаркой у рта, уставившись горящим взором на дверь. Тем временем человек по ту сторону стенного шкафа явно собрался войти. Дверца слегка заскрипела — и стала отодвигаться. Только в этот миг до Ивасэ стал доходить смысл слов хозяйки. Отчего беспокойство его лишь усилилось.

— Кто еще там? — недоуменно пробормотал он себе под нос, а затем уже громко окликнул:

— Кто там?!

— Открывайте! — послышался ответ. — Это я, Оиси! Говорят, тут мои друзья пожаловали?

Пришелец назвался Оиси, однако голос-то доносился из-за закрытой двери, да и вообще на голос Кураноскэ был не похож. Тут и Аидзава ошеломленно признал то, о чем догадывался Ивасэ — в соседней комнате был кто-то другой.

В этот момент хозяйка отодвинула створку, и в дверях показался молодой ладный самурай.

Приятели переглянулись, потеряв на некоторое время дар речи, так что первым пришлось заговорить вновь вошедшему:

— Вот эти двое, что ли, обо мне говорили?

— Совершенно верно, — подтвердила хозяйка, которая уже уловила, что происходит нечто странное, и теперь только мерила всех троих оценивающим взглядом.

— Это ваш друг? — наконец промолвила она.

— Да нет, тот господин Оиси, о котором я спрашивал, совсем на этого не похож, — отвечал Ивасэ, опасливо поглядывая на незнакомца.

Самурай весело рассмеялся:

— Вы уж извините, милостивые государи! Мне сказали, что друзья обо мне спрашивали — вот и пришел сам, без предупреждения. Однако же ошибка вышла. Извините великодушно, что нагрянул так неожиданно, помешал вашему веселью. А зовут меня Рокубэй Оиси, и являюсь я, с вашего позволения, ронином.

Ивасэ и Аидзава, хотя и пришли в весьма скверное расположение духа, не могли не ответить на столь учтивое приветствие.

— Да что уж там, сударь! Это мы должны перед вами извиниться. Увы, с этим господином Оиси мы не знакомы — можно сказать, впервые видим…

— Так вы, стало быть, обознались? Ха-ха-ха-ха! — развеселился самурай, который уже был явно под хмельком. — И все же, господа, согласитесь, наверное, мы с вами не случайно встретились, какое-то тут было предопределение. Я, правда, не тот Оиси, которого вы имели в виду, но, если не возражаете, тоже могу составить вам компанию.

— Ладно, чего уж там, — обескураженно буркнул Ивасэ, которому хотелось только одного — убраться из этого заведения. Поскольку выяснилось, что Кураноскэ здесь и не ночевал, никакого резона долее здесь задерживаться у приятелей не было. Однако новоявленный Оиси не думал никуда двигаться, собираясь, судя по всему, продолжать попойку всей компанией на старом месте. Получалось как-то неладно. Ведь они же сами во всем были виноваты — вроде бы его и пригласили, согласились с ним пить, а теперь… Вот ведь незадача!

Только часа через два подгулявшая троица наконец вывалилась из сомнительного заведения. Ночь стояла ясная, и в свете луны темные силуэты гор, казалось, дремали вдали, накрывшись одеялом. Отбрасывая четкие тени, все трое молча шагали по улице.

Ивасэ и Аидзава были мрачны и унылы, зато их спутник пребывал в отличном расположении духа и, похоже, вовсе не обращал внимания на хандру, обуявшую собутыльников. Это обстоятельство еще более усугубило страдания несчастных шпионов Янагисавы. Они бы рады были поскорее распрощаться с весельчаком, но не тут-то было — отделаться от него было просто невозможно. Теперь Рокубэй требовал, чтобы они все вместе немедленно двинулись на поиски развлечений в квартал Гион.

Ивасэ сделал Аидзаве знак глазами: «Надо бежать!» Однако Рокубэй Оиси, хоть и казался вусмерть пьяным, должно быть, почуял подвох и был начеку, так что оторваться от него не удавалось. Наконец перед ними открылось залитое призрачным сияньем каменистое русло наполовину высохшей речки Камо. Лунные блики играли на воде.

Куда же все-таки подевался Кураноскэ?! Эта мысль, как заноза, не давала покоя Ивасэ. Если он их обвел вокруг пальца, а сам подался в Эдо, сие будет означать, что они сели в лужу, и шпионская их репутация загублена. Впору делать себе харакири, чтобы искупить вину. Даже вечный оптимист Аидзава не может этого не понимать.

— Нет, сударь, что ни говорите, а я должен откланяться! — заявил наконец Ивасэ и резко остановился с озабоченным выражением на лице.

— Что так вдруг? Нет, что-то вы не то надумали, — возразил Рокубэй, ухватив упрямца за рукав. — Ежели у вас какое дело, не лучше ли отложить его до утра? В кои-то веки такая ночка выдалась! Не стоит себе отказывать!

— Нет, я бы с вами тут и дальше гулял с превеликим удовольствием, да никак нельзя. Не по собственному, так сказать, нежеланию, а по долгу службы. Уж не обессудьте! Зато вот товарищ мой с вами остается.

— Ну, это глупости! Если даже одного из друзей недостает, все равно компания уже разбита. Какие бы там ни были у вас важные дела, ведь могли же вы их отложить, когда отправились в то самое заведение, а?! Значит, не такие уж они важные, что не могут подождать до утра! Нет уж, пошли все вместе!

— Да не могу я сегодня…

— Нет, так не годится! Я все не могу нарадоваться, как счастливый случай нас свел! Ну что вы, право, такое отличное настроение хотите испортить?! Да ладно, идем! Выпьем еще — и все дела забудутся. Пошли, пошли! — твердил Рокубэй, не отпуская рукав.

Ивасэ в конце концов не выдержал и взорвался:

— Да бросьте вы! Сказал же — не пойду! Делайте что хотите, а я ухожу!

— Ого? Интересно! Значит, делать, что хочу? А может, я хочу вас не отпускать?! Не могу я без такого вот веселого напарника гулять — и все тут!

Ивасэ промолчал, всем своим видом показывая, что с него довольно, и резко рванул рукав кимоно.

— Виноват! — бросил он на прощанье и зашагал прочь.

Аидзава, несколько ошарашенный такой грубостью, поспешил за ним, прикидывая про себя, что, если только Рокубэй попробует снова их остановить, дело может кончиться ссорой. Однако, вопреки ожиданиям, докучливый спутник не стал их преследовать. Может быть, он был слишком шокирован резкой отповедью и просто не знал, как себя после этого вести? Отойдя на некоторое расстояние, Аидзава оглянулся. Лица Рокубэя Оиси было уже не разглядеть, но он по-прежнему стоял посреди каменистого русла Камо, залитый лунным светом. Аидзава увидел, как к одинокой фигуре подошла бродячая собака.

— Странный тип, — сказал он, нагоняя ушедшего вперед Ивасэ.

Путь самурая

— Все-таки идет он сюда, значит?! — воскликнул Хёбу Тисака выслушав рассказ Хаято, примчавшегося сломя голову из старой столицы. При этом своими глазами навыкате, в которых горело пламя, он так и сверлил собеседника. Лицо Хёбу напомнило Хаято старую маску, которую ему как-то довелось видеть в Киото в одной лавке бутафорских принадлежностей, притулившейся в глухом переулке. То было поистине удивительное произведение искусства: лицо, на первый взгляд, было незамысловатое, все очерченное жесткими линиями, но, если присмотреться, в нем читалась безграничная скрытая энергия, которая не могла не впечатлять.

Вот и сейчас каменное выражение постепенно сошло с лица Хёбу, жесткие линии смягчились, только глаза еще некоторое время горели странным блеском, так что казалось, будто во время разговора он все что-то высматривает вдали.

Расспрашивал Хёбу обо всем подробно, задавая один за другим короткие вопросы: когда отправился из Киото? В каком месте обогнал Оиси? Сколько человек с ним было? Похоже ли было, что они торопятся?

Хаято рассказал все, что требовалось.

— Значит, если ничего по дороге не случится, в Эдо они должны прибыть послезавтра к вечеру, так? Сегодня заночуют в Одаваре, завтра в Канагаве… Да, послезавтра к вечеру. Верно?

— Будем считать, что так.

— Ну-ну! — кивнул Хёбу и ухмыльнулся, — Стало быть, послезавтра я смогу сам впервые лицезреть его милость Кураноскэ Оиси!

Однако Хаято все еще не мог взять в толк:

— Для чего же все-таки Оиси прибывает в Эдо?

— Ну, это уж не нам знать! — добродушно усмехнулся Хёбу. — Мне он не докладывал.

— Но если верить слухам…

— Насчет того, что они именно сейчас решили нанести удар и отомстить? Нет, не думаю, что Оиси явился с этой целью. Правда, его визит, возможно, имеет отношение к планам мести. Так что терять бдительность не следует. Кроме того, пока молва сама собой не разнесется, болтать об этом лишнее не стоит. Когда уж будем знать наверняка… А пока лучше ни о чем таком не распространяться.

— Слушаюсь, ваша милость.

— Ладно, ладно, потрудился ты на совесть. Можешь теперь спокойно отдыхать.

Отпустив Хаято, Хёбу немедленно кликнул адъютанта и велел пригласить для разговора Хэйсити Кобаяси. Сам он тем временем погрузился в раздумья, грея одну руку над угольками жаровни. Когда становилось слишком горячо, просто переворачивал кисть ладонью вверх, даже бровью не поводя при этом. Осеннее солнце бросало багряный отблеск на вощеную бумагу окна. Комната была объята безмолвием.

— Небось не провороним! — вновь и вновь повторял про себя Хёбу.

Как ни верти, а шила в мешке не утаишь — скоро молва о том, что Кураноскэ Оиси пожаловал в Эдо, разнесется по городу, подогреет любопытство толпы, и тогда повсюду еще больше будут толковать о том, что ронины из Ако готовы вот-вот нанести удар. Может, это и неплохо… Не только Кира, но и многие вплоть до самого сёгуна окажутся вовлеченными в этот вихрь слухов. Вот ведь что было скверно!.. Хотя для его светлости Киры и было, видимо, весьма полезно осуществить без помех свой план, сдав властям старую усадьбу в пределах замковых укреплений в обмен на новую, однако действия, предпринятые в этом направлении нынешней осенью его высочеством сёгуном, были для Киры чрезвычайно неблагоприятны. Дело в том, что пожалованная его высочеством новая усадьба — бывшее подворье Нобориноскэ Мацудайры — находилась в районе Хондзё, в квартале Мацудзака. Поговаривали, что выбор пал на эту усадьбу — из всех имевшихся в распоряжении властей — не случайно, а был подсказан фракцией поднимающих головы противников Янагисавы, стремившихся ограничить произвол всесильного фаворита. Передавали даже, что сам сёгун при этом сказал: «Там им легче будет разделаться с Кодзукэноскэ!» После такого Кира, естественно, пуще прежнего ударился в панику.

Конечно, сейчас, при вести о появлении в Эдо бывшего командора Ако, можно было счесть, что тревожные слухи о готовящейся мести подтверждаются. Хорошо было бы справиться с этой проблемой своими силами, сохранив все в тайне и не давая новой пищи для слухов. Оно бы хорошо, да вряд ли осуществимо… Чем дольше Хёбу раздумывал, тем тяжелее становилось у него на душе.

Как на грех, Хэйсити Кобаяси был в отлучке, припозднился и явился по вызову только когда уже совсем стемнело. Хёбу как раз ужинал и попросил его обождать. Из угощения в комнате стояла только одинокая тарелка с ломтиками вяленой морской щуки, но лучшие куски уже достались черной кошке, усевшейся по другую сторону столика. Хозяин сам брал палочками ломти рыбы и подкладывал кошке прямо под нос. Плеснув на только что сваренный рис дешевого чаю, он наскоро опорожнил чашку и на том завершил трапезу.

— Ну, не обессудь, что пришлось подождать, — обратился он к Хэйсити.

— Что-нибудь срочное? — осведомился тот.

Хозяин помолчал, как бы обдумывая, с чего начать, и поигрывая при этом чубуком.

— Как там твои молодцы? — наконец спросил он. — Годятся на что-нибудь?

Речь шла об отряде недавно принятых на службу головорезов, которые поселились при усадьбе в бараке и теперь каждый день с утра до вечера упражнялись в воинских искусствах.

— Да как сказать… — Хэйсити мысленно что-то подсчитал и заключил: — таких, что выше среднего уровня, наберется только человек десять. Этих можно посылать на любое дело — не подведут.

— Значит, десять… — кивнул Хёбу. — Тут слабаки не подходят, нужен народ бывалый, закаленный и верный. Чтобы приказ выполняли не обсуждая. Такие, чтобы, если посылают на смерть, не спрашивали, зачем, а шли без разговоров и отдавали жизнь. Конечно, от новичков, только что нанятых, требовать это нелегко… Ты как полагаешь?

Хэйсити подтвердил, что разделяет эти опасения, на что хозяин мысленно усмехнулся. Он был, как всегда, непоколебимо уверен, что никто, кроме него, не может лучше разбираться в деле а тем более принимать решения, и потому спрашивал собеседника только для проформы. Впрочем, Хэйсити был всем хорош, не придерешься. Хёбу понимал: то, чего он сейчас требует, может выполнить только самурай такого склада, как Хэйсити, что ради сюзерена не рассуждая пойдет буквально в огонь и в воду.

— Вот что, Кобаяси, — внушительно и сурово начал Хёбу, — вполне может статься, что ронины из Ако собираются штурмовать усадьбу Киры в Мацудзаке. Я хочу это дело поручить тебе. Прошу тебя отправиться туда и в случае чего принять необходимые меры. Я тут кое-кого из наших подобрал тебе в помощь, а кого брать из этих новых молодцов, ты уж сам решай. Боюсь, вся эта возня может привлечь излишнее внимание, так что ты уж бери не слишком много людей. Так оно, правда, может быть, еще сложнее будет, да уж порадейте, чтобы господин наш мог выполнить свой сыновний долг. Не подкачай там!

— Само собой, не беспокойтесь! Для меня такое доверие клана — великая честь.

Довольный Хёбу прояснившимся взором смотрел на сияющее лицо Кобаяси, ощущая, как поднимается в глубине души теплое чувство к этому бескорыстному воину, и молчал, не находя нужных слов.

— Когда нужно выступать? — почтительно осведомился Хэйсити.

— Завтра. Хочу сам сказать нашим людям несколько слов, а потом можете сразу туда отправляться. Я прикажу все там подготовить. Ваша задача — только выдвинуться туда и заступить на стражу. На сегодня, пожалуй, все.

После того как Хэйсити удалился — так же молча, как и пришел, — Хёбу, оставшись в одиночестве, еще долго слушал долетавшую откуда-то из ночной мглы песню сверчка, борясь с подспудным чувством, которое уже давно одолевало его.

Да, конечно, помочь господину выполнить его сыновний долг… Но и только! Ну что за дело Кобаяси и его людям до Киры? Даже если не принимать во внимание дурную молву, окружавшую это имя, чего ради человек, который ему, Хёбу, близок, должен рисковать жизнью, защищая бывшего церемониймейстера? Впрочем, нет, не так… И думать так вообще нехорошо… Разумеется, таковы обычаи. Возможно, именно благодаря тому что у рода Уэсуги есть вассалы, которые готовы лишь на этом основании бестрепетно принять смерть, сам род пребудет вовеки. На подобных искупительных жертвах и зиждется исконный порядок, принятый в обществе среди самураев.

Следующей ночью сторожевой отряд, соблюдая секретность, занял позиции в квартале Хондзё, в усадьбе Кодзукэноскэ Киры. А наутро после того Хёбу Тисака, нахлобучив большущую соломенную шляпу, закрывавшую лицо, налегке отправился куда-то со своего подворья. Он шел посмотреть на своего противника Кураноскэ Оиси, который как раз в это время должен был вступить в пределы Эдо.

По дороге Хёбу зашел в храм Сэнгаку-дзи поклониться могиле князя Асано, именующегося посмертно Опочивший в Обители Хладного Сияния. Его не покидали мысли о злосчастной судьбе упокоившегося здесь мужа, чья краткая жизнь прервалась столь внезапно. У надгробья лежали свежие цветы. Курительные благовонные свечи, правда, уже выгорели, но на камне виднелся еще недавно опавший с них пепел. Должно быть, бывшие вассалы князя, остававшиеся в Эдо, ухаживали за могилой. Хёбу тоже попросил служку сходить за букетом хризантем и положил цветы на камень. Потом поставил от себя курительную свечку и двинулся дальше в путь.

На осеннем кладбище солнце пробивалось сквозь листву редких деревьев. Было светло и тихо. Над костром, в котором тлели палые листья, вился дымок, расползаясь по округе и низко нависая над землей, словно клубы испарений.

От храма Хёбу направился вдоль моря, в сторону постоялых дворов на Синагаве. Он был уверен, что путники, идущие по Токайдоскому тракту, это место миновать не могут, однако трудно было сказать, когда именно они там появятся. Хёбу не имел намерения при встрече вступать с Кураноскэ в беседу — ему просто хотелось рассмотреть хорошенько его лицо. И не то чтобы ему было смертельно необходимо увидеть сейчас этого человека, но надо же было хоть раз взглянуть на противника, с которым раньше никогда не доводилось встречаться. Сим скромным желанием он и руководствовался.

Вскоре Хёбу снова вышел на большую дорогу. Добравшись до Таканавы, он завернул в чайную в квартале Окидо и устроился выкурить трубочку на веранде. Вокруг сновало множество людей. Одни уходили отсюда в дальний путь, другие приходили, третьи кого-то встречали или провожали. Среди прочей публики внимание Хёбу привлекли два молодых самурая в дорожных шароварах. Эти двое, судя по всему, кого-то ждали. Они явно сидели здесь уже давно, опорожняя чарку за чаркой и внимательно вглядываясь в путников, что шли со стороны Яцуямы. Хёбу предположил, что молодцы, должно быть, ронины из Ако, и поджидают они здесь не кого иного, как своего командора Кураноскэ.

Придя к такому выводу, он принялся наблюдать за парочкой, чтобы проверить, насколько верно первое впечатление, и вот, когда один из самураев повел рукой, Хёбу показалось, что на вороте накидки-хаори у того явственно мелькнул герб рода Асано — два скрещенных соколиных пера. Тут в чайную вошел Хаято Хотта, которого он же сам сюда и послал.

— Что, те двое, небось, пришли встречать милых дружков? — шепнул Хёбу.

Взглянув вполоборота на самураев, Хаято изменился в лице и сказал:

— Совершенно верно изволили заметить. Того, что слева, зовут Тадасити Такэбаяси.

— Ага, видно, вот-вот пожалуют! А к этим, похоже, Оиси со вчерашнего постоялого двора послал скорохода[146] сообщить о своем прибытии, — заключил Хёбу, и в тоне его чувствовалось напряжение. — Ты, кстати, откуда знаешь этого Такэбаяси? Он тебя, случаем, не опознает?

— Вряд ли. Я ведь сейчас одет совсем по-другому, да он, поди, меня и не помнит. Мы всего один раз встречались, — ответил Хаято, на всякий случай повернувшись к Тадасити спиной, чтобы лица не было видно.

Спустя некоторое время к двоим ронинам подошло еще несколько приятелей, так что всего набралось больше десяти человек. Они то и дело подливали друг другу сакэ из бутылок, так что вскоре на веранде чайного дома стало не в меру шумно и оживленно.

Хёбу, по-прежнему невозмутимо попыхивая трубочкой, тихонько пробормотал себе под нос:

— Однако, буйно гуляют…

Вскоре к со стороны Яцуямы показалось вдалеке несколько путников — с полдюжины самураев, не более. Группа быстро приближалась. Сидевшие в ожидании самураи вскочили и двинулись навстречу. Еще до того, как Хаято прошептал ему на ухо: «Второй отсюда Оиси», Хёбу и сам признал командора в невысоком плотном самурае, шагавшем с беззаботным видом. Пока Кураноскэ обменивался приветствиями с высыпавшими навстречу ронинами, Хёбу молча наблюдал эту сцену из-под широких полей шляпы, и в глазах его горел огонек.

Сидевшему рядом Хаято страшно хотелось узнать, что чувствует сейчас его начальник, но лицо Хёбу оставалось по-прежнему озабоченным и непроницаемым, так что по нему совершенно невозможно было понять, какие же чувства в действительности испытывает этот человек.

Кураноскэ объявился в Эдо вполне легально, не скрываясь. Очень скоро все в городе только и толковали о его приходе. Впечатление было такое, будто долгожданный прославленный актер наконец-то вступил на «цветочную дорожку»,[147] направляясь к сцене, и собираясь сыграть свою заглавную роль в грядущем драматическом развитии событий.

Случилось то, чего Хёбу и опасался. Получив приказание от Цунанори срочно прибыть с докладом, он мрачно констатировал про себя: «Вот оно…»

Цунанори был нездоров и по причине простуды уже дней пять не поднимался с постели, однако, когда Хёбу пришел по вызову, сразу же приказал провести гостя во внутренние покои, а остальным велел освободить помещение.

— Известно ли тебе, Хёбу, что эти ронины из Ако прибыли в Эдо? — спросил Цунанори.

— Известно, ваша светлость. Сам Кураноскэ Оиси и с ним еще пятеро, — четко ответил Хёбу.

Цунанори, помолчав некоторое время с удрученным выражением лица, наконец произнес:

— Еще раз тебе напоминаю: глаз с них не спускай, ты понял?..

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость, — отвечал Хёбу. — Хэйсити Кобаяси уже отправился в Мацудзаку во главе отряда из четырнадцати человек.

— Всего четырнадцать человек? Не маловато ли будет?

— Во-первых, ваша светлость, я думаю, что, вопреки паническим слухам, ничего страшного в ближайшее время не произойдет. Однако, даже если, паче чаяния, и произойдет, четырнадцати человек хватит — люди там все надежные, на них можно положиться.

— Но ведь мы не знаем, какими силами ронины могут нанести удар, так? Ведь у Асано вассалов было не сто и не двести, а куда больше.

— Да нет, ваша светлость, осмелюсь заметить, что в таком деле большому отряду трудно будет развернуться. В наше мирное время, когда в Поднебесной царит Великий мир на основе высочайшей справедливости, сколотить какую-то группировку, которая бы устроила кутерьму прямо, можно сказать, под носом у его высочества, это уж предприятие просто-таки немыслимое, и никто им такого не позволит. Если даже у Оиси и есть какие-то неблаговидные намерения, маловероятно, чтобы человек, слывущий повсюду умником, допустил явную глупость.

— Может, оно и так, — согласился Цунанори, но угрюмое выражение по-прежнему не сходило у него с лица.

— Насчет мира в Поднебесной, может, оно и так, но немало есть вельмож, что, ненавидя отца, втайне покровительствуют Кураноскэ и его ронинам. Понятно и почему его светлость Янагисава, не вняв моим просьбам, так повел себя, когда дело дошло до смены отцовской усадьбы… При таком положении вещей у отца союзников не остается. Только на меня он и может положиться. Ты, Хёбу, об этом не забывай!

— Напрасно изволите напоминать, ваша светлость.

— Я, хоть и принадлежу теперь к роду Уэсуги, но не могу закрыть глаза на то ужасное состояние, в котором пребывает мой родной отец. Я ведь его родное дитя, плоть от плоти и кровь от крови. Хёбу… Я думаю пригласить его перебраться сюда, в нашу усадьбу. Так будет лучше всего. И отцу спокойней, да и мне тоже. Мне кажется, это будет правильное решение… Давай-ка, займись этим.

Хёбу, которого тронула неподдельная боль, сквозившая в словах господина, некоторое время хранил молчание. Его сухощавое лицо слегка покраснело от прилива крови, когда он решительно, будто отрезав, заявил:

— Этого… этого не будет!

— Не будет?!

— Не будет! — внушительно и веско промолвил Хёбу.

— Почему? Почему не будет?! Но послушай, Хёбу, ты ведь мне служишь и должен соблюдать хотя бы долг вассальной верности… Как же ты можешь говорить, что этого не будет?!

Цунанори в раздражении приподнялся, сжимая на коленях кулаки.

Так они сидели напротив друг друга посреди разлившегося в комнате зловещего безмолвия — смертельно бледный Цунанори с мечущим молнии взором и Хёбу, неподвижно застывший с низко склоненной головой, словно скованное холодом оголенное дерево в зимний день. В гнетущей тишине слышалось только резкое прерывистое дыхание Цунанори.

Наконец Хёбу поднял голову:

— Ваша светлость! Этого не будет, потому что так надо — во имя клана Уэсуги, которому я верно служил столько лет.

Лицо старого самурая при этом выражало непоколебимую решимость.

Цунанори сердцем понял скрытый смысл слов Хёбу Тисаки, посмевшего противопоставить долгу верности по отношению к нему, своему господину, долг верности по отношению к клану, «которому он верно служил столько лет». Хёбу считает, что его служение не ограничивается верностью непосредственному сюзерену. Он видит свой долг в служении нескольким поколениям рода Уэсуги со всей его историей, со всей его славой. Если сформулировать яснее, он служит дому Уэсуги, а не лично ему, Цунанори.

В какое-то мгновение гневная гримаса на лице Цунанори вдруг смягчилась и постепенно сошла на нет. Стараясь скрыть смятение, он нарочито грубо бросил:

— Уходи! — и отвернулся.

Хёбу поднялся не сразу. Выдержав паузу, он сказал:

— Люди у Кобаяси все отборные, один к одному. На них можно положиться.

С этими словами он наконец встал и тихо вышел. По ту сторону раздвижной двери Матадзиро Иробэ Ясунага, еще один старший самурай клана Уэсуги в том же ранге, что и Хёбу, поднял на него глаза, в которых читалось взволнованное ожидание, — и все понял. Встретившись с затуманенным слезами взором Хёбу, который молча шагал прочь по коридору, Матадзиро испугался, уж не собирается ли тот сделать харакири, и сам, вскочив с циновки, пошел следом.

Цунанори меж тем снова вытянулся на своем ложе и уставился в потолок, стараясь справиться с внезапно нахлынувшей болью и горечью. Сейчас, когда ожесточение его улеглось, он мысленно вновь повторял слово за словом все сказанное Хёбу, и эти слова истины, как тяжкие камни, ложились на сердце. Конечно, Хёбу прав. Как приемный сын, взращенный родом Уэсуги, он должен в первую очередь радеть о делах дома Уэсуги и не давать воли личным своим чувствам. Но что такое «дом Уэсуги»? Что есть «род», который требует принести в жертву кровные узы и сыновнюю любовь? Цунанори разумом понимал правоту слов Хёбу, но при этом душу его раздирали сомнения.

Однако когда вернувшийся Матадзиро заглянул в спальню, Цунанори только коротко буркнул:

— Пригляди там за Хёбу — не ровен час…

Обрадованный Матадзиро отправился к своему подопечному, не став, впрочем, посвящать того в последнее распоряжение господина, и высказал свое мнение: не проще ли всего, дабы искоренить одним ударом источник зла, организовать убийство Кураноскэ Оиси? Однако Хёбу, покачав головой, решительно отверг эту идею:

— Так только хуже — получится, что мы сами затеваем ссору. В результате они еще более сплотятся для мести. Не знаю, может быть, сам Оиси только чего-нибудь такого и ждет… Уж больно долго он выжидает и готовится… Н-да, с таким противником никогда не угадаешь, что у него на уме — вредная натура! Пока что, полагаю, нам ничего больше не остается, как наблюдать за ними со стороны, — заключил Хёбу, и лицо его приняло всегдашнее озабоченное выражение.

Кагэю Ивасэ и Синноскэ Аидзава ночами почти не спали, чтобы поскорее поспеть в Эдо, но добрались туда только спустя три дня после того, как Кураноскэ, с почетом принятый товарищами по оружию, вступил в пределы Восточной столицы. В управе Фусими незадачливые шпионы узнали, что их подопечный давно уже в пути и, придя в еще большее смятение, стремглав припустились следом. Более всего они опасались, как бы ронины из Ако прямо сейчас, с ходу, не привели в исполнение свой план мести. Но даже если этого еще и не произошло, все равно их шпионская репутация была загублена — ведь они умудрились проворонить Кураноскэ! Оставалось только ждать заслуженной кары, как бы сурова она ни была.

По дороге только о том и толковали. Чем больше сокращалось расстояние до Эдо, тем внимательнее они прислушивались к болтовне путников, которые шли навстречу. Хотя слухов о свершившейся мести пока не было, тревога не покидала их до самого Эдо. Нетерпеливый и нервный Аидзава вообще впал в бурное отчаяние, еще более озадачив своего спутника.

— Ну, что мы скажем начальству?! Как покажемся ему на глаза?!

— Гм, я так кумекаю… Надо доложить, что, де, по нашим сведениям, непохоже, чтобы они собирались сейчас нанести удар. Ежели это умело подать… Что скажешь?

— Да так ли оно на самом деле?

— Рассуждая здраво… Если бы Кураноскэ и впрямь планировал нанести удар сейчас, зачем было с такой помпой появляться в городе? Как он от нас ускользнул, так мог бы ускользнуть и от стражников в управе Фусими, выбраться из Киото тайком. Раз он этого не сделал, едва ли он сейчас замышляет что-то серьезное.

— Пожалуй, что верно. Давай так доложим — может, и обойдется.

— Если ничего не случится, то надо потихоньку все замять. В конце концов непосредственного отношения к дому Янагисава это дело не имеет. Надеюсь, наказание нам выйдет не слишком суровое, так что вообще лучше не суетиться. А докладывать, уж позволь, буду я. Однако же притом скверно получается, что мы даже не знаем, где наш Оиси остановился. Как придем в Эдо, надо будет сразу это выяснить.

Установить, где поселился Кураноскэ, оказалось нетрудно — в доме артельного старосты поденщиков Тадатаю Маэкавы, что в Сибе, в квартале Мацумото округа Мита. Сам Тадатаю много лет выполнял различные работы для дома Асано, отчего Кураноскэ, памятуя верную службу, и решил у него остановиться. Там командор и принимал своих бывших дружинников, приходивших его навестить. Был он, по обыкновению, настроен миролюбиво и благодушно, дни проводил с приятностью, и трудно было бы заподозрить его в каком-то тайном умысле.

— Все в порядке! — сказал Ивасэ, разузнав подробности.

Аидзава тоже несколько приободрился, и они оба отправились на дом к Гондаю Сонэ, начальнику секретной службы Янагисавы.

— Вы что это, а?! Его светлость рвет и мечет! — с порога огорошил своих шпионов Гондаю.

Ивасэ, приступив к докладу, в деталях описал, какой развратный образ жизни ведет Кураноскэ, и убежденно заключил, что, судя по всему, ни о какой мести он и не помышляет. Во всяком случае, все так считают. А то, что он отправился в Эдо, — так это в основном для того, чтобы тут уладить дела князя Даигаку. О чем они и просят покорно передать его светлости…

— Передать-то я передам, — возразил Гондаю, — да только его светлость, как услыхал вчера о том, что Кураноскэ прибыл в Эдо, так страшно рассвирепел и объявил, что вы со своими обязанностями не справились, задание провалили. Велел вас, как вернетесь, от дел отстранить. Ну, особо волноваться тут, может, и нечего, но пока что до дальнейших распоряжений, как и было приказано, я вас, господа, от дел отстраняю, — сказал Гондаю, как будто что-то недоговаривая, и выразительно посмотрел на обоих.

— Все понятно?

— Слушаемся, — кивнул Ивасэ, едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть себя по колену, поняв намек.

— Вот-вот! — удовлетворенно заметил Гондаю с лукавой усмешкой во взоре.

— В общем, с нынешнего дня считайте, что вы больше у нас на службе не числитесь и к клану отношения не имеете. Чтобы все гербы с одежды спороли! Смотрите, не забудьте! — с нажимом добавил он.

Кураноскэ общался со всеми ровно и приветливо, так что ни у кого никаких претензий к нему возникнуть просто не могло. Он был просто воплощением всех добродетелей. Общаясь с ним, ронины все больше убеждались, что этот человек как никто иной подходит для осуществления их плана. Может быть, глядя на него, и сами ронины, квартировавшие в Эдо, поумерили свой пыл и, казалось, несколько смягчились. Общий сбор всех соратников в Эдо Кураноскэ назначил на десятое число одиннадцатой луны, когда пошла уже вторая неделя после его прибытия.

Хозяин, Тадатаю Маэкава, выслал своих домашних и работников в караул, и они заняли позиции вокруг дома, чтобы сразу же предупредить ронинов, если поблизости появится кто-то посторонний. Собралось чуть больше десяти человек — те, что пользовались особым уважением и авторитетом среди товарищей. Кроме самого Кураноскэ, в гостиной присутствовали Сёгэн Окуно, Дэмбэй Кавамура, Соэмон Хара и Дзиродзаэмон Мимура, а в смежной комнате расположились Матанодзё Усиода, Кансукэ Накамура, Гэнго Отака, Тадасити Такэбаяси, Синдзаэмон Кацута, Сэйэмон Накамура, Хэйдзаэмон Окуда и Гумбэй Такада с неразлучным другом Ясубэем Хорибэ. Они представляли здесь всех осевших в Эдо ронинов клана Ако и высказывали свое мнение от лица всех товарищей по оружию.

— Хотелось бы знать, командор, когда все-таки вы наконец сочтете нужным выступить?

— Дело не во мне, заранее время назначить не получится, — отвечал Кураноскэ. — Мы можем выступить в любой момент, если представится благоприятный случай. Однако же надо заранее все хорошо рассчитать и не причинять неприятностей его светлости князю Даигаку. Если только через его посредство и под его водительством будет возможно восстановить из руин дом Асано, это сделать необходимо. Так что, пока все дела с правом наследования князя не улажены, выступать мы не можем.

— Да, но нельзя же ждать бесконечно! Как это скажется на боевом духе людей?! — Надо бы все-таки наметить хоть какой-то крайний срок — тогда уж можно и подождать. Вон, в третью луну уж год стукнет, как мы здесь без дела ошиваемся! — с жаром возражал Ясубэй. — Глядишь, к тому времени и с его светлости Даигаку снимут запрет на право наследования… А если нет, то тем более ничего другого нам не остается, — что ж, посмотрим, разведаем, что поделывает противник, и нанесем решительный удар. Мы все просим назначить крайним сроком март. Если будем тянуть дальше, на решимости и единстве наших людей это может плохо отразиться. Так что, пожалуйста, командор, назначьте крайний срок в третьей луне.

— Третья луна, говоришь? — задумчиво протянул Кураноскэ, сложив руки на груди. — Ну, хорошо. Посмотрим, как пойдут дела до третьей луны, а там приступим к подготовке.

При этих словах сидевшие в соседней комнате чуть не пустились в пляс. Все лица озарились радостью.

— Значит, если крайним сроком назначаем третью луну будущего года… Боюсь, здесь, в Эдо, могут просочиться слухи… Лучше в начале третьей луны мы к вам, командор, наведаемся в Киото — там и будем ждать ваших указаний, — заметил Ясубэй, на что Кураноскэ согласно кивнул.

Третья луна, конечно, был срок чересчур ранний, но согласившись начать в третью луну подготовку к операции, Кураноскэ тем самым пошел навстречу требованиям всех эдоских ронинов.

Вопреки ожиданиям эдосцев, Кураноскэ незамедлительно вернулся в Киото, а вскоре после этого, на исходе четырнадцатого года Гэнроку, двенадцатого числа двенадцатой луны, Кодзукэноскэ Кира официально был отпущен на покой, передав свою должность приемному сыну Сахёэ.

«То, что Кире позволено преспокойно удалиться в отставку, только еще раз доказывает, что сёгун так и не назначил ему ни малейшего наказания!» — с возмущением толковали между собой эдоские ронины.

Ярый сторонник решительных и скорых действий Соэмон Хара примчался в Киото вместе с Гэнго Отакой, и они чуть ли не каждый день заявлялись в Ямасину, в усадьбу Кураноскэ, стараясь подтолкнуть командора к скоропалительному решению. Кураноскэ уже готов был рассердиться на настырных стариков, для усмирения которых потребовалось столько сил и времени. Даже по возвращении в Осаку, уже немного угомонившись, Соэмон продолжал атаковать командора длиннейшими письмами.

По предложению Тюдзаэмона Ёсиды в Ямасине состоялось совещание бывших дружинников клана Ако, осевших пока что в Камигате. Обсуждался вопрос, уступить ли нажиму эдоской фракции, требующей скорейших действий, или нет. На этом совещании Кураноскэ вновь остался верен своей установке: поскольку пока не утрясены дела с обеспечением права наследования князя Даигаку, выступать сейчас не время.

Соэмон Хара наконец дал выход копившемуся недовольству:

— Командор, а все-таки, что вы намерены делать, когда вопрос с правом наследования князя наконец решится? Ведь тогда-то уж нам и вовсе нельзя будет ничего предпринять… Но могу сказать прямо: я, Соэмон Хара, ни при каких «чрезвычайных и непреодолимых» обстоятельствах этого дела не оставлю! Выбор у нас ведь какой? Ну, займет его светлость Даигаку место покойного господина — и что? Тогда нам о мести надо забыть и просто придется вспороть себе живот… А так, если ударим сейчас, то хоть добудем голову Киры… Вы как полагаете, господа?

Гэнго Отака, Матанодзё Сиода и Кансукэ Накамура дружно кивнули:

— Верно сказал его милость Хара!

— Согласны! Согласны! — один за другим подтверждали собравшиеся.

Кураноскэ, неприятно пораженный тем, что Соэмон, казалось, всегда хорошо его понимавший, так внезапно переменился, сидел молча, скрестив руки на груди. Если уж даже умудренный годами ветеран вроде Соэмона впал в горячку, то уж, само собой, от молодых ронинов, у которых кровь бурлит в жилах, до весны следует ожидать каких угодно опрометчивых действий. Выдержав паузу, Кураноскэ наконец сказал:

— Ну, что касается нас, мы знаем, что в решительный момент, если понадобится, мы сумеем показать нашу силу воли и вспороть себе живот. Но сделать это надо только после того, как князь Даигаку, к нашему общему удовлетворению, по всей форме и по закону вступит в свои права наследства… Чего, однако, добиться нелегко! Если же в этом деле с правом наследования будет допущена небрежность, то вместо восстановления клана мы только навлечем на него позор. Вы что же, хотите окончательно погубить наш клан и род Асано, требуя немедленно штурмовать усадьбу Киры? Я выжидаю, потому что не хочу допустить столь плачевного развития событий. И у меня есть, пусть и слабая, надежда, что нам удастся все осуществить, как мы того хотим. Потому и выжидаю. Вы же заставляете меня от моего плана отказаться. И что, по вашему, обо мне скажут люди, если я от своего плана откажусь и тем обреку все на провал?! Это ведь не шутка — тут я с вами полностью согласен.

Убежденно высказав свое мнение, Кураноскэ горящим взором обвел собравшихся и продолжил:

— Я возлагаю надежды на то, что дело наше по закреплению права наследования увенчается успехом, и долг для мужей чести тому способствовать. Вы что же, хотите, чтобы из-за какого-то пустяка, из-за чьей-то прихоти все пошло прахом, а мы стали бы всеобщим посмешищем?! Подумайте сначала об этом хорошенько. И наконец, если говорить о том, почему я оттягиваю выступление, — да потому что уверен: в военно-стратегическом отношении сейчас момент неподходящий. Ну, допустим, ворваться в усадьбу мы всегда сможем, но если ударим сейчас, вероятность успеха — пятьдесят на пятьдесят, так что исполнить задуманное будет непросто. А если дело кончится провалом, нас ждет несмываемый позор. Нужно все предусмотреть и все подготовить. Исходя из таких рассуждений я лично стараюсь себя сдерживать. Впрочем, разбивать единство нашего сообщества я не собираюсь…

И впрямь, даже Соэмон не мог не признать, что в словах Кураноскэ была железная логика. Тем не менее он возразил:

— Но ведь если оттягивать и дальше, едва ли нам удастся избежать падения боевого духа…

— Тут уж ничего не поделаешь, — ответил Кураноскэ. — Если от промедления у человека слабеет долг вассальной верности, то его почитай что и вовсе не было. Наоборот, можно сказать, лишь на тех, кто сумеет выстоять до конца, мы и сможем по-настоящему положиться. Если эти люди соберутся вместе, нет такого дела, которого они бы не смогли совершить. Или как? Может, вы считаете, что я ошибаюсь? Говорите, высказывайте свободно свои суждения. Я слушаю!

— Да чего уж! — с улыбкой сказал Соэмон (который, пожалуй, был только рад отказаться от своего прежнего предложения) и обвел взглядом товарищей.

Раскол

Неподалеку от новой усадьбы Кодзукэноскэ Киры в квартале Мацудзака в округе Хондзё, — так близко, что от двери до двери камень можно добросить — во втором участке квартала Аиои открылась новая лавка торговца рисом Гохэя. В основном в лавке продавали рис, но также приторговывали тряпьем. Хозяин прежде держал тряпичную лавку в квартале Томисава, и теперь, даже переключившись на торговлю рисом, по старинке все не мог бросить свое ремесло тряпичника и старьевщика. Гохэй был человек простодушный, робкий и безобидный, так что все жители в округе, включая и челядь из усадьбы Киры, состояли с ним в самых добрых отношениях. В тот день Гохэй, как обычно, весь обсыпанный рисовой шелухой, приоткрыв в боковую калитку небольшого домика в квартале Томисава, в Янокуре, втаскивал мешок с рисом с улицы во двор.

— День добрый!.. Я вам рис принес. Спасибочко постоянным клиентам за покупку! — позвал он.

— А, это вы! — откликнулся Яхэй Хорибэ, показавшись из гостиной.

— Ну, благодарствую, — промолвил он, одобрительно поглядывая на Гохэя, пока тот, скинув соломенные сандалии, шумно пересыпал в рисовый ларь на кухне содержимое мешка. Над ларем возился один из соратников-ронинов по имени Исукэ Маэбара, о чем Яхэю было хорошо известно. Фигура Гохэя в простецкой одежке, без двух мечей за поясом, имела вид весьма жалкий: его вполне можно было принять за человека, который всю жизнь так и ходит, обсыпанный рисовой шелухой.

— Спасибо за старания, право, неловко даже… — прошамкал старый Яхэй беззубым ртом.

— Ох, да оставьте вы эти ваши церемонии! — рассмеялся Исукэ, присев на ларь. — Не слышно ли чего новенького за последнее время?

— Да нет, ничего. Вон, весна настает — стало быть, старику до гроба еще меньше осталось…

— Бросьте шутки шутить!

— Какое там! И впрямь, боюсь, не доживу. То было говорили, что в третью луну, а теперь получается, что еще выйдет проволочка. Небось, командор наш запамятовал, сколько мне годков… Чем больше обо всем этом думаю, тем на душе тяжелее. Прошу прощенья, да вы проходите в дом.

Яхэй, расстелив в гостиной покрывало над жаровней-котацу, уселся, сунув ноги под одеяло.

— Неловко вроде, я весь в жмыхе, — замялся Исукэ.

— Ничего-ничего, тут у меня разговор есть…

— Тогда, может, во дворе? Так оно, по-моему, лучше будет.

Обойдя дом, Исукэ прошел на южную сторону веранды, где припекало солнце.

— У старика-то ведь один месяц — что у молодого пять лет, а то и десять. Хотел было я дотянуть до третьей годовщины смерти князя нашего, Опочившего в Обители Хладного Сияния, да видать, не выйдет — придется мне без зазрения совести раньше помереть. Ну да ничего…

— Что вы заладили, право! Старость старостью, а вам пока еще сил не занимать.

— Это ты, сударь, зря так говоришь, — вздохнул Яхэй, который явно был не в духе. — Слишком наш командор все затянул. Тут такое дело, что, как задумали, — так сразу надо было и действовать, без проволочек. Вон, в прошлом году договорились, что не позже третьей луны, а теперь выходит, что опять все откладывается. Ясное дело, молодежь недовольна, шумит… Оно и понятно. Вчера только толковал с Такэцунэ — он тоже говорит, надо действовать, нечего больше ждать. Коли наберется человек двадцать, то и сами управятся, без всякого приказа. И то — ведь самые наши орлы: Такэбаяси, Окуда, Такада… Я тоже, конечно, с ними пойду, когда час пробьет. И ты давай с нами. А командор, видно, только выжидать горазд — да похоже, сколько ни жди, с ним до настоящего дела так и не дойдет.

— Ну-ну, а что вы на это скажете? Только, по моим сведениям, у них там в усадьбе три сторожевых поста. Стерегут денно и нощно, так что муха не пролетит. Наверное, ждут, что мы к ним нагрянем, — смиренно заметил Исукэ.

— Как бы они ни усиливали охрану, что нам какая-то кучка горе-вояк! Неужто мы не прорвемся?! Слишком уж командор все усложняет, к противнику все приглядывается. А всего-то и разговору — что разгромить усадьбу какого-то вельможи!

— Потише немного! Зачем так громко?! — пожурила Яхэя жена, скрытая за бумажной перегородкой.

Хозяин раскраснелся от волнения, но смотрелся молодцом. Исукэ этот бравый старик нравился, и он попытался слегка охладить воинственный пыл Яхэя, приведя свои аргументы:

— Вы поймите, если штурмовать усадьбу, надо так сделать, чтобы оттуда ни один уйти не смог — ну, чтобы наши уж наверняка довели дело до конца и все задуманное осуществили. А разговоры насчет того, что, мол, теперь надо будет ждать до третьей годовщины смерти князя на будущий год в третью луну или до того момента, когда окончательно решится вопрос с правом наследования его светлости Даигаку… Едва ли придется ждать слишком долго. Так что вы уж пока себя поберегите — глядишь, и старик кое на что сгодится, когда пойдем в бой.

Доводы Исукэ выглядели вполне убедительно, так что Яхэй даже сконфузился оттого, что его, почтенного старца, учит уму-разуму юнец почти втрое моложе его самого. Однако он решил, что положение их все же серьезно различается, поскольку, что бы ни случилось, Исукэ-то вряд ли грозит умереть своей смертью в ближайшие двадцать-тридцать лет.

— А ты, сударь, с Гумбэем Такадой говорил ли в последнее время? — осведомился Яхэй. — Уж на что человек правильный, непоколебимый, а и то злится на командора за то, что тот слишком осторожничает. И все, кто с ним заодно, считают, что самурай должен себя вести как самурай — бесстрашно идти в бой, обнажив меч. У него все разговоры о том, что надо наконец этого Кодзукэноскэ Киру прикончить, а ежели, по замыслу командора, все как в театре разыгрывать да затягивать бесконечно, так от того только осуществление нашего плана под угрозой окажется! И я с его мнением совершенно согласен. Такада хоть и молод еще, да закваска в нем от истинного самурайства былых времен — простота без лукавства и сила духа. Неудивительно, что ему не по душе все эти загулы командора.

— А все же вы полагаете, сударь, что Ясубэй будет с нами? — удрученно спросил Исукэ.

— Само собой! Всем сердцем! Только ему не по нраву излишнее глубокомыслие командора, который прежде чем сделать что-нибудь, всегда слишком долго думает. Сам-то Ясубэй, наоборот, с детства был отчаянным сорванцом — вон как он расправился со своим обидчиком на Такаданобабе…

Когда речь зашла о приемном сыне Ясубэя, старик оживился и настроение его явно улучшилось.

Что касается Исукэ-Гохэя, то его речи старца порядком озадачили и повергли в печальное раздумье. Что ж, ничего невозможного тут нет. Еще с тех пор, когда Тюдзаэмон Ёсида под именем Таробэя Синодзаки и Канроку Тикамацу под именем Киёсукэ Мори по поручению Кураноскэ приходили в Эдо, чтобы передать товарищам мнение ронинов, обитающих в Камигате, в некоторых уже зародился этот зловредный дух противоречия. Знал Исукэ и о том, как Тадасити Такэбаяси с Ёсидой и Тикамацу наведывались в Киото, чтобы убедить тамошних ронинов в необходимости решительных действий. Однако тогда их миссия не удалась.

Конечно, если какая-то группа отколется от всех остальных, возникнет большая проблема. По крайней мере, нельзя допустить, чтобы об этом стали распространяться слухи.

Исукэ отправился к Гумбэю Такаде. В прихожей было полно деревянных гэта и соломенных сандалий-дзори. В гостиной, где явно царила напряженная атмосфера, расположились трое. Перед Гумбэем сидели на циновках нахмурившийся Гэнгоэмон Кояма и Гэнсиро Синдо с руками, скрещенными на груди. Все трое что-то весьма озабоченно обсуждали. Когда Исукэ вошел в комнату, Синдо сказал:

— В общем, мы с Коямой собираемся отправиться в Киото, чтобы довести до командора наше мнение обо всех его подвигах.

Исукэ тотчас же догадался, что речь, вероятно, идет о разгульном образе жизни Кураноскэ. В соседней комнате молодые ронины шумно обсуждали тот же самый вопрос. Из этого гомона можно было уловить, что все так или иначе порицают Кураноскэ. Насколько было известно Исукэ, такого прежде еще ни разу не бывало. К тому же, глядя на собравшихся здесь ронинов, можно было сказать, что далеко не все из них принадлежат, как Гумбэй Такада, к непримиримому крылу. Наоборот, в основном преобладали сторонники умеренных взглядов, обычно готовые менять свои позиции и подстраиваться, но сейчас, собравшись вместе, они шумно выражали недовольство. Исукэ прикинул, что созвать такое количество ронинов было, наверное, нелегко. Конечно, чем больше народу, тем больше их сила, их влияние, и это мощное единение, если говорить точнее, определяет степень контроля над ситуацией и распределение власти. Если так пойдет дальше, то вполне возможно, что группа недовольных, выдвигая всевозможные новые аргументы и предлагая свои решения, в действительности будет только отдаляться от их общей цели — мести. В конце концов, осуществлять задуманное все равно скорее всего выпадет признанному предводителю Кураноскэ с оставшимися под его началом верными людьми. Придя к такому выводу, Исукэ возрадовался в душе и с тем вернулся в свою рисовую лавку. Там он и продолжал работать помаленьку, весь обсыпанный жмыхом, стараясь не пропустить мимо ушей слухов и пересудов, исходивших от челяди из усадьбы Киры.

Тем временем Ёгоро Кандзаки по приказу Кураноскэ прибыл из Киото в Эдо для сбора сведений о противнике. Исукэ охотно согласился разведать для него через прислугу, что творится в усадьбе Уэсуги, расположенной в округе Адзабу.

Молва гласила, что глава рода Уэсуги собирается забрать отца в свою усадьбу, а также, что в усадьбе сейчас квартирует большой отряд самураев, которые в случае чего тотчас должны будут выступить на защиту Киры. За всем этим нужен был глаз да глаз.

Ёгоро поселился в Адзабу, в квартале Танимати, под именем галантерейщика Дзэмбэя из Мимасаку и время от времени прохаживался с корзиной складных и круглых вееров по окрестным улочкам, а заодно и вокруг усадьбы Уэсуги.

Вскоре волнения начались также среди ронинов, проживавших в Киото и Осаке. Слухи о том, что прибывший из Эдо Тадасити Такэбаяси в порыве возмущения дал затрещину Гэнго Отаке, докатились даже до далекого Ако. Правда, по другим, уточненным сведениям, выходило, что затрещины не было и все ограничилось бранью. Как бы там ни было, случай из ряда вон выходящий. Уже из одного этого можно было понять, что дух единения между ронинами порядком ослабел.

Однако Кураноскэ и не думал менять своего образа жизни. Наоборот, он пустился во все тяжкие и настолько распоясался, что порой даже те, кто, казалось, полностью ему доверял, бросали на командора хмурые взгляды. Кто-то вытаскивал его сонного из канавы в веселом квартале Гион, где он валялся пьяный, промокнув до нитки. Нередко можно было видеть, как его ведут, подхватив подмышку, по людной улице то актер Кабуки Такэнодзё Сэгава, то еще кто-нибудь. Даже внешность Кураноскэ изменилась — он куда-то забросил свои два меча, и теперь был с виду обычный горожанин, а не самурай. Сам он то ли вообще собрался от приличного общества устраниться, то ли решил стать расфранченным и утонченным записным прожигателем жизни, но только его часто видели прогуливающимся то в каких-то черных ризах, то со стайкой каких-то расфуфыренных шутов-сотрапезников в пестрых нарядах. Когда начинал накрапывать дождь, поливая цветы вишни, вся компания бросалась врассыпную, ища убежища под навесами домов или под развесистыми кронами деревьев, и только Кураноскэ задерживался на открытом месте, не смущаясь дождем. Отпуская шутки, он стоял, любуясь полускрытыми дождевой завесой цветами и ветвями сосен. Неудивительно, что после таких сцен за ним прочно закрепилась сомнительная репутация кутилы. Вскоре Кураноскэ стало водой не разлить с разгульной публикой из веселых кварталов, и многие в городе его осуждали за такой «оголтелый разврат». Зато теперь в столице и окрестностях, сколько ни ищи, не найти было ни единого человека, который мог бы заподозрить Кураноскэ в том, что он вынашивает планы мести за смерть господина.

До Киото дошли вести, что в Эдо наиболее непримиримые решили отколоться и действовать на свой страх и риск. Ронины в Камигате уже доверяли Кураноскэ лишь наполовину и питали серьезные сомнения по поводу его плана. Дзюнай Онодэра, крайне огорченный такой ситуацией, пытался их образумить:

— Да погодите вы, погодите еще немного! Ведь столько уже ждали — что ж сейчас трепыхаться попусту?! Ну, валяет дурака командор — так это ж он не всерьез, а для отвода глаз. Ведь мы же условились, чтобы всем вместе разом ударить. Потерпите, не торопитесь так! Совсем скоро уже!

Увещевая то одних, то других, Дзюнай метался между Осакой и Киото.

Не ведая о том, что творится в Камигате, ронины в Эдо приступили к осуществлению своего замысла. В письме Соэмону Харе от Ясубэя Хорибэ говорилось:

«И двадцати человек не понадобится — если наберется десяток верных людей, мне представляется, и того уже довольно будет для того, чтобы наш обет исполнить. Десять человек — и достаточно!»

Когда Дзюнаю показали это письмо, он понял, что дело более не терпит отлагательств, и в крайнем расстройстве направился к Кураноскэ.

Командор, против ожиданий, спокойно выслушал новости.

— Если кто не хочет с нами идти до конца согласно первоначальному плану, делать нечего — пусть уходят. В общем-то клятва наша о единстве, в которой мы расписались, дело давнее, и я уж собирался всем объявить, что от прошлых обязательств они свободны. Есть, наверное, такие, что захотят уйти по другим причинам. Я так полагаю: кто сам захочет, тот пусть и остается, а остальным всем, пожалуй, надо вернуть расписки о присяге. Вы уж этим займитесь, не в службу, а в дружбу.

Дзюнай от удивления вытаращил глаза. Как?! Сейчас всем вернуть расписки?! Сейчас, когда все и так в смятении не знают, что предпринять, разве не будет такой шаг способствовать еще большему расколу в их рядах?! Решение Кураноскэ было как всегда неожиданным, но на сей раз, похоже, он зашел слишком далеко!

— Не понимаю, как же так?! — с суровым и мрачным видом укоризненно вопросил Дзюнай.

— Так ведь все равно многие не прочь отколоться, — усмехнулся в ответ Кураноскэ. — Есть среди наших немало таких слизняков, что затесались в эту компанию только затем, чтобы переждать, пока князь Даигаку вступит в права наследования, клан восстановят и их снова пригласят на службу. Есть и такие, что присоединились к нам, стремясь выплеснуть свою боль от потери господина и поскорее отомстить, но теперь у них совсем другие заботы в жизни… Есть такие, что подумывают податься в торговлю, есть такие, что ради жены и детей молят богов только о том, чтобы еще хоть на день продлили им срок жизни. Будет совсем не вредно для нашего дела, если вся эта публика наконец уберется — все равно для них расписка в присяге только обуза. Для осуществления моего плана сейчас нужны только такие бойцы, что будут единым сплоченным отрядом, а того количества, что числится у нас сейчас, пожалуй, все равно многовато. Я, в отличие от многих, не сторонник демократии. Когда настанет решительный час, я буду предводителем требовательным и беспощадным — если надо, силой заставлю дело делать. Так что, если останется под моим началом человек пятьдесят верных бойцов, я полагаю, этого будет достаточно.

— Может, вы и правы, но все же лучше бы немного обождать. Уж больно время сейчас неудачное для такого размежевания.

— Это верно. Но уж слишком они меня донимать стали. Просто хочется иногда всех этих удальцов привести в чувство…

— Нет, так не годится. Надо еще выждать. Лучше пошлите пока гонца к Ёсиде и Тикамацу — пусть там утихомирят Хорибэ с его дружками. Нужно от имени всех наших соратников заставить тех четверых или пятерых зачинщиков поклясться и дать подписку в том, что они ни под каким видом из нашего братства не выйдут.

— Станут ли они подписывать?

— Станут. Ёсида — стреляный воробей, ему уменья не занимать — он их заставит. Они ведь, можно сказать, как верные возлюбленные. Ну, разозлятся иногда ненадолго… А вообще-то они к вам, командор, никакого зла не питают.

— Да, это так, люди они все хорошие, — качнул Кураноскэ своим мясистым подбородком.

Он пошел немного проводить Дзюная, а когда вернулся, навстречу выбежал Тикара с известием, что прибыл гонец из Эдо. Кураноскэ поспешно зашел в дом. Письмо было из эдоской усадьбы князя Даигаку в квартале Кобики. Взрезав конверт, Кураноскэ переменился в лице, что случалось с ним крайне редко.

Даигаку сообщал, что высочайшим повелением ему велено отправляться в край Аки[148] на попечение главной ветви клана Асано. Это означало понижение в статусе — сам князь отныне лишался положения даймё. Князь так надеялся на высочайшую милость, на то, что каким-то чудом дозволено будет возродить дом Асано на родной земле — и вот теперь это безжалостное извещение…

Итак, все, чего добивался Кураноскэ, пожертвовав своим добрым именем и снося бремя позора, — сохранение клана на его землях — все оказалось напрасным, все — лишь пена на волнах. Имя Асано с этого года исчезнет из регистра самурайских родов.

Вот оно как! Устремив в пространство затуманенный слезами взор, Кураноскэ глубоко вздохнул. Значит, вот чем все кончилось… Правда, такой исход можно было предвидеть. Что ж, теперь остается только одно… Выбора нет… Надо начинать!

Кураноскэ праздно сидел, созерцая солнце в небесах.

Пустые хлопоты

То самое известие, что Кураноскэ воспринял с отсутствующим видом, за которым таилось холодное отчаяние, дошло до Хёбу Тисаки, когда тот был на пределе нервического ожидания в предвидении неминуемого. Заслышав почтальона, он сам вскочил и нетерпеливо бросился к дверям, чтобы поскорее получить письмо.

Стало быть, князь Даигаку разжалован… При этом известии у Хёбу сразу же мелькнула мысль, что скоро все начнется. Не иначе, Кураноскэ тянул до сих пор и ничего не предпринимал, потому что надеялся, что его просьбу удовлетворят и Даигаку все же разрешат вступить в права наследования — больше не с чего. Теперь же его надежда безжалостно растоптана. Он должен наконец нанести удар… Нет сомнений, теперь он разъярится, бросит свою выжидательную тактику и нанесет решительный удар. Хлестнули наотмашь — и разбудили спящего льва. Теперь Хёбу с еще большей тревогой в сердце ожидал известий из Камигаты, готовясь к худшему. Словно мастер облавных шашек го, он проигрывал в голове все возможные ходы и комбинации далеко наперед, стремясь упредить противника в схватке не на жизнь, а на смерть.

От Хаято Хотты, вернувшегося вслед за Кураноскэ в Киото, Хёбу знал, что противник по-прежнему выжидает и бездействует. Пока непохоже было, что, в связи с разжалованием князя Даигаку, то неизбежное, чего Хёбу ожидал, должно вот-вот случиться. Из старой столицы сообщали, что Кураноскэ по-прежнему проводит дни и ночи в безудержных кутежах, предаваясь пьянству и блуду, так что даже сотоварищи его осуждают.

И все же по неясной пока для него самого причине Хёбу нервничал.

Однажды утром небезызвестная Осэн была вызвана к Хёбу и, получив некие указания, в тот же день отправилась в Киото. Хёбу же — что случалось отнюдь не часто — пошел на подворье в квартале Мацудзака и там, даже не поприветствовав хозяина, двинулся прямиком в казарменный барак, где обитала присланная в усадьбу охрана. За ним проследовал владелец винной лавки и, сгрузив с тачки семидесятидвухлитровую бочку сакэ, покатил ее к дому.

— Кати сюда! — приказал Хёбу.

Заслышав знакомый голос, из комнаты выглянул Хэйсити Кобаяси.

— Хо! Командор! — воскликнул он, выбегая навстречу.

Человек пять свободных от службы самураев, собравшись в комнате у Кобаяси, развлекались игрой в шашки-сёги.

— Сидите, сидите! — бросил Хёбу, заходя в помещение. — Давно собирался вас тут проведать, да все как-то дел было полно. Однако, я вижу, у вас все в порядке. Экая жара стоит нынешним летом, а? — непринужденно продолжал он, снимая верхнюю накидку-хаори и бросая ее в угол.

На сей раз Хёбу говорил совсем не в той манере, к которой привыкли те, кто посещал его на подворье Уэсуги. Кобаяси и его люди засуетились: они то садились на циновку, то снова вставали, не находя себе места, то бежали доставать арбуз, охлаждавшийся в колодце. Хёбу выставил от своих щедрот бочку сакэ и велел всем пить не стесняясь. Сам же тем временем принялся расспрашивать обо всем на свете: как у них тут обычно проходит день? Скучновато, наверное? Не испытывают ли в чем нужды? — А то пусть скажут откровенно. Упражняются ли ежедневно в ратном деле?

Тут уж и Хэйсити задал вопрос: не ожидается ли в ближайшее время нападение?

— Да уж видно, недолго ждать осталось, — усмехнулся Хёбу. — Главное — не терять бдительности. Каждую ночь чтоб были начеку, в том числе и нынче. Противник, небось, высматривает, где тут у нас слабое место, ищет щелку, в которую можно пролезть, так вы уж не оплошайте!

Снаружи послышались торопливые шаги — это, удивленный известием о нежданном визите, явился Татию.

— Кого мы видим! Ваша милость Тисака! А я-то и не знал, что вы пожаловали. Извините великодушно, что не встретили как подобает. Его светлость будет весьма рад вас принять, если изволите…

— Да в общем-то, я сегодня пришел к Кобаяси и его ребятам, — замялся Хёбу, всем своим видом показывая, что приглашение радости ему не доставляет.

Тем не менее он последовал за Татию в резиденцию хозяина, в парадную гостиную. Юный прислужник смиренно внес поднос с чаем и сластями, а вслед за ним в комнату вошел и сам приветливо улыбающийся Кодзукэноскэ — живое воплощение радушия и любезности.

На душе у Хёбу скребли кошки, но он этого не показывал — только был уж слишком немногословен, предпочитая больше слушать собеседника. Поскольку Хёбу сам, по своему обыкновению, о делах, связанных с ронинами из Ако, не заговаривал, сгоравшему от нетерпения Кире было неудобно первому приступать с расспросами. Человек слабодушный, он всегда старался любой ценой не показывать другим своих слабостей, а высокомерие не позволяло ему напрашиваться.

— Ах, да! — воскликнул наконец Кодзукэноскэ, будто бы внезапно вспомнив нечто. — Дошли до меня слухи, что князю Даигаку Асано дали в удел Аки. Правда ли это?

— Совершенно верно, — отчетливо произнес Хёбу, но по виду его было трудно судить, как он относится к данному событию.

— Надо же! — пробормотал Кира, состроив растерянную гримасу. — Что-то его высочество уж слишком суров. Да можно ли так жестоко обходиться с древним родом! Ох, вот беда-то! А ведь за все мне отдуваться! На меня все неприятности и посыпятся! Вот я и думаю теперь: ведь разве я желал князю Асано смерти? Разве хотел довести его до харакири?! Просто не сдержался — и тем погубил достойного молодого человека. Ах, ведь можно же было назначить ему другое наказание!..

— Да, можно было, — согласился Хёбу.

Кира испуганно воззрился на него, ожидая, что немногословный собеседник, который пока что только слушал его излияния, наконец внятно изложит свои суждения. Лучше всего было бы самому без обиняков перейти прямо к делу и спросить по сути, но от раздражения нужные слова никак не приходили в голову. Скверное настроение отставного царедворца от того только усугубилось, причем более всего, надо полагать, от неприветливого выражения на непроницаемом, словно маска, лице самурая.

«Ну, что за человек, право! — думал Кира. — Ох, неужто все потому, что он меня так недолюбливает? Отвратительный тип… Не повезло мне, что командором дружины у Цунанори не кто иной, как этот господин. И мнения-то своего высказать не хочет… Или не умеет? Может, он просто посредственность? И притом какое-то вечное упорство, несговорчивость…»

Предаваясь в душе подобным размышлениям, Кира тем временем изобразил на физиономии добродушную улыбку и как ни в чем не бывало поглядывал теперь на Хёбу, занятого разговором с Танакой.

Что касается Хёбу, то ему ход мыслей собеседника был вполне понятен, но он сознательно почитал за лучшее сохранять отчужденность в общении с именитым подопечным и не делал ни малейшего поползновения к тому, чтобы смягчить образовавшуюся напряженность.

— Ну что ж, занимайтесь на здоровье своими делами, — бесстрастно попрощался Кира, и с этими словами покинул гостиную. Когда Татию Танака, проводив Хёбу, заглянул в покои господина, Кира все еще был смертельно бледен от негодования.

— Что, ушел? До чего же отвратительная личность! Надо будет при случае поговорить с Цунанори — пусть отошлет этого мужлана назад в провинцию. Неискренний, мерзкий тип!

— Напрасно изволите так гневаться, ваша светлость, — возразил Татию. — Господин Тисака весьма рьяно радеет о вашей безопасности. Только что, когда вы изволили удалиться, он, не ожидая моих вопросов, сам весьма подробно обрисовал положение вещей. Этот человек свое дело знает!

— Нет, нет! Я же вижу, он ко мне относится враждебно. Цунанори хотел было меня переселить к себе, да отказал. А почему? Уж не Тисака ли тому причиной? Уж во всяком случае добрых чувств ко мне он не питает. Это же сразу видно по тому, как он со мной общается.

— Ну уж, ваша светлость! Что вы, право?! — не соглашался Танака, удивленный столь неожиданной вспышкой раздражения.

— А я тебе говорю, что так и есть! — уверенно заявил Кира. — Ну, ладно, и что же он тебе сообщил? Что-нибудь о ронинах из Ако?

— Именно так, о них.

Танака не мог забыть суровую и деловую, но доброжелательную манеру, в которой беседовал с ним Хёбу.

— Господин Тисака чрезвычайно внимательно относится к своим обязанностям, — заметил он.

— Внимательно, говоришь? И что же, по его мнению, опасность близка, можно вскоре ожидать покушения?

— Буквально этого он не говорил, но на всякий случай рекомендовал усилить бдительность.

— Темнит, как всегда, — с кислой миной неприязненно бросил Кира. — Все у него какие-то отговорки. А сам-то в душе не хочет меня защищать, заботиться о моей безопасности. Вот и говорит, что ничего особенного не происходит. А что, коли происходит? Что тогда делать?

Неужели Цунанори оставил бы родного отца на растерзание убийцам? Нет, не такой он человек! Он свой долг разумеет! Значит, не иначе, Тисака ему помешал, остановил его. Я, конечно, уже старик… Ну, убьют меня чуть раньше или чуть позже — невелика важность, да ведь надо еще подумать о Сахёэ, о моем приемном сыне. Мы ведь с Уэсуги не просто родственники — мы один род, одна семья!

В конце тирады голос Кодзукэноскэ дрогнул. Слова Хёбу не давали ему покоя и, понимая, что проявляет излишнюю озабоченность, он тем не менее снова вернулся к прежней теме разговора:

— Так что же все-таки он сказал?

— Насчет того, что надо повысить бдительность… — повторил Танака, но тут же торопливо поправился и пояснил:

— Тут ходят слухи, что вы, ваша светлость, перебираетесь в усадьбу Уэсуги. Может, оно и к лучшему — во всяком случае, желательно делать вид, что так оно и есть. То есть, чтобы никто не мог точно сказать, где вы на самом деле находитесь — здесь или в другом месте. Когда из усадьбы соберетесь куда-нибудь выйти, надо соблюдать особую осторожность, с людьми мало знакомыми встреч избегать. Если кого-то нанимаете на службу, устраивать ему тщательную проверку и следить, чтобы от них не было утечки сведений о делах в усадьбе. Вот о том и был разговор.

— Ну-ну, — кивнул Кира, будто показывая, что именно того и ожидал, но настроение у него при этом резко омрачилось.

По таким речам можно было судить, что положение и впрямь становится угрожающим. Кира и так уже считал месть со стороны ронинов клана Ако неизбежной. Страх его со временем все нарастал. Он с ужасом представлял себе, как все произойдет. Взращенный в семействе царедворцев, а не воинов, он никогда не имел дела с оружием, и остро чувствовал свою ущербность, крайнюю беспомощность в столкновении с теми, кто был искушен в ратном деле и преуспел в воинских искусствах. Стремясь подавить порожденную этой беспомощностью трусость, он вспоминал, что Хёбу Тисака и многие другие утверждали, будто «никакой такой мести уже сто лет не бывало и теперь случиться никак не может». Он убеждал себя, как ни глупо и легкомысленно это выглядело, что, может быть, и в самом деле пронесет, вечно пребывая в состоянии неуверенности и сомнений, где-то на грани между светом и мраком. При вести о том, что Хёбу рекомендовал усилить бдительность, Кира невольно почувствовал, как тяжко становится на душе под бременем надвигающейся близкой угрозы.

Итак, попытаться замаскировать место пребывания… Да уж, это сделать просто необходимо. Однако напрашивался по-дурацки простой вопрос: если на то пошло, то почему не предоставить ему убежище в усадьбе Уэсуги — и дело с концом?

Кира еще острее ощутил свое бессилие, и на лице отразилась горечь одиночества. В столь преклонном возрасте противиться скорбным мыслям не было сил. А тут еще мерзавец Хёбу Тисака со своими происками… Если бы не он, уж наверное, Цунанори не дал бы в обиду отца родного, и можно было бы не предаваться теперь этим безрадостным раздумьям…

Атмосфера сгущалась — чувствовалось, что назревают какие-то важные события. Для ронинов из Ако настала долгожданная пора. Теперь, когда стало известно о разжаловании и ссылке князя Даигаку, по глади дремотного с виду пруда побежали круги.

«Ну, недолго осталось! Близок час мести!» — радовались многие ронины, начиная приводить в порядок свои домашние дела перед тем, как уйти навсегда. Иные же, обреченные на бесприютную жизнь, ныне сокрушались, утратив обретенную было надежду и твердили про себя: «Так вот значит как…» — печально размышляя о том, что пришло время заламывать руки в скорби и искать другое пристанище. Друзья и единомышленники ходили друг к другу в гости, проводя день за днем в бесконечных пересудах.

Лишь один человек, Кураноскэ, был далек ото всей этой суеты и жил в точности той же жизнью, к которой привык за последнее время. В народе только дивились, откуда у него на такой разгул средства берутся. В веселых домах, где он был завсегдатаем, деньги лились рекой. Завидев, к примеру, что где-то продается участок земли, он тотчас не задумываясь его покупал, даже если ему это было совершенно не нужно. Каждому было понятно, что бывший командор замка Ако живет не по средствам и проматывает все напропалую. Кое-кто уже поговаривал о том, что он, должно быть, запустил руку в воинскую казну клана, а другие, слушая их, нередко согласно кивали.

Те, кто разделял с Кураноскэ радости «веселых кварталов», закрывали глаза на его безудержное мотовство и помалкивали, но зато остальные относились к бывшему командору с презрением, считая такое поведение недостойным истинного самурая. Кураноскэ вполне отдавал себе отчет в том, что о нем толкуют в народе, но по-прежнему только посмеивался, продолжая развлекаться вовсю, и шел, по его выражению, «своим путем». В угаре кутежей он обречен был один нести свою ношу и готовить все к решающему дню. Своему сотоварищу во дни разгульной жизни и одновременно ближайшему поверенному Дзюнаю Онодэре он отдавал короткие распоряжения по существу дела, которые тот быстро и точно выполнял, стараясь не привлекать внимания даже наиболее надежных участников заговора и держась подальше от шумных сборищ.

Брожение в среде ронинов не прекращалось. Немало было и таких, которые оробели, чуя, что близится роковой час. Еще недавно они примыкали к лагерю непримиримых, требуя решительных действий, а теперь, благополучно устроившись в окружении жены и детей, подумывали о том, чтобы так и дожить до конца своих дней. Иные говорили себе: «Ну, все, становлюсь обычным мещанином и знать не желаю ни о каких законах чести. Хватит с меня этой мороки!» Иные молча исчезали и более уже не появлялись. Было довольно странно, что именно теперь, когда власти так несправедливо обошлись с князем Даигаку и не осталось никакого иного пути, кроме мести, многие сочли возможным отколоться.

— Что ж, так оно и бывает, — к вящему возмущению Дзюная промолвил по этому поводу Кураноскэ, который прикорнул в комнате на втором этаже чайной, подложив под голову подлокотник и уставившись в потолок. — Все эти отговорки, правдоподобные аргументы и суждения в оправдание собственной слабости могут возникать в мирное и относительно благополучное время. Когда же настает час испытаний, все люди делятся на две категории — трусы и не трусы. Оттого-то порой даже люди недюжинного ума, получившие прекрасное образование, оказываются совершенно беспомощны, когда попадают в серьезную передрягу. Я так полагаю, что и в нашем случае до конца решатся пойти немногие, причем в основном те, кто прежде занимал в клане невысокое положение и получал небольшое жалованье. Они, может, и не столь образованны, как некоторые иные, зато преданы своему господину. Они привыкли работать руками. Люди такого рода сильно отличаются от знати, которая готова служить только головой. Лучшее тому подтверждение — то, что среди нынешних перебежчиков очень много выходцев из знатных семейств. Тяжело это признавать, но во все времена так именно оно и было.

Кураноскэ замолчал. Издалека послышалось печальное треньканье струн сямисэна, которые, казалось, еще больше иссушают полуденный воздух в душной комнатушке на втором этаже.

— Нет, но я вне себя от гнева… — начал Дзюнай.

— Да что уж ты, право! Нечего! — усмехнулся Кураноскэ. — Не пристало мне говорить дурное о других. Разве я мог бы, помышляя только о мести, идти прямиком к намеченной цели, не отвлекаясь на кутежи и загулы? Мне это вменяют в вину, а ведь ничего другого не оставалось.

— Но ведь разве ваши, командор, загулы — не для того, чтобы сбить с толку врага?

— Вроде того, — криво улыбнулся Кураноскэ. — Чтобы сбить с толку. Однако я ведь понимаю и чувствую, что веду себя безобразно, причем чем дальше, тем больше. Вот помру я и буду на том свете оправдываться, что вся моя разгульная жизнь была просто тактическим маневром — ну, не ужасно ли это?! Эх, вот незадача! Ха-ха-ха!

С этими словами он замолк все в том же положении, погрузившись в раздумья и, будто в полусне, глядя невидящим взором в потолок.

В Киото, в шпионском логове на пятой линии, Хаято Хотта, распечатав только что полученное письмо из Эдо, пробормотал:

— Ого! Интересно!

Паук Дзиндзюро, по своему обыкновению молчаливо поглядывавший в окно, оглянулся на это восклицание.

— Что? Хорошие новости?

— Какое там! Сообщают, что князь Даигаку Асано, которого отправляют на попечение родственников в край Гэй,[149] покинул Эдо. Дня через два-три после получения этого письма он должен прибыть сюда, в Фусими — так что приказано смотреть в оба.

— Он тому, покойнику, доводится младшим братом?

— То-то и оно. Значит, надо проследить, что там теперь будет делать его милость Оиси в своей Ямасине.

У Хаято не было особых дел в городе, и он был вполне согласен, что надо что-то предпринять. В самом деле, выходило, что младшего брата покойного князя безо всякой вины ссылают в глухомань. И как же должен воспринимать такое бывший командор клановой дружины Кураноскэ? Что он обо всем этом скажет? Может быть, при столь печальных чрезвычайных обстоятельствах ненароком выболтает какие-нибудь секреты, которые обычно столь тщательно хранит… Вполне вероятно, что, встретившись с князем Даигаку, он захочет как-то утешить и подбодрить князя. В таком случае он может кое-что рассказать и о том, какие шаги предпринимает… Такое развитие событий было бы вполне естественно.

— Ну вот, опять, не было печали!.. Эх, было бы у нас время, дней через пять можно было бы перебраться в приличное жилье…

— Ничего особенного! — успокоил напарника Дзиндзюро. — Будем, как и раньше, наблюдать издали. Тут требуется терпение, только и всего. Только не суетиться! Противник у нас все же серьезный.

Энтузиазма в голосе Паука не чувствовалось. Хаято знал, что он скучает без настоящего дела. Вполне понятно, что такой человек, как Дзиндзюро, от которого буквально ежеминутно разлетались во все стороны искры, ничего хорошего не находил в нынешней их ленивой и беззаботной жизни, когда всего-то и требовалось от тебя слегка «приглядывать» за подопечным. Поскольку Хаято вовлек Паука в это предприятие, ему было весьма огорчительно видеть, как приятель томится от скуки. В письме Хёбу Тисака строго предупредил их, что достаточно будет просто наблюдать за действиями Кураноскэ, и Дзиндзюро похвалил подобный подход, заметив, что сейчас из всех способов разведки этот будет самым надежным, а любая суета может привести к провалу — так что, в сущности, Тисака в своей оценке ситуации совершенно прав. Было бы, конечно, недурно выведать таким способом замыслы Кураноскэ и проникнуть в его истинные намерения, да только не такой это противник — с наскока его не возьмешь и ничего не выведаешь. Они оба уже начинали иногда сомневаться, существует ли вообще какой-то план мести, и гадать, не занимаются ли они тут дурацким делом.

У Дзиндзюро теперь была одна излюбленная присказка: «Терпение! Терпение!» Хаято, которому была официально поручена их шпионская миссия, слышалась в этих словах саркастическая нотка, однако можно было понять и разочарование Дзиндзюро, который добровольно согласился пойти на задание, разделив бремя с напарником, а теперь обречен был проводить долгие месяцы в безделье. Все хорошо понимая, Хаято был опечален таким развитием событий.

— Что же у него все-таки на уме?

— У Оиси-то? — переспросил Дзиндзюро с усмешкой. — Не знаю, но по крайней мере я за последнее время убедился в одном — этот человек нам не чета, на голову выше… И Тисаку он переиграл.

Оброненные Пауком слова огорошили Хаято.

— Видите ли, сударь мой, — продолжал Дзиндзюро, — на Тисаке лежит тяжкое бремя — он в ответе за весь свой клан и за своего господина. Оиси сейчас такого бремени не несет. Однако ж не в этом разница между самураем на службе у сюзерена и ронином. Разница в общем настрое, в жизненной установке. Если говорить о ронинах, то Оиси просто прирожденный ронин. Хоть у него были и сюзерен, и клан со своей территорией, а все-таки, без сомнения, он всегда оставался по духу ронином, неприкаянным бродягой. Пусть даже он сам в какой-то момент и стал бы владетельным князем, все равно, думаю, по сути своей он бы остался таким же голым, босым и легким на подъем ронином.

— Тем-то он тебе, наверное, особо и интересен, да? — с долей иронии осведомился Хаято.

Дзиндзюро слегка усмехнулся и ответил:

— Ну, во всяком случае, личность он незаурядная. Что в нем, на мой взгляд, самое опасное — так это то, что его никогда не поймешь. Не различишь, что в нем истинное, а что притворное. Я бы так сказал, что в Оиси соединились все непростые характеры, которые мне довелось повстречать на своем веку. И все эти его безудержные загулы… Да в них ли истинная его сущность? Что-то я сомневаюсь. И получается, что, даже если ты уловишь кое-что, какую-то толику его личности сумеешь понять, это вовсе не значит, что сразу прояснится и все остальное, скрытое где-то в глубине, в самой натуре Кураноскэ Оиси.

— Так замышляет он все-таки месть? Ты как считаешь?

— Полагаю, наверняка замышляет. И добиваться осуществления своих планов он будет со всем пылом и со всем упорством — как если бы добивался женщины, в которую влюбился без памяти. Кто бы ни пытался ему помешать, ничего из этого не выйдет. Чем больше препятствий возникает на пути, тем сильнее и хитрее он становится. То, что сам клан Уэсуги по необходимости покровительствует Кире, еще ничего не определяет. Это видно уже хотя бы из того, что Тисака воспротивился перемещению Киры в усадьбу сына. Конечно, сам Кира в усадьбе Уэсуги был бы под защитой, но, уж если бы ронины достали его и здесь, то пострадало бы доброе имя Уэсуги и пошли бы разговоры о том, кому вообще нужен такой самурайский род, если он себя позорит. Можно не сомневаться, что его милость Тисака тоже все обстоятельства учел.

Дзиндзюро выбил пепел из чубука и снова погрузился в безмолвие, легонько постукивая кончиком пальца по трубке, чтобы примять табак, и с улыбкой поглядывая на Хаято, который тоже озадаченно помалкивал.

— Небось, думаете, сударь мой, что я изрядно пал духом? — заметил наконец Дзиндзюро.

— Пожалуй! — не таясь ответствовал Хаято. — Не похоже на вас…

— Да нет… Я не собираюсь отступать и признавать поражение только потому, что противник слишком силен. Если я вижу, что противник силен, у меня руки так и чешутся с ним потягаться. Но сейчас все равно ничего не придумаешь, от нас требуется только издали вести наружное наблюдение, а это уже порядком поднадоело. Н-да, если все обстоит как ты говоришь, выходит, что люди Янагисавы не спешат вмешиваться. А ведь они-то как раз могли бы многое сделать…

— Насчет этой братии надо бы спросить у Осэн, она все знает. Я поинтересуюсь… Так что все-таки будем делать? — спросил Хаято, тряхнув письмом от Хёбу.

— Посмотрим… — пожал плечами Дзиндзюро. — Я полагаю, вряд ли Оиси отправится на свидание с князем Даигаку, но кто его знает, от него всего можно ожидать. Пока что надо внимательно следить за всеми его передвижениями. Надо задействовать и Кинсукэ, и Осэн. Скорее всего, они тоже уже получили указания.

Не успел Дзиндзюро закончить фразу, как в комнату с улицы, сложив зонтик, впорхнула Осэн, принеся с собой свежий дух жаркого летнего денька.

Князь Даигаку Асано, направляющийся с немногочисленной свитой в дальний удел Аки на попечение родичей, тем временем продолжал печальное путешествие и в начале восьмой луны прибыл в Фусими. Стояла пора, когда воздух еще был напоен летним зноем, но в отблеске солнца на траве уже угадывалась осенняя прохлада. Ощущая в душе дыхание осени, люди из сопровождения князя молча угрюмо шагали по белой от пыли пересохшей дороге.

Малодушный Даигаку являл собою слабое подобие своего старшего брата. Постигшие род Асано невзгоды он толковал как неотвратимую волю рока и покорно принимал свое злосчастие. Никакого протеста не вызвало в нем и суровое послание сёгуна с объявлением о лишении его права на собственный удел и ссылке. Решив, что так тому и следует быть, он безропотно отправился в свое новое место пребывания.

Когда проходили мимо Ямасины, подул ветер и ветви бамбука в придорожной роще пришли в движение, словно морские водоросли в бурю. Спасаясь от пыльного вихря, люди останавливались, отворачивали лица.

— Вон там усадьба Кураноскэ Оиси, — сказал кто-то из вассалов, подойдя к княжескому паланкину и показывая на подножье соседней горы, едва видимое за тучами пыли.

Даигаку в ответ только кивнул.

Когда ветер на некоторое время утих, открылся вид на равнину, подсвеченную проникающими откуда-то из-за туч солнечными лучами, и пологие склоны густо поросших сосняком гор. У подножья на солнечных полянах там и сям были разбросаны окруженные деревьями дома. Припомнив невысокую плотную и ладную фигуру бывшего командора дружины старшего брата, Даигаку подумал о том, что Кураноскэ, вероятно, не преминет нанести ему визит нынче вечером на постоялом дворе в Фусими.

Неужто молва не врет, и Кураноскэ действительно собирается мстить за покойного брата? Даигаку такое предположение казалось странным и даже забавным. Кто угодно, наверное, мог бы решиться на столь отчаянное предприятие, но только не этот человек. К тому же Даигаку вообще считал подобные беззаконные действия недопустимыми. Он не хотел больше никаких чрезвычайных происшествий. С него было довольно того, что уже случилось. Он также прекрасно знал, что все члены семейства Асано, в том числе и старейшина рода, с ним согласны.

Если Оиси явится с визитом, о чем он намеревается говорить? Чего доброго, еще начнет посвящать меня в планы мести… Хорошо бы, чтобы он ни о чем таком не упоминал… Хоть я и не слишком доволен новым назначением, да что ж тут поделаешь? Приходится примириться. В глубине души Даигаку начинал страшиться общения с Кураноскэ.

Когда процессия подошла к постоялому двору в Фусими, там уже ожидало множество бывших вассалов рода Асано. Явились приветствовать Даигаку и самураи из Хиросимы, от старейшины рода и главы основной его ветви. Были, разумеется, и ронины из Киото и Осаки, а также из провинции Бансю. После того как край Ако был отнят у рода Асано, а сам клан был распущен, давно уже так много бывших соратников, да еще с представителем от главной ветви рода, не собирались вместе. Однако мысль о том, что князь Даигаку направляется в изгнание, омрачала сердца собравшихся. Вместе со старыми друзьями ронины тихо радовались встрече и оплакивали горестную судьбу клана. Поочередно выходили вперед престарелые вассалы, низко кланялись, отходили к фусума и чинно рассаживались, собираясь пробыть здесь с князем как можно дольше. Молодые устраивались в соседней комнате, грустно обсуждая печальную участь, постигшую род Асано.

Множество свечей было зажжено в канделябрах. Рассеивая мрак ранней осени, они освещали входящих и выходящих гостей.

— Не вижу среди нас его милости Оиси. Что с ним? — громко вопросил Хатироэмон Синдо, прибывший по поручению своего господина морем из Хиросимы приветствовать князя Даигаку, когда время уже стало клониться к ночи, а оплывший воск со свечей начал густым слоем покрывать подсвечники.

Ему ответили, что командор велел передать свои сожаления: он сильно простужен и прийти не может. Само собой, внимание всех присутствующих обратилось к этой теме.

— Заболел? — пробормотал Хатироэмон.

Хатироэмон Синдо доводился дядей Гэнсиро Синдо и состоял в родстве с семейством Кураноскэ. Особыми талантами он не блистал, но сумел дослужиться до порядочного чина, и старейшина рода ценил своего вассала, давая ему важные поручения.

Конечно, болезнь есть болезнь, и тут ничего не поделаешь, но в глубине души Хатироэмон, как и прочие собравшиеся здесь самураи, испытывал смутное чувство неудовлетворенности. И Гэнсиро Синдо, и Сёгэн Окуно, и Гэнгоэмон Кояма, и многие другие из присутствующих чувствовали себя неловко оттого, что Кураноскэ, которому следовало их возглавить, попросту не явился. Они понимали, что болезнь, на которую сослался их предводитель, — не более чем отговорка.

— Однако ж наш командор… — проворчал Гэнсиро, обращаясь к сидевшему рядом Сёгэну.

— Эх, да что это он, в самом деле?! — удрученно мотнул головой Сёгэн.

Небось, сказался больным, а сам, как всегда, попивает сакэ где-нибудь в веселом доме… И не только Кураноскэ — не явились также и Онодэра, и Хара. В основном именно тех, кто должен был бы первыми прийти поклониться князю Даигаку, и не было сегодня вечером. Может быть, они собираются навестить князя завтра утром? Или у них есть какой-то секретный план? Сёгэн вспомнил о том, что в последнее время Кураноскэ почему-то по отношению к нему ведет себя отчужденно. Конечно, у обоих обстоятельства жизни изменились, но, вероятно, не только по этой причине между ними как-то само собой наметилось охлаждение. Сёгэн смутно догадывался об истинной причине, но не решался сам себе признаться. Словно пациент, который знает, что операция необходима, но, предчувствуя ужасную боль от прикосновения скальпеля, все медлит, он, нерешительный по натуре, как мог оттягивал роковой миг, стараясь не прикасаться к больному месту и не бередить рану. Где-то в глубине души он стал побаиваться Кураноскэ. В особенности пугала его та новая, беспутная жизнь, которую избрал себе на пагубу Кураноскэ, отрешившись от интересов клана. В том-то и заключалась основная причина, почему Сёгэн не слишком жаждал встретиться с командором лицом к лицу. Среди соратников Сёгэн получал раньше самое высокое жалованье после Кураноскэ и занимал высокий пост. Он чувствовал, что сейчас надо, как и прежде, объединить усилия и настойчиво продвигаться к общей цели. Однако каждый раз при встрече с Кураноскэ ему хотелось поскорее свернуть беседу и откланяться.

Сёгэн оставался верен клятве о мести, но что-то увлекало его в противоположном направлении. Что же? Однажды он вдруг задумался на эту тему, листая книгу по астрологии. Существуют ли в действительности звезды, которые влияют на судьбы людей? Возможно, отношения между людьми и впрямь определяются сочетанием тех или иных «сильных и слабых» звезд, мерцающих на небосклоне одни ярче, другие тусклее. Он подумал о себе и о Кураноскэ. Видимо, звезда Кураноскэ сильнее, а его, Сёгэна — слабее. Потому-то, наверное, при встрече с Кураноскэ он и ощущает какое-то давление превосходящей силы… В тот раз Сёгэн посмеялся над своими суевериями, однако с тех пор каждый раз, когда ему доводилось думать о своих отношениях с Кураноскэ, неизменно вспоминался образ «сильной» и «слабой» звезд, отчего на душе сразу становилось мрачно. Возможно, тем и объяснялось наступившее между ними охлаждение.

«Я все время недотягиваю!» — пытался как-то истолковать свои эмоции Сёгэн.

Он верил в свои способности и был предан делу. Не меньше других он жаждал праведной мести. Но при этом, оказываясь лицом к лицу с Кураноскэ, Сёгэн почему-то сникал, тушевался, соображал туго и не знал, куда себя девать. Один вид Кураноскэ, сидящего молча с беспечным выражением лица, действовал на него до странности гнетуще, так что Сёгэн сразу чувствовал себя маленьким и беспомощным. Ощущение было такое, будто его сейчас проглотят живьем… Было что-то загадочное, мистическое в том могучем пламени, что таилось под бесстрастной внешностью Кураноскэ. Оттого-то Сёгэн Окуно, сам того не желая, незаметно и постепенно отстранился от командора. Однако при этом ему было невдомек, что тем самым он, вполне естественно, отдаляется от той цели, к которой столь страстно стремился. Вот и на сей раз, хотя Сёгэн и не знал истинной причины, по которой Кураноскэ не явился приветствовать князя Даигаку, ему было страшно неловко перед товарищами по оружию. Вспомнив вновь об отчуждении, наступившем в их отношениях с Кураноскэ, он почувствовал, как горькая тоска неимоверной тяжестью ложится на сердце.

— На минутку! — сказал Хатироэмон Синдо, сделав глазами знак Гэнсиро, и направляясь к выходу.

— Вот, случай представился — надо, племянничек, поговорить с родным дядей-то, — добродушно заметил Хатироэмон, и по тону его можно было понять, что речь, наверное, пойдет о чем-то весьма важном.

Вместе они прошли по коридору и остановились перед какой-то дальней темной комнатой, в которой, похоже, никого не было.

— Здесь, пожалуй, и устроимся, — сказал Гэнсиро, отодвигая створку сёдзи, как вдруг из мрака вынырнула человеческая фигура — так неожиданно, что обоим показалось, будто перед ними мелькнула черная тень.

— Прощенья просим! — послышался низкий уверенный голос, и кто-то обогнал их, задев рукавом.

Невольно отшатнувшись, они провожали взглядом удаляющуюся по коридору фигуру, похожую со спины на дородного мещанина. Не иначе, дежурный управитель постоялого двора прикорнул на досуге… Между тем Паук Дзиндзюро, надев гэта, уже преспокойно скрылся в саду под покровом ночной мглы.

— Может, попросим принести огня? — предложил Гэнсиро, поскольку вокруг царила тьма.

Хатироэмону при внезапном появлении Дзиндзюро, вынырнувшего, словно черт из преисподней, стало отчего-то не по себе, и, вглядываясь в глубину темной комнаты, он охотно согласился.

Пока оба самурая из окна всматривались в сад, где шелестели во мраке листья бамбука, слуга принес фонарь, и отблески огня заиграли на сёдзи.

— Оно, конечно, потому так вышло… — тихо промолвил Хатироэмон. — Меня ведь в этот раз отобрали и послали сюда из Хиросимы как раз потому, что и тебе довожусь дядей, и с Оиси состою в родстве. На то и был расчет.

Гэнсиро кивнул.

— Сам, наверное, понимаешь, что господин мой в Хиросиме тревожится за всех вас тут, душа у него за вас болит, — продолжал Хатироэмон.

Гэнсиро слушал, ничего не отвечая.

Глядя на племянника в упор, Хатироэмон спросил:

— А все же что там у вас творится?

Понимая, что дядюшка догадывается о существовании плана мести, Гэнсиро медлил с ответом. Посвящать посторонних в дело было строжайше запрещено.

— Да я, право, затрудняюсь сказать…

— Полно, чего тут скрывать! Я ж не чужой тебе, не посторонний. Если вы серьезное дело затеваете, так я душой с вами. Хотел с Оиси встретиться, его порасспросить, да он, вишь, по болезни не явился… Не могу ж я так ни с чем вернуться — вот решил хоть у тебя выяснить. Ну что, можешь ты мне правду молвить или как?

Смутившись, Гэнсиро ответил:

— Извини, дядя, но я, право, не знаю, что и сказать…

Хатироэмон недовольно помолчал, уставившись на фонарь, который горел ровным пламенем посреди комнаты во мраке осенней ночи, всасывая фитильком масло, и наконец буркнул:

— Ну, ты в мое-то положение войди! Мне-то что делать? Я, конечно, все могу понять, но мы ж с тобой не чужие — как-никак оба-два из семейства Синдо. Вот я, об этом памятуя, и вызвался сюда отправиться, все разузнать… Негоже мне так-то, не солоно хлебавши возвращаться. Ты скажи, когда вы порешили ударить, а? Да не опасайся ты, я ж никому постороннему ни словечка! Только самому господину моему передам — и все. Говорю же тебе, он за вас всей душой болеет!

В голосе Хатироэмона, который со стариковским упорством гнул свое, слышалось дружеское сочувствие, но Гэнсиро, думая о тех, кто находился по соседству — Гэнгоэмоне Кояме, Сёгэне Окуно и других — не осмеливался разгласить секрет, от которого зависела жизнь соратников. С волнением ожидавший ответа Хатироэмон видел, как затрудняется с ответом племянник и, когда тот попросил немного подождать, изобразил на лице полное понимание и готовность ждать, сколько потребуется.

Паук Дзиндзюро видел через окно из сада, как молодой самурай поднялся и вышел из комнаты.

Гэнсиро поведал Сёгэну Окуно о своей беседе с дядей, и оба стали советоваться, как быть дальше. Сёгэн был озабочен, но с мрачными выводами не торопился. В общем-то, по тому, как держался Хатироэмон, можно сказать, что никакого особого подвоха он не имел в виду. Как-никак все же из главной ветви того же рода человек! — с некоторым колебанием заключил он. При этом его не покидали мысли о князе Даигаку, сидевшем в соседней комнате — ведь тут были прежде всего замешаны соображения права наследования: кто будет официальным главой дома Асано… И Сёгэн, и Гэнсиро всю ночь провели в тревогах, волнуясь в основном в связи с судьбой князя Даигаку, поскольку среди собравшихся царили сугубо примиренческие настроения.

Гэнсиро готов был бы согласиться со словами Сёгэна, но все же с сомнением спросил:

— А что бы сделал командор?

Он уже не раз задавал себе этот вопрос: как повел бы себя Кураноскэ, окажись он на месте Гэнсиро?

Сёгэн при упоминании командора недовольно сдвинул брови и пошевелил губами, будто хотел что-то вымолвить, но так и не собрался, медля с ответом.

— Как-никак все же из главной ветви того же рода человек… — наконец снова произнес он.

Повторенные несколько раз, эти слова как-то сами по себе неожиданно слегка подняли его настроение и развеяли тревожные мысли. Ну да, из главной ветви того же рода… Конечно, разве этим все не объясняется? Что бы там ни говорил Кураноскэ, но, хоть родство и дальнее, а с небрежением относиться к почтенному старейшине, главе рода Асано непозволительно! Разве не на том держатся все устои общества?! И стесняться тут нечего — он, Сёгэн, перед кем угодно готов отстаивать эти принципы. Только так оно и должно быть! И как он раньше мог это недопонимать?! Сёгэн внезапно будто прозрел и успокоился душой: лицо его светилось, он ощущал необычайный прилив сил.

— Значит, вот так! — заключил он, вставая.

Вернувшись в комнату, где ожидал его дядя, Гэнсиро наконец признался в том, что план мести существует.

— Ага! — выдохнул Хатироэмон, кивнув и изменившись в лице:

— Когда же? — тут же осведомился он.

— Это пока не решено. Все ждут, когда командор подаст знак.

Хатироэмон погрузился в молчание. Лицо его было мрачнее тучи. За окном шелестели листья бамбука. Пауза затягивалась.

— Не знаю уж, как оно у вас выйдет, — наконец сурово обратился к племяннику старый самурай. — Господин мой вам сочувствует и считает, что месть была бы делом достойным… Однако она может повлечь последствия государственной важности, а потому тут нужна особая осторожность и щепетильность. О том господин мой и тревожится, из-за того томится. Ведь многое зависит от того, чем дело кончится.

Гэнсиро понял, что с тем и был направлен сюда старый Хатироэмон — передать послание. Речь его была заготовлена заранее. Неторопливо и внушительно он продолжал, словно наставляя племянника на путь истинный:

— Хоть месть и благое дело, но едва ли Опочивший в Обители Хладного Сияния возрадовался бы, узнав, что тем самым причиняется ущерб старейшине рода. То, что вы почитаете за вассальную верность, может обернуться неверностью. О том вам надлежит серьезно подумать. То, что вы затеяли — заговор против власть предержащих — дело не шуточное. В наши дни такое лихое дело безнаказанным не останется — разве это не ясно? Сёгун подобного ослушания не потерпит и не простит. Можно заранее быть уверенным, что гнев его никого не минует, обрушится на всех членов рода, на все его ветви. Разве покойный князь Асано не желал более всего своей смертью предотвратить подобный исход? Идти на это нельзя, пощады никому не будет!

Гэнсиро изменился в лице. Он хотел возразить, но уже сама суровая отповедь дяди подавляла его, а ведь за Хатироэмоном стоял старейшина рода, что сулило еще более грозные последствия. Гэнсиро невольно пригнул голову.

— Разговор, конечно, между нами… Господин мой просил вас урезонить и затею вашу приостановить. Однако ж вы все равно от своего не отступите, так ведь?

С жаром высказав свои аргументы, Хатироэмон под конец несколько смягчил тон:

— Ты бы поговорил со всеми, а? Сказал бы, что, мол, старейшина рода считает так-то и так-то. Ну, что ты, мол, просто передаешь его мнение. Было бы хорошо и правильно. Если кто будет выспрашивать, то все так оно и есть! Ну, что скажешь?

Гэнсиро надо было уходить — в соседней комнате все уже подходили к князю Даигаку прощаться. В затянутое матовой бумагой окошко бился снаружи мотылек. Проскользнув в щель, он полетел на свет и стал кружиться вокруг фонаря. Хатироэмон развернул веер и прихлопнул мотылька.

Ветер стих, и в ветвях развесистой дзельквы клубился ночной туман. В усадьбе Кураноскэ, в Ямасине горел огонь — что случалось в последнее время не часто — и свет просачивался наружу сквозь створки сёдзи. Уставший от чтения хозяин, вольно откинувшись на циновке, грел руки над углями в жаровне и вслушивался в безмолвие осенней ночи, опустившейся на кровлю усадьбы. Было еще, должно быть, не слишком поздно, но стояла удивительная тишина — ни звука не доносилось из тьмы. Где-то в глубине сознания Кураноскэ вставал образ князя Даигаку, прибывшего сегодня в Фусими и, стало быть, находящегося сейчас поблизости.

Что и говорить, князь был очень похож на покойного старшего брата. От этой мысли Кураноскэ не мог отделаться, представляя себе предстоящую встречу, и мысль о том, что князь Даигаку безвинно разжалован и отправлен в изгнание, причиняла ему боль. Больше года он бился не щадя сил, пытаясь уладить дела князя Даигаку, и вновь все оказалось напрасно — князя постигла опала. Слава древнего рода отошла в область преданий — дом Асано обречен бесславно сгинуть…

Как все бренно!.. Это чувство и прежде уже не раз наполняло сердце хозяина усадьбы. Однако не от сознания тщеты всего сущего слезы выступали на глазах Кураноскэ. Он думал сейчас о том, что злая участь князей Асано повлекла за собой крушение судеб нескольких тысяч человек. Думал о том, что многие из этих людей, должно быть, нынче вечером собрались на постоялом дворе приветствовать князя. Прибыли, наверное, и посланцы от старейшины рода. Что чувствуют сейчас эти люди, о чем думают? Не присутствуя при этом лично, Кураноскэ живо представлял себе, как чутко прислушивается князь Даигаку к мнению почтенного старшего родича.

Эта главная ветвь рода… Старейшина дома и прочие сородичи… При их крайнем консерватизме, доходящем до маниакальной осторожности, они, вне всякого сомнения, приложат все усилия, чтобы помешать осуществлению его планов — это Кураноскэ твердо знал с самого начала. Эпоха «мирного правления» пагубна для людей чести — из их сердец постепенно исчезает горделивое достоинство. Они боятся только как бы не потерять свое добро, тревожатся лишь об этом, не задумываясь о том, что избрали путь неправедный. Они дорожат своими землями, своими должностями и хотят только одного — сохранить в целостности все, что имеют — все эти почтенные родичи. Вполне естественно, они должны осуждать «силовые методы», которые избрал Кураноскэ со своими единомышленниками. Как же! Вассалы их родственника осмелились проявить недовольство решением высочайшей власти, пошли на заговор, подрывающий устои государства. Один неверный шаг — и они тоже окажутся вовлеченными в этот водоворот, с их владениями случится то же, что произошло в Ако — отнимут замок, земли, звания…

Кураноскэ в общем-то понимал, что и сам князь Даигаку, брат их покойного господина, тоже не одобряет планов мести. Тут сказывается и давление со стороны родни, и склад его характера. Даигаку не хватает мужества и решительности, присущих его покойному старшему брату. Получалось, что предотвратить месть стремятся не только сёгун и дом Уэсуги, связанный кровным родством с Кирой, но и сами родичи покойного господина. Размышляя об этом, Кураноскэ мысленно прикидывал, кто сейчас заявился с визитом к князю Даигаку на постоялый двор. Должно быть, нелегкие разговоры они сейчас там ведут…

Итак, он один… Каким бы путем ни пошел, всегда один.

Кураноскэ взял металлические палочки, пошевелил угли в жаровне, вслушиваясь в унылую тишину глухой осенней ночи. Лишь чуть слышно доносилось сквозь закрытые ставни позвякиванье забытого под стрехой с лета колокольчика-фурин.[150] Только этот слабый печальный звон да одинокий голос примостившегося под верандой сверчка нарушали ночное безмолвие.

Что-то сейчас поделывает Тикара? — вдруг подумалось ему. Бывало, что и прежде, в минуты беспечного разгула, приобняв при ярком свете фонаря за плечи какую-нибудь красотку в веселом квартале, он задумывался вдруг о старшем сыне, представляя, как тот в одиночестве коротает время дома, и отцовское сердце затуманивалось тоской. Он тотчас же впадал в убийственное настроение и надолго погружался в молчание, чувствуя себя в ответе перед сыном, не находя никаких оправданий своему бессилию.

Тикара сидел в своей комнате, когда послышались тяжелые шаги отца.

— Как ты тут? — спросил Кураноскэ, усаживаясь на циновку.

Тикара, слегка смутившись от неожиданности, улыбнулся, откладывая недописанное письмо.

— Пора бы уж и на боковую, — сказал Кураноскэ первое, что пришло ему в голову, спрашивая себя, кому может быть адресовано лежащее на столе письмо Тикары — небось, давно вернувшимся в родные края матери и братьям? Он не хотел задавать этот вопрос сыну, сознавая свою вину перед семьей и испытывая муки совести, взывающей к покаянию.

Обведя взором аккуратно прибранную комнату сына, Кураноскэ с некоторым удивлением отметил про себя, что почти ничего не знает о том, что чувствует Тикара, о чем думает и чем живет. Конечно, небрежение отцовским долгом пагубно и для него самого — но увы, ничего не поделаешь.

— Грустно тебе, наверное? — спросил Кураноскэ, глянув на Тикару и вкладывая в вопрос всю отеческую заботу, все свое душевное тепло.

— Да нет, — ответил Тикара с некоторым колебанием, подавшись всем телом немного вперед.

Кураноскэ уже собрался было спросить сына: «Хочешь, наверное, повидаться с мамой, с братьями и сестрами?» Однако он превозмог себя, потянулся к стопке книг, лежащих на столе, взял одну и раскрыл на коленях. Это был том «Рассуждений» Конфуция,[151] носивший следы детского ученического усердия — весь в закладках, испещренный многочисленными пометками. Кураноскэ сразу же признал книгу, по которой еще не так давно каждый вечер занимался с сыном, разъясняя сложные места. С тех пор мальчик подрос и порядком возмужал. Ну да, тогда он был в том самом возрасте, в каком сейчас его братец Кититиё. Как забыть этого милого малыша?! Не то чтобы пристрастный взор отца видел в этой картине великое торжество разума, но образ погруженного в занятия сына будто имел какую-то магическую власть над ним — память под воздействием сильного всплеска эмоций вцепилась в ту картину из прошлого и ни за что не хотела отпускать, словно он дал обет свято хранить воспоминания до конца своих дней. Тикара был таким наивным ребенком… Просто удивительно, как он повзрослел за последние год-два. Сам он, Кураноскэ, в этом возрасте еще гонял собак и птиц да играл с ребятами в войну.

Ласково, с величайшей любовью и нежностью, Кураноскэ смотрел на юношу, который сидел рядом и молчал, тихо радуясь случаю побыть с отцом. Уголки его губ сами собой дрогнули в улыбке — будто он хотел что-то сказать сыну без слов. Да, ведь в таком возрасте месяц — что год в любом другом… Но при этом важно не столько тело, сколько дух. Мальчик, конечно, вырос и возмужал, но все равно в нем еще осталась подростковая неуклюжесть, некоторая скованность. А ведь, наверное, он изрядно повзрослел за последнее время духовно… Все, конечно, из-за череды злосчастных событий. После того как решили не делать сэппуку, а мстить врагу. Ведь план мести зародился под воздействием предопределенных судьбой злополучных обстоятельств. Подросток все воспринимает непосредственно, по-детски, и для его уязвимого сердца такие удары должны быть особенно болезненны.

Наивный ребяческий взор, не замутненный еще заботами взрослого мужчины, был тем не менее глубок и задумчив. Временами казалось, что глаза юноши затуманивает печаль.

Конечно, я не могу заставить его все высказать, — думал Кураноскэ, — но ведь и так понятно… И то, что он сейчас живет совсем не тем, чем живут прочие его сверстники, и все эти ужасные события, и раздоры между соратниками, которые наседают на нас с обеих сторон, и разлука с матерью, с братьями и сестрами… Да и мои безудержные загулы… Все это должно было отразиться в душе подростка, как отражаются тени в зеркале пруда.

Конечно, он знал, он видел и раньше… Словно оправдываясь мысленно перед самим собой, пытаясь найти аргументы в свою защиту, Кураноскэ все острее ощущал угрызения совести и чувствовал, как горькое раскаяние вскипает в груди.

Глядя на безмолвно улыбающегося Тикару, Кураноскэ внезапно понял, что своими руками собирается убить собственного ребенка, которого так заботливо растил. Зачем этот мальчик читает книги китайских философов, зачем с усердием радеет в учебе? Не все ли равно, будет он стараться в учебе или нет, если конец уже близок? И это ладное, крепкое, словно молодое деревце, тело, и благородная душа, воспитанная и окрепшая в праведном упорном труде, — все обречено погибнуть в единый миг под леденящей десницей божества смерти.

А что сам Тикара? Или он вовсе не думает об этом? Ладно уж — взрослый. Тот, кто зовется самураем, должен все помыслы направить на воспитание такого характера, чтобы можно было спокойно принять смерть в любой момент. Все традиции и обычаи самурайства способствуют воспитанию силы воли и равнодушия к смерти. Однако мальчик ведь — дело другое, не так ли? У него еще не было времени, чтобы развить в себе подобные качества характера. Вероятно, его спокойствие проистекает как раз из того, что он еще ничего не знает о смерти?

— Тебе, наверное, скучно тут сидеть целыми днями? — спросил Кураноскэ.

— Нет, — ответил Тикара, — у меня много дел.

— Какие же у тебя дела?

— Упражняюсь в фехтовании…

— А еще?

— До того как идти с вами, отец, на дело, я хочу прочесть как можно больше книг. И вообще хочется еще много чего успеть.

Да, значит, мальчик спешит… Хочет успеть за оставшееся краткое время все, на что человеку требуется лет пятьдесят… Эта мысль щемящей жалостью отозвалась в отцовском сердце. Что ж, того требует сама жизнь, такова человеческая натура… Какая-то слепая сила движет мирозданием и направляет человеческую жизнь… Независимо от того, знает ли об этом сам человек или нет, — не с тем ли неотвратимым постоянством, с которым сменяют друг друга времена года, все живое следует непреложному закону, повелевающему жить?

Словно пораженный громом, Кураноскэ впервые так остро почувствовав всю хрупкость бренной человеческой жизни — и тут память подсказала ему образ из прошлого. Дело было семь лет тому назад. Тикаре как раз исполнилось восемь, и его впервые привели показать князю Асано. Покойный князь спросил, что Мацунодзё[152] больше всего нравится. Мальчик ответил: «Кони». А когда они с отцом вернулись домой, его уже ждал подарок — великолепный буланый скакун из княжеской конюшни. Восьмилетний малыш получил в подарок не глиняную и не деревянную лошадку, а настоящего чудесного буланого коня. Кураноскэ до сих пор помнил, каким восхищением светились глаза мальчишки. И весь свой восторг Тикара тогда выразил простодушным восклицанием:

— Вот ведь какой у нас господин!

Он много раз повторил эти слова, словно вкладывая в них особый смысл, и добавил, что, когда вырастет, готов будет умереть за господина. Кураноскэ радовался вместе с сыном, однако его покоробило то, что восьмилетний мальчик уже знает о том, что такое смерть, и, поскольку все общество зиждилось на этих основах, он уже тогда испытал смутное чувство тревоги. Говорят ведь, «какова душа у дитяти в три года, такой и останется хоть у старика в сто лет». Конечно, вряд ли Тикара сознательно так уж стремится умереть. И вот сейчас, когда витавшая где-то в отдалении тень смерти уже легла на порог, заставляя мальчика торопиться завершить все дела в этой бренной жизни, отцовское сердце не могло не сжаться от боли.

«Да, — твердил он про себя, — я во всем виноват, я был плохим отцом. Я должен был больше заниматься тобой. Я должен был уделять тебе больше внимания в те краткие часы, что остались нам в этой жизни, чтобы ты успел стать как можно лучше, как можно умнее, как можно сильнее!»

Кураноскэ, раскрыв книгу на заложенной странице, сказал, что сейчас разъяснит непонятные места, и отлучился на минуту по нужде. Все было как в старые добрые времена. Тикара, просияв, стал готовиться к уроку.

Послышался шум — это отец, чтобы помыть руки, отодвинул створку внешних ставней. Вслед за тем раздался ужасный грохот. Отец что-то крикнул — Тикара вскочил на ноги. Хрустнула деревянная задвижка на сёдзи…

В коридоре царила тьма. Звезды терялись в тумане, напоминая о себе лишь бледным отсветом, который и проникал в дом сквозь отодвинутую створку ставен. Сквозь мглу на опрокинутой раме сёдзи проступали два силуэта: Кураноскэ сжимал руку противника с занесенным мечом, который тот тщетно пытался пустить в дело. Без лишних слов Тикара бросился к месту схватки, обнажив клинок, но тут его остановил оклик Кураноскэ:

— Не убивать!

Не вполне понимая, что означает сие предупреждение, юноша тем не менее остановился. Внезапно со двора донесся пронзительный свист. В то же мгновение разбойник рванулся, оттолкнув Кураноскэ, грозно зарычал на Тикару, который бросился было следом, и кубарем скатился в сад. Тикара, отшатнувшийся было на миг, уже собрался пуститься в погоню, но Кураноскэ успел схватить его за руку своими железными пальцами и держал не отпуская. Перед ними расстилался сад, окутанный туманом. Отец и сын молча вглядывались во мглу. В той стороне, куда скрылся злодей, качались кусты и слышался удаляющийся треск веток.

Только сейчас Кураноскэ впервые проронил:

— Болваны!

Сердце у Тикары все еще отчаянно билось. С удивлением он осознал странный факт: отец, отведя первый удар, решил дать противнику уйти безнаказанным. Потому-то и крикнул ему: «Не убивать!»

— Ты не ранен? — спросил Тикара.

— Нет, — буркнул в ответ отец и, задвинув ставню, опустил на место засов.

Тикара сбегал в комнату за фонарем. Когда он вернулся, отец, нисколько не изменившись в лице, рассматривал рухнувшую раму сёдзи — напоминание о недавней схватке. На дощатом полу в коридоре виднелись грязные следы. Вид их был, пожалуй, еще отвратительней, чем вид самого злодея, вломившегося в дом.

— Принеси тряпку! — скомандовал Кураноскэ.

Когда Тикара появился с тряпкой в руках, отец вышел из темного проема в бумажной стене, будто неся на плечах выломанную часть сёдзи.

— Кто это был? — спросил Тикара.

— Н-да, и кто бы это мог быть? — усмехнулся отец, радуясь, что сын, по-видимому, пришел в себя и успокоился. — Ладно, хватит с этим… Пожалуй, оставим уборку на завтра. Ну, залетел к нам какой-то ночной мотыль на огонек. Больше, думаю, не сунется… А теперь заниматься!

Тикара пошел за отцом в комнату. Он был намного выше плотного, коренастого отца и с мальчишеской самоуверенностью чувствовал себя защитником семьи.

Кураноскэ, подвинув напольное сиденье в нишу, сел на прежнее место.

— Завтра тоже будем заниматься, — сказал он, когда урок окончился.

При этих словах Тикара радостно улыбнулся.

Хотя с уроками было покончено, Кураноскэ еще на некоторое время задержался у сына. Когда подошло время ложиться спать, он сказал:

— Тот мерзавец, кажется, прошелся по моим пионам…

Оба взяли по светильнику и вышли в темный осенний сад посмотреть, много ли пионов сломал злоумышленник. Туман низко стелился над землей, а в небесах над темным, чуть заметным во мгле пиком горы Отова, словно белесая струйка испарений, смутно проступал Млечный путь.

Отец и сын шли по саду в ярком свете фонарей. Но вот Кураноскэ приостановился, молча вглядываясь в клумбу хризантем. Тикара тоже застыл на месте. В тумане виднелась чья-то тень.

Весь напрягшись, Тикара, поднял повыше светильник и стал всматриваться во мглу.

— Что там? — спросил Кураноскэ.

— Похоже, кто-то там есть.

При словах сына Кураноскэ тоже посмотрел в указанном направлении сквозь туман. Тотчас послышался шорох — кто-то поспешно удирал сквозь кусты, боясь, как бы его не обнаружили. В той части сада, через которую пробирался незнакомец, ночной хор сверчков ненадолго притих, но вскоре с новой силой завел свою бесконечную песню. Пока Кураноскэ с сыном стояли в нерешительности, прислушиваясь, незнакомец, должно быть, уже успел выбраться за ограду. Рассмотреть его так и не удалось, но издалека неожиданно донесся бодрый голос:

— Прощенья просим, хозяева! Не извольте беспокоиться — я вам зла не желаю! Спокойной ночи!

— Эй, погодите! — окликнул беглеца Кураноскэ. — Надо бы поговорить. Я ведь ждал, что вы рано или поздно заявитесь…

— Нет уж, не обессудьте, сударь! — долетел с улицы краткий ответ, после чего незнакомец собрался было пуститься наутек.

— Да постойте же! — снова позвал Кураноскэ. — Неужто нельзя хоть на минуту задержаться?!.. Хочу только сказать, что высоко ценю вашу бескорыстную помощь с тех пор, как всем нам пришлось покинуть Ако.

— Да ну, право! Что уж я такого сделал?.. Однако сегодня вам повезло. Еще бы один шаг и… Но когда там узнают, они этого так не оставят. Берегитесь!

— Это где же там? Под криптомерией, что ли? Кураноскэ специально выделил слово «криптомерия» — суги — чтобы ясен был намек на дом Уэсуги.

— Нет, под ивой, — ответил незнакомец, по звучанию слова «ива» — янаги — явно имея в виду Янагисаву.

— Ого! Неужели его светлость снизошел до персональной опеки?

— Похоже на то. Те двое молодцов с вас глаз не спускают, так и ходят за вами по пятам. Может, они и ничего себе рубаки, да только у них, как я понимаю, кишка тонка против вас, сударь, — рассмеялся незнакомец по ту сторону живой изгороди. — Ну, я пошел!

— Постойте! — снова придержал его Кураноскэ, но незнакомец только снова рассмеялся, будто желая на том пресечь все излишние разговоры, и зашагал прочь по улице.

— Кто это был? — впервые обратился к отцу с вопросом Тикара.

— Этот человек? Ты, наверное, не знаешь дядюшку Мунина из Цугару? Он твоему прадедушке доводится двоюродным братом — дальняя родня… Служил князьям Цугару, а сейчас уж стар стал, в монахи постригся. А сам живет в Эдо, развлекается помаленьку. Ну вот, он о нас беспокоится. Знал старик, что, если предложит, я от него помощи не приму — вот он и послал своего человека на разведку безо всякого предупреждения. Вроде бы это наш союзник… Я уж Мунину и письмо посылал не раз, пытался выспросить, кто таков этот молодец, да он не отвечал. Чудно даже… Когда мы еще были в Ако, он же мне и помог в схватке у храма Кагаку-дзи. Ну, а сейчас вот ты сам его голос слышал. Он иногда по ночам приходит сюда вроде бы сторожить дом, чтобы никто наш сон не потревожил. Не иначе, все благодаря доброхотству нашего родича, хоть бы боги ему даровали здоровье.

Тикара с сияющим взором только кивнул в ответ.

— А имени своего ни за что назвать не хочет. И откуда пришел, не говорит. Не хочет, чтобы я это знал, да и сам избегает встреч со мной. Вот такой человек… Понимаешь, Тикара, он ведь не один такой, многие нам сочувствуют, только мы их не знаем. Об этом всегда надо помнить.

Кураноскэ весь промок от ночных испарений, но все же ласково предложил:

— Пойдем, что ли, посмотрим пионы?

— Вот, видал дураков?! — горько бросил Синноскэ Аидзава, шпион Янагисавы, плюхнувшись на циновку.

На это его напарник Кагэю Ивасэ со стариковской умудренностью философски изрек:

— И не говори, брат!

С этими словами он деловито поставил в нишу свой меч, а затем, приняв меч от Аидзавы, отправил его туда же.

— Уж не повезло, так не повезло!.. Кто же знал, что кто-то к нему может прийти?.. Вдруг самурай какой-то. Я было решил, что он так, просто хочет Оиси навестить…

— Да что тебе за дело! Надо было не ждать, не пялиться на дом, а сразу ворваться, раз-раз — и готово!

— Может, оно и так…

Попыхивая трубкой, Ивасэ заметил:

— Не думал я, что ты не сможешь его зарубить… Ну да ладно, это я вроде как про себя рассуждаю. Такие разговоры до добра не доведут, — добавил он, выпуская клубы дыма с утомленным видом.

Докурив свою трубку, Ивасэ завалился было спать, но перед этим, поглядывая с татами снизу вверх на Аидзаву, который сидел как в воду опущенный, попытался полушутя утешить приятеля:

— Да брось ты! Деньжата, что нам выделили на стратегические нужды, пока еще не кончились, маленько осталось. Торопиться особо тоже некуда. О средствах тревожиться нечего, так что утешься: как-никак мы с тобой в столице. Тут и винцо доброе, и разносолы всевозможные, а самое главное — красотки-то какие! Так что унывать не стоит. Ты ведь у нас, друг любезный, потешиться не прочь, а тут — надо же — сидишь надувшись, будто какой-нибудь мужик неотесанный. А может, ты в какую-нибудь красотку из Эдо влюбился? Вот ужо все расскажу твоей здешней зазнобе!

— Еще чего! Будет болтать-то! — огрызнулся Аидзава, укладываясь рядом с приятелем на циновку и вытягивая длинные ноги.

На их беду, когда оба уже почти спали, раскинувшись на циновках, перегородка, отделявшая их комнатушку от соседней, внезапно отодвинулась. Ничего особенного в этом не было — приятели подумали, что явилась служанка, забывшая постелить на ночь футон. Не поднимая голов, они только чуть скосили глаза — и увидели перед собой того самого порядком их поморочившего самурая, которого в потайном доме терпимости чуть не приняли за Кураноскэ. Откуда случайный знакомый прознал про их нынешнее пристанище, было неизвестно. У обоих сон тотчас же как рукой сняло.

Нежданный гость стоял молча с бравым, самоуверенным видом, и на губах у него играла легкая улыбка.

— Что еще такое?! — ошеломленно воскликнул Аидзава.

Когда шок от неожиданного вторжения прошел, он воспылал праведным гневом. Ивасэ тоже суетливо бросился к нише, куда сам только что сложил их мечи.

— Какая наглость — без спросу, не поздоровавшись, вторгнуться в чужую комнату!

Пришелец, не меняя позы, ответил коротко и четко:

— Сейчас поздороваемся. Выходите к реке.

— Интерес-сно! — с шумом выдохнул Аидзава, вскочив на ноги и отбросив в сторону накидку-хаори.

Однако тут в голову Ивасэ пришла здравая мысль, и он окликнул приятеля:

— Погоди, погоди, Аидзава! Между нами ведь никакой вражды не было — зачем нарываться на неприятности? Надо все уладить миром. Я тоже посодействую. С чего вы, сударь, так на нас взъярились? Или мы вас чем обидели?! Тут какая-то ошибка. Поговорить надо — все само собой и выяснится. Присядьте пока, потолкуем.

— С чего я на вас взъярился? — повторил незнакомец, — Не вы ли мне говорили, что вы лучшие друзья Кураноскэ Оиси? И после этого — что вы устроили сегодня ночью?!

Ивасэ вытаращил глаза от удивления. «Ему уже все известно про наши похождения…» — чуть слышно пробормотал он себе под нос и взглянул на Аидзаву. Тот, побледнев, исподлобья злобно смотрел на незнакомца.

— А, вы вот о чем! — нашелся наконец Ивасэ. — Вы, значит, сударь, оттого так сердитесь, что мы вам слегка приврали? Да полноте, право, напрасно вы это!

— Хватит, Ивасэ, нечего дурака валять, — вмешался Аидзава. — Мы этому типу не обязаны докладывать о своих делах. И говорить с ним больше не о чем!

— Нет, ты погоди! — не соглашался Ивасэ. — Такой отличный был парень, веселый такой… Мы же, можно сказать, душа в душу… И вдруг так переменился. В чем дело, не пойму. Надо разобраться. Что мы с Оиси были дружны — это правда. Ну, то, что в последнее время немного раздружились, — тоже правда. Так что мы вам, сударь, и не соврали вовсе. Теперь все понятно?

— Нет, непонятно.

— Не-по-нят-но? Погоди-погоди, Аидзава! Странно, право! Я все так хорошо объяснил, а вам все невдомек? Так вы, стало быть, сударь…

Ивасэ помрачнел, во взгляде его появилась враждебность.

— Так вы, стало быть, сударь, неспроста… Решили, значит, защищать от нас Оиси?

Вот оно что! Ивасэ упорно прикидывался расслабленным придурком лишь для того, чтобы привести в исполнение далеко идущий план — прощупать противника. Какая связь существует между этим типом и Оиси? Может быть, тут-то и кроется секрет истинных намерений Оиси, который так легкомысленно проводит время с красотками в домах терпимости! Ивасэ заподозрил, что дело нечисто, еще с тех пор, когда Оиси, обведя их вокруг пальца, подстроил их встречу с этим молодчиком в загадочном борделе, а сам тем временем отправился в Эдо. Не иначе как этот тип — один из людей Оиси, какой-нибудь его телохранитель… Придя к такому выводу, Ивасэ решил более не отказываться скрестить мечи с незваным гостем. Насколько он силен в фехтовании, конечно, неизвестно, да ведь и они с Аидзавой охулки на руку не положат. К тому же, с того момента, как молодчик вломился в комнату, было ясно, что объяснение добром не кончится. Ивасэ уговаривал его пойти на мировую в основном, чтобы потянуть время, но вдруг неожиданно принял вызов.

Гость сразу же как бы подтянулся. Он стряхнул с себя нарочитую расслабленность, язвительная улыбка исчезла с лица, которое приняло волевое выражение.

— Так-то! — обронил он, точно припечатал. Все трое вышли во двор и спустились к пойме Камо. Выбрав площадку, на которой пробивалась короткая травка, они разошлись на некоторое расстояние и молча принялись готовиться к схватке. Туман низко стелился над землей. Куда ни взгляни, все вокруг тонуло в полумраке, являя взору призрачную картину. В неверном отсвете три фигуры маячили, словно тени. Лишь журчание воды в реке неподалеку нарушало тишину безветренной ночи.

Трава на площадке была покрыта росой, так что босиком можно было легко поскользнуться. Ивасэ, поколебавшись, снова сбросил соломенные сандалии и аккуратно поставил их в сторонке. Аидзава, подвязав шнурками рукава, решительно обнажил руки по локоть. Ивасэ был недоволен тем, что Аидзава не стал снимать сандалии, что могло помешать ему в схватке, но пока что с удовлетворением отметил, что его молодой сумасбродный друг держится молодцом.

Наконец вся троица вышла к середине лужайки. Противники посмотрели друг другу в глаза. В то же мгновенье три меча беззвучно взвились в пропитанный испарениями воздух. Воцарилась пронзительная тишина, в которой раздавалось лишь мерное журчание. Слегка колеблясь, клинки застыли в полумраке, словно фантастические живые существа, высматривая уязвимое место противника. С обеих сторон от мечей будто исходили волны ненависти, они словно сверлили друг друга враждебным взором.

Наконец одно лезвие, сверкнув блестящей полосой, прочертило во мраке округлую букву. Послышался звон скрестившихся мечей, и в ночи запахло паленой сталью. Вслед за тем Аидзава с глухим стуком рухнул наземь. Ивасэ торопливо рубанул сплеча. Прямо перед собой он видел сухощавое лицо противника, а под ним белое, открытое для удара горло — но удар прошел мимо. Рванувшись вперед, в тот же миг он почувствовал, как правую руку будто обожгло огнем, а когда выправил стойку, понял, что меча в руке уже нет.

Он стоял в безмолвном оцепенении. Человеку не свойственно слишком легко расставаться с жизнью. Ему казалось, что все это наваждение, он все еще не мог осознать, что над ним нависла смертельная опасность, и на лице его застыло растерянное выражение. Тем временем несомненно зарубленный, казалось бы, Аидзава, ожил и поднялся с земли.

Незнакомец стоял с мечом наизготовку. Холодно поглядывая на незадачливых противников, он промолвил:

— Вот таким образом. Что, хотите продолжить?

Оба пристыженно поникли. Хоть их и душила злость, сказать было нечего — позорное поражение было очевидно. Кто может предположить заранее, что в жизни его случится такая безвыходная плачевная ситуация?..

— Ну, добивай! — отчаянно выкрикнул Аидзава.

— Я убийствами не занимаюсь, — твердо ответил незнакомец. — Довольно с вас и того, что вы уже получили. Надеюсь, поняли теперь, в какое опасное дело ввязались… Пока хватит с вас. Поразмыслите на досуге хорошенько. Могли бы ведь подохнуть здесь ни за грош.

Аидзава и Ивасэ молчали. С бессильной яростью и отчаянием они смотрели, как самурай обтер лезвие бумажной салфеткой.

Брошенная салфетка осталась лежать посреди лужайки, словно белый цветок. Самурай, ничего больше не добавив, повернулся и пошел прочь. Вскоре его широкоплечая ладная фигура растворилась во мраке.

— Ну, дает! — только и проронил Ивасэ, провожая взглядом незнакомца.

Оба приятеля еще долго безмолвно стояли на том же месте, будто остолбенев.

Аидзава скривил физиономию в кислой усмешке, будто наелся песка. Помолчав, Ивасэ спросил:

— Ты не ранен?

— Вроде нет — пожалел, видишь ли… — раздраженно, с обидой бросил в ответ Аидзава и тут же, примирившись с поражением, заметил в своей обычной легкомысленной манере:

— Фехтует он здорово, но и я не промах!

— Ладно уж, чего там! — возразил Ивасэ. — Погоди, даст бог, еще встретимся. Я ему этого так не оставлю! Он еще не знает, как я страшен в гневе!

— Что болтаешь попусту?! Хватит, пошли восвояси, — урезонил его Аидзава.

— Ладно, пошли, а то ночная роса вредна для здоровья.

Стараясь отвлечься болтовней, они поплелись сквозь кромешный мрак к дому, волоча мокрые от росы отяжелевшие соломенные сандалии. На душе у обоих кошки скребли. Они презирали самих себя. Надо же! Как малых детей… Конечно, противник был неимоверно силен и искусен, но все же почему они сами оказались так беспомощны?..

— Что делать? — пробормотал Аидзава, все еще не в силах успокоиться, стоя посреди комнаты с выражением мучительного раздумья на лице.

— Что делать, говоришь?.. Да что уж теперь поделаешь!.. Спать надо ложиться, вот что. А уж потом на свежую голову не спеша все обсудим.

Аидзава ничего не ответил.

— Выпить хочешь?

— Не хочу.

— Зря. В нашем положении выпить очень даже не вредно, — заметил Ивасэ.

— Да хватит болтать! — с ожесточением выкрикнул Аидзава.

Ивасэ изумленно воззрился на побелевшую от ярости физиономию напарника и саркастически расхохотался.

— Чего сердиться попусту?! Не по адресу, брат! Или ты опять собрался рассердиться? Брось, надо держаться как ни в чем не бывало. Это самое главное. Положись на меня. С моей премудростью не пропадешь! Мы еще потом вспомним эту ночку и от души посмеемся. Вот увидишь! Все утрясется.

— Хорошо бы, кабы так…

— Что, не веришь мне?

— Да верю, верю… — примирительно улыбнулся Аидзава, немного оправившись от пережитого потрясения.

— Ну и хорошо. Ты положись на меня! Считай, что взошел на новый корабль и пустился в плаванье. А теперь на боковую!

Оба приятеля улеглись на свои футоны. Ивасэ тотчас громко захрапел, но Аидзава, под впечатлением недавних событий, не мог сомкнуть глаз до той поры, пока за окном не забрезжил рассвет. Когда он проснулся, внешние ставни были раздвинуты, и яркое солнце погожего осеннего дня уже добралось до изголовья постели.

Аидзава взглянул на соседнее ложе, но Ивасэ там не было — должно быть, он встал раньше, а сейчас, может быть, отлучился по нужде. Прошло еще немало времени, пока он по-настоящему очнулся ото сна. Только собираясь приступить к завтраку, Аидзава понял, что его верный друг и напарник еще затемно дал деру, прихватив с собой все казенные деньги, отпущенные им на шпионские расходы.

В прихожей дома Дзюная Онодэры нерешительно переминался жалкого вида старикашка, робко заглядывая в коридор и не решаясь даже позвать хозяев. Дзюнай тем временем на заднем дворе под ясным осенним небом проделывал свои ежедневные упражнения с копьем. Камни в саду, казалось, отзывались эхом на его яростные выкрики при выпадах и ударах. Жена Дзюная, Тандзё, выйдя на внешнюю галерею, с одобрением наблюдала за мужем, который, несмотря на преклонный возраст, был еще крепок и бодр душой и телом. Любимая матушка Дзюная скончалась прошлой зимой. Оба супруга тяжело пережили потерю, но и в скорби не забывали о предначертанном им пути. В их сердцах жило сознание общей цели. Да и старушка-мать на смертном одре завещала Дзюнаю вместе с супругой не забывать о священном долге.

Гость, слушая доносившиеся со двора боевые кличи хозяина, все не решался подать голос и только по-прежнему беспокойно переминался с ноги на ногу. На землю падали лепестки с одинокого дерева случайно распустившейся в осеннюю пору сакуры. Утро было погожее, и вдали отчетливо проступала роща на горном склоне.

Закончив утренние упражнения, Дзюнай вернулся в комнату, попил горячей воды. Как всегда в этот час досуга, престарелые супруги, являвшие собою на редкость дружную чету, усевшись друг против друга, приступили к отрадной неторопливой беседе. Только тут гость впервые напомнил о себе:

— Прощенья просим!

Хозяйка вышла в прихожую.

— Здесь изволит проживать господин Онодэра? — осведомился старичок.

Изменившийся почти до неузнаваемости, это был тем не менее не кто иной, как бывший самурайский старшина Куробэй Оно.

Услышав от жены, кто к ним пожаловал, изумленный Дзюнай поспешил в прихожую.

— Вот не ожидал… — приветствовал он Куробэя.

— Да уж, давненько не виделись, — ответствовал тот с радостным узнаванием в голосе, но тут же снова сник, являя всем своим обликом жалкую картину.

Пригласив после некоторого колебания гостя в дом, Дзюнай продолжал недоумевать, зачем этот тип явился. От его внимания, разумеется, не укрылись грязь на одежде и потрепанная внешность Куробэя.

Поговаривали, что после того, как отец и сын Оно бежали из родного края, они тоже перебрались в Киото и поселились где-то в старой столице, однако Дзюнай и его соратники беглецов разыскивать не собирались, не имея к тому ни малейшего интереса. Так они ни разу с тех пор и не встречались. Если уж сегодня Куробэй сам явился с визитом, должно быть, его привели сюда какие-то чрезвычайные обстоятельства.

Усевшись в гостиной, Куробэй промолвил:

— Изволите пребывать в добром здравии!

— Да и вы тоже… — заметил Дзюнай, покривив душой.

Куробэй сейчас мало напоминал того, прежнего Куробэя Оно: он весь будто сжался, держался робко, приниженно и все время суетливо кланялся.

— Держусь пока, да вот, сами видите… — отвечал гость.

— Да что ж, вы и не постарели нисколько, — утешил его Дзюнай, вспоминая прежнего осанистого самурайского старшину.

— Ох, да что уж там!.. Прозябаю, можно сказать, в безотрадном ничтожестве и в тяжких трудах.

— А что сын ваш — при вас?

— Да тоже все так как-то…

Во всех повадках Куробэя, даже в том, как он пил чай, проглядывала бедность.

— Однако изрядный сад изволите иметь…

Дзюнай ничего не ответил и молча выбил трубку. И впрямь Куробэй, даже если не принимать во внимание внешний вид, должно быть, постарел душой. Вся его неопределенная манера речи безо всякого стержня в сочетании с непонятной целью визита повергли Дзюная в состояние величайшего раздражения. С какой стати он явился без всякого предупреждения?!

— Что командор? В здравии и довольстве? — не удержался от вопроса Куробэй. — Завидую я ему. Как сравню себя с ним, так стыдно становится, право. Мне теперь, конечно, нечего и говорить о чести… Ежели сравнить мою жизнь с тем, что завещано нам мудрыми мужами прошлого… Кто я такой? Да собака, что убежала из дому, одичала — и теперь с ней лучше вообще не встречаться…

— Ну, это уж вы напрасно так, зачем же?..

— Нет-нет, Куробэй Оно собака и есть. Скотина, да и только. Чем долее я вижу, как остальные блюдут вассальную верность, тем больше со стыдом убеждаюсь в том, каким трусом уродился…

Дзюнай с самого начала понимал, что беседа не сулит приятных минут, но сейчас и вовсе не знал, куда ему деваться. Наверное, Куробэй притащился посетовать на свою тяжкую жизнь, но неспроста он, самурай, так бесцеремонно распинался перед собеседником. При всей самоуничижительной манере в словах Куробэя чувствовалось желание уязвить собеседника и поставить его в неловкое положение. Все эти его реплики вроде: «Что командор? В здравии и довольстве?» — это нарочитое самобичевание, сравнение с собакой — во всем сквозил какой-то сарказм и в то же время чувствовалось, что Куробэй в самом деле глубоко несчастен, что и заставляет его выставлять напоказ свою трусость.

— Конечно, вы не зря переживаете, дело непростое, — холодно ответил Дзюнай, — впрочем, не стоит уж так замыкаться на ваших проблемах, на них свет клином не сошелся.

Однако Куробэй сидел ссутулясь, как в воду опущенный, и казалось, готов был заплакать. С вымученной усмешкой он сказал:

— Самое ужасное, что я сам все понимаю и сам себе отвратителен. Но при всех этих чувствах и мыслях ничего сделать не могу… Вот и остается только влачить собачью жизнь, прятаться ото всех в тени… Ха-ха-ха…

Куробэй хрипло, почти беззвучно хохотнул.

Дзюнай чувствовал себя не в своей тарелке от слов незваного гостя. Ни стыда, ни совести нет у человека! Вот, явился ни с того ни с сего! Впрочем известно, что люди, которые хотят вообще избавиться от стыда, становятся необычайно наглы.

Выбивая трубку, Дзюнай хранил молчание. Куробэй, исчерпав свое красноречие, рассматривал длинное копье, украшения в нише токонома, переводя рассеянный взгляд с одного предмета в комнате на другой. Наконец он промолвил:

— Ну, а с этим… О чем тогда толковали… Что-то продвинулось или как?.. Ну, с вельможей-то…

— Не обессудьте, сударь, но это дело вас не касается, — решительно заявил Дзюнай. — И уж во всяком случае от меня вы ничего не услышите.

— Да я ведь никому ни слова — как-никак тоже понимание имеем…

— Ладно, лучше скажите прямо, что вас привело сюда? — спросил Дзюнай, намереваясь поскорее закончить докучную беседу.

Куробэй пустился в долгие объяснения, описывая, в какой нищете и убожестве жил последние два года, и упирая на то, что хотел бы в конце концов получить свое добро, которое все еще, опечатанное, хранится в Ако. Однако, если не будет на то особого распоряжения Кураноскэ, сельчане ему имущества нипочем не вернут. Не может ли Дзюнай поговорить с Кураноскэ, попросить его посодействовать в этом деле?

Дзюная слова Куробэя возмутили. Разумеется, на подобную просьбу можно было ответить только отказом.

— Я этого сделать не могу, — сказал он, — да и не хочу.

— Как это?! — удивленно вскинул глаза Куробэй.

Судя по всему, ответ Дзюная был для него полной неожиданностью. В то же время и для Дзюная было неожиданностью то, что Куробэй не ожидал услышать от него отказ.

— Что ж, коли не можете, придется мне самому поговорить с командором, — вздохнул Куробэй.

Кураноскэ молча слушал гостей, но когда понял, чего, собственно, они добиваются, внимать их речам перестал, а вместо того стал прислушиваться к мирному бульканью котелка на очаге.

Трое посетителей то и дело наперебой твердили: «Старейшина рода… Князь Даигаку… Все родичи…» Будто назойливые оводы жужжали у Кураноскэ над ухом. Как их ни отгоняй, они снова и снова возвращаются, вьются над головой… Остается только не обращать на них внимания — пусть жужжат, — решил про себя хозяин.

Дело было после полудня в погожий, пронзительно ясный осенний день. Гости сидели в гостиной с внушительным и грозным видом, при полном параде, словно три военных корабля в бухте — Сёгэн Окуно, Гэнгоэмон Кояма и Гэнсиро Синдо. По их разговору было видно, что они все согласовали заранее. Вся родня Асано начиная со старейшины рода не одобряет планов мести и оттого чрезвычайно обеспокоена. Они все хотели бы найти более приемлемое, мирное решение…

— Может быть, может быть… — скупо и неопределенно отвечал на это Кураноскэ.

Услышав под конец: «Надо будет хорошенько подумать…» — военные корабли наконец ретировались. Солнечные лучи провожали гостей, играя на листве живой изгороди, а у Кураноскэ после их ухода стало мрачно на душе. Особенно грустно ему было видеть среди посетителей костлявую фигуру своего дядюшки Гэнгоэмона Коямы. С растущим беспокойством он осознавал, что надо действовать, и действовать побыстрее.

Однако усевшись снова у очага и рассеянно поглядывая на деревья в саду, он вскоре сумел восстановить равновесие и обрести свое обычное спокойствие духа. Из полумрака чайного павильона с низким потолком и темными стенами залитый ярким сияньем сад виделся другой вселенной. Кураноскэ одиноко сидел, будто в темном подвале, отделенный условной границей от внешнего мира…

Что ж, пусть так. Трусы должны уйти. К тому же, чем сильнее давление извне, тем больше должна крепнуть сплоченность оставшихся верных соратников. Как ни прижимай сверху крышку кипящего котелка, бурление в нем не утихнет, а наоборот, только усилится. Таков закон природы. Со временем все эти родичи, что пытаются оказывать на нас давление, поймут, что в действительности сами же только способствовали осуществлению нашей заветной мечты, подогревая нашу решимость.

Кураноскэ перевел взгляд с погасшего темного очага на озаренные солнцем колышущиеся листья деревьев, и в душе у него тоже будто всколыхнулась зеленая листва.

«Мы сможем это сделать! Конечно, сможем!» — вскипало в груди победное чувство.

Он твердо верил, что избранный им трудный путь есть единственно верный путь, и знал, что осуществление их плана будет зависеть прежде всего от дружных усилий его соратников. Однако, может быть, помимо этого, им может помочь и благоприятное стечение обстоятельств, простая удача? Или думать так было бы слишком самонадеянным оптимизмом? По здравом размышлении Кураноскэ решил не отбрасывать и такой вероятности. В конце концов, почему бы и нет? Он вскочил на ноги, будто не мог долее усидеть на месте. В этот момент в саду мелькнула чья-то тень, заставив Кураноскэ оглянуться.

— Это я, с вашего позволения, — сиплым голосом вымолвил Куробэй.

Он смотрел снизу вверх, и приземистый Кураноскэ, стоявший на веранде под низкими сводами чайного павильона, казался ему сейчас неправдоподобно огромного роста.

Кураноскэ пригласил гостя в дом, выслушал. Говорил Куробэй сплошь обиняками, так что речь его вскоре наскучила хозяину, однако он благожелательно слушал, не прерывая рассказчика. Для себя Кураноскэ уже определил, что не делает особого различия между Куробэем и теми тремя визитерами, что недавно ушли. Пожалуй, по сравнению с бывшими соратниками, которые были сначала со всеми заодно, а потом, поддавшись трусости и прикрываясь мнением старейшины рода или ища еще какие-нибудь предлоги, откололись, пытаясь помешать осуществлению плана мести, этот старик, с самого начала показавший себя слабаком, был более откровенен.

Кураноскэ слушал, скрывая усмешку, а Куробэй тем временем все вел свой бесконечный рассказ, по привычке слегка пристанывая «Ох-хо-хо!» в особо патетических местах и сопровождая речь выразительной жестикуляцией. При этом он то и дело с опаской поглядывал на хозяина, ожидая, что его вот-вот остановят и велят замолчать.

— Хорошо, напишу, — коротко ответил Кураноскэ, выслушав до конца.

Видя, что командор достал тушечницу и начал растирать тушь, Куробэй вздохнул с облегчением и буквально не мог усидеть на месте.

— Благодарствую, — сказал он, поглаживая руками колени. — А кстати, Онодэра к вам не наведывался недавно?

Водя кистью по бумаге, Кураноскэ покачал головой и ответил отрицательно.

— До чего же неприятный человек!

Вспомнив визит к Дзюнаю, Куробэй снова испытал приступ озлобления.

— Вот вы, ваша милость, меня выслушали и сразу поняли, — продолжал он. — А я намедни зашел к Онодэре, попросил его перед вами походатайствовать, так он, забыв былую нашу дружбу, едва поздоровался и в просьбе моей отказал. Я ему говорю, мол, вещи-то ведь мои, законное мое имущество, а он в ответ: я, мол, для тебя пальцем о палец не ударю. Да так грубо!.. Раньше-то он не таков был…

— Нет, он таким всегда и был, — усмехнулся Кураноскэ, бросив иронический взгляд на гостя. — Онодэра вообще никогда особо не заботится о своем имуществе, да и о чужом тоже. Для него все, что есть в доме, как бы дано ему на время в пользование господином. Ему ваша собственность безразлична точно так же, как и своя. Просто он верит, что так оно и надлежит самураю. С точки зрения Онодэры, вероятно, в вас он таких качеств не нашел…

Куробэй не нашелся, что сказать — только густо покраснел. Особенно его встревожило то, что за словами Кураноскэ угадывалась явная неприязнь к гостю. Тем не менее командор по-прежнему продолжал молча водить кистью по бумаге. На сёдзи с освещенной солнцем южной стороны дома уселась стрекоза — ее четкий профиль обрисовался на вощеной бумаге. Куробэй почувствовал, как по спине у него течет пот. Атмосфера в комнате была гнетущей, как перед грозой.

— Так годится? — спросил Кураноскэ, дописав письмо и показывая его гостю.

Куробэй в ответ что-то невнятно пробормотал и несколько раз кивнул, мечтая только об одном — как бы поскорее убраться из этого дома.

Вскоре закатное солнце уже озаряло угрюмую физиономию Куробэя, шагавшего из Ямасины по направлению к Киото. Он знал, что уже никогда не увидится с Кураноскэ и своими бывшими друзьями, отчего и собственная жизнь представлялась ему в еще более мрачном свете.

В тот день Яхэй Хорибэ с утра занялся разборкой сваленных в стенном шкафу книг и старых писем, вынося их на залитую мягким осенним светом веранду. С тех пор, как в прошлом году они переехали сюда из Ако, книги и бумаги так и лежали грудами в коробках. Когда коробки открывали, из них шибало затхлым духом — плесень тронула клей, пятна плесени пошли по дну в глубине коробок. Яхэй пожалел, что довел свои пожитки до такого состояния — надо было давно открыть плетеные короба и разобраться с вещами.

Особых ценностей эти коробки не представляли, но в них были старые дневники Яхэя, письма от друзей, которых уже не было на свете — и какое из писем ни возьми, каждое пробуждало в душе старика воспоминания о былых днях. Даже какая-нибудь коротенькая записка с благопожеланиями по случаю наступления весны или осени не только воскрешала в памяти образ друга и их многолетние отношения, но и напоминала об их тогдашней жизни, как по волшебству возрождала из небытия краски, звуки и запахи повседневного быта незапамятных лет. С удивлением он обнаружил, что в памяти еще жив аромат османтуса, душистой маслины, что росла тогда у них в саду. Он словно снова вдыхал аромат ее цветов, распускавшихся на ветвях, словно звезды.

Семидесятишестилетний Яхэй все носил и разбирал одну коробку за другой, но силы были уже не те, и он, утомившись, присел отдохнуть на солнечной веранде посреди этих милых видений из прошлого. Работка была как раз для такого старца, как он. К тому же для отяжелевшего, ставшего неповоротливым Яхэя то был редкий случай немного поразмяться.

День стоял безветренный, и прозрачная синева разливалась в поднебесье. Жена Яхэя, не слыша больше возни из кабинета, пришла проведать, как идут дела, и окликнула мужа из-за бумажной перегородки:

— Что, все уже закончили?

— Да, — ответил Яхэй, и солнце блеснуло на стеклах его очков.

В стеклах отразилась раскрытая у Яхэя на коленях старая книга.

— Вишь, теплынь какая!

— Да, замечательная погодка, — согласилась жена, возвращаясь в гостиную, где уже закипал на огне чайник. Когда вскоре она вышла на веранду с чашкой чая на подносе, ей сразу бросилось в глаза, что муж лежит в странной позе совершенно неподвижно.

— Э-эй! — окликнула старушка, но ответа не было.

Бросившись к мужу, она подхватила его под руки, немного приподняла, тряся и окликая вновь и вновь. Яхэй открыл глаза и пошевелил губами, будто пытался что-то сказать. В тщедушной, слабосильной старушке, которая, конечно, никак не могла равняться с дородным Яхэем, вдруг пробудилась неведомая сила. Она немедленно позвала жену Ясубэя и велела ей постелить постель. Затем, велев невестке взять Яхэя за ноги, сама обхватила его подмышки, и таким образом вместе они втащили больного в комнату. Яхэй сердился и все порывался что-то сказать. Он также мужественно пытался сам доползти до постели, но все усилия старика были напрасны, так что оставалось только положиться на жену с невесткой. Видно было, что сам Яхэй горько переживает из-за своей слабости, но в конце концов он смирился и дал уложить себя, бессильно рухнув на футон, словно засохшее дерево в лесу.

Лоб у Яхэя так и пылал — приходилось все время прикладывать холодный компресс. Позвали врача. Тревога и смятение выплеснулись из дома наружу. Приказчик из соседней корчмы помчался в Адзабуан, чтобы сообщить о несчастье Ясубэю. А Яхэй тем временем по-прежнему лежал без движения не в силах пошевелиться и вымолвить хоть слово. С лицом, искаженным страшной гримасой, он упорно смотрел в потолок.

Поспешивший на вызов врач все действия домашних одобрил, велев и далее непременно прикладывать холодные компрессы. Он сказал, что это удар, но состояние, к счастью, как будто бы не самое ужасное, и больной вполне еще может поправиться. Поскольку возраст у больного уже почтенный, надо будет дня три-четыре полежать дома, а то как бы еще удара не случилось. Так часто бывает — неожиданный удар — а вслед за тем полная неподвижность. Если даже и по-другому начинается, организм все равно зачастую приходит в полное расстройство, и дело нередко кончается параличом. Услышав от самого Яхэя, который уже мог с трудом выговорить несколько слов, что ему стукнуло семьдесят шесть, врач, казалось, весьма заинтересовался случаем.

Яхэй, лежа на постели в полной неподвижности, только сердито смотрел на врача. Он все видел и слышал, но какая-то страшная невидимая сила будто придавила его, не давая пошевелиться. От сознания собственного бессилия у него начался жар, он покраснел, но старался не терять своего обычного присутствия духа. Ему не нравилось, что врач изрекает свои суждения, определяя его дальнейшую судьбу, и он, все более раздражаясь, хотел только одного — чтобы этот лекарь, закончив дела, поскорее ушел.

— Ну, и надо, конечно, чтобы больной пребывал в покое, чтобы ничто его не тревожило, — добавил врач, обращаясь как к самому Яхэю, так и к его домашним. — Волноваться строго противопоказано. Что бы ни случилось, надо все воспринимать легко. Бурные проявления радости тоже для здоровья вредны. Ни в коем случае нельзя сердиться и раздражаться. Если не обращать на это должного внимания…

— Я уже поправился, — вдруг изрек больной.

Врач и домочадцы с изумлением уставились на Яхэя.

Желая доказать, что его слова не пустой звук, Яхэй попробовал было сам подняться, но тело его не слушалось — до выздоровления было еще далеко. Сморщившись от досады, он произнес:

— Я помирать пока не собираюсь.

Жена и невестка слушали его с затаенным страхом. Должно быть, Яхэй вспомнил сейчас о незавершенной мести. Он, вероятно, хотел сказать не «помирать пока не собираюсь», а «умереть пока не могу».

Больше Яхэй ничего не сказал. Закрыв глаза, он затих на своем ложе. Лежал он навзничь — на обращенном вверх лице от переживаний и мрачных мыслей по старческой увядшей коже пролегли глубокие морщины. Жена и невестка вышли проводить врача, у которого, под впечатлением от излишней самоуверенности пациента, не сходило с лица недовольное выражение.

Яхэй еще некоторое время рассеянно прислушивался к обрывкам разговора, доносившимся из прихожей, где жена и невестка прощались с врачом, однако он больше уже не мог даже рассердиться, чувствуя страшный упадок сил. Оставалось только согласиться с рекомендациями врача, полностью им следовать, и эта мысль отзывалась болью в сердце, будто в него вбили гвоздь. К тому же Яхэю невольно вспомнился старый товарищ Иккан Оямада, отец Сёдзаэмона Оямады.

Иккан был на пять лет старше Яхэя, и ему сейчас уже был восемьдесят один год. Несколько лет назад у него от апоплексического удара отнялась половина тела, да так и осталась неподвижной. Бедняга был прикован к постели. В жизни для него самым святым было следование долгу вассальной верности, и, будь он здоров, встал бы, наверное, сейчас во главе заговорщиков, чтобы отомстить злодею. Однако же теперь, когда тело его не слушалось, он вынужден был препоручить дело мести сыну, Сёдзаэмону, а сам так тяжко страдал от позора, что на него больно было смотреть. Яхэй никак не ожидал, что его постигнет то же проклятье, и товарищи будут поминать его с жалостью. Старость старостью, но вынести такое он не мог. Ярость и отчаяние душили Яхэя, а это, по словам врача, было хуже всего. В конце концов он смирился и решил безропотно принять свой жребий. С содроганием он думал о том, что так теперь будет всегда, и темная бездна разверзалась перед его мысленным взором.

Когда жена и невестка вернулись в комнату, Яхэй более не произнес ни единого слова, и никого ни о чем не спрашивал. Их испугало застывшее на лице старика выражение безграничной муки. Взгляд его был устремлен вверх — туда, где уже сгущались под потолком предвечерние тени. Он резко мотнул головой в сторону, будто приказывая обеим женщинам: «Уходите!»

Ясубэй прибежал, когда на улице уже совсем стемнело. Перед тем как пройти к больному, он заметил, что приемная мать и жена — обе словно съежились от страха и тревоги.

— Ну, как он? — тихо спросил Ясубэй так, чтобы в соседней комнате его не было слышно. Во взоре его читалось волнение.

Мать отвечала, что сейчас отец успокоился и затих. Потом рассказала о том, как все случилось, передала мнение врача, упомянула, как упрямился отец, не давая за собой ухаживать.

Ясубэй внимательно слушал, время от времени кивая и слегка улыбаясь — будто хотел сказать, что узнает буйный норов отца.

— Ну, если так, все будет хорошо, поправится! — приободрил он женщин и прошел в дальнюю комнату.

Яхэй, казалось, дремал. Однако когда Ясубэй подошел ближе и наклонился над ложем, старик поднял веки и с жалкой, словно у растерянного ребенка, улыбкой посмотрел на приемного сына. Улыбка эта как бы говорила: вот ведь какую шутку сыграла со мной судьба!

— Как себя чувствуете? — спросил Ясубэй, чувствуя, что его захлестывает волна какой-то особой любви и жалости к приемному отцу.

При виде сына у Яхэя как будто бы немного полегчало на душе, и он спокойно ответил:

— Да что ж… Плохо мое дело, сынок.

— Конечно, неприятная история. Я тоже поначалу за вас испугался, отец. Но, вроде бы, ничего страшного и нет — это сейчас самое главное.

— Ну да, ничего особенного, нечего было и шум поднимать. Врач им там наболтал с три короба, напугал зря… Тело — оно ведь как дом. А дом, который простоял семьдесят шесть лет, ветшает — само собой, того и гляди обрушится. Каждому и без объяснений понятно, что надо себя поберечь…

— Разумеется.

Ясубэю тяжело было видеть, как Яхэй с трудом выговаривает слова, но он радовался, что отец по-прежнему проявляет упорство и силу духа.

— Осторожность, отец, сейчас прежде всего.

— Ладно-ладно, спасибо. Можешь за меня не волноваться. У меня ведь, в отличие от прочих стариков, есть ради чего жить. Я ведь клятву дал… Разве могу я прежде времени умереть?!

При этих словах пламя вспыхнуло во взоре старого Яхэя.

Ясубэй хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова — с такой силой чувства теснили грудь. Он только кивнул в ответ, заставив себя улыбнуться сквозь набежавшие на глаза слезы. Но Яхэй этого не видел — он уже опустил веки. Блики от фонаря играли на иссохшем лице старика. Веки, казалось, слегка двигались, колыхаясь, и Ясубэй чувствовал таившуюся под ними мучительное тревожное ожидание.

«Нет еще? Нет пока вестей из Ямасины?» — вот о чем хотел, но не решался спросить отец. А не решался, опасаясь, что ответ будет, как обычно, отрицательный, и оттого с новой силой нахлынет доходящая до отчаяния скорбь… Ясубэй невольно с неприязнью подумал о Кураноскэ, по-прежнему коротающем дни в загулах.

Поскорее бы уж! Уже хотя бы ради старика-отца, у которого в жизни осталась лишь одна надежда, месть должна свершиться! Все остальное не имеет значения.

Сам отец говорит: «Я не собираюсь умирать!» — но как бы он ни был решительно настроен, этот трогательный старик, теперь промедление может погубить его. Этого не должно случиться!

Такие мысли роились в голове Ясубэя, когда он смотрел на распростертое тело отца, забывшегося в полудреме. Наконец старый Яхэй, должно быть, успокоенный тем, что приемный сын сидит рядом, мирно уснул.

— А ну, Куро, пошел, пошел! Вечно ты путаешься под ногами! — поднырнув под занавеску над входом, по-свойски обратился к разлегшейся посреди комнаты собаке Исукэ Маэбара, он же рисоторговец Гохэй.

— Добрый вечер! — поздоровался он.

— А, добро пожаловать! — приветливо отозвалась хозяйка, поглядывая на Исукэ из облака аппетитного пара, поднимавшегося над котлом. Она как раз разливала по мискам похлебку с гречневой лапшой.

Стоявший за прилавком хозяин лавки с улыбкой заметил:

— Похоже, продрогли по пути, а?

— Да уж, это точно. Теперь самое это времячко пришло, чтобы, значит, лапшой побаловаться…

— Оно конечно, — ответствовал хозяин. — Вы из баньки идете?

Исукэ, только что посетивший общественную купальню, окончательно преобразившись по всем манерам в лавочника, влажным махровым полотенчиком утирал красный, словно обваренный, бритый лоб. Присев на ступеньку, он сказал:

— Мне бутылочку сакэ!

— Слушаюсь! Проходите за столик, — пригласил хозяин.

— Да мне и здесь хорошо, — возразил Исукэ, слегка кивнув. При этом он поглядывал на пятерых самураев, усевшихся неподалеку на помосте в кружок со стопками в руках. На обратном пути из купальни он случайно заглянул в окошко харчевни и увидел этих самураев, в которых признал людей из усадьбы Киры, расположенной в двух шагах от его лавки. Само собой, Исукэ сразу решил к ним присоединиться.

Эти пятеро были не похожи на челядь из усадьбы. Искоса поглядывая на соседей, по крепкому сложению и суровому выражению лиц Исукэ признал в них охранников, присланных из дома Уэсуги. К тому же говорок у них был провинциальный — видно, прибыли издалека. Возможно, то был диалект Ёнэдзавы, родовой вотчины Уэсуги. Самураи, похоже, сидели тут уже давно и порядком приложились к сакэ.

Они встретили Исукэ настороженными взглядами, но решив, что опасаться нечего, снова подняв чарки, беспечно продолжили прерванную беседу.

— Ну, уж не знаю, что они за люди, а только что-то уж больно тянут — все никак не решатся… — сказал один.

— Я смекаю, что им так командор их наказал, — заметил другой. — Он, говорят, уж больно умен да ловок…

— Может, оно и так, да только все же могли бы как-нибудь проявиться. Хоть бы какой-то неловкий шаг сделали, что ли… А то все ждем-ждем и сами не знаем, когда противник ударит, откуда… Так ведь тоже нельзя! Загниваем тут, в этой дыре! Слишком уж мы тут усердствуем, скажу я вам! Прямо жизни никакой нет — разве не так?! Человек — он ведь не может день изо дня, как проклятый, все одно и то же делать!..

— Это точно! Верно говоришь! — поддержали собутыльники.

— Может, конечно, они через несколько дней и нагрянут. Кто их знает… А может, и нет. Может, и вообще не явятся…

— Ну да, Кобаяси, тот все свое долбит: мол, так надо жить, чтобы все время быть начеку. Если сегодня нагрянут, чтобы, значит, быть готовыми дать отпор… И весь день чтобы быть настороже! И так без конца — хоть еще десять лет будем ждать, ничего не изменится…

— Тут не угадаешь… Может, некоторые и ошиваются в Эдо, так ведь самый главный-то их из Киото никуда не девался. Я так разумею, что нам пока не с чего из кожи вон лезть. Может, конечно, Кобаяси скажет, что это халатность. А я так рассуждаю: если у них там есть какой план, все равно ведь они без Оиси ничего не предпримут.

На следующее утро Исукэ отправился в Танимати, в квартал Адзабу, навестить Ёгоро Кандзаки, проживавшего там под именем галантерейщика Дзэмбэя. С Дзэмбэем они столкнулись нос к носу в воротах — тот как раз выходил из дому со свертком в руках.

— О! — воскликнули оба, с улыбкой поглядывая друг на друга под ясным небосводом. Оба были наряжены в полосатые кимоно и выглядели натуральными торговцами, над чем каждый раз при встрече потешались, находя свое обличье просто уморительным.

Ёгоро понимал, что Исукэ неспроста заявился в такую рань.

— Изволили, значит, пожаловать! — поравнявшись с Исукэ, слащаво поприветствовал он приятеля. — Экая изрядная погодка, однако!

— Совершенно верно изволили молвить. Изволите куда-то собираться?

— Да так, неподалеку, в усадьбу Уэсуги хочу наведаться.

— Прощенья просим за беспокойство.

— Отчего же, всегда пожалуйста. Заходите.

Оба наперебой соревновались в вежливости, подражая обходительной манере лавочников, и при этом еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Когда вошли в дом, Ёгоро спросил:

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего особенного, — сказал Исукэ, поведав о том, как вчера вечером наткнулся в харчевне на компанию охранников Уэсуги.

— Их там было пятеро. Имен я так и не разобрал — пришлось самому всем дать прозвища по каким-нибудь особым приметам. У одного, например, на щеке был старый шрам, так я его назвал «Рубец». У другого физиономия была вытянутая в длину — этого я назвал «Огурец». Третий был ужасно тощий — я его назвал «Скелет». Четвертого пришлось прозвать «Плешь». Пятый был похож на нашего Гэнго Отаку — ну, я его так и назвал «Отака». Тот, если бы узнал, рассердился бы, небось… Там они еще в разговоре упоминали какого-то Кобаяси…

— Это, наверное, Хэйсити Кобаяси. Личность известная — один из лучших бойцов Уэсуги. Н-да, если и Кобаяси отправился в Мацудзаку… Похоже, они там Киру решили опекать всерьез. Тут сомнений не остается…

— Значит, тех самураев я насчитал шестеро. Сколько же их там всего?

— Ну, Рубец, Огурец, Скелет, Плешь… Это я уже и сам запомнил. Насчет Плеши… Там может быть и несколько плешивых, так что можно перепутать… Им-то каково было бы узнать, что их тут считают, записав по каким-то кличкам! — расхохотался галантерейщик Дзэмбэй.

Смекалистый Исукэ принялся вспоминать виденных ранее охранников из дружины Уэсуги, награждая каждого метким прозвищем. Он решил постепенно перебрать всех по очереди, как при ловле вшей, и тем самым выяснить, насколько велика стража. Ёгоро, посмеиваясь, только диву давался, видя такое рвение.

— Судя по их разговорам, они там помирают со скуки. Уж лучше б, говорят, поскорее нагрянули, что ли!.. А нам от того только лучше! Мы с ними, вроде бы, состязаемся — у кого терпенья дольше хватит. Только они ведь там выполняют приказ и, стало быть, стараются не оплошать… Так что, если дойдет до серьезного дела, может, они еще над нами верх возьмут. Ведь мы-то как бы по собственному желанию, можно сказать, в охотку всем этим занимаемся. Может быть, конечно, командор наш и не зря тянет время, гуляет там вовсю — хочет глаза им отвести, чтобы они, значит, бдительность потеряли… Он ведь у нас куда как далеко наперед заглядывает! — заметил Исукэ.

— Возможно… Кстати, коли уж речь зашла об этом, не было ли в последнее время каких-нибудь благоприятных для нас движений в усадьбе?

— Да нет пока, хотя… Трудно сказать что-либо определенно, но, похоже, какие-то перемещения у них там намечаются. Какие-то люди прибывают сюда из Ёнэдзавы, другие отправляются из Эдо в Ёнэдзаву. В общем, все не совсем так, как обычно… Я сегодня собираюсь пойти все разведать поподробней…

— А что если… — в глазах Исукэ блеснула догадка, — а что если они собираются спрятать Киру прямо там, у себя на Севере, в Ёнэдзаве, в родовом гнезде Уэсуги?

Ёгоро, наведавшись по своим галантерейным делам в казарменный барак усадьбы Уэсуги, услышал, что Хэйсити Кобаяси сейчас нет — отправился в главное здание к Хёбу Тисаке. От того явился посланец со срочным вызовом.

Хёбу, только что вернувшийся с аудиенции у Цунанори, приветствовал Хэйсити, еще не сняв парадной «крылатки». Выглядел он еще более утомленным и осунувшимся, чем дней пять назад, когда Хэйсити наведывался последний раз.

— Тут от вас человек приходил… — промолвил Хэйсити.

— А, да-да. Ничего особо срочного нет — просто надо посоветоваться, — приветливо сказал Хёбу, приглашая жестом пройти в комнату.

Однако лицо Хёбу было омрачено какой-то тревогой. Было заметно, что он очень устал. Не часто можно было лицезреть командора самурайской дружины клана Уэсуги в таком виде.

— Ну, как там твои? — осведомился Хёбу. — В порядке? Я все собирался еще разок зайти всех проведать, да видишь ли, совсем замотался с неотложными делами. Но вроде бы больных у вас там нет?..

— Так точно, нет.

— Если в чем какая нужда, ты скажи откровенно. Догадываюсь, что у вас там скука смертная. Тут уж ничего не поделаешь, придется потерпеть. Считайте, что скучаете ради интересов родного клана, — значит, не зря. Мне и самому не сладко приходится. Прямо не знаю, что делать с его светлостью, с нашим господином, — как бы в шутку обронил Хёбу и внезапно умолк, словно запнувшись. Хэйсити весь обратился в слух.

Хёбу посмотрел на собеседника, и уголки губ у него скривились в мрачной улыбке.

— Видишь ли, пока на поверхности ничего не проявляется, но, похоже, нашему господину очень не нравится, как я веду это дело… Он, конечно, человек мудрый и проницательный, но сыновние его чувства… Боюсь, будут у него оттого большие неприятности, да, верно, ничего не поделаешь… Кобаяси, наверное, меня в ближайшее время отправят в провинцию, в Ёнэдзаву. Жаль, конечно, что так получается, но коли такова воля его светлости, возражать не приходится.

Известие поразило Хэйсити до глубины души. Он и раньше знал или, вернее, догадывался, что его светлость и Хёбу расходятся во мнениях насчет того, как следует опекать Киру, но впервые слышал о том, что ситуация до такой степени обострилась.

Высказав все, что хотел сказать, Хёбу поджал губы и, еще больше помрачнев, погрузился в угрюмое молчание. Должно быть, припоминал подробности разговора с господином.

— Он еще ничего пока открыто не объявил, но к тому идет, ждать уже недолго. Недаром я при господине состою уже двадцать с лишним лет — как-нибудь в настроении его могу разобраться. Он собрался уже было мне огласить приказ, да по доброте душевной не захотел огорчать верного слугу, удержался. Я и так все понял. Но притом… Я не имею права проиграть в этом деле, потому и стараюсь изо всех сил, а он… Все ведь ради дома Уэсуги… Я все время ему возражаю, что бы он ни сказал, пытаюсь его остановить. А он, наверное, считает это стариковским упрямством и брюзгливостью. Мне даже жалко его светлость. Ну да что уж… Его светлость сам все держит под строгим контролем: Кира ему покою не дает, пишет письма, молодого господина Сахёэ отправили в Хондзё к приемному отцу… Ну, с ним-то все ничего. Главная забота — сам господин, о нем тревожусь. Я, упрямец, вишь, ему перечу — коса на камень находит. Ну, он, конечно, от того мается. И что же? Я, Хэйсити, все знаю, все понимаю, но притом вроде бы спокойно смотрю на него… — сверкнул глазами Хёбу.

Хэйсити видел, что на ресницы у старого самурая навернулись слезы. Он невольно склонил голову, подумав о том, сколь тяжкой скорбью полнится иссохшая, похожая на старое дерево, грудь Хёбу. К тому же он впервые видел Хёбу, столь явно обнаруживающим свою слабость. Помолчав немного, Хэйсити решительно, как подобает самураю, сказал:

— И все же… Я понимаю, как вам тяжело сейчас, однако, пока его светлость не объявил официально своей воли, стоит ли так падать духом? Полагаю так: даже если вашей милости и будет велено покинуть Эдо, вы должны сделать все, чтобы еще здесь задержаться. Этого требуют интересы дома Уэсуги.

— Ну, не знаю… — вздохнул Хёбу. — Я-то, конечно, готов на все. Если бы, чтобы все уладилось благополучно, от меня требовалось всего лишь пожертвовать жизнью, что может быть проще?!.. Но нет, так не получится. Какое-то расхождение во мнениях со временем перерастает в желание все делать наперекор другому и в конце концов ввергает человека в озлобление. Ну, а тогда уж никто и ничто не в силах изменить положение — остается только личная неприязнь. Его светлость именно так сейчас смотрит на Хёбу Тисаку. Даже то, что прежде он бы выслушал с радостью, теперь вызывает у него только раздражение. И это не какое-то мое предвзятое суждение, но безусловный факт. Если я при таком раскладе и останусь в Эдо, чем я смогу быть полезен нашему клану? Мало того, что господин наш ни за что не станет прислушиваться к моему мнению — уже лишь оттого, что я здесь буду находиться, он постарается сделать все наоборот, мне назло. Вот я и чувствую сейчас, что силы мои на исходе — стрелы в колчане кончились… И не то чтобы я устал, нет… Просто служил верой и правдой, а получается, что вроде бы и верности никакой нет, и от моего присутствия дому Уэсуги нет никакой пользы… Ты пойми! Ну разве не взвоешь тут волком от тоски?!.. Но ты не думай, я не слишком беспокоюсь, ежели меня сошлют в провинцию, а мое место займет Иробэ. Он прекрасно понимает, что я имею в виду, чего опасаюсь. Он ведь по натуре-то очень смышлен, деликатен и на этом посту сумеет себя проявить. Он справится, так что я спокоен. Ну, а я, пусть даже мне запретят покидать Ёнэдзаву, все равно буду служить нашему клану, пока не паду бездыханным. Оиси сейчас, когда наступает решительный час, конечно, прикидывает, каковы наши силы. Я намерен ему дать понять, что мы сильны, как никогда. И тут я рассчитываю прежде всего на тебя и твоих людей.

Хэйсити согласно кивнул. Его округлые щеки при этом слегка покраснели.

Сверля Хэйсити своим пронзительным взором, Хёбу замолк, будто обдумывая какой-то план.

— Вы должны умереть! — наконец сурово промолвил он.

Эти слова прозвучали слишком неожиданно. На сей раз Хэйсити, вместо того чтобы кивнуть, лишь безмолвно взглянул собеседнику в глаза. Их взоры скрестились в пространстве.

— Я имею в виду вот что. Возможно, ради защиты интересов дома Уэсуги придется бросить вас на произвол судьбы, — через силу выговаривая слова, тихо пояснил Хёбу. — Готов ли ты на такое?

— Разумеется, об этом не стоит и говорить, — твердо ответил Хэйсити.

— Хотелось бы, чтобы и все остальные считали так же. Однако дело не ограничится тем, что союзники бросят вас на произвол судьбы. Еще и молва осудит вас — должно быть, все будут вас поносить и бесчестить. Готовы ли вы будете, зная о том, доблестно принять смерть?

— О чем вы? — удивленно спросил Хэйсити, не уловив смысла сказанного.

Подумав, он начистоту высказал то, что чувствовал сердцем:

— Если так надо во имя долга, мы будем готовы. Никто не усомнится и не отступит.

— Благодарю, — просто сказал Хёбу, и только по дрогнувшему голосу можно было понять, как тронут старый воин.

Заметив, что в скором времени предстоит обсудить подробности, Хёбу ограничился просьбой готовиться к исполнению долга. На том они расстались.

Осенний ветер

Хэйсити Кобаяси долго не мог отделаться от того тяжелого впечатления, которое произвели на него слезы Хёбу — никогда прежде ничего подобного за этим железным человеком не наблюдалось. Только тут Хэйсити впервые осознал, насколько накалилась ситуация.

Кодзукэноскэ Кира, опасаясь мести ронинов, только и думал о том, как бы поскорее перебраться на подворье Уэсуги. Оттого-то так зачастил в Адзабу, в главную усадьбу, юный Сахёэ, приходившийся его светлости Цунанори родным сыном и пребывавший на воспитании у Киры. Слухи об этих частых визитах не могли не дойти до ушей Хэйсити, неотлучно караулившего усадьбу самого Киры в Мацудзаке, однако он и не предполагал, что разлад в отношениях между господином и предводителем клановой дружины может зайти так далеко. Сбывались мрачные предчувствия Хёбу, которые он высказывал с самого начала, сразу же после злополучного инцидента в Сосновой галерее. Теперь получалось, что Кира с сыном, по причине собственного малодушия, полностью перекладывают ответственность за происходящее на дом Уэсуги — и тем самым превращают могущественный клан в мишень для кучки мстительных нищих ронинов. Если дело дойдет до межклановых стычек, может быть, это и явит в новом блеске доблесть славных воинов рода, но уже тот факт, что могущественный клан связался с какими-то жалкими бродягами-ронинами, сделает имя Уэсуги посмешищем для всего света и опозорит на веки вечные. С таким противником неприятностей не оберешься.

Хэйсити понимал: Хёбу Тисака прилагает все усилия именно к тому, чтобы такого позора избежать. Он лавирует в этом море, стараясь, чтобы корабль не соскользнул в пучину, не оказался втянутым в водоворот, из которого выбраться будет нелегко. Хёбу считал, что его обязывает к тому должность командора, и не щадил сил ради исполнения долга. И вот теперь этот вернейший и преданнейший вассал Уэсуги, если верить его сегодняшним словам, будет отстранен от дел… Как же так?! Шагая обратно под ясным осенним солнцем, Хэйсити размышлял о будущем клана, о том, каково сейчас приходится старому Хёбу, — и душа его погружалась в кромешный мрак.

Хёбу говорил о том, что его уход сейчас, может быть, и к лучшему, поскольку он может послужить интересам клана, разрешив сложную проблему и отчасти разрядив накопившееся напряжение. К тому же он клялся, что, даже будучи сослан в провинцию, будет не щадя живота по-прежнему неустанно радеть о деле, — то есть как будто бы не терял веры в конечную победу. Это, конечно, было отрадно, однако для него, Хэйсити, было мучительно тяжело сознавать, что Хёбу выдворяют из Эдо. С негодованием думал он о том, что истинная причина всех бед — поведение Киры и его сына.

Он все еще не понимал до конца сути слов Хёбу: «Возможно, придется бросить вас на произвол судьбы…» — и не старался пока докопаться до смысла. Поскольку речь шла о деле, которым занимался не кто-нибудь, а сам Хёбу, он был спокоен и чувствовал надежную опору, во всем полагаясь на предводителя. Мысль же о том, что Хёбу суждено покинуть Эдо, рождала в сердце печаль.

Подойдя к мосту Рёгоку, Хэйсити заметил на веранде чайной у самого моста человек пять из своей команды. Один из группы тоже, как видно, заметил его, а тут и все остальные обернулись в его сторону. Хэйсити направился к ним.

— С возвращением! — приветствовал его Дэндзо Сибуэ, у которого через всю щеку тянулся рубец от старой раны, и подвинулся, освобождая для Хэйсити место. — Что-то срочное, видать, было?

— Да нет, ничего особенного, — ответил Хэйсити, продолжая стоять.

Послышался плеск рулевого весла — это прошла под мостом лодка. По воде пробежала легкая рябь, играя солнечными бликами.

— Как тут у вас дела?

— Да вот, изволите видеть, погодка больно хороша — ну, мы и вышли прогуляться, — смущенно пояснил Дэндзо, памятуя, что им было велено без особой нужды из усадьбы не выходить.

Хэйсити промолчал.

— Ты бы рассказал его милости Кобаяси насчет того дела… — подсказал один из компании.

— А, и верно! — кивнул Дэндзо. — Тут, ваша милость, есть один интересный разговор. Похоже, что в окрестностях объявились вражеские лазутчики.

— Это ты о ком? — переспросил Кобаяси, не выказывая особого удивления.

— Да есть тут кое-кто — подсказали добрые люди. Похоже, и впрямь… Мы вот тут как раз о том и говорили. Чем нам сидеть в усадьбе, как в сундуке, надо бы их отыскать и проучить как следует.

— Пока они не сунулись в усадьбу, можно особо не беспокоиться, оставьте их в покое. Но и нам выходить за ворота не стоит. Тем более, если подозрительные личности бродят окрест, — надо удвоить бдительность.

— Что ж нам теперь, так никого и не трогать, даже если известно, что он вражеский шпион? — запальчиво вмешался в разговор еще один самурай.

Хэйсити почувствовал, что все его люди охвачены беспокойством. Да, так оно и должно быть. Когда имеешь дело с противником, который неизвестно когда нагрянет, и вообще неизвестно, нагрянет ли, да при этом сидишь долгие дни без дела в тесноте в одном и том же месте, тут поневоле начнешь беситься…

Поскольку Хэйсити молчал, Дэндзо Сибуэ, поглядев на обоих, решил взять на себя роль посредника и с усмешкой сказал:

— Ладно, здесь для разговора место не слишком подходящее. Раз уж мы с вами, сударь, так удачно встретились, может, пойдем обратно все вместе?

Покинув чайную, вся компания зашагала по мосту на другой берег. Когда до усадьбы Киры оставалось уже недалеко, Хэйсити заметил, как Дэндзо прошептал что-то шедшему рядом самураю, но особого внимания на это не обратил.

Однако, когда ранним вечером Хэйсити вел беседу с парой своих подчиненных, в комнату вдруг торопливо вбежало несколько человек с криками: «Явился! Явился!» То был Дэндзо Сибуэ со своими приятелями.

Кто явился? Хэйсити недоуменно посмотрел сквозь открытую дверь и увидел проходящего мимо мужичка с корзиной риса за плечами, который и был, по всей вероятности, торговцем рисом.

— Что там еще? — проворчал один из сидевших в комнате самураев, обращаясь к Дэндзо, но тот в ответ лишь показал глазами, что надо молча смотреть.

Хэйсити догадался, что торговец рисом, должно быть, и есть тот вражеский лазутчик, о котором шла речь. Наблюдая за происходящим, он мысленно осудил Дэндзо и его друзей, которые столь опрометчиво пригласили этого типа в усадьбу.

Рисоторговец Гохэй, он же Исукэ Маэбара, и ведать не ведал о поджидавшей его ловушке. Сгрузив, как всегда, корзину с рисом в прихожей на глиняный пол, он принялся развязывать шнурки на крышке, чтобы пересыпать содержимое в ларь.

Тем временем один из самураев незаметно выскользнул из дому и запер входную дверь снаружи, перекрыв шпиону пути к отступлению.

Услышав стук захлопнувшейся двери, Исукэ оглянулся и заметил, что вокруг творится что-то неладное. Когда из внутренних комнат появилось несколько рослых самураев, он понял, что дело совсем плохо, но было уже поздно что-либо предпринимать. Молча он развязал чехол на корзине.

Охранники Уэсуги тем временем сомкнули кольцо вокруг пришельца. И они, и склонившийся над корзиной Исукэ Маэбара не проронили ни слова. Гнетущее безмолвие нависло над прихожей, будто клубясь под самым гребнем крыши — ведь в прихожей не было потолка.

Хэйсити Кобаяси видел, что пришелец, который не мог не почувствовать окружающей его всеобщей враждебности, тем не менее не выказал ни малейшего волнения и не сделал ни единого суетливого жеста. Даже если, как уверял Дэндзо, то был лазутчик ронинов, нельзя было не признать, что держался он молодцом.

Исукэ понимал, что путей к отступлению нет, но ради товарищей, ради их общего дела надо было попытаться спастись.

Дэндзо Сибуэ, автор этого хитроумного замысла, испытывал чувство удовлетворения. С довольной усмешкой на губах он ждал, как будут развиваться события дальше. Пока все шло как нельзя лучше — согласно его плану.

Закончив распаковывать корзину, Исукэ оглянулся.

— Не возражаете, ежели я здесь ее поставлю?

— Поставь, поставь, — доброжелательно промолвил Дэндзо, чувствуя, что взгляды всех присутствующих сейчас обращены на него. — А теперь давай, перекури маленько, скажи на прощанье что-нибудь и ступай себе.

— Спасибочки, — как ни в чем не бывало с готовностью отвечал Исукэ, потирая руки, и отвесил благодарственный поклон.

Конечно, чтобы сохранить подобающую благодушную мину, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю и выдержку.

— Премного благодарен. Всегда к вашим услугам.

— Погоди-ка, — остановил его Дэндзо, когда Исукэ уже было собрался ретироваться. — Я же говорю, давай перекурим маленько, тогда и пойдешь… Эй, принесите-ка нам курительный прибор.

— Так ведь мне еще другим заказчикам надо рис доставить…

— Ничего, подождут. Об эту пору ночи долгие… Куда торопиться? Садись-ка, братец, и давай, выкладывай — вишь, все хотят тебя послушать.

Под гогот собравшихся охранников лавочник Гохэй сказал:

— Вы, господа хорошие, верно, решили надо мной посмеяться. Конфузно, право…

— Какой уж тут смех! Дело весьма серьезное, — зло бросил Дэндзо. — А ну садись!

«Ну что ж…» — сказал про себя Исукэ, приготовившись к худшему и собираясь держаться до конца. Однако ломать комедию уже не хотелось. Он понимал, что положение его становится более чем скверным. Об этом можно было догадаться по зловещему блеску в глазах Дэндзо. Исукэ горше смерти было сознавать, что он попался в лапы этому типу, который, должно быть, будет его пытать. Деваться, однако, было некуда.

— Крепкий орешек, — проронил Дэндзо, явно готовясь приступить к пытке. — А ну говори, как твое имя!

— Гохэй, с вашего позволения.

— Ну да, и торгуешь ты рисом — это все нам известно. Я тебя спрашиваю о том имени, что у тебя в метрику было вписано, когда ты еще с двумя мечами за поясом ходил.

— Шутить изволите, сударь.

— Болван! — взревел Дэндзо и, глухо закашлявшись, отхаркнулся.

Прикрывая лицо, Исукэ слегка дрожал. Ожидая, что в следующее мгновенье пленник предпримет отчаянную попытку вырваться и бежать, Дэндзо привстал на колено, приготовившись выхватить меч. Однако Исукэ, вместо этого, продолжая дрожать мелкой дрожью, мешком осел на глиняный пол прихожей.

— Нехорошо, сударь! — только и промолвил он, глядя снизу вверх на своего мучителя. Более никакого сопротивления пленник не оказал.

— Крепкий орешек! — снова заметил Дэндзо, все более озлобляясь от того, что его действия не возымели желаемого результата. — Ну, коли сам не хочешь говорить, у нас найдутся средства тебя заставить.

Он сделал знак глазами, и трое охранников, которые, как видно, ожидали приказа, явились с грудой тренировочных мечей-синаи из расщепленного бамбука и длинных обломков луков.

— Эй! — подал голос молчавший доселе Хэйсити. — Зря вы это делаете, все равно ничего не скажет, — промолвил он с холодной усмешкой.

Хэйсити на ветер слов не бросал. По тому, что он видел, можно было понять, что из этого человека, сколько его ни бей, все равно ничего не вытянешь. Однако замечание Кобаяси только подлило масла в огонь, распалив Дэндзо и его приятелей.

Исукэ бесстрастно наблюдал за приготовлениями к экзекуции. Один из охранников принес веревку. Пленника связали и принялись избивать — кто обломками луков, кто бамбуковыми мечами. Он бесстрашно принимал удары, не издав не звука.

Исукэ знал, что главное — не выдать себя самому, поскольку у противников нет никаких доказательств его вины. К тому же, как бы безжалостно они его ни истязали, убивать его охранники, видимо, не собирались. А если так, то что ж — надо стойко терпеть мучения до конца. Впрочем, Исукэ думал не только об этом. Он решил, что, коль скоро уж представился случай повидать всех людей Уэсуги, надо по крайней мере посчитать, сколько здесь охранников.

Жестокие удары так и сыпались на несчастного, палки со свистом рассекали воздух.

— Слабовато! — бросил Дэндзо, вставая.

Сидевший рядом с ним Хэйсити, который с самого начала говорил, что все затеяли зря, казалось, уже не в силах был смотреть на это отвратительное зрелище.

Волосы у Исукэ были растрепаны, одежда на спине разорвана в клочья, лицо искажено болью, но он старался думать о другом и, сжав зубы, превозмогал муку. Заметив подошедшего Дэндзо, пленник обратил на него взгляд, полный ненависти. Дэндзо взял длинный обломок лука, размахнулся и хлестнул Исукэ по лицу. Тот глухо вскрикнул. Из-под пальцев, которыми он пытался закрыть лицо, обильно полилась кровь. Даже окружавшие пленника охранники, уже собиравшиеся вслед за Дэндзо снова пустить в ход свои палки, невольно отшатнулись от окровавленной жертвы.

— Болван! — снова прорычал Дэндзо, кашляя и выплевывая мокроту. — На сегодня хватит с тебя, можешь убираться. А будешь еще здесь шпионить, так тебя разукрасим, что живого места не останется. Если не нравится, можешь привести своих дружков — мы их встретим.

Не отвечая на оскорбления, Исукэ молча утер кровь и поднялся, превозмогая боль.

Мальчишка-посыльный принес в дом Ёгоро Кандзаки, что в Адзабу, письмо от Исукэ. Вскрыв послание, Ёгоро прочитал, что Исукэ удалось выяснить количество охранников Уэсуги в усадьбе Киры. Кроме Скелета, Плеши, Огурца и еще троих, которым дали клички раньше, он насчитал еще семерых. Каждому была присвоено соответствующее прозвище. Новый список свидетельствовал о том, что Исукэ стал язвительнее, чем прежде. Прозвища в начальном списке основывались на особенностях внешности того или иного персонажа и отражали какие-то их забавные индивидуальные свойства. В нынешнем же списке ничего смешного не осталось — в нем чувствовалась вполне серьезная злость. Ну, ладно еще «Мореный мерин» или «Тощий пес». (Хотя почему было просто не назвать «Мерин» и «Пес»? Так нет же, специально добавил «мореного» и «тощего»!) А «Блоха», «Вошь», «Навозный жук» — это как прикажете понимать? Правда, самому Ёгоро, который тех молодчиков не видел, прозвища ровно ничего не говорили.

Хотя в письме и содержалась приписка «Такие прозвища я им дал, чтобы самому получше запомнить», — было очевидно, что личное отношение Исукэ к охранникам из клана Уэсуги сильно переменилось. Однако о причине сих перемен ничего в письме Исукэ не говорилось. Он лишь писал о том, что противник, по всей вероятности, проведал о готовящемся нападении, а потому следует усилить бдительность и действовать крайне осторожно, что звучало довольно-таки странно. Вполне естественно, что противник стремится оградить себя от лазутчиков — Ёгоро и без предупреждения Исукэ старался соблюдать осторожность и не терять бдительности…

Сразу же по прочтении Ёгоро отправился к Ясубэю Хорибэ и показал письмо.

— Значит, их там тринадцать… — заметил Ясубэй.

— Возможно, это еще не все. Человек двадцать, наверное, наберется. В общем, окопались они там основательно.

— Да, но нас-то…

— Конечно, если брать весь список тех, кто присягал, то сотни полторы будет. Тут и сравнивать нечего. Мы их раздавим, как мух! — расхохотался Ясубэй.

Разумеется, Ясубэй умышленно приукрашивал действительность. Он отнюдь не предполагал, что подписавшие присягу ронины все как один явятся в решительный час. Чем долее откладывалась месть, тем больше людей откалывалось — словно куски глины отпадали от пересохшего и потрескавшегося вывороченного кома. Бывало и так, что люди, на чей счет вроде бы не могло возникнуть и тени сомнений, о которых думали, что они «давно не показываются», просто исчезали неведомо куда. Месяц назад Ясубэй полагал, что будет неплохо, если явится хотя бы половина участников. Теперь же он сомневался, удастся ли собрать хотя бы четверть. Ему было и досадно оттого, что на соратников нельзя положиться, и грустно.

Перечитав письмо, Ясубэй, в отличие от Ёгоро, ничего странного в тоне Исукэ не нашел и от души повеселился, изучая список язвительных прозвищ.

— Здорово работает! Так, пожалуй, мы скоро будем знать не только число наших противников, но и кто из них на что способен… Да что ж, все равно дело за командором… — заключил он, будто приводя разговор к знаменателю.

Они с Ёгоро посмотрели друг на друга с горькой улыбкой.

— С ним все так же?

— Так же, а как же! — нараспев повторил Ясубэй.

Ёгоро в последнее время подозревал, что Киру собираются укрыть в Ёнэдзаве, в родовой вотчине Уэсуги, и ему очень хотелось удостовериться, насколько правдивы эти слухи. Однако Ясубэю он о своих намерениях решил до поры до времени не говорить.

Когда Ёгоро отправился восвояси, уже совсем стемнело. Дом его находился в Адзабу, в квартале Танимати, в низине под обрывом, где сейчас клубился густой осенний туман. Туда ему отчего-то сейчас не хотелось, и он даже хотел было идти дальше без особой цели со смутной надеждой наткнуться на что-нибудь интересное и добыть ценные сведения, но передумал и решил пока пройтись вокруг и оглядеться. Сложившийся у него в голове неожиданный план он и сам считал довольно бессмысленным, но тем не менее, взобравшись на обрыв, обошел для начала вокруг усадьбы Киры. Все было спокойно — ничто не тревожило тишину ночи. В кромешной мгле, озаряемой лишь холодным мерцанием звезд, ничто не говорило о присутствии подстерегающих его коварных врагов, о которых предупреждал Исукэ. До того самого момента, пока Ёгоро, вернувшись домой, не зажег фитиль в фонаре, он ничего подозрительного вокруг так и не заметил. Когда, открыв замок, он зашел в дом, в соседнем проулке мелькнула черная тень…

Не собираясь больше никуда выходить, Ёгоро закрыл скрипучую дверь — и наблюдавший за ним из темноты незнакомец поспешно удалился.

Ничего о том не ведая, Ёгоро в темноте нашарил фонарь, зажег и прошел в комнату. Только тут он впервые обратил внимание на то, что в доме все не так, как он оставил уходя. В его отсутствие здесь кто-то побывал и провел обыск. Вещи лежали не на своих местах, дверца секретера была приоткрыта суна на два. Открыв полностью секретер, он увидел, что крышка короба для бумаг сдвинута, а все аккуратно рассортированные старые письма вытащены наружу и свалены в беспорядке.

Нахмурившись, Ёгоро вспомнил о письме Исукэ, полученном днем. Похоже, что противник проведал, кто такой галантерейщик Дзэмбэй. И впрямь, надо было держать ухо востро… Правда, если бы даже в доме разобрали все доски потолка и сняли настил пола, все равно ни малейших улик у него обнаружить, вероятно, не могли — необходимые меры предосторожности он всегда принимал. Однако Ёгоро опасался, что тем самым может только навлечь на себя еще худшие подозрения.

Видимо, сие бесчинство содеяли неспроста. Должно быть, охранники решили провести тщательную проверку всех, кто имел доступ в усадьбу Киры. А может быть, кто-то из своих продался врагу и выдал товарищей?

Ёгоро не имел понятия о том, кто вломился к нему в дом, но зрелище учиненного погрома навело его на некоторые размышления. Что ж, прежний его план действий с камуфляжем под галантерейщика был недурен и себя оправдал, но теперь придется придумать что-нибудь другое. Удар, конечно, противник нанес серьезный, но тут уж ничего не поделаешь. И так, можно сказать, до сих пор все шло слишком гладко. При мысли о том, что же теперь будет, на душе становилось мрачновато…

Ёгоро заглянул в жаровню, где стояла железная грелка с водой, и увидел, что огонь едва теплится в золе. Разворошив угли, он стоял над маленькой жаровней, грея озябшие по дороге руки, и напряженно думал, не в силах даже присесть и расслабиться. Ему казалось, что в доме, возможно, еще кто-то прячется. Хоть этот дом и был снят на недолгое время, Ёгоро успел с ним как-то сродниться и чувствовал себя здесь покойно. И вот теперь где-то вдалеке, в темном коридоре промелькнула зловещая тень. Послышался тихий скрип — будто кто-то пробирался по деревянному настилу с черного хода. Негромкий звук заставил Ёгоро вздрогнуть. Он весь напрягся в ожидании.

«Явились!» — будто ток пробежал по телу, заставив Ёгоро выпрямиться. Поскольку он выдавал себя за мещанина, то никакого серьезного оружия в доме не заводил, полагая, что это будет слишком опасно. Для самообороны у него был только кинжал, который он и выхватил, поспешно задув фонарь. В доме стало темно, словно все вокруг залили тушью. Ёгоро прислушался к темноте, пытаясь определить, что творится снаружи.

Звуки доносились не только с черного хода. Кто-то крался к парадной двери через двор. И не двое-трое, а поболее… Справиться с таким противником ему будет не под силу. Но куда же бежать?

Во дворе, видимо совещались — слышно было, как несколько человек тихо переговариваются.

— Эй, галантерейщик! Галантерейщик! — позвали от парадной двери.

Ёгоро отчего-то бросило в жар, но деваться было некуда, и он откликнулся:

— Да? Кто там?

Собравшись с духом, он взял железную грелку, предварительно сняв с нее крышку, и поспешно вышел в коридор. Здесь было еще окно. Он приоткрыл ставни и выглянул наружу. Черные тени во дворе настороженно обернулись, услышав скрип — поскольку они ожидали у дверей, то не предполагали, что хозяин выглянет из окна. Все были рослые молодцы, при двух мечах, в низко надвинутых на глаза клобуках.

— Мы из соседней усадьбы. Хотим кое о чем тебя спросить, — ответил один из пришельцев.

— Опасаться нечего, открывай! — добавил другой.

Однако опасаться их стоило, и сами пришельцы отлично это знали.

Ёгоро, не подавая вида, миролюбиво заметил:

— Вон оно что! Поздненько вы, судари мои, пожаловали — вишь, сколько вам хлопот-то!

Закрыв окно, Ёгоро направился к входной двери. Он был доволен произведенным эффектом — противники, как видно, не ожидали, что им откроют.

Отодвинув засов, он поднял щеколду. К радости четверых пришельцев, уже предвкушавших жестокий допрос с пристрастием, прямо перед их замутненными хмелем глазами тяжелый внешний щит двери сдвинулся, но не более, чем на сяку, и в проеме на мгновение мелькнула фигура галантерейщика Дзэмбэя. В тот же миг сквозь щель выплеснулось что-то белое и прозрачное. Все четверо отшатнулись, но горячая вода из грелки успела попасть в лицо стоявшему впереди, а остальным троим — на капюшоны и на одежду.

Завопив от неожиданности и боли, они принялись бешено колотить в дверь, которая немедленно захлопнулась.

— Ах ты, негодяй! — орали охранники, но было поздно: Ёгоро уже опустил на место щеколду и задвинул засов, пока незадачливые охотники барабанили по ставням, пытаясь их проломить.

Крики во дворе усиливались.

— Открывай, мерзавец!

— Открывай, подлец! Раз так, ломаем дверь!

Кто-то побежал в обход дома. Теперь уже колотили изо всех сил не только в парадную дверь, но и в заднюю, что вела в дом со двора. Посреди этого шума и грохота Ёгоро тихонько отворил слуховое окно и выбрался по веревке на крышу. Он слышал, как рухнули внешние щиты задней двери и несколько человек прямо в грязных гэта ринулись обыскивать комнаты.

— Нигде нет!

— Тут слуховое окно распахнуто! — переговаривались преследователи.

Ёгоро тем временем уже перебрался на соседнюю крышу и теперь примеривался, где бы спрыгнуть на землю. Высыпавшие во двор преследователи заметили его силуэт на фоне холодного звездного неба и бросились в погоню, но догнать беглеца у них уже не оставалось шансов — он был слишком далеко.

Придя в себя после изрядной встряски, Ёгоро знакомыми проулками выбрался к временному жилищу Ясубэя, где уже побывал нынче днем, и постучал в ворота. На недоуменный вопрос вышедшего к нему навстречу хозяина ответ был краток:

— Они меня достали!

Затем, посмеиваясь, он рассказал все по порядку.

— Да, но что же теперь будет с Маэбарой? — нахмурившись, сказал Ясубэй.

И в самом деле, Исукэ не зря первым проведал о грозящей опасности и всех их предупредил — разумеется, теперь та же опасность угрожала ему самому.

Оба приятеля встревожились не на шутку.

Утро было такое ясное, что сквозь прозрачный осенний воздух видно было далеко-далеко, до самого горизонта. Когда Ясубэй Хорибэ и Ёгоро Кандзаки добрались до лавки Исукэ в Хондзё, на улице было уже совсем светло, но двери и ставни в доме были плотно закрыты. Друзья еще больше обеспокоились. Проникнув в дом через маленькую запасную дверцу, они в слабом свете, пробивавшемся от черного хода, узрели картину страшного разорения. Сёдзи были разломаны и повалены, мешки с рисом, предназначенные для продажи, распороты, рис из бочек высыпан на земляной пол. Было совершенно очевидно, что здесь свирепствовали погромщики.

Ёгоро на всякий случай окликнул хозяина, никак не чая его застать, но Исукэ вдруг предстал перед ними, выбравшись откуда-то из глубины дома.

— Что случилось?! — воскликнули оба приятеля в один голос и тут вдруг одновременно заметили, что у Исукэ от бритого лба к уху тянется свежий лиловый рубец.

Исукэ только молча ухмыльнулся. Этой ухмылкой он словно хотел показать, что ему все нипочем, но оттого, что на голове у него красовалась ужасная рана, ухмылка получилась слишком зловещая.

— Да что уж… В общем, так вот, — только и проронил он.

— Когда ж это тебя? — спросил Ёгоро, скрипнув от ярости зубами.

— Накануне вечером — перед тем как я тебе послал то письмо, — ответил Исукэ.

Ёгоро был глубоко тронут тем, что Исукэ после таких злоключений не захотел ничего сообщить о своем состоянии в письме. Тут молчавший доселе Ясубэй впервые задал вопрос.

— Как же все произошло? Ну-ка выкладывай!

Исукэ кратко поведал, как его заманили в ловушку в усадьбу Киры, там пытали, потом отпустили, а на следующий день трое ворвались к нему в лавку, требовали, чтобы он убирался отсюда, буйствовали и так все разгромили, что лавку открыть было уже невозможно. Потом ушли.

— Значит, они тебя хотели отсюда спровадить?

— Ну, поскольку не убили, то, наверное, так, — улыбнулся Исукэ. — Но я еще здесь и переезжать не собираюсь!

— Однако ж если они разнюхали твое настоящее имя…

— Да наплевать! То было раньше, а теперь, может, я решил все в жизни изменить — только и разговору-то. Вряд ли у них хватит духу, чтобы каждый день ко мне врываться и так бесчинствовать. Все-таки люди вокруг… Будь вы хоть из клана Уэсуги с доходом в сто пятьдесят тысяч коку, а нарушать законы, установленные сёгуном, и учинять погромы никому не дозволено. Так что я тут остаюсь. Буду торговать себе помаленьку и за этими молодчиками присматривать.

В словах Исукэ читалась решимость не поддаваться на угрозы и насилие, но в то же время чувствовалось, что ему нанесено тяжкое оскорбление. Ясубэй и Ёгоро, переживая за товарища, в негодовании молчали. Конечно, ничего удивительного не было в том, что союзники их врага нанесли удар, но оправдать действия охранников Уэсуги, попирающих законы самурайской чести, было невозможно.

Когда к ним вернулась наконец ясность мысли, Ясубэй, намереваясь успокоить Исукэ, доброжелательно сказал:

— А может, ладно, чего уж там? Смирись…

— Смириться?! — Исукэ, который, сидел с непоколебимым видом и не боялся, казалось, ни стрелы, ни пули, вдруг словно сложился пополам, рванувшись вперед, и, помрачнев, решительно выдохнул:

— Смириться?! Никогда! Пусть меня избивают, топчут, — наплевать! Я и боли-то не чувствую, мне от того ни жарко, ни холодно. Раз они меня убивать не собираются, я отсюда не уйду и баста! Что бы там кто ни думал, а прежде всего я ведь терплю за товарищей, ради общего нашего дела!

— Что ж, может оно так и надо…

Ясубэй и Ёгоро снова почувствовали за словами Исукэ крепкую, как сталь, волю — но при этом они не могли не тревожиться за товарища, которого отчаянная храбрость того и гляди заведет неведомо куда.

— Ты ведь мог бы и в другом месте быть нам полезен, — сказал Ясубэй. — Нет особой необходимости защищать этот дом до последнего. Во-первых, торговля у тебя теперь едва ли заладится… Как твой приказчик-то?

— Сбежал.

Вот тебе и раз! Ясубэй и Ёгоро, огорошенные таким известием, расхохотались. Исукэ и сам рассмеялся, состроив мину, которая, видимо, должна была означать, что с этим ничего не поделаешь.

— Так тебе ж, небось, без подручного тяжеленько придется? — не в силах унять смех, сказал Ёгоро.

— Вот еще! Может, и к лучшему, что он сбежал. Я и сам отлично справляюсь.

— Ну, молодчина! — уважительно пробормотал себе под нос Ясубэй и, внезапно спохватившись, откланялся, объяснив, что ему надо срочно наведаться к отцу в усадьбу, а Ёгоро велел оставаться.

Поскольку было известно, что старый Яхэй недавно слег от удара, друзья нисколько не удивились, решив, что Ясубэй просто отправился проведать отца. Около часа спустя кто-то зашел в дом через парадную. Выглянув на шум, Исукэ и Ёгоро онемели от изумления: перед ними стоял наряженный купцом здоровенный детина, в улыбающейся физиономии которого они без труда опознали Ясубэя.

— Цирковое переодевание! — пожал тот плечами, объясняя свое внезапное превращение, и расхохотался.

Прическа изменилась на купеческий узел, к этому добавился полосатый купеческий халат — чересчур короткий и с кургузыми рукавами, что, в сочетании со всем прочим, придавало фигуре весьма комичный вид. Однако Исукэ и Ёгоро даже не могли от души посмеяться, оглядывая Ясубэя со всех сторон.

— Ты что затеял? — спросил Исукэ.

— Да вот, с сегодняшнего дня буду работать в этом доме приказчиком, — как ни в чем не бывало ответствовал Ясубэй, одергивая рукава.

— Шутишь?! — воскликнул Исукэ.

Ёгоро тоже страшно удивился, впервые уразумев, что у Ясубэя на уме.

— Отчего же? Я вполне серьезно. Пусть думают, что ты вместо сбежавшего приказчика нанял другого, поздоровее. Чтобы он, если понадобится, и сторожем поработал. Кто ж виноват, если этот сторож окажется не слишком робким и сговорчивым — может, в отличие от хозяина, дать волю рукам! — и Ясубэй внушительно похлопал себя по бугрящимся округлым холмам мускулов.

Когда на улице стемнело, Исукэ, распахнув входную дверь, зажег фонари и занялся приведением дома в порядок. Он наклеил новую бумагу на разорванные сёдзи и постарался убрать все следы вчерашнего побоища. Как и прежде, радовало слух шуршание пересыпающегося риса, и среди мешков мелькали обсыпанные жмыхом фигуры: деловито снующий хозяин с амбарной книгой в руках и его новый приказчик, толкущий рис в ступе.

Наблюдая из-за страниц амбарной книги, как старается Ясубэй, Исукэ чувствовал, что его собственное упорное желание во что бы то ни стало остаться в этом доме ничего не стоит в сравнении с этим искренним внезапным порывом, свидетельством истинной дружбы.

Ясубэй, похоже, заранее планировал, что охранники Уэсуги снова явятся с погромом. Если бы это произошло, тем самым подтвердились бы и слова Ясубэя о том, что Исукэ одному тут оставаться нельзя. Решив остаться с товарищем и встретиться с противником лицом к лицу, он, очевидно, хотел доказать свою правоту на деле и тем заставить упрямца отсюда убраться.

Ясубэй Хорибэ, как всегда, действует в своей излюбленной манере, — подумал Исукэ. У него уже не было ни сил, ни желания сопротивляться этому напору. Хоть он, Исукэ, и сидел сейчас на хозяйском месте, но в сущности роль играл подчиненную, а заправлял всем «наемный работник» Ясубэй. Ситуация была довольно забавная. Ну что ж, оставалось только ждать развития событий.

— Эй! — позвал Исукэ, когда на улице перед домом почти не осталось прохожих. — Может, отдохнешь немного?

— Ладно, перекур! — согласился Ясубэй, взглянув в сторону двери и, отряхивая с платья жмых, направился в комнату.

— Может, они и вообще не придут? — сказал Исукэ. — Уж во всяком случае до темноты не явятся. Они ж только вчера тут все разгромили…

— Не болтай зря, а то сглазишь! Придут, вот увидишь!

Слышать такое заявление из уст Ясубэя было смешно. Исукэ невольно прыснул, но тут же подавил смех и сказал вполне серьезно:

— Если мы их тут сегодня вечером отделаем, они сразу раскусят, кто мы такие. Нам же может быть от того хуже. Не лучше ли и впрямь убраться отсюда подобру-поздорову, а?

— Да они и так уже могли все про нас узнать. Или, по-твоему, наши противники не подозревают, что ронины из Ако готовятся отомстить за господина? Но это к делу отношения не имеет — уж больно я на них зол! — решительно заявил Ясубэй и с воинственным видом свирепо выпустил из ноздрей две струи табачного дыма.

Исукэ покатился от хохота.

— Значит, хочешь их проучить?

— А то как же! — без тени сомнения ответствовал Ясубэй.

Оставался неясным вопрос, что делать дальше с лавкой. Однако Ясубэй и на это смотрел вполне оптимистично, обещав вскоре посвятить Исукэ в свой план.

Не успели они закончить разговор, как в лавку, откинув занавеску над входом, вошел самурай. Судя по узкой вытянутой физиономии землистого цвета, это был «Огурец» из составленного Исукэ Маэбарой списка охранников.

— Эй, Гохэй! — окликнул он. — А ну доставь-ка нам корзину риса. Адрес все тот же — казарменный барак в усадьбе его светлости Киры.

Предложение было для Исукэ и Ясубэя неожиданно и явно неприемлемо. Огурец нагло уставился на обоих, однако тут же сообразил, что, в связи с прибытием подкрепления в лице Ясубэя, боевой дух противника уже не тот, что раньше. Ясно было, что в усадьбе снова хотят задать Исукэ, а может быть и его новому приказчику, изрядную трепку, но на сей раз хозяин с подручным только смерили заказчика саркастическими взглядами, после чего Исукэ вежливо отказался, сказав, что сейчас слишком занят.

— Что, не пойдешь, значит?! — гневно вскинул взгляд Огурец, но, должно быть, понял, что торговец рисом не тот человек, которого можно легко заставить явиться по первому требованию.

С кривой улыбкой он еще раз бросил на приятелей мрачный взгляд исподлобья и ретировался не солоно хлебавши.

Обоим было ясно, что на этом дело не кончится. Они посмотрели друг на друга и усмехнулись, словно говоря: «Скоро явятся!»

Исукэ уже был готов сделать все в точности, как задумал Ясубэй.

Долго ждать не пришлось: вскоре подозрительные тени уже сновали перед домом, то и дело заглядывая внутрь.

— Закроем двери, — сказал Исукэ.

Ясубэй вышел, закрыл дверь на щеколду. Подозрительные тени скапливались неподалеку под покровом мглы. Почти сразу после того как Ясубэй вернулся через узкую прихожую в дом, снаружи послышался шум шагов, входная дверь с грохотом распахнулась и в прихожую ввалились несколько верзил с закутанными в тряпки лицами.

Пришельцев было пятеро. В руках у них были тренировочные бамбуковые мечи и обломки луков. Не говоря ни слова, Исукэ задул фонарь.

В тот же момент Ясубэй подхватил тяжеленную корзину с рисом и швырнул ее прямо в середину группы. Послышались испуганные возгласы — и корзина грузно шлепнулась на землю, придавив кому руку, кому ногу. Снова послышались вопли и стоны. Не ожидавшие столь отчаянного сопротивления охранники Уэсуги пришли в полное замешательство. Ясубэй швырнул в противника один за другим три заряженных рисом снаряда, а Исукэ тем временем вооружился здоровенным деревянным брусом, который служил засовом, и, как барс, пританцовывая, набросился на врага, раздавая удары направо и налево. Пока в прихожей шла шумная потасовка, один из пришельцев шмыгнул за дверь и бросился наутек, что не укрылось от внимания друзей. Ясубэй захлопнул дверь, чтобы никто из оставшихся четверых больше не сбежал. Трое из пришельцев уже почти не могли сопротивляться, поскольку были пришиблены рисовыми снарядами. Разоружить и скрутить четвертого для Исукэ и Ясубэя было делом нетрудным, так что вскоре все четверо уже валялись вповалку связанными.

— Ну-ка, посвети! — попросил Ясубэй.

Исукэ зажег фитиль, и в колеблющемся свете фонаря предстали четверо пленников в самом плачевном и унизительном положении. Извиваясь и корчась на полу в своих путах, они смотрели снизу вверх на победителей.

— Один все-таки сбежал, — заметил Исукэ.

— Ничего, все в порядке! — уверенно ответил Ясубэй, проверив, хорошо ли у пленников связаны руки за спиной, и деликатно сняв у них с лиц повязки.

— А ну, хозяин, — позвал он, — посвети-ка сюда! Глянь, у них по два меча торчит за поясом, да разве это настоящие самураи? Это ж слизняки какие-то!

Четверо пленников в бешенстве попытались вскочить, но у них ничего не вышло. Смертельно побледнев и трясясь от злости, они в бессилии могли лишь метать грозные взгляды на противника.

Ясубэй, безо всякого сочувствия наблюдая за незадачливыми самураями, испытал прилив актерского вдохновения и отлично вошел в роль неотесанного мужлана-деревенщины.

— Так что, хозяин, — обратился он к Исукэ, — которые из них, говоришь, тебя забижали? То-то они, милки, у меня попляшут, как пороть-то зачну!

Четверо пленников, вконец пав духом, с ужасом смотрели на великана-Ясубэя, сжимавшего в мускулистой руке длинный обломок лука. Смущало только одно: сбежавший сообщник, вероятно, уже сообщил, в какую переделку попали его друзья, и в скором времени следовало ожидать подкреплений из усадьбы.

Опасения были не напрасны. Черные тени одна за другой выскользнули через заднюю дверь усадьбы Киры, сбились в стаю и бегом помчались по ночному городу. Их появления и ожидал без особой радости Исукэ Маэбара.

Хэйсити Кобаяси ничего о происходящем не знал. Семеро самых отчаянных головорезов под водительством Дэндзо Сибуэ устремились к дому Исукэ.

Разумеется, и большая парадная дверь, и маленькая задняя дверца оказались крепко заперты на засов. Налетчики попробовали вломиться силой, сбили замки, но двери не поддавались.

— Открывай! — ревели нападавшие, колотя в двери руками и ногами.

Изнутри в ответ слышался только хохот.

Распаляясь еще пуще при мысли, что от них зависит судьба четверых пленников, и вознамерившись в безудержном гневе растоптать дерзких простолюдинов, они всерьез принялись ломать дверь, налегая все вместе с разбегу плечами. На такую атаку двери съемного дома, конечно, не были рассчитаны. Большая дверь со скрипом подалась и уже вот-вот готова была рухнуть. Но в это мгновение раздался громогласный, как колокол, истошный крик Ясубэя:

— Разбойники! Грабят!

Не ограничившись криками, приятели начали неистово колотить в кастрюли и сковородки.

Охранники Уэсуги испуганно переглянулись.

— Грабеж! В дом ломятся! Спасайте, люди добрые! Выручайте, соседушки! Грабеж!

Звезды холодно мерцали в ночи на темном небосклоне. Ясубэй истошно вопил со второго этажа, будя крепко спящих соседей, и люди Дэндзо понимали, что сейчас на шум сбежится толпа со всего квартала. Дело оборачивалось скверно. Доказать, что они на самом деле не разбойники, будет мудрено. Скорее всего, явится околоточный надзиратель. Придется волей-неволей признаваться, что они не бандиты какие-нибудь, а самураи из дома Уэсуги, от этого не отвертишься. При всем том и бросить на произвол судьбы четверых товарищей они не могли. Сибуэ заметался в нерешительности.

— Грабят! Спасите, люди добрые! — все громче вопили из дома.

В конце концов, устав от колебаний, Сибуэ показал рукой на дверь: «Ломай!» — и сам изо всех сил налег плечом. Как видно, он решил до прихода стражи выломать дверь, спасти четверых пленников и скрыться. Вдохновленные его примером, остальные тоже дружно налегли на дверь, которая не устояла под натиском семерых дюжих мужчин.

Распустив шнурок на ножнах, Дэндзо выхватил меч и ворвался в дом, намереваясь расправиться с дерзкими мещанами, но обнаружил, что оба они стоят в боевой готовности на втором этаже у выхода с узкой лестницы и с издевательским видом поглядывают вниз, будто приглашая желающих к ним подняться.

Сибуэ скрипнул зубами, но наверх не полез. Неизвестно еще, чем в тебя оттуда могут запустить. К тому же надо было поскорее уходить. Он как мог утихомирил своих кипевших от ярости сподвижников, велев им вытащить из дома четверых пленников.

— Эй вы, болваны! — наклонившись, с вызовом крикнул с верхней ступеньки лестницы Ясубэй, удобно усевшийся на корзине риса.

Однако Сибуэ вызова не принял.

— Ладно, ладно, не ввязывайтесь! — успокаивал он своих людей, а сам, закусив губу, вложил меч в ножны и приторочил к поясу шнурком. Несколько раз он оглянулся на противников, будто что-то замышляя. Четверо пленников, которых еле-еле удалось освободить от пут, были все перепачканы сажей от сковородок, щедро рассыпанной Ясубэем, а лица и вовсе были так черны, что глаз не открыть. Над ними и смеяться-то было неловко.

Конечно, отступить вот так, с позором, было невозможно. Дэндзо остановился и глазами сделал знак одному из своих людей. Тот кивнул, повернулся и зашагал обратно — должно быть, следить за дальнейшими действиями противника.

Дэндзо уничтожающим взором вперился в четверых злополучных пленников, перепачканных сажей, не удостаивая их даже словом, и наконец презрительно проронил:

— Доигрались, значит, умельцы?

Все четверо стояли понурившись, с унылыми физиономиями. Один в свое оправдание заметил:

— По глупости маху дали…

Тут и остальные наперебой стали уверять, что попали впросак по неосторожности, а уж если бы дело дошло до настоящей схватки, противнику точно не поздоровилось бы. Сибуэ слушал их молча, с видимым неудовольствием и неприязнью. Он решил пока в усадьбу не возвращаться, а подождать в соседнем проулке возвращения лазутчика. Покрытые сажей недавние пленники направились к ближайшему колодцу, приволакивая зашибленные ноги, и принялись умываться. Веревка на вороте колодца пронзительно скрипела в ночной тишине — и Дэндзо, оглянувшись, прикрикнул на них: «Потише!»

В квартале, казалось, уже не помнили недавнего шума — тишина и покой разливались над домами во мраке ночи. Околоточный надзиратель так и не явился; соседи, разбуженные криками, выскочили было на улицу, но вскоре, не выдержав холода осенней ночи, снова разошлись по домам и, заперев двери, улеглись в теплые постели.

— Если узнает его милость Кобаяси, получится скверно, — мрачно изрек Дэндзо, обращаясь к своим спутникам. — Да впрочем чего уж там! Взялись за гуж… Теперь уж надо этих гадов бить, где только попадутся, пока не покончим с ними. Как полагаете, господа?

— Правильно! Будем бить! — раздались вокруг возгласы одобрения.

— Оно конечно, хорошее дело, чтобы скуку маленько развеять. Опять же, если даже только одного или двух прикончим, все-таки у противника меньше живой силы останется, а значит, это, можно сказать, входит в наши обязанности, — рассудительно заметил один из самураев.

Вся компания немного оживилась, в глазах появился блеск.

— Так что, выходит, можно все-таки их прикончить? — с нажимом спросил кто-то.

Прежде, чем Дэндзо Сибуэ успел вымолвить слово, кто-то ответил за него:

— Конечно!

Сибуэ, усмехнувшись такой поспешности, добавил:

— Ну, само собой. Коли уж что беретесь делать, так делайте до конца… Но только чтобы без осечки, чтобы не было как в прошлый раз. И потом, если кто посторонний вдруг пострадает, хлопот не оберешься.

Все без труда поняли, что слова Сибуэ идут вразрез с приказом Хёбу Тисаки, который велел «ничего не предпринимать», но остальные были с ним в основном согласны.

Тут прибежал с вестями лазутчик, которого отправляли присматривать за Гохэем и его новым подручным.

— Ну, как там? — поинтересовался Дэндзо.

— Оба сбежали! — доложил лазутчик.

— Что?! Куда они направились?

— В сторону Танукибори.

Не говоря ни слова, охранники бросились в погоню. Их разделяло не более двух кварталов, так что был шанс минут через пять нагнать беглецов.

Разумеется, Исукэ и Ясубэй не могли не предполагать, что противник именно так и поступит. Но ведь если бы они и остались в доме, угроза нового нападения продолжала бы висеть над ними. Правда, они могли за себя постоять, и к тому же едва ли противник решился бы повторить подобное бесчинство среди бела дня, но пока что, до рассвета, можно было ожидать чего угодно. Во всяком случае было очевидно, что едва ли на сей раз люди Уэсуги уберутся восвояси не солоно хлебавши. Надо было быть начеку — о сне думать не приходилось. Неизвестно было, что предпримет противник на сей раз, так что, по мнению Ясубэя, спокойней было бы до утра отсидеться в каком-нибудь надежном месте.

Однако стоило им выбраться через черный ход в проулок и выйти закоулками на улицу, как сзади послышался топот множества ног.

— Небось, это по наши души? — сказал Исукэ.

— Ага, — кивнул Ясубэй, которому назойливость преследователей уже начала надоедать.

Он, конечно, понимал, что на сей раз противник явится уже не с детскими игрушками вроде бамбуковых палок и сломанных луков. Ясно было и то, что, если уж люди Уэсуги решили их загнать и прирезать, то, пусть даже они с Исукэ будут биться насмерть, одолеть вдвоем такое количество врагов едва ли удастся. Уж коли могущественный клан Уэсуги с доходом в сто пятьдесят тысяч коку выделил своих дружинников для охраны Киры, надо думать, что это все вояки не из последних. Как ни мудри, а в открытом бою исход схватки предрешен — слишком неравно соотношение сил.

Друзья пустились бежать во весь дух, но погоня не отставала. Впереди была река — место пустынное и тихое, к тому же на дворе ночь… Если преследователи их тут настигнут, то могут сделать с ними что захотят — никто не помешает расправе. Исукэ и Ясубэй кожей чувствовали, как близка опасность. От неотвратимо надвигающегося сзади топота погони в сердце заползал противный холодок. Смерть их не пугала, но умереть здесь! Это было бы уж слишком обидно. Все их мысли были только о спасении.

Сломя голову они выбежали к берегу реки. Куда теперь? Направо? Налево? Раздумывать было некогда, оставалось только положиться на удачу — и друзья, как сумасшедшие, наугад помчались по дороге, ведущей налево.

Где бы спрятаться? — прикидывал на бегу Ясубэй. Дорога, склад камней для стройки, штабель бревен… Ясубэй отмечал про себя все места, промелькнувшие перед глазами у беглецов, но едва ли там можно было найти надежное убежище. Возле каждого такого места они невольно притормаживали в сомнении, а расстояние между беглецами и преследователями меж тем неумолимо сокращалось.

— Ну и… Настырные же мерзавцы! — выдохнул Ясубэй.

— Будем драться! — крикнул в ответ Исукэ, собираясь уже остановиться, но Ясубэй, осуждающе взглянув в упор, увлек его дальше.

— Пока есть надежда спастись, надо бежать! Нечего зря героев из себя строить! — бросил он на ходу. — Вон оттуда побежим в разные стороны.

Однако прежде чем они добрались до того места, где собирались разделиться, впереди на дороге показались люди — четверо или пятеро. Друзья опешили от неожиданности. Вероятно, и те, кто шел им навстречу, пришли в замешательство от странной картины: посреди ночи какая-то парочка мещан улепетывала от целого отряда преследователей. Путники остановились. Теперь было видно, что их четверо, и все — самураи.

Друзья решили, что дело совсем плохо, как вдруг кто-то из четверки удивленно воскликнул:

— Ба, уж не Ясубэй ли Хорибэ?!

Задавший вопрос самурай был обрит под бонзу и обряжен в монашеский плащ, что позволяло признать в этой крепкой дородной фигуре в черном послушника-нюдо.[153]

— Хо! — радостно откликнулся Ясубэй.

Тем временем преследователи были уже в каких-нибудь двух десятках шагов. Монах с первого взгляда оценил обстановку и посторонился, давая дорогу беглецам, которые, будто нежданно воскреснув из мертвых, опрометью ринулись дальше, не успев даже поблагодарить. Монах же тем временем коротко бросил своим спутникам:

— А ну!

Дружинники Уэсуги были уже здесь. Столкнувшись с неожиданным препятствием в виде четверых путников, перегородивших дорогу, они резко притормозили, едва не налетев на прохожих.

Дэндзо Сибуэ яростно воззрился на торчащего перед ним монаха. Святой отец был, не иначе, изрядно во хмелю, поскольку стоял с закрытыми глазами, сунув руки за пазуху. В окружении трех спутников он стоял молча, неподвижно, загораживая узкую дорогу. За ними виднелись удаляющиеся силуэты беглецов. Придя от этого зрелища в бешенство, Дэндзо уже хотел прорвать живое заграждение и мчаться дальше, но тут монах вдруг изрек басом, по-прежнему так и не открывая глаз:

— Кто ж тут такой передо мной торчит, как пень?

«До чего неприятный тип!» — подумал про себя Дэндзо, невольно оробев и слегка отшатнувшись.

— Ты кто такой?! — снова прорычал монах, повысив голос.

Святой отец явно над ним издевался. Он все еще стоял с закрытыми глазами, держа руки за пазухой.

— Если хотите пройти, попробуйте меня оттолкнуть. А я пойду по этой дороге прямиком к себе домой.

Дэндзо откашлялся и повел плечами. Монах был дородный, но уже старик — весь в морщинах, и было ему, наверное, за шестьдесят. Столкнуть его с дороги представлялось делом нехитрым, но стоял он непоколебимо, как каменная стена, так что пытавшиеся сдвинуть его с места отлетали, как мячи.

Между тем охранники Уэсуги с гомоном толклись вокруг, взметая клубы пыли. Упустив Исукэ и Ясубэя, они теперь обратили весь свой гнев на монаха и троих его спутников. Да и сам Дэндзо Сибуэ, теряя всякое здравомыслие, уже положил руку на рукоять меча. Видя такое дело, монах и его спутники тоже приготовились к схватке, совершив стремительный бросок и переместившись под прикрытие дощатого забора. Монах, высвобождая ноги для маневра, задрал полы рясы и заправил их за пояс, продемонстрировав набедренную повязку, так что пунцовый шелковый креп маслянисто блеснул во мраке.

Противники стояли двумя черными рядами на ночной дороге, безмолвно меряя друг друга враждебными взглядами. Тем временем мгла слегка поредела, вдалеке послышалось петушиное пенье. Оценив боевую стойку противника, Дэндзо Сибуэ решил, что с такими совладать будет нелегко, а они явно решили принять на себя удар и ввязаться в схватку вместо удравшей парочки. К тому же тревожила и мысль о том, что, пока им удастся пробиться, уже рассветет…

— Ладно, пошли! — бросил он, собираясь уйти последним для проформы, а остальных поскорее спровадить от греха подальше.

Снова прокричал петух.

— Ага, грозный враг в беспорядке отступает! — воскликнул монах, победно хлопнув себя по набедренной повязке.

Дэндзо приостановился и обернулся, но, проглотив оскорбление, зашагал дальше по темной дороге. Однако на этом стычка, которая, казалось, уже была близка к мирному разрешению, отнюдь не закончилась. Одного слова монаха было достаточно, чтобы все изменить — и в воздухе впервые запахло кровью.

— А кто они такие? — спросил один из спутников монаха, на что тот, пожав плечами, ответил:

— Да так… Можно сказать, гордость дома Уэсуги!

Дэндзо Сибуэ резко обернулся, будто его хлестнули бичом. Его страшно возмутило то, что монах посмел всуе порочить имя дома Уэсуги. Заметив, что их предводитель повернул обратно, остальные тоже приостановились. На мгновение все замерли, будто пораженные мечом, а очнувшись, рванулись черной лавиной в атаку. С обеих сторон одновременно холодно блеснули лезвия мечей.

Монах что-то крикнул, но голос его потонул в топоте и лязге клинков. Пыль стояла столбом, и под медленно проясняющимся, словно водная гладь, небом ветви поникшей в ожидании зимы ивы накрыли распростертое на земле тело.

Жители окрестных домов, должно быть, разбуженные шумом схватки, уже со скрипом отодвигали тяжелые ставни и дверные щиты.

— Бежим! Бежим! — крикнул монах, и сам, подавая пример, первым ринулся к берегу реки.

Дэндзо сделал торопливый выпад, но увидел, что противник парировал удар, отведя его клинок в сторону, — и смешался. Его прикрыли свои, а противник использовал момент для запланированного отхода.

Было уже достаточно светло, чтобы рассмотреть лица вблизи, а поодаль тем временем уже показались зеваки, сбегавшиеся поглазеть на схватку. Дэндзо Сибуэ явно просчитался — дело зашло слишком далеко. Хотя оскорбление и не было смыто, мешкать было нельзя и оставаться здесь далее было недопустимо. Бешеный пыл, с которым дружинники Уэсуги поначалу бросились в схватку, тоже постепенно выдохся и ослабел. Помахав еще для острастки мечами вслед отступающим врагам, они не стали дальше их преследовать и остановились.

Чуть поодаль стонал один из охранников, получивший удар мечом. Остальные помогли ему подняться, и вся компания поспешила ретироваться, думая только о том, чтобы не попасться людям на глаза.

Вода в реке Окава посветлела в лучах утреннего солнца, но ставни в домах на противоположном берегу были еще задвинуты. Исукэ и Ясубэй, благополучно уйдя от погони, остановились передохнуть.

— А кто он такой, этот монах? — с понятным любопытством осведомился Исукэ.

— Ты разве его не знаешь? — удивился Ясубэй. — Это ж родич нашего командора, Мунин Оиси из клана Цугару. Он в основном для забавы стал послушником-нюдо, а в общем не такой уж он и монах… Боец хоть куда! Повезло нам, брат, что мы с ним повстречались. А то я уж было решил, что все, тут-то они нас и накроют…

Усмехнувшись, Ясубэй продолжал:

— Он вроде нашего командора — с годами не слабеет, а только матереет, мастерство оттачивает. Нынче, небось, под утро из Фукагавы[154] возвращался. А ведь мог бы за нас и не вступиться… Вот оно, истинное благородство!

Друзья обернулись и посмотрели на открывшуюся перед ними долину, по которой несла свои прозрачные воды Окава. Утренний ветерок ласково гладил волосы. Завидев колодец у берега, они отправились смыть пот и немного остудиться холодной водой.

Здоровенная бритая башка Мунина Оиси тем временем маячила на лодочной пристани у реки неподалеку от Мицуматы. Входная дверь дома на пристани была заперта, но Мунин знал, что ему делать, и потому, уверенно направившись к черному ходу, прошел прямиком в сад, усыпанный палой листвой, где виднелся огонек в каменном гнезде фонаря.

— Гэмпати! Гэмпати! — громко выкрикнул он.

Судя по всему, так назывался лодочный амбар, поскольку это имя красовалось на всех веслах, прислоненных к амбару снаружи. При трубных звуках голоса бравого монаха одна из створок ставней в доме приоткрылась, и в окне показалась смазливая женская физиономия без малейших признаков белил и румян, которая, вероятно, принадлежала хозяйке дома.

— Ой, это вы? — удивилась она. — Уже вернулись? Как погуляли?

— Вернулся, как видишь. Устрой-ка меня поспать.

— Вы один? А остальные где?

— Может, потом подойдут, не знаю… — послышался ответ, из которого было ясно, что Мунину хочется только одного — поскорее добраться до постели.

Женщина задержала на монахе взгляд своих красиво очерченных глаз с узким разрезом и ушла в комнату, где поспешно повязала пояс на кимоно, прибрала сбившиеся во сне волосы и, торопливо выбежав в прихожую, отперла дверь.

— Я ведь вам говорила: лучше останьтесь тут. Вон и детишек я не отослала…

— Спать! Спать! — отмахивался от разговоров Мунин, поднимаясь на второй этаж, где было еще темно, хотя лучи утреннего солнца уже пробивались через окошко.

Едва добравшись до комнаты, Мунин рухнул на циновку, раскинув руки и ноги. Когда хозяйка, посмеиваясь, поднялась за ним следом, достала из шкафа постельные принадлежности и принялась стелить, Мунин уже храпел, забывшись в сладком сне. Лишь только она успела его растормошить и перетащить на футон, как, спустившись за водой, увидела входящих во двор спутников бравого монаха.

— Сам-то пришел уже? — спросил один.

— Пришел, спит уже.

Все трое переглянулись с кривой усмешкой, будто говоря: «Ну-ну!» Сами они подниматься наверх не собирались, а на все уговоры хозяйки отвечали, что их ждут дела.

— Когда проснется, передайте ему, что мы все трое благополучно вернулись, — сказали они и с тем удалились.

Проводив их, хозяйка снова задвинула ставни, собираясь еще вздремнуть. Лучи солнца меж тем уже окрасили речную гладь, и шум пробуждающихся городских кварталов разносился в в прозрачной синеве осеннего неба. Но в доме на пристани еще царила ночь, и вставать здесь никто пока не собирался.

С дорожки, пролегавшей поблизости, послышались голоса торговцев, спешащих к рыбачьим лодкам закупать на день рыбу и моллюсков. Вниз по течению реки проплыл плот. Квартал Фукагава встречал погожее осеннее утро, и на улицах становилось все оживленнее. Посреди утренней суеты стоял молодой ладный самурай, озираясь с таким видом, будто что-то высматривал в окрестностях. Был это не кто иной, как тот самый юноша, что неотлучно следовал за Кураноскэ Оиси от Ако до Ямасины, защищая командора от грозящих ему опасностей. Теперь он с той же целью прибыл из Киото в Эдо.

— Эй! — крикнул молодой человек, обращаясь к рулевому в проплывавшей мимо лодке. — Не подскажешь ли? Тут поблизости должен быть лодочный амбар Гэмпати…

— Гэмпати-то? — обернулся к нему лодочник. — Так ведь Гэмпати — он тут и есть.

— Ну что, проснулись? — спросила хозяйка.

Мунин Оиси сладко потянулся и даже отбросил подголовник, но в сонной истоме так и не открыл глаз.

— Тут к вам человек пришел. Давно уже ждет, когда проснетесь.

— Человек?! — открыл наконец глаза Мунин. — Вроде бы никто не должен был знать, что здесь…

— Он говорит, что сначала пошел к вам домой, спросил — ну, там и подсказали. Некто господин Сисидо.

— Сисидо?

Мунин наконец полностью проснулся. Приход нежданного гостя его явно удивил, однако он спокойно осведомился:

— Молодой человек, да? — и в глазах его зажегся тревожный огонек, будто приход Сисидо сулил непредвиденные перемены.

Вскочив с постели, Мунин поспешно спустился вниз, где в одной из комнат сидел в чинной позе на коленях дожидавшийся его гость. Завидев Мунина, молодой человек просиял.

— Хо! — приветствовал его Мунин, усаживаясь напротив совсем близко от гостя. — Когда? — продолжил он, желая узнать, когда тот прибыл из Киото.

— Вчера вечером, — ответил Сисидо.

Мунин уже собрался было пуститься в подробные расспросы, но, заметив вошедшую хозяйку, осекся и беспокойно покосился на нее.

— Ну, как там было? — спросил он.

— Отлично! Доброе сакэ, славная закуска, красоток вокруг не счесть!..

— Ну, уж вы оставьте разговоры о красотках на потом, — со смешком заметила хозяйка.

— Умыться не желаете ли? — обратилась она к Мунину.

— Давай… Я сейчас уйду, а ты уж приготовь все, что полагается.

— И это?..

— Насчет вина? Конечно, и вино тоже. Приготовь угощенье и девиц позови. Вишь, гость из Камигаты, из самого Киото явился — тамошние красотки ему, поди, до смерти надоели, — нетерпеливо распорядился Мунин, чтобы поскорее спровадить хозяйку.

После ее ухода он еще некоторое время настороженно прислушивался, не притаился ли кто за перегородкой, а затем, обратив к молчаливому гостю разом посерьезневшее лицо, поспешно спросил:

— Ты почему вернулся?

— Да потому, что в Киото мне больше делать нечего.

— То есть как? А Кураноскэ? — невольно воскликнул Мунин, тут же оглянувшись на фусума, и тревожно добавил: — Уж не в Эдо ли он направился?

Гость, несколько озадаченный таким напором, рассмеялся:

— Да нет, правда, его милость к тому готовится, но пока что он из своей Ямасины перебрался в храм Конрэн-дзи, что на Сидзё в Киото, в Обитель Сливового Сада. Должно быть, никак не позднее конца месяца собирается выступать. Однако сын его милости, Тикара, отправился в Эдо раньше. Поскольку все наши в Киото сейчас в боевой готовности, я рассудил, что за командора особо беспокоиться нечего, и вернулся почти одновременно с Тикарой.

— Ну-ну! — с облегчением вздохнул Мунин, и тревожная озабоченность сошла с его лица. — Молодец, потрудился на совесть!.. Так значит, дело двинулось? Давно я этого ждал. Точнее, меня заставляли ждать… Я, конечно, понимал, что родич мой все сделает как надо, а все же ждать было уже невмоготу — из последних сил крепился. Говоришь, Тикара уже здесь? Он ведь совсем дитя еще… Ну да, ему всего-то пятнадцать исполнилось. Не иначе, Кураноскэ решил взять его с собой на дело. Небось, радуется мальчишка, что раньше отца приступает… Я его видеть-то не видел. Как он? Будет ли от него там польза? На отца-то похож? Если похож, должно быть, от горшка два вершка?

— Вот уж нет! — горячо возразил гость, как бы окидывая мысленным взором рослую фигуру юноши. — Он выше меня на два-три суна, а уж если с вами сравнивать, то, пожалуй, на целый сяку. По возрасту, может еще и дитя, но воин из него получился первоклассный — отважный и искусный, под стать отцу.

— Неужто? Ну и удалец!

Тикара впервые отправлялся в Эдо — город, где ему предстояло умереть. Конечно, при благоприятном стечении обстоятельств ему, может быть, и удастся выжить в схватке, когда свершится месть, но ведь он шли против закона и, стало быть, все равно их ожидала неминуемая смерть. Ну, а если не повезет, может быть, он падет от чьего-то меча, так и не увидев головы заклятого врага. Или — кто знает — возможно, еще раньше его настигнет клинок подосланного убийцы… Как бы ни сложилось, в любом случае его ждет смерть. Все помыслы Тикары были об одном: как отомстить заклятому врагу покойного господина. О том, что ему самому суждено при том погибнуть, он думал спокойно, почти равнодушно. Наверняка он узнал об уготованной ему участи перед тем, как отправиться в Эдо. Как-то раз они сидели друг напротив друга с отцом, и тот вдруг спросил:

— Не хотел бы ты повидаться с братьями и сестренкой?

Мать и братья жили сейчас у деда в Тадзиме. Тикара просиял, глаза его блеснули.

— Наверное, хотел бы, — ответил он. — Можно мне наведаться ненадолго в Тадзиму — попрощаться?

— Делай так, как сам сочтешь нужным. Только если пойдешь в Тадзиму, лучше там ни о чем таком не говорить… Ни к чему их беспокоить.

— Хорошо, — тихо промолвил Тикара, должно быть, вполне понимая, что имеет в виду отец.

Кураноскэ, пожалев сына, разрешил Тикаре повидаться в последний раз с матерью и братьями, но сам же и переживал от того, что в действительности совершил безжалостный поступок. Сын, конечно, уже, можно сказать, взрослый мужчина, но что он должен почувствовать, встретившись в такой момент с семьей! Сердце Кураноскэ разрывалось от того, что он так жестоко обошелся с сыном.

Однако Тикара вернулся через три дня из Тадзимы в состоянии духа куда более бодром, чем ожидал отец.

— Вот и я! — крикнул он с порога.

— Ну, как там все было? — спросил Кураноскэ.

— Дедушка и мама очень обрадовались. Дайдзабуро и остальные прямо повисли на мне и ни за что не хотели отпускать. Просто беда с ними!

— Хм… Ты им не сказал, что отправляешься в Эдо?

— Нет… Но дедушка как будто бы все знал — он мне на прощанье сказал: «Смотри там, не подкачай!» Мама молчала, но глаза у нее были все красные…

— Вот как? Что же, дед, наверное, все понял, — сказал Кураноскэ, — ну, и хорошо!

Подробности он слушать не стал. Хотя Тикара пытался представить, что ему уже не доведется более увидеться с матерью и братьями, от которых он только что вернулся, осознать это до конца он не мог. Ему хотелось верить, что еще представится случай где-нибудь встретиться. Потому-то он и не выглядел подавленным, как того опасался отец. Наоборот, он был полон воодушевления, впервые в жизни ощущая себя полководцем, выступающим в поход. С ним вместе должны были идти трое: старый Кюдаю Масэ, их родич Сэдзаэмон Оиси и молодой Синдзити Касэмура. Однако перед самым отправлением присоединились еще трое: Коуэмон Онодэра, Исукэ Яно и Васукэ Каяно.

По прибытии в Эдо остановились в дальней усадьбе Яхэя Коямая, что в третьем околотке квартала Хонгоку. Садик возле дома был невелик, да и весь дом по сравнению с их жильем в Киото показался Тикаре каким-то до обидного маленьким и тесным. Все окрестности были плотно застроены, с улицы постоянно доносился шум шагов и голоса прохожих, что казалось странным и непривычным юноше, попавшему сюда из тихой уединенной Ямасины после долгого невеселого путешествия по осенним дорогам. Нечего и говорить, что бесчисленным прохожим, сновавшим, словно муравьи, по улицам огромного города и занятых своими повседневными делами, не было никакого дела до той благородной цели, ради которой Тикара готов был пожертвовать жизнью, отчего сердце юноши преисполнялось безысходной тоской одиночества. С особой силой накатывало это чувство потерянности, когда он оказывался посреди людского потока, в толпе. Ему было невыносимо грустно ощущать себя пришельцем с другой планеты, и потому он не любил прогулки по городу, предпочитая отсиживаться в четырех стенах.

Вероятно, в какой-то мере той же неприкаянностью подсознательно маялись и все остальные, но в то же время сознание обособленности от всего и вся только прочнее связывало их друг с другом. Они знали, что уже не принадлежат этому миру, что родились и живут на земле лишь ради того, чтобы довести до конца священное дело мести. То было болезненное состояние души, о котором предупреждал Кураноскэ, видевший в нем опасность, когда говорил, что «не следует ожесточаться, замыкаясь на одной идее». Тикара, оказавшийся в Эдо, вдалеке от отца, вскоре впал в нервическое ожесточение, что было естественно и неизбежно для пятнадцатилетнего юноши.

Чуть ли не на следующий день после прибытия Тикары в Эдо срочной почтой Кураноскэ было доставлено послание, в котором говорилось: «Отец, пожалуйста, не задерживайтесь там!»

Кураноскэ только горько улыбнулся: «Вот ведь мальчишка!» Записка от сына тронула его до глубины души.

Все ронины в Эдо были несказанно обрадованы прибытием Тикары. Теперь-то уж, как видно, следовало вскоре ожидать и самого командора.

Все были уверены в этом, и настроение у всех было приподнятое. Желанный час, которого они ждали так долго, был уже близок. Ронины стали чаще заходить друг к другу. Теперь их усилия были направлены на то, чтобы отслеживать каждый шаг противника. Однако дело было не из легких — особенно теперь, когда Исукэ Маэбара и Ёгоро Кандзаки после разоблачения вынуждены были покинуть свои наблюдательные посты, и таким образом прежние источники информации для ронинов были потеряны. Необходимо было что-то срочно предпринять — придумать что-то новое. Но что? Они ломали головы над этой задачей и не могли ничего придумать.

Почти всей челяди из дома Киры было запрещено выходить за ворота. Правом входа и выхода пользовались теперь только самые проверенные слуги и самураи, так что узнать о том, что творится в усадьбе, было не у кого. Памятуя о злоключениях Исукэ и Ёгоро, ронины понимали, что всякая попытка пробраться в усадьбу тайком будет опасна и едва ли осуществима.

Может быть, самого Киры в усадьбе уже и нет… Или он все-таки у себя, в Хондзё? Тревожные слухи то и дело доносились до их ушей. Есть ли все-таки там Кира или нет? Больше всего они боялись его не застать. Ведь Кодзукэноскэ могли не только перевести на главное подворье, но и отправить для пущей безопасности в Ёнэдзаву, в родовую вотчину Уэсуги.

Не спускать глаз с усадьбы! Увы, ничего более они сделать не могли.

Днем и ночью двое-трое ронинов неотлучно находились в Хондзё и вели наблюдение за усадьбой Киры, тщательно отмечая всех входящих и выходящих. Даже это простое занятие было чревато немалыми опасностями. Не говоря уж о том, что они сами могли в любую минуту ожидать нападения, уже одно то, что противнику удалось проведать об их запланированной на ближайшее время решительной атаке, обескураживало и заставляло опасаться, что все тяготы и муки, которые им до сих пор приходилось терпеть, окажутся напрасны.

Постепенно всем становилось ясно, что задачу, казавшуюся поначалу простой — одним решительным броском захватить усадьбу — в действительности осуществить будет не так-то легко. Справятся ли они? Тревога закрадывалась в сердца, и от нахлынувших сомнений у всех невыносимая тяжесть ложилась на сердце. Они уже не видели никакого иного смысла в жизни, кроме одного — мести.

После удара Яхэй Хорибэ десять дней пластом пролежал в постели, соблюдая полный покой. Он не знал, верить или не верить тому, что, если начать двигаться, может случиться новый удар, от которого или сразу в гроб, или отнимется половина тела, однако прогноз врача прочно засел в памяти. Умирать ему было нельзя. Исходя из этого несгибаемый старик на сей раз покорно следовал предписаниям. Однако же справлять нужду в постели ему не позволяла обострившаяся с годами болезненная чистоплотность. Зная, что нарушает постельный режим, он тем не менее, не слушая родных, пытавшихся его остановить, и преодолевая собственные опасения, сам потихоньку добирался до уборной.

Порой к недужному старцу наведывался приемный сын Ясубэй. Понимая, что должен переживать отец, он, при всей занятости, старался выкроить время и, заглянув в родительский дом, рассказывал ему о томивших всех товарищей беспокойстве, о том, как идет подготовка — умышленно избегая всего, что могло пробудить в старике слишком сильные эмоции. Иногда он упоминал о какой-нибудь новой, недавно возникшей проблеме, пояснив, что на сей счет есть такие-то мнения, и просил Яхэя до следующего раза подумать, что бы тот мог предложить — как бы давая таким образом «задание на дом». После ухода сына, оставшись в одиночестве и уставившись в потолок, Яхэй долго еще пребывал в приподнятом настроении. Словно ребенок, смакующий леденец, облизывая его со всех сторон, он неторопливо обдумывал предложенную задачу, строил какой-то план, потом оставлял его и начинал обдумывать все сначала. Главное, что даже будучи прикован к постели, он чувствовал, что все же может быть чем-то полезен общему делу священной мести.

На следующий день снова появлялся Ясубэй и спрашивал:

— Ну, как насчет того, вчерашнего дела?

— Да-да! — радостно отвечал Яхэй и начинал понемногу излагать свои суждения.

Опасаясь посторонних глаз, Ясубэй обычно приходил под вечер. Стояла поздняя осень. Тихонько беседующие у светильника отец и сын с виду являли собою благостную и безмятежную картину.

Ясубэй скрепя сердце должен был признать, что, при всей его неизменной силе духа, отец не в состоянии был одолеть старость и недуг. Ему тяжело было видеть отца, столь не похожего на себя самого, бессильно простертого на ложе. Оставалось лишь надеяться, что старик еще поправится.

— Ну что, уже, наверное, можно вставать? — нетерпеливо спросил Яхэй, когда десять дней миновало.

Все были категорически против, но, поскольку было очевидно, что упрямый старик все равно будет настаивать на своем, по совету Ясубэя было решено ему не препятствовать и разрешить делать что захочет.

На следующее утро Яхэй встал с постели. То есть не то чтобы встал, а просто уселся за тот самый столик, у которого всегда сидел, когда был здоров. Старик старался не показывать виду, но можно было догадаться, что чувствует он себя неважно и просто хочет доказать себе и окружающим, что его тело еще на что-то способно. Однако сам Яхэй поглядывал на копье, подвешенное к поперечной балке, и прикидывал, как завтра попробует упражняться с оружием. У Ясубэя были некоторые опасения насчет того, хватит ли у него сейчас сил для прорыва, когда настанет ночь решительного штурма. Однако все его существо восставало против того, чтобы дожидаться смерти на циновке у себя дома. Пока что штурм откладывался, и он думал, что, если только жизнь до того момента не оборвется, — благо до усадьбы Киры рукой подать, — можно будет добраться туда, хоть бы даже используя копье как посох, и умереть достойно, ворвавшись на территорию противника.

Нравы мира сего

Сёдзаэмон Оямада открыл глаза, все еще не в силах избавиться от кошмарного сна. Тело было покрыто противным липким потом. «Нет, это был только сон!» — с невыразимым облегчением подумал он, но на всякий случай, чтобы удостовериться, где он сейчас, огляделся по сторонам.

Во сне Сёдзаэмон был вместе с Ясубэем Хорибэ и Тадасити Такэбаяси. Еще там были Кураноскэ с сыном и многие другие, чьи лица были ему хорошо знакомы. Где же все происходило? Помнилось только, что на улице, если смотреть с веранды, ярко светило солнце. Просторная комната была застелена красивыми татами, из пазов для открывания перегородок-фусума вроде бы свисали декоративные кисти. Все присутствующие, рассевшись по старшинству, что-то обсуждали, но почему-то старались говорить тихо, чтобы одному Сёдзаэмону не было слышно, как будто что-то имели против него. Почему меня отлучили?! Он уже собрался произнести это вслух, когда в комнате вдруг воцарилась зловещая, до невероятности гнетущая тишина, за которой чувствовалась какая-то нерешительность. Тем временем присутствующие стали расходиться по двое, по трое.

— Вы куда? — спросил Сёдзаэмон, когда сидевший рядом с ним Такэбаяси тоже поднялся, но Тадасити только слегка усмехнулся в ответ, скривив губы, и вышел.

Час настал! Они направляются к усадьбе Киры! Сёдзаэмон чутьем понял это. Все тело его было как в огне. Он тоже собрался встать и выйти, но — вот ведь незадача! — не мог пошевелиться. У него перед глазами товарищи уходили один за другим. На улице было светло, и оставалось только удивляться: как же можно среди бела дня затевать такое сумасбродство?! Как же они не понимают?! В отчаянии он корчился, пытаясь что-то сказать или пошевелиться, но все попытки были напрасны. Какая-то страшная сила держала его и не хотела отпускать. Как он ни бился, ни вырывался, обливаясь кровавым потом, все было впустую…

Значит, все-таки сон… Бледный свет ночника дрожал на ширме в изголовье постели, потолочные балки терялись в ночной мгле.

Спавшая рядом с ним девица уже ушла. О ее присутствии напоминало только сдвинутое в сторону изголовье да разбросанные рядом по татами бумажные салфетки.

Голова гудела с похмелья. От вчерашнего сакэ и от ночного кошмара на душе было муторно. Какой ужасный сон! Да еще этот дух утоленной похоти, витающий в комнате…

И ведь я ни в чем не раскаиваюсь, ничего этого не стыжусь… Как же я изменился, если сравнить с тем, каким я был раньше! Пьянствую, покупаю женщин за деньги… Но при всем том разве могу я пренебречь долгом вассальной верности?! Да я ни на минуту не забываю о том, что нам предстоит мстить! А сам командор — он разве не тем же занимается? Ничего, когда дойдет до дела, все увидят… Может быть, Сёдзаэмон Оямада и погряз в пьянстве и разврате, но это не значит, что он перестал быть самураем!

Да, но что же все-таки означает этот сон? Почему от него так тяжело и неспокойно на сердце?

Веселый дом спал, объятый мраком. Была ли то предрассветная тишина? Чуть потрескивал фитилек в масляном светильнике, навевая осеннюю печаль. В этот предутренний час в квартале продажной любви было тихо, и лишь изредка, как сквозь сон доносились издалека звуки шагов. За стеной уже отчетливо слышались голоса, перестук деревянных сандалий. Отчего-то вдруг он почувствовал холодок от клубившегося снаружи рассветного тумана. Доносившиеся с улицы звуки не могли рассеять тоску этой ночи, но лишь напротив, усугубляли ее.

Сёдзаэмон протянул руку, взял трубку. Вспомнились вдруг слова песенки, которую пела вчера девица: «Отдохни перед дорогой, покури со мной немного!..» Кончики пальцев были перепачканы табаком. Он не отрываясь смотрел на дым, поднимавшийся струйкой вверх вдоль грязноватой створки ширмы.

Ему снова захотелось выпить. То, что девица ушла, избавляло его от необходимости вести поутру вымученные пустые разговоры, а выпить было бы недурно. Хотелось утопить в вине все свои заботы и сомнения.

Кто-то спустился по лестнице. Неужели кто-то еще не спит? Откуда-то донеслись приглушенные голоса. Разговор то прерывался, то начинался снова. Вернуться домой? Наверное, недалеко от дома найдется какая-нибудь ночная забегаловка, где можно будет напиться вволю. Но стоило подумать об этом, как настроение сразу же испортилось. Погасшая трубка так и осталась без дела зажатой между пальцами. Тут снова отчетливо послышались шаги: кто-то шел по коридору, приближаясь к его комнате.

Сёдзаэмон догадался, что возвращается его девица. Слегка отодвинув сёдзи, она заглянула в комнату и вошла. Сёдзаэмон заметил, что глаза у девицы красные, заплаканные.

— Что случилось? — спросил он.

— А? — рассеянно откликнулась она, как-то странно опустившись мешком на татами. — Да там наша Хана-Оги со своим клиентом…

Сёдзаэмон заинтересованно смотрел на заплаканное лицо девицы.

— Ах, это все так неожиданно!

— Что там? Синдзю, двойное самоубийство,[155] что ли?

Девица кивнула. Лицо ее стало белым, как бумага. У самого Сёдзаэмона, не отрывавшего от девицы глаз, лицо тоже заметно побледнело. Он тоже время от времени пользовался услугами девицы по имени Хана-Оги,[156] которая за свой веселый нрав и приветливое обхождение снискала всеобщую симпатию. Только сегодня вечером он столкнулся с Хана-Оги в коридоре. Она была, как всегда, весела и беззаботно смеялась. Ничто не предвещало столь печального конца.

Девица между тем плакала навзрыд и все не могла успокоиться. Слезы так и катились по щекам. Она и сама не знала, почему. Прочие посетители заведения могли быть недовольны, так что чиновники из сыскной управы заявились потихоньку, все осмотрели и ушли. Ей же было велено никому до утра не говорить о происшествии. Она была самой близкой подругой Хана-Оги — вот ее и вызвали на допрос. Долго не отпускали — все расспрашивали о покойной. Девица рассказывала всхлипывая, приглушенным голосом, боясь, как бы ее рыдания не услышали на улице.

— Да, напрасно она так, не стоило умирать! — искренне посочувствовал Сёдзаэмон. — Наверное, в деньгах у нее была нужда?

— Не знаю. Но вообще деньги у нее водились — не бедствовала.

Может быть, тогда здесь замешано что-то, связанное с вопросом чести? Сёдзаэмон задумчиво смотрел на колеблющееся пламя светильника. В его душе, объятой безысходным мраком одиночества, словно белый цветок, вдруг явившийся взору в дальнем уголке сада, воскрес образ Сати Ходзуми.

Вернувшись из Киото в Эдо, он уже не раз в нерешительности бродил вокруг своего прежнего пристанища в Ёцуе, вновь и вновь убеждаясь, что изгнать из памяти образ трагически ушедшей из жизни девушки по-прежнему не в силах, что Сати действительно умерла и сам он оттого безвозвратно изменился. Он пристрастился к вину, стал напропалую развлекаться в веселых кварталах, будто стремясь доказать себе, что стал совсем другим человеком. Он хотел, чтобы в этом чаду все в нем перегорело, совесть онемела и чувства вконец огрубели, но каждый раз, стоило ему только вспомнить Сати, как сердце захлестывала черная тоска.

Если бы он дал себе волю и разрыдался, наверное, тяжесть спала бы с сердца, но гордость самурая не позволяла ему проявить подобную слабость. Его преследовала мысль, что это постыдное и смехотворное бабье слабодушие. Надо просто гнать от себя все эти переживания — тогда наверняка полегчает. Или же наоборот, пуститься во все тяжкие и растоптать все какие ни есть чувства, чтобы от них ничего не осталось. «Ну что для меня слезы или пусть даже и смерть какой-то девушки?..» — рассуждал он. Нет, надо было держать себя в руках, как подобает истинному самураю. Никаких других способов, кроме этих двух, быть не могло. И тем не менее, все понимая, Сёдзаэмон маялся в жизни, не в силах до конца осуществить ни то, ни другое…

Кодекс чести самурая сурово взывал к слабому сердцу Сёдзаэмона. Между тем сердце его, задыхаясь в муках, скорбно вещало, понуждая его сбросить окостеневшую оболочку, именуемую Самураем, и остаться нагим Человеком. Оказавшись перед непосильным выбором, Сёдзаэмон топил тоску в вине, пытался забыться в объятиях продажных девиц. Их тела, всего лишь теплые сгустки плоти, помогали ему скорее опьянеть и мало отличались от лишней порции сакэ.

Но вот сегодня ночью одна из этих девиц умерла — рассталась с молодой жизнью вместе со своим возлюбленным. Печальное событие не только вновь всколыхнуло в груди Сёдзаэмона воспоминания о незабвенной Сати, но и заставило его задуматься о бренности человеческой жизни, повергнув в мрачное унынье.

— Бедняжка! — с чувством сказал он, и в этих словах была не только жалость к несчастной Хана-Оги, которую поглотила сегодня пучина небытия. Он со всей остротой почувствовал, что мрак сгущается и в конце того пути, которым следует он сам.

— Они закололись кинжалом? — спросил Сёдзаэмон.

— Нет, выпили какого-то яду. С виду совсем такие же, как были при жизни, только глаза закрыты… Губы приоткрыты, будто сейчас вздох послышится… Они так крепко обнялись… Велели их разъединить… — рассказывала девица глотая слезы — и вдруг, словно в ужасном испуге, бросившись к Сёдзаэмону, прильнула к нему и уткнула голову ему в колени.

Этот порыв удивил Сёдзаэмона. То место, где лицо девушки прикасалось к его ногам, было словно в огне: он ощущал ее теплое дыхание и горячие слезы. Он сидел не шевелясь, глядя на копну рассыпавшихся черных волос, вздрагивающую у него на коленях, вдыхая их запах, пока к девушке не вернулись силы. Взяв ее за руку, Сёдзаэмон смутно ощутил все, что она должна была чувствовать в этот момент. Неожиданная смерть подруги оказалась для девушки слишком тяжким потрясением. Сначала то была невыносимая скорбь, а затем испытанное потрясение выплеснулось в какое-то новое, неведомое чувство. В смерти подруги ей почудилось напоминание о том, что и ее, возможно, ожидает та же судьба, и теперь она, в ответ на это, до безумия жаждала одного — наполнить свою жизнь горением. Спустя некоторое время девушка взглянула снизу вверх на Сёдзаэмона. Глаза ее были печально полуприкрыты, но в них угадывалось потаенное жаркое пламя, которым охвачена была вся ее плоть. Руки Сёдзаэмона непроизвольно механически гладили обнаженное тело…

— Я ведь строго-настрого приказал сидеть смирно и не высовываться! — вколачивая слово за словом, будто гвозди, изрек Хёбу Тисака, и на лице его было написано возмущение. Весть о том, что забияки из приставленных к Кире охранников затеяли стычку с ронинами из Ако, сверх ожиданий повергла старого воина в страшное негодование.

Хёбу выглядел изможденным и осунувшимся. Избороздившие лицо глубокие морщины свидетельствовали о нервном напряжении последних месяцев. Будучи отправлен в отставку с поста командора эдоской дружины клана Уэсуги и сдав дела преемнику, Матасиро Иробэ, он занимался приведением в порядок своего хозяйства. До отъезда в Ёнэдзаву оставалось еще несколько дней, а пока что Хёбу, перебравшись на тихое Нижнее подворье в Сироганэ, позволил себе слегка расслабиться после тяжких трудов. Хэйсити Кобаяси, явившийся к нему с докладом, не предполагал, что сообщение так ошеломит и расстроит бывшего командора.

Тишина осенней ночи объяла дом под сенью развесистых деревьев — слышно было лишь, как бьется в закрытую створку сёдзи мотылек, прилетевший на свет фонаря, требуя, чтобы его впустили в комнату. Кошка, как всегда дремавшая на коленях у Хёбу, приподняла голову, прислушалась и, выскользнув из под руки Хёбу, пытавшегося ее удержать, принялась расхаживать вдоль сёдзи, следуя за шумом крылышек.

— Ах ты, непослушная! — проворчал Хёбу, ухватив кошку за загривок. Так и не добравшись до мотылька, она смирилась и свернулась клубочком.

— Я ведь вас просил пожертвовать жизнью. Полагал, что ради нашего клана и жизнь можно отдать — вот потому и просил…

— Можете об этом не напоминать, — от души сказал Хэйсити, взглянув на собеседника исподлобья. — Каждый из нас готов умереть во имя дома Уэсуги. Мы только этого и желаем.

— Да нет же, я не о том, — раздраженно воскликнул Хёбу. — Как ты не понимаешь?!

Кобаяси молчал.

— Нет, ничего ты не можешь понять! — с горечью отрезал Хёбу.

Хэйсити в свою очередь был рассержен и обижен. Хёбу сидел напротив него, обхватив себя скрещенными руками за плечи, будто удерживая, чтобы не метаться от расстройства чувств, и только глаза его горели огнем.

Воцарилось безмолвие. В гнетущей тишине слышно было лишь глухое биение крылышек о бумагу сёдзи. Хэйсити понимал только, что Хёбу тяжко переживает оттого, что хочет ему что-то сказать, но не может. Однако ничего более он уразуметь был не в силах. Одно было ясно: Хёбу и рад бы начистоту высказать все, что у него на сердце, но ему не хватает храбрости сказать все как есть. Яростное пламя в глазах Хёбу вдруг погасло, и сам он, будто силы внезапно покинули его, весь сник и понурился. Хэйсити знал, сколько тревожных мыслей и чувств постоянно обуревало это иссохшее старческое тело, не давая ни минуты покоя.

Закусив губу, Хёбу постарался совладать с собой

— А как ты рассудишь, ежели я тебе вот что предложу?.. Коли ронины из Ако будут штурмовать усадьбу, вам вовсе не надо сопротивляться. Дайте просто себя зарубить — и все тут! Ну, что?

Вопрос застал Хэйсити врасплох. Однако, пожалуй, еще более неожиданным для него было увидеть слезы, навернувшиеся на глаза Хёбу, когда тот стремительно обернулся к собеседнику. Но в глазах, обращенных на Хэйсити, вновь горело пламя — отражение могучей силы духа и сконцентрированной воли. Что-то страшное послышалось Хэйсити в этих словах, которые прозвучали как удар. Будто Хёбу наконец коснулся того запретного, о чем так хотел и все не решался поведать.

— Как вы сказали? Если ронины ворвутся в усадьбу, мы просто должны дать себя зарубить?!.. — медленно проговаривая слова, переспросил Хэйсити.

Хёбу в подтверждение кивнул, будто говоря: «Вот именно!» Руки его, лежавшие на коленях, были крепко сжаты в кулаки, так что, казалось, пот проступал на ладонях. Он сам понимал, что в его вопросе нет логики. Вместо того чтобы приказать страже в случае нападения ронинов биться насмерть и держаться до последнего, он предлагает им не оказывать сопротивления и беспрепятственно дать себя зарубить. Вероятно, Хэйсити Кобаяси должен будет передать приказ всем остальным… Но зачем тогда вообще было приставлять охрану к Кире? Вот оно как…

Хэйсити вспомнил слышанные когда-то от Хёбу слова: «Может быть, придется вам умереть собачьей смертью…» Между теми словами и сегодняшним вопросом определенно была какая-то связь. Уловив эту связь, Хэйсити внезапно остолбенел от догадки: уж не задумал ли командор дать ронинам отомстить и покончить с Кирой? С человеком, который доводится родным отцом господину?!

Глаза Хэйсити вспыхнули огнем.

— Ну, да, вроде того! — быстро кивнул Хёбу, прочитав по лицу Хэйсити, что тот обо всем догадался.

Он старался говорить спокойно, но голос его подвел и осекся. Откашлявшись, Хёбу еще раз подтвердил:

— Да хоть бы и так…

Он, должно быть, боялся, что собеседник истолкует его слова слишком однозначно, но Хэйсити, впервые уразумев, что на уме у бывшего командора и что он хочет сказать, был совершенно ошеломлен и подавлен.

— Но как же?.. — только и мог вымолвить он.

Словно не желая слушать никаких возражений, Хёбу судорожно рванулся, подпрыгнув на коленях, и выкрикнул громовым голосом, которым, казалось, можно было свалить собеседника наповал:

— Ради нашего клана! Ради дома Уэсуги!

— Нет, ни за что! — сказал Хэйсити. — Я не могу!

— Глупец!

Взоры их скрестились — каждый будто хотел насмерть поразить противника взглядом. В конце концов Хёбу не выдержал и обмяк. Яростное пламя в его глазах померкло, уголки губ скривились. Он не плакал, но он как бы опал лицом вперед, держа иссохшие, словно палки, руки на коленях. Он тяжело прерывисто дышал, и плечи его содрогались, будто Хёбу только что взбежал по крутому склону горы.

— Командор! Командор! — промолвил Хэйсити, сдерживая слезы.

Хёбу по-прежнему сидел на циновке обмякнув, бессильно прогнувшись вперед, будто вот-вот упадет.

— Командор, — продолжал Хэйсити, пытаясь улыбнуться сквозь слезы, — ну, хорошо, если вы серьезно, как же вы это себе представляете?..

Но Хёбу вдруг рухнул ничком на циновку.

Когда стемнело, Хэйсити покинул усадьбу в Сироганэ. Осенняя ночь была темна, и сердце Хэйсити было объято мглой. Он весь еще был во власти чувств, охвативших его во время недавней беседы. С грустью думал он о том, что переживает сейчас Хёбу Тисака, которому предстоит через несколько дней отправиться в Ёнэдзаву. Там, наверное, сейчас в горах уже идет снег. Небо в преддверии долгой зимы окрашено в унылые блеклые тона… Хёбу предстояло вернуться в родные края, под это мрачное небо, с глубоко уязвленной душой. Хотелось бы, по крайней мере, чтобы он оставался, как всегда, деятельным и целеустремленным, исполненным решимости померяться силами с Кураноскэ Оиси, о чем он сам не раз говорил. Вероятно, иного нельзя было и ожидать, но для Хэйсити было просто невыносимо видеть этого человека в минуты душевной слабости, как сегодня вечером. В то же время он думал и о том, сколь важна становится теперь их роль — роль охранников усадьбы Киры.

Намекнув, как следовало из его речей, на то, что ради безопасности клана можно было бы при известных обстоятельствах пожертвовать Кодзукэноскэ Кирой и выдать его голову, Хёбу тем самым указал не только на то, каким опасностям подвергается ныне дом Уэсуги, но и на то, как важна в связи с этой опасностью порученная им, охранникам, миссия. Ведь дом Уэсуги сейчас ничего более не может сделать, как только отрядить охрану в усадьбу. Им, охранникам, господин сейчас доверил исполнение своего сыновнего долга. Нет, тут речь идет не о том, чтобы от нечего делать развеять скуку — как попытались сделать Сибуэ с приятелями. Нужно, отринув все личные чувства, полностью посвятить себя этому нелегкому делу.

Хэйсити шагал по ночной дороге и мысленно перебирал все, что предстоит сделать. Прежде всего надо заняться усиленной подготовкой отряда. Если задуматься, кто сейчас в личном составе, видно, что есть там настоящие мастера меча, а есть и такие, что до приличного уровня не дотягивают. За те несколько месяцев, ставшие для всех испытанием, что они провели в квартале Мацудзака, раскрылось много индивидуальных особенностей каждого члена их команды…

Тем временем Хэйсити заметил идущего навстречу ему человека, который низко держал дорожный фонарь. С виду он был похож на мещанина. Он шагал как ни в чем не бывало, и Хэйсити не обратил бы на особого внимания прохожего, но когда они поравнялись, тот вдруг обернулся и удивленно воскликнул:

— Хо! Да ведь это господин Кобаяси?!

Хэйсити, остановившись, недоуменно взглянул на прохожего, а тот, снимая большую соломенную шляпу и подходя ближе, заметил:

— Однако давненько не виделись!

Мнимый мещанин оказался не кем иным, как Хаято Хоттой.

— Вы?! — на сей раз удивился Хэйсити, который знал, что Хаято должен был сейчас находиться где-то в Камигате. — Когда вернулись?

— Да вот, только сегодня вечером. Сейчас иду к его милости Хёбу доложить обстановку. Вообще-то я наведался в Адзабу, сказал только, что прибыл, и сразу к его милости.

— Что-нибудь срочное? — осведомился Хэйсити с нехорошим предчувствием.

— Да нет, — сказал Хаято, подняв фонарь и на всякий случай внимательно оглядевшись по сторонам, а затем, понизив голос, добавил: — Он отправился в Эдо.

Понятно было, что имеется в виду Кураноскэ Оиси.

Хёбу встретил Хаято мрачнее тучи. Он даже не спросил, почему тот неожиданно вернулся в Эдо — понял все без слов. Итак, час настал… Было горько сознавать, что именно сейчас, когда он, Хёбу, должен через несколько дней отправиться в Ёнэдзаву, его противник прибывает в Эдо. Один с тяжестью на сердце уезжал в далекий снежный край, меж тем как другой среди бела дня беспрепятственно объявлялся на бывшей его же территории…

Выслушав доклад Хаято, Хёбу только кивнул, промолвив:

— Вот, значит, как?..

Хаято из Киото до самого Хаконэ следовал по пятам за Кураноскэ и его спутниками, но, чтобы доставить свое сообщение побыстрее, под конец решил их опередить. Он шел днем и ночью не останавливаясь — усталое лицо свидетельствовало о том, что путь был нелегкий. Хёбу отчего-то вдруг почувствовал жалость к бедняге. «Давай, досказывай и иди отдыхать!» — сказал он, но сам еще долго слушал Хаято, вникая в детали. Пока они беседовали, колокол в храме пробил полночь.

Постель была приготовлена, но первыми в нее забрались кошки. Хозяин, оставшись в одиночестве, вернулся в свой рабочий флигель и там оставался до утра. Зима была уже близка, и ночи стояли холодные, но Хёбу не чувствовал холода. Молча, словно тень, сидел он перед светильником. Масло было на исходе, и фитиль едва тлел, давая совсем слабый, тусклый свет.

Прежде всего томило тягостное сомнение: что, если все, предпринятое им до сих пор, было вовсе не во благо дому Уэсуги? Словно хлыст был занесен над ним. Ему казалось, что призрак давным-давно опочившего отца выходит из темной стены — бранить нерадивого сына. Хёбу покрылся холодным потом.

«Нерешительность», «половинчатость» — вот какие нелестные определения подходят к его действиям. Он взял на себя слишком много, а кончилось все тем, что врагу была предоставлена свобода действий. Разве нельзя сказать, что это он, Хёбу, поставил дом Уэсуги в такое положение, когда уже ничего нельзя сделать, чтобы отвратить беду?.. А если так, то ему и за гробом не сомкнуть глаз от мук совести.

«Самое главное еще впереди, но я к тому времени собираюсь уже быть в Ёнэдзаве. Меня отправляют в отставку, чтобы удовлетворить амбиции господина, который меня невзлюбил, и обеспечить большую безопасность резиденции главы рода. Но это только предлог, а действительная причина, видимо, в том, что я посмел ослушаться, пошел поперек воли господина, не принял беспрекословно его приказа к исполнению — и он тем самым выказывает свое недовольство. Но уезжать сейчас — просто трусость. Враг у ворот. Да, уезжать сейчас — трусость.

Но ведь я сам выбрал этот путь. Я должен был стать «отрицательным полюсом» — иного не дано. Остается следовать своим путем до конца. В идеале моя позиция остается прежней: не дать дому Уэсуги соскользнуть в пучину. Противники — как бешеные собаки. У них на уме лишь одно — где только возможно выискать слабое место, наброситься и укусить, любой ценой нанести урон могучему клану Уэсуги. Что хуже всего — так это то, что Оиси нужна не только голова Киры. Он замахивается на весь дом Уэсуги!

Нехорошо! Неладно получается! А ведь померяться силами так и не придется… Разве только если?.. Разве только если случится все так, как я говорил Хэйсити: Киру убьют и род Уэсуги будет спасен от позора… Нет, едва ли… Так не получится… На это рассчитывать нельзя. А может быть, лучше разбиться как яшма, чем влачить жалкую жизнь черепицы? Что если взять да и убить Оиси?»

Хёбу, словно очнувшись от неожиданного удара, открыл глаза. Сквозь вощеную бумагу сёдзи уже просачивался бледный свет утренней зари.

— До чего ж погодка хороша! — послышался девичий голосок, а вслед за тем донеслось бойкое постукивание цельновыдолбленных деревянных гэта, спешивших по усыпанной гравием дорожке к храму.

Погода и впрямь стояла отличная — настоящая японская золотая осень. Длинная тень от возвышающейся по соседству пятиярусной пагоды наклонно легла на храмовый двор. Из «чайного домика» показалась круглая обритая на монашеский манер голова Мунина Оиси. В ту пору, когда он служил телохранителем в славном клане Цугару, получая свой оклад в триста коку, имя его было Годзаэмон. Ныне же, приняв монашеское имя Мунин, он расстался со своим заработком, а заодно и с постоянными служебными заботами, ведя в отставке приятную и беспечную жизнь. Он жил как хотел: не прочь был заглянуть в веселое заведение наподобие «чайного домика», увлекался чайной церемонией, любил иногда кое-что смастерить. Однако этого ему было мало. Человек широкой натуры и вольнолюбивого нрава, он не терпел никаких ограничений. Как сказал в свое время Ясубэй Хорибэ своему другу Ёгоро Кандзаки, Мунин был на все руки мастер. К тому же он, как и Кураноскэ, имел склонность к щегольству — в чем, вероятно, можно было уловить отражение веяний времени, блестящей эпохи Гэнроку, но в то же время бесспорно сказывалась и то, что в жилах у него текла переданная по наследству кровь рода Оиси.

Мунин слыл изрядным повесой. Проживая в изобиловавшем соблазнами Эдо, он, в отличие от Кураноскэ, никогда не руководствовался расчетом и был напрочь лишен свойственной Кураноскэ сдержанности. В своем почтенном возрасте он пускался во все тяжкие, любил пышные застолья и гулянья, был до безрассудства задирист, легко начинал ссору и так же легко снова мирился.

Уйдя со службы, он и вовсе стал неуправляем — делал что ему вздумается. Человек на редкость общительный, Мунин, что было редкостью в ту пору, выбирал друзей, нисколько не считаясь с сословной принадлежностью. Он часто приводил в изумление своих спутников, когда с ним, как со старым знакомым, здоровались какие-нибудь подозрительные типы в сомнительных заведениях. В приятелях у него числились, разумеется, мастера разного рода воинских искусств, а также сочинители, торговцы, актеры, и среди завсегдатаев злачных мест он был известен как Отставник. Он обожал веселую суету и толкотню, не пропускал ни одного праздника, и везде, где только затевалась пирушка, можно было лицезреть его выбритую лоснящуюся макушку цвета блеклой бумаги. Даже когда в округе вовсе ничего не происходило, он редко сидел дома. Прихватив с собой за компанию слугу с бородой веером, он отправлялся бродить по окрестным заведениям и местам людных сборищ, высматривая, «нет ли чего нового в Поднебесной». Если где-то случалась ссора, он непременно вмешивался, руководствуясь понятиями самурайской чести, высказывал свои суждения или становился посредником, и таким образом нередко ему удавалось закончить дело миром. Более всего он ценил как великую добродетель эту способность договариваться и, почитая себя мастером по части ссор, до тонкостей знающим свое дело, сим талантом безмерно гордился.

Когда год назад с кланом Асано, которому служил его родственник Кураноскэ, стряслась беда, Мунин был единственным, кто усмотрел в случившемся счастливое стечение обстоятельств. Он утверждал, что это вовсе не такая уж беда. По его мнению выходило, что в жизни случай показать свою истинную силу и доказать, кто на что действительно способен, предоставляется не часто. То, что такой случай предоставился, можно сказать, большое везенье — все равно что выиграть главный приз в лотерею. Счастливый случай, который нельзя недооценивать и который нельзя упускать. Таково было его мнение. Старый бретер был весьма обрадован тем, что счастливый жребий выпал его родственнику. Исходя из соображений самурайской чести, он был полон решимости самому вмешаться в дело и, пожалуй, даже дать руководящие указания. Он, конечно, знал, что Кураноскэ едва ли придет просить об этом, но ведь они не чужие друг другу… Про себя Мунин решил, что можно и просто негласно примкнуть к ронинам. Узнав, что Тикара уже прибыл в Эдо, он понял, что скоро начнется самое главное, и, собираясь с силами, принялся ждать появления самого Кураноскэ.

Погода была хороша. Где-то в вышине слышался клекот ястреба. Мунин сидел, пощипывая бороду, и думал о Кураноскэ. Рядом с ним пристроился на татами слуга.

— Доброго здоровья, уважаемый! — послышался из прихожей голос посетителя, который еще с улицы заметил за занавеской из пунцового крепа сидевшего вразвалку, скрестив ноги Мунина.

— О-о! — протянул Мунин, чинно усаживаясь на колени. — Вот уж, право, редкий гость! Сам почтеннейший Хосои!

Знакомая тощая и костлявая фигура Дзиродаю Хосои, известного под литературным именем Котаку, обозначилась на пороге.

— Что, в паломничестве побывали? — осведомился Хосои.

— Нет, — усмехнулся Мунин. — Скучно стало — вот и решил поискать где-нибудь приятных собеседников. Уж больно все тихо да спокойно вокруг. Скука, право!..

— Ха-ха-ха-ха! — весело рассмеялся Котаку шутке Мунина, которая была вполне в духе Отставника, но вскоре посерьезнел.

— Однако ж сейчас не до скуки. Вы еще не знаете, уважаемый? Кураноскэ уже на пути в Эдо, — обратился он к Мунину.

— Что? Правда?

— Неужели я стал бы вас обманывать, уважаемый? Так вы не знали?

— О-хо-хо! О-хо-хо! — приговаривал Мунин, широко раскрыв глаза от удивления. — Да как же это так?! Ну, как вам это нравится?! И где же он остановится? Ну, надо же! Сам отправился в Эдо, а мне ни слова! Хоть бы поприветствовал! Уж коли ты сюда заявился, так хоть сообщи об этом! И где же он сейчас? — спросил Мунин, но тут же поправился: «А откуда, собственно, вы об этом узнали?»

Почувствовав в последнем вопросе настороженность, Котаку сразу же смекнул:

«Ну да, как-никак я ведь один из приближенных Янагисавы! Конечно, у Мунина возникают подозрения: откуда я мог раньше его узнать о том, что Кураноскэ уже в пути?..»

Он, Котаку, давно сочувствовал ронинам из Ако и душой одобрял их замысел. О том, что Кураноскэ уже покинул Киото, ему по секрету поведал Ясубэй Хорибэ, которого он случайно встретил вчера вечером. Разумеется, никому из людей Янагисавы он и словом не обмолвился. Уж тут на него можно положиться, — спокойно и убедительно пояснил гость.

— Ну-ну! — промычал Мунин.

— Однако ж, — продолжал он, — я так понимаю, что его светлость Янагисава покровительствует пресловутому владельцу усадьбы в Хондзё… И что же, если в связи с прибытием Кураноскэ в Эдо ронины соберутся кое с кем поквитаться, дело для них может кончиться суровой карой?

— Насчет этого я и сам переживаю… Трудно сказать. Как приближенный его светлости Янагисавы я только могу предполагать, что его светлости как человеку во всех отношениях выдающемуся хватит проницательности, чтобы понять… Он, разумеется, не может оставить без внимания общественное мнение, и его милости Оиси сей деликатный момент тоже хорошо известен. Если общественное мнение будет для Оиси благоприятно, то, видимо, особо можно не беспокоиться. Лично я, находясь при дворе его светлости, со своей стороны буду насколько возможно подавать события в нужном свете. Но есть еще одно серьезное обстоятельство: что предпримет клан Уэсуги? Вот ведь в чем главная загвоздка. Я и Хорибэ тоже об этом говорил. Во всяком случае его милости Оиси надо поберечься, глядеть вокруг себя повнимательнее…

— Да уж, пожалуй, — кивнул Мунин, по привычке снова усаживаясь поудобней, скрестив ноги, отчего пунцовый креп пошел волнами и, переливаясь, заиграл на свету.

В саду неожиданно вспорхнул голубь, расправляя крылья.

Кураноскэ покинул Киото седьмого октября. Его сопровождали пятеро самураев: Матанодзё Усиода, Канроку Тикамацу, Ханнодзё Сугая, Тодзаэмон Хаями и Дзиродзаэмон Мимура, а также вакато[157] Сароку Мурои и порученец. Сам Кураноскэ на сей раз выступал под именем Горобэя Какими, служилого самурая клана Хино. Он знал, что вокруг рыщут бдительные шпионы Уэсуги, так что в перемене имени большого проку не было, однако это имело смысл сделать уже хотя бы для того, чтобы на заставах не возникало вопросов по поводу двух коробов его багажа.

Дзюнай Онодэра с Магоэмоном Сэо отправились в путь раньше, чтобы дать знать эдоским соратникам. Кураноскэ на прощанье просил их подыскать жилье, где ему можно будет остановиться. «С жильем в Эдо будет ох как непросто!» — заметил Кураноскэ на совете в своей обычной беспечной манере, но так, что все почувствовали серьезность данного вопроса. И в самом деле, командор был слишком приметной фигурой, чтобы надежно спрятать его от людских глаз, и вот теперь все ломали головы, как быть.

— Пусть живет спокойно в городе. Все равно спрятать его не удастся — разнюхают. Да он и сам, наверное, не захочет прятаться, — сказал Ясубэй, с которым согласен был Тадасити и многие другие. Старики, и в первую очередь Яхэй Хорибэ, всех невольно поразивший тем, что сумел одолеть недуг и прийти на совещание, придерживались иного мнения, но и они довольно усмехнулись при словах Ясубэя, воскресивших в памяти внешность их невозмутимого и немногословного командора.

— Нет, так не пойдет! — встрепенувшись, осадил Яхэй своего приемного сына. — Спрятать его, конечно, нелегко, да он и сам не слишком таится, но тем не менее, безусловно, лучше будет его поселить за городом. Можно, например, где-нибудь в Камакуре, в провинции Сосю.[158]

— Камакура слишком далеко, но прямиком идти в Эдо, чтобы все на него глазели, тоже ни к чему. Все равно, конечно, разнюхают, но пока что надо его укрыть где-нибудь за городом и пусть там прячется подольше. Ну, а когда оглядится, тогда уж, при благоприятных обстоятельствах, можно будет и в город перебраться, — высказал свое суждение Тюдзаэмон Ёсида.

— Но где же все-таки?

— А вот что, — сказал Тюдзаэмон, вытянув вдруг шею и обводя взглядом комнату. — Что-то я не вижу Томиномори… Как вы, наверное, знаете, бывший его дом под Кавасаки сейчас пустует.

Несколько человек сразу закивали с одобрительными возгласами. Многим был хорошо известен дом, служивший временным пристанищем Сукээмона Томиномори в деревне Хирама в окрестностях Кавасаки.[159] По предложению крестьянина Гохэя Карубэ из деревни Хирама, ранее поставлявшего клану Асано фураж, а также ведавшего уборкой и потому вхожего в замок, Сукээмон после роспуска клана снял в деревне часть дома и стал учить деревенских ребятишек грамоте. Через некоторое время он построил в той же деревне собственный дом, где и стал жить, но в последнее время по каким-то причинам оставаться в деревне ему было не с руки, и он перебрался в Эдо, в квартал Кодзимати.

Тюдзаэмон все это объяснил тем, кто не знал обстоятельств дела, и его предложение было принято.

Немедленно переговорили с Сукээмоном, который отправился к Гохэю и сказал тому, что его родственник по фамилии Какими подыскивает жилье в тихом месте, и он решил его поселить в своем доме. Кроме самого Какими в доме поживут еще несколько гостей, и он, Сукээмон, покорно просит о них позаботиться. Затем позвали плотника привести дом в порядок. Дом был еще совсем новый и не такой уж маленький — человек пять могли в нем спокойно разместиться. Это была самая натуральная деревня. За изгородью сразу начинались поля, а вечером вдалеке на дороге, казалось, кружились призрачные блуждающие огоньки.

Кураноскэ по пути завернул в Камакуру, встретился там с Тюдзаэмоном Ёсидой, прошелся по храмам и историческим памятникам, что заняло у него три дня, а затем был препровожден в деревню Хирама.

Как рассказывал Тюдзаэмон в Эдо, первые слова, которые командор произнес в своем пристанище, были: «До чего же пустынное и унылое место!» Сказано было вполне в духе командора, так что все рассмеялись.

Однако здесь Кураноскэ мог расслабиться.

Прибытие Кураноскэ подняло боевой дух ронинов. Они знали, что передвигаться большими группами им нельзя, чтобы не привлекать внимания, и старались быть как можно осторожнее, но тем не менее по очереди небольшими партиями посещали деревню Хирама. Первыми заявились Ясубэй Хорибэ, Гэнго Отака, Ёгоро Кандзаки и Гэнгоэмон Катаока еще с несколькими соратниками.

Кураноскэ был рад видеть, что все пребывают в добром здоровье и полны сил.

— Когда выступаем? — наперебой спрашивали все.

— Ну-ну! — смеялся в ответ Кураноскэ. — Теперь уж я вас долго ждать не заставлю. Однако пока что прошу вас следить за каждым шагом наших противников, все тщательно проверять и мне сообщать. Да, впрочем, я и сам скоро переберусь в Эдо.

Кураноскэ хотел получить точные ответы на свои вопросы:

— «Действительно ли Кира находится в своей усадьбе в Хондзё?»

— «Хёбу Тисака сослан в Ёнэдзаву — но покинул ли он уже Эдо или нет?»

Оценивая нынешнюю ситуацию, все видели, что Кураноскэ отказался от позиции пассивного ожидания и переходит к активным действиям. Очень скоро крестьянский дом в деревне в каких-нибудь пяти ри от Эдо превратился в военный штаб. Ронины в Эдо, не покладая рук ни днем, ни ночью, еще более усердно, чем раньше, старались добыть новую информацию обо всем, что происходит на подворье Уэсуги в Адзабу и в усадьбе Киры в Хондзё.

К тому же чувствовалось, что напряжение в лагере противника нарастает. Все были согласны в том, что врагу, скорее всего, известно о прибытии командора. Из усадеб Уэсуги и Киры не просачивалось никаких сведений — будто раковины намертво сомкнули створки. Все входящие и выходящие из ворот были под строгим контролем, и выяснить, что происходит внутри, не было никакой возможности. Ронинов это бесило, но Кураноскэ только коротко заметил: «Надо немного переждать».

Ясубэй и его друзья понимали, что все сделанное ими до сих пор будет напрасно, если они не добудут новых сведений, но присутствие Кураноскэ удерживало их от отчаяния. Враги в конце концов были живыми людьми, а всему живому свойственно изменяться. Перемены происходят ежедневно — их надо постараться отследить, найти уязвимое место и нанести стремительный удар. «Теперь, когда командор здесь, стало похоже на настоящее дело», — обращаясь к Тадасити, заметил Ясубэй.

Сам Кураноскэ в своем деревенском уединении, когда выдавалось свободное время, в основном спал. Когда просыпался, если не было посетителей, в печальном раздумье бродил по двору, останавливался у курятника, неторопливо обходил все подворье и при встрече с проживавшими рядом Матанодзё Усиодой и Ханнодзё Сугая лишь изредка перебрасывался с ними несколькими словами. В часы мучительных раздумий лоб его бороздили морщины — что всем бросалось в глаза.

Однажды совершенно неожиданно — будто птица вспорхнула из-под ноги — Кураноскэ вдруг заявил:

— Наведаюсь-ка я в Эдо.

Тут же, не тратя время на сборы, и тронулся в путь, надев глубокую соломенную шляпу, прикрывавшую лицо. С собой брать никого не стал.

О своем появлении в Эдо Кураноскэ никому заранее не сообщил. Судя по всему, он собирался навестить несколько человек, которых наметил заранее, и вскорости вернуться в Хираму. Встретиться он решил с Тюдзаэмоном Ёсидой, Соэмоном Харой и Дзюнаем Онодэрой, а посовещавшись с ними, действительно намеревался вернуться восвояси. Остальные ронины были порядком удивлены, когда разнесся слух, что командор объявился в Эдо.

Кое-кто пытался его отговорить, утверждая, что поход в Эдо чреват опасностями, на что Кураноскэ только с кривой усмешкой переспрашивал: «Да неужели?!» Вскоре он, как обычно, никому ничего не говоря, в одиночку отправился в путь. Тюдзаэмон Ёсида заранее дал знать о визите товарищам в Эдо, решив по крайней мере втайне позаботиться о безопасности командора на обратном пути.

В тот день Кураноскэ на пути из Эдо в Хираму дожидался в чайной у переправы Рокуго, пока лодка перевозчика вернется с другого берега. Уже начинало смеркаться, и безоблачный небосвод окрасился багрянцем вечерней зари. На охваченном пламенем горизонте маячили горные вершины и распадки — пурпурно-лиловая гряда невысоких гор в Сагами[160] и в краю Каи,[161] а на ее фоне отчетливо вырисовывалась громада Фудзи.

— На вершине-то уже снег, — сказал про себя Кураноскэ, вглядываясь в даль.

Близился конец октября, и с полей, еще недавно радовавших взор осенними красками — золотистыми волнами колосьев, — уже свезли убранный урожай, оставив лишь наводившее унынье пустынное после добросовестной косьбы жнивье. Дерево хурмы было расцвечено яркими, как фейерверк, плодами. Вероятно, их не стали собирать оттого, что были слишком терпкие на вкус. На ветвях примостилось несколько ворон. Скоро ноябрь, потом декабрь… Время летит быстро.

В Эдо те ронины, что предполагали вскорости выступать, уже готовились всерьез. Решено было, что к намеченному дню все соберутся в Эдо из окрестных городов и весей. Кансукэ Накамура, отправившийся вместе с женой в Сиракаву, что в краю Осю,[162] срочно вернулся по вызову. Кадзуэмон Фува, который еще при жизни покойного князя за некий проступок был отправлен в отставку, проявил истинное мужество и верность долгу, примкнув к отряду ронинов. Все были в полной боевой готовности и могли по первому приказу идти в бой. Однако подготовка требовала некоторого времени, да к тому же достоверных сведений о противнике пока добыть так и не удавалось.

Весь расчет был на решительную победу — они не могли допустить неудачи. Конечно, если эта попытка окончится провалом, в дальнейшем, наверное, не исключено было бы попробовать еще раз, собрать новый отряд… Но в сущности это было невозможно. Для Кураноскэ никакой второй попытки быть не могло. Он шел ва-банк — пан или пропал! Либо полная победа, либо позорное поражение. Не должно было быть никакой неуверенности, никаких колебаний — иначе выступать было бесполезно. Кое-кто из ронинов допускал, что в крайнем случае можно будет предпринять вторую попытку, но Кураноскэ в ответ только усмехался и не вступал с ними в споры. В том не было необходимости. Для всех так или иначе провал был равносилен смертному приговору.

От подписавших когда-то присягу на верность и месть ста пятидесяти человек осталось к этому времени чуть больше трети, что подтверждало непреложную истину: не так уж много на свете людей, способных пожертвовать собой. Настоящий самурай — не тот несчастный фанфарон, что разгуливает с двумя мечами за поясом и принадлежит к некоему особому сословию. Достоинство самурая определяется не тем, сколь велико его жалованье и сколь знатны были его предки. Настоящий самурай — тот, кто готов отринуть все земные желания, самое жизнь во имя Пути чести. К сожалению, самураев такого рода среди мужей, носящих два меча за поясом, осталось немного.

Самураи немало потрудились для построения этого общества и заняли в нем господствующее положение, противопоставив себя мещанам. Однако созданная ими же система, в которой самураи стали привилегированным сословием, имеющим склонность к мясоедству,[163] их же и развратила. Очевидно, качества истинного самурая следует искать вне системы сословных привилегий. Самураи встречаются и среди мещан. В то же время среди выходцев из знати, принадлежащих к этому сословию, могут обнаружиться трусы, как Синдо или Кояма, а среди оставшихся верными присяге — восемь десятых незнатного происхождения. Система, созданная для того, чтобы надежно предохранять это общество от потрясений, как волнорез предохраняет берег от волн, не просто загнивает — но даже сейчас, когда в обществе формально, казалось бы, царит порядок, разве она не подтачивает общественные устои изнутри, способствуя их предстоящему крушению?

Все в нашем мире движется, все меняется. Вот уже и в провинции система постепенно разрушается. Можно ли радоваться тому, что среди самураев клана Ако все же нашлось пятьдесят истинных рыцарей? Что бы ни говорили о возможности второй попытки, никакого повтора не будет — все решится здесь и теперь. Если бы дело было не сейчас, а лет двадцать-тридцать спустя, то, может быть, и пятьдесят человек набрать было бы трудно…

Так что же, считать, что мне повезло? — думал Кураноскэ, созерцая расстилавшуюся перед его глазами гладь реки, неторопливо катящей воды к океану. Пока было неясно, когда именно придет желанный миг победы, но проигрывать он не собирался. Он был настолько исполнен уверенности в победе, что хотелось во всеуслышание крикнуть: «Мы им покажем!»

Лодка наконец прибыла, и Кураноскэ, спустившись под откос из чайной, зашел на борт, смешавшись с прочими пассажирами. Стремясь непременно попасть в ту же лодку, вслед за ним проскользнула неизвестно откуда взявшаяся Осэн.

Вечером того же дня Хаято Хотта и Паук Дзиндзюро направились из Окидо, что в квартале Таканава, в сторону Токайдоского тракта, а добравшись до него, повернули в сторону Кавасаки и через некоторое время были уже у цели. К тому времени, когда они входили в Кавасаки, во всех больших харчевнях в городе уже были опущены жалюзи и задвинуты ставни на ночь. Даже в тех заведениях, что всегда были открыты допоздна, уже тушили огни и закрывали двери. Впрочем в одном трактире хозяин, заносивший подушки для сиденья с веранды в дом, завидев прохожих, приостановился и окликнул их:

— Не желаете ли заглянуть?

Однако Хаято и Дзиндзюро прошли мимо и вскоре свернули со столбовой дороги влево. Дальше начиналась проселочная дорога, пролегавшая через безлюдную местность. Пройдя еще немного, они добрались до ручья. Рядом стояла деревянная часовня с небольшим изваянием бодхисаттвы, как в эдоском храме Хориноути. Зайдя во дворик часовни, путники начали оглядываться по сторонам.

— Сюда! — послышался голос в полутьме.

Из-под священного дерева гинкго, вздымавшегося в небеса словно исполинская перевернутая метла и уже растерявшего большую часть листьев, с улыбкой на миловидном личике выходила к ним навстречу Осэн.

— Ох, — сказал Дзиндзюро, подойдя поближе. — Наверное, заставили вас ждать?

— Пожалуй, что так. Я тут уже несколько раз прогулялась до их дома и обратно.

— Виноваты, нехорошо получилось. И где же это их логово?

— Сейчас я вам объясню.

— Хо-хо! — усмехнулся Дзиндзюро, широко открыв глаза, — и на том, значит, любезная Осэн, ваша работенка кончается? Ну, что? Как нам идти, напрямик, что ли, или по дороге? Вы как считаете, сударь?

Хаято в ответ заявил, что ему все равно. Под водительством Осэн они пошли напрямик через чащу и вскоре вышли на околицу деревни.

Где-то в темноте ухнула сова.

Они неслышно пробирались между крестьянскими домами по деревне, окруженной со всех сторон лесом, пока не вышли на открытое место. Отсюда, насколько хватало взора, открывался вид на небосвод, будто усыпанный серебряной россыпью, и черные пустынные поля. Осэн, ни разу не сбившись, уверенно вела своих спутников по ночной дороге.

— А что, — осведомился Дзиндзюро, — много ли там с ним еще народу?

— Трое, — кратко ответила Осэн.

— Трое? И все, наверное, рубаки как на подбор…

Но тут беседа внезапно оборвалась, и все трое стали вглядываться во мглу, Там, куда они направлялись, кто-то стоял посреди дороги. Продолжая идти вперед как ни в чем не бывало, они поравнялись с незнакомцем и, рассмотрев его, успокоились — судя по внешности, то был крестьянин из здешних мест.

Когда отошли немного, Дзиндзюро сказал:

— Может быть, он тут арбузы стережет — хоть пора для этого не совсем подходящая.

Осэн в ответ изобразила на лице улыбку. Однако было не до шуток. Дзиндзюро по дороге несколько раз оглянулся на незнакомца. Когда же тот двинулся за ними следом, Хаято и Осэн тоже насторожились.

— Что-то мне это не нравится, — заметил Дзиндзюро. — Похоже, они там тоже не дремлют… Скажите, любезная Осэн, нет ли тут другой дороги? Попробуем зайти с другой стороны. Если и там кто-то есть, то точно…

Все трое пробрались через жнивье и вышли на другую дорогу. У обочины стоял одинокий домишко, в котором окно, обращенное к дороге, было открыто. Когда Осэн со своими спутниками проходила мимо, из окна высунулась голова: кто-то в доме не спал и теперь внимательно всматривался в прохожих.

Дзиндзюро от досады прищелкнул языком.

На следующий день утро выдалось ясное.

Хёбу Тисака закончил сборы и теперь прощался со всеми в усадьбе, готовясь отбыть из Эдо на родину, в Ёнэдзаву, где ему отныне надлежало находиться. Проводить бывшего командора эдоской дружины из Хондзё пришли Хэйсити Кобаяси и Риуэмон Тории. Явился и порученец его преемника на посту командора, Матасиро Иробэ.

Хёбу был более обычного оживлен и бодр, все время улыбался, но в этой улыбке чувствовалось что-то вымученное и неестественное, отчего мужественное сердце Хэйсити охватывала скорбь.

Выражение лица у бывшего командора было по-прежнему озабоченным, но говорил он со всеми ласково, был приветлив, доброжелателен и никого не отпугивал, как раньше, нарочитой суровостью. Нынче утром это особенно бросалось в глаза. Из слов Хёбу следовало, что его более всего тревожит судьба его многочисленных кошек — что не могло не вызвать улыбки у всех собравшихся.

— Такое время настало, что я уже стал подумывать: придется их всех сделать ронинами. Но только ведь даже бродячую кошку, ежели ее приручить, уже снова выгнать на улицу нельзя. Коли она привыкла к спокойной домашней жизни и кормежке, то хоть и животное, а к прежней бесприютной жизни уже вернуться не может. Она уже отвыкла добывать себе корм, разучилась, никакой силы и воли к сопротивлению у нее не осталось — так что сразу от какого-нибудь пустяка и загнется. В общем, это значит ее обречь на безвременную смерть. Так что я все же подумал, что выбрасывать их на улицу негоже. Нельзя им на улицу. Вот, хотел было им подыскать новых хозяев, но другой такой трудной работенки я за последнее время и не припомню! — смеялся Хёбу.

— Разве они смогут привыкнуть к новым хозяевам? Уж вы так с ними носились… — сказал кто-то.

— Да нет, сразу привыкнут. Дайте только им поесть — и привыкнут. Если корма будет вволю, им больше ничего и не надо, — ответил Хёбу.

С собой в Ёнэдзаву он забирал только свою любимицу.

Расстались с провожающими в чайной в квартале Сэндзю. Только Хэйсити и Риуэмон, поняв знак, который сделал глазами Хёбу, задержались для разговора. Хёбу остался с ними наедине, отослав вперед носильщиков и сопровождающих.

— Спасибо, что пришли, — сказал он.

Хэйсити и Риуэмон, чувствуя, что предстоит серьезный разговор, только молча поклонились. Сейчас, когда все ушли, Хёбу словно стал другим человеком — он выглядел совсем стариком. Глубоко посаженные глаза на изборожденном морщинами лице излучали добрый свет.

— Передайте всем от меня привет. Хотел я к вам еще разок перед отъездом наведаться, да не получилось. Жалею теперь… Вы уж там постарайтесь… — промолвил он.

Хэйсити и Риуэмон торжественно поклялись сделать все, что в их силах. Хёбу радостно улыбнулся и сказал:

— Вчера у нас был разговор с Иробэ. Он тоже все понял. Думаю, покуситься на род Уэсуги они все же не решатся… Теперь и я в общем-то успокоился. Значит, охрана подворья в Адзабу лежит на Иробэ, а усадьба в Хондзё на вашем попечении. Что ж, на том и порешим? — усмехнулся Хёбу, расправляя плечи, будто сбросил тяжкий груз, но Хэйсити видел, как узки, худы и измождены эти озябшие стариковские плечи.

За беседой незаметно подошло время Хёбу трогаться в путь, и все трое вышли из чайной. Солнечные лучи озаряли стволы оголенных деревьев. Где-то вновь и вновь протяжно верещал сорокопут. Когда настал миг прощанья, последними словами Хёбу была все та же просьба:

— Не подкачайте!

Они посмотрели друг другу в глаза и разошлись в разные стороны.

Однако, оставшись в одиночестве и прошагав по дороге два-три тё,[164] Хёбу вдруг резко остановился. Носильщики и самураи сопровождения уже ушли далеко вперед. Позади Хэйсити и Риуэмон тоже скрылись из виду. Хёбу, поднявшись на пригорок у обочины, казалось, поджидал кого-то, кто должен был появиться со стороны Эдо. На дороге, тянущейся вдаль широкой полосой в обрамлении оголенных деревьев, было полно путников и крестьян из соседних деревень, спешащих по своим делам.

Человек, которого ожидал Хёбу, все не появлялся. Пройдя насквозь через придорожную рощицу, Хёбу вышел на опушку с противоположной стороны, и перед ним открылись уходящие к горизонту унылые осенние поля. Ясный свет погожего осеннего дня заливал бескрайние дали до самых гор. Хёбу присел на корень дерева и достал кисет, продолжая любоваться пейзажем. Вдалеке в перелеске виднелись фигурки идущих куда-то людей, маленькие, как горошины. Он долго сидел в ожидании под ласковыми лучами солнца. Кольца табачного дыма клубились в прозрачном воздухе, истончались и незаметно исчезали.

Наконец появился Паук Дзиндзюро. Обменявшись взглядами, они вместе молча пошли по дороге.

— Ну, как там? — спросил Хёбу.

— Да, как видно, они начеку… — коротко ответствовал Дзиндзюро.

На лицо Хёбу легла мрачная тень. Помолчав еще немного, он обронил:

— Так оно и должно было быть…

Вслед за тем Дзиндзюро подробно и обстоятельно поведал о том, как они прошлой ночью с Хаято и Осэн пробирались в деревню Хирама, и что из этого вышло. Не похоже, чтобы часовых расставил сам Кураноскэ — скорее всего, за это дело взялись крестьяне из деревни. А кроме того в соседних домах человек по пять-шесть квартируют самураи, которые, если что, всегда готовы примчаться на помощь по первому зову.

Хёбу сверкнул глазами исподлобья:

— Те самые ронины?

Этого Дзиндзюро пока не знал. Хёбу на некоторое время умолк, погрузившись в раздумье.

Если кто-то втайне помогает ронинам из Ако осуществлять их план, то кто это может быть? Дом Тода? Или их родичи из края Гэй?[165] Да нет, едва ли среди родни Асано найдутся такие, у кого хватит духу на подобное. Если же подозревать кого-то еще, то остается лишь строить догадки и предположения. Скорее всего никакой серьезной силы за этим не стоит. Похоже, что просто собралось вместе несколько человек, которые записались в союзники ронинов. В любом случае действовать публично они не могут, поскольку сами ронины из Ако — компания злоумышленников, которые затевают разбой и беззаконие. Если станет известно, что кто-то этим злодеям помогает, безусловно, таким помощникам не поздоровится — разделят вину со злоумышленниками.

От этой мысли Хёбу немного оживился, и легкий румянец разлился у него по щекам. Надо прибегнуть к соответствующим мерам и разоблачить заговор. Но почему же верховная власть и в особенности всесильный Янагисава, покровительствующий Кире, молча наблюдают за развитием событий, не желая ничего предпринимать? Уж наверное, можно было найти достаточно убедительную причину для того, чтобы нанести упреждающий удар по этим ронинам, которые все время смотрят волками и вот-вот укусят. Тем самым был бы подкреплен авторитет верховной власти, замыслы ронинов были бы пресечены в зародыше и Оиси не смог бы даже пальцем пошевелить.

Вот именно! Вот оно! Хёбу почувствовал, что огонек вдруг забрезжил во мраке. Этот огонек разгорался все ярче и ярче, освещая окрестности, и просился из груди наружу. Хёбу совладал с собой, уняв волнение, и спокойным голосом сказал:

— Поворачиваем. Я возвращаюсь в Эдо.

Тораноскэ Сисидо, возвращавшийся из Ако, преобразившись в обличье нищего, шагал сквозь предутренний туман через квартал Хонсюку в Синагаве. По дороге он завернул в дом, где над входом красовался темно-синий занавес-норэн с изображением цветка имбиря. Когда он, нырнув под норэн, зашел в дом, там царили мрак и тишина — никто еще не вставал. У вышедшего с заспанной физиономией мужичка Тораноскэ спросил, изволит ли еще почивать преподобный Отставник. Мужичок вежливо ответил, что не стоило и задавать подобный вопрос, поскольку оно само собой разумеется. В тоне его чувствовалось легкое презрение к наивному посетителю.

— Ну, тогда и меня где-нибудь пристрой, — усмехнулся Тораноскэ. — Вздремну немного, а когда сам проснется, разбудишь меня.

На вопрос, не желает ли гость девицу, Тораноскэ отмахнулся:

— Не надо. Спать хочу!

После такого ответа, как и следовало ожидать, его препроводили по лестнице куда-то в подвал, в темную комнату, заваленную бумажными фонарями, и предложили весьма несвежую постель. Впрочем, Тораноскэ было все равно. Не успел он рухнуть на футон, как комната огласилась громоподобным храпом.

Когда на улице было уже совсем светло, хозяин растолкал Тораноскэ и провел его к Мунину Оиси. Прямо под окнами вскипали волны прибоя, и отраженные от воды яркие блики играли на потолке. Мунин, обряженный в изысканное спальное кимоно на вате, скрестив ноги сидел подле веранды на пышной постели, куда падали лучи солнца.

— С прибытием! — изрек он.

Юная девица, годившаяся Мунину в дочери, пристроилась рядом с ним на постели с несколько смущенным выражением смазливого личика.

— Как изволили почивать? — с усмешкой спросил Тораноскэ, присаживаясь.

— Ничего себе, — ответствовал Мунин, скривив губы в улыбке, обращенной к безоблачной морской дали.

— Гляди-ка, вон остров Авакадзуси виднеется… — заметил он лениво.

Тораноскэ, подавив усмешку, спросил:

— Ну, как, освежились немного?

— А то как же, освежился. В провинции-то благодать, а?.. Кажется, что жизнь себе года на два-три продлил. Как у нас насчет винца?

Мунин расторопно принял у девицы раскуренный длинный серебряный чубук и передал его Тораноскэ.

— Кстати, — продолжал Мунин, — что там, перемены есть?

— Есть, — лаконично ответил Тораноскэ, ожидая, пока девица покинет комнату.

Глаза Мунина загорелись любопытством. Он молчал, но взор его, словно бурав, сверлил собеседника.

Снизу послышался ленивый плеск весел, загребающих воду.

— Уж эти красотки!.. — со смешком заметил Мунин, когда девица наконец оставила их наедине. — Ночью она тут у меня клянчила лапшу-удон.[166] Как услышала с улицы «Удон! Удон!», так принялась веером обмахиваться, а сама все про удон да про удон толкует. Тут я сразу почувствовал, что отправился в путешествие и попал незнамо куда. Что за народ?! Да и впрямь тут ведь уже загород… Удон тут и впрямь хорош… Мне даже жалко ее стало. Ха-ха-ха-ха!.. — рассмеялся он, откинувшись на циновку.

— Ну, так как там? — наконец всерьез осведомился Мунин.

Речь шла о доме в деревне Хирама, где укрылся Кураноскэ. Тораноскэ поведал о том, что те самые соглядатаи, шпионы Уэсуги, что ходили по пятам за Кураноскэ в Киото, недавно объявились в Хираме.

Глаза Мунина сверкнули, будто говоря: «Ага, значит явились все-таки!» Известие, казалось, его обрадовало. Он замолк в раздумье на некоторое время, поигрывая чубуком, зажатым между пальцами, и наконец вымолвил:

— Так просто оно не кончится.

Тораноскэ усмехнулся.

Прибыло сакэ, и Мунин уселся напротив гостя.

— Ничего страшного. Надо этих соглядатаев изловить и спихнуть в ближайшую канаву. Только вот что… Убивать их — после хлопот не оберешься. Надо дело обделать тихонько, без лишнего шума. Пожалуй, я сам туда отправлюсь и этим займусь.

— Ну, это уж…

— Едва ли они там что разнюхают — что со старика возьмешь?.. Что касается заварух, тут нужно особое мастерство, чтобы переговоры вести. Тут дело тонкое. Вы вот, к примеру, может, рубиться и мастера, а чтоб словами противника срезать — так, небось, ни одного среди вас не найдется.

— Может, оно и так. Да только все равно лучше бы вам туда не заявляться. Если даже расклад будет благоприятный, все равно сложностей не избежать…

— Н-да, пожалуй… Хотя, между прочим, что до меня, то я никакую потасовку неблагоприятным раскладом отнюдь не считаю, — с напористым задором промолвил Мунин. — Но ежели рассудить здраво, то, конечно, проделать все гладко, чтобы без сучка, без задоринки — дело ох как нелегкое! К тому же в любой ссоре надо еще и последствия ликвидировать… Однако негоже, чтобы какие-то поганцы причиняли порядочным людям беспокойство. Вы уж там обмозгуйте, как все устроить наилучшим образом. Чтобы, значит, без лишнего шума, не привлекая внимания — и шито-крыто. Так-то! Ну что же, может, мне все-таки самому отправиться, а? Уж больно неспокойно будет на сердце, ежели все поручить другим…

— Ну что ж, тогда пожалуйте сами.

— Да уж, пойду. Который час?

— Немного за полдень.

— Тогда можно особо не торопиться. Успею еще ванну принять. Да и вы, сударь, пожалуйте. У нас тут водица из горячего источника — с солями.

Два часа спустя Мунин и Тораноскэ уже шагали по дороге вдоль моря. За ними следом шествовал небезызвестный верзила-слуга с бородой веером, на которого почтительно оглядывались встречные прохожие.

Когда миновали Судзугамори и дорога, обсаженная с двух сторон деревьями, удалилась от берега, Тораноскэ обратил внимание на самурая в широкополой соломенной шляпе, сидящего на корне сосны. Где-то он как будто бы встречал этого человека, но тот сидел отвернувшись и, к тому же, лицо было скрыто полями шляпы. Так и не вспомнив, кто это такой, он уже собрался пройти мимо, как вдруг самурай сам поднялся и окликнул путников:

— Ба! Давненько не виделись!

С этими словами незнакомец снял шляпу, оказавшись не кем иным, как самим Кураноскэ Оиси.

— Хо-хо! — радостно воскликнул Мунин.

Тораноскэ молча приветствовал командора поклоном, отступив слегка назад.

— Куда собрались? — лукаво улыбнулся Кураноскэ.

— Да так, просто… Идем себе… — смущенно ответствовал Мунин.

Но Кураноскэ, вероятно, уже смекнул, куда направлялись старые знакомые и, с улыбкой созерцая их озадаченные физиономии, уточнил:

— Уж не в деревню ли Хирама?

— Нет-нет-нет! — замотал головой Мунин. — Ничего подобного. Я и не знаю, где она находится, ваша деревня Хирама.

— Ну и ладно, коли так. Вообще-то я уже решил оттуда перебираться в другое место.

— Вот как? — в голосе Мунина послышалось легкое разочарование. — И когда же?

— Да вот прямо сейчас, — сказал Кураноскэ. — Мне эта мысль только что пришла в голову, пока сидел там на корне сосны. Тут вдруг вижу — вы шагаете. Как посмотрел, сударь мой, на вашу молодецкую стать, так отчего-то сразу и решил — пора перебираться!

— Хм! Значит, как меня завидели?.. — осекся на полуслове Мунин, вконец сконфузившись.

Теперь он не сомневался, что Кураноскэ обо всем догадался. Взглянув в сторону Тораноскэ, который тоже слышал весь разговор, он увидел, что тот стоит вполоборота, отвернувшись к морю, и на губах у него блуждает улыбка.

— Ха-ха-ха-ха! — от души расхохотался Мунин. — Обо всем, значит, догадался?!

— Да, пожалуй, что догадался. И я вам очень признателен.

— Ну уж, право… — в совершенном смущении пробормотал Мунин.

— Не за что меня благодарить. Просто я решил, что лучше будет, если я сам всем займусь, не стану никому передоверять — мне же это в удовольствие, — сконфуженно добавил он, стараясь поскорее уйти от щекотливой темы. — А то, что вы в Эдо направляетесь, так это хорошо. В деревне-то делать нечего. Там одна лапша-удон! Одна лапша — и больше ничего!

Тораноскэ знал, какая связь между деревней и лапшой, но Кураноскэ озадаченно возразил:

— Да просто мне показалось, что в деревне я слишком бросаюсь в глаза, хотя вроде там и было безопасней. Сейчас, правда, я уже думаю, что правильнее было с самого начала отправиться в Эдо. Все равно ведь мое прибытие ни для кого секретом не осталось.

— Так, стало быть, вы собираетесь открыто заявиться в Эдо?

— Лучше не прятаться. А то ведь опять слежка начнется — не отвяжешься. Никуда двинуться будет невозможно. И дело довести до конца не удастся. Ведь неизвестно, сколько еще придется ждать — так что прятаться без конца тоже невозможно. Для начала надо будет потихоньку куда-нибудь занырнуть, а там…

— Это верно, верно! Если сразу заметят, хлопот не оберешься. Так может, ко мне в усадьбу, а? Жилье неказистое, да как-нибудь устроимся. А уж в случае чего защитим, ей-богу!

— Нет, за предложение спасибо, но все же лучше будет мне подыскать другое место. Как только мы выясним, где обретается Кира, так буквально на следующий день и ударим. Нет, дело мы доведем до конца, хотя трудностей и опасностей на пути оказалось больше, чем я ожидал…

В словах Кураноскэ прозвучала щемящая нота. Хотя на первый взгляд командор, казалось бы, не был ничем особо озабочен, омрачавшая его чело усталость говорила о том, что за широкой, белозубой, будто обволакивающей собеседника улыбкой в действительности скрывались томившие душу тягостные раздумья.

Мунин каким-то внутренним чутьем почувствовал это, отчего лицо его само собой вытянулось и приняло серьезное выражение.

— Ну-ну, — кивнул он. — Значит, вон оно как… Дело нелегкое, что и говорить…

— Да, тяжеленько! — грустно усмехнулся Кураноскэ. — Совсем не так все просто, как мне казалось, когда я только брался за это дело… Они там начеку днем и ночью.

— Ну а как же?! Все же знатный вельможа… — азартно выпалил Мунин, но тут же, сам устыдившись своей горячности, внимательно огляделся по сторонам.

Тораноскэ тоже спохватился и, приказав бородатому верзиле караулить на дороге с одной стороны, сам стал на страже с другой, присматриваясь к проходящим мимо путникам.

Кураноскэ тихо промолвил:

— Конечно, я все понимаю и учитываю. Пусть даже противник превосходит нас по численности в несколько раз — меня это отнюдь не пугает. Плохо другое — то, что мы не можем точно установить, где находится Кира, а без этого ничего предпринимать нельзя. Они там так маскируют его местопребывание, что разведать извне нет никакой возможности. Вот ведь в чем загвоздка.

Мунин на сей раз только молча покачал своей гладко обритой головой.

— Дня три-четыре тому назад Хёбу Тисака, командор эдоской дружины Уэсуги, покинул Эдо и направился в свои родные края. Тут я засомневался: а что если ему велено прихватить с собой Киру и тайком доставить в Ёнэдзаву? Несколько наших пустились за ним следом. Вернувшись, они подтвердили, что Киры в том конвое нет, но — что уж и вовсе странно — нет там и самого Хёбу. Он отослал вперед свой багаж и всех самураев эскорта, а сам исчез. И как это понимать? Ума не приложу!

— Н-да… — заметил Мунин, сложив руки на груди. — Как послушаешь, так и впрямь сдается, что дело нелегкое. Значит, неизвестно, где находится противник… Однако не стоит унывать. Какой-нибудь способ выяснить все же найдется. За усадьбой в Хондзё наблюдение установлено? У челяди и охраны что-нибудь выведать можно?

— Исключено, — отрезал Кураноскэ. — Ну да ладно, что-нибудь придумаем. Похоже, что и челядь в усадьбе не очень-то знает, что творится во внутренних покоях. По крайней мере ведут они себя неосторожно, болтают всякое… Оттого и дошло уже до слухов, будто в доме вырыли специальный подвал, в котором прячут Киру. Разумеется, все чепуха, и верить этому нельзя… Однако же все говорит о том, что и они там напуганы до полусмерти, и мы от собственной тени шарахаемся, боимся свиста ветра и крика журавля. Ну да как-нибудь… Будьте уверены, мы им покажем! Может быть, вам, любезный родич, удастся разузнать что-нибудь?

— Не знаю уж, откуда можно подобраться… Но приказывайте — я все сделаю… Да больно они там хитры, сразу обо всем догадаются. Гм-м…

— Пожалуй, если кто другой рискнет туда сунуться, то догадаются. Так может быть, наш любезный Отставник посоветует, с какой стороны зайти и как лучше подступиться.

— Н-да, оно конечно… А что, если вот как сделать… Кира ведь сейчас вроде этакого старичка в монашестве, который ничем, кроме природы, чаепития да составления букетов не интересуется. Может, с этой стороны к нему и подкатиться, а? Что скажете?

— Отака и еще кое-кто уже пробуют что-то в этом роде, но насколько тут можно добиться успеха — вопрос. Впрочем, что-то мы заговорились. Надо будет еще в Эдо встретиться и все обсудить.

— Ну-ну, — проворчал Мунин, которому еще не хотелось прощаться.

Коль скоро Кураноскэ направлялся в Эдо, для них двоих нужда тащиться в Кавасаки отпадала сама собой. Однако, не признавшись вначале, с какой целью отправились в путешествие, они не могли теперь запросто предложить командору идти вместе. Мунин некоторое время в замешательстве поглядывал то на Тораноскэ, то на Кураноскэ, пока последний наконец не откланялся.

— Ну-с, что теперь делать будем? — провожая взглядом удаляющуюся фигуру Кураноскэ, спросил Мунин, обращаясь к стоявшему рядом Тораноскэ. Он испытывал такое же чувство досады, как если бы уже совсем назревшая ссора вдруг сама собой рассосалась и он оказался не у дел.

Что делал Хёбу Тисака после того как, покинув Эдо, вернулся с дороги обратно, неведомо было даже людям из клана Уэсуги. А исхудавший и осунувшийся Хёбу тем временем проводил дни в маленькой неприметной гостинице-рёкане неподалеку от Сиодомэ. Затворившись в своем номере, он совершенно не выходил на улицу. Целыми днями в крохотной комнатушке со стенами в желтых подтеках он то сидел неподвижно, уставившись в одну точку, то вдруг вскакивал и принимался ходить взад-вперед.

Он пребывал в состоянии некоей одержимости, которое доводило его до полного изнурения.

В рёкан к Хёбу тайком наведались Паук Дзиндзюро и Хаято Хотта, а также состоявший прежде охранником усадьбы в квартале Мацудзака, но отозванный за самовольство Дэндзо Сибуэ. С обоими Хёбу вел о чем-то беседу.

На следующий вечер Дэндзо и с ним еще трое самураев остановились на постоялом дворе в Кавасаки. Разыскав там в одном из соседних чайных домов Дзиндзюро и Хаято, они уединились в дальней комнате и принялись распивать сакэ.

Дэндзо, памятуя плачевный опыт своей предыдущей вылазки, закончившейся позорным поражением, был весьма обрадован новым поручением Хёбу, которое сулило возможность реванша. Дэндзо прекрасно понимал, что Хёбу расценивает операцию, намеченную на нынешнюю ночь, как крайнюю меру и свой последний козырь. Было очевидно, что в случае неудачи дело может закончиться для него самого харакири. Как явствовало из усмешки Хёбу, тот считал, что, возможно, цена не столь уж велика, если таким образом можно будет привлечь внимание верховной власти, которая сумеет обуздать ронинов. Раздумывая об этом, Дэндзо воодушевился и — что было на него не похоже — этой ночью не слишком налегал на спиртное. Хаято же особого энтузиазма не испытывал, поскольку полагал, что слишком не похоже на такого человека, как Хёбу, судорожно стремиться любой ценой осуществить то, что они наметили на сегодня.

Предстояло затеять стычку, положить на месте одного-двоих и скрыться. Те, конечно, вызовут полицию, вмешаются городские власти, начнется расследование обстоятельств потасовки — и тогда ронины из Ако тоже окажутся под следствием как непосредственные участники…

Хотя план был, казалось бы очень прост, он вполне мог окончиться провалом. К тому же в случае чего Хёбу, приняв на себя ответственность, вероятно, мог совершить сэппуку, чтобы предать инцидент гласности и привлечь к нему еще больше внимания. Неужели дела так плохи, что другого пути у него не остается? Хаято одолевали сомнения. Что касается харакири Хёбу, то, с другой стороны, разве он с самого начала не исключал напрочь подобную возможность? Может, у него совсем не то на уме… Эти мысли не давали Хаято покоя. Что ронины из Ако, что Тисака Хёбу — все они готовы ценой собственной жизни защищать своего повелителя и весь его род, но что есть, собственно, повелитель и его род? Из-за одного приступа гнева у повелителя несколько тысяч его подданных стали бездомными бродягами. А с другой стороны, несколько десятков молодых людей должны будут пролить свою кровь, защищая жизнь какого-то похотливого старикашки, которая гроша ломаного не стоит. Все это могло считаться в обществе нормальным развитием событий, но Хаято неизменно задавался вопросом: чего ради? Правда, при всех своих раздумьях о смысле происходящего сам Хаято столько раз, выполняя задания Хёбу, был на волосок от смерти, да и сейчас, похоже, опять пускается в рискованное предприятие… Что ж, мне таким образом приходится зарабатывать на пропитание, — оправдывал сам себя Хаято. Ну, а если смотреть шире на проблему ронинов из Ако, замысливших месть, то не тем ли руководствуется и Хёбу Тисака, идя на риск и стремясь, пусть ценой собственной жизни, не дать им осуществить свой план? С точки зрения Хаято, впрочем, обе стороны занимались просто глупостями.

Тем временем наступила глубокая ночь и служанки на кухне, потушив огонь в очаге, всем своим видом показывали, что они устали и хотят спать. Дзиндзюро расплатился по счету, и все шестеро, договорившись о дальнейших действиях, двинулись к выходу.

Стоял ноябрь. Студеный ветер гонял по опустевшему ночному кварталу клочья бумажного мусора, холодные звезды мерцали на небосклоне.

— Однако ж ночи стали и впрямь холодноваты! — заметил Дзиндзюро, выдыхая белесые клубы пара.

Когда до деревни Хирама оставалось уже недалеко, решили пробираться напрямик через поля, сады и перелески, чтобы не напороться на дозорных. Затем надо было подкрасться с тыла к дому, где находился Оиси, и разом броситься на штурм. А там уж, если удастся застать врасплох, зарубить самого Кураноскэ или хотя бы двоих-троих из его людей — и с тем ретироваться. Хаято должен будет найти лодку и ждать неподалеку у берега реки. Когда все благополучно переберутся на другой берег, можно будет считать, что операция прошла успешно. После этого Дзиндзюро пошлет кого-нибудь из крестьян сообщить местным властям.

По дороге Хаято отделился от компании и зашагал к реке на поиски лодки, а оставшиеся пятеро пошли дальше через грушевый сад под державшими ветви подпорками.

— Подождите меня здесь — схожу на разведку, — сказал Дзиндзюро и двинулся дальше один, оставив свой маленький отряд в укрытии. Одному ему было действовать привычнее и сподручнее.

На мгновение его крупная фигура мелькнула в тени часовенки с изваянием бодхисаттвы, и вскоре он уже уверенно шел по дороге через поле.

Тайный приют Кураноскэ находился по ту сторону черневшей впереди рощи. Дзиндзюро некоторое время шел напрямик, ориентируясь на кромку рощи, но вдруг замер на месте.

— Вот те на! — с сомнением пробормотал он себе под нос.

Своим необычайно острым чутьем Дзиндзюро почувствовал в сумрачном безмолвии ночи что-то странное. «Что за дела?!» — подумал он, сам еще не понимая, что имеет в виду. Он вдруг сообразил, что дозорных, которых так остерегались, нигде не было видно. В том-то и была загвоздка. А может быть, Кураноскэ здесь уже нет? Может быть, он уже куда-то скрылся? От такой мысли Дзиндзюро стало не по себе.

Тем временем он уже вплотную приблизился к крестьянской хижине, служившей сторожкой для ронинов, охранявших Кураноскэ, и тихонько прокрался во двор. Припав к плотно задвинутым ставням, он приложил ухо к щели и прислушался. Изнутри не доносилось ни храпа, ни сонного дыхания. В доме никого не было! Отодвинув створку двери, он заглянул внутрь.

— Хо-хо! Может статься, они все отправились к Кураноскэ… — предположил Дзиндзюро.

Усевшись поудобней, он неторопливо раскурил трубку и стал размышлять.

Да, похоже, что Кураноскэ почуял опасность. А если так, то стоит чуть зазеваться, и нынешняя вылазка может окончиться скверно. Однако если приказать этим молодцам остановиться на полпути, едва ли они послушают. Сам я тоже с ними в одной лодке, и отступать особо некуда. Так может быть, все-таки попробовать — вдруг что-нибудь да получится? Дзиндзюро осторожно поднялся и вышел из хижины. Некоторое время спустя он вынырнул из мрака около тайного приюта Кураноскэ, прислонился крутым плечом к ставне-амадо и снова внимательно прислушался.

В доме было темно — все обитатели спали. Дзиндзюро вслушивался, стараясь различить дыхание каждого, и уши его слегка шевелились, как у зверя. Он пришел к выводу, что спящих в комнате было трое или четверо. Но все-таки трое или четверо? Да какая разница? В любом случае Дэндзо Сибуэ и его молодцам с этой компанией не справиться, — заключил он.

Дзиндзюро спустился во двор и обошел вокруг дома. Двор зарос густым бамбуком. Сюда, в сад, выходило одно окно. Похоже было на то, что здесь-то и помещалась спальня Кураноскэ. Еще осторожнее, чем раньше, Дзиндзюро прокрался на влажную от росы веранду, приложил ухо к стене. Ночную тишину сотрясал доносившийся изнутри громкий храп. Хозяин спал, как видно, мертвым сном.

Дзиндзюро улыбнулся. Ну-с, что же разделяет спальню с соседней комнатой, где размещается охрана? Наверное, бумажная перегородка-фусума? Она наверняка задвинута. Интересно, легко ли она скользит в пазах? В голове разбойника вихрем роились всевозможные планы и расчеты. Когда вихрь немного улегся, для Дзиндзюро будто забрезжил во тьме луч света.

Что ж, может быть, дело и выгорит. Хотя, конечно… Да нет. Точно выгорит! И лучше тут действовать в одиночку. Дзиндзюро еще некоторое время пребывал в раздумье. Над верандой ветер рвал с ветвей деревьев последние листья. За стеной то громче, то тише раздавался богатырский храп.

Наконец разбойник принял окончательное решение. Надо попытаться прямо сейчас! Ведь это единственный реальный шанс! В биографии Паука Дзиндзюро еще не случалось ни одного позорного провала, что придавало ему еще больше отваги и уверенности в себе.

Он нащупал за пазухой рукоять кинжала и осторожно вынул клинок из ножен. Затем налег на обе половинки наружных сдвижных щитов у входа, стараясь их хоть чуть-чуть раздвинуть, в образовавшуюся щель просунул лезвие кинжала и слегка приподнял снизу одну створку, которая подалась, вышла из паза и чуть приоткрылась снизу.

Дзиндзюро немного выждал, замерев в неподвижности, дабы удостовериться что храп не прервался. Вслед за тем грузное тело разбойника легко, как по маслу, проскользнуло в щель, так что створка, съехавшая из паза на веранду двери, осталась в том же положении, и исчезло во тьме. Здесь, похоже, не слишком беспокоились о своей безопасности: вот и створки сёдзи, закрывавшие вход с внутренней стороны двери, раздвинуты настежь…

В комнате было темно, как в бочке туши, если не считать полоски тусклого звездного света, что пробивался через щель в дверных щитах, которую сам Дзиндзюро оставил, пробираясь в дом. Он снова выждал немного, притаившись на прохладной циновке и слушая безмятежный храп, долетавший с ложа, до которого было рукой подать. Постепенно глаза привыкли к темноте, так что уже можно было различить кромку футона.

Теперь-то уж можно было не сомневаться в успехе. Подобно пауку-дзёро — тому самому, что был вытатуирован у него на спине и на ногах — Дзиндзюро стремительно бросился на спящего. Усевшись верхом на тело, закутанное в ночное кимоно, и одновременно крепко придавив его коленом к ложу, он одной рукой прижал плечо жертвы и нанес удар сверху вниз другой, в которой сжимал кинжал. Короткий клинок не больше одного сяку пяти сунов в длину устремился вниз, словно пролившаяся струя воды, но в это мгновение Дзиндзюро вдруг почувствовал, что плечо, которое он сжимает левой рукой, слишком уж тощее и костлявое для Кураноскэ — просто какое-то стариковское плечо. То ли от удивления, то ли оттого, что он с самого начала плохо прицелился, но Дзиндзюро промахнулся, и кинжал, пройдя суна на три мимо цели, вонзился в матрас. В то же мгновенье здоровенный пинок подбросил разбойника в воздух, так что он кубарем отлетел в сторону.

— Это еще кто?! — хрипло прорычал старичок, который на поверку оказался Мунином Оиси.

Еще до того, как Мунин успел издать свой грозный клич, в комнату ворвались спавшие по соседству за бумажной перегородкой самураи, которых разбудил шум борьбы. Один из них поспешно зажег фонарь, остальные с обнаженными мечами ринулись обшаривать все углы дома.

— Да нет его здесь, — проворчал Мунин, — сбежал поди.

— Когда ж он успел?..

Этого никто не мог взять в толк. Невозможно было уразуметь, как злоумышленник сумел скрыться, если он только что еще был здесь. Однако тут преследователи заметили, что одна створка внешних щитов двери чуть приотворена понизу. Уже то, что беглец проскользнул через такую узенькую щель, было невероятно, но во всяком случае скрыться он мог только таким путем. Двое самураев немедленно бросились во двор.

— Полно! Неужто вы думаете за ним угнаться?! — бросил им вслед Мунин.

— Н-да, на редкость расторопный молодчик! — изумленно пробормотал он.

Оставшийся на всякий случай в комнате Тораноскэ Сисидо смотрел на Мунина с некоторым сомнением. Как-никак все же человек был в почтенном возрасте, и теперь от приложенного усилия кровяное давление у него резко поднялось, стеснив дыхание в груди. Мунин явно не хотел, чтобы молодые соратники заметили, как он задыхается, и, собрав всю силу воли, старался не показывать виду.

— Ну и напугал он меня! Я ведь ничего не слышал, проснулся только когда этот молодчик меня уже оседлал. Так, видать, крепко спал — из пушки не разбудишь. Ну, гляньте-ка! Как вам это нравится?

Из матраса торчал оставленный разбойником кинжал.

— Если бы на моём месте был Кураноскэ, живым бы, наверное, не ушел. А я-то часом не ранен? — осведомился Мунин, ощупывая горло.

— Ни единой царапины. Полный порядок! — с улыбкой бодро ответствовал Тораноскэ. — Вы, кажется, этого прощелыгу отшвырнули отличным броском?

— Да отшвырнуть-то я его отшвырнул… Так мне показалось. Как вдруг вижу — прямо передо мной шагает на своих двоих створка сёдзи. Он, значит, от моего броска врезался в сёдзи, тут же ухватил створку, выдернул из паза и, прикрываясь ею, бросился наутек. Ну до чего же шустрый злодей попался! — отдуваясь, пропыхтел Мунин.

— Кто же это был? Вы его не разглядели? — спросил Тораноскэ.

— Как же, разглядишь тут! Он же за сёдзи как за ширмой прятался — нарочно, ясное дело. Как я его швырнул, так он сразу в эту створку и угодил, а пока из нее выпутывался, успел смыться. Эх, оплошал я!

— Главное, что сами вы целы и невредимы.

— Что правда, то правда! — впервые ухмыльнулся Мунин.

Во дворе послышались голоса — должно быть, вернулись те двое самураев, что отправились в погоню за Дзиндзюро. Мунин и Тораноскэ вышли на веранду.

— Ну что, поймали? — оживились они, увидев что во дворе стоит кто-то третий.

Однако вновь прибывший оказался всего лишь крестьянином из соседней деревни, который уже не в первый раз добровольно вызвался караулить.

— К сожалению, не догнали. Но, по словам вот этого мужика, тут неподалеку залегли еще несколько самураев. Не иначе, как дружки нашего гостя.

— Тот был не самурай, а мещанин, — заметил Мунин. — Впрочем, если там какие-то подозрительные типы, в любом случае надо пойти взглянуть.

Верзила-слуга с бородой веером, только что подошедший из соседнего дома, где он спал, принес соломенные сандалии. Тораноскэ пошел в чем был — прямо в спальном кимоно. Мунин вытащил из-под помоста веранды мотыгу, снял с нее железный наконечник и оставил себе деревянную рукоять.

Спасшийся бегством Дзиндзюро меж тем, укрывшись в таком месте, о котором никто не мог и подумать, наблюдал эти боевые приготовления. Он пристроился у слухового окошка в маленьком крытом сеновале недалеко от дома, где и сидел с кислой миной, стыдясь своего провала и рассуждая про себя, что теперь уж показываться на глаза Хёбу Тисаке ему негоже. Дзиндзюро дорожил своей репутацией, и чувство стыда, ответственности за любую оплошность у него было чрезвычайно развито.

То, что человек, которого он собирался заколоть, оказался вовсе не Кураноскэ, а кем-то другим, еще можно было пережить, но сам он дал маху, что и говорить. К тому же, хоть в темноте и трудно было разглядеть, но противник как будто бы и впрямь был в летах…

Раздумывая, что делать дальше, Дзиндзюро машинально перебирал соломенную труху под рукой. Тем временем голоса во дворе затихли — должно быть, вся компания отправилась на розыски лазутчиков. Судя по всему, противнику удалось выведать место, где прятались Дэндзо Сибуэ и его люди. Теперь стычки не миновать. Но раз Кураноскэ здесь вообще уже нет, какой же прок в этой стычке?! К тому же, как Дзиндзюро только что убедился на собственной шкуре, со старым монахом и его командой справиться будет нелегко. Нужно поскорее предупредить своих и постараться унести отсюда ноги.

Дзиндзюро легко выпрыгнул из окошка и припустился во всю прыть, но не по той дороге, которой пошел Мунин со своим эскортом, а напрямик через грушевые сады. Для него не составило большого труда опередить преследователей.

— Эй, сударь! — позвал Дзиндзюро, добравшись до укрытия.

Зашуршали ветки, и из зарослей показался Дэндзо Сибуэ.

— Ну, что там? — осведомился он.

— Плохо дело, сударь, плохо! Оиси там уже нет, а вместо него какая-то странная компания. Они прослышали, что мы здесь прячемся, и сейчас местный крестьянин ведет их сюда. Надо срочно уходить. При таком раскладе, сударь, драться бессмысленно.

— Да кто же это все-таки?

— Там у них заправляет какой-то бонза — ему палец в рот не клади!

— Бонза?! — переглянулись между собой Дэндзо и трое его подручных. — Уж не тот самый ли монах?..

Безо всякого сомнения, это был тот злокозненный монах, что встал у них на пути в Фукагаве, когда они гнались за Исукэ и Ясубэем и позорно проиграли в стычке.

— Ну же, живее! Они сейчас будут здесь! — торопил Дзиндзюро.

Однако Дэндзо и его люди, услышав, что к ним направляется тот самый монах, не спешили ретироваться.

— Ну, как решим? — проронил один из самураев.

— Хм, а сколько их там? — уточнил другой.

— С крестьянином вместе будет пятеро, — ответил Дзиндзюро. — Только вы это напрасно, господа. Лучше с ними не связываться.

— Нет, у нас есть особая причина, чтобы с ними разобраться. Ладно бы кто другой, а уж коли этот мерзавец-бонза сам сюда идет, мы остаемся! Так, что ли? — обратился Дэндзо к своим спутникам.

Возражений, похоже, ни у кого не было.

— Что ж, и нас четверо, и их тоже четверо, — бодро заметил кто-то.

— А все же, господа, куда умнее было бы убраться подобру-поздорову, — горячо увещевал Дзиндзюро, предвидя, чем может окончиться стычка. — Поверьте, тут расклад не в вашу пользу.

— Это кто же здесь мерзавец-бонза?! — послышался из темноты голос Мунина.

Все вздрогнули от неожиданности. Значит, они уже здесь! На опушке леса обрисовались темные силуэты. Один из самураев нервно усмехнулся.

— Осторожно! Смотрите под ноги! — крикнул кто-то из пришельцев.

Дэндзо с тремя приятелями отметили, что их противники держатся как-то слишком уж спокойно и самоуверенно. Однако призывы Дзиндзюро спасаться, пока не поздно, не встретили у них никакого отклика. Кто яростно развязывал ремешки, чтобы отбросить ножны, кто подтягивал повыше тесемками рукава кимоно, кто ощупывал шпенек-предохранитель на рукояти, готовясь выхватить меч. Никто из четверки не собирался отступать ни на шаг.

Один Дзиндзюро, видя, что уговоры не помогут, решил благоразумно удалиться поглубже в тень деревьев. В это время из кустов с хрустом и треском, словно морское чудище, черной тенью ступил на поляну Мунин. Люди Дэндзо приняли боевую стойку. Завидев эту картину, Мунин с воинственным видом оглянулся по сторонам и изрек:

— Тесновато здесь, негде развернуться. Нет ли местечка попросторнее?

— Отчего ж, можно найти! — задорно откликнулся Дэндзо.

Вслед за Мунином из лесной мглы показались его спутники — трое самураев и слуга с бородой веером.

— Сдается мне, вон в той стороне должен быть луг, — заметил Мунин, и слуга тотчас же отправился в указанном направлении.

Оба отряда стояли друг против друга в бездействии, являя собою довольно странное зрелище. Люди Дэндзо делали вид, что им все нипочем, но спутники Мунина демонстрировали настолько непоколебимое спокойствие, что это действовало угнетающе на противников, заставляло их поеживаться от неуверенности и с опаской коситься на врага.

Монах тем временем уселся на пень, поджав под себя одну ногу, и уставился на четверых самураев.

— Вы откуда явились? — спросил он.

— Сам скажи сначала, кто вы такие, — дерзко бросил Дэндзо.

— Разбойники мы… Промышляем в здешних краях — отсюда и до самой Ханэды, — вызывающе заявил Мунин. — Я атаман, а эти трое — моя охрана. Вот так-то!

— Брось дурака валять! — возразил Дэндзо. — Помнится, мы с тобой уже встречались в Фукагаве.

— Ну, да, точно, было дело. Сейчас-то я тебя по разговору признал и понял теперь, кем вы подосланы. Сами назоветесь, или как?

Четверо самураев сконфуженно молчали, а руки их невольно потянулись к рукоятям мечей.

— Погодите чуток! — нисколько не оробев, продолжал Мунин. — Сейчас мой слуга подыщет подходящее местечко. Если уж рубиться, то лучше не здесь. Оно и вольготней, и приятней будет. В стычке тоже ведь важно, чтобы настроение было соответствующее.

— Какой еще слуга, если сам хозяин разбойник? Кто ж тогда этот бородатый? — бросил Дэндзо, считая, что срезал собеседника.

Мунин, однако, ничего на это не ответил, а только ухмыльнулся:

— Не болтай попусту! Молод еще!

— Ага! Сказать-то нечего!

— Почему же? Он мне братом младшим доводится. Ну, по дому заодно работы всякие выполняет. Только он не то что старший братец — нравом ох как крут, так что с ним надо помягче да повежливей, а то не ровен час… Эх, молод ты еще!

Взбешенный до предела Дэндзо весь трясся от злости. Старый бонза за словом в карман не лез и говорил с таким невозмутимым и вальяжным видом, что не только Дэндзо, но и трое других самураев были всерьез озадачены. Чем больше они старались словесно уязвить старика, тем тот становился острее на язык и изощренней в выражениях. Донельзя расстроившись, они в конце концов вынуждены были умолкнуть, но на лицах у всех четверых было написано, что теперь-то уж они старикашке покажут!

— Ну, что уставились, будто сожрать хотите? — поддел Мунин. — Я вам, чай, не устрица на блюдце!

— Молчать! Молчать, ты!.. — взвился Дэндзо и медленно, будто его тянули веревкой, двинулся на Мунина.

— Что, прикажете за слова пошлину вам платить? — не унимался Мунин. — У нас в Эдо такого сроду не слыхивали. Небось, у вас там, на Севере, в Ёнэдзаве так заведено?

У всех четверых при упоминании о родовой вотчине Уэсуги грозно сверкнули глаза, и они разом встрепенулись с явным намерением ринуться на противника.

— Да погодите вы! — слегка пожав плечами, осадил их Мунин. — Вон уж и братец мой меньшой идет. Верно, нашел для нас подходящее местечко. Не торопитесь так. Чего суетиться-то зря?!

— Ну, как там? Есть? — обратился он к подошедшему слуге, не обращая особого внимания на приблизившихся почти вплотную четверых противников.

— Есть! — ответствовал верзила, плюхнувшись перед Мунином голыми коленками на землю.

— Вот ведь образцовый младший брат! — бросил Дэндзо, и все дружно захохотали.

К всеобщему удивлению, громче всех смеялся сам монах. Он хохотал громко и от души, отчего четверо противников, тоже покатываясь от хохота, только больше распалялись.

Слуга сказал, что неподалеку возле сторожки с водяным колесом на оросительном канале есть подходящая широкая площадка.

— Ну, пойдем посмотрим, — предложил Мунин, — понравится ли вам, господа хорошие.

Обе группы последовали за бородатым верзилой к площадке. Когда вышли из леса, стало светлее — с небес лилось холодное сияние звезд. Внизу, на поле, виднелась одинокая сторожка с колесом. Воды в эту пору было мало, канал пересох, так что ночью колесо не работало и шлюз был закрыт. Площадка была достаточно просторная, чтобы на ней могли скрестить мечи восемь-десять человек. Прохладная ночная роса холодила ноги. В холодном воздухе белел пар от дыхания. К утру роса, как видно, должна была замерзнуть и перейти в иней.

— Годится? — спросил Мунин.

— Вполне! — ответил Дэндзо, и в воздухе холодно блеснуло лезвие меча.

Мунин и его люди, проворно отскочив в сторону, изготовились к бою.

— Эй, скажите, если есть пожелания насчет посмертных имен на могилу! — крикнул Мунин.

В ответ сверкнул клинок, и выбитая из рук Мунина рукоять от мотыги отлетела в сторону. Стоявший рядом Тораноскэ, прикрыв Мунина, шагнул вперед и парировал яростный удар Дэндзо. Мунин тем временем пустился на поиски своего посоха. Его спутники, оставив пока без внимания самого слабого с виду из вражеской четверки, выбрали себе каждый по противнику и ринулись в схватку. Искры рассыпались во мраке от скрестившихся мечей. С обеих сторон бойцы подобрались отважные и умелые — поистине достойные противники.

— Не убивать! — крикнул своим Мунин, и трое его спутников, подчиняясь приказу, перешли к обороне. В этом качестве они не казались слишком уж искусными мастерами, способными показать чудеса фехтования.

Дэндзо Сибуэ проявлял особую прыть, ожесточенно наскакивая и тесня Тораноскэ, который уже начинал нервничать и терять терпение. Мунин тоже сражался не на жизнь, а на смерть. В паузах, когда на мгновение замирал звон мечей, слышалось тяжелое прерывистое дыхание дерущихся.

— Пора! — наконец принял решение Тораноскэ.

Меч его, только что, казалось бы, с трудом отражавший сыпавшиеся на него удары, вдруг словно ожил и закружился в воздухе.

— Один готов! — раздался рядом торжествующий возглас Мунина.

По боевой стойке Дэндзо было видно, что он сдает. Тораноскэ медленно двинулся на врага, но тут посох Мунина, с гудением прочертив дугу, опередил его и опустился на вытянутую руку Дэндзо с мечом.

— Ох! — вскрикнул тот, бессильно уронив руку, и в то же мгновение клинок Тораноскэ оборотной тупой стороной рубанул его по ключице.

Увидев, что их предводитель упал, пара оставшихся самураев Уэсуги ударилась в бегство, надеясь добраться до своих — резервный отряд они оставили далеко позади. Победа досталась Мунину и его людям легче, чем они ожидали. На площадке, где еще недавно сражалось восемь бойцов, сейчас осталось только четверо. Двое противников сбежали, еще двое со стонами корчились на траве.

— Задали мы им перцу! — с довольным видом подытожил Мунин. — Только уж больно просто все получилось. Мало чести в такой победе.

— Да уж, надо бы и нам выйти с ручками для мотыг…

— Нет уж, у вас с мечами-то лучше получается, — возразил Мунин. — Однако ж здорово мы их расчехвостили!

— И что будем с ними делать?

— Тут вроде река была, — бросим их в воду. Если воды маловато, запустите водяное колесо. А уж дальше пусть сами плывут. Слышь, Кимбэй, ну-ка, тащи их туда!

— Слушаюсь! — отвечал бородатый верзила, направляясь к распростертому на площадке Дэндзо. Тот смотрел исподлобья со страшной гримасой на лице. Заметив, что раненый схватил валявшийся рядом меч, слуга отскочил в сторону, но в этот миг Дэндзо, ко всеобщему изумлению, вонзил острие себе в живот.

— А! — невольно выдохнули все четверо.

Тораноскэ бросился было остановить несчастного, но Мунин окликнул его:

— Не тронь! Пусть!

— Поистине этот человек достоин уважения! — торжественно промолвил он изменившимся голосом, будто бы с трудом роняя слова. — Желаете ли, чтобы я стал вашим кайсяку?[167] Я Мунин Оиси из клана Цугару, родич Кураноскэ. До того как уйти в монахи, получал содержание в триста коку!

Приподняв голову, Дэндзо Сибуэ улыбнулся и кивнул.

Мунин поправил воротник, подошел поближе, повернулся к Тораноскэ и, взяв у него меч, смерил взглядом клинок. На краткий миг зимнее небо прояснилось, и в провале меж туч холодно блеснула звезда.

— Не обессудьте! — промолвил Мунин, сделав шаг вперед. Его спутники замерли в ожидании.

Хаято, отыскав лодку и оставив ее в условленном месте, поднялся на берег. Вскоре он с удивлением увидел, что Дзиндзюро спешит к реке один.

— Что случилось? — спросил Хаято.

— А, даже говорить об этом неохота! — махнул рукой Дзиндзюро.

Изобразив, будто вспарывает себе живот, он пояснил:

— Дэндзо Сибуэ того…

— Что?!

— Никто из наших больше не появлялся?

— Ни одного так и не было.

— Значит, заблудились, переиграли план. Эх, бедняги!

— Там был Оиси со своими людьми?

— В том-то и дело, что нет! Я и сам хорош! Купился на подставку и чуть не попался. Думал, Кураноскэ там — вот и полез, как дурак. Хотел его прикончить, а меня самого так приложили!.. Мастерски старикан меня бросил… Тоже, между прочим, Оиси, только зовут его Мунин. Страшный человек этот бонза! Я потом слышал, как он и его подручные сошлись в бою с Дэндзо Сибуэ и теми тремя. Для него драка, видать, любимое занятие. Я там спрятался за деревьями и слушал, как они рубились — так холодным потом обливался! Да уж, нашла коса на камень! Такому лучше не попадаться! Что и говорить, силен бонза и удал, но к противнику уважение имеет.

— Кто же он такой? Откуда взялся?

— Чего не знаю, того не знаю, но только он в родстве с Кураноскэ. В общем, перепутали его с тем Оиси… А того мы упустили. И куда он подался, неизвестно.

— Так что, он, значит, отправился в Эдо?

— Да наверное, так.

Хаято смотрел на Дзиндзюро и молчал. Он представил себе на мгновение Хёбу Тисаку, который ждет от них вестей в своей комнатушке с дождевыми подтеками по стенам на втором этаже маленького захудалого рёкана в Сиодомэ.

«Что же теперь будет?» — подумал Хаято и деловым тоном сказал:

— А может, еще немного подождем здесь?

— Ведь если еще ждать, скоро уж и рассвет. Жалко, конечно, Сибуэ, но, может быть, он на самом деле счастливей тех, кто остался в живых. Они, небось, к своему командору явиться теперь постыдятся. Да и для нас тоже расклад — хуже не придумаешь.

— Если разведать, где Кураноскэ скрывается в Эдо, можно попробовать еще раз. Все равно к нему его ронины станут наведываться, так что узнать, где он остановился, будет нетрудно.

— Оно, конечно, так, — задумчиво ответил Дзиндзюро.

Они сели в лодку и уже собрались было отплыть от берега, когда на откосе показались уцелевшие самураи из их отряда — Цутия и Камэи. Лишь теперь, увидев, в каком ужасном состоянии эти двое, Хаято по-настоящему почувствовал, какое поражение потерпели они нынешней ночью.

Тикара слышал, что Кураноскэ временно поселился в деревне Хирама, что он иногда наведывается в Эдо и встречается там с Дзюнаем Онодэрой, Соэмоном Харой и Тюдзаэмоном Ёсидой, но с ним отец встречаться не спешил, а сам Тикара отправиться в Хираму не решался. Оттого, что встреча с отцом так оттягивалась, у юноши было тяжело на душе, и, хотя он ни с кем не делился своими тревогами, его не покидало странное беспокойство.

Вечером пятого ноября Тикара уже собирался ложиться спать, когда в коридоре послышались шаги и управляющий постоялого двора, отодвинув сёдзи, сказал:

— К вам гости, сударь.

Он слегка отступил в сторону, и в комнату, к радостному изумлению сына, грузно протиснулся Кураноскэ.

— Ну, здравствуй, — сказал он, с улыбкой взглянув на Тикару и, обведя взором комнату, будто желая удостовериться, в каких условиях обитает теперь сын, без лишних слов уселся подле светильника.

Когда управляющий удалился, Кураноскэ объявил:

— Теперь буду жить тут, у тебя.

Тикара был на седьмом небе от счастья.

Пока служанка в соседней комнате заваривала чай, Кураноскэ, попросив Тикару растереть тушь, вписал в регистр постояльцев имя «Горобэй Какими, дядя Санаи». Он знал, что Тикара назвался здесь Санаи Какими.

— Так что теперь я твой дядя!

Отец и сын обменялись радостными улыбками.

Санаи Какими, то есть Тикара, прибыл в Эдо с какой-то судебной тяжбой, и ничего удивительного не было в том, что на помощь ему отправился дядя. Так и представил дело Кураноскэ, когда хозяин постоялого двора явился засвидетельствовать почтение новому гостю, попросив заодно зарезервировать еще места, так как вскоре должны были подоспеть два-три их земляка, которые хотят посмотреть Эдо. В тот вечер отец и сын после долгой разлуки снова улеглись рядом, постелив на циновку футоны.

На следующее утро прибыли Матанодзё Усиода, назвавшийся Уэмоном Харадой, и Дзюнай Онодэра, назвавшийся Дзюаном Сэмбоку, а с ними юный вакато Косити Касэмура. Поскольку число земляков заметно выросло, они, с согласия хозяина, перебрались в отдельный флигель на заднем дворе, где и расположились все вместе.

Дзюнай был при Кураноскэ связным, в чьи обязанности входило осуществлять общение командора с прочими соратниками. Все единодушно сошлись на том, что командору лучше никуда с постоялого двора не выходить, и сам Кураноскэ с таким решением согласился. Тикара этому обстоятельству был несказанно рад, да и сам Кураноскэ был доволен тем, что снова может, как прежде, жить с сыном под одной крышей.

Они не виделись всего каких-нибудь полтора месяца. Правда, в разлуке время тянется долго, но Кураноскэ не мог не подивиться тому, как повзрослел и возмужал Тикара за эти несколько недель.

— А ты еще вырос, сынок! — заметил он.

Тикара в ответ смущенно улыбнулся, как когда-то в детские годы, бросив на отца любящий взгляд. В памяти Кураноскэ одна за другой оживали сцены из прошлого, когда он стал припоминать детство Тикары. Невольно мысли его перенеслись в Тадзиму, где оставалась сейчас жена с прочими детьми. Молча он вдруг принялся слегка постукивать пальцами по углу столика…

Днем в комнату через окно долетал неумолчный шум с улицы, отделенной от их пристанища глинобитной оградой. Комнатушку в четыре с половиной татами через стенку от Кураноскэ занимал престарелый Дзюнай Онодэра, который обычно посиживал на циновке у стола перед окном, выходящим на северную сторону. Старик очень переживал оттого, что не может теперь, обосновавшись в Эдо, по утрам и вечерам проделывать свои упражнения с копьем. Двор был слишком тесный, да и внимание соседей привлекать было опасно. Однако мысленно он все время видел перед собой цель, которую поражает острием копья. Впрочем, старый Дзюнай, числившийся при командоре офицером связи, был занят делами по горло и в течение дня редко бывал в своей комнатушке.

Когда же такой случай выдавался, он обычно писал письма. Дзюнай на редкость хорошо владел кистью и в написании писем весьма преуспел. Большинство посланий было адресовано жене, которую он оставил в Киото. Мать Дзюная, о которой оба они так заботились, скончалась прошлой зимой, и жена Тандзё теперь была дома совсем одна. Такую дружную и любящую престарелую чету не часто встретишь в этом мире. Оба они посвятили себя друг другу, вместе встречали предначертанные судьбой испытания и прожили всю жизнь неразлучно, дожив до седин, а теперь должны были расстаться, когда Дзюная долг призвал в Эдо. Они знали, что снова встретиться после разлуки в земной жизни им не суждено. С тем жена провожала мужа, уходившего в Эдо, и с тем муж покидал жену… Но и простившись навсегда, они оставались душою навеки вместе. Они знали, что в конце концов все равно когда-нибудь воссоединятся. Об этом они не говорили друг с другом, но свято верили, и каждый из двоих не сомневался, что супруг бережно хранит в сердце заветную надежду.

Дзюнай писал жене о разном. В каждом письме непременно было стихотворение-танка. Так же и в ответных письмах от жены он всегда находил стихотворное послание. Краткие стихотворения в тридцать один слог позволяли мужу и жене вновь увидеть и почувствовать, что у другого на сердце, — как когда-то в их доме в Киото под кровлей с длинными нависшими стрехами, где они подолгу молча сиживали в комнате с видом на цветущий сад. Жена Дзюная всегда безоговорочно доверяла мужу, принимала его решения и одобряла все его действия, а муж всегда мог без утайки поверить жене самые заветные тайны.

Когда перегородка между комнатами отодвигалась и в проеме показывалось благодушное лицо Кураноскэ, Дзюнай откладывал кисть, и они принимались обсуждать дела. Ему часто приходилось отправляться на задания. Посещая скрывавшихся в разных частях города соратников, Дзюнай передавал им приказы командора, принимал сообщения и потом докладывал Кураноскэ. Когда с делами было покончено, Дзюнай, оставшись в одиночестве, снова брался за кисть, сочинял стихотворение.

Шел одиннадцатый месяц по старому лунному календарю — на дворе было холодно. Ночи были погожие, но над стрехой виднелось затянутое облаками зимнее небо, студеный ветер то и дело чаще стучал калиткой в саду. В эту пору каждую ночь кто-то из молодых ронинов посменно отправлялся в квартал Мацудзака разведать, что творится в усадьбе Киры, отчего Дзюнаю прибавлялось работы. Однако он убеждал себя, что и так уж ведет чересчур вольготную жизнь: только и знает, что греется в постели. Даром что старик, и с ретивой молодежью равняться уже вроде бы не по годам… При всем том, хоть для досуга времени оставалось все меньше, Дзюнай от сложения стихов отказываться не собирался.

— Кажется, пришел кто-то, — сказал, вскочив на ноги, Гэндзо Акахани.

Его напарник Синдзаэмон Кацута дошел по дорожке до калитки и выглянул на улицу.

Над крышами холодным светом сиял диск полной луны — шла тринадцатая ночь месяца. Лишь приглушенный вой собаки где-то вдалеке тревожил тишину ночного квартала. И чем больше сгущался мрак, тем, казалось, ярче становилось сияние.

— Мне вроде послышались шаги… — нахмурился Гэндзо.

Вокруг стояла полная тишина — не слышно было ни малейшего шороха.

— Интересно, который час? — добавил он.

— Н-ну, — протянул Синдзаэмон, взглянув сначала на свою тень, а затем на луну в небе, — наверное, идет четвертая стража.[168] Похолодало, однако. У тебя руки не мерзнут?

— Наверное, заморозки будут, иней выпадет. Позапрошлым вечером, вон, так подморозило, что стоять на месте было невозможно.

— Можно было винцом отогреваться. Надо было заранее приготовиться.

— Да брось ты! — рассмеялся Гэндзо. — Какое там!.. Ну что, еще один обход, что ли?

Синдзаэмон кивнул в ответ и оба, держась затененной стороны улицы, осторожно двинулись вдоль стены. Усадьба Киры в длину была не более одного тё.[169] Поверхность рубчатой глинобитной ограды влажно блестела в лунных лучах. Лазутчики зорко посматривали на нее из-под своих капюшонов.

В эту ночь снова ничего особенного не происходило, и докладывать, судя по всему, было не о чем. Освещенная луной усадьба была похожа на раковину, сомкнувшую створки: сообщение с внешним миром было строго ограничено, и проведать о том, что делается там, внутри, не представлялось никакой возможности.

Конечно, поглядывая на стены усадьбы и переговариваясь о том, что может происходить за этой стеной, оба приятеля, как и их сменщики, должно быть, не раз прикидывали про себя: «А что, если все-таки решиться и заглянуть внутрь? Была не была!» Сколько можно жить вот так, в полном неведении?! Ну, ходят они тут, а что толку? Может быть, Кира сейчас в усадьбе, но вполне возможно, что его там давно уже нет. Они каждую ночь караулят, высматривают что-то, а на душе тревожно и муторно. Если бы им, например, сейчас сказали, что Кира скрывается на Севере, в Ёнэдзаве, никто не мог бы представить доказательства, что это не так.

— А все же… Есть он там или нет? — прошептал Синдзаэмон.

Гэндзо не мог сдержать ухмылки:

— И ты тоже интересуешься? Позавчера на дежурстве Мори то же самое спрашивал.

— Ну-ну, — криво улыбнулся Синдзаэмон.

Ничего удивительного — все думали об одном и том же, всех снедала одна забота.

Приятели еще раз оглядели высокую ограду усадьбы. Там, за стеной, их заклятый враг… Во всяком случае, предположительно это так. И тем не менее они ничего не могут предпринять — потому что ничего не знают наверняка! Но есть же предел терпению! Ведь они совсем близко от врага. Вот он, его дом, у них перед глазами! Ситуация могла показаться комичной, но им было не до смеха — в груди вскипала бессильная ярость. Угнетенные и подавленные, они погрузились в угрюмое молчание. Собака продолжала скулить вдалеке.

Вскоре стена усадьбы кончилась. Дойдя до угла, оба одновременно оглянулись. Хотя позади никого и не было видно, они чувствовали внутренним чутьем, что там кто-то есть. Действительно, вскоре в лунном свете показался силуэт старца. То был один из ронинов, Тюдзаэмон Ёсида. Гэндзо и Синдзаэмон смотрели на старика с удивлением:

— Что-нибудь случилось? — осведомился Гэндзо.

— Да нет, — шепотом ответил Тюдзаэмон, оглянувшись по сторонам и оделив друзей сочувственной улыбкой, — просто решил прогуляться с вами. Молодцы вы, стараетесь! А мне нынче тоскливо как-то стало на сердце — за вас переживаю. Вон холод-то какой! А вы тут каждую ночь дежурите… Тяжело, поди!

Приятели возразили, что, мол, им, молодым, все нипочем. Впрочем, они догадывались, что старик, вероятно, пришел не только для того, чтобы их подбодрить, и ждали дальнейших объяснений.

Но Тюдзаэмон как будто бы не замечал их нетерпения.

— Эта дорога ведет к задней стене храма Эко-ин? — спросил он.

— Да… Но все-таки скажите, почтенный, зачем это вы в столь поздний час?.. — не выдержал Синдзаэмон.

Тюдзаэмон снова улыбнулся.

— Да вот затем и пришел, чтобы разведать этот путь. Был у меня разговор с командором. Ну вот, после того я сюда и отправился — с полудня иду. Чтобы, значит, определиться на местности.

В глазах у Гэндзо и Синдзаэмона блеснул огонек.

— Так-так… В общем, вы, государи мои, делайте свое дело, — продолжал старик, — а мне, стало быть, надо разведать этот путь.

— Да, конечно… Не хотелось бы вам доставлять излишнее беспокойство, но если только что понадобится, вы скажите — мы все сделаем!

— Нет, благодарствую, пока ничего не требуется. Как раз подходящая для старика работенка. Пойду себе помаленьку да все разгляжу. Нынче ночь, видать, будет холодная — так я на всякий случай ватный набрюшник поддел. Вы тоже, государи мои, смотрите, не простудитесь!

— Вот еще! Что нам сделается?! Ежели пожелаете, загляните к нам в домишко на обратном пути. Там и переночуете. Жилье, правда, неказистое… Здесь совсем рядом, в квартале Токуиси Эмон.

— Как же, как же! Помню! Вы там вместе с Сугино и Такэбаяси устроились. Однако ж не обессудьте, государи мои: я нынче обещал на ночлег к старому Хорибэ отправиться. Старик сказал, что растопит жаровню и будет меня поджидать, так что не прийти нельзя — обидится. Да ведь я не только нынешней ночью — и впредь буду сюда ходить. Тогда уж и к вам наведаюсь непременно. Передавайте всем привет.

С этими словами Тюдзаэмон распрощался и зашагал своей дорогой в сторону моста, что находился подле храма Эко-ин. Предстояло разведать, какой дорогой в предстоящую решающую ночь могут подойти подкрепления из усадьбы Уэсуги и где лучше устроить засаду, чтобы их встретить и перехватить. Тюдзаэмона занимали сейчас исключительно эти тактические проблемы. Дорога раздваивалась, что предполагало два возможных решения. Предстояло построить план так, чтобы в ту, первую и последнюю, решающую ночь все шло как по маслу, без малейшего сбоя, для чего надо было все обдумать и предусмотреть. Тут важно было каждое мельчайшее отличие рельефа, которое надлежало учитывать, планируя наступление или отступление — любое перемещение живой силы.

Когда Тюдзаэмон вышел к ярко освещенной лунным светом каменистой пойме реки, ветер, долетевший с воды, дохнул холодом. Тем временем Тюдзаэмон мысленно живо, будто наяву, представлял себе картину: как по этому мосту, нависшему над рекой, словно радуга с картины тушью-сумиэ, черными волнами накатываются отряды подкрепления из дружины Уэсуги. Какой же дорогой двинется противник, переправившись через мост? Поворачивая голову из стороны в сторону, Тюдзаэмон внимательно осматривал озаренные призрачным лунным светом горловины двух переулков, расходящихся от моста и ведущих в сторону усадьбы Киры. Там его соратники должны будут со сверкающими копьями наперевес грудью встретить врага. Постояв некоторое время в задумчивом безмолвии, Тюдзаэмон подошел поближе к горловинам. Снова остановился, прикидывая ширину каждого прохода, затем прошелся по каждому, вымеряя шагами расстояние до усадьбы.

На следующий день его письменный отчет с подробными выкладками и приложенной картой был доставлен Кураноскэ. Командор слушал Тюдзаэмона не перебивая, лишь изредка вставляя свои замечания. Вечером того же дня Тюдзаэмон снова отправился на разведку, вышел к тому же месту и спустился к берегу, над которым гулял студеный ветер, чтобы уточнить, как следует встретить противника, если он не пойдет по мосту, а переправится через реку на лодках.

Дней через пять составленная им карта была сплошь испещрена пометками. Только в одном месте зияло белое пятно, которое чрезвычайно огорчало старого Тюдзаэмона. Злополучным белым пятном, увы, оставалась усадьба Киры.

Рисоторговец Гохэй, он же Исукэ Маэбара, проявил немалое мужество, вернувшись в квартал Аиои. Товарищи пытались его остановить, но Исукэ ничего не желал слушать.

— Ничего, как-нибудь обойдется, — отвечал он на все.

Было ясно, что личная безопасность беспокоит Исукэ в последнюю очередь. Ёгоро Кандзаки, известный ранее как галантерейщик Дзэмбэй, понимал, что сильная натура Исукэ была страшно уязвлена перенесенным унижением, отчего его друг непомерно ожесточился.

— Раз так, я пойду с тобой, — сказал он.

Исукэ пытался отказаться, но на сей раз Ёгоро не желал ничего слушать и в конце концов настоял на своем. Друзья вместе после долгого отсутствия вернулись в Хондзё и отперли двери лавки. Осмотревшись со временем, Исукэ понял, что, пока его не было и лавка была заброшена, многие из бывших клиентов обратились к услугам других торговцев. Однако были и такие семьи, что снова приходили к нему с заказами, спрашивая при этом, что с ним приключилось и почему так долго не было. Большого дохода лавка принести не могла, но на это и не рассчитывали, так что Исукэ к утрате клиентов относился спокойно. Кое-кто из окрестных жителей пытался расспрашивать его, из-за чего тут была такая буча и кто учинял погром, но Исукэ помалкивал, предоставляя Ёгоро слово для объяснений. Ёгоро считал, что такие разговоры им только на пользу и способствуют укреплению их позиций, поскольку люди им сочувствуют. При этом, разумеется, лишнего о себе не болтали. Кое-как они привели в порядок лавку и начали торговать.

Однако снова открыть лавку на том же месте означало бросить вызов противнику и неминуемо навлечь новую атаку. Едва ли их начинание могло окончиться миром, так что друзья заблаговременно подготовили пути для отступления. К их удивлению, миновало несколько дней, но никто их так и не потревожил.

Вряд ли в усадьбе Киры могли не заметить возвращения Исукэ. Если же там все знали, но ничего не предпринимали… это могло означать лишь то, что у противника на уме нечто иное. Друзья не находили себе места, пытаясь угадать, что же задумал противник.

— Все-таки что бы это значило, а?

— Наверное, им приказано к нам не соваться. Да и вообще что-то в последнее время тех молодчиков из охраны вроде не видно… Может, и в самом деле Киры здесь уже нет? Может, его уже куда-нибудь отсюда забрали? Как подумаю об этом, так сразу на душе скверно становится.

— Да уж!

Больше всего они боялись, что их опасения подтвердятся. Если странное затишье означало, что противник готовится к решающей схватке, а охранников не выпускают со двора из стратегических соображений, чтобы не допустить утечки сведений и не обнаружить степени готовности усадьбы к обороне, это еще ничего. Если же им все же удалось злодея Кодзукэноскэ куда-то перевести, обманув бдительность лазутчиков… Это означало бы, что все усилия ронинов пошли прахом.

Друзья гнали от себя тревожные мысли и старались развеять опасения. Они попробовали было сойтись с теми торговцами, что были допущены в усадьбу, и как бы невзначай выведать, что делается в доме Киры, но из этого замысла ничего не вышло. Лавочники, как видно, были запуганы — им строго-настрого было запрещено упоминать малейшие подробности того, что происходит в усадьбе. Может быть, излишнее любопытство друзей вызывало подозрение, но только на все свои вопросы они получали уклончивые и неопределенные ответы.

От подобных ответов тревога их, наоборот, только возрастала. Наконец, когда скрывать опасения уже не было сил, один из ронинов по имени Кохэйта Мори без околичностей предложил:

— Надо попробовать туда пробраться!

— Если бы такое было возможно, то больше и расспрашивать никого не надо было! — усмехнулся Ёгоро.

— А что, уж так-таки и невозможно?

Ёгоро рассказал, какие злоключения пришлось претерпеть Исукэ, но Кохэйта в ответ только рассмеялся:

— Да нет же! Я же не говорю, что надо идти через парадный вход — я предлагаю с другой стороны подобраться. Ладно, сегодня же ночью и попробую!

Затея была, конечно, сумасбродная.

Той же ночью, незадолго до рассвета, Кохэйта, крепко спавший наверху, проснулся и спустился на первый этаж по скрипучим ступенькам.

— Ну, я пошел, — бросил он расположившимся внизу Исукэ и Ёгоро.

— Да ты что! Погоди! — попытался остановить его Ёгоро. — Дело-то больно рискованное! Если дашь маху, всем нам несдобровать!

— Ничего, я уж постараюсь маху не дать! — усмехнулся из темноты Кохэйта. — Только пускай кто-нибудь из вас там покараулит.

— Слушай, лучше брось ты это! — подал голос Исукэ.

— Вот еще! Я же затем тут у вас и остался. Ну, не хотите — как хотите, я сам пойду. Только не найдется ли у вас тут приставной лесенки?

— Ты что же, по лестнице туда полезешь?

— Ну да. Без лестницы через стену перебраться будет трудновато.

— Что верно, то верно… Да брось ты в самом деле!

— А ну вас! Раз так, ничего мне от вас не надо! Я ведь это давно задумал — вовсе не вдруг решился, когда вас тут послушал. Все равно когда-нибудь надо было решиться!

— Подожди! — сказал Исукэ, вставая и затягивая покрепче кушак. — Делать нечего, пойду с тобой.

— Я так и думал! Ну, где тут у вас лестница? — обрадованно засуетился Кохэйта, открывая дверь черного хода.

Холодное лунное сиянье хлынуло в дом.

— Хотя… — спохватился Кохэйта, — может быть, лучше будет где-нибудь в окрестностях у соседей лестницу позаимствовать. Тут случайно плотник поблизости не проживает?

— Вряд ли получится. Может, лестница у кого и есть, да наружу ее, небось, не выставят.

— Тогда придется вашу взять. Только если потом придется бежать и лестницу там бросить, лучше чтобы была чужая…

— Да ладно, на нашей не написано, откуда она. Бросим так бросим. Не коротковата ли?..

— Сойдет!

На дворе стоял предрассветный морозец. Лестница была вся припорошена инеем. Кохэйта отряхнул иней, взвалил лестницу на плечи и потащил к задней стене усадьбы Киры, стараясь не выходить на свет. Исукэ молча смотрел, как он приставил лестницу к стене в затемненном месте, попробовал, прочно ли стоит, и не говоря худого слова принялся взбираться по перекладинам. Месяц сиял на небосводе, заливая светом ряд остроконечных деревянных колышков, торчащих из черепичного покрытия ограды.

Когда Кохэйта добрался до гребня стены, силуэт его отчетливо отпечатался на фоне лунного неба. Исукэ смотрел снизу и переживал за товарища, но при этом прекрасно понимал, что, если только разведка пройдет успешно, польза от нее для общего дела будет неоценимая. Поскольку ставки уже были сделаны, оставалось только молча наблюдать и ждать, чем все кончится.

Тем временем Кохэйта соскользнул вниз по ту сторону стены.

Мгновенье… еще мгновенье… Ничто пока не нарушало тишины, и время тянулось невыносимо долго. Исукэ тревожно прислушивался: не залает ли собака? Не идет ли ночной обходчик? Он так и вздрогнул, когда издалека, из-за стены, в лунном безмолвии холодной ночи донесся стук открывшейся двери. «Все пропало!» — пронеслось в голове у Исукэ.

Из дома донесся топот множества ног.

— Вон он! Вон он! — послышались крики.

Эх, ведь с самого начала было ясно, что эта сумасбродная затея плохо кончится! Исукэ переживал из-за того, что не смог отговорить приятеля, но надеялся, что Кохэйте все же удастся спастись. Если же ему не повезет и он попадется в лапы людям Уэсуги, прийти ему на помощь все равно невозможно. От этой мысли у Исукэ кошки скребли на сердце.

Тут над гребнем стены показалась голова.

— Беги! — крикнул Кохэйта.

Исукэ тут же подхватил лестницу на плечи и бросился наутек мелкими шажками. Кохэйта тем временем благополучно спрыгнул на землю и теперь бежал за ним без оглядки. Хоть ночь была и холодная, с Исукэ градом катился пот. Не так-то легко было бежать с лестницей по узкой улочке и ни на что не наткнуться.

— Ха-ха-ха-ха, — рассмеялся во весь голос Кохэйта. — Да все уже, порядок! Сюда они за нами не погонятся. Ну и видок у нас тобой!

— Хорошенькие шутки! — рассердился Исукэ. — Тебе бы только повеселиться!

— Да ладно, кончилось-то все хорошо! А охрана там точно есть! — весело сказал Кохэйта. — Пока я потихоньку крался, никто меня и не замечал. В доме было темно — вот я и решил нарочно пошуметь. Ну, тут они и выбежали как миленькие. Мечами-то размахивают… Человек семь-восемь прибежало.

Исукэ неодобрительно посмотрел на приятеля, думая про себя: «Ну, шальной!» Он все еще опасался погони и то и дело тревожно оглядывался. Однако усадьба Киры, залитая лунным сияньем, снова погрузилась в безмолвие.

Спрятав лестницу в подполе, они вернулись к себе через черный ход.

— Ну, как там? — обеспокоенно спросил Ёгоро, выходя навстречу.

— Да так, ни шатко ни валко. Мори только шуму наделал, а толку никакого. Правда, за стену точно слазил, — со смехом отвечал Исукэ, которому удалось наконец совладать со своим нервическим возбуждением.

— Неужели все-таки слазил? — поразился Ёгоро. — Это в каком же месте? Значит, у них там часовых не выставлено?

— Часовых нет, но вообще охрана там есть.

— А ты внутрь не заглядывал? К самому Кире в спальню?

— Ну уж, туда я не добрался. Дом-то здоровенный, и к тому же я ведь там оказался впервые. Откуда мне было знать, где кто спит? — ответил Кохэйта.

С этим трудно было не согласиться. Исукэ и Ёгоро оставалось только удивляться бесшабашной отваге приятеля.

— Жалко, что не удалось. Главное-то было установить, где его там прячут. Но, судя по тому, что охрану не сняли, Киру все-таки никуда не перевели.

— Ну да! Я тоже так думаю.

— Пока что надо обо всем доложить Хорибэ.

Все трое были в приподнятом настроении — впереди замаячил луч надежды.

В то утро Ясубэй Хорибэ стал обладателем подлинного сокровища — чертежа усадьбы Киры. Дело было так. Он проследил и выяснил, кто был прежний хозяин усадьбы, проживавший здесь до того как Кира, уйдя в отставку, перебрался сюда из призамкового квартала Гофукубаси. Им оказался сёгунский вассал-хатамото по имени Нобориноскэ Мацудайра. Он же и строил все подворье. Ясубэю стоило немалых трудов отыскать плотника Торё, который тогда был у Мацудайры подрядчиком. В конце концов чертеж усадьбы был извлечен из вороха старых бумаг, среди которых он валялся в шкафу у плотника. Ясубэй вернулся в домишко в пятом квартале Хаяси-тё не чуя под собой ног от радости. Делившие с ним кров Окаэмон Кимура, Кампэй Ёкокава, Сёдзаэмон Оямада и Сэйэмон Накамура не могли поверить такому везенью.

Сгрудившись вокруг изрядно помятого листа бумаги, они шумно обсуждали находку.

— Наверное, кое-что там перестроили. Надо бы выяснить, что там нового, и добавить в чертежи, — скромно заметил Ясубэй, нарочито преуменьшая важность своего приобретения.

— Да что уж там! Потрясающе! Один этот чертеж стоит тысячи солдат! — восторженно отозвался Кампэй.

— Надо поскорее показать командору!

— Конечно, только давайте себе оставим копию. Оямада, сможешь срисовать?

— Будет сделано! — согласился Сёдзаэмон и, приняв чертеж, уселся за столик.

Как раз в это время подоспел Кохэйта Мори.

— Ты где был? — полетели к нему вопросы со всех сторон, но Мори только отмахнулся и хотел было уже скрыться в своей комнате, когда Кампэй его окликнул:

— Иди-ка сюда — покажем любопытную вещицу. Если тебе сейчас спать охота, вот увидишь, сон как рукой снимет!

Он взял со стола чертеж, который перерисовывал Сёдзаэмон, и бережно развернул у Кохэйты перед глазами. Тот взглянул без особого интереса, прочел название и спросил:

— Ну, усадьба Мацудайры… А какого именно Мацудайры усадьба?

— Нобориноскэ Мацудайры. Сейчас в ней проживает некий старец по имени Кодзукэноскэ Кира.

— Что?! — воскликнул Кохэйта и кровь бросилась ему в лицо.

Перед ним был чертеж той самой усадьбы, в которой он побывал прошлой ночью. Глаза Кохэйты забегали по чертежу, пытаясь отыскать на схеме то место у задней стены усадьбы, где он приставил лестницу и перебрался во двор. Найдя это место, он тщательно проследил весь свой путь по тропинке от стены к дому.

— Отличается довольно сильно, — наконец сказал он к всеобщему удивлению. — Вот тут никакого просторного двора нет.

— Ты-то откуда знаешь?

— Да я туда вчера ночью забрался.

— Не может быть!

— Нет, правда, пробрался туда и кое-что высмотрел… Правда, немного. Вот тут вроде флигель был. Точно, был.

— А ты не ошибаешься, Мори?

— Что ж, я врать буду, по-твоему? Эх, жаль! Если б только у меня этот чертеж вчера был, когда я туда отправился!.. Теперь-то уж вряд ли туда проберешься. Они там после вчерашнего переполошились, часовых, небось, расставили. Нет, теперь никому туда не пройти. Вот черт! Теперь все пропало! Как скверно получилось! — сокрушенно вздохнул он, повесив голову.

— Послушай-ка, Мори! — подбодрил его Ясубэй, — Ты лучше расскажи, как все было. Пропало или не пропало, это мы еще поглядим. Ты скажи, как ты туда пробрался-то?

— Сейчас расскажу, конечно, только прежде хочу перед всеми повиниться. Вот такой я шальной! Хотел разузнать, есть там Кира или нет — вот и полез… Правда, этого все равно выяснить было нельзя — ну, я и решил: попробую хоть разузнать, есть ли охрана. Взял и сам же их нарочно разбудил. Теперь они, наверное, охрану усилили. И как я об этом не подумал?!

— Н-да! — с озабоченным видом сказал Ясубэй. — Но ты рассказывай поподробнее.

Через Тюдзаэмона Ёсиду Ясубэй передал добытый чертеж Кураноскэ. Наконец-то на карте, которую они немалыми стараниями вычерчивали с Тюдзаэмоном, исчезло белое пятно в квартале Мацудзака. Однако пока было неизвестно, что именно и как перестроили в усадьбе при Кире. Если верить слухам, то там, опасаясь нападения ронинов, вырыли подземный ход да еще понастроили вращающиеся стены,[170] как в театре Кабуки, чтобы сбить с толку противника. Еще там построили казарменный барак для охраны и укрепили ограду, так что те места, где раньше можно было перелезть, теперь стали неприступны.

Все это, конечно, хотелось бы разузнать поточнее. Если бы только удалось выяснить это, да еще установить, где располагается спальня Киры, а также где он в действительности находится, то ударить можно было бы в любой момент. Въедливый Тюдзаэмон Ёсида дни и ночи проводил за своей картой, тщательно обдумывая, откуда и как лучше подобраться и сколько где может потребоваться людей, а также каким путем Кира в случае опасности может искать спасения. Он выводил из сравнений наиболее вероятные варианты развития событий и на их основании вырабатывал стратегический план штурма.

Услышав о похождениях Кохэйты Мори, Кураноскэ улыбнулся:

— Слишком нетерпелив!

— А что если все-таки еще раз послать Мори? — вмешался сидевший неподалеку Дзюнай.

— Зачем? В наказание за прошлое самовольство, что ли? — рассмеялся Кураноскэ. — Впрочем, в нашем положении любая мелочь пригодится — пусть разведает.

— Так я ему передам.

— Уж пожалуйста! Только скажите, чтобы себя поберег. Жалко будет потерять даже одного из наших, — заключил Кураноскэ.

Дзюнай немедленно отправился выполнять поручение.

Кураноскэ тем временем нагнулся над столиком посмотреть карту, которую продолжал усердно изучать Тюдзаэмон, как вдруг взгляд его упал на письмо, которое Дзюнай начал было писать перед уходом, да так и оставил впопыхах:

«И как же глубоко тронули меня твои стихи! Слезы так и лились. Памятуя о том, что люди на меня смотрят, я все же снова и снова твердил их нараспев. Твои стихи просто великолепны. Лучше моих. Ни в коем случае тебе не следует бросать поэзию — пожалуйста, продолжай слагать стихи!..»

Письмо было адресовано оставшейся в Киото жене.

Кураноскэ был сконфужен оттого, что невольно прочел чужое послание, и в груди его ожили воспоминания о доме Дзюная в Киото, куда ему частенько доводилось заглядывать по утрам после ночных загулов в Симабаре и Гионе. Поскольку из молодежи в доме никого не было, все в нем было выдержано в строгих неярких тонах, и во всем чувствовались покой и благость, словно погружаешься в глубину прозрачной криницы. И со стороны было видно, какой завидной жизнью жили, встречая вместе треволнения сего бренного мира, в этом тихом уединенном доме престарелые супруги — спокойный, уравновешенный старец и его благоверная, обаятельная и утонченная старушка.

— Ёсида, пойдем-ка ко мне в комнату, — пригласил Кураноскэ, поднимаясь на ноги, и вышел, осторожно задвинув за собой фусума, словно покидая священное место, куда не должна ступать нога смертного.

И тут от избытка чувств Кураноскэ захотелось самому написать письмо жене Дзюная.

«Желаю здравствовать, сударыня. Знаю, что Вы часто осчастливливаете Дзюная письмами, отчего и мне радостно на сердце. Сам же Дзюнай пребывает в добром здравии и отменном расположении духа. Мы с ним сейчас делим кров и живем душа в душу, к обоюдному нашему удовольствию. Ничто не омрачает нашего здешнего существования, так что не извольте ни о чем тревожиться. Как я уже замечал и ранее, не только сам почтенный Дзюнай, но и все члены его рода выказывают необычайное радение, обнаруживая беспримерную верность долгу. Сия благородная устремленность, коей сам я могу позавидовать, пребудет в памяти грядущих поколений…»

Кохэйта Мори получил важное задание, чему бесшабашный храбрец весьма порадовался. В тот же вечер он отправился на дело. Однако, как он и ожидал, после вчерашнего переполоха охрану усадьбы Киры значительно усилили. Еще днем от Ёгоро Кандзаки пришло предупреждение, что вокруг усадьбы расставлена ночная стража и надо соблюдать сугубую осторожность. Кохэйта хотел днем выспаться, но у него ничего не вышло — слишком много приятелей приходило с советами и предложениями. Даже проживавший неподалеку престарелый Яхэй Хорибэ явился пожелать Кохэйте, чтобы тот держался молодцом.

Вечером Кохэйта покинул свое временное пристанище вместе с Сёдзаэмоном Оямадой. Поскольку, по его мнению, было еще рано, он предложил Сёдзаэмону завернуть в чайную у моста, где они и расположились за бутылочкой сакэ. Кохэйта на сей раз тоже был переодет в мещанина, и оба приятеля, мирно распивающие вино, были вовсе не похожи на отчаянных искателей приключений, идущих на смертельно опасное дело.

Кохэйта сам был не прочь пропустить стопку-другую, но он и предположить не мог, что Сёдзаэмон так здоров пить.

— Это с каких же пор ты так заливаешь за воротник? — поинтересовался он.

— Да вовсе я и не заливаю! — рассмеялся Сёдзаэмон.

— Небось, пьешь-гуляешь напропалую? Похоже, тебя мастера обучают, — заметил Кохэйта, но приятель в ответ только усмехнулся. Лицо его при этом отчего-то выглядело безнадежно унылым и каким-то потерянным.

Спустя некоторое время он сказал, словно в оправдание:

— Да все равно ведь скоро все мы умрем. Ну, могу я себе позволить слегка, если хочется…

— Оно, пожалуй, так, — согласился Кохэйта, который, как всегда, будучи в некотором подпитии, старался не слишком горячо проявлять свои эмоции, когда речь шла о предметах, затрагивающих сокровенные чувства собеседника.

— Однако ж я теперь узнал много такого, о чем раньше не имел представления, — сказал Сёдзаэмон. — Как мы, самураи, умираем на поле боя, так иные повесы и гуляки запросто умирают ради забав и удовольствий. Странное создание человек. Слышал ли ты молву о куртизанке Хана-Оги из Ёсивары, что совершила двойное самоубийство вместе со своим клиентом?

— Нет, не слышал. Ну и глупость же это!

— Ну, уж так нельзя сказать… — усмехнулся Сёдзаэмон. — Я тоже думал было, что они друг друга полюбили и решили как бы по долгу любви вместе умереть. Оказалось, что все не так. Хана-Оги вовсе не любила того мужчину — просто для забавы решила расстаться с жизнью.

Кохэйту поразила та угрюмая серьезность тона, с которой Сёдзаэмон обсуждал городские сплетни.

— Я вот тут слышал, что где-то в Китае есть такое снадобье: как его выпьешь, так жизни лишишься, но взамен обретешь неземное блаженство. Ну, то есть вроде бы уснешь сладким сном и не проснешься. И как будто бы у того дружка Хана-Оги было это снадобье, которое он неизвестно откуда достал. Похоже, что Хана-Оги не слишком-то томилась душой о своем партнере, а просто сознательно хотела испытать наивысшую радость в смерти. Говорят, у обоих покойников на лицах было написано такое блаженство!..

— Глупости это!

— Но ведь они в самом деле свою жизнь отдали. Всерьез! Можно сказать, на смерти помешались…

— И все ради чего?! Ради какой-то ерунды!

— Верно. Но ведь они не ради кого-то отдали жизнь, а просто для того, чтобы получить удовлетворение. Не ради чести или долга, не ради господина, не ради родителей, а целиком и полностью только для себя, — ответил Сёдзаэмон со скрытым раздражением. — Это, по твоему, можно назвать ерундой?

— Конечно, можно! — убежденно сказал Кохэйта. — Когда на кону жизнь, очень многое можно совершить, и, если подумать, это здорово — вот только что совершить-то?! Все зависит от того, что человека к смерти подвигло — а то ведь, может быть, и смерть станет только свидетельством глупости. Ну, а ты хочешь все поставить на одну доску: свое самопожертвование, когда ты готов отдать жизнь ради чести нашего покойного господина, и жалкий конец какой-то грязной продажной женщины, совершившей с партнером двойное самоубийство. Разве не так?

— Ну-ну! — сконфуженно усмехнулся Сёдзаэмон. — Ладно, хватит об этом, а то ты сразу сердишься.

— Еще бы не сердиться!

— Ну, ладно, ладно, закончили. Чем больше будем об этом говорить, тем ты только больше будешь заводиться. Вон, даже у сакэ от этого вкус портится.

— Хорошо, уговор — что бы ты ни сказал, я ни на что не сержусь. Говори! Ты, по-моему, малость не в себе, так что я за тебя беспокоюсь.

— Хм, ну что ж, ладно. Я стану говорить, а ты уж тогда будь за врача: если вдруг что-то не то обнаружишь, старайся поправить, подлечить… — тихо промолвил Сёдзаэмон, и от его слов повеяло холодком.

Кохэйта со своей всегдашней бесшабашной отвагой собрался уже было вторгнуться в заповедные пределы чужой души, но от его слов Сёдзаэмону стало не по себе, а сердце захлестнула волна горечи.

— Я тебе, право, буду очень признателен, — продолжал Сёдзаэмон, но в тоне его послышался оттенок язвительности, от которой Кохэйту слегка покоробило.

— Нет, знаешь, давай лучше все-таки закончим разговор, — вдруг сказал Сёдзаэмон. — Не потому, что я боюсь тебя рассердить. Просто пока я про себя думаю о чем-то, все выглядит смутно и неопределенно, а если все высказать, мысли станут отчетливей, и уж больно мне от того будет тяжело. Давай-ка лучше вместо этого я тебе еще налью!

— Ты говоришь, тебе тяжело об этом думать — может быть, потому, что ты сам сознаешь, как эти мысли пагубны?

— Да нет, не потому… Просто мне кажется, что мы уж слишком далеко зашли в отречении от самих себя. Правда, в деле, на которое мы собрались, без такого самоотречения нельзя.

— Что за чушь ты городишь! Ты, получается, против воли примкнул к нашему союзу — просто другого выхода не было, да? Я равнодушно такое слышать не могу! Видите ли, его милость только и думает, что о ничтожном человечишке по имени Сёдзаэмон Оямада. Печется только о своей ничтожной персоне. А ведь наша истинная жизнь, ради которой стоит жить, как раз в том, чтобы отдать свою жизнь и тем самым сделать свое существование более значительным. Мы все как один живем единой жизнью, делим радость и боль, вместе стремимся к единой цели. Так-то! Каждый из нас может жить только как член братства, ничего иного и помыслить невозможно. И все мы такие неуместные мысли от себя гоним.

— Да ведь я с этим вполне согласен, — возразил Сёдзаэмон. — Однако если такого рода жизнь для человека представляет ценность, то, я полагаю, здесь должно подразумеваться нечто большее, чем жизнь во имя клана Ако. Жизнь в этом смысле в самом лучшем варианте, наверное, должна быть прожита ради того, чтобы дать счастье наибольшему количеству людей. Только я на такое не способен… Если взглянуть с точки зрения той, большой Жизни, то предприятие, которое мы затеяли, всего лишь дерзкая вылазка, не более.

— Что?!

— Ну вот, все-таки рассердился. Я и впрямь сказал что-то ужасное. Но я не то имел в виду. Ты не думай, я память нашего покойного господина чту и о долге своем не забываю. Просто я кроме этого еще о многом размышляю. Вот в чем суть. Только в этом дело. Не пойми меня превратно. Я ведь только того и желаю, чтобы быть со всеми заодно, — сказал Сёдзаэмон каким-то особенно проникновенным тоном и тут же, будто намереваясь обратить все в шутку, добавил: — Так что, ежели только ты, брат, мне доверишься, уж я не подведу!

Кохэйта сидел с выражением мрачной задумчивости на лице. Вино, от которого развязался язык, вопреки надежде Сёдзаэмона, отнюдь не спасло положения и не разрядило атмосферы. Тем временем ночь вступила в свои права.

— Пошли! — сказал Кохэйта, и оба двинулись к выходу.

После того как приятели расстались, у Кохэйты Мори остался на душе неприятный осадок от недавнего спора. Он не мог себе простить, что дал Сёдзаэмону себя переспорить. А ведь их беседа имела прямое отношение к тем понятиям воинской доблести и Пути, которыми они жили. Конечно, уверенность его в том, что надо идти к намеченной цели напрямик, не поколебалась, но он злился, чувствуя, что в споре по сути дела проиграл. Выходило, что по части риторики он недотягивает. Не может ясно выразить словами то, о чем думает, что так и вертится на языке, все горячится, нервничает — вот и проигрывает в результате.

Какие у самурая должны быть главные принципы и отличительные качества? — Способность осуществлять задуманное, верность в служении… Это все, конечно, так. Без лишних слов делать дело, исполнять долг. А Сёдзаэмон Оямада пытается поколебать важнейшие для самурая понятия.

Размышляя таким образом, Кохэйта шел в направлении усадьбы Киры, но по мере того как он приближался к ограде, снедавшая сердце забота постепенно улетучивалась, словно клубы тумана. На смену ей пришли другие тревоги и опасения, вполне естественные для человека, который отправлялся на рискованное дело, таящее в себе еще больше опасностей, чем прошлой ночью. Все чувства его были в крайнем напряжении, и Кохэйта был готов к новым испытаниям. Притаившись за бочкой с дождевой водой, он весь обратился в слух и некоторое время пытался сориентироваться в обстановке.

Луна, будто вынырнувшая из ледяных глубин, неторопливо плыла по холодному ночному небу, похожему на доску. Плитки черепицы влажно блестели в ее отблесках. Было так тихо, что слышно было, как шуршат на ветру взметенные ветерком обрывки бумаги. Заслышав доносившиеся из-за ограды шаги часового, Кохэйта почувствовал, что нервы уже на пределе.

Послышался звук, будто копье или пику вонзили в землю. Похоже, что ночная стража обходит территорию. В ветках сосны, нависавших над оградой, сверкнул огонек фонаря. Но вот огонек погас, и шаги стали удаляться. Все вокруг снова погрузилось в безмолвие.

Если лезть, то сейчас! — пронеслось в голове у Кохэйты. — Обход же не может длиться беспрерывно. Наверное, у них для обходов установлены определенные часы.

В эту ночь лестницы у него припасено не было. Кохэйта подпрыгнул повыше, уцепился за гребень стены, подтянулся на локтях и осторожно заглянул во двор. Во всех флигелях внешние щиты были задвинуты, свет погашен.

— Может, и так достаточно — только заглянуть… — подумал на мгновение Кохэйта, но не такой он был человек, чтобы удовлетвориться подобной малостью. Убедившись, что стражи поблизости нет, он рывком перекинулся через гребень стены, еще раз оглянулся по сторонам и спрыгнул внутрь.

Перед мысленным взором Кохэйты отчетливо вырисовывалась карта, которую добыл Ясубэй и скопировал Сёдзаэмон. Он внимательно осматривал залитое лунным светом подворье, сравнивая то, что видел вокруг себя, с изображением на карте. Лунных лучей было достаточно для того, чтобы отличить, какое здание старое, а какое новое.

«Вот это строение новое, на карте его нет — наверное, казарменный барак для стражи».

Крадучись Кохэйта обошел вокруг барака, приложил ухо к стене, но есть кто-нибудь внутри или нет, было трудно понять. Он отошел от барака и присмотрелся к другому флигелю.

Где же все-таки может быть спальня их заклятого врага Киры? И, в конце концов, есть ли он вообще в усадьбе или нет? Это необходимо выяснить в первую очередь! Подбадривая себя подобными рассуждениями, Кохэйта отважно продвигался шаг за шагом все дальше вглубь подворья. Как вдруг совсем близко послышались шаги. Каким бы ни был Кохэйта храбрецом, но тут и он, оторопев, застыл на месте. Прямо перед ним отворилась калитка, и из нее вышел здоровенный верзила. Глаза их встретились. В то же мгновение Кохэйта, как вспугнутая птица, бросился наутек. Что-то сверкнуло в воздухе — должно быть, верзила метнул ему вслед нож.

Надо было скорее бежать, но с одной ногой что-то было не в порядке. Он как во сне слышал приближающийся со всех сторон шум погони.

Видя, что ночные дозорные устремились за ним по пятам, Кохэйта растерялся и метнулся наконец к ближайшей постройке, чтобы за ней спрятаться. Из оружия у него с собой был только кинжал, так что в случае решительной схватки на победу рассчитывать не приходилось. Оставалось только спасаться бегством.

Все еще пребывая в некотором помрачении, он нырнул под помост веранды и там впервые перевел дух, но тут ему пришло в голову, что опасней убежища, пожалуй, и не придумаешь. Ведь в подполе будут искать в первую очередь! Стоит только посветить фонарем — и ему конец. Впрочем, когда Кохэйта сообразил, куда забрался сгоряча, было уже поздно бежать дальше.

Перед глазами у него в лунном свете промелькнули черные подолы кимоно преследователей, промчавшихся мимо веранды. Тут он обратил внимание на странную боль в колене, а когда дотронулся до больного места, рука оказалась вся перепачкана кровью. Рана была довольно глубокая — наверное, брошенный верзилой нож все же достиг своей цели. За пазухой у Кохэйты было махровое полотенчико. Он крепко перевязал рану и, отбросив ножны кинжала, зажал клинок в зубах.

— Потише, шума не поднимать! — бросил один из преследователей.

Перед верандой снова промелькнула черная тень.

— Потише, шума не поднимать! — механически повторил про себя Кохэйта.

Почему это им понадобилось соблюдать тишину? Своя ведь усадьба — вроде бы стесняться особо некого… Или они боятся разбудить соседей? А может быть, не хотят тревожить сон господина? От этой мысли у Кохэйты сердце сильнее забилось в груди: может быть, все-таки Кира еще здесь, в усадьбе! Если это так… В конце концов, если бежать не удастся, можно попробовать пробиться к Кире и заколоть негодяя.

Да нет, так не годится. Строго-настрого запрещено — сколько раз об этом толковали на сходках. Надо бежать! Бежать во что бы то ни стало! Осторожно выглянув наружу, Кохэйта стал потихоньку выползать из-под веранды.

— Надо бы под верандой глянуть! — раздался чей-то голос. Послышались приближающиеся шаги. Мелькнул свет фонаря.

«Хоть бы пронесло!» — прошептал Кохэйта, а сам, не теряя времени, перешел к действиям. Надо было пробежать через залитый лунным сияньем двор и перемахнуть через стену. Завидев бегущего, стражники поняли, что добыча ускользает, и дружно бросились вслед. Кохэйта, сам не сознавая, что делает, на бегу обернулся и всадил кинжал в ближайшего преследователя. Затем он подпрыгнул, с силой оттолкнувшись от земли, ухватился за гребень стены и подтянулся. В этот миг один из преследователей больно ткнул его шестом.

Посыпались удары палок. Стараясь уворачиваться от ударов, Кохэйта все же вскарабкался наверх. Он качнулся было на гребне стены, изо всех сил стараясь ни в коем случае не рухнуть назад, в руки преследователей, и перевалился наконец на другую сторону. Однако, против ожиданий, упал он не на дорогу, а во двор соседней усадьбы. Это была довольно большая усадьба. Задвинутые щиты ставен тускло отсвечивали под луной. Кохэйта немного перевел дух.

— Поворачивай, слышь! Пошли, зайдем с улицы! — донеслись крики преследователей с другой стороны стены.

Как видно, они собирались зайти с улицы, разбудить стражу в этой усадьбе и потребовать выдать им добычу. Поверив было на мгновение, что спасение уже близко, Кохэйта понял, что ошибся. Кто же отпустит безнаказанным нарушителя спокойствия, который, как тать в нощи, через забор вторгся в чужое именье! Он не мог придумать ничего лучшего, как снова пуститься в бегство. Стремясь выбраться к другой стороне усадьбы, он усилием воли преодолел боль в ноге, поднялся и уже собрался было припуститься через двор, как вдруг в доме вспыхнули огни, заливая светом двор, и двери распахнулись настежь.

— Охальник! — негромким, но грозным голосом бросил вдогон пустившемуся наутек Кохэйте появившийся на веранде мужчина. Беглец обернулся со свирепым выражением и посмотрел исподлобья на немолодого статного хозяина дома. Тот тоже не мигая пристально смотрел на него своими узкими глазами. Вслед за тем мужчина, не сводя с беглеца глаз, принял поданный хорошенькой служанкой бумажный фонарь. Прежде чем Кохэйта успел пуститься наутек, фонарь уже был у него в руках. Завидев эти решительные действия, Кохэйта заподозрил подвох и, боясь оказаться на свету, рванулся прочь.

Однако, вопреки его ожиданиям, хозяин, заполучив фонарь, тут же задул его. В этот момент постучали в ворота.

— Не волнуйтесь, вы в безопасности! — сказал хозяин.

Трудно было поверить, что столь приветливое обращение адресовано разбойнику, вторгшемуся в чужую усадьбу. Хозяин говорил негромко и весьма любезно. Не веря своим ушам, Кохэйта нутром почувствовал, что этот человек действительно желает ему добра.

Стук в ворота прекратился, и послышались деловитые торопливые шаги — кто-то шел сюда по коридору.

— Ты, Ягоэмон? — обернулся на звук хозяин, все еще продолжая держать в руках погашенный фонарь.

— Сами, значит, изволили встать, сударь? — промолвил сиплым голосом показавшийся из коридора начальник охраны. — Там пришли из соседней усадьбы, от его светлости Киры. Говорят, какой-то злодей к ним забрался, а теперь вот перескочил через забор к нам. Просят, значит, им его выдать, а ежели сами не справимся, то впустить их к нам во двор, и тогда они уж сами все обыщут и молодчика найдут.

— Отказать! — решительно сказал хозяин.

— Слушаюсь.

— Скажи им, что выдавать в соседнюю усадьбу мы никого не собираемся, а злодея, который сюда забрался, сами зарубили и тело выбросили.

— Прямо так и передать?

— Так и передай, чего еще? — внушительно подтвердил хозяин. — А когда они уйдут, пошли кого-нибудь за врачом. Пригласи доктора Охару. Пусть скажут там, чтобы срочно явился — мол, человек случайно поранился.

Кохэйта был тронут до глубины души.

Хозяин усадьбы ушел в дом и больше уже не показывался. Зато слуги, даже не спросив имени злодея и не поинтересовавшись, кто он такой, принялись без лишних слов усердно ухаживать за раненым. Когда же он сам попытался представиться, его почтительно остановили — должно быть, такие указания были получены от господина.

Тучный доктор прибыл через калитку с черного хода и оказал необходимую медицинскую помощь. Кое-как идти он все-таки мог. Кохэйта испытывал чувство огромной благодарности к этим людям, так тепло о нем позаботившимся, и к хозяину усадьбы, который незримо ими руководил. Горячо всех поблагодарив, он собрался уходить.

— Проводите его, куда скажет, — приказал начальник охраны двум дюжим молодцам, и пояснил, обращаясь к Кохэйте. — Хозяин распорядился.

Кохэйта хотел было отказаться от столь непомерной любезности, но, подумав, молча поклонился и принял предложение.

Когда Кохэйта покинул усадьбу, начальник охраны отправился доложить хозяину. Тот, уже лежа в постели, безмолвно выслушал сообщение и спросил:

— Ну и как, наши соседи без возражений приняли все, что ты им сказал и ушли восвояси?

В сущности, охранникам из усадьбы Киры ничего больше и не оставалось. Когда начальник охраны подтвердил его предположение, хозяин презрительно улыбнулся:

— Даже не попросили выдать труп. Ну да, Кира-то у них там прячется… Не хотят поднимать шум.

Двое самураев, которым было велено проводить незнакомца, шли по обе стороны от Кохэйты, озираясь по сторонам, готовые в любую минуту выхватить меч. Можно было предполагать, что охранники Киры, недовольные полученным ответом, устроили где-нибудь неподалеку засаду, но все обошлось. Ночь уже клонилась к рассвету: луна ушла на край небосклона, и прохладные краски зари уже золотили крыши домов. По положению луны в небе Кохэйта сообразил, что усадьба, где он только что побывал, примыкала с северной стороны к усадьбе Киры. Если так, то, судя по карте, с западной и северо-западной стороны располагалась усадьба знаменного самурая-хатамото Тикары Цутии, а с восточной — Маготаро Хонды, одного из верхушки военной знати клана Мацудайра.

— Наверное, то был его милость Цутия? — гадал про себя Кохэйта, вспоминая ладное, исполненное грозного достоинства обличье хозяина дома с бумажным фонарем в руках.

Во всяком случае было очевидно, что хозяин усадьбы признал в нем одного из ронинов клана Ако, которым он симпатизирует. Иначе с какой стати он бы сделал вид, что не замечает человека, которого сам назвал охальником, да еще велел оказать незнакомцу медицинскую помощь и проводить его с охраной, не спрашивая притом ни имени, ни звания?.. Поистине он заслуживает благодарности! Да и для них самих, для ронинов, отрадно узнать о том, что есть на свете такие люди — от этого прибавляется душевных сил.

За такими раздумьями Кохэйта вовсе позабыл о боли от раны в ноге. Он весь так и сиял.

— Безмерно вам признателен за все, господа! — остановившись, сказал он двум самураям. — Когда вернетесь в усадьбу, пожалуйста, передайте мою самую горячую благодарность хозяину и всем остальным. Надеюсь, еще представится случай явиться лично засвидетельствовать почтение. Ну, а пока…

— Мы всё понимаем… — перебил его один из сопровождающих, не окончив фразы.

Почтительно распрощавшись, Кохэйта отправился восвояси, а оба самурая еще долго стояли и смотрели ему вслед, пока ночной гость не скрылся из виду.

Обо всем, что случилось той ночью, поутру было доложено Кураноскэ.

— Значит, Цутия? — кивнул он.

Хотя на лице командора ничего не отразилось, он был под сильным впечатлением от рассказа. Сейчас, когда самурайство, казалось, внешне обрело совершенную форму, самурайский дух обнаруживал все признаки упадка. Радостно было узнать, что есть рядом хотя бы один из тех, что называли себя «самураями старой закалки», в действительности являя собой нетленный пример поборника и защитника благородного рыцарского духа. Уже сам факт того, что такой человек обитал в усадьбе, отделенной одной лишь стеной от усадьбы Киры, служил парадоксальным свидетельством того, что в эпоху Гэнроку наряду с самурайским кодексом чести, писанным для защитников существующего режима, существовал и другой кодекс чести, который испокон веков ставил во главу угла жертвенность и упорное радение во имя долга.

У Сёдзаэмона Оямады, после того как они расстались с Кохэйтой, тоже остался в душе неприятный осадок от того, что во хмелю ввязался в спор с приятелем. В споре, видя, что дело идет к ссоре, он старался уступать собеседнику, чтобы избежать размолвки, и теперь корил себя за это. Ну почему он не мог все высказать четко и убедительно? Почему, когда Мори в запальчивости спросил, неужели можно сравнить бесславную смерть по какому-то дурацкому любовному влечению со смертью во имя вассального долга верности, он не ответил определенно, что можно? Почему не сумел ясно ответить, что, если жить не ради кого-то, а лишь ради себя самого, то можно свершить все что угодно и именно тогда можно будет с наибольшим основанием сказать, что жизнь прожита не зря?..

Жизнь, в которой так много всего заключено, жизнь, превосходящая собственное маленькое Я…

Ха-ха-ха-ха… Неплохая афиша получается. Но если смотреть под таким углом, то могут быть некие категории и градации, определяющие, как именно человек проживает свою жизнь. Нет, жизнь стоит отдать не ради клана Ако — ради Пути самурая, кодекса рыцарской чести, единого для всей Поднебесной. Так, наверное, можно сказать?..

Но тут сразу возникает целый ряд вопросов. А что такое, собственно, Путь самурая, Бусидо? И что такое самураи?

Если смотреть в чисто количественном выражении, то самураи ведь составляют всего лишь небольшую часть прочего человечества. Если уж жертвовать жизнью ради других, то тогда, наверное, ради большего количества людей — хотя бы ради двоих, лучше ради пятерых, а еще лучше ради сотни или тысячи отдать свою жизнь. Если совершить такой подвиг, если сражаться за счастье максимально возможного числа людей, то уж точно можно сказать, что жизнь прожита не зря, и отдать ее за счастье великого множества людей — дело поистине благородное. Ради этого стоит жить и умереть в борьбе за счастье народа. Однако очевидно одно: самураи, разгуливающие с двумя мечами за поясом и признанные высшим из всех четырех сословий, в этом народе отнюдь не составляют большинство. Их едва ли одна десятая от всего населения наберется. А если так… Значит, в доводах Кохэйты концы с концами не сходятся. Все-таки жизнью стоит пожертвовать только ради счастья того большинства людей, что относятся к низшим сословиям. При таком сознании принесенной пользы не жалко расстаться с жизнью. Если взглянуть с этой точки зрения, то вся их месть — в конце концов только забава, способ потешить себя. Причем забава, которая призвана была отвлечь, обмануть нечистую совесть получше, чем куртизанки, которых они покупают в веселых кварталах. Дурачье!

Выпитое сакэ заставило его позабыть все правила благопристойного поведения, и Сёдзаэмон бешено расхохотался, нарушив дремотное безмолвие ночи, так что вся окрестность отозвалась глухим эхом.

Луна уже добралась до середины зимнего небосклона. Резче обозначились на земле тени домов и деревьев. Под ногами Сёдзаэмона тоже виднелась черная тень, которая приходила в движение с каждым шагом и судорожно сотрясалась от хохота. Тень от ивы… Тень от моста…

Отчего-то ему казалась, что нынче ночью все предметы выглядят необычно. Вроде бы не так уж он был пьян… И все вокруг казалось странным, ни на что не похожим. Как будто новая, неведомая вселенная открывалась перед взором.

Незаметно для себя Сёдзаэмон очутился подле отцовского дома. Он живо представил себе похожую на трухлявое дерево фигуру наполовину парализованного, прикованного к постели отца, эти живые мощи, всю мрачную, гнетущую атмосферу дома, в котором лежит неизлечимо больной после апоплексического удара, и невольно поморщился. Видеться с отцом ему сейчас не хотелось. Во-первых, при встрече с больным отцом пришлось бы как-то унять нахлынувшее на него нынче ночью буйство, дававшее необычайную внутреннюю уверенность в себе. Невыносимо было даже представить себе сейчас, при нынешнем его настрое, сюсюканье с немощным стариком. В нерешительности он остановился, немного постоял в раздумье и, свернув в какой-то проулок, зашагал наугад, куда глаза глядят, в лунном сиянье вдоль берега реки.

Неподвижная вода в реке была черна. Там и сям на водной глади покачивались прикрытые соломенными циновками лодки. Луна заливала ярким светом безлюдную тропинку вдоль берега. У Сёдзаэмона озябли руки. Наверное, оттого, что хмель начинал выветриваться, плечам тоже было холодновато. Сёдзаэмон за последнее время пристрастился к сакэ. Ему хотелось оказаться в уютном свете комнатного фонаря напротив какой-нибудь смазливой мордашки. Хотелось не думать о докучных делах, забыться во хмелю.

Куда бы податься? Вернее, где же он сейчас находится? Приостановившись, Сёдзаэмон огляделся вокруг. Чуть поодаль впереди виднелся мост. Он прошел еще немного и вгляделся, пытаясь в лунном свете прочитать название моста. Ночные испарения окутывали руки, положенные на перила моста, по спине пробегал холодок. Название моста растворялось в лунных бликах, так что прочитать его оказалось невозможно. Земля вокруг была усыпана палыми листьями ивы.

Сёдзаэмону вдруг показалось, что рядом кто-то тихонько усмехнулся. Он поднял голову и осмотрелся. На середине моста кто-то стоял, опершись на перила. Это была женщина, и, по-видимому, молодая. В мертвенном свете луны она выглядела зловеще. Что-то знакомое чудилось в ней Сёдзаэмону, и он невольно не мог оторвать от девушки глаз.

— Сати! — воскликнул он в приливе неожиданной радости.

Но с чего бы давно умершая Сати Ходзуми вдруг оказалась в таком месте? От этой мысли Сёдзаэмон содрогнулся, зубы его застучали от страха. Широко раскрытые глаза были по-прежнему прикованы к девичьей фигуре посреди моста и смотрели не мигая.

Девушка с лицом, похожим на Сати, стояла, прислонившись к перилам, заведя обе руки за спину, и тоже пристально смотрела на Сёдзаэмона, слегка покачиваясь то вперед, то назад. По лицу, казавшемуся очень бледным в холодном свете луны, скользили блики.

— Не бойтесь, я не привидение, — промолвила девушка, и голос ее был не похож на голос Сати.

Звук этого бархатистого мягкого голоса вывел Сёдзаэмона из мистического оцепенения, в которое его повергла нежданная встреча, но он все еще не мог до конца прийти в себя и продолжал рассматривать девушку с большим удивлением. Да, то была не Сати, но как похожи на Сати были черты ее лица — эти глаза, этот нос! Невозможно было поверить в подобное сходство. Ему казалось, что он видит сон.

— Ну, что вы на меня так уставились?! — рассмеялась девушка. — Я просто выпила лишнего и вышла погулять, чтобы немножко протрезвиться.

— Не может быть… — наконец проронил Сёдзаэмон.

Он невольно загляделся на нежную кожу девушки, белевшую в широко распахнутом вырезе кимоно. Перехватив его взгляд, она поспешно поправила воротник, прикрыв декольте, но увиденного было достаточно для того, чтобы Сёдзаэмон живо представил себе все сокрытые под шелком прелести, и в сердце его всколыхнулось забытое чувство.

— Вы и в самом деле так похожи на одну девушку, которую я знал, — сказал он.

В глазах девушки промелькнула озорная усмешка, совсем как у Сати, будто она хотела воскликнуть: «Неужели?!»

— На кого же это?

— На кого?.. Ее уже нет в живых. Но вы так на нее похожи — просто поразительно!

— Вот, значит, почему вы так на меня глазеете!

Сёдзаэмон промолчал. Ему стоило немалых усилий скрыть обуревавшие его чувства, которые бурлили в груди — от волнения у него даже голос изменился. Он вдруг испытал такое же сильное чувство, как в те давно минувшие времена, когда они встречались с Сати. Он подавил тяжкий вздох. Судьба сыграла с ним злую шутку, но случайная встреча несла в себе не только печаль — была в ней и отрада. Что же это такое, в самом деле? Вот это… Будто откуда-то из глубины поднимался рокот исполинской волны.

— А та девушка, о которой вы говорите, сударь, кем она вам приходилась?

— Я не столько о ней сейчас думаю, сколько о тебе, — ответил Сёдзаэмон, во взоре которого читалось восторженное изумление. — Ты живешь где-то здесь, поблизости?

Глаза девушки снова сверкнули улыбкой, будто говоря «да», и она слегка кивнула миловидным округлым подбородком. Было видно, что не такая уж она простушка. В том, как она свободно опиралась на перила моста, разговаривая с Сёдзаэмоном, который был ей совершенно не знаком, чувствовалась нарочитая непринужденность. К тому же она была заметно под хмельком, что совсем не шло к ее хорошенькому личику, да так, что даже язык немного заплетался. Женщина была как бы только наполовину похожа на ту прелестную Сати, которую знавал когда-то Сёдзаэмон, и чем дольше он за ней наблюдал, тем более странное испытывал чувство. Лицом его собеседница удивительно походила на невинную, робкую и целомудренную Сати, но глаза выдавали падшую женщину, погрязшую в пучине разврата. На сердце у Сёдзаэмона почему-то стало очень грустно. Ему представилось вдруг странное видение: будто любимая девушка, которую он боготворил, за прошедшее с их последней встречи время претерпела это плачевное превращение. Сердце сжалось от мысли, что не кто иной, как он, виноват в ее падении.

Он протянул руку, а девица, чуть подавшись вперед, сделала глазки, показывая что не прочь составить компанию, и попыталась заглянуть ему в лицо.

— Вот ведь — будто болезнь какая-то! — сказал про себя Сёдзаэмон, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

В глазах девицы мелькнула презрительная усмешка, от которой Сёдзаэмон почувствовал себя неловко.

— Ладно, пошли к тебе, что ли? — сказал он, набравшись храбрости.

Роковые слова, означавшие, что выбор сделан, заставили его тут же горько пожалеть о сказанном. Девица молча свернула с моста в узкий переулок, и вскоре они вышли к двухэтажному дому, разделенному пополам — в одной половине, как видно, обитали соседи. Девица отодвинула внешние щиты и зашла в дом. Сёдзаэмон последовал за ней и оказался в темной прихожей с земляным полом. Из темноты повеяло холодом.

Больше никого в доме не было видно. Они поднялись на второй этаж в комнатушку не более четырех татами.

— Вот, погрейтесь, — сказала девица, предлагая Сёдзаэмону ручную жаровню.

Пока он, все еще не в силах успокоиться, настороженно озирался по сторонам, девица опустилась на колени и разлила по стопкам сакэ.

— Тут еще кто-нибудь есть? — спросил Сёдзаэмон.

— Моя мама.

— Она ничего, возражать не будет?

— Не будет! — беззаботно отмахнулась девица.

Сёдзаэмон притянул ее к себе, безмолвно пожирая глазами черты лица, так похожие на черты Сати.

— О, Сати! Сати! — рвалось у него из груди и губы невольно шевелились.

— Да кто же она? Неужели так на меня похожа? — ласково пробормотала девица, словно успокаивая его и поглаживая рукой по спине, а сама тем временем уселась ему на колени.

— Противный!

Короткое словечко слетело с накрашенных пунцовой помадой губ на белом напудренном личике, и девушка спрятала голову у Сёдзаэмона на груди.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Тосэ.

— Значит, Тосэ?

— Ну, можете сегодня ночью называть меня Сати.

— Да, может, так будет лучше…

— Ох, что-то вы такой робкий! — озорно сверкнула глазами Тосэ. — Небось с той, вашей Сати вы себя не так вели — поласковей были, а? Ах, какой противный!

— Да нет!.. — хмуро ответил Сёдзаэмон.

— Нет? Тогда в чем же дело?

Тосэ взяла его руку в свою, погладила, поднесла к губам и стала слегка покусывать пальцы один за другим, как ребенок с наслаждением пробует на вкус сласти. Сёдзаэмон хотел было отдернуть руку, но легкое болевое ощущение от ее зубов в пальцах странным образом добавило приятной расслабленности в его дремотную лень. Сёдзаэмон прикрыл глаза и погрузился в дрему — его совсем разморило, даже язык уже его не слушался, и хотелось только еще глубже погрузиться в эту сладкую дрему.

Ощущение было очень странное. Сохранившийся в памяти светлый образ Сати накладывался на образ этой распущенной, фривольной девицы — будто бы два портрета наслаивались друг на друга. Как ни пытался Сёдзаэмон их расчленить и воспринимать каждую отдельно, ничего не получалось — обе сливались в единый образ. Это обнаженное горячее тело — может быть, оно в действительности принадлежит милой, нежной и беззащитной, словно цветок под дождем, Сати? И этот зовущий рот? И пухлые розовые губы? И горящие желанием глаза?

Неужели это Сати, объятая страстью, шепчет дерзкие, будто опаляющие огнем слова? Неужели это ее белые изящные ручки так зазывно манят в объятия? Ее белые груди вздымаются, словно две чаши, колеблемые бурным дыханием? Ее сердце тревожно бьется, готовое претерпеть новые невзгоды?..

Очарованный этим странным чувством, Сёдзаэмон словно в полусне провел всю ночь в маленькой комнате на втором этаже. Когда же смутно забрезжил рассвет, пришло время Сати протянуть руку, чтобы потребовать платы за свои услуги. И тут образ Сати наконец полностью разделился с образом девицы Тосэ. Сёдзаэмон, с отвратительным ощущением во рту, выбрался из дома на улицу и зашагал прочь. Он шел по рассветной тропинке над рекой, увитой туманной дымкой, и думал о том, что, должно быть, никогда уже больше ему не доведется посетить этот дом. Смутная тревога разливалась в груди, оттого что светлая память о Сати будто запачкалась от встречи с продажной девицей.

При этом помыслы о предстоящей мести не покидали Сёдзаэмона: совесть грызла его за то, что, сблизившись с девицей Тосэ, он тем самым нанес ущерб общему делу. Что женщины? Забава на одну ночь. Промелькнула — а наутро уже и лица ее не вспомнить. Раньше он считал, что любую женщину можно легко забыть, а теперь с ужасом сознавал, что не в состоянии забыть лица девицы Тосэ, так похожей на незабвенную Сати. Волшебство уже вступило в силу, и, как он ни гнал от себя привязчивые помыслы, они уже пустили корни глубоко в сердце и стали неистребимы.

Вновь настала ночь. Сати и Тосэ, которые доселе были раздельны, вновь наслоились и слились воедино в воспаленном воображении Сёдзаэмона, в его сердце, в каждой клеточке его тела. Вопреки своей воле, предавая собственные убеждения, он вновь отправился в тот переулок у реки и затем приходил сюда еще много ночей подряд, пока однажды случайно не узнал всю правду о девице Тосэ.

Он уже в общем-то знал, что в доме, кроме матери Тосэ, обитает еще какой-то мужчина, который никогда не выходит на люди. Сёдзаэмон полагал, что он доводится Тосэ каким-нибудь родственником. О том, что этот мужчина состоит в связи с Тосэ, он узнал совершенно случайно, когда, отойдя на квартал, вспомнил, что оставил в спальне кисет с табаком, и вернулся за ним. Внизу все, похоже, спали, и Сёдзаэмон, не говоря ни слова, направился прямиком на второй этаж. Однако сразу же сбежал вниз по лестнице, так и не взяв кисета.

Он зашел в комнату наверху, ничего не подозревая, и вдруг узрел отвратительную картину — сплетенные, извивающиеся тела мужчины и женщины. С тех пор мерзкое видение неотступно преследовало его, и он с особой остротой ощущал грязь, пропитавшую его собственное тело. Для себя он твердо решил, что более не переступит порога дома развратной красотки.

Конечно, Сёдзаэмону следовало бережнее хранить в сердце чистый образ Сати. Когда он понял это, было уже поздно — желанный образ стал исчезать, растекаться, словно вода сквозь пальцы, превратился в нечто хрупкое, эфемерное. Почти полностью вытеснив Сати, ее место в сердце Сёдзаэмона заняла Тосэ со своей похотливой развратной плотью. Сколько он ни призывал мысленно Сати, всякий раз ему являлась в видениях не Сати, а Тосэ. Или, возможно, Сати, но в низменном и грязном обличье. Будто Сати вдруг огрубела, и образ ее утратил былой ореол. Будто вся она — ее глаза, нос, рот, руки, ноги, грудь, живот — привыкла к случайным наслаждениям, привыкла спокойно обнажаться перед мужчиной, хорошо знала, какой эффект оказывает на мужчин ее упругое гладкое тело, и всем этим гордилась.

Сёдзаэмон не мог избавиться от наваждения — его тянуло снова и снова вызывать в воображении этот образ столь прискорбно изменившейся Сати. По крайней мере теперь, когда они расстались с Тосэ, и душу его снедало ужасное ощущение пустоты. Он понимал, что так дальше жить нельзя, а для того, чтобы дать хоть мимолетное призрачное успокоение страждущему сердцу, не оставалось ничего иного, как только снова встретиться с Тосэ.

Несколько дней спустя Сёдзаэмон снова поднимался по лестнице на второй этаж дома в переулке у реки. Вид у него был смущенный и опечаленный — и, Тосэ, возможно, почувствовав, что творится у него на душе, старалась казаться еще обворожительнее, чем всегда. Его жгучая обида, порожденная оскорбленным самолюбием, незаметно развеялась в этой комнатушке, насквозь пропитанной дурманящим ароматом женщины, и далее все было как всегда.

— Тот тип, которого я застал в прошлый раз, твой клиент? — спросил Сёдзаэмон, когда Тосэ поправляла волосы у зеркала.

Мутная поверхность зеркала отразила презрительную улыбку на ее лице. Тосэ молчала.

— Я ведь тогда хотел тебя убить… — как бы в шутку добавил Сёдзаэмон.

— Ну, и хорошо! — проронила Тосэ, любуясь собой в зеркале.

От ее холодного тона сердце Сёдзаэмона больно сжалось.

«Я ведь серьезно, убил бы!» — хотел было сказать он и явственно ощутил, как сейчас его руки, которыми он беспокойно перебирает на коленях, сожмут ее белую изящную шею и сдавят изо всех сил.

Тосэ тем временем, закончив туалет, повернулась лицом к Сёдзаэмону и принялась аккуратно подтыкать небрежно брошенное на пол покрывало от жаровни-котацу, поглядывая на огонь.

— Не хотите ли сюда, под покрывало. Тут тепло, приятно…

— Так кто же все-таки тот мужчина?

— Тот мужчина? Да не все ли равно?.. Мы тут сейчас вдвоем, нам хорошо — зачем нам толковать о ком-то постороннем? Давайте не будем!

Что ж, как видно, только такую жизнь она и знала…

Хотя разведка, предпринятая Кохэйтой Мори, прошла неудачно, на плане усадьбы Киры, разложенном перед Кураноскэ, удалось сделать еще несколько исправлений. У всех на лицах светились довольные улыбки — осталось совсем чуть-чуть.

Да, буквально еще один вздох.

Самое трудное было еще впереди, но все чувствовали, что где-то на горизонте сквозь туман забрезжил наконец свет. У них были уверенность в своих силах и мужество. Их сплоченность, судя по всему, значительно возросла по сравнению с предшествующим периодом. Незадолго до этого Кураноскэ, когда он еще обитал в деревне Хирама, передал всем наставления, согласно которым они и начали усиленную подготовку к вылазке. По поводу того, как должны быть одеты все участники вылазки в решающую ночь, наставления гласили буквально следующее:

1. Во время вылазки следует быть одетым в черное кимоно-косодэ. Узел на кушаке, полагаю, лучше завязывать с правой стороны. Нижний пояс можно приспустить, но обратить внимание, чтобы он непременно все же присутствовал. Заранее приготовить также узкие штаны-момохики, обмотки для ног, соломенные сандалии. Условные знаки и пароль должны быть всем сообщены своевременно.

2. Оружие каждому надлежит выбрать на свой вкус. Тех, кто пожелает явиться с пиками и короткими луками, прошу об этом заранее сообщить.

Все с радостью сознавали, что время исполнения их заветного желания уже не за горами.

Многие за время скитаний порядком порастратились и вели теперь жизнь, полную лишений, но все старались отложить последнее, чтобы было на что приобрести одежду и оружие к решающему дню. Кимоно, штаны, обмотки и сандалии старались приобрести заранее и держали их в одном узле наготове. Многие, кто вынужден был преобразиться в мещан или лекарей, предвкушали тот желанный час, когда они снова наденут форменное кимоно-косодэ и вернутся в обличье истинных самураев. Собираясь таким образом, они ощущали радостное волнение, словно готовясь к приходу весны, и были теперь постоянно в приподнятом настроении, словно в ясный весенний день. Весна… Кому в жизни выпадает случай встретить такую весну?.. Цветы жизни буйно распускаются в эту пору. Появляется твердая уверенность, что и впрямь есть ради чего жить на свете. И великое множество погрязших в повседневных делах, словно пробудившись заново к жизни, ощущают наполненность этого дня. Мы сами управляем своей жизнью. Мы сами творим свою судьбу — и в жизни, и в смерти.

Тем временем, по приказу Кураноскэ, Тюдзаэмон Ёсида и Соэмон Хара подготовили новый текст присяги. Приглашая одного за другим всех соратников, командор принимал последнюю клятву на верность. Все с радостью присягали.

Стали появляться и некоторые из тех, кого давно уже не было видно.

Дзюнай Онодэра и Тюдзаэмон Ёсида, беспечно переговаривались, сидя у жаровни:

— Сколько же у них там людей в усадьбе?

— Да уж не меньше сотни, наверное.

— Ну что ж, значит на каждого из нас придется по два с половиной противника.

— Хм, похоже на то, — усмехнулся Тюдзаэмон. Погрузившись в глубокое раздумье, он рисовал в золе чертеж усадьбы Киры.

На дворе стояла зима. Студеный ветер со свистом и завыванием проносился над пыльной черепицей крыш в старом Эдо.

События в Эдо

Тем временем случилось нечто, приведшее в волнение всех ронинов. Известие принесли Гороэмон Яда и Тодзаэмон Хаями. Они оба своими глазами видели Кодзукэноскэ Киру, так что смогли рассмотреть его лицо. Приняв дежурство по наблюдению за подворьем Уэсуги, Яда и Хаями бесцельно бродили по окрестностям, как вдруг наткнулись на небольшую процессию — по улице следовал какой-то паланкин с сопровождением: по бокам шло трое или четверо самураев внушительного вида. При виде процессии оба ронина насторожились, будто их одновременно какая-то муха укусила. Они приметили, что у них за спиной, в том направлении, куда двигался конвой, находился главный вход в усадьбу Уэсуги. То, что скромный паланкин сопровождала усиленная охрана, наводило на подозрения.

Отбросив колебания, Хаями прошептал:

— Давай бухнемся перед ними на колени. Может, приоткроют дверцу паланкина.

Яда, поняв, что задумал приятель, молча кивнул. Принято было падать ниц перед паланкином, если знатный родич из того же клана являлся к господину в усадьбу. В знак признательности гость обычно приоткрывал дверцу паланкина и кивал в ответ.

Паланкин приблизился к ним вплотную, и охранники уже мерили друзей испытующими взглядами. Те смотрели на процессию как ни в чем не бывало и, как только паланкин поравнялся с ними, тихо опустились на колени в ожидании. Расчет был верный. Из паланкина послышался старческий кашель, и процессия остановилась. У обоих сердце готово было выпрыгнуть из груди от волнения. Как и было предписано обычаем, охранник отодвинул дверцу паланкина. И они увидели внутри тощего седовласого старца, который уставился на них, слегка приподнявшись на подушке.

— Вы кто такие будете? — спросил старец.

Это был не кто иной, как Кодзукэноскэ Кира, их заклятый враг. С бьющимся сердцем, стараясь не выказать обуявшего его желания немедленно прикончить негодяя, Яда, выказав подобающее смирение, тихо ответил:

— Подданные его светлости Мацудайры, правителя Хидзэна.[171] — Люди мы маленькие, рода незнатного.

Кира с усмешкой кивнул. Дверца задвинулась, и паланкин двинулся дальше.

Яда и Хаями застыли на месте, провожая взглядом паланкин, который уже вносили в ворота усадьбы Уэсуги.

— Вот оно! — воскликнул Хаями, ошеломленно глядя на свою правую руку.

Яда, поджав губы, только кивнул в ответ.

В строгом наказе, который разослал всем Кураноскэ, говорилось, в частности: «Поскольку Кира наш общий враг, при встрече с ним не поддавайтесь порыву чувств и не действуйте в одиночку». Однако двое друзей, увидев ненавистного старца всего в нескольких сяку от себя, не могли не испытать потрясения. Только когда оцепенение прошло, они наконец смогли осознать, какую важность представляет сия неожиданная встреча для их предприятия, и с достоинством ретировались. Однако не означала ли эта встреча, что Кира живет именно в усадьбе Уэсуги? Это был вопрос без ответа. Немедленно были отряжены усиленные группы наблюдения в камуфляже к главным и задним воротам усадьбы Уэсуги. Хорошо было уже то, что теперь они знали наверняка: Кира все еще в Эдо. Теперь, если бы удалось удостовериться, что он вернулся в свою усадьбу в Хондзё, дальше уже оставалось только нанести решительный удар. От радостного волнения в этот сумрачный зимний день, обещавший закончиться снегопадом, все и думать забыли о холоде.

Кураноскэ на постоялом дворе в квартале Хонгоку до поздней ночи ждал донесений. Утром наконец сообщили, что Кира так и не покидал подворья Уэсуги, а дозорные продолжают вести наблюдение за усадьбой. Может быть, он просто заночевал в доме у сына? На следующий день все не могли дождаться ночи. Тюдзаэмон Ёсида тоже сгорал от нетерпения. Сказав, что пойдет посмотреть, он сам отправился на разведку. Уже подойдя к Адзабу, он повстречал Сукээмона Томиномори. Больше на дороге никого не было, так что они могли спокойно обменяться несколькими фразами.

Сукээмон сказал, что Кира пока не появлялся. Сам он с утра бродил по округе — то туда, то сюда, и сейчас его вскоре должен сменить Отака, тоже, как и он сам, любитель хайку. Тогда уж можно будет перекусить.

Зимние дни коротки — уже начинало смеркаться. Набежавшие со вчерашнего дня темные тучи тяжело нависали над городом.

— Ну-ну, молодец! — похвалил Тюдзаэмон младшего товарища. — Сейчас-то уж я сам пригляжу, а ты иди, перекуси.

На том они и расстались. Вскоре появился Гэнго, переодетый в торговца мануфактурой. Поскольку встретились они как раз напротив казарменного барака усадьбы Уэсуги, то только переглянулись на ходу, и Тюдзаэмон зашагал дальше под гору в сторону лощины Гадзэмбо. Будут ли силы небесные на стороне ронинов, которые верой и правдой радеют во имя общего дела? Если Кира и впрямь живет теперь на подворье Уэсуги, то соотношение сил, возможно будет не «один к двум с половиной», как прикидывал Дзюнай Онодэра, а гораздо хуже… Если придется штурмовать усадьбу Уэсуги, которую защищают испытанные самураи, славящиеся воинской доблестью со времен легендарного Кэнсина Уэсуги, то даже если не принимать во внимание неизбежные огромные потери в стане ронинов, успех всего мероприятия окажется под угрозой.

Кураноскэ ничего не говорил по этому поводу, но сердце его томила тревога. Другого случая уже не представится. Если так, то оставалось только броситься на штурм, исполнившись готовности умереть в бою… Лощина Гадзэмбо, куда направлялся Тюдзаэмон, была расположена в низине. Там было уже довольно темно. В домах зажгли огни, и отсветы фонарей окрашивали сёдзи. Выйдя на улицу Иигура, Тюдзаэмон наткнулся на Дэнсукэ Курахаси.

— Хо! — воскликнул Дэнсукэ, удивившись неожиданной встрече, и с улыбкой, говорившей о том, что он собирается сообщить радостное известие, отозвал Тюдзаэмона в сторонку.

— Цунанори Уэсуги, говорят, болеет.

— Вот как? — изумился Тюдзаэмон, подходя поближе. — Откуда ты знаешь?

— Мне виноторговец сказал. Он все время к ним в усадьбу наведывается. Так что, если прикинуть, возможно, и Кира из-за того пожаловал.

— Возможно. Хорошо бы, если так… А ты точно знаешь?

— Да, говорят, в последнее время совсем плох.

— Ну, тогда нам беспокоиться не о чем. А то ведь, вон, наши-то все тут торчат, за усадьбой наблюдают, да и мы там аж извелись от этой заботы. Хорошо бы, если он тут только временно прописался! Надо все выведать поподробней, — наказал Тюдзаэмон, прежде чем они разошлись.

Если Цунанори был и впрямь тяжело болен, то ничего невозможного не было в том, что родной его отец Кира прибыл в усадьбу навестить сына и остался на ночь, чтобы за ним при случае поухаживать. Конечно, нехорошо было радоваться чужому несчастью, но лучше всего было бы, если бы Цунанори поскорее выздоровел, а Кира отправился бы восвояси, в Хондзё. Правда, старый барсук мог воспользоваться болезнью сына как предлогом, чтобы остаться у него в усадьбе и пожить там подольше. Тогда все равно скверно получается.

Все это Тюдзаэмон по возвращении рассказал Кураноскэ.

— Ладно, не волнуйся! — сказал тот, усмотрев в полученном известии только положительную сторону. — Если даже и так сложится несмотря на все наши усилия, то по крайней мере не будем думать об этом заранее и травить душу. Подождем еще, подождем!

За полночь пришло новое сообщение: Кира не вернулся домой и в эту ночь.

Где же он? Куда пропал? Несколько дней ронины ломали головы и не спали ночами, но так и не увидели, чтобы Кира покинул усадьбу Уэсуги. Или и в самом деле Цунанори был так тяжело болен? А может быть, Кира действительно не намеревался более возвращаться в Хондзё? Время шло, а загадка так и оставалась нерешенной, отчего у ронинов кошки скребли на сердце.

Тем временем Котаку Хосои втайне заглянул к Ясубэю Хорибэ и, как ни неприятно, по-видимому, было ему говорить об этом, сообщил, что его светлость Янагисава обеспокоен дошедшими до него слухами о движении в стане ронинов, и потому надо соблюдать сугубую осторожность. Ясубэй был огорчен таким известием, тревожась к тому же и за судьбу самого Котаку Хосои. Однако притом он был уверен, что Котаку, явившийся с предупреждением, в любом случае не станет пытаться им помешать. Тем не менее предупреждение его обескуражило, и Ясубэй, разозлившись, недобро уставился на гостя.

— Вы что, хотите сказать, что мы слишком далеко заходим? А нам кажется, что наоборот, мы слишком мало делаем! — невольно проронил он.

Котаку печально покачал головой.

Ясубэй, опомнившись, тут же устыдился своего безрассудного ребяческого гнева и в смущении умолк.

— Я, собственно, не собирался вам этого говорить. Хотел было промолчать, — заметил Котаку.

Ясубэй мрачно кивнул:

— Нет, я, конечно, понимаю и ценю ваши добрые намерения…

Однако от мысли о том, каким тяжелым ударом будет эта новость для соратников, которые живут одной мечтой о мести, у Ясубэя было тяжело на душе.

— Янагисаве, наверное, нашептал его светлость Уэсуги или сам Кира?

Котаку поднял глаза на собеседника:

— Похоже на то, но подробности мне неизвестны. Да и не хотелось бы это обсуждать, — ответил он и перед уходом на прощанье добавил:

— Мой господин в последнее время просто одержим навязчивой идеей. Только и толкует о вашем заговоре. Наверное, у него на то есть свои причины. Не знаю, что и делать. Во всяком случае, мне состоять на службе у такого сюзерена нелегко…

Когда Кураноскэ услышал от Ясубэя про этот разговор, лице его приняло озабоченное выражение.

— Вот уж, действительно, не было печали!.. — промолвил он и погрузился в раздумье.

— Ты еще кому-нибудь об этом рассказывал? — наконец спросил он. — Нет? Ну вот, никому и не говори. Не думаю, чтобы нас и впрямь будут рассматривать только как злодеев-заговорщиков, подлежащих аресту. В общем, там будет видно. Но в этом случае, что ж, придется нам сражаться против всей Японии — коли для всех мы будем врагами!

От этих слов у Ясубэя немного полегчало на сердце и настроение заметно улучшилось.

Кураноскэ тоже улыбнулся.

— Но теперь они там, в Адзабу, в усадьбе Уэсуги, тоже, конечно, обо всем догадываются. А если понимают, к чему идет дело, то Киру оттуда не выманишь. Надо бы сменить тактику. Ладно, в общем, я еще подумаю, — заключил он, приказав Ясубэю держать рот на замке и ни под каким видом не сообщать товарищам, как настроен всесильный Янагисава.

Тем не менее предупреждение Котаку Хосои было кстати. Если соответствующие органы власти предпримут попытку активного вмешательства, возможно, придется снова отложить приведение в исполнение плана к вящему разочарованию изготовившихся к действию ронинов. С тяжелым сердцем Кураноскэ обдумывал, как в этом случае дать отбой, не разочаровав окончательно соратников. Хотя дело, казалось, было вполне осуществимым, отчего-то, куда ни глянь, вырастали толстые стены, мешая Кураноскэ привести в исполнение его план. Вот и сейчас не оставалось ничего иного, как снова на время затаиться.

Посреди всех этих забот Кураноскэ обрел нового союзника в совершенно неожиданном месте. То был горожанин по имени Горосаку Накадзима. Они случайно познакомились когда-то, еще во времена процветания рода Асано. С тех пор Кураноскэ, бывая в Эдо, не раз наведывался в гости в богатый и гостеприимный дом Накадзимы, и сейчас снова после долгого перерыва решил навестить старого знакомого.

Горосаку выбежал навстречу гостю.

— Не забыли, значит, еще нас? А я-то, как услышал, что вы, ваша милость, отправились в Эдо, со дня на день все ожидал, не заглянете ли нынче… Да вы не изменились совсем, по-прежнему молодцом! Слышал, что на сей раз вы и сыночка с собой прихватили…

— Все-то вы знаете! Ну, да от этого нам вреда не будет, — с добродушной улыбкой заметил Кураноскэ, пребывая в отличном настроении и отдыхая душой.

Горосаку был по рождению купцом, но по воспитанию и по характеру мало отличался от истинного самурая. К тому же при знакомстве с ним сразу бросались в глаза необычайная раскрепощенность, свобода и живость духа — черты, которые нечасто встречаются у самураев, состоящих на жалованье в клане. За это он и снискал уважение Кураноскэ. Такая свобода духа была когда-то в старину присуща самураям. Однако в эти годы, когда законы и обычаи слишком безапелляционно признавали только за самураями право быть господствующим классом, встретить подобную раскованность можно было скорее у мещан, меж тем как самураи-то ее утратили. Кураноскэ угадывал, что сие превращение таит в себе некий важный смысл, не ограничивающийся обыденными переменами в повседневном бытии людском.

— То-то я говорю: уж больно его милость занят! — обронил Горосаку, намекая на то, что ему известна цель прибытия Кураноскэ в Эдо. — Ох, нелегко вам приходится, сударь!

— Что верно, то верно. Я-то думал, что, коли стал ронином, свободного времени будет хоть отбавляй, а на самом деле не тут-то было! — ответствовал Кураноскэ.

Полагая, что имеет дело все же не с таким человеком, которому можно довериться и все рассказать без утайки, он предпочел отделаться шуткой.

Горосаку, в свою очередь, сообразив, что на уме у собеседника, был не слишком задет подобной сдержанностью.

— Вы ведь, сударь, кажется, знакомы с его преподобием Хагурой? — спросил он.

— Хагура? Ах да! Тот, что был у нас жрецом в святилище в Фусими…

— Да-да, он. Он сюда часто наведывается и о вас, сударь, говорит с величайшим почтением. Так вот он просил сразу ему сообщить, коли вы объявитесь. Позвольте его позвать?

— Да стоит ли мне показываться посторонним на глаза? Он что, где-то здесь поблизости обитает?

— Ну да, с другой стороны, прямо за моим домом, — с лукавой улыбкой сказал Горосаку и, махнув слуге, велел пригласить его преподобие.

За усадьбой Горосаку в переулке по обе стороны теснились принадлежавшие ему доходные дома. В один из этих домов и отправился посыльный. Там, в комнатке окнами на юг, окруженный громоздящимися со всех сторон высокими стопками старинных книг, сидел за маленьким столиком упомянутый синтоистский жрец. Был это не кто иной, как прославленный ученый Отечественной школы Кокугаку Адзумамаро Када.[172]

Ученый муж был отцом-основателем новаторской по тем временам Отечественной школы — с него, можно сказать, все учение Кокугаку и началось. В пятнадцатом году Гэнроку[173] ему исполнилось всего тридцать четыре года, но выглядел тщедушный Адзумамаро с сединой на висках гораздо старше своих лет. Однако живые глаза его лучились, а в тщедушном теле и худощавом лице с поджатыми губами чувствовалась незаурядная энергия и сила духа.

Бросив вызов пронизавшим сверху донизу все общество «китайским наукам»,[174] Адзумамаро призывал к возрождению исконно японских добродетелей, заключенных в Пути Богов, учении Синто. Кураноскэ познакомился с ним в Киото, когда Адзумамаро еще был жрецом святилища бога Инари в Фусими. Послушав доводы в пользу отечественных духовных ценностей, он тогда почувствовал, что жрец — человек необыкновенный и в будущем обязательно что-нибудь да выкинет. Сам Кураноскэ был воспитан на принципах чжусианства,[175] то есть на тех самых «китайских науках», против которых ополчился Адзумамаро. Жрец упорно твердил, что «ныне наступил век упадка, в старину японцы были куда лучше, и надо, чтобы японцы вернулись к тем древним духовным ценностям». Кураноскэ казалось, что этот человек просто не хочет видеть, как изменился мир, живет какими-то ужасно реакционными представлениями — и он не стесняясь вступал с Адзумамаро в спор.

Кураноскэ понимал, что общество есть живой организм, и как человек, вступив в преклонные года, уже не может вернуться к ребяческому состоянию души, так и общество, достигшее определенной стадии, следуя неизбежным путем исторического развития, должно для своего улучшения совершенствовать сущность общественной системы, а для этого есть только один способ — найти новый путь развития. Можно сколько угодно твердить о том, что в древности мир был устроен лучше, — возражал Кураноскэ, — но пытаться возродить прошлое, отстоящее столь далеко от настоящего, означает просто не замечать окружающей действительности, и, как тут горячо ни спорь, а воплотить подобные идеи никому не под силу.

Адзумамаро с его идеями нелегко было приспособиться к нравам эпохи Гэнроку. Оттого-то он так радовался, что среди великого множества людей неискренних, легко соглашающихся с любыми доводами собеседника, наконец-то нашел достойного противника в спорах. Оттого и похваливал все время Кураноскэ: мол, это вы хорошо сказали!..

— Я и сам много над этим думал, — с жаром пояснял Адзумамаро. — Но если вы полагаете, что я призываю только к возрождению старины и намерен отгораживаться от любых нововведений, то вы заблуждаетесь. Когда я говорю о возрождении древнего Пути богов, Синто, то речь идет не просто о реакционной доктрине. Я верю, что для Японии в наше время всего важнее и полезнее дух построения государственности. К тому же все сверху донизу погрязли в «китайских науках», без них шагу ступить не могут — оттого и на исследования древнего отечественного Пути богов не желают обращать внимания. В первую очередь этого курса придерживается бакуфу, правительство сёгуна. И то, что они там уверены, будто для поддержания формальной дисциплины необходимо всемерно внедрять китайскую ученость, происходит именно оттого, что они ничего не знают о тех старых добрых временах, когда в Японии дух еще не был опутан узами формальных регламентаций, а я хочу заставить их снять цветные очки и взглянуть на ту эпоху иными глазами. Я и сам понимаю, что взрослый уже никогда не станет ребенком, но я уверен, что, если изучить поглубже душу новорожденного ребенка, то перед взрослым откроются новые пути. Особенно сейчас, когда наше общество переживает застой, беспримерно важно возродить дух той эпохи созидания, ту волю к творчеству, что жила когда-то в людях. Вот что я хочу сказать — именно это. Факт, что в древнем Синто сокрыто нечто, что в нашем нынешнем обществе воплотить невозможно. И я надеюсь, что благодаря усердным штудиям наконец удастся это выявить!

Зашел ученик и сказал, что от Горосаку прибыл посланец. Он велел передать, что в усадьбу прибыл Кураноскэ и он пришел проводить мэтра. Адзумамаро отложил кисть, которой выводил строку за строкой витиеватой скорописной вязью в трактате «Вопросы и ответы по “Анналам Японии”»,[176] и снял очки.

— Да ну? Командор дружины Ако? — радостно улыбнулся Адзумамаро, припоминая облик своего противника по философским дискуссиям.

Ученый муж, хотя и был далеко, догадывался, что на уме у Кураноскэ, от всего сердца желая ему успеха в осуществлении дерзкого замысла.

Зимнее солнце вскоре померкло, и в чайном павильоне, куда Горосаку пригласил обоих гостей, было полутемно. Слуга принес и поставил на пол изящный светильник в бумажном абажуре. Во дворе перед павильоном виднелся замшелый каменный фонарь под снежной шапкой. Взгляд Кураноскэ рассеянно бродил меж кустов и деревьев, закутанных на зиму в рогожки, где тускло отсвечивали лоснящимися боками темные валуны. Тем временем Адзумамаро, как обычно, был занят изложением своей теории.

На сей раз, в отличие от прошлых его построений, доктрина Адзумамаро звучала воинственно и изобиловала категорическими заявлениями. Он утверждал, что недостаточно рассматривать древнее учение Синто просто как направление философии — необходимо создать школу, которая поставит во главу угла Кокугаку, Отечественные науки. В будущем, добавил Адзумамаро, он сам не намерен оставаться в стенах своего кабинета и будет стремиться воплотить в жизнь свои идеи, создав общественное движение. Рано состарившийся ученый муж, всегда выглядевший как человек рассудительный и невозмутимый, был охвачен необъяснимым волнением. Слушая его пылкие речи, Кураноскэ любовался холодной красой зимнего сада, невольно чувствуя, что мир пребывает в движении и все вокруг меняется. Пока они строят планы мести, этот ученый муж вынашивает идеи строительства Школы Отечественной науки, а хозяин дома каждый день прикидывает, как лучше вести торговлю. Хотя каждый, казалось бы, печется о своем, в конечном счете все сливается в едином потоке. Если задуматься, проявляются ли на поверхности потока следы наших дел, которым мы посвящаем все наше существование, то сравнить их можно лишь с мгновенно исчезающими пузырями пены… От таких размышлений сердце Кураноскэ захлестнула волна горечи и печали.

— Вот так-то! — заключил Адзумамаро, который, из присущего ученым эгоцентризма, до сей поры не интересовался ничем, кроме собственных речей, и теперь, словно впервые заметив присутствие Кураноскэ, решил поменять тему. — А кстати, знаете ли вы, что ваш Кодзукэноскэ Кира одно время был у меня в учениках?

Кураноскэ, слышавший об этом впервые, широко открыл глаза от удивления.

— Да ну?! Неужели сам изволил изучать премудрости Пути Богов?

— Именно так, — ответствовал Адзумамаро. — Да только все попусту. У него, понимаете ли, налицо черты человека периода упадка. Когда тебя просто не хотят понять, Путь Богов объяснить и постичь невозможно, так что я свои лекции прекратил и туда больше не хожу.

Кураноскэ улыбнулся — ситуация показалась ему забавной. При сравнении с этим ученым мужем, который весь пыл души отдает делу просвещения, пытаясь открыть истинный Путь, личность Кодзукэноскэ Киры представилась ему особенно жалкой и ничтожной.

— Так значит, ничего не получилось? — переспросил он с сочувствием.

Тут вмешался помалкивавший до сих пор Горосаку.

— Что касается его светлости Киры, то я его тоже хорошо знаю. Не раз к нему в усадьбу наведывался с мастером чайной церемонии, да и сейчас хожу.

Кураноскэ несколько насторожился, когда речь зашла о Кире, что представлялось ему совершенно излишним. Однако он невольно заинтересовался темой, поскольку замечание Горосаку оказалось как бы живым продолжением относящегося к прошлому рассказа Адзумамаро.

— А что за мастер чайной церемонии, о котором вы говорите?

— Наставник Сохэн из обители Сихо-ан.

— Тот самый… — задумчиво протянул Кураноскэ, пытаясь под улыбкой скрыть свой интерес к теме, поскольку разговор перешел на усадьбу Киры. — Как же! Его имя мне знакомо. Вот оно что! Так вы, стало быть, вхожи в Сихо-ан?

И Адзумамаро, и Горосаку понимали, что Кураноскэ вынашивает план мести и явно сочувствовали делу ронинов. Оба не жалея сил готовы были опосредованно помогать. По ним было видно, что они горят желанием помочь. Однако Кураноскэ не склонен был так легко вверяться доброхотам, навязывающим свою помощь, и потому в течение всего вечера, до самого ухода, вел себя весьма сдержанно.

Старый Яхэй Хорибэ частенько наведывался к Кураноскэ из Хондзё, неизменно спрашивая с плохо скрываемым нетерпением: «Не пора еще?» Прослышав от командора о встрече у Горосаку, он заметил:

— Это хорошо, командор, что вы сами никаких предложений о помощи не приняли. Мы лучше к ним отправим Ясубэя. Приемный мой сынок — малый не промах, уж он все сделает как надо.

Кураноскэ молча кивнул в ответ, и старик тотчас поспешил к Ясубэю с поручением:

— Командор наш, как всегда, ведет дело без спешки, норовит все обдумать хорошенько… Ты, слышь-ка, ступай да поговори вместо него. Командору-то положение не позволяет, да и вообще лучше нам его по мелочам не тревожить и в такие дела не впутывать. Человек он особенный, так что нам его следует поберечь!

— Будет сделано! — с довольной ухмылкой ответствовал Ясубэй.

И Горосаку, и Адзумамаро во время разговора угадывали за деланым безразличием Кураноскэ нетерпение и беспокойство. Они были весьма обрадованы знакомством с молодым, толковым и бойким Ясубэем и наперебой повторяли ему то, что перед тем говорили Кураноскэ.

— Мастер Сохэн отправляется в усадьбу Киры каждый раз, когда там проходит чайная церемония, и проводит церемонию на пару с хозяином. У него же молодой господин Сахёэ изучает Путь чая. Ежели вы пожелаете кого из своих посватать, я с ним поговорю.

Ясубэй был смущен такой благожелательностью и в то же время обрадован. Он видел, что на этих двоих можно положиться. Тем не менее он, как и Кураноскэ, лишнего не болтал и только тихонько приговаривал: «Вот как? Вот как?» Когда таким образом тема сама собой иссякла и разговор перешел на другие предметы, Ясубэй обнаружил завидное красноречие, блеснув глубиной познаний в различных науках. Когда он наконец покинул дом Горосаку, Адзумамаро с похвалой отозвался о госте:

— До чего же способный молодой человек!

Горосаку вставил, что Ясубэй известен тем, как он отомстил врагу своего дядюшки, с которым разделался в квартале Такаданобаба. Адзумамаро был еще более приятно удивлен таким известием, поскольку по учтивым манерам и сдержанным движениям трудно было предположить подобные качества в молодом человеке. Выходило, что этот способный молодой человек, пожаловавший в Эдо с тростниковых равнин дальнего края Мидзухо, издревле хранящих исконно японский дух, не разделял идею и действие — мысль у него сочеталась с поступком. Должно быть, такой молодец, как Ясубэй, унаследовал все лучшее от своих благородных предков, — размышлял вслух Адзумамаро, обращаясь к Горосаку.

Тем временем Ясубэй направился прямиком в дом, где квартировал Кураноскэ, и подробно рассказал о содержании своей беседы.

— Что, если попробовать кого-нибудь из наших послать в Сихо-ан, учеником к Сохэну? — предложил он.

Кураноскэ поинтересовался, кого же Ясубэй прочит на такую роль.

— Тут ведь нужен человек, до некоторой степени искушенный в изящных искусствах, — добавил он.

— Может быть, Гэнго Отака? Что скажете? — предложил Ясубэй.

— Пожалуй, что так. Я и сам в первую очередь о нем подумал, — согласился командор.

Срочно решено было позвать Гэнго Отаку, подвизавшегося в городе под видом торговца мануфактурой Симбэя.

Вдова покойного князя Асано с обрезанными в знак траура волосами была принята к родителям в именье князя Нагасуми Асано Тосаноками, где она и влачила безрадостные дни. Плачевный вид прелестной молодой женщины, обреченной во цвете лет обратиться к молитвам и постам, повергал всех в скорбь. «Хоть бы ребеночек у нее был!» — сочувственно думали про себя люди, созерцая изо дня в день ее безрадостные будни.

Однако вдова князя Асано, принявшая во вдовстве и постриге имя Ёсэн-ин, с самого начала, еще с того момента, когда услышала о происшествии в Сосновой галерее, проявляла недюжинную твердость духа, которой мог бы позавидовать любой мужчина. Страшную весть принес ей тогда князь Даигаку, ныне разжалованный и сосланный в дальний край Аки. Услышав о том, что сотворил его старший брат в сёгунском замке, Даигаку сразу же бросился с ужасным известием к золовке. Сам он был в ужасном волнении, но супруга князя Асано, напротив, хранила спокойствие. Некоторое время она молча смотрела Даигаку в глаза, словно допытываясь, правду ли он сказал, а затем спросила:

— Кто же был его противник? Он что, скончался на месте?

Невозмутимый тон, которым были заданы вопросы, явился неожиданностью для Даигаку, и так уже пребывавшего в замешательстве. Подробностей он и сам не знал.

— Да я от одного сановника услышал, — будто оправдывался он, — вот и прибежал сразу первым делом к вам, чтобы в усадьбе люди не слишком об этом шумели.

— Что же вы ничего не узнали, бесчувственный вы человек?! Разве это не родной ваш брат? — укорила его золовка.

Красивое лицо Ёсэн-ин раскраснелось. Он была женщина добрая и обходительная, но под обаятельной внешностью скрывалась волевая решительная натура: в случае необходимости она могла взять дело в свои руки и никогда не действовала сгоряча. С той поры она почти прекратила родственные отношения с князем Даигаку. Все от души сочувствовали несчастной Ёсэн-ин, обреченной жить в одиночестве: ведь детей у нее не было, а отношения с единственным братом покойного мужа не заладились. Извинить недостойное поведение деверя она не желала. Перебравшись из замка в дом к родителям, она сумела силой воли обуздать свои чувства и, превозмогая боль, нашла успокоение в суровой внутренней дисциплине. Замужество было для нее смыслом существования, и теперь она не могла представить себе жизни без мужа. Пусть теперь супруг ее лежал в земле, но она по-прежнему ощущала его присутствие, и жизнь ее текла по привычному руслу, в чем она находила утешение.

Однако окружавшие ее люди видели, какие переживания доставляет госпоже, влачащей тихую и печальную жизнь в своем затворничестве, молва о разгульном образе жизни Кураноскэ. Однажды она даже обмолвилась, что если на Оиси рассчитывать не приходится, то ведь есть еще Синдо, Ояма и другие верные вассалы. Кураноскэ ей почти не писал, и Ёсэн-ин, наслышанная о его похождениях, все более теряла доверие к бывшему командору. Она уже изгнала Даигаку из своего сердца и теперь готова была так же навсегда распрощаться с Кураноскэ. Знал ли о том Кураноскэ или нет, но только он, и перебравшись в Эдо, по-прежнему таился и не спешил засвидетельствовать свое почтение госпоже.

Лишь тридцатого числа одиннадцатой луны Ёдзаэмону Отиаи впервые принесли длинное послание от Кураноскэ с целой пачкой документов впридачу. Отиаи состоял доверенным лицом при госпоже, и Кураноскэ просил его вручить письмо вдове князя Асано. Письмо было датировано двадцать девятым числом.

Когда Ёдзаэмон явился к госпоже с письмом, он застал ее за чтением утренних молитв в домашней часовне. В безмолвии холодного зимнего утра по дому, еще погруженному в полумрак, разносилось только долетавшее из-за бумажной перегородки приглушенное пощелкивание четок. Ёдзаэмон, подобрав длинные шаровары-хакама, чинно уселся на татами и принялся ждать. От остывших за ночь татами по коленям полз холодок, поднимаясь все выше и выше. И без того слегка простуженному Ёдзаэмону стало зябко. Пожалев старика, старая служанка принесла плоскую подушку для сидения и бесшумно положила ее на циновку. Однако подушка только едва касалась колен Ёдзаэмона — пододвинуть ее под себя он не решался.

Прозвучал гулкий удар колокола. Служанка зашла в часовню и доложила, что явился Ёдзаэмон.

— Наш дедушка явился? — переспросила Ёсэн-ин. Фусума раздвинулись и в зыбком мерцании светильников обозначилась фигура в белом коротком кимоно.

— Что-то рановато вы сегодня, — заметила Ёсэн-ин, поднимаясь с колен.

Ёдзаэмон, простершийся в земном поклоне, приподнял голову от татами.

— Извольте взглянуть, ваша светлость — принес тут для вас одну бумагу.

Служанка внесла круглую деревянную жаровню.

— Надо было угля побольше положить, — указала ей Ёсэн-ин и сама, взяв железные палочки, поворошила в жаровне.

— Утро нынче выдалось прохладное, — заметила она, обращаясь к Ёдзаэмону.

— Ох, уж это верно. Вчера вечером вроде собирался уж пойти снег, да так и не пошел, зато вон как похолодало, — согласился Ёдзаэмон, развязывая положенный на колени сверток в шелковом платке.

— Письмо от командора и с ним всевозможные документы. Вот, прислал на мой адрес, — пояснил он, извлекая внушительную пачку исписанных листов. — Просил передать вашей светлости в собственные руки. Мне он поручил при необходимости пояснить вашей светлости некоторые особые обстоятельства…

— От Кураноскэ? — коротко обронила Ёсэн-ин. Ее отрешенное одухотворенное лицо, похожее на белый цветок, дрогнуло и омрачилось, будто тень набежала на чело. — И где же он сейчас пребывает, этот господин?

Уловив в тоне Ёсэн-ин чуть заметную презрительную нотку, Ёдзаэмон поднял на нее взор, и по глазам его было видно, что отношения госпожи к командору он не разделяет.

Ёсэн-ин тихонько рассмеялась.

Привстав на коленях, Ёдзаэмон ответил дрожащим от волнения голосом:

— Я знаю только, что он где-то в Эдо, а где именно, он не сказывал. Я готов вам все объяснить, ваша светлость, но, чем слушать мои объяснения — почитайте лучше сами письмо. Прошу вас, ваша светлость, почитайте!

С этими словами он почтительно пододвинул госпоже полученное от Кураноскэ послание.

До той поры внимательно наблюдавшая за Ёдзаэмоном, она перевела взгляд на письмо, лежащее на татами. Стало очень тихо. В это мгновение луч зари, проникнув из сада, коснулся понизу бумажных сёдзи, и комната озарилась светом.

«Осмелюсь почтительно приветствовать вас, сударь. Отрадно слышать, что вы находитесь при ее светлости, пребывая в добром здравии. Примите уверения в моем полном понимании того, сколь огорчительно явилось для ее светлости и для вас случившееся с князем Даигаку — его понижение в должности и ссылка в выделенный ему отдаленный лен, в край Гэй. Однако в наше время следовало ожидать подобных невзгод. Примите мою признательность, сударь, за то, что в столь тяжкую пору вы верой и правдой служите ее светлости».

На этом кончался первый параграф письма Кураноскэ. Ёсэн-ин стала читать дальше.

«Как известно вашей светлости, прошлой зимой в Ако мне была вверена на сохранение клановая казна. Должен сказать, что с прошлого года я понемногу тратил хранившиеся у меня деньги по различным статьям расходов. Подробный отчет о произведенных тратах составлен мною в письменном виде. Начиная с девятнадцатого марта прошлого года все расходы, будь то в золоте, серебре или рисе, регистрировал Тёсукэ Ято в особом журнале. При этом тщательно отмечались поименно все получатели с приложением расписок, векселей и т. д. Все указанные отчетные документы я собрал и привел в порядок».

Дочитав до этого места, Ёсэн-ин снова вернулась к упоминанию о «различных статьях расходов». Что-то шевельнулось у нее в груди, и сердце забилось чаще. Она заметила, что и Ёдзаэмон объят волнением.

«Четвертого июня прошлого года я перевез вверенную мне казну в Ямасину, где и хранил ее в своей усадьбе, продолжая постепенно расходовать деньги и делая притом соответствующие записи в расходном журнале. Однако ни гроша из этих денег не было мною потрачено на личные нужды. Извольте при случае взглянуть собственными глазами на записи и в оном убедиться. Все векселя и расписки прилагаются. Во избежание кривотолков я счел нужным представить подробный финансовый отчет. Будьте добры пояснить отдельные положения ее светлости в случае, если у нее возникнут вопросы. Как я и обещал прошлой зимой, все описано и перечислено по пунктам.

Вероятно, мне следовало отчитаться также перед его светлостью князем Даигаку. Не откажите в любезности: по ознакомлении с представленными документами соизвольте также поставить в известность князя, ныне пребывающего в краю Гэй.

Из указанных денег, что были мною приняты на сохранение в Ако, личная доля ее светлости составляет более пяти каммэ[177] серебра. Это обстоятельство также было мною отмечено в расходном журнале. Согласно приложенным документам, я намеревался прошлой зимой все изложить его светлости князю Даигаку, буде он станет во главе клана, и вручить ему деньги, однако в связи с убытием его светлости Даигаку в край Гэй оная статья расходов отпала. Тем не менее большие средства были отпущены на другие нужды, так что порой ощущалась и недостача. Так или иначе я прилагал все старания к тому, чтобы средства клана, вверенные мне, расходовать по возможности бережно и покорнейше прошу принять сие обстоятельство во внимание. Соблаговолите ознакомиться с записями в журнале регистрации Тёсукэ, а также с приложенными документами, дабы составить ясное представление о состоянии финансов…»

Письмо было очень длинное. Кураноскэ подробно освещал мельчайшие факты. В частности, объяснял, что, поскольку сменился владелец замка Ако, он, Кураноскэ, решил снять арест, наложенный на имущество Куробэя, тем более что последний оказался в нищете, и вернуть хранившееся в доме добро хозяину. Из послания явствовало, что общественные средства все это время находились под надежным присмотром, а каждая статья прихода и расхода была основательно подкреплена документами.

Вдобавок постскриптум к письму как бы между прочим сообщал:

«Ныне, как и было условлено заранее, верные вассалы вашей светлости числом пятьдесят человек собрались в Эдо. Надеемся, в скором времени дух его светлости Рэйко-ин, Опочившего в Обители Хладного Сияния, узрит, как мы выполним его завет».

Ёсэн-ин внезапно прикрыла письмом лицо. Ёдзаэмону видно было только, что брови ее подергиваются.

— Так вот оно что… — произнесла она наконец дрогнувшим голосом.

На белой щеке княгини блеснул след от слезы. Вновь простершийся ниц Ёдзаэмон слышал, как зашуршали шелка и княгиня направилась к себе в комнату, служившую ей часовней. Подняв глаза, он увидел госпожу, замершую на циновке в земном поклоне.

Повинуясь приказу командора, Гэнго Отака под видом торговца мануфактурой Симбэя решил срочно наведаться в обитель Сихо-ан и попроситься в ученики к мастеру чайной церемонии. Сохэн Ямада, чья школа помещалась в Сихо-ан, изучал искусство чайной церемонии у Сэн-но Сотана и, таким образом, был прямым продолжателем традиций Сэн-но Рикю.[178] Будучи человеком известным в Эдо, он пользовался расположением одного из приближенных сёгуна Нагасигэ Огасавары Садоноками. Дом Сохэна находился в квартале Такахаси, в Фукагаве. Добравшись до места, Гэнго обнаружил, что получить доступ к мастеру легче, чем можно было ожидать. Он представился как торговец мануфактурой Симбэй из Киото, который частенько наведывается в Эдо по своим коммерческим делам, и попросил разрешения время от времени брать у мастера уроки. Сохэн, поговорив с посетителем, нашел его человеком вполне достойным и не усмотрел никакого повода для отказа. В конце концов ведь в изящных искусствах и развлечениях не существует различий между четырьмя сословиями.[179]

— Что ж, беру я недорого. Пожалуй, что я готов вам давать уроки, — промолвил он в ответ.

Обрадованный Гэнго вручил наставнику приготовленное заранее первичное подношение[180] и с тем удалился. Учитывая, что Сохэн состоял в той же школе, что и Кира, а также то, что для Гэнго дело было совершенно новое и ему было необходимо в кратчайшее время оказаться допущенным к урокам, подношение было очень внушительное, но Сохэн, как заметил Гэнго, был человеком вполне бескорыстным и ничто, кроме Пути чая, его не увлекало. Принимать учеников для него тоже было скорее в удовольствие, так что Гэнго в глубине души даже стало стыдно.

И Сохэн, и Гэнго в своем первом впечатлении о собеседнике не обманулись. Сохэна действительно в этом мире ничего не интересовало, кроме его профессионального мастерства, которому он отдавался ревностно и самозабвенно. Что касается Гэнго, назвавшегося торговцем мануфактурой Симбэем, то он тоже имел определенное влечение к искусствам — будучи весьма искушен в тонкостях сложения хайку, он был способен постигнуть сокрытый за ними огромный мир, что существенно отличало его от заурядного лавочника. За какие-нибудь несколько дней занятий учитель и ученик так духовно сблизились, что буквально не могли обойтись друг без друга. Незаметно для себя Гэнго стал воспринимать ежедневные посещения дома в Такахаси не столько как задание, сколько как отрадное времяпрепровождение, хотя при этом, разумеется, не забывал и о поручении, ради которого ему доверили эту миссию.

Впервые ему довелось услышать имя Киры из уст мастера Сохэна спустя неполные две недели после того как он был принят в ученики, в начале декабря. Когда урок был окончен и Гэнго уже собирался было уходить, мастер спросил:

— Вы когда в следующий раз придете?

— Собираюсь послезавтра, — отвечал Гэнго.

— Послезавтра у нас пятое. Ну, в таком случае я вас попрошу прийти немного пораньше. Вечером я отправляюсь в усадьбу одного вельможи в Мацудзаку. Мы с ним занимались в одной школе, так что я стараюсь бывать у него на чаепитиях, — пояснил мастер.

«Итак, пятого числа в квартале Мацудзака намечается чайная церемония», — молнией сверкнула мысль в голове у Гэнго. Раз там состоится чаепитие, сам Кира наверняка будет ночевать в усадьбе. Гэнго с трудом сдерживал сердце, которое так и рвалось из груди.

— Что ж, хорошо, я приду пораньше, — сказал он как ни в чем не бывало, что стоило ему немалых усилий, и тихо встал, собираясь откланяться. Между тем ему ужасно хотелось пуститься в пляс, как простому мужику, с воплем «Попался!»

Отослав письмо Ёдзаэмону, неотлучно находившемуся при вдове князя, и отчитавшись таким образом о состоянии казенных денег, Кураноскэ теперь намеревался любой ценой нанести решительный удар до конца года, что, по его расчетам, было вполне реально. Накануне того дня, когда Гэнго Отака доставил полученные им сведения из обители Сихо-ан, Кураноскэ собрал всех соратников в чайной подле храма Хатимана в Фукагаве — он хотел укрепить дух единения в сердцах друзей и поддержать в них решимость, которая потребуется в ночь штурма.

В тот вечер холодный зимний ветер, проносившийся по улицам Эдо, взметал в закатное небо бурую пыль. Простиравшийся в вышине холодный свод небес был словно окрашен в цвет индиго. Пока Кураноскэ с Тикарой, Дзюнаем и еще несколькими самураями переправлялся в лодке на другой берег Сумидагавы, по реке гуляли волны и пассажиров осыпало брызгами. Когда они выбрались на сушу и пошли к условленному месту узкими переулочками Фукагавы, ночь уже вступила в свои права. Чайная, куда все должны были явиться, располагалась у самого моря, над темной пучиной, напротив главных ворот храма. Когда Кураноскэ и его спутники зашли в комнату, большинство соратников уже были на месте. Их было много. Некоторые ждали сгрудившись у жаровни. Там были и самураи, и кто-то, похожий на врача, из мещан, и просто переодетые в мещанское платье. Зрелище напоминало какое-то диковинное собрание, на которое собрались во множестве под одной кровлей представители различных сословий и всевозможных профессий.

Дзюнай Онодэра сказал владельцу чайной, что у них тут проходит сбор только что учрежденного общества взаимопомощи. Такого рода заседания обществ взаимопомощи в ту эпоху были весьма модны, так что никаких подозрений они не должны были вызывать.

Студеный ветер проносился над городом в черном небе. Каждый раз от его порывов дрожали сёдзи и под просочившимися сквозь щели сквозняками трепетало пламя светильников. Однако атмосфера в зале была радостная. Сбросив на время гнет социальных условностей, старые знакомые тихонько переговаривались друг с другом, отчего в зале царила атмосфера радостного оживления.

Старый Дзюнай Онодэра, назначенный ответственным за регистрацию, поглядывая на присутствующих, проверял список, обводя имена явившихся кружком. Приходили группами по два-три человека. Престарелый Яхэй Хорибэ задержался и пришел в последний момент, как раз к условленному времени.

Ожидавший в прихожей Дзюнай с беспокойством посматривал на имена в списке, еще не отмеченные кружком. Недоставало лишь пятерых. Однако, если смотреть на дело непредвзято, то, видимо, можно было домыслить уважительные причины для их задержки: кто-то плохо знал дорогу и заблудился, с кем-то по пути что-нибудь случилось…

Кохэйта Мори поднял вопрос о том, как лучше наладить охрану на время их тайного совещания. Конечно, надо было раздвинуть сёдзи, чтобы поглядывать на улицу, и кроме того, снаружи надо было выставить часовых. Стали решать, кто пойдет на дежурство. Кохэйта предложил Кураноскэ, чтобы с ним вместе отправились Тадасити Такэбаяси и Сукээмон Томиномори.

— Нет, это дело уже поручено другим, не из нашего отряда, — возразил командор.

— Сегодня все соратники должны быть здесь, на своих местах, уходить никому нельзя. Надо бы взглянуть, заступили уже эти молодцы на охрану или нет, — крикнул сидевший в зале Китиэмон Тэрасака и подмигнул.

— Людей для охраны нам обещал прислать мой родич, господин Отставник из клана Цугару, — сказал Кураноскэ. — Что ж, пойди, посмотри.

Китиэмон проворно вышел из дому и скрылся во мраке под завывание холодного вихря.

Снаружи тянулась сосновая роща, а сразу за ней начиналось море — из-за дюн доносился глухой гул прибоя. Китиэмон, ступая по песку, обошел снаружи ограду чайной, вглядываясь в ночную мглу.

Заприметив его, из темноты, словно морское чудище, грозно и тяжко шагнул навстречу Мунин Оиси:

— Ты, что ли, Тэрасака?

— Так точно! — выдохнул Китиэмон, весьма впечатлившись тем, что сам Мунин вот так запросто явился стоять в карауле. Ведь он обещал только прислать кого-нибудь из молодых парней поздоровее.

Китиэмон почтительно высказал благодарность его преподобию за то, что тот самолично изволил прибыть им на помощь в столь холодный и ветреный вечер.

— Да что уж, разве можно такое дело поручать молодежи?! У меня все равно сердце было бы не на месте, — усмехнулся Мунин. — Ну, как там? Все собрались? Поклон от меня командору. Я уж тут позабочусь, если кто вдруг появится — надо же помочь родственнику. Пусть он знает, что мы в одной лодке! К вам я туда заходить не буду — похожу тут, погляжу, а потом вернусь восвояси.

С этими словами Мунин грузно удалился в небольшой чайный павильон, который с середины осени пустовал. Оттуда пахло жареным кальмаром. Слуга с бородой веером, которого Мунин прихватил на дежурство, поджидал хозяина, разогревая на огне сакэ.

Неугомонный Отставник был, как всегда, бодр и весел. Усмехнувшись про себя, Китиэмон зашагал обратно. По пути он наткнулся на Тораноскэ Сисидо в низко надвинутом на лоб клобуке, обходившего окрестности в сопровождении еще троих самураев.

— Ты, Китиэмон? Передавай привет Хорибэ. Будьте покойны — тут мимо нас ни одна букашка не проскользнет! — уверенно приветствовал его Тораноскэ.

— Благодарствуем! — поклонился Китиэмон и поспешил назад, в чайную, размышляя о том, каких замечательных людей ему довелось повстречать.

Дело было не только в том, что Китиэмон, происходивший из незнатного рода, не мог не почувствовать бесхитростной душой воодушевления от такого примера. Ведь для ронинов, презревших установленный порядок и готовящихся в своих деяниях преступить закон, безусловно, было важно понять и почувствовать, что не только их товарищи, но и многие другие люди, к делу вовсе не причастные, безоговорочно их поддерживают и стараются помочь.

Китиэмон сообщил дежурившему в прихожей Дзюнаю о своей встрече с Мунином и его командой. Дзюнай в это время с озабоченным выражением лица о чем-то беседовал с Гэнгоэмоном Катаокой. На слова Китиэмона он только кивнул: «Доложи самому командору». Гэнгоэмон, заглянув в список, обратился к Соэмону Харе:

— Значит, пятьдесят… Эх, и зол же я! Думал ведь, будет ровно пятьдесят пять… — услышал краем уха Китиэмон, проходя в комнату.

Тем временем Гэнгоэмон, подождав, пока Китиэмон пройдет в дом, тихо сказал:

— Я так полагаю, что с Оямадой дело плохо. Не хотел никому говорить, но только он ко мне зашел, когда меня дома не было, и без спросу взял деньги из ларца.

— Да это ж разбой среди бела дня!

— Не хочу даже определять, разбой или что… Может, и случайно бес попутал, но только не пристало такое истинному самураю. Но об этом молчок! Больше никому! Мне его не исправить. Ладно уж, что бы он ни натворил, и на том спасибо, что нынче, в решительный час, все же явился.

— Нет, тут ты неправ. Нечистоплотный соратник — для всех нас позор. Ну, пойдем, что ли? Нас все ждут, наверное.

Дзюнай мрачно покачал головой и резко захлопнул список. Оба вернулись в гостиную. Кураноскэ даже бровью не повел, ознакомившись с поданным ему списком неявившихся. Только просмотрел и, не добавив ни слова, предложил, с улыбкой обведя зал ясным взором:

— Начнем, пожалуй.

Куда ни глянь, повсюду в зале виднелись напряженные, сосредоточенные лица и горящие воодушевлением глаза друзей по оружию. И старики, как Яхэй Хорибэ, и молодежь, как Эмосити Ято или Тикара, ощущали значительность и величие момента, непроизвольно захваченные всеобщим воодушевлением.

— Ну, вот уж и год на исходе, — как всегда, негромким голосом начал свою речь Кураноскэ.

Слова, которые он произносил с расстановкой, будто бы слегка запинаясь, тем не менее обладали свойством проникать прямиком в сердца людей.

— Дело наше тоже помаленьку, похоже, приняло реальные очертания — так что, можно сказать, уж и глаза, и нос видны на портрете. Самое позднее — свершится все к самому концу года, а то, может, и завтра, кто знает. Потому прошу вас всех, господа, следовать полученным от меня указаниям и быть готовыми выступить в любую минуту. С сегодняшнего дня запрещаю всем свободно передвигаться без уведомления. Куда бы вы ни направлялись, извольте сообщить товарищам — чтобы никаких сбоев! Поскольку мы, так сказать, посвятили свои жизни нашему господину, будем считать, что есть только его жизнь, а наших жизней не существует. С нынешнего дня приказы вам буду отдавать только я, Кураноскэ Оиси. Даже малейшее возражение, отклонение от приказа недопустимо. Сумеем мы довести дело до конца или не сумеем, но действовать мы должны как единое целое — успех будет зависеть только от общей нашей силы или слабости.

Замерев в безмолвии, все неотрывно смотрели на внушительную дородную фигуру Кураноскэ, внимая своему предводителю, который говорил решительно и твердо, будто припечатывая слова. Что в Ако, что в Ямасине этот человек всегда умел вести разговор спокойно и неспешно, донося до собеседника самую суть того, что хотел сказать. Порой чересчур замедленная и размеренная манера речи могла, казалось, вывести из терпения. Впервые Кураноскэ говорил столь убежденно, твердо и уверенно. Он был похож на тронувшийся с места бронепоезд. Скорость еще невелика, но путь уже четко обозначен — и теперь уже никто и ничто не в силах остановить эту грозную силу. Людям остается только довериться машине и отдаться движению. Такое спокойствие и уверенность внушали его слова.

— Установки наши обозначены в первом параграфе давешнего моего наставления. Ныне я хочу, чтобы вы запомнили все предписания относительно поведения в ночь штурма, перечисленные в новой памятке, прониклись ими и неукоснительно им следовали. Суть этих предписаний и первый параграф тех наставлений будут определять все наши действия. Кто от них отступит, тот будет считаться презренным трусом, — категорически заявил Кураноскэ и оглянулся на Дзюная.

Дзюнай, заранее переписавший в нескольких экземплярах инструкцию относительно поведения в ночь штурма, раздал присутствующим листы с памяткой из расчета один на пятерых. Пока ронины молча читали памятку в неверном свете фонарей, на улице свистел и завывал ветер, то и дело сотрясая хрупкие сёдзи. Кого мог оставить равнодушным этот вой студеного вихря? Разве что тех, кто еще до конца истекающего года готовился расстаться с жизнью. Ронины молча читали документ из тринадцати пунктов, озаглавленный «Памятка для наших людей»:

«1. Когда день будет определен, всем надлежит, как было договорено, незаметно собраться накануне вечером в трех условленных местах.

2. В назначенный день всем надлежит вовремя явиться на место сбора согласно заранее имеющейся договоренности по оповещению.

3. Если удастся добыть голову нашего врага, поскольку ее следует доставить туда, куда мы намерены отойти после вылазки, надлежит снять с трупа верхнюю одежду и в нее завернуть голову. В случае встречи со стражниками на улице надлежит их вежливо приветствовать и объяснить таким образом: “Мы хотим отнести голову на могилу нашего покойного господина. Если вы нам этого не позволяете, то ничего не поделаешь. Однако, поскольку это голова знатного сановника, бросать ее негоже. В дальнейшем, можно и отдать ее противной стороне, родичам Киры. Мы готовы принять любое решение властей, но, с вашего позволения, хотели бы отнести голову в храм Сэнгаку-дзи и возложить на могилу”.

4. Если отрубите голову его приемному сыну Сахёэ, ее наружу из усадьбы выносить не следует.

5. Если среди наших будут раненые, им надлежит помочь выбраться из усадьбы. Тем, кто будет ранен слишком тяжело и кого вынести будет невозможно, оказать содействие в качестве кайсяку — помочь покончить с собой.

6. Когда с кем-либо из двоих, с отцом или сыном, будет покончено, свистеть в свисток — это будет считаться сигналом общего сбора.

7. Сигналом к отходу будет считаться удар гонга.

8. Перед общим отходом всем собраться у храма Муэн-дзи. На территорию храма не заходить и ожидать, пока все соберутся, у восточного основания моста Рёгоку.

9. При отходе в случае, если из соседних усадеб будут собираться люди, прежде всего постараться им объяснить суть дела и дать понять, что мы не собираемся бежать и скрываться, а намерены лишь на время отступить к храму Муэн-дзи и там дожидаться посланца от его высочества сёгуна, которому и доложим все в подробностях. Если у кого есть сомнения на сей счет, просим проследовать с нами к храму. Приветствовать всех почтительно и дать понять, что мы вовсе не собираемся разбежаться по одному.

10. Если со стороны противника будет погоня, остановиться и сражаться, чтобы победить или погибнуть.

11. Перед тем как осуществить наше заветное желание, возложить голову врага на могилу господина, дождаться прихода ответственного чина при закрытых воротах — так чтобы только один вышел через калитку с приветствием. Сказать ему при этом, что мы свершили месть и теперь те, кто остался в живых, готовы поступить согласно воле властей. Если, паче чаяния, тот прикажет открыть ворота, тем не менее ворота не открывать. Вежливо отказать, сказав, что наши люди сейчас разбрелись по павильонам храма и, ежели вдруг возникнет замешательство, дело может дойти до бесчинств. Так что, мол, позвольте, сначала сейчас же всех соберем. С тем удалиться, но ворот не открывать.

12. При отходе использовать задние ворота усадьбы.

13. Все вышеперечисленное представляет собой в основном указания, как вести себя при отходе. Что делать при штурме, дело решенное и в особых пояснениях не нуждается. Все, что касается тонкостей поведения при отходе, надлежит помнить, но при штурме обременять себя всем этим не следует. Все равно и после отхода наши жизни отнюдь не будут в безопасности. При штурме следует считать, что смерть в любом случае неизбежна, и делать свое дело на совесть».

Отдельно в постскриптуме был добавлен еще один пункт:

При штурме заранее подготовленные записки, объясняющие причины и цель наших действий, вложить в коробочки для письма и вставить затем их в расщепленные бамбуковые палки, чтобы оставить там, на месте, причем следует отобрать ведущих шестерых или семерых лучших бойцов, которые и понесут сии послания с собой за пазухой.

Тут речь шла о пояснении мотивов мести ронинов.

Могло показаться несколько странным то, сколь много внимания уделил Кураноскэ отступлению в своей памятке. Ведь еще раньше в тексте инструкции он указывал в параграфе четвертом:

«Буде кто и свершит месть над Кодзукэноскэ Кирой, не должно помышлять о том, чтобы бежать поодиночке, но следует всем собраться вместе — рассеиваться же недопустимо. Коли случатся раненые, надлежит, помогая друг другу, все же там собраться».

Из этого параграфа следовало, что при штурме все участники будут считаться равными в доблести, без различия долей их усердия и отваги: и того, кому доведется добыть голову Киры, и тех, кому будет поручено нести стражу, следует рассматривать одинаково, и, хотя такое установление может у некоторых соратников вызвать недовольство, об этом следует забыть во имя общих интересов.

«Буде в глубине души кому-то придется оно и не по нраву, во имя человеколюбия, следует радеть об общем деле, помогая друг другу, не упускать друг друга из виду и всем вместе дружно биться до полной победы…»

Как важнейшее условие Кураноскэ добавил в свое напутствие упоминание о необходимости сражаться плечом к плечу. В сущности ведь речь шла о том, удастся ли добыть голову заклятого врага. Почему же в своей памятке командор счел нужным столь строго регламентировать все действия? Среди множества участников совещания, должно быть, не меньше половины сочли эти требования довольно странными.

— Надеюсь, всем всё ясно, — заключил Кураноскэ, и все взоры снова обратились к нему. — Однако остаются две важные проблемы. Я сам пока не уверен, как мы порешим, потому и не упомянул об этом в памятке. Хочу напомнить, что мое мнение следует считать приказом. И ни при каких обстоятельствах никаких возражений я не потерплю. Вопрос стоит так: или все целиком и полностью принимают мое мнение и следуют моим указаниям, или пусть недовольные устраняются сейчас, — решительно и весомо заявил он. — Итак, первое: предположим, что при штурме нас постигнет неудача и мы не сможем добраться до Киры. В этом случае мы все как один, не покидая усадьбы, там же совершаем сэппуку. Вот так.

В зале царила мертвая тишина. Поскольку командор в своем грозном предупреждении и заметил, что не потерпит ни малейших возражений, наиболее естественным было просто кивнуть в знак одобрения.

Между тем Кураноскэ продолжал.

— Вопрос номер два. Предположим, что кто-то из наших, один или несколько, будут арестованы раньше, чем мы выступим. Коль скоро, хоть мы и стараемся соблюдать конспирацию, наши планы уже довольно широко известны, такого поворота событий исключать не следует. Тем более, что верховные власти нашу позицию не разделяют. Что, вы полагаете, следует делать в подобном случае?

Кураноскэ обвел взором собравшихся и заключил:

— Назвать все имена, рассказать в подробностях, чем и как мы занимались после того, как покинули Ако, открыть все наши сокровенные помыслы и ввериться на милость властей, ожидая кары.

Что?! Все встрепенулись, будто пораженные громом. Что сказал командор?! Неужели все их страдания, все лишения и муки были напрасны? Все пойдет насмарку только потому, что одного или двоих арестуют и подвергнут пыткам? И из-за этого отменять штурм?! Какая чушь!

Поскольку Кураноскэ предупредил, что не потерпит никаких возражений, все подавленно молчали, но недовольство явно назревало в зале, который вот-вот мог взорваться от малейшей искры.

— Это приказ! — негромко напомнил Кураноскэ, акцентируя особый смысл своих слов интонацией и выражением лица. — Вы, наверное, удивлены. Я тоже по этому поводу долго ломал голову, но так оно будет вернее всего.

Изменив тон, Кураноскэ так же тихо продолжал:

— Ведь в наши намерения входит не только добыть голову одного седовласого старца. Противостоящий нам Кодзукэноскэ Кира — всего лишь нечто лежащее на поверхности, посредством которого мы хотим заявить о себе. Мы будем следовать последней воле покойного господина. Едва ли все вы считаете инцидент, случившийся в Сосновой галерее сёгунского замка пятнадцатого марта минувшего года всего лишь результатом вспыльчивости нашего сюзерена. Разве господин наш хотел сказать, что довольно будет просто прикончить Киру? Нет, он имел в виду не это. То, что господин в покоях замка ринулся с мечом на Киру, свидетельствует о его безысходной скорби и отчаянной неудовлетворенности, направленных против существующего порядка в нашей державе.

От Катаоки, Такэбаяси и других, кто был тогда рядом с господином, я достаточно наслышан о его последних предсмертных минутах. Да, дело не в том, чтобы добыть седовласую голову Кодзукэноскэ Киры. Не приходится сомневаться в том, что покойный господин отчетливо это сознавал. Ему мы и обязаны тем, что родилось такое понимание вещей. И мы сегодня становимся преемниками его заветов — всего, что было ему дорого. Мы избрали целью Кодзукэноскэ Киру потому, что того требуют справедливость и порядок — это не простая месть ради мести. Наш главный враг — то, что стоит за Кирой.

Духовными преемниками нашего господина мы можем стать, только если нанесем удар сплоченным отрядом, собрав силы и волю воедино, и тем самым донесем до всей страны тот дух протеста, что покойный господин хотел донести в одиночку. Вот почему я уделяю такое внимание нашему отходу. Если, уже разделавшись с Кирой, мы сумеем во всех наших действиях сохранить дисциплину и порядок, как пристало, на наш взгляд, истинным самураям, то можно будет смело утверждать, что наша цель большей частью достигнута. То же самое я имею в виду, когда отдаю приказ, как должно себя вести, если вдруг один или двое из наших товарищей будут арестованы. Жертвуя собой, мы сможем явить Поднебесной заветную волю нашего господина. Что именно послужит для того средством, будут ли обстоятельства складываться для нас благоприятно или неблагоприятно, — не столь существенно для дела. Уже то, что мы есть и действуем, само по себе служит протестом, великим несогласием с нынешним порядком в стране и верховной властью. Это и есть завещанная нам воля господина.

Все, что было на сердце у Кураноскэ, он вложил в эти слова.

— Вот почему я и отдаю такой приказ, — продолжал он. — По той же причине призываю уйти тех, кто не хочет подчиняться этим условиям и готов довольствоваться обычной местью. И настаивать на том буду до конца: пусть даже от пятидесяти человек нас останется двадцать или тридцать, но так надо, чтобы мы остались сплоченным отрядом, которым можно с толком руководить, сохраняя при штурме высокую четкость действий.

— Кто не согласен, прошу покинуть помещение, — заключил он.

Но разве мог кто-нибудь встать и уйти? Все остались сидеть, будто придавленные к своим местам невидимой силой.

— Да, такой человек нам и нужен! — повторяли они про себя, глядя на избранного ими предводителя, который, словно могучая гора, являл своим видом непоколебимую уверенность. Студеный вихрь завывал над чайной, погрузившейся в безмолвие, и чувствовалось, как с темного небосвода струят хладное сияние зимние звезды.

Кураноскэ встретился взглядом с Тюдзаэмоном Ёсидой и прочел в его глазах: «Мы согласны!» Он и сам почувствовал облегчение от того, что все наконец было сказано, и можно было приступать к делу.

Никто из собравшихся не возражал против того, чтобы идти в бой под командованием этого человека: каждый из них всем сердцем доверял своему командору. Он был их оком. Это око смотрело далеко вперед и видело куда больше их всех. Даже те, кто еще немного сомневался в Кураноскэ, почувствовали, что им приоткрылись новые горизонты. Цель их отчаянного предприятия была четко обозначена. Теперь все соратники могли действовать единым сплоченным отрядом.

Ночной сбор закончился, озарив всех светом надежды. Итак, Кураноскэ принял решение выступить не позднее конца года. Как бы Кира ни старался запутать следы и закамуфлировать свое местопребывание, пятнадцатого числа двенадцатой луны и в новогоднюю ночь он должен быть у себя, в своей усадьбе в Хондзё. Коли так, — дал всем понять Кураноскэ, — придется выбрать для штурма один из этих дней. Уже на следующий день после сбора Гэнго Отака, он же торговец мануфактурой Гохэй, явился с вестями, которые выведал у мастера Сохэна: Кира будет у себя в ночь с пятого на шестое.

Штаб-квартира Кураноскэ в квартале Хонгоку окрасилась отблеском вечерней зари. Итак, пятое число — послезавтра. Значит, остался всего один день. Хотя к этому давно и тщательно готовились, известие пришло неожиданно — будто птица выпорхнула из-под ног. Всегда спокойные и молчаливые, престарелый Дзюнай Онодэра и Тюдзаэмон Ёсида с волнением ожидали распоряжений Кураноскэ. Если сейчас последует приказ, они немедленно должны будут отправить людей созывать разбредшихся по городу ронинов.

Кураноскэ сидел у себя в комнате, погрузившись в раздумья и сдерживая нетерпение, клокотавшее в груди. Ему хотелось вскочить и крикнуть во весь голос: «Давайте! Пора!» Однако он понимал, что обратного хода не будет. Стоит ему только отдать приказ, и их отчаянное предприятие — приведет ли оно к успеху или к провалу — будет уже не остановить, все покатится с неудержимой силой, словно валун с обрыва. Кураноскэ размышлял о том, что уже в тот миг, когда он услышал сообщение Гэнго, в душе шевельнулось внезапное подозрение. Да можно ли этому известию верить? А нет ли здесь подвоха? Не задумал ли кто помешать успеху их дела? Выступать ведь надо уже послезавтра. Будто черная туча застила взор.

Тут нечего долго думать, надо действовать. Но ставка велика — вступать ли в игру? И это подозрение… Так что же, была не была?! Нет, не хватает храбрости принять решение сегодня…

Дзюнай, Тюдзаэмон и Гэнго ждали в соседней комнате. Наконец, тяжело ступая, к ним вышел Кураноскэ и объявил:

— Погодите до завтрашнего вечера. Надо будет — мы и так успеем.

Все трое неотрывно смотрели на командора. Кураноскэ набил трубку табаком, одолженным у Дзюная и, закурив, спросил:

— От наших из Хондзё ничего не слышно?

— Не слышно, — сказал Дзюнай.

— Сейчас самый ответственный момент. Передайте им приказ смотреть в оба, чтобы не пропустили никого, кто входит в усадьбу или выходит оттуда. Еще передайте Хорибэ, чтобы он отправился в Сандзиккэнбори, разведал там обстановку и пришел ко мне доложить.

— Слушаюсь! — ответил Дзюнай и, как всегда, легко вскочив на ноги, приготовился идти выполнять поручение. Вместе с Гэнго они тотчас отправились к Ясубэю Хорибэ.

Оставшись вдвоем, Кураноскэ и Тюдзаэмон молча сидели у жаровни, прислушиваясь к тому, что вещало каждому собственное сердце. Кураноскэ без какой-либо очевидной причины стал склоняться к тому, что выступать пятого вечером не следует.

Получив от явившегося поздно вечером Дзюная приказ, Исукэ Маэбара и Ёгоро Кандзаки немедленно отправились на вахту. На них было возложено важное поручение: проследить за ситуацией нынешней ночью и решить, можно ли выступать в следующую ночь. Исукэ отправился к главным воротам, а Ёгоро — к задним. Там, неусыпно следя за усадьбой, они и остались на морозе, который пробирал до самых костей.

Пообещав, что вскоре обязательно пришлет кого-нибудь им на смену, старый Дзюнай растворился во мраке безветренной ночи. Только иногда доносился издалека отзвук шагов — то случайный прохожий брел под звездным небосводом по зимней, покрытой ледком улице.

Исукэ и Ёгоро — обоим очень хотелось, чтобы рассвет наступил вдруг прямо сейчас. А уже завтра вечером в бой… Но сама мысль о том, что так будет, все еще представлялась каким-то сном, наваждением. Завтра… После этих нескончаемых полутора лет ожидания. Если сравнивать с тем спокойным времечком, когда они безмятежно жили, получая свое законное жалованье, последние полтора года стоят добрых десяти, а то и всех двадцати лет службы. Но они, сжав зубы, упорно ждали и ждали. От радостного волнения у Ёгоро перехватывало дыхание в груди. Укрывшись за бочкой для дождевой воды, он поглаживал пристроившуюся рядом приблудную собаку, а перед мысленным взором его меж тем проносились всевозможные видения из недавнего прошлого.

И тут в ночной тишине послышались шаги. Он и не глядя мог сказать, что шаги доносятся со стороны задних ворот усадьбы, за которыми он неусыпно наблюдал. Ёгоро выбрался из своего укрытия и нарочно открыто протопал мимо ворот.

Кто-то приоткрыл калитку, выглянул наружу и подозрительно уставился на ночного прохожего.

Ёгоро как ни в чем не бывало прошествовал дальше. Стражник, вероятно, раздумывал, не выйти ли ему на улицу и не окликнуть ли незнакомца, но, поскольку тот шел спокойно и уверенно, а опознать его в темноте не было никакой возможности, все закончилось без осложнений. Однако то, что стражник так и не вышел на улицу, а лишь взглянул, высунув голову из калитки, и снова спрятался, навело Ёгоро на подозрения. И действительно, стоило ему пройти еще немного, как сзади послышался скрип — ворота усадьбы отворились.

Паланкин!

Сообразив, что происходит, Ёгоро постарался вжаться в черную дощатую ограду. На улице перед усадьбой сначала заиграли отблески огней, затем появились люди с фонарями и наконец из ворот вынесли черный паланкин.

У Ёгоро екнуло сердце: «Удирает!»

Однако, если предположить, что в паланкине находился сам Кира, конвой был для такого случая явно маловат. Может быть, не он? Кира ведь известный трус — непохоже, чтобы он решился куда-то отправиться с такой слабой охраной.

Хотя Ёгоро и был полон сомнений, расстаться со своей первой догадкой он не торопился. Он стремглав бросился на другую сторону усадьбы, к главным воротам. Укрывшийся в проулке Исукэ окликнул приятеля из темноты:

— Эй! Ты что?

— Паланкин только что пронесли. Похоже, что сам Кира.

— Ага! — в глазах у Исукэ загорелся огонек.

Подоткнув полы кимоно, оба припустились окольными путями следом за конвоем. К счастью, в квартале Хондзё, отделяющем центр города от реки, сделать это было несложно. Выбравшись к реке, они перевели дух. Здесь обзорность была такая, что вряд ли они могли проглядеть паланкин.

Друзья решили разделиться: один пошел вверх по течению реки, другой вниз. Рисоторговец Исукэ отправился вверх по реке, дошел до самого моста Рёгоку, спрыгнул с крутого уступа на отмель под опорой моста и принялся ждать.

Действительно, паланкин вскоре появился. Надо же! Эскорт при нем был всего из двух человек.

Однако, когда процессия добралась до середины моста, Исукэ заметил еще двоих, поспешавших вдогонку. И те, и другие с виду были похожи на рядовых служилых самураев. Хотя вторая пара отстала на полквартала, было ясно, что все четверо из одной команды. Подбежавший вскоре Ёгоро тоже спрыгнул на отмель.

— Ну, как тут у тебя?

— Думаю, все-таки это он, Кира. Но лучше для верности еще понаблюдать.

Оба приятеля, соблюдая предосторожность и поглядывая по сторонам, вскарабкались по камням на берег. Перейдя через мост, они вскоре нагнали процессию и с удивлением узрели, что конвой неожиданно разросся — теперь в нем было уже не трое-четверо, а больше десятка самураев, которые плотно окружили паланкин, прикрывая его со всех сторон. Откуда явилось пополнение, было непонятно. Теперь уже не приходилось сомневаться, что в паланкине находится либо сам Кира, либо его приемный сын Сахёэ. Посовещавшись, они решили, что Ёгоро отправится сообщить новости Кураноскэ, а Исукэ тем временем постарается проследить, куда несут паланкин.

Когда Ёгоро, добравшись до Хонгоку, рассказывал обо всем Дзюнаю, Кураноскэ тоже вышел послушать.

— Может быть, он проведал о нашем плане и сбежал? — взглянув на Кураноскэ, спросил Ёгоро, высказывая давно уже томившее его тревожное предположение.

— Н-да-а! — поджав губы, протянул задумчиво Кураноскэ. — Ну, во всяком случае, на завтра штурм отменяется.

Дзюнай и Ёгоро промолчали.

Может быть, и в самом деле Кира решил искать убежища на подворье Уэсуги?

У всех троих легла на сердце тяжесть от того, что их давние опасения могут оказаться правдой. Однако же едва ли такое могло случиться столь внезапно, если только Кира не пронюхал, что они собираются нанести удар еще до конца года… Всем троим трудно было представить, чтобы принятое позапрошлой ночью в глубокой тайне решение каким-то образом стало известно посторонним. Ведь не зря же выжидали, пока число верных соратников сократится с трехсот человек до пятидесяти, отбирали самых надежных и преданных. Но в таком случае по всему выходило, что в их ряды затесался предатель.

Придя в уныние от такой мысли, Кураноскэ решил переключиться на другие проблемы и вскоре обрел свою обычную рассудительность, будто говоря всем своим видом: «Погодите, не горячитесь!» Ёгоро и Дзюнай с тревогой ожидали появления Исукэ, обмениваясь кое-какими слухами, ходившими в городе.

Послышался шум в прихожей — кто-то зашел с улицы. Ожидая, что наконец явился Исукэ, Дзюнай вышел ему навстречу, но столкнулся с Ясубэем Хорибэ.

— Что командор, спит? — спросил он.

Ясубэю было поручено наведаться к Горосаку Накадзиме в квартал Сандзиккэнбори и выяснить готовность к завтрашнему штурму. Вестей от него все ждали с нетерпением.

— Завтра ночью ничего не выйдет, — изрек Ясубэй. — Во-первых, сёгун отправляется на подворье Янагисавы, во-вторых тяжело заболел сын мастера Сохэна, так что сам мастер все мероприятия отменил. Ну, и чайную церемонию у Киры в усадьбе тоже, само собой, отложили.

— Вот оно что? — будто бы с облегчением выдохнул Кураноскэ. — Ну, теперь все ясно. Молодец, толково все разузнал.

С этими словами Кураноскэ поведал Ясубэю вести, принесенные Ёгоро Кандзаки.

— Значит, и нам придется все отложить, — подытожил Дзюнай.

Он приподнялся на циновке не разводя колен и принялся разливать чай.

— Да, опасный был момент. Большие могли быть затруднения, — слегка обескураженно проронил Кураноскэ и удалился в свою комнату, велев позвать к нему Исукэ, как только тот объявится.

Исукэ пришел только к рассвету. Из его слов явствовало, что Кира все же отправился на подворье Уэсуги. Он, Исукэ, видел, как из ворот подворья выходил человек, похожий на врача. Вероятно, болезнь Цунанори и послужила причиной того, что Кира неожиданно отправился навестить сына. Услышав такое объяснение, все более или менее успокоились. К этому времени позднее зимнее утро вступило в свои права, и на крыше зачирикали воробьи.

— Совсем уж рассвело, — сказал Дзюнай и, задув фонарь, отправился отодвигать створки щитов-амадо.

На улице было морозно. Крыша дома и камни в саду были белы от инея. Из квартала Уогаси, расположенного поблизости, доносился разноголосый шум — город понемногу пробуждался ото сна. Из-за ограды слышалось потрескивание дров, долетала оживленная болтовня. Там строили жилой дом. Должно быть, плотники на морозе перед началом работы жгли костер из щепок, чтобы немного согреться.

Между тем собравшиеся в доме ронины, намереваясь поспать, стали прощаться.

— Ну, до скорого! — одновременно сказали они друг другу, переглянувшись и обменявшись улыбками.

Ясубэй, Исукэ и Ёгоро вышли вместе.

— Больше всего, наверное, разочарован и огорчен Отака, — сказал Ясубэй.

Исукэ и Ёгоро только с усмешкой переглянулись и ничего не сказали в ответ. Было так холодно, что и рот открывать не хотелось. К тому же оба они были так расстроены, что и сказать тут было нечего.

Наступило пятое число двенадцатой луны. До конца года оставалось всего двадцать пять дней.

Гэнго Отака, он же торговец мануфактурой Симбэй, повстречался с мастером хайку Кикаку спустя дней пять после описанных событий, когда шел под затянутым тучами небом вдоль берега замкового рва. Он ходил навестить занедужившего сына мастера Сохэна и теперь возвращался домой. После этого визита особых дел у Гэнго не было, и он беззаботно из Фукагавы шагал знакомой дорогой вдоль канала. Неподалеку от Кибы, у дровяных складов, он остановился полюбоваться открывшимся перед ним захватывающим видом. В этот непогожий день свинцовая гладь воды недвижно расстилалась под нависшими тучами. Силуэты лодок и серые скалы на берегу застыли в величественном безмолвии. Гэнго почувствовал, как дрогнуло сердце от этой щемящей красоты природы, которой он раньше не замечал.

Слышно было, как постукивают по застывшей земле деревянные гэта женщин, шагающих по морозцу с голыми ногами, с пристани доносился топот грузчиков. В воздухе висел запах пиленой древесины.

Со всех сторон его окружал этот холодный мир, и плавающие на поверхности узкого канала случайные зеленые овощи или хвосты клубней батата трогали за живое, напоминая о людишках, копошащихся посреди этой вечной природы.

Гэнго с молодости увлекался хайку. Поначалу, что было вполне естественно для человека, занятого всю жизнь служебными делами, это было для него лишь приятным времяпрепровождением в часы досуга. Однако постепенно он так втянулся, что почувствовал необходимость разграничить свое увлечение и реальную жизнь. Тот мир, что открывался перед взором Гэнго через посредство хайку, и тот прозаический мир, с которым он соприкасался в реальной жизни, были совершенно различны. Мир, открывавшийся в хайку, звал его предаться созерцанию и духовному самосовершенствованию, как если бы он жил в уединении и покое. В то же время долг службы требовал от самурая выполнения разнообразных обязанностей, и, хотя его не слишком воодушевляли обременительные регламентации повседневной службы, они были освящены древними обычаями, и отринуть их не представлялось возможным. Притом, оставаясь в пучине суетного, преисполненного бедствий бренного мира, по крайней мере в глубине души он лелеял другой мир. Посреди повседневной рутины он стремился постигнуть тот, другой, безграничный мир в изнанке, в сокрытой сущности самых обыденных вещей и явлений. Однако одними лишь размышлениями постигнуть тот, иной мир было невозможно. Бренный мир страстей, словно мощный поток, незаметно увлекал и нес по течению. Оставалось лишь наблюдать поток, всю его необъятную ширь, и постараться выбраться из воды обновленным, другим человеком. А когда стремительное течение увлекает тебя, приходится изощряться, чтобы все время держать голову над водой. Течение, что влекло Гэнго Отаку, словно сорванный листок, принесло его в ряды ронинов, замышлявших месть — и вот сейчас он стоит на берегу канала в Фукагаве…

Много раньше Гэнго писал в письме матери:

«Дозвольте сообщить Вам, матушка, что я ныне прибыл в Эдо, где, как не раз уже сказывал прежде, все мы вместе помышляем лишь о том, как утишить в загробном мире скорбный гнев неприкаянного духа покойного господина и смыть позор с его рода. Разумеется, здесь собралось множество вассалов, обязанных господину за немеряные милости, к числу коих я не достоин себя причислить. Конечно, я почитаю первейшей своей обязанностью блюсти верность вассальному долгу, однако ж, надеюсь, никто меня не осудит и за то, что не забываю Ваших, матушка, забот. От рассветной зари до вечерней помню я о том, как доводилось мне, при всем моем нерадении, состоять в услужении при господине и созерцать его светлый лик, и того никогда не забуду. При мысли же о том, что выпал господину сей тяжкий рок и ушел он из мира не смыв оскорбления, тяжко становится у меня на душе, до мозга костей проникает скорбь, и ни дня, ни часа не знает покоя сердце».

Чувство обиды за не смытое оскорбление в конце концов и привело Гэнго сюда. Созерцая замерший в безмолвии зимний канал, он со смутной печалью оглядывался на прожитую жизнь, чье течение вынесло его на этот берег. Не то чтобы он раскаивался в том, что согласился вместе со всеми идти на месть. Он верил, что пришел туда, куда должен был прийти. Разумеется, он до сих пор остро переживал как тяжкое оскорбление гибель своего господина, но в то же время понимал, что все его простое человеческое существо, вся его натура противятся тому, чтобы уйти в мир иной, как преставившийся не так давно Старец Басё, что вверился своему пути и погрузился в область вечного одиночества — саби. При мысли о том его невольно охватывало унынье.

— Эй, Сиёси! — вдруг позвал кто-то, назвав Гэнго его давним поэтическим псевдонимом.

Этот голос сразу отвлек Гэнго от тяжких дум, омрачавших сердце. Оклик донесся из крытой лодки, которая бесшумно скользила по глади канала, куда Гэнго смотрел невидящим взором. Раздвинув стенки каюты, с лодки ему улыбался и махал рукой человек в причудливом капюшоне, выдававшем мастера искусств. Гэнго узнал старого товарища по кружку хайку, знаменитого на весь Эдо мастера Кикаку.

— Хо-хо! — обрадованно воскликнул Гэнго, энергично шагнув к кромке крутого берега.

Кикаку тем временем, велев остановить лодку напротив, выбрался из каюты и теперь стоял на носу.

— Кого я вижу! Сколько зим! То-то я гляжу, одеты вы как-то непривычно — ох, думаю, неужели обознался?! Ну да ладно! Куда направляетесь? А то садитесь в лодку — подвезу!

— Да я так, брожу без особой цели. А вы куда?

— Да тоже сам не знаю, куда — вот, думал домой отправиться. Давненько дома не был… Как раз вовремя я вас углядел — можно сказать, нужный человек в нужный момент! А то что-то одиноко мне стало… Вон туда подходите, — и Кикаку показал на пологий спуск к отмели чуть впереди.

Гэнго спустился к воде, прошел несколько шагов рядом с лодкой и перебрался на борт. Лодка, покачиваясь у него под ногами, рассекая воду, снова выплыла на середину канала. Кикаку, велев лодочнику выгребать к реке, пригласил Гэнго в каюту.

Каюта была маленькая, тесная, с низенькой крышей. Войдя внутрь, Гэнго явственно почувствовал винный дух. Не случайно лицо у мастера было все красное, лоснящееся. У переносной жаровни-котацу были составлены бутылочки с сакэ и плошки с закуской.

— Вчера вечером был я зван на виллу Микуния, в Кибу, — сказал Кикаку с ухмылкой, выудив чарку из тазика с водой и жестом предлагая гостю подсесть поближе к жаровне. — Ну, пропустим по одной! Давненько ведь не виделись. А вы за это время вон как с виду переменились — по наряду и не узнать!

— Да что уж… Просто службу самурайскую пришлось оставить. Оно, может, и к лучшему. Теперь я ронин.

— Ну-ну. Воно оно как… Может, и впрямь так оно и лучше, — кивнул Кикаку. — И чем же промышляете?

— У меня в Киото один знакомый был, оптовый торговец. Он меня и посватал — теперь вот тканями торгую.

— Что ж, неплохо. Чем таскаться с двумя мечами за поясом, все приятней, я полагаю.

Гэнго только усмехнулся в ответ. Кикаку вел разговор как истый столичный житель — гладко, в легкой манере, не выказывая своего подлинного Я, словно подыгрывая собеседнику. Гэнго вообще-то не слишком нравился такой стиль общения, но на сей раз именно этого ему и было нужно, поскольку Кикаку, в отличие от прочих знакомых и незнакомых, не приставал с расспросами насчет планов мести, а лишь скользил по поверхности темы, будто чуть касаясь ее крылом.

Разговор постепенно сам собой перекинулся на их общее увлечение, хайку. Когда выплыли на речной простор, лодку стало покачивать. Пристроившись у жаровни, Гэнго любовался проплывающими мимо чудесными пейзажами, открывающимися по обоим берегам под хмурым зимним небом. Он понимал, что после полугода тяжких трудов, когда дни так и мелькали в ежедневной суете, это, вероятно, для него последняя в жизни возможность насладиться неторопливым созерцанием в тишине и покое, предаваясь дружеской беседе. От таких мыслей становилось невыносимо грустно на сердце, так что он только прикладывался к чарке, предоставив Кикаку разглагольствовать. Порассказав о своем учителе Басё,[181] тот на время замолк, как видно расчувствовавшись от воспоминаний, поглядывая на колышущиеся в чарке тени решетчатой перегородки сёдзи.

— Он ведь был не простой смертный, — разоткровенничавшись от выпитого сакэ, задушевно продолжал Кикаку. — Мне и сказать неловко, но я это по-настоящему стал понимать только после смерти Старца, спустя годы. А при жизни его я вроде и внимания на то не обращал — что мне чести не делает. Ну, он, конечно, был великий поэт, мастер, а меня отличал, даже слишком, пожалуй. Я же был его ученик, но только с норовом, этакий сорванец… Наверное, сам Старец чувствовал, что я чисто по-человечески оставался от него дальше, чем все прочие ученики. Сейчас-то я и сам все более утверждаюсь в этом мнении. Но при всем том мне сейчас Старца очень не хватает, грущу по нем больше, чем прежде. Ведь хоть мы и были далековаты друг от друга, мастер меня все же принимал такого, как я есть. Вот думаю о том, и так мне жалко его становится, так его недостает! Никто другой — ни прежние сотоварищи мои по хайку, ни нынешние ученики — не могут по-настоящему уразуметь, кто таков Такараи Кикаку. Эх, да что уж тут говорить! Тоска! Мне сама моя натура еще давным-давно подсказывала одно: надо жить ярко, чтобы в жизни был интерес! Годы идут, а я все равно не меняюсь и никогда не изменюсь — как был шалопаем, так и останусь. Если даже и очень захочу, все равно не дано мне достигнуть тех пределов, в которые проник Старец, не добиться такой глубины. Ну так что ж? Кикаку есть Кикаку — один такой на всю державу, ха-ха-ха! Может, это звучит слишком дерзко и самонадеянно, но я и впрямь так считаю. Может, на расстоянии в самом деле виднее — такое порой увидишь в душе человеческой, чего рядом, в повседневной-то жизни и не углядишь?

Это точно, что настоящее искусство творит волшебство, оживает, обретает плоть, но я человек простой, и мне до такого далеко. По мне, так довольно и того, чтобы самой плоти было побольше, духа человечьего. Хорошо ли я живу, плохо ли, а все-таки жить хорошо! Нравится мне жить! Не хочу я быть ни богом, ни чертом — радуюсь уже тому, что живу как обычный человек в обычном городе. Нравится мне сопереживать другим, чувствовать все то, что чувствует множество других людей, живущих рядом со мной, делить с ними радости и печали. Если только будет мне дано и дальше жить как пристало человеку в сем лучшем из миров, ну, и чудесно! Пыль и грязь ведь тоже принадлежат к этому миру, тоже его частицы — да пусть я хоть и вываляюсь в пыли и грязи, мне все равно. Пусть обо мне говорят, что, мол, вульгарен, пишет всем на потребу — что же делать! Я знаю, что иные старые товарищи втайне презирают Кикаку, только мне их жалко — всех тех, кто отбрасывает за ненадобностью бесценные сокровища окружающего нас мира, простой повседневной жизни, и, хоть крыльев им не дано, стремятся, как тэнгу,[182] взлететь на небеса. А такие, как наш Старец, — такой родится раз в сто лет, а то и в двести. И то не обязательно… Мастер был не такой, как все. И был он очень непрост. Он-то ведь сумел подняться на самую вершину и оттуда смотрел, что там внизу поделывает Кикаку. Смотрел и кивал. Видел, что этот Кикаку выбрал себе маленькую горку, с его горой не сравнить, и там, на своей горке, по-своему старается. Ха-ха-ха-ха! Ну, это уж я как-то слишком себя возношу. Нет, но в самом деле, Сиёси, разве я не прав? Разве не пристало нам всем жить простой человеческой жизнью?

Разомлев и впав в расстройство чувств от хмеля, Гэнго только кивнул в ответ. Что-то грохотало снаружи, барабанило по сёдзи.

— Град, — сказал Кикаку.

Из полутемной каюты они видели, как бесчисленные мелкие льдинки дырявили глухо ропщущие свинцовые волны реки. Будто скованные властью суровой зимы, оба путника сидели неподвижно, созерцая игру стихий. Но вскоре, как это бывало всегда, когда рождался поэтический образ, в сердцах их забрезжил смутный свет, будто звездочки замерцали на темном небосклоне. Они посмотрели друг на друга и молча улыбнулись.

В эту ночь

Когда началась вторая декада двенадцатой луны, зимние деньки помаленьку начали удлиняться, будто по рядку соломы прибавлялось к циновке, и вечера стояли ясные. В бадье для умывания еще виднелась толстая ледяная корка, но где-то уже угадывалась грядущая перемена к теплу. В этот период, когда зима уже близилась к исходу и недалеко было до прихода весны, небеса не знали покоя и все в природе, доступное взору и слуху, пребывало в смутном брожении. Горожане ввиду приближающегося Нового года спешили навестить ближних и дальних знакомых, включая и тех, к которым у них не было никакого дела, проводя в подобных хлопотах день за днем. Жизнь так и бурлила в городских кварталах.

Двенадцатого числа был день поминовения Басё. С вечера пошел легкий снег, а ночью начался сильный снегопад, преобразивший весь город и превративший Эдо в серебряную сказку. Дул студеный ветер, небосклон нависал свинцовыми тучами, вновь воочию являя людям суровый лик уже, казалось бы, ушедшей зимы, придавившей хладной дланью объятые деловитой суетой улицы и переулки.

На следующий день было мглисто, по-прежнему задувал во всю мочь холодный вихрь. Хотя казалось, что снегопад уже прекратился, ночью вновь повалил снег. Старики, прикорнув у жаровни, толковали, что такого снега не видывали в Эдо уже много лет.

Наутро четырнадцатого числа, когда рассвело, все дороги, деревья, крыши, навесы ворот были одеты белым пушистым покровом, под стрехами холодно поблескивали сосульки, а ребятишки с раскрасневшимися щеками весело гомонили, нисколько не заботясь о неудобствах, что терпят их родители, которым приспичило идти по своим делам.

В усадьбе Киры в квартале Мацудзака старший слуга, открыв главные ворота, расчищал снег. Эту картину искоса наблюдал прикрываясь зонтиком некий самурай, проходивший мимо, поскрипывая по снегу деревянными сандалиями-гэта. Чуть поодаль он повстречался с человеком в плотно запахнутой накидке, смахивавшим на лавочника. Обменявшись многозначительными улыбками, они разошлись в разные стороны.

Снег все падал и падал. Вскоре появился паланкин с эскортом, который проследовал в усадьбу Киры через главные ворота. Давешний мещанин, который как раз отряхивал от снега гэта под стрехой дома напротив, горящим взором проводил паланкин и, молча раскрыв зонтик, продолжил свой путь. На улице появился солидный пожилой самурай в сопровождении слуги — оба зашли в ворота усадьбы, что не осталось незамеченным для лавочника, который, оглянувшись, внимательно смотрел из-под зонтика. Это был не кто иной, как Ёгоро Кандзаки.

Не успел он прошагать и половины квартала, как появился еще один паланкин. Приглядевшись, Ёгоро увидел сквозь редкий снег, что за паланкином в некотором отдалении кто-то идет. Незнакомец прикрывал лицо зонтиком, но Ёгоро без труда узнал Гэнго Отаку — мануфактурщика Симбэя, и с души у него отлегло.

Когда они поравнялись, Ёгоро увидел, что лицо приятеля так и светится нескрываемой радостью.

— А это кто был? — осведомился он.

— Мастер Сохэн, — без тени сомнения ответил Гэнго.

Паланкин Сохэна меж тем направился к воротам усадьбы Киры. Оба проводили его пристальным взглядом. Рядом с ветки сосны, выпроставшейся из-за черной дощатой ограды, упал пласт снега.

— Ну, Отака!..

— Ну, Кандзаки!.. — одновременно воскликнули они.

Ёгоро, хоть губы у него и тряслись от холода, закатав подол кимоно, снял гэта и бросил свой зонтик, намереваясь избавиться от лишнего снаряжения.

— Сомнений нет! — с нажимом сказал Гэнго.

— Я пошел в Хонгоку, к Кураноскэ, — тут же ответил Ёгоро.

— А я к Ясубэю Хорибэ, — сказал Гэнго.

На том они расстались. Снег все падал и падал. Добравшись до набережной и увидев, что поблизости никого нет, Ёгоро зашвырнул гэта и зонтик в воду, а сам припустил во весь дух. Он мчался сквозь вьюгу навстречу холодному ветру, от которого слезы наворачивались на глаза, мчался, оставляя позади поблекшие, выцветшие ивы под снегом, неподвижно застывшие лодки на свинцовой глади реки, мосты.

Когда Ёгоро, весь в снегу и дорожной грязи, добрался до штаба в квартале Хонгоку, было уже за полдень. Навстречу ему вышел Дзюнай. За ним, раздвинув фусума, появился Кураноскэ. Подошел и Тикара со светящимся радостью взором.

Накануне Гэнго, вернувшись от Сохэна, сообщил, что четырнадцатого утром состоится чайная церемония в усадьбе Киры, а немного позже с такими же сведениями Ясубэй Хорибэ прибежал от Горосаку Накадзимы.

— Косити! Сароку! — громко позвал Кураноскэ.

Несколько минут спустя оба юных самурая-вакато уже бежали по снегу в разные стороны, а за ними, надев соломенные сандалии, еще куда-то поспешал и старый Дзюнай.

Из соседнего дома явились Ханнодзё Сугая, Матанодзё Усиода, Канроку Тикамацу и Дзиродзаэмон Мимура.

— Все как у нас было условлено, — коротко бросил Кураноскэ не вставая с татами.

— Есть! — отвечали самураи, и все четверо немедля отправились в путь.

Их следы, как нити паутины, протянулись по снегу от дома в разных направлениях — и гонцы растворились в снежной замяти. Ёгоро тоже снова умчался на задание.

Кураноскэ долго молча смотрел на угли в жаровне. Все разошлись, в комнате стало пустынно и уныло. Только слышалось, как мерно, будто отбивая ритм стихов, ударяют оземь капли — подтаявший снег струйками стекал со стрех. Наконец Кураноскэ поднял голову и взглянул на Тикару, который сидел рядом чинно выпрямившись, терпеливо ожидая, что скажет отец.

— Ты и впрямь мой сын… — сдержанно промолвил он.

— За меня не тревожьтесь, отец, все будет исполнено как должно, — твердо отвечал Тикара, уперев руки в циновку и склонившись в поклоне.

Отец и сын в этот миг как никогда ощутили, сколь близки они друг другу, сколь тесно связывают их кровные узы. Они сознавали, что разговаривают так в последний раз, и оттого щемящее чувство могучей волной захлестывало их сердца. В этой волне перед отцом и сыном, как вспышка, промелькнуло видение — все, что было прожито и пережито в земной жизни. Словно желая пресечь минутную слабость, Кураноскэ поднялся. В то же мгновение не стало отца с сыном — остались только товарищи по оружию.

— Нужно будет расплатиться за постой, — приказал Кураноскэ. — Поскольку все мы вдруг разом отсюда исчезнем, надо будет что-то придумать, как-то объяснить хозяину причину.

— Будет сделано, — ответил Тикара, и, пока он вставал с татами, отец уже скрылся за бумажной перегородкой.

Когда Тикара рассчитывался с хозяином, вернулся Дзюнай и прошел в комнату командора. Вслед за ним появился Тюдзаэмон Ёсида, аккуратно стряхнул снег с зонтика, который никак не желал складываться, наконец все-таки закрыл зонтик, поставил его в прихожей и, тяжело протопав по татами, тоже скрылся в комнате Кураноскэ. Тикара, закончив свои дела, уселся снаружи у фусума, решив нести караул.

— Тикара! — раздался голос Кураноскэ.

— Решено, что ты у нас будешь командовать штурмом задних ворот усадьбы, — сказал отец.

Двое пожилых советников командора, Дзюнай и Тюдзаэмон, с улыбкой смотрели на юношу, и под их взглядами Тикара с особой силой почувствовал всю глубину родительской любви, которую скрывал под суровым обличьем Кураноскэ.

— Садись вон туда, — добавил отец.

Оба старца с радостью подвинулись, давая место отважному юноше, которому предстояло возглавить штурмовой отряд у задних ворот.

Престарелый Яхэй Хорибэ с раннего утра не находил себе места — то садился на циновку, то снова вскакивал на ноги. Поскольку заранее всех предупреждали, что штурм, вероятно, состоится четырнадцатого, Яхэй позвал своих близких родичей — племянников Дзёуэмона Сато и Кудзюро Хорибэ — хотя те и не числились в отряде. Итак, старик, не ведающий, сколько дней ему еще осталось жить в бренном мире, оказывается, еще может быть полезен! Поистине славная смерть его ожидает. И поскольку он, Яхэй, безмерно счастлив этим, он хочет празднично отметить свой уход.

И жена Яхэя, и дочь, и племянники прекрасно понимали, в каком настроении пребывает старик, и готовы были в этот день сделать все так, как он пожелает. Мать одергивала за рукав дочку, лившую горькие слезы, призывая ее к сдержанности.

Хотя сам старый Яхэй и считал возможность пойти на смерть за правое дело великим благом, нельзя было не задуматься о судьбе семьи, из которой будут вырваны двое мужчин, опора рода. Тем не менее женщины решили, что как-нибудь справятся. В таких традициях они были воспитаны. Для тех, кто принадлежит к самурайскому роду, готовность мужественно принять удары судьбы была естественна. Потому старый Яхэй и не стал ничего более говорить об этом жене и дочке. Сказал только племянникам. Похожий благородным обличьем на старого льва, Яхэй исхудал и осунулся во время болезни. По бледности, свидетельствовавшей о тяжких душевных страданиях, можно было догадаться, чего стоила ему самурайская выдержка. Племянники ответили просто:

— Слушаем и повинуемся. Ни о чем не тревожьтесь, дядюшка.

Ведь в жилах обоих юношей текла та же кровь, что и в жилах Яхэя.

Яхэй ждал, когда придет Ясубэй и принесет подтверждение приказа об общем сборе.

Пока он бесконечно вскакивал и выходил на улицу посмотреть, не идет ли Ясубэй, снегопад прекратился. Небо все еще хмурилось, но, взглянув ввысь, можно было увидеть, что серые тучи пришли в движение.

— Может, еще и прояснится, — пробормотал старик. — Небось, и луна будет вечером…

Ему вспомнилось, что настало четырнадцатое число, день полнолуния.

Снова заскрипел снег, послышались шаги. Когда Яхэй уже собрался было снова вскочить, с улицы донесся голос Ясубэя:

— Вот и я! Уже захожу во двор!

Он прошел через заснеженный двор в своих плотных соломенных сандалиях, как всегда, бодрый, веселый — заботливый и преданный сын.

— Ну, как там? — спросил Яхэй.

— Да вот уже можно сказать…

— Неужто уже выступаем?! — радостно воскликнул старик.

Ясубэй, стараясь говорить негромко, подробно рассказал приемному отцу о том, как сегодня в усадьбу Киры собрались гости на чайную церемонию и что среди них был мастер Сохэн, сообщив в заключение, что сейчас из штаба пришел сигнал об общем сборе.

— Вот здорово! Вот здорово! — как ребенок, ликовал Яхэй. — Ну, спасибо тебе! Удружил, сынок! Да ты зайди в дом, отдохни немного.

— Нет, я ближе к вечеру зайду.

— Ну, да! Ну, да! Все равно наши-то ведь здесь соберутся. Ты скажи там, мол, старик всех ждет, сакэ уж припас, приходите, мол, друзья! Я хочу сам отсюда дорогу командору показать.

— Все скажу, — пообещал Ясубэй, поднимаясь с циновки. — Так что до вечера.

— Что ж, буду ждать.

Яхэй посмотрел в глаза приемному сыну, и оба улыбнулись.

Однако невеселая забота примешивалась к радостным мыслям Яхэя, омрачая его чело:

— А что там Оямада? Он с нами не пойдет?

Ясубэй понимал, отчего так переживает отец. Его старый товарищ Иккан Оямада по воле злого рока оказался прикован к ложу недугом, и Яхэй не на шутку печалился, что сын почтенного Иккана, Сёдзаэмон, теперь выходит из отряда.

— Нет? — понурился Яхэй. — Значит, не пойдет? А все же, если он дома, может, кто-нибудь сходил бы за ним, позвал еще раз, хоть оно и не очень хорошо получается…

Место сбора для всех было назначено в трех пунктах: в доме Ясубэя в квартале Хаяси, в доме Исукэ Маэбары в квартале Аиои и в доме Дзюхэйдзи Сугино в квартале Токуэмон. Из всех трех дом Ясубэя был по расположению самым удобным, и Кураноскэ распорядился разместить в нем склад оружия. Поскольку было ясно, что до решающего дня уже недалеко, ронины устроили на втором этаже арсенал, куда по ночам сносили копья, короткие луки и прочее боевое снаряжение. Обитавшие в доме Ясубэй, Окаэмон Кимура, Кампэй Ёкокава и Кохэйта Мори немало потрудились, прибегая ко всяческим ухищрениям, чтобы обеспечить полную секретность. Так как длинные копья в стенной шкаф не помещались, их пришлось составить в углу, забросав постельными принадлежностями и накрыв сверху платками-фуросики. Разумеется, никто, кроме членов их отряда, на второй этаж не поднимался. Один из квартирантов всегда нес скучную вахту на лесенке, и все были весьма озабочены тем, что доме хранятся столь важные вещи. Среди прочего было принято на сохранение и копье Дзюная Онодэры. Обитатели дома с помощью находившегося здесь до последнего времени Сёдзаэмона Оямады составили подробную опись оружия и снаряжения.

Копий было двенадцать, длинных мечей два, полевых больших мечей два, луков с колчанами стрел четыре. Еще был топор, больших деревянных кувалд шесть, приставных бамбуковых лестниц, больших и маленьких, четыре, а также две большие пилы и две камнедробилки, два железных лома и два деревянных кола, два заступа, шестьдесят металлических скоб, два молота, шестнадцать веревок с крюками, один потайной фонарь, один небольшой гонг, а также факелы, зажигательные снаряды и свистки по числу членов отряда.

Сейчас, когда время выступления было намечено на сегодняшний вечер, нужно было все привести в порядок и постараться, чтобы раздача амуниции прошла без сучка без задоринки.

От Кураноскэ пришел приказ все копья укоротить, чтобы были не больше девяти сяку в длину, поскольку использовать их больше придется в доме, а не во дворе. Ответственным за снаряжение пришлось заняться и этим. Окаэмон Кимура и Кампэй Ёкокава затворились на втором этаже, положили на татами деревянные подголовники как подставки и, взявшись за пилы, принялись за работу. Пилить приходилось медленно, потихоньку, чтобы на улице ничего не было слышно. Открыта оставалась только одна створка двери, так что в комнате царил полумрак.

Когда все древки были укорочены, Кампэй лично опробовал копья.

— Так оно получается сподручней. Только если владелец сам высокого роста и привык к длинному древку, ощущение будет, наверное, странноватое. Я бы сказал, что, уж если укорочивать, лучше бы владелец сам себе по руке и отпилил бы…

— Так это копье старого Дзюная, — сказал Окаэмон, сноровисто принимаясь пилить. — Ну и твердое же дерево! Семь потов сойдет.

— Да что уж там! Небось пила притупилась, — усмехнулся Кампэй.

— Эй! — позвал снизу Кохэйта Мори. — Я отлучусь, схожу к старшему брату ненадолго.

— Давай! — отозвался Кампэй.

Кохэйта ушел прощаться с братом. Оба товарища все поняли и его не осудили.

Когда копье Дзюная было готово, Кампэй сделал несколько выпадов и остался доволен результатом. В это время хлопнула задняя дверь — это вышел Кохэйта. Кампэю с Окаэмоном и в дурном сне не могло привидеться, что Кохэйта не вернется и на святое дело мести с друзьями не пойдет…

— Старший брат Мори служил у Тоды, — сказал Окаэмон.

— Ага, — отозвался Кампэй, протирая тряпицей древко копья.

Тут внизу послышался бодрый голос — это пришел Ясубэй. Вскоре голова его показалась лестничном проеме.

— Батюшка мой велел вам передать. Просит всех пожаловать к нему, когда выдастся подходящее время, на чарку сакэ по случаю выступления в поход. Хоть и лишняя забота, да уж не обессудьте. Я тоже от себя прошу. Непременно приходите.

— Ладно, обязательно наведаемся, — отвечали оба.

Хорошо зная характер Яхэя, и Окаэмон, и Кампэй отлично представляли, в каком радостном, почти детском, бесхитростном оживлении сейчас находится старик. Было бы преувеличением сказать, что они питали к Яхэю любовь, но этим-то своим счастливым бесхитростным оживлением он вызывал симпатию окружающих. В такое суматошное время вот так, ничтоже сумняшеся, запросто пригласить соратников зайти на чарку сакэ было вполне в духе старого Яхэя.

Поскольку некоторые принесли свои копья, сами предварительно их укоротив, работа вскоре подошла к концу. Оба приятеля, стряхнув прилипшие к штанам опилки, спустились на первый этаж. Там уже собралось несколько человек, которые заходили один за другим со словами: «Я, кажется, немножко рановато…» Тем, кто все еще был в обличье мещан, предстояло потрудиться над перевоплощением. Помогая друг другу, они изменяли прически на самурайский манер. Должно быть, оттого, что народу собралось много, в доме стало шумно и оживленно — все пребывали в радостном возбуждении, как когда-то в детстве накануне праздника. Никто не думал о том, что в эту ночь, может быть, им всем, или по крайней мере некоторым, предстоит погибнуть. Там и сям беспрерывно слышался смех.

На улице меж тем прояснилось, выглянуло солнце, и в его лучах заиграл, заискрился снег на крышах домов. Капли, падая с ветвей и стрех домов, оставляли отверстия в снежном покрове сада. Однако подул ветер — и вновь холод взял свое. Иные из ронинов поговаривали, что было бы лучше, если бы снег к ночи подмерз и затвердел — в схватке ногам будет твердая опора. Но из этих разговоров можно было понять, что всем приятно, когда под ногами у них такой замечательный свежий снежок.

Все принесли с собой снаряжение, которое указал в своей инструкции Кураноскэ. На обоих рукавах черных парадных кимоно были повязаны белые ленты — условный знак, по которым бойцы должны были опознавать друг друга в ночной схватке. Всем велено было обратить внимание на рукояти мечей и кинжалов: чтобы не выскользнули из руки, их следовало дополнительно обернуть тесьмой.

Кто-то собрался прикрепить на воротник ярлык из позолоченной кожи длиной в семь сунов, выведя на нем свое имя, и некоторые сочли эту идею достойной подражания — убитого в бою легко будет опознать. Другие же, не видя в том необходимости, равнодушно наблюдали эти приготовления.

Когда стемнело, народу в доме заметно прибавилось, так что стало довольно тесно. Ясубэй каждому из входящих передавал приглашение отца. Затем, видя, что делать там ему больше нечего, он сам пошел в отцовский дом.

В небе еще догорали отблески заката, а полная луна уже вышла на небосвод, так что по одной стороне улицы прорисовались черные тени домов. Со временем тени стали отчетливее и резче, а снег на крышах искрился и переливался в лунном сиянье.

Из дома Яхэя в Янокуре лились на улицу отсветы огней и доносился смех. Кто-то из гостей уже был на месте. Когда Ясубэй, по обыкновению, вошел с черного хода, на кухне он столкнулся со своей собственной женой, которая хлопотала по хозяйству. Ясубэй улыбнулся:

— Забот-то сколько! — сочувственно сказал он.

Молодая жена, усилием воли сдержав переполнявшие сердце чувства, ничего не сказала, но тоже бодро улыбнулась в ответ. Без слов Ясубэй понял все, что было на душе у жены, а жена — все, что было на душе у мужа. Этой счастливой паре слова были не нужны.

Пройдя в гостиную, Ясубэй увидел, что Кураноскэ и Дзюнай уже там. Сидевший напротив них Яхэй выглядел безмерно счастливым. Ясубэй подсел к собравшимся и присоединился к беседе.

— Большое спасибо за все… — с чувством сказал Кураноскэ, желая выразить свою благодарность Ясубэю за все его старания во имя общего дела. Он добавил, что Тикара еще должен успеть кое-куда и потому придет попозже. Действительно, Тикара появился спустя некоторое время вместе с Тюдзаэмоном Ёсидой и Соэмоном Харой.

— Добро пожаловать! — сияя всем своим иссохшим старческим ликом, радостно приветствовал их Яхэй, выходя навстречу, словно воплощенные честь и достоинство старшего поколения.

Итак, весь цвет ронинов клана Ако собрался здесь. Они сидели рядом, плечом к плечу, в неказистой тесной гостиной. Пока гости любовались ветками сосны в вазе, которые поместила в токонома жена Ясубэя, и разглядывали висящий в нише свиток с картиной, перед всеми были расставлены столики с закуской и бутылочками сакэ. Напольные фонари ярко освещали веселые лица собравшихся. Кто бы мог подумать, что эти люди, так беспечно и радостно проводящие вечер, еще до зари пойдут в кровавый бой?!.. Они ликовали от всей души, радуясь тому, что их заветная мечта близка к осуществлению, и похваливая старого Яхэя, который и впрямь подготовил пир на славу.

Кто-то еще вошел со двора в прихожую. Ясубэй поднялся посмотреть, кто там. Это оказался Дзиродаю Хосои, который прослышав о том, что на нынешнюю ночь назначен прощальный пир, вместе с мастером Гэнтадзаэмоном Хориути, сотоварищем Ясубэя по школе фехтования, пришел почтить хозяина и гостей.

— А у вас тут весело! Что ж, не буду беспокоить, на том позвольте откланяться, — сказал Дзиродаю и, выложив принесенные в подарок куриные яйца, собрался удалиться.

Ясубэй, попросив его задержаться на минуту, вернулся в гостиную и доложил о визите Кураноскэ, который прекрасно знал, какую пользу эти союзники ронинов принесли общему делу.

— Может быть, если вы не возражаете, пригласить их обоих сюда? — предложил он.

Обрадованный Яхэй вышел вслед за приемным сыном к гостям, протягивая руки им навстречу, и проводил в гостиную. В зале становилось все оживленней. Наконец Яхэй, сидевший задумавшись, со склоненной головой, звучным голосом прочитал хайку:

Вот и снег перестал —

словно чаяньям нашим заветным

утро благоволит…

Все поздравили хозяина с замечательным стихотворением. Автор присовокупил к своему стиху пояснение. Прошлой ночью он, Яхэй, тревожился, что погода будет плохая, и с тем лег спать. Во сне ему неожиданно пришли в голову строки хайку. А то, что нынче выдалась такая погода и к рассвету еще улучшится — воистину редкостное мистическое совпадение. Поскольку люди в ту эпоху верили в вещие сны, редкостное совпадение, упомянутое в хайку Яхэя, после соответствующего пояснения вызвало у всех еще больший прилив радостного воодушевления.

Кураноскэ слушал Яхэя широко улыбаясь и в заключение сказал:

— Ладно, а теперь я спою.

Взяв за основу известное стихотворение Расёмона, он запел:

Полнятся чары на буйном пиру —

дружно пойдем мы на бой поутру.

Душам бесстрашным по нраву вино.

В грозной решимости все заодно!

Распевная мелодия волнами обдавала сердца самураев. Когда Кураноскэ, сделав паузу, снова запел, несколько человек стали подпевать в тон.

— Глядите, а ведь все, как у нас! — громко воскликнул Ясубэй, и, пока все оценивали смысл сказанного, схватив яйцо из прощального подарка Дзиродаю, он с треском расколол его на счастье о край миски. Хрустнула скорлупа. Все разразились громким хохотом.

— Спасибо! Спасибо! — несколько раз поблагодарил всех Кураноскэ и собрался идти в дом Ясубэя, которому отводилась на нынешнюю ночь роль штаба.

Дзиродаю и Гэнтадзаэмон тоже потянулись к выходу.

— Ну что ж, — сказали они на прощанье, — будем теперь ждать добрых вестей.

Ясубэй не находил слов, чтобы поблагодарить верных друзей.

Дзиродаю перед уходом сложил стихотворение:

К самурайской прическе

вам вернуться опять довелось —

что за деньги не купишь!

Несказанна разлуки скорбь,

но сердца — острия мечей!

Ясубэй, попрощавшись, поспешил вернуться к себе домой, куда уже отправился Кураноскэ со своими людьми. Между тем, хотя прощальный пир в доме Яхэя был уже окончен, запоздавшие гости, получившие приглашение, продолжали подходить группами по три-пять человек. Все домашние сбились с ног. Не успевали они проводить одного, как уже надо было встречать другого, так что голова шла кругом. Впрочем, может быть, в такой вечер от суеты всем была только польза — она отвлекала от мрачных мыслей, не давая времени ни о чем задуматься всерьез. Когда же наконец ночь вступила в свои права и все до одного ожидавшиеся гости уже явились, семья осталась во власти грустных дум и скорбных предчувствий. Один Яхэй пребывал по-прежнему в отличном расположении духа — ведь все, задуманное им на этот вечер, осуществилось с успехом и без малейших помех.

— Кажется, уговорились мы на начало часа Тигра,[183] — пробормотал он про себя. — Что ж, пожалуй есть еще время соснуть немного. Только не забудьте меня разбудить когда надо!

С этими словами старик постелил футон прямо посреди неубранной гостиной, где царил кавардак после ухода гостей, и, подложив руку под голову, безмятежно заснул. Вечер стоял морозный. Хотя угли все еще тлели в жаровне, после ухода гостей вся комната, казалось, погрузилась в холодный сумрак. Супруга Яхэя, скоротавшая с этим милым и бесхитростным эгоистом уже сорок лет, стараясь ему попусту не перечить, понимала, что ухаживает сегодня за мужем в последний раз. Достав из стенного шкафа одеяло, она укрыла поплотнее Яхэя, а сама безмолвно, как тень, уселась у него в ногах.

Дочь, не в силах вынести это зрелище, ушла на кухню. Там, посреди груд немытой посуды, оставшейся от множества гостей, она обессиленно застыла, охваченная нахлынувшей скорбью. Горячий ком подкатывал к горлу. Ей хотелось разрыдаться, но она знала, что сейчас не время для слез. «Только бы удалось им исполнить обет, совершить задуманное!» — молилась она, но так и не могла избавиться от тоски-кручины, теснившей грудь. Перед ее мысленным взором предстала мать, от которой ее сейчас отделяли стены комнат. Было в этом образе что-то возвышенное, почти божественное, так что дочь робела даже приблизиться к матери.

Яхэй, устало похрапывая, спал как убитый. Наконец дочь все же вернулась в комнату и уселась чуть поодаль. Глухой зимней ночью время бежало быстро. До начала часа Тигра оставалось уже совсем немного.

Сделав дочери знак глазами, мать, заранее подготовив все необходимое снаряжение, разбудила Яхэя — потрепала его по плечу. Открыв глаза, он взглянул на жену, обвел взором комнату и, будто вспомнив наконец о деле, с возгласом «Ага!» вскочил на ноги.

Дочь принесла одежду, а жена помогла старому воину в нее облачиться. Поначалу Яхэй сказал, что верхнюю накидку-хаори он не наденет, но, подумав, решил, что негоже будет, если по дороге прохожие будут глазеть на его походное снаряжение и, велев достать дождевик из промасленной бумаги, накинул его сверху. Затем, уже собравшись было выходить, он примерил в руке копье и сказал, что оно длинновато. Пришлось поручить вставшему с постели племяннику Дзёуэмону подкоротить древко сунов на семь-восемь. Яхэй сам отмерил указанное расстояние, сделал зарубку стамеской. Когда работа была окончена, он взял копье, сделал несколько выпадов и с довольной усмешкой заключил:

— Годится!

Окинув взором жену, дочь и племянника, Яхэй промолвил на прощанье:

— Прощайте и будьте счастливы!

С этими словами старый самурай, развернувшись, пружинисто и бодро шагнул из прихожей во двор. Слышно было, как он удовлетворенно проронил уже за воротами:

— Эх, до чего же луна хороша!

Дочь, дрожа всем телом, стояла вцепившись в руку матери.

Поскольку рисовая лавка Исукэ Маэбары находилась ближе всего к усадьбе Киры, было решено, что перед штурмом все, кто собрался в двух других условленных местах, в конце концов придут именно сюда, а уж отсюда все выступят единым отрядом. Поскольку дом находился в непосредственной близости от усадьбы Киры, отправляться туда следовало глубокой ночью. Если бы вдруг соседи проснулись и подняли шум, дело могло обернуться скверно. Исукэ и Ёгоро в этот вечер предусмотрительно сделали вид, что закрывают лавку раньше обычного, а к ночи открыли заднюю дверь, потушив при этом огни в доме. Всем было сказано заходить только через черный ход. Ночной мрак становился все беспросветней. Прохожих на улице больше не было видно. Отряд из дома Ясубэя по команде быстро погрузил громоздкое оружие и снаряжение на телегу, накрыв ее рогожей так, чтобы снаружи ничего не бросалось в глаза, и привез в рисовую лавку. Ничего странного не было в том, что в лавку ночью привезли какой-то груз на телеге. Исукэ и Ёгоро, открыв парадную дверь, составили оружие на земляном полу в прихожей. Предметы помельче были сложены в два сундука изрядной тяжести. Завершив погрузку, они снова закрыли парадную дверь и принялись за ужин. Теперь оставалось только ждать урочного часа, когда все соратники соберутся сюда.

— А ведь мы, наверное, последний раз едим в этом доме, — с долей грусти сказал Исукэ.

— Да, наверное. Ну что, не будем ни о чем извещать нашего домовладельца?

— Хм, если мы просто так возьмем и исчезнем, потом самим будет неприятно. Надо написать письмо — что, мол, мы от дома отказываемся. Здесь, в доме, его и оставим — потом кому надо найдут.

— Пожалуй, так и сделаем. Домовладелец — человек, в сущности, неплохой. Надо сделать все как положено. Правда, если его потом из-за нас в управу потащат, он все равно нас будет честить на чем свет стоит и себя ругать, что недоглядел.

— Ну, мы все попробуем толком объяснить. Потом, вся наша утварь и инструменты тут остаются, а они немалых денег стоят. Пусть пользуется — нам все равно больше не понадобятся. Надо сделать так, чтобы домовладельцу казалось, что он еще в прибытке, да?

Обсудив этот вопрос, друзья решили записать свою волю на бумаге, адресованной домовладельцу. Не очень хорошо было, правда, то, что выглядело их письмо как личное послание от злодеев-заговорщиков, что могло скомпрометировать получателя. Тогда Исукэ решил написать письмо на стене, для чего пришлось растереть много туши в тушечнице. Когда он, мастерски орудуя кистью, окончил свой нелегкий труд, переписав на стену все послание, Ёгоро захотелось тоже что-нибудь добавить. Он взял кисть и принялся энергично наносить на стену иероглиф за иероглифом, кратко пояснив приятелю: «Канси».[184]

Мы без боя сдали наш замок Ако,

Но теперь идем на оплот супостата.

Скоро будет нашим мечам работа —

Отдадим долг чести за господина.

Так судила нам всесильная карма —

С прошлой жизни мы влачим ее бремя.

Ёгоро Кандзаки

(Нориясу Минамото)

Дописав и прочитав стихотворение вслух, Ёгоро усмехнулся:

— Не очень-то здорово получилось.

Прежде он всерьез увлекался поэзией, но предпочитал танка.

Пока друзья заканчивали свои дела, в дом постепенно стали подтягиваться соратники, которые заходили с черного хода, соблюдая надлежащие предосторожности. Кто-то из пришедших со смехом рассказывал, как они, видя, что времени остается в избытке, отправились на другой берег реки, завалились в харчевню, полакомились там лапшой-удоном и так бражничали, что их чуть ли не выгнали из заведения. Среди бражников оказались такие достопочтенные старейшины, отличавшиеся строгостью нравов, как Тюдзаэмон Ёсида и Соэмон Хара. Оба, должно быть, отродясь в подобных историях раньше не участвовали, но сейчас охотно смеялись вместе со всеми. Каждый будто бы щеголял своей бесшабашной удалью, причем вполне искренно, а не пытаясь искусственно изобразить веселье. В этом всеобщем оживлении собственное поведение и впрямь казалось им донельзя забавным.

Однако время текло невыносимо медленно — и не только потому, что дело было долгой зимней ночью. Не слишком вместительный дом был полон людьми, которые слонялись из угла в угол, не находя даже места, чтобы присесть. Наконец пришел Кураноскэ с сыном. Появился Ясубэй, как всегда, бодрый и веселый. В полном боевом облачении, опираясь на копье, как на посох, прибыл Яхэй. Все радостно приветствовали мужественного старца, чуть ли не устроив ему овации. Яхэй, завидев среди собравшихся еще одного старика, Кихэя Хадзаму, прошел к нему и сел рядом. Кихэю было шестьдесят восемь, но он тоже был еще крепок телом и духом. Оба старца всем своим видом будто хотели сказать: «Вот такие бывают бедовые долгожители!» Ронины помоложе с удовольствием поглядывали на бодрых стариков. Да и старикам, похоже, отрадно было видеть, сколько отважных и решительных молодых людей здесь собралось.

Кихэй прислонил в углу свое копье и чинно сидел перед ним на коленях, будто на страже. К древку копья была привязана полоска бумаги, на которой Яхэй углядел какую-то надпись. Ее-то он и прочел за самого Кихэя:

О птицы столицы!

Да ведомо вам или нет,

сколь будет позорно

бойцу, что не скажет: «Пора!»

и смело не ринется в бой?!..

— Хорошо сказано! — похвалил Яхэй и сам, с радостью припомнил свое вещее трехстишие, сложенное во сне:

Вот и снег перестал —

будто чаяньям нашим заветным

утро благоволит…

Другие тоже, верно, пришли с подготовленными заранее прощальными стихами. Никому сейчас нет дела, насколько стихи эти искусны, однако ж в них есть сердце, есть смысл, есть дух, — думал Яхэй, озирая присутствующих. Сразу же ему бросился в глаза моложавый, чистый профиль сидевшего рядом Сукээмона Томиномори, который вместе с Гэнго Охаси, взявшим псевдоним Сиёси, славился как признанный мастер хайку.

— Томиномори, вы ведь, небось, со стихами пришли, а? Показали бы старику, — попросил Яхэй.

Сукээмон рассмеялся, развернул на коленях платок-фуросики, достал приготовленную для нынешней ночи верхнюю накидку и показал воротник. Спереди было обозначено имя владельца, а сзади красовалось выписанное великолепным почерком стихотворение-хайку:

Зимний грозный прилив

в волнах закружил — и терзает,

и влечет меня вдаль…

Канрандо Сюмпан

Яхэй нараспев прочитал стихотворение вслух и склонил голову. Утонченное сплетение слов препятствовало непосредственному истолкованию хайку, но не посвященный в тонкости поэтики Яхэй сердцем уловил вложенный в эти строки сокровенный смысл, не соотносящийся напрямую с формой стихотворения.

— Да, вот это стихи! — сказал он, с чувством вновь и вновь повторяя про себя трехстишие.

— Надеюсь, матушка ваша пребывает в добром здравии, — добавил Яхэй.

Сукээмон, поблагодарил, обратив внимание при этом, что из-под под парадной накидки, которую он передал Яхэю, из узелка выглядывает нижнее кимоно его матушки. Не ответив, он взял накидку и стал укладывать на прежнее место в узелок.

— Наверное, надо уже переоблачаться, — заметил Яхэй, видя, что там и сям многие уже надевают парадные костюмы.

Сукээмон встал и тоже приступил к переодеванию. Тайком, чтобы никто из товарищей не видел, он надел под низ кимоно матери, которое, казалось, еще хранило тепло материнской любви, воскрешая в душе щемящую память о престарелой родительнице, с которой он только что расстался.

— Чтобы тебе было не холодно… Сражайся храбро! Обо мне не беспокойся…

В ушах Сукээмона все еще звучал родной голос. Свою снятую одежду он сложил в фуросики, который, сам того не замечая, завязал на несколько узлов и теперь разглаживал складки на ткани.

В этот момент Кураноскэ отдал приказ выступать, и взволнованный гул пробежал по комнате.

В одежде этих мужественных воинов, отобранных из нескольких сот самураев клановой дружины, естественно, отразился дух блестящей эпохи Гэнроку. В эту ночь, которую они воспринимали как последнюю ночь в своей жизни, они надели роскошные нижние кушаки из пунцового крепа, желтые нательные бельевые куртки, песочного цвета стеганые ватные безрукавки, поверх них яркие халаты с длинными рукавами, доходящими до запястья, тоже из узорчатого атласа и камки, а поверх халатов — строгие форменные черные кимоно с фамильным гербом, сверкающие шелковой подкладкой багряного или персикового цвета. При всех тяготах своей трудной, бедной и неприкаянной жизни, ронины постарались как должно снарядиться в последний бой.

Верхние кушаки из белого полотна были завязаны двойным узлом с правой стороны. Поверх пояса вдобавок пропущена вокруг талии цепочка. Это новшество порекомендовал на основании своего опыта Ясубэй Хорибэ. Ему однажды довелось участвовать в схватке в квартале Такаданобаба, и клинок противника рассек кушак, так что кимоно стало распахиваться, сползая на руки и мешая орудовать мечом. Цепочкой были прихвачены на всякий случай и шаровары в талии, и стальные поножи с внутренней стороны. Рассевшись на татами, ронины завязывали покрепче жгуты на соломенных сандалиях. Белые опознавательные повязки окаймляли рукава кимоно. По приказу Кураноскэ каждый должен был написать на нарукавной повязке свое имя. Шлемы для маскировки были с повязкой, как у пожарной дружины, а наплечники от шлема тоже прихвачены спереди цепочкой. Окончив приготовления, все в полной готовности спокойно ожидали последнего приказа Кураноскэ, и праздничное обличье этих храбрецов не могло не внушать законной гордости. Глядя на своих людей, Кураноскэ не мог сдержать довольной улыбки.

У самого Кураноскэ поножи и латные нарукавники были прикрыты яркой темно-синей камкой, поверх форменного кимоно с фамильным гербом, изображающим два элемента «томоэ»,[185] была надета накидка-хаори тончайшего черного шелка. Налобных ремня было два — черный и белый, за кушаком заткнут командорский жезл с круглым навершием.

Рядом с отцом стоял Тикара, пятнадцатилетний командир отряда, идущего на штурм задних ворот. Рукава подвязаны белыми тесемками крестообразным узлом, навершие копья сверкает в отсветах фонарей, крупный подбородок подхвачен креповым шнуром от шлема, глаза так и горят на бледном лице.

Все бойцы разделились на два отряда — один направится к главным воротам усадьбы, другой к задним. Все бойцы разбились по тройкам, и в таком составе должны были сражаться до конца, как при наступлении, так и при отступлении.

Оставалось последнее — перед началом штурма вкратце разъяснить хозяевам соседних усадеб, что здесь происходит. Кураноскэ заранее продумал, кому можно поручить подобную миссию, вспомнив при этом о хатамото Тикаре Цутия, а также о Кохэйте Мори, который на место общего сбора почему-то не явился. Можно было предположить, что отважного и преданного Мори задержали какие-то непреодолимые обстоятельства, но факт сам по себе был прискорбный.

— Пошли! — наконец вымолвил Кураноскэ, и все самураи, поднявшись с татами, не поднимая шума вышли из дома.

На улице в этот предрассветный час стояла мертвая тишина. Полная луна сияла на небосводе, роняя отсветы на белый снег, и озаряя бледным светом лица бойцов. Дул студеный ветер.

Будто отражая снежное сиянье, лица у всех светились радостью, и ликованием полнились сердца. Они шагали в новых соломенных сандалиях по твердой, подмерзшей дороге, отбрасывая тени на белый искристый снег, будто накрывший землю ватным одеялом. С каждым шагом сокращалось расстояние до логова врага. Наконец уже в виду главных ворот усадьбы, чернеющих на фоне лунного неба, Кураноскэ остановился и отправил штурмовой отряд под командой Тикары к задним, западным воротам.

— Ну…

Пока бойцы Восточного отряда ожидали перед главными воротами, Западный отряд, обогнув угол ограды, устремился к задним воротам.

— Вперед! — чуть слышно проронил Кураноскэ и сделал знак своему отряду.

Все двадцать три человека двинулись к усадьбе — снег поскрипывал у них под ногами.

Перед ними напротив узкого проулка гордо возвышались укрепленные ворота усадьбы, будто вознамерившись одним своим грозным видом отпугнуть незваных гостей.

Никто не произнес ни слова, но напряжение разлилось в воздухе, когда две длинные бамбуковые лестницы были приставлены к воротам, достигнув крыши надвратной башенки. Разумеется, устройство ворот не ускользнуло от бдительного ока разведчиков. По их данным выходило, что выломать эти мощные ворота в какие-то считаные минуты — задача нелегкая.

Бамбуковые лестницы открывали перед двадцатью тремя бойцами Восточного отряда путь к цели. Гэнго Отака и Коуэмон Онодэра первыми взобрались на крышу по бамбуковым перекладинам, а за ними последовали остальные. Как будто бы вороны слетелись на заснеженную крышу. Горячие головы не долго думая стали сразу же спрыгивать во двор усадьбы. Кураноскэ и другие самураи постарше нашли в себе мужество задержаться на крыше, подтянуть наверх лестницы и приставить их с внутренней стороны ограды. В этот момент Ёгоро Кандзаки и Соэмон Хара поскользнулись на обледеневшей крыше и, не удержавшись, со сдавленным криком один за другим рухнули во двор. Они быстро оправились, но престарелый Соэмон при падении сильно зашиб ногу и еще некоторое время скорчившись сидел на земле, окруженный взволнованными соратниками. Ёгоро ударился поясницей, но тем не менее сразу поднялся.

Соэмон, кривясь от боли, бодрился и тоже мужественно твердил:

— Ничего! Все в порядке! Беспокоиться не о чем!

— Вперед! — раздалась команда Кураноскэ.

Прозвучал дружный боевой клич, и ронины, словно черный вал, катящийся меж луной и снегом, устремились к центральному входу. Будто эхо, донесся от задних ворот боевой клич Западного отряда. Вслед за тем оттуда послышались размеренные удары — будто били тараном в стену. У ворот с внутренней стороны под навесом остались трое — Кураноскэ, Соэмон и Кюдаю Масэ. Они решили устроить здесь командный пункт, чтобы удобнее было наблюдать за ходом боя и отдавать соответствующие приказы. От черного вала атакующих по пути к дому отделилось пятеро: оба ветерана — Яхэй Хорибэ и Кихэй Мурамацу, а с ними трое самураев помоложе — Кинэмон Окано, Кампэй Ёкокава и Ядзаэмон Каига. Петляя и путая следы, они рассыпались по двору. Пять теней резко отпечатались на белом снегу. Заранее было решено, что они устроят засаду, чтобы отрезать противнику пути к отступлению. Бойцы ударного отряда неудержимой лавиной прорвались к дому и уже крушили парадную дверь кувалдами.

Группа ронинов отделилась от основной массы и перекрыла дорогу от барака, где находились охранники Уэсуги, к главному дому, чтобы встретить тех, кто попытается прорваться из барака в дом или обратно. На это направление были брошены шестеро: Фудзиэмон Хаямидзу, Ёгоро Кандзаки, Эмосити Ято, Канроку Тикамацу, Гэнго Отака и Дзюдзиро Хадзама. С командного пункта Кураноскэ было видно, как блестят и переливаются в лунном свете острия копий и клинки мечей. От центрального входа доносился глухой стук кувалды, затем раздался треск — под ударами раскололась створка двери. Из дома долетали крики и суетливый топот многих ног — это мчалась подоспевшая стража. Видны были фигуры, беспорядочно бегущие по снегу от центрального входа и забегающие в дверь, выходящую в сад. Оттуда донесся первый лязг клинков.

Кураноскэ, широко расставив ноги, прочно стоял на мерзлой земле, при малом росте и плотном сложении являя всем своим видом непоколебимую уверенность, и внимательно следил за ходом сражения. Рядом с ним Соэмон Хара, прикладывая снег к вывихнутой ноге, чтобы утихомирить боль, тоже пристально наблюдал за схваткой — острые, как иглы, узкие глазки поблескивали на морщинистом лице. Кюдаю Масэ, ослабив меч за поясом, чтобы легче было обнажить клинок, стоял тут же, сложив руки на груди с хмурым видом, и созерцал схватку, с трудом сдерживая желание броситься в гущу боя.

Наконец парадная дверь была пробита и часть ее откололась. Троим наблюдателям было видно с командного пункта, как кто-то первым отважно бросился к образовавшейся щели, пытаясь пробиться в дом. Внезапно за спиной у них раздался шорох: по приставленной к стене лестнице один за другим спустились трое самураев и предстали перед Кураноскэ.

Увидев командора, все трое молча отвесили вежливый поклон. В двоих из вновь прибывших Кураноскэ признал племянников старого Яхэя, Кудзюро Хорибэ и Дзёуэмона Сато, которые явились на помощь дядюшке. Третий ладный юноша, ко всеобщему удивлению, оказался сыном Мунина Оиси, Сампэем.

— Осмелюсь предложить посильную помощь, — скромно сказал он.

Горящие взоры стоявших рядом Кудзюро и Дзёуэмона говорили о том же намерении. Было ясно, что трое юношей подкрались к ограде усадьбы с улицы но, заслышав доносившиеся изнутри боевые кличи, не смогли утерпеть и перебрались через ворота.

Глаза Кураноскэ увлажнились, но при этом он с усмешкой вымолвил:

— Нет! Я вам очень признателен за сочувствие, но сегодня мы хотим здесь разобраться сами. К тому же вас могут заметить посторонние… Мне, право, очень жаль, но я вынужден просить вас удалиться.

За вежливыми словами Кураноскэ чувствовалась непререкаемая решимость. Трое юношей достаточно хорошо понимали, что имеет в виду командор, и потому не решились более настаивать. Кураноскэ показал глазами на улицу, и Масэ Кюдаю, приоткрыв дверцу в створке ворот, приглашая троих добровольцев, которые понурившись нехотя двинулись на выход.

— Его милости Мунину передайте поклон, — сказал на прощанье Кюдаю. — А уж здесь мы все сделаем, как он от нас и ожидает, в том могу поклясться.

— На то мы все уповаем! — горячо ответил Сампэй. Будто вкладывая в эти слова заветную мольбу и благодарность, он одновременно с сожалением прислушивался к раздающемуся поблизости яростному звону мечей.

— Обо всем, что за пределами усадьбы, мы тоже по мере сил позаботимся, — со значением сказал Кюдаю, на что Дзёуэмон промолвил:

— Идите в бой на врага, и пусть ничто не омрачит ваши сердца!

Кюдаю кивнул в ответ, закрыл тяжелую дверь, опустил щеколду и вернулся к Кураноскэ. Он ожидал, что Кураноскэ что-то еще скажет, но тот по-прежнему лишь пристально наблюдал за развитием боя. Кюдаю встал рядом и тоже обратил взор на центральный вход, где сверкали в лунном сиянье клинки. Виднелись смешавшиеся в жестокой сече белые контуры бойцов противника с копьями наперевес и черные контуры ронинов. Охранники Уэсуги стояли насмерть, преградив путь ронинам, пытающимся прорваться в дом.

Послышался треск и грохот — несколько человек, с виду охранники Уэсуги, вырвались из казарменного барака, выломав подпертую снаружи дверь, но к ним навстречу тут же бросились ронины, завязав жаркую схватку.

Снежный полог накрыл удаленную от Эдо на сто с лишним ри Ёнэдзаву. В нынешнем году снега было особенно много. Снегопад, казалось, затихал на время, но небо продолжало хмуриться несколько дней подряд, не пропуская ни единого солнечного луча, — и вот уже снова ложились холодные ватные хлопья на подмерзший наст с грязноватой кромкой по обочинам дорог. Поля, луга, горы и селенья побелели, изменив привычное обличье. Снег расцветил нарядным убранством унылый призамковый город в суровом северном краю.

Серебрились рощи криптомерий, вплотную подступавшие к предместьям, морозный воздух был чист, как стекло, и дышалось необычайно легко.

Созерцая снежный пейзаж, Хёбу Тисака еще глубже ощущал, что вернулся на родину. Здесь он немного успокоился сердцем. До последнего времени какое-то смутное чувство неудовлетворения томило его неприкаянную душу, он по-прежнему не находил себе места посреди дышащей умиротворением и покоем природы родного края. Хёбу знал, что во многом сам виноват, поскольку сам делает себя несчастным, и сейчас он всеми силами старался, припав к целительному источнику природы, поскорее избавиться от привезенного из Эдо зловредного недуга, что подтачивал его дух и иссушал мозг. Главное, что не давало ему покоя ни днем, ни ночью, была забота о том, что ронины из Ако неизбежно нанесут удар. Чем бы он ни занимался, то и дело вдруг его посещала, приводя в исступление, ужасная мысль: «А что, если, пока я здесь прохлаждаюсь, в Эдо уже все свершилось?» И ночью на ложе он не мог заснуть, размышляя о злосчастных ронинах. Тяжкие воспоминания не давали ни минуты покоя, и тоской полнилась грудь.

Сменивший Хёбу на его посту Матасиро Иробэ писал, что после отъезда Хёбу обстановка как будто бы улучшилась, напряжение несколько разрядилось, старшины клана Уэсуги более или менее поладили с Кодзукэноскэ Кирой, а сам Кира, похоже, поверил, что в обществе, где законы установлены и блюдутся верховной властью его высочества сёгуна, никакие заговоры и покушения на его персону невозможны. Поскольку эти известия отвечали сокровенным чаяниям самого Хёбу, он был рад такое слышать. Однако к радости его примешивались новые мучительные переживания. Выходило, что, радея об интересах дома Уэсуги, он без должных оснований взял на себя тяжкую ответственность, будучи готов пойти на обман своего сюзерена и предать Кодзукэноскэ Киру в руки врагов… Как человек, ожидающий наказания за нерадивость, он испытывал гнетущее чувство вины и был погружен в унынье. На его иссохшем лице с твердыми, будто высеченными из дерева чертами, не отражались раздиравшие его внутренние противоречия, но при этом Хёбу все больше замыкался в себе, становился молчалив и нелюдим. Вместо людей, от которых он устал и с которыми не хотел больше иметь дела, компанию своему удрученному хозяину составляли все больше те самые кошки, которых он вывез из Эдо. Кошки, непривычные к суровой зиме в северном краю, зябко жались к очагу и там дремали дни напролет. Молчаливо сидящий там же хозяин — когда занятый чтением, когда погруженный в раздумья, — казалось, был окружен печальными тенями и проводил время, как монах, множа морщины на челе за искоренением соблазнов и желаний.

В тот день, утром пятнадцатого декабря, старший слуга принес ему из канцелярии письмо. Датировано оно было десятым числом, и ничего особенно нового в послании не содержалось. Невозможно было и заподозрить, что в тот самый день на рассвете ронины уже штурмовали усадьбы Киры. Хёбу, поглядывая на свою любимую черную кошку, которая накануне простудилась, отчего шерстка у нее утратила обычный блеск, как всегда, старательно скомкал письмо и бросил в очаг.

Навстречу прорвавшимся из прихожей в коридор ронинам, громыхая по доскам, выбежали защитники усадьбы.

— А ну, выходи, кто горазд! — крикнул Тадасити Такэбаяси и смело ринулся прямо в гущу вражеских клинков.

Этому потомку китайских переселенцев[186] была свойственна беззаветная храбрость. Гэнгоэмон Катаока и Сукээмон Томиномори последовали за ним. Несколько раз скрестились мечи — и во мраке ночи растекся запах паленой стали. Противник ретировался. Магодаю Окуда и Синдзаэмон Кацута, пинками повалив бумажную перегородку, устремились следом. Однако на открывшемся за опрокинутой фусума пространстве их ожидало четверо новых противников, стоявших с уверенным и грозным видом.

— Ага, незваные гости! — словно искра, сорвалось с чьих-то уст.

В это время сверкающий клинок Сукээмона уже со свистом рассекал воздух. Мечи со звоном сшиблись во мраке. Видя, что Сукээмону приходится туго, Гэнгоэмон Катаока атаковал врага с другой стороны со своим копьем. Противники сходились и вновь расходились, перебегая с места на место. Наконец подоспевший сбоку Коуэмон Онодэра взмахнул своим мечом — и враг рухнул замертво, повалив при этом створку сёдзи.

Стражники — должно быть, охранники Уэсуги — держались стойко, ожесточенно отбиваясь от нападавших ронинов. Из внутренних покоев к ним подоспело подкрепление.

— Ах вы, паскуды! Ах вы, паскуды! — кричал один из вновь прибывших, свирепо размахивая мечом.

Противники рубились насмерть. Атакующие ронины, памятуя приказ Кураноскэ, держались по трое, прикрывая друг друга. Тактика оказалась эффективной, и вскоре они уже могли от первого трудного натиска, повсеместно натыкающегося на упорное сопротивление врага, перейти к мощному яростному наступлению.

Не выдержав обрушившегося на них града ударов, враги шаг за шагом сдавали позиции.

Наконец, совсем обессилев, они отступили в соседнюю комнату и там снова заняли оборону.

Видя, что Такэбаяси со своими людьми продолжает преследование, Коуэмон Онодэра с двумя бойцами из своей тройки, распахнув боковую перегородку, бросился в другом направлении. Там они наткнулись на одного охранника, затаившегося в нише-токонома. Завидев Коуэмона, тот что-то впопыхах швырнул ему навстречу, а сам выскочил в коридор. Коуэмон уже хотел было ринуться за ним, но вовремя заметил, что в токонома составлено несколько коротких луков — и, первым делом перерубив на всех тетиву, выкинул их прочь. Его соратники одобрительно кивнули. И впрямь, ронинам нелегко бы пришлось под вражескими стрелами.

— Скорее во внутренние покои! — крикнул Коуэмон.

Да, надо было спешить во внутренние покои, чтобы не упустить Киру. Все трое рванулись вперед.

Внезапно откуда-то из темноты коридора сверкнуло острие копья. Коуэмон, получив удар копьем в бедро, пошатнулся, но его прикрыли подоспевшие товарищи, и они вместе продолжали упорно пробиваться во внутренние покои. Охранник с копьем, только что ранивший Коуэмона, яростно отбивался, но Тадасити и Сукээмон продолжали его теснить, пока не сломили сопротивление врага, который в конце концов позорно бежал, бросив оружие.

Но тут перед ронинами появился новый противник. Бесстрашно и непоколебимо встав у них на пути, он назвал свое имя: «Хэйсити Кобаяси».

Одновременно воздух прочертили лезвия двух мечей. Выпад Тадасити был парирован с необычайной силой и мастерством. Тадасити сполз на пол, отброшенный к деревянному щиту у стены. Однако когда Хэйсити уже занес меч для нового удара, Сукээмон, забежав сбоку, отвел клинок в сторону.

— Силен, бродяга! — выдохнул Тадасити, поднимаясь на ноги.

Посреди испуганных воплей служанок и грохота разбивающейся посуды в этом чудовищном гомоне на мгновение образовался островок безмолвия. Только по лязгу мечей можно было понять, что бойцы прощупывают друг друга, пытаясь определить, насколько опасен противник.

— А ну-ка! — вскричал Магодаю Окуда, бросаясь в бой.

Окуда изучал искусство фехтования у Гэнтадзаэмона Хориути и слыл вместе с Ясубэем Хорибэ среди ронинов изрядным мастером своего дела. Рукоять его большого меча, сделанная из крепчайшего дуба длиной в один сяку семь сунов,[187] была украшена стальной гардой. Клинок Магодаю со свистом метнулся прямо под руку Хэйсити Кобаяси, но тот, уклонившись, парировал удар и контратаковал. Из глубины дома, толкаясь в узком коридоре, с топотом бежали еще охранники. Однако для Хэйсити ничего хорошего в этом не было, потому что он потерял свободу маневра.

Оценив ситуацию, Хэйсити пинком выбил наружу щит внешней ставни. Теперь сквозь пролом проникал яркий лунный свет, озаряя кровавую схватку.

— Копья! Где копья?! — крикнул Хэйсити.

Вероятно, он звал своих людей, хорошо владеющих копьем. Ронинам было известно, что такие мастера среди охранников имеются, но сейчас, как на грех, они, должно быть, не слышали призыва своего командира.

Тем временем ронины выбили еще один деревянный щит, очистив пространство, чтобы атаковать всем сообща. Смертельная схватка с новой силой закипела в проломе, залитом мертвенным лунным сияньем.

Охранники во главе с Хэйсити Кобаяси сражались храбро и умело. Несколько минут мечи мелькали, как молнии с обеих сторон, и каждый раз то один, то двое бойцов тяжело валились на осененный лунными бликами снег. Впрочем, больше потерь было все же со стороны защитников усадьбы. Они не ожидали нападения нынешней ночью — поэтому были в основном без доспехов, да к тому же и вооружены чем попало. Застигнутые врасплох, они только успели схватить меч и выбежали как были, в спальных халатах.

Хэйсити рубился отчаянно, продолжая защищаться искусно и упорно, то и дело перехватывая при этом заново рукоять меча, скользкую от крови и пота. Тройка ронинов, атаковавшая его, ничего не могла поделать с храбрецом, бившимся не на жизнь, а на смерть. Как только они пытались пробиться в комнату, перед ними, словно утес, вырастал Кобаяси — и ударившись об утес, они вынуждены были снова отступать. По тому, как ожесточенно сопротивлялись рядом другие охранники, можно было догадаться, насколько они надеются на своего предводителя и верят в его силы. Если с ним справиться не удастся… Взоры ронинов были прикованы к Хэйсити.

Внезапно в ситуации наметилась перемена. Все началось с того, что над головами охранников просвистели две стрелы, пущенные со двора в глубину дома. Кто-то скатился с помоста и рухнул во двор. Из спины у него торчало древко стрелы, и оперение искрилось в лунных бликах. Это Тодзаэмон Хаями и Ёгоро Кандзаки из отряда, пробивавшегося в дом от садового входа, взялись за малые луки, решив помочь изнемогавшим в бою друзьям.

Ряды противника дрогнули и смешались. Решив, что их час настал, ронины, размахивая мечами, бросились на врага и смяли оборону.

— Отходите! — крикнул Хэйсити.

Сам он при этом снова, собравшись с силами, грудью отважно встретил атакующих, прикрывая своих людей, которые отступали в глубину дома. Магодаю Окуда, оставив случайного противника, решил бросить вызов несгибаемому смельчаку.

Отведя в сторону клинок, Хэйсити поднял взгляд на Магодаю. Луч луны высветил легкую усмешку у него на устах.

— Я Магодаю Сигэмори Окуда, — назвал себя ронин.

Не представиться он не мог — Хэйсити Кобаяси окружала какая-то особая аура, невольно внушавшая уважение.

— Хэйсити Кобаяси, — с усмешкой тихо промолвил самурай.

В этот краткий миг перед его мысленным взором предстало печальное лицо Хёбу Тисаки, пребывающего сейчас в Ёнэдзаве. Хэйсити почувствовал, как вскипает в крови отвага. Хотя где-то в глубине души и затаилось холодное отчаяние, грудь полнилась удивительным грандиозным ощущением — будто вся Вселенная открывалась перед ним.

Бряцание мечей в соседней усадьбе прервало ночной отдых хатамото Тикары Цутия. Он быстро прогнал остатки сна и прислушался, но напрягать слух особо не пришлось. Шум схватки явственно доносился из-за ограды — дрались совсем рядом.

— Ягоэмон! — строго окликнул хатамото.

Порученец немедленно явился на зов.

— Похоже, что ронины из Ако штурмуют усадьбу Киры. Ступай поскорее, надо наше подворье укрепить хорошенько.

— Слушаюсь! — отвечал порученец.

Тем временем Тикара Цутия сменил ночной халат на кимоно, надел шаровары и, прихватив длинную пику, вышел на галерею.

Внешние щиты-амадо один за другим со скрипом были отодвинуты. Лунный свет заполнил галерею. Снаружи лежал заснеженный сад в холодных серебристых отсветах. Белесый пар от дыхания клубился в студеном предрассветном воздухе. Цутия видел, как, выбежав из дому, споро рассыпались по саду его вассалы. Он посветил фонарем под ноги, надел гэта для прогулок по саду и спустился на снег.

— Если оттуда какие-нибудь трусы будут лезть сюда через ограду, вытолкнуть обратно! — решительно приказал он, мотнув головой. — Даже если это будет сам Кира или его сынок, — никому спуска не давать!

Слуга принес походное кресло, расставил в саду и протер широким рукавом кимоно с цветочным узором. Отдав слуге пику и держа одну руку за пазухой, Цутия уселся в кресло. Взгляд его блуждал по припорошенной снегом черной ограде, через которую не так давно перебрался Кохэйта Мори. Самураи зажгли фонари на шестах, вокруг стало светло и снег в саду ярко заискрился. Вассалы знали, какие чувства обуревают сейчас их господина…

Из-за ограды, волнуя сердца, доносился лязг мечей и звучали воинственные кличи. Самураи, расположившись двумя рядами справа и слева от своего сюзерена, с нетерпением ждали исхода схватки.

С той стороны изгороди послышались шаги — и в глазах ожидающих самураев вспыхнул огонек. Однако выяснилось, что явилась делегация от ронинов в составе Соэмона Хары, Дзюная Онодэры и Гэнгоэмона Катаоки. Завидев фонари меж заснеженных ветвей сосен, они поспешили с приветствием и объяснениями.

— Мы бывшие вассалы рода Асано из Ако. Вторглись сейчас в эту усадьбу с единственной целью утолить неизбывную скорбь и упокоить за гробом дух нашего господина, — хриплым голосом с достоинством пояснил Дзюнай.

— Подворью вашей светлости мы никакого ущерба не причиним. Ежели самураи обоюдно будут блюсти законы чести, беспокоиться вашей светлости не о чем, не извольте сомневаться, — учтиво продолжил Соэмон.

Разумеется, Тикара Цутия на эти слова ничего не ответил и ничем не выдал своих чувств. Он даже не пошевелился — только глаза горели на бледном лице, да поджатые губы вытянулись в нитку. Его вассалы тоже не проронили ни звука. Никто даже не кашлянул.

Послышался шум удаляющихся шагов — трое посланников возвращались на поле боя.

Луна, словно вынырнувшая из проруби, скользила по заснеженным крышам домов. Предрассветный воздух становился все холоднее, и небо было похоже на доску для рас-пяливания выстиранной ткани. В нем уже загорались проблески зари, хотя на земле все еще царила ночь. Мороз пробирал до костей.

Тикара Цутия неподвижно сидел в своем походном кресле, и вассалы так же неподвижно стояли рядом. Они стояли на снегу, прислушиваясь к шуму битвы, будто помогая атакующим своим безмолвием, смотрели на черную стену и ждали, когда из-за нее снова прозвучат голоса ронинов, объявляя, что их обет исполнен.

Страшный грохот с другой стороны подворья, что слышали бойцы Восточного отряда, когда, преодолев главные ворота усадьбы, с боевым кличем шли на штурм центрального входа, производили кувалды, которыми бойцы Западного отряда под водительством Тикары крушили створки дверей черного хода. «Эти двери точно надо было сломать — вот они сейчас и рухнут», — отмечал про себя Тюдзаэмон Ёсида, поглядывая исподлобья по сторонам и оценивая обстановку на поле боя.

Дзюхэйдзи Сугино и Дзиродзаэмон Мимура по очереди с силой обрушивали на дверь тяжелые кувалды. Под этим неудержимым натиском створки вскоре подались. К дверям немедленно бросилось несколько человек, размахивая топорами и секирами. Одна створка оторвалась от косяка, провисла, обнажив белесый скол, и наконец тяжело рухнула внутрь дома. Через нее с боевым кличем лавиной хлынули бойцы Западного отряда. Из комнаты стражи, что-то беспорядочно выкрикивая, выбежало два-три человека с длинными палками, но для черного вала атакующих они не могли быть преградой — смяв и опрокинув охранников, их тела отбросили в прихожую.

Так же, как у главных ворот Кураноскэ, Соэмон Хара и Кюдаю Масэ, три престарелых опытных воина — Тюдзаэмон Ёсида, Дзюнай Онодэра и Кихэй Хадзама — благоразумно решили устроить командный пункт имея в тылу задние ворота. Между тем как Дзюродзаэмон Исогаи, Ясубэй Хорибэ, Дэнсукэ Курахаси, Дзюхэйдзи Сугино, Гэндзо Акахани, Ханнодзё Сугая, Сэдзаэмон Оиси, Сандаю Мурамацу, и Дзиродзаэмон Мимура пробивались внутрь дома, Тикара Оиси, Матанодзё Усиода, Кансукэ Накамура, Садаэмон Окуда, Магокуро Масэ, Сабуробэй Тиба, Васукэ Каяно, Синроку Хадзама, Окаэмон Кимура, Исукэ Маэбара и Кадзуэмон Фува зашли со стороны сада.

Пока штурмующие дом крушили кувалдами двери, те, кто направился в сад, разделились на две группы. Одну повел сам командир Западного отряда Тикара Оиси. Обогнув дом, они подобрались к постройкам во внутренней части подворья, где располагались казарменные бараки для челяди.

— Мы вассалы князя Асано, правителя Такуми, явились к вам добыть голову Кодзукэноскэ Киры. Кто нам противится, выходи, сразимся! — кричали наперебой ронины, молотя мечами и копьями в двери барака. Тех из челяди, кто, не сообразив что к чему, открывал дверь, после короткой схватки отправляли в расход. Всех, кто становился у ронинов на пути, ждала верная смерть. Впрочем, не многие из челяди Киры решались открыть дверь и ввязаться в бой — большинство предпочитало отсидеться дома.

Тем временем там и сям стали приоткрываться створки деревянных щитов главного дома и оттуда начали выпрыгивать защитники, пытаясь отыскать пути к отступлению. Завидев кого-то из бегущих, ронины бросались за ним и либо загоняли обратно в дом, либо убивали на месте. Только служанки были помехой — неясно было, что с ними делать.

Однако вскоре сопротивление защитников усадьбы усилилось. Они даже стали иногда переходить в контратаку. В темноте то и дело мелькали лезвия мечей и острия копий. Возможно, дело было в том, что возле заднего входа располагалась спальня самого Киры. Похоже было, что здесь сосредоточены главные силы противника. Что касается соотношения сил, то охраны и прислуги в усадьбе было вдвое больше, чем ронинов. Было ясно, что, как только защитники оправятся от шока, вызванного внезапностью нападения, их численный перевес даст о себе знать, и тогда ронинам придется иметь дело с опасными, храбрыми и многочисленными врагами. У нападающих оставался только один реальный шанс на победу. Нужно было несмотря ни на что пробиваться сквозь превосходящие силы противника. Такую тактику мудро избрал Кадзуэмон Фува, став во главе горстки смельчаков. Он уже получил несколько ранений, но не отступал ни на шаг. По счастью, снизу у него была кольчуга, так что раны были не слишком глубоки, но кимоно на нем было все изрезано клинками, так что лохмотья болтались, словно увядшие листья. Наводя ужас одним своим видом, он стоял непоколебимо, как скала, отбиваясь от наседавших врагов. Исукэ Маэбара, Синроку Хадзама, Матанодзё Усиода и Тикара Оиси тоже вели кровавый бой с превосходящими силами противника. Наконец им удалось оттеснить упорно сопротивлявшихся защитников усадьбы в дом. Переведя дух, они вскоре наткнулись в саду на какой-то отряд. Бойцы опознали друг друга по нарукавным повязкам на черных кимоно. То были ронины из Восточного отряда, пробивавшиеся от главных ворот. Наконец-то оба отряда встретились.

— Гора! — выкрикнули одни.

— Река! — эхом отозвались другие.

Воссоединившись, они издали дружный боевой клич. Среди бойцов Восточного отряда были Гэнго Отака и Дзюдзиро Хадзама. Наскоро поприветствовав друг друга, отряды снова разделились. Луна зашла, и ронины рыскали тройками по темному двору в поисках затаившихся врагов.

В это время Ясубэй Хорибэ со своими людьми, проломив загородки в прихожей, прорвался внутрь дома. Здесь, вопреки ожиданиям, враг сопротивлялся не столь ожесточенно. Может быть, защитники усадьбы вынуждены были перебросить часть сил к главному входу, куда бойцы Восточного отряда ворвались чуть раньше. Они отважно набросились на оставшуюся охрану, рассыпавшись поодиночке и храбро вступая в одну схватку за другой.

Когда, опрокидывая сёдзи, ронины ворвались в дом, казалось, что противнику уже нигде не спрятаться и деваться ему некуда. Однако в доме царил кромешный мрак, так что продвигаться приходилось тройками, соблюдая все меры предосторожности.

На пути их следования во тьме там и сям слышался лязг мечей. Ясубэй с воинственным кличем одним ударом повалил выскочившего навстречу врага. Минутной паузой воспользовались, чтобы обшарить ближайшие помещения в поисках новых противников. Как искры, вспыхивали там и сям короткие стычки.

Кто-то зажег свет, отчего фусума окрасились отблесками. Это Дзюродзаэмон Исогаи нашел коробку со свечами, хладнокровно прошел с ней прямиком, туда, где его товарищи не на жизнь, а на смерть сражались с врагом, и, выбрав места, куда не долетал ветер, расставил там несколько горящих свечей. Соратники не могли поверить своим глазам — настолько невероятным при данных обстоятельствах выглядел этот простой поступок. Позже многие с радостной улыбкой вспоминали, как Дзюродзаэмон в разгар боя отважно и невозмутимо методично расставлял свечи.

Освещение сильно помогло атакующим. Теперь, когда в доме было достаточно светло, можно было хорошенько рассмотреть выбегающих навстречу врагов. Продолжая крушить бумажные фусума и сёдзи, обрушивая на противника свирепые удары мечей, они упорно продвигались вперед, захватывая комнату за комнатой.

Во внутренних покоях сопротивление противника стало нарастать. Здесь явно сражались не люди Киры, а искусные и бесстрашные охранники Уэсуги. Человека три-четыре из них отбивались особенно ожесточенно, доставляя ронинам много хлопот. Один из охранников швырнул в нападающих жаровню, так что те с трудом пробивались сквозь тучу углей и пепла. Нужно было, как видно, положить немало жизней, чтобы справиться с этими головорезами. Как всегда, выручило товарищей недюжинное мастерство Ясубэя, бросившегося вперед с поднятым мечом.

Все внимание охранников теперь непроизвольно переключилось на Ясубэя. Куда бы он ни ступил, к нему тотчас устремлялось несколько клинков. Но Ясубэй был блестящим мастером маневра. Используя преимущества своего роста, он, словно барс, примерился, высматривая добычу и неожиданным броском обрушился на жертву. Сшиблись клинки, искры вспыхнули в полумраке — и кровь противника струей хлынула на татами.

Пока Дзюхэйдзи Сугино продвигался вперед, яростно орудуя копьем, Сандаю Мурамацу и Дзиродзаэмон Мимура с двух сторон набрасывались на его противника с мечами. Они то наступали, но снова отступали, но в конце концов враг не устоял перед дружным натиском ронинов. Трое охранников Уэсуги были повержены, остальные, бросая оружие, в беспорядке бежали, попрятавшись по дальним комнатам.

Преодолев это препятствие, ронины вступили наконец во внутренние покои усадьбы. Сознание того, что до спальни Киры осталось совсем немного, подогревало их отвагу.

Кохэйта Мори, которого недосчитались при выступлении в отряде, находился в усадьбе у своего старшего брата. В доме, объятом ночным безмолвием, было темно и холодно. Но Кохэйте чудилось, будто он слышит где-то вдалеке, во мраке ночи, яростный лязг мечей, треск выломанных дверей, грохот падающих перегородок, — так что сидеть здесь в бездействии становилось просто невыносимо. В горле у него пересохло, руки тряслись от волнения.

— Брат! — позвал он. — Очень тебя прошу! Мне надо там быть!

Его брат несмотря на поздний час сидел в соседней комнате, отодвинув фусума, чинно положив руки на колени и исподлобья глядел на Кохэйту.

— Вопиющая непочтительность! — жестко сказал брат. — Экий ты неслух! Ну, что ж, коли ты не желаешь слушать старшего брата, можешь идти на все четыре стороны. Да только не пристало мне выпроваживать брата таким манером и бросать его на произвол судьбы. Я уж тебе и прежде говорил, что, коли так, мне остается только самому донести властям об их противозаконных действиях. То, что они сейчас учиняют, глупость, и больше ничего! Ты что же, о судьбе нашего рода вовсе не заботишься?! Этот тайный сговор все равно что бунт!

Кохэйта, закусив губу, хмуро смотрел на брата. Тот так же в упор смотрел на Кохэйту, не отводя глаз. С самого вечера они вели нескончаемый спор, испепеляя друг друга взорами, так что об ужине не было и речи.

Старший брат Кохэйты состоял на службе у даймё Юкитады Тода и жил со своей многодетной семьей в довольстве и благополучии. Однако в последнее время старший брат потерял покой. И так уж на сердце кошки скребли оттого, что младший братец стал ронином, а тут еще нынче вечером заявился прощаться. Брат подумал было, что Кохэйта нашел где-то нового господина и устраивается на службу, когда тот, понизив голос, рассказал ему о плане мести, который они вынашивают с товарищами. Брат с бунтовщиками не хотел иметь ничего общего. Эта компания, которая всем доставляет столько беспокойства, ничего, кроме раздражения, у него не вызывала. Понятно, что в жизни ронина хорошего мало, поневоле остервенеешь, да что же делать! Ведь все равно тайный сговор — супротив закона. Князь Асано тоже своим поступком преступил закон, за что и понес заслуженное наказание. Стало быть, и вассалам его нечего гоняться за Кодзукэноскэ Кирой. Как бы то ни было, уж если он про то прознал, то нипочем не позволит своему младшему братцу идти вместе с прочими ронинами на такое беззаконие.

Старший брат полагал, что правда на его стороне.

Конечно, за всеми его аргументами угадывалась и беспокойство за собственную карьеру, и тревога о том, что будущее всего их рода будет поставлено под удар. Но даже если отбросить эти, совершенно, впрочем, естественные рациональные соображения, все равно он считал свое мнение единственно верным. Он много думал над этим и был твердо убежден, что, если младший брат умышленно присоединяется к бунту, остается одно — донести на него властям во имя восстановления справедливости и порядка.

Кохэйте хотелось заплакать, но не было слез. Как он ни возражал, как ни пытался убедить брата, тот упрямо стоял на своем. Он и раньше знал, что если уж брат что решил, то его ничем не переубедишь и с места не сдвинешь. Это неприятное свойство за ним наблюдалось еще с тех пор, когда они были детьми. Вот и сейчас, при том, что Кохэйта был куда сильнее, эти их давние различия в характерах давали себя знать. Представ перед братом, который был сейчас главой рода, Кохэйта чувствовал, что ненавидит его, но поделать ничего не может, потому что воля его отчего-то оказывается бессильна перед этим упорством. Когда они сверлили друг друга ненавидящими взорами, первым всегда малодушно отводил взгляд Кохэйта. Яростный протест неожиданно переходил в унизительную слабость. Было в этом что-то от трусости. Сколько он ни пытался что-то изменить, все в их отношениях оставалось по-старому.

С трудом сдерживая себя, Кохэйта в упор смотрел на брата, и глаза его горели бешенством. Казалось, он вот-вот бросится на собеседника, и тому стало не по себе, поскольку шансы одолеть такого противника в драке были невелики.

— Что ж, можешь идти, проваливай! — проронил брат.

Плечи Кохэйты дрогнули, он обмяк и поник головой.

— Значит, вы, братец, мне желаете смерти?

— Желаю смерти? Вот еще глупости!

Брат криво улыбнулся, но улыбка тут же сменилась гримасой боли. Он потянулся за чубуком, и рука его при этом сильно дрожала. Надолго закашлялся — совсем как их покойный отец.

Кохэйта чувствовал, как в груди его разверзается черная бездна, и там, в бездне, вдруг привиделось ему лицо покинувшего их союз друга Сёдзаэмона Оямады. Выражение лица у Сёдзаэмона было какое-то странно просветленное и холодно-отстраненное. Кохэйта судорожно попытался прогнать от себя этот мрачный призрак. Наверное, Сёдзаэмон приравнивает к себе Кохэйту, забывшего о чести и вассальной верности… В исступлении он вскочил на ноги. Заметил, что брат на прощанье посмотрел на него по-другому, не так, как прежде. Потому что он идет на смерть… Кохэйта вышел в коридор.

— Кохэйта! — крикнул брат.

Стараясь удержать непокорного, он тоже вскочил со своего места и бросился за уходящим Кохэйтой.

— Что ты делаешь?!

— Ничего…

— Глупец!

Сидя на приступке в прихожей, Кохэйта только скрипнул зубами и издал глухой звериный стон.

— Брат, у меня перед глазами мои друзья, которые сейчас проливают кровь в бою. И они все на меня смотрят оттуда…

Брат, почувствовав в словах Кохэйты страшную душевную боль, помедлил с ответом и горько усмехнулся:

— Всегда тебе твердости духа не хватало. Сколько там этих вассалов Асано? Человек сорок-пятьдесят? Ну и что, если они одного недосчитаются?! Все равно от одного толку мало — если бы еще большое подкрепление было, тогда другое дело. Брось ты, не думай, что совершаешь что-то предосудительное! Ну, что у тебя, свет клином сошелся на этом крошечном Ако?! Найди ты себе другую службу, мысли шире! И прежде всего надо думать о том, чтобы блюсти верность властям, его высочеству сёгуну. Если в этом ты чист, никто тебя ни за что и не осудит!

Никто не осудит… Кохэйта чувствовал, что презирает брата. Но в то же время ему вспомнилось, что о том же говорил и Сёдзаэмон Оямада. И, пожалуй, то, что он, предавший долг чести и вассальной верности, тогда говорил, звучало более убедительно, чем вульгарное и циничное разъяснение, предложенное старшим братом. Важно не столько соблюдение верности верховной власти, сколько простое численное соотношение сил. «Все равно, — говорил он тогда, — я ведь сам ничего этого не могу, не способен?.. В этом мое единственное оправдание — почему я выбираю жизнь». Да, логика была на стороне Оямады. Он поставил смерть какой-то грязной девки на одну планку с той священной миссией, что избрали ронины, и это дерзкое сравнение попало в цель.

— Глупец! Глупец! Глупец! — честил себя Кохэйта, глядя исподлобья на старшего брата. Казалось, от таких мыслей голова его сейчас расколется. При этом он чувствовал, что сердце уже поддается, размягчается и оседает, как кусок сахара в черпачке с водой. И тем не менее, зная о том, он, выходит, все же ничего не может сделать? Кохэйта ощутил на языке горечь вселенской пустоты и тщеты всего сущего. Да, вкус был горек, но в ней же было заключено и верное спасение.

Ему страстно захотелось остаться в одиночестве и посмотреть где-нибудь вдали от людей, как изменилось его сердце. Всем своим поведением и выражением лица он показывал, будто готов растерзать брата на части, а сам в глубине души соглашался с его доводами. Урочный час тем временем уже миновал. Все еще сопротивляясь по инерции воле брата, мысленно с ним споря, Кохэйта так и просидел в коридоре до самого утра.

Бойцы Восточного отряда, штурмовавшие усадьбу от главных ворот, одолели наконец бесстрашного воина, назвавшегося Хэйсити Кобаяси, и мощным рывком на плечах слабеющего противника ворвались во внутренние покои дома.

В памятке Кураноскэ было ясно сказано:

«Буде случится сражаться, когда прорвемся в усадьбу Киры, невзирая на то, кто проявит больше доблести, кто меньше, надлежит стремиться лишь добыть голову Кодзукэноскэ, что должно будет рассматривать как общую заслугу».

При всем том дух соперничества неизбежно сам собою проявлялся и в Восточном отряде, и в Западном. Сойдясь грудь грудью с врагом, все ронины жаждали наконец сполна отплатить за два года унижений и невзгод. Свои чаяния они возложили на клинки мечей — и теперь, как воды реки, прорвавшей плотину, мстители ворвались в коридор, оттуда, сметая все на своем пути, ринулись в гостиную, пробились во флигель.

Однако и с другой стороны были самураи, которым дорога была честь рода и клана, готовые оказывать яростное и упорное сопротивление. То здесь, то там они становились мощным заслоном на пути ронинов. Численный перевес был на стороне защитников усадьбы. В жестоких схватках каждый раз с обеих сторон не обходилось без раненых и убитых. Впрочем, ронины, казалось, ничего этого не хотели знать. Как одушевленная стальная машина, они отчаянно пробивали себе дорогу, неудержимо продвигаясь вперед и вперед. Ничто не в силах было противиться их могучему натиску. Прорубаясь сквозь строй, они оставляли за собой на татами не только раненых врагов, но и расцветающие алым цветом обильные пятна собственной крови. Удивительно, что никто из ронинов и после ранения не валился без сил, не выбывал из рядов атакующих.

Затаившийся в засаде враг рубанул по спине Гороэмона Яду, но тот, будто и не заметив раны, обернулся, приметил противника и молниеносно метнул в него малый меч. Тот с воплем отпрыгнул, но споткнулся о стоявшую сзади жаровню и рухнул прямо на нее. Тем временем большой меч Гороэмона уже со свистом прочертил воздух и вошел в тело с глухим звуком. Он рассек надвое и тело, и жаровню, но при этом клинок сломался — откололся кусок в пять-шесть сунов.

— Эх, черт побери! — воскликнул Гороэмон.

Он растерянно поглядел на оставшийся у него в руках обломок меча, наконец отбросил его и подобрал взамен меч зарубленного только что противника. На лезвии еще дымилась его собственная кровь. Взмахнув пару раз мечом и взвесив его на руке, Гороэмон не медля ни минуты примкнул к своим и снова вступил в жаркий бой. Он уже отважно бился с новыми противниками, а по спине у него струилась кровь из глубокой раны. Можно сказать, что Гороэмон уцелел лишь благодаря кольчуге, хоть она и не устояла перед клинком. Товарищи знали только, что Гороэмон зарубил напавшего на него сзади врага, а на то, что он сам ранен, в пылу боя так и не обратили внимания.

Тадасити, пробегая по коридору, заметил чей-то силуэт за сёдзи и ринулся в комнату, которая оказалась покоями Сахёэ Киры, приемного сына Кодзукэноскэ. Молодой хозяин покоев встретил незваного гостя размахивая нагинатой.[188] Тадасити же, не подозревая, с кем имеет дело, уклонился от удара и с криком «Скотина!» изо всех сил рубанул мечом. Лезвие, казалось, только задело лицо юноши. В то же мгновение полоска крови показалась у него на лбу. Выронив нагинату, Сахёэ пошатнулся. Тадасити немедленно нанес еще один удар, но и этот почти не достиг цели. Сахёэ как был, без оружия, выскочил во двор, а Тадасити решил, что больше преследовать противника не имеет смысла. Но тут он обратил внимание на то, что комната обставлена с необычайной роскошью. Подобрав с пола нагинату, он увидел на ней выгравированный герб рода Кира, павлонию, и только тут сообразил: «Это был Сахёэ!» И по возрасту, и по обличью все совпадало. Тадасити стало ужасно обидно. «Ну, погоди, если приведется еще встретиться, не уйдешь!» — сказал он про себя и, переведя дух, с топотом помчался дальше по коридору.

Дзюнай Онодэра вместе с Кихэем Хадзамой и Тюдзаэмоном Ёсидой, воткнув в снег свое знаменитое копье, с командного пункта у задних ворот зорко наблюдал за ходом боя, поджидая, когда враги начнут выбегать из дома. Однако те, возможно, устрашившись вида трех мужественных воинов, изготовившихся их встретить, к воротам не приближались и норовили броситься наутек в другую сторону.

Наконец престарелый Дзюнай потерял терпение. Ему было неловко перед собственным копьем, которое столько лет верой и правдой ему служило. Оглянувшись на Хадзаму, он увидел что старик тоже не может усидеть на месте, так и рвется в бой. Доносившиеся из дома воинственные клики помогли ему преодолеть колебания, и Дзюнай изрек:

— Может быть, хватит нам здесь прохлаждаться?

— Ну да, хватит, — быстро согласился Кихэй. — Наши Восточный и Западный отряды, наверное, уже во многих местах встретились. Думаю, и нам пора двигаться.

— Вишь, многие убежали в барак и там попрятались. Кто его знает, может, и сам Кира туда подался…

— Вы идите, а я пока тут покараулю, — сказал Тюдзаэмон.

Его напарники, будто только того и ждали, подхватили копья и бегом пустились к бараку.

— Желаю удачи — чтобы без ран обошлось! — долетело до них напутствие.

Едва оба старика добежали до барака, как враги, увидев, что Тюдзаэмон остался один, бросились к воротам. Тюдзаэмон ждал их с копьем наизготовку.

Врагов было двое. Одного Тюдзаэмон поразил первым же выпадом, а другого так напугал, что тот обратился в бегство.

В это время Дзюнай и Кихэй перехватили пару противников, собиравшихся искать спасения в казарменном бараке и яростно атаковали их, умело орудуя копьями. В особенности отличался Дзюнай, демонстрируя целый каскад приемов с выпадами по горизонтали и по вертикали. Подоспевшие бойцы Восточного отряда, видя, как ловко управляются тут старики, пробегая мимо, бросили им слова одобрения. Дзюнай, похоже, был счастлив. Позже он обо всем этом подробно написал в письме своей жене, оставшейся в Киото.

Кихэй вернулся к задним воротам и сменил на посту Тюдзаэмона. Теперь во дворе виднелись только свои. Куда ни глянь, у всех на рукавах виднелись опознавательные повязки. Из этого можно было заключить, что перевес теперь на стороне атакующих.

— Ну что, супостаты еще держатся? — крикнул Кихэй, завидев одного из своих.

Затишье было хорошим знаком. То, что звона мечей уже почти нигде не было слышно, а вокруг бродили только ронины из их отряда, свидетельствовало о том, что самые упорные защитники усадьбы пали, а трусы бежали. Кихэй беспокоился, не сбежал ли часом и сам Кира. Бой окончился, и теперь в морозном рассветном воздухе гулко разносились только голоса ронинов да звуки их шагов. Но тут посреди наступившей тишины раздался откуда-то пронзительный свист. Старик встрепенулся, оглядываясь по сторонам, и увидел, что все ронины куда-то бегут. Тут он и сам, подхватив копье, бегом припустился в том же направлении. Все собрались возле угольного амбара, находившегося сбоку от черного хода, пытаясь открыть дверь. Дзюдзиро Хадзама утверждал, что, проходя мимо амбара, слышал внутри какие-то голоса.

Похоже было, что дверь заперта изнутри на ключ. Сколько ни стучали в дверь, сколько ни налегали на створки, она не открывалась, поэтому в конце концов решено было дверь взломать. Она рухнула от первого же мощного удара кувалдой.

Дзиродзаэмон Мимура и Дзюдзиро Хадзама без колебаний ринулись в амбар. Почти тотчас же из глубины темного амбара полетели в нападающих куски угля, поленья дров, чашки. Кто-то стремительно выскочил из темноты, блеснуло лезвие меча.

Дзиродзаэмон преградил дорогу незнакомцу, скрестил с ним клинок и ловким маневром вытеснил из амбара во двор. Когда ронины уже собрались всем скопом навалиться на противника, к нему присоединился еще один, стремительным натиском пробившийся к напарнику из амбара. Надо было отдать должное ратному мастерству обоих: прислонившись спинами к стене амбара, они искусно отбивались от наседавших ронинов, так что те некоторое время ни на шаг не могли приблизиться ко входу. Однако после того как Дзиродзаэмон, изловчившись, в ожесточенной схватке зарубил-таки одного из противников, вскоре и другой повалился в снег, сраженный мечами ронинов.

Дзюдзиро Хадзама первым добрался до дальнего конца амбара. Там был еще один противник, который стоял с коротким мечом наизготовку. Дзюдзиро ткнул его копьем, отчего противник сильно пошатнулся. Тут подоспел Тадасити Такэбаяси. Мощный удар поверг врага наземь. Тадасити не оборачиваясь двинулся дальше и взобрался на кучу угля посмотреть, не прячется ли кто там. Остальные последовали за ним. Из трех поверженных противников один был еще жив и тяжко стонал.

Тюдзаэмон Ёсида, видя это, предложил вынести его наружу. Ронины, спустившись с угольной кучи, вытащили раненого во двор, где к нему устремились все взоры. Это был старик лет шестидесяти, одетый в белое кимоно косодэ. Лицо его было искажено от боли, веки прикрыты, но из приоткрытого рта доносилось стесненное дыхание. Собравшиеся вокруг ронины, пристально рассматривая пленника, многозначительно переглянулись, будто что-то для себя обнаружив.

— Уж не сам ли Кодзукэноскэ Кира? — вымолвил Тюдзаэмон Ёсида, впервые назвав вслух имя их заклятого врага. Все стали протискиваться поближе, чтобы самим посмотреть.

— Что ж, по годам, по обличью, а особенно по дорогому белому косодэ можно судить, что это не рядовой челядинец, — задумчиво добавил Тюдзаэмон. Все увидели, как он взял висевший на шее свисток и дунул.

Раздался пронзительный зов свистка: «Фью-фью!» Свист далеко разносился в рассветной тишине. «Фью-фью!» — снова и снова звучал свисток, и, заслышав его, на зов подходили и подходили ронины. Наконец, деловито неся свое грузное тело, явился сам Кураноскэ.

Когда командор подошел к раненому, все взоры были прикованы к нему. Сам он при этом внимательно разглядывал простертого на грязном снегу старика. Тюдзаэмон чувствовал, что сейчас вдаваться в разъяснение всех обстоятельств ни к чему. Все ронины затаив дыхание следили за действиями своего предводителя. Их окружало мглистое безмолвие холодного зимнего рассвета.

— Огня! — тихо приказал Кураноскэ.

Яркий свет фонарей заставил Кодзукэноскэ слегка приподнять веки. Кураноскэ снова пристально воззрился на пленника, будто желая что-то прочитать в его приоткрывшихся на миг глазах. Однако зрение старика, должно быть, ослабело, и он уже не в силах был признать того, чей образ не покидал его ни днем, ни ночью много месяцев. Впрочем, на лице Киры уже не отражалось ни страдания, ни страха. Этими тяжело нависшими веками он скорее напоминал человека, которому смертельно хочется спать, и который говорит всем вокруг: «Я хочу спать! Оставьте меня в покое!»

Кураноскэ искал на лбу старика шрам, оставленный мечом князя Асано, и не мог найти. Но тут Тюдзаэмон оторвал взгляд от лица пленника и сдернул у него с плеча кимоно. На спине вдоль позвоночника явственно темнел рубец от меча. Это была позорная метка, оставленная князем, когда он гнался за убегавшим царедворцем в Сосновой галерее. Ронины смотрели на это неопровержимое доказательство, и перед их мысленным взором, словно тени, представали все их труды и лишения за последние два года. Никто не проронил ни слова. Они стояли, как громом пораженные. Чувства переполняли их сердца и были настолько сильны, что трудно было даже различить, чего в них больше — радости или печали. Многие молча плакали, закусывали губу или делали какие-то непроизвольные движения.

Кураноскэ, натянув спущенное косодэ на тощие плечи, снова повернул старика лицом вверх и громким голосом изрек:

— Мы бывшие вассалы его светлости князя Асано, правителя Такуми. Во исполнение воли его светлости имеем честь истребовать Вашу голову.

С этими словами Кураноскэ, окруженный столпившимися ронинами, выхватил меч. Лезвие, словно вобрав в себя чувства всех собравшихся, с силой опустилось на горло Киры. Руки и ноги старика дернулись, отчего тело лишь слегка переменило положение, оставшись остывать на снегу.

Оглянувшись на Дзюдзиро Хадзаму, Кураноскэ сказал:

— Поднимите голову. Вы его первым сразили копьем — вам и честь.

Двадцатипятилетний Дзюдзиро вышел вперед, слегка поклонившись товарищам. Отделив голову Киры от туловища, он поднял ее и поднес командору для освидетельствования. Кураноскэ кивнул и вдруг зычно крикнул:

— Наша взяла!

— Ура-а! — надрывая глотки грянули ронины.

Лес мечей и копий взметнулся в воздух — словно в стремлении сотрясти зимний небосвод. Ронины обнимали друг друга, невзирая на раны, покрывавшие их тела под рассеченными кольчугами, обменивались радостными возгласами, будто вот-вот готовы были пуститься в пляс, и, словно во хмелю, исступленно кричали троекратное «Ура!». Слезы блестели у многих на щеках. Тем временем утренний холодок крепчал, а небо на востоке все явственней светлело. Весь отряд, больше смахивавший сейчас на компанию буйнопомешанных, отчетливо вырисовывался на снегу, словно единый многофигурный бронзовый монумент, пришедший в движение.

Самурайские старшины рода Кира, Кунай Сайто и Магобэй Соуда в эту ночь, вскочив с постели, должны были дать указания своим подчиненным, как лучше организовать оборону при внезапном нападении, а сами вместо этого в виду атакующего противника первыми трусливо обратились в бегство. Спасая свои шкуры, они опрометью бросились в казарменный барак, заперлись там в одной из комнат и, расковыряв целехонькую заднюю стену, выбрались на улицу. Главным орудием в этом отчаянном предприятии по преодолению стены барака обоим отлично служил меч, именуемый «душой самурая»…

Продавец зонтов, чья лавка находилась неподалеку от задних ворот усадьбы, разбуженный гомоном на заре, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Завидев беглецов, он пожалел их и, невольно согрешив, разрешил спрятаться у себя в доме. Там, среди остовов зонтов и горшков с красками, они и сидели в ужасной тревоге, лихорадочно поблескивая глазами, дожидаясь, когда наконец стихнет шум боя в соседней усадьбе и на дворе станет светло.

Позже, когда ронины уже покинули территорию, они через тот же лаз вернулись в разгромленную усадьбу. Хозяин лавки впоследствии, подумав хорошенько, устыдился того, что укрыл у себя беглецов. Затем это неприятное чувство усилилось и переросло в гневное презрение к трусам Соуде и Сайто. Все вокруг вскоре узнали правду о том, откуда взялась дыра в задней стене барака. Кто-то — а таких желающих, вероятно, было немало, — решил пошутить и большими неуклюжими иероглифами вывел на стене около пролома: «Вход и выход воспрещен всем, кроме старших самураев клана Кира». Народ потешался от души, увидев эту надпись.

Главный слуга рода Киры, как вор, прокрался, дождавшись ночи, и соскреб эту надпись, но тотчас же появилась новая, с добавлением, написанная уже другим почерком, которая гласила: «Вход и выход воспрещен всем, кроме собак, кошек и старших самураев клана». Эта надпись еще долго красовалась на стене. Обитатели усадьбы вызвали штукатура и велели заделать пролом. Штукатур потом оправдывался тем, что его очень просили, но все его осуждали, говоря, что он зря согласился и надо было оставить дыру как напоминание о позоре.

Кроме тех двух старшин клана, сбежал с поля боя еще один самурай по имени Сэйэмон Маруяма. Он живо смекнул, что бежать надо прямиком на подворье Уэсуги. И впрямь, это было самое разумное, что можно было сделать. Подоткнув полы кимоно, Сэйэмон со всех ног бросился прочь от усадьбы, но тут, заслышав шаги, кто-то окликнул его: «Стой!» Несколько человек пустились за ним вдогонку. Сэйэмон понятия не имел, кто эти люди: может быть, они и не имеют отношения к ронинам, а может быть — их союзники, что притаились за стеной усадьбы. В испуге он сломя голову помчался по переулку. Преследователи, видя такое поведение, тоже прибавили шагу и не отставали.

Сэйэмон, зная, что речь идет о жизни и смерти, мчался, как ветер. Наверное, потому он и добрался до подворья Уэсуги в Сото Сакураде раньше, чем ожидал, еще затемно. С криками он принялся колотить в ворота, будя стражу. Его преследователи, как видно, рассудив, что опоздали, судя по всему, ретировались.

Если бы сейчас удалось поднять по тревоге самураев на подворье и вышел бы приказ от самого Цунанори, то, пусть даже спасти положение и не удалось бы, но по крайней мере можно было догнать дерзких ронинов и отомстить. Запыхавшийся Сэйэмон рассказал все явившимся стражникам. Опешившие от таких вестей стражники побежали во внутренние покои докладывать господину. Споря и переругиваясь выбежали старшины клана. Мирно дремавшая под снежным пологом усадьба мгновенно преобразилась, наполнилась топотом ног. Отблески факелов заплясали на снегу. В их ярком свете из казарменного барака сбегались самураи, прихватив мечи.

Утро

О вылазке ронинов сообщили и Матасиро Иробэ, преемнику Хёбу Тисаки на посту предводителя эдоской дружины клана и начальника службы безопасности. Заслышав тревожную весть, Матасиро созвал своих людей и приказал срочно готовиться к выступлению. Одеваясь, он явственно различал поблизости взволнованные голоса, доносящиеся из покоев господина, а открыв дверь в коридор, услышал топот множества бегущих ног. «Могут ведь и меня прикончить!» — мелькнуло в голове у Матасиро, когда он, выскочив из комнаты, устремился бегом по темному коридору к прихожей. Впрочем, он был полон решимости отдать жизнь, если вдруг в том возникнет необходимость.

Выйдя в прихожую, Матасиро увидел в тусклом свете утра собравшихся на площади перед домом самураев в боевом вооружении. Слышалось ржание коней.

«Командор!» — прокатилось по рядам, когда Матасиро показался в дверях.

Решительно шагнув вперед, Матасиро крикнул:

— Не поднимайте паники. Каковы бы ни были причины, негоже нам открывать военные действия без ведома и соизволения верховной власти, его светлости сёгуна. Все отставить! Пока не будет от меня особого распоряжения, всем разойтись по домам и спокойно ждать!

Самураи некоторое время ошеломленно безмолвствовали, потом по рядам прошел возмущенный ропот: «Мы ведь союзники его светлости Киры. Как же так?! Теперь на него напали, а мы оставляем разбойников безнаказанными! Где же наша самурайская честь?!»

— Так ведь было уже на то высочайшее повеление! — кричали некоторые.

— Любое высочайшее повеление получить должен лично я, предводитель дружины! — крикнул в ответ Матасиро. — Сейчас решается судьба нашего клана — быть ему или не быть. Вы что, не понимаете, что любой опрометчивый шаг с нашей стороны может погубить репутацию всего клана, по крайней мере всей его кантоской ветви?![189] Опомнитесь, говорю вам!

Матасиро будто припечатал последние слова, уже поднимаясь обратно по ступеням в дом и повернувшись к собравшимся из прихожей. С тем он и зашел в дом. Он знал, что Цунанори в своих покоях тоже слышал его приказ.

Направившись прямо туда, он негромко назвал себя у входа:

— Матасиро, ваш начальник службы безопасности.

Согнувшись в поклоне, он прошел в глубину комнаты, к алькову, где располагалось ложе господина.

Цунанори заболел еще летом и с тех пор все время хворал. Страдания, которые причинял тяжкий недуг, усугубляла постоянная тревога об отце, отчего Цунанори вечно пребывал в дурном расположении духа. Матасиро все это было хорошо известно. Даже такой человек как Хёбу вынужден был уйти со своего поста из-за обуревавших их сюзерена эмоций… Но он, Матасиро, не уступит, не имеет права уступить. Ради интересов клана… Он до последнего момента не хотел ничего ни видеть, ни слышать, ни предпринимать… Выпрямившись, Матасиро поднял голову и смело встретил взор Цунанори, который с самого начала неласково смотрел на него исподлобья. Перед этим Цунанори поднялся с ложа и давал указания офицерам стражи, собираясь послать большой отряд в Хондзё, в усадьбу Киры. При появлении Иробэ он вернулся на футон и теперь с вызовом хмуро уставился на своего командора.

— Ваша светлость! — решительно промолвил Матасиро.

Они оба не отводя глаз смотрели друг на друга. Но постепенно гневный взор Цунанори потускнел и угас, словно догоревшая свеча.

— Ради клана! — сказал Матасиро, и голос его дрогнул.

Но командор, заглушивший в своем сердце все сантименты, продолжал, вкладывая особый смысл в каждое слово:

— Ради многих поколений ваших предков.

У Цунанори затряслись губы — он будто бы пытался что-то выкрикнуть, но, как подкошенный, осел. Казалось, он вот-вот упадет.

— Уходи! Убирайся! — сдавленно крикнул наконец Цунанори.

— Э-эх! — выдохнул в ответ Матасиро на какой-то особой низкой ноте, идущей из глубины.

Ему казалось, что грудь его сейчас разорвется. Чем выносить такое, легче было бы умереть от руки господина. Эта мысль явственно отразилась на лице Матасиро. Он не говорил этого, но как бы давал понять: «Если только вы положитесь на меня, поручите все мне…» Своенравный командор проявил свои качества в полной мере. Трясясь от гнева, Цунанори взмахнул рукой, приказывая ему встать.

Когда Матасиро вышел, Цунанори, будто не в силах вынести приступа головокружения, пал на свое ложе, закрыв обеими руками лицо.

Пришло время отхода, которому такое значение придавал Кураноскэ. После двух лет тяжких испытаний и душевных мук ронины были опьянены триумфом, но понимали при этом, что наставления командора забывать нельзя. Кураноскэ же знал, что люди ждут от него указаний, но его грызла тайная тревога. Об этом он нарочно не упомянул в своей памятке, предпочтя один томиться сомнениями: а что, если клан Уэсуги пошлет за ними в погоню большой отряд?..

В сущности, Кураноскэ всем сердцем желал, чтобы клан Уэсуги именно так и поступил. Ведь они добыли голову Кодзукэноскэ Киры, нарушив законы государства, то есть совершив преступление, и теперь их так или иначе ожидала верная смерть. А если так, то сойтись в бою с войском клана, который славится самурайской доблестью со времен Кэнсина Уэсуги, означало бы встретить достойную смерть, которая возвеличит их имена. К тому же, если бы все пошло так, как он загадал, может быть, заговорщикам-ронинам удалось бы прихватить с собой в последний путь и весь громадный клан Уэсуги с его ста пятьюдесятью тысячами коку дохода — ведь и они нарушат закон, самовольно расправившись с ронинами.

Кураноскэ действовал, как всегда, неторопливо — на сей раз даже нарочито медлительно. Он настороженно вслушивался в тишину, ожидая, не появится ли новый противник. Небо над заснеженными крышами уже совсем посветлело, но никакие подозрительные звуки так и не нарушили благостного покоя зимнего утра. В разгромленной усадьбе еще царил полумрак. Людей в доме больше не осталось. Проломленные двери и поваленные сёдзи зияли провалами в стенах, являя собою безрадостную картину. Казалось, в этом заброшенном доме давно уже никто не живет.

Наконец Кураноскэ подал знак глазами, и ронин, подойдя к задним воротам, звучно ударил в гонг: «Бом!» То был сигнал к общему сбору и отступлению.

Вскоре все собрались у ворот, и Ясубэй Хорибэ, как всегда, полный бодрости, начал поверку. Он зачитывал вслух список, проверяя, на месте ли боец. По счастью, все оказались на месте — убитых в отряде не было. Каждого из раненых Ясубэй участливо спросил, может ли он сам идти. Все мужественно отвечали: «Вполне!»

Вслед за тем, по приказу Тюдзаэмона Ёсиды, несколько человек еще раз прошлись по дому, внимательно осмотрели помещение, задули все свечи, забросали снегом и залили водой угли в жаровнях, чтобы не случилось пожара. Тем временем Соэмон Хара, Дзюнай Онодэра, Гэнгоэмон Катаока — все самураи почтенного возраста — снова направились к стене, отделявшей усадьбу Киры от соседнего подворья, чтобы засвидетельствовать почтение Тикаре Цутия, который, несмотря на то что они нарушили его покой, с явной благосклонностью отнесся к мстителям, дав им довести дело до конца и не вмешиваясь в сражение. Они снова представились честь по чести, после чего учтиво промолвили:

— Мы добыли голову Кодзукэноскэ Киры и теперь готовы удалиться. Приносим извинения за беспокойство, причиненное вашей усадьбе.

Из-за ограды, как и в прошлый раз, не отвечали, но слышно было, как кто-то — скорее всего, сам хозяин подворья — подошел к стене и, ни к кому не обращаясь, с чувством пробормотал:

— Молодцы, право!

Для троих ронинов эти слова стоили больше, чем чья бы то ни было похвала. С тем они и вернулись к задним воротам, старательно обходя садовые насаждения, прикрытые снегозащитными рогожками.

Ожидавшим у задних ворот ронинам было невтерпеж — всем хотелось новых подвигов. Хотя главная цель была достигнута, Кураноскэ, с чувством не до конца исполненного долга, сказал Тюдзаэмону Ёсиде:

— Жаль все-таки, что упустили Сахёэ!

Его слова были услышаны, и молодые ронины тут же решили, разделившись на группы, еще раз обшарить усадьбу, чтобы не пропустить ни единого уголка.

С улыбкой провожая их глазами, Кураноскэ снова обратился к Тюдзаэмону.

— Что ж, верно, Уэсуги решили нас сейчас не трогать и отпустить подобру-поздорову, а? Если бы они выслали против нас своих карателей, те, вероятно, уже должны были быть здесь. Очевидно, мы их не дождемся.

Хорошо понимая, что имеет в виду командор, Тюдзаэмон, как всегда с серьезным и суровым выражением лица, заметил, что, по его соображениям, противника можно ожидать и позже — их могут настигнуть и во время отступления, по дороге к храму Сэнгаку-дзи. Со стороны казарменного барака послышались веселые голоса и смех. Освещенные лучами утреннего солнца, ронины группами по трое, по пятеро подтягивались к воротам.

Сигналом к отходу прозвучал новый удар гонга. Тюдзаэмон Ёсида, выйдя вперед, в последний раз возгласил:

— Мы разделались с Кодзукэноскэ Кирой и теперь уходим. Если кто сожалеет, что господин убит, и хочет поквитаться, выходи!

Двери в обоих казарменных бараках у главных и задних ворот остались крепко заперты — оттуда не донеслось ни звука.

Тюдзаэмон глянул на Кураноскэ, спрашивая разрешения на отход. Тот кивнул в ответ, и ронины, построившись колонной, строем пошли через задние ворота.

В это время Тодзаэмон Хаями, шедший с луком в руках, оглянувшись, заметил на открытой створке двери в секции казарменного барака, похожей на жилище самурайского старшины, отсвет свечи, и решил ее погасить, оставив от себя подарок на память. Все обернулись на звон тетивы и увидели, что пущенная Тодзаэмоном стрела глубоко вонзилась в дверь. Он меж тем уже проворно накладывал на тетиву еще одну стрелу, которая, с воинственным свистом рассекая воздух, понеслась к цели и вонзилась сунах в пяти от первой. Отсвет на двери исчез.

Отрадой полнились души у всех, кто смотрел, как в кристально чистом, прозрачном воздухе морозного зимнего утра проносятся пущенные рукой мастера стрелы. Некоторые, приостановившись и вонзив в землю окровавленные копья, громко зааплодировали. Однако, видя, что основная колонна ушла вперед, они поспешно пустились следом, наверстывая образовавшуюся дистанцию.

Сампэй Оиси, Кудзюро Хорибэ и Дзёуэмон Сато, дежурившие снаружи у ограды усадьбы с прошлого вечера, увидев, что победоносный отряд ронинов отходит, подбежали с приветствиями и поздравлениями. И у тех, кто поздравлял, и у тех, кто принимал поздравления, лица так и светились радостью. Даже Яхэй Хорибэ смягчился, когда оба племянника подскочили к нему с двух сторон, и его обычно суровое лицо расплылось в улыбке, казалось, еще больше покрывшись морщинами.

— Притомились, наверное? — спросил Кудзюро, на что старик, всем своим видом показывая, что ему все нипочем, браво ответил:

— Вот еще! Правда, мне уж очень сильно радоваться или огорчаться не разрешается… — вдруг с досадой вспомнил он о давешнем запрете врача.

Слуга Канроку Тикамацу заметил:

— У вас ведь, милостивый государь, небось, в горле-то пересохло? — и с этими словами преподнес захваченные из дому мандарины.

— Благодарствую за угощение! — сказал Канроку.

Очистив кожицу, он лакомился сочными дольками, с удовольствием наблюдая за Кудзюро и Дзёуэмоном, которые как раз подошли с поздравлениями к Ясубэю.

Отряд остановился на привал, и молодые ронины, углядев корчму, тотчас же устремились туда отпраздновать победу.

Кураноскэ, провожая их взглядом, с горькой улыбкой вежливо поблагодарил Сампэя Оиси за добрые намерения и велел, как вернется домой, передать привет Мунину.

— Будет исполнено! — отвечал Сампэй, представляя, как обрадуется отец новостям. Сам он был в полном восторге и не уставал повторять, завидев в толпе знакомые лица: «Поздравляю! Поздравляю!»

Хозяин корчмы, завидев буйную толпу вооруженных ронинов, затрясся от страха и, подперев дверь изнутри, ни за что не хотел открывать.

— Эй, ты меня-то узнаешь? — крикнул корчмарю Ёгоро Кандзаки, еще недавно галантерейщик Дзэмбэй.

— Ну, и кто ж ты такой?!

— Да вот, до вчерашнего дня торговал тут рядом с тобой. Мы ж с тобой сколько раз в бане встречались!

— Ха! Вот радость-то! Вот удача! — воскликнул Гэнго Отака. — Да мы ж тут все свои, соседи, можно сказать! Ты уж нас напои, сделай милость! Заплатим за все честь по чести.

— Нет уж, — отвечал корчмарь, — деньги деньгами, а мне не с руки: корчма-то — заведение подзаконное, в ведении городской управы состоит…

— Ну, заладил свое! — и Гэнго с Ёгоро крепко налегли на дверь. Поскольку они были сильнее, дверь поддалась и распахнулась, а хозяин от толчка так и сел на глиняный пол в прихожей.

— Ладно, коли корчмарь боится городских властей, мы и на улице выпьем! — крикнул Гэндзо Акахани.

Ронины выкатили на улицу бочку сакэ, а Гэнго тем временем вынул из кошелька деньги и положил монеты перед хозяином.

— Тут два рё.[190] Я, вишь, их припас — хотел, чтобы достались тому, кто бы тело мое прибрал после боя…

Корчмарь только подивился, но ничего не ответил. Расхохотавшись, Гэндзо вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Там все уже в нетерпении собрались вокруг бочки, постелили рогожи и теперь рукоятями копий доламывали дощатую крышку. Аромат доброго вина плыл по округе.

— А из чего пить-то будем? — напомнил кто-то.

— Сейчас поищем! — сказал один из ронинов и, снова повергнув в трепет хозяина, принес из корчмы черпак на длинной ручке. Черпак пустили по кругу, но несколько человек, устав ждать своей очереди, сбегали еще раз в корчму и притащили оттуда мерку для жидкости. Черпаков, впрочем, тоже прибавилось.

Пили, опрокидывая в глотку один черпак за другим, и приговаривали:

— Нектар! Нектар!

Приятное тепло разливалось по озябшим телам.

Сампэй Оиси тоже смеялся и пил со всеми.

— Ну, идем, что ли! — взмахнул рукой Тюдзаэмон Ёсида с вымученной ухмылкой.

— Сейчас! Сейчас! — крикнул в ответ Гэндзо, заглянув в бочку, и по интонации его можно было понять, что осталось еще достаточно.

Все расхохотались.

— Солнце пригрело —

скоро треснет под ярким лучом

толстая льдина… —

продекламировал нараспев Отака, известный под поэтическим псевдонимом Сиё, Листок.

Сидевший рядом Томиномори, известный под псевдонимом Сюмпан, Весенний парус, продолжил:

— На ладонь упала,

но в руке ведь ей не жить —

льдинке-градине…

***

Обессилено

На ветвях сосны пластами

Оседает снег…

***

Зимний грозный прилив

в волнах закружил — и терзает,

и влечет меня вдаль…

Поочередно звучали слова стихов из уст двух поэтов — словно в несравненной чистой красе распускались прохладными цветами короткие, исполненные силы трехстишия, столь соответствовавшие духу этих славных самураев блестящей эпохи Гэнроку. Товарищи слушали их с величайшим вниманием, каждый раз встречая возгласами одобрения очередное стихотворение.

«Бом! — донесся издали удар гонга. Опорожненная бочка сакэ покатилась в снег — и бражники пустились бегом догонять своих. Предводитель колонны тем временем уже достиг храма Эко-ин и теперь стучался в ворота. Ронины собирались в этом храме дождаться погони и в бою против превосходящих сил Уэсуги принять славную смерть.

К воротам вышел настоятель храма Муэн-дзи, иначе именуемого Эко-ин, посмотрел на весь этот подозрительный отряд — на эти копья, на раненых — и велел стражникам ворот не открывать и никого не впускать.

Кураноскэ обратился к настоятелю с учтивой просьбой, пояснив, что они бывшие самураи клана Ако, которые только что отомстили за поруганную честь господина, а теперь отходят и просят лишь разрешения ненадолго остановиться в храме передохнуть. Однако все было напрасно. Вот тебе и раз! Оказывается, монахи вовсе не собирались встречать гостей с распростертыми объятиями. Рассуждали они с позиций филистерской психологии, которая так часто бывает свойственна людям: главное — не связываться ни с чем, от чего в дальнейшем могут быть какие-то неприятности. Ворота так и остались накрепко заперты, а из-за них последовал ответ: «Впустить никого не можем».

Некоторые горячие головы среди ронинов уже начали закипать от такого обращения. Пожилые их утихомирили и в конце концов решили, что ничего не попишешь — придется устроить привал снаружи, прямо перед воротами.

— Не расходиться, держаться вместе! — предупредил Кураноскэ.

Все были полны решимости дождаться здесь погони, которую должен отрядить за ними клан Уэсуги, и принять бой. По приказу Тюдзаэмона Ёсиды трое ронинов выдвинулись в разные стороны дальше по улицам квартала и заняли посты в карауле, охраняя отдых товарищей.

Хотя было уже совсем светло, солнце пока не вышло на небосклон. Холод пробирал до костей. У ронинов даже не было огня, чтобы согреться, а просто стоять на морозе было холодно и тягостно. Соломенные сандалии размокли в мокром снегу, отчего у всех ощущение было такое, будто ноги обложены холодными щепками. Они дышали на руки, стараясь их согреть, и белый пар от дыхания клубился в морозном воздухе.

Старый Кихэй Хадзама, устав стоять, опираясь на свое копье, присел на каменную ступеньку и беспрерывно кашлял. От этого, при всей радости победы, у ронинов омрачалось настроение. Они вглядывались в рассветный туман, ожидая появления погони. Блеклое белесое зимнее небо постепенно наполнялось синевой, но город еще спал или, по крайней мере, казался спящим.

Снег тяжелыми пластами нависал на застрехах. Деревянные внешние щиты-амадо во всех домах были наглухо задвинуты. Созерцая в молчании холодный, равнодушный ко всему городской квартал, ронины чувствовали себя как бы заброшенными на необитаемый остров, и тоска одиночества глодала сердца. Но это чувство заброшенности только подогревало их воинственный пыл в ожидании врага. Будь что будет! Пусть хоть сам сёгун вышлет карательный отряд — сразимся и с ним! Такие дерзкие планы вынашивали они, исполнившись бешеного ожесточения.

Наблюдая за своими соратниками, Кураноскэ понимал, что творится в их душах.

— Надо идти, — шепнул он Тюдзаэмону.

Огласили несложные разъяснения, каким образом строиться для марша. В голове колонны пойдут двое самураев с копьями. За ними будут следовать двое ронинов, которым поручено будет нести голову Киры, завернув ее в белый рукав, отрезанный от его же кимоно, и привязав к древку копья. За ними пойдет сам Кураноскэ, а за ним все остальные, построившись рядами, поместив раненых и стариков в середину.

Дисциплина была восстановлена.

Кураноскэ считал необходимым довести до конца их «великую акцию протеста» в наиболее подобающей форме. Только появление отряда самураев Уэсуги, высланного за ними в погоню, могло служить оправданием для изменения этой тактики. В любом ином случае все должно было быть обставлено согласно «кодексу чести самурая», установленному сёгуном. Теперь, когда до финала смертельной драмы оставалось уже совсем немного, надо было соблюдать особую осторожность и осмотрительность.

Колонна тронулась с места.

Котаку Хосои жил в квартале Хатиман-тё в Фукагаве. Накануне вечером, навестив дом Яхэя Хорибэ, когда он неожиданно приглашен был принять участие в прощальном пиру ронинов, Котаку заполночь вернулся домой, но еще долго не мог успокоиться, да и не подобало спать в такую ночь. Казалось, ныло и ломило все его тело, необычайно крепкое для ученого-конфуцианца, закаленное многолетними упражнениями в фехтовании. Перед глазами все еще стояли образы тех, с кем он только что расстался: улыбающееся лицо Кураноскэ Оиси, мужественные фигуры отца и сына Хорибэ… Постепенно мысли прояснялись. Он не мог думать об этих благородных людях без слез. Он желал им победы, желал, чтобы они выполнили свой обет. Не смыкая глаз, он лежал на своем ложе уставившись в потолок, погруженный в раздумья. Ему как ученому-конфуцианцу претило переустройство устоев общественного порядка, которое он наблюдал вокруг. Он втайне стал союзником бывших вассалов клана Ако, надеясь, что осуществление их плана мести подобно очистительной грозе освежит атмосферу в обществе и приведет к его обновлению, а нынешней ночью окончательно уверился в том, что ронины радеют за правое дело, и теперь всей душой жаждал, чтобы они достигли своей цели.

Много раз Котаку вставал с постели, порываясь пойти посмотреть, что происходит. Взглянув на песочные часы, он увидел, что до начала часа Тигра, на который назначен штурм, то есть до четырех утра, остается совсем немного. Вот сейчас, наверное, ронины, ступая по снегу, приближаются к усадьбе своего заклятого врага…

Котаку окончательно распростился со сном и встал, поправляя кушак.

— Что это вы? — спросила разбуженная шумом жена, удивленно глядя на мужа и тоже собираясь подняться с постели.

— Ничего, лежи! — бросил Котаку, оборачиваясь к ней с раздраженным видом. — Пойду понаблюдаю звезды. Что-то мне не спится.

Видя, что муж взял садовую лестницу и полез на засыпанную снегом крышу, жена — как была, в ночном халате — вышла во двор.

— Простудитесь — хаори наденьте! — крикнула она снизу.

— Ладно, я скоро спущусь. Иди лучше спать, — ответил муж с навеса крыши и с тем скрылся из виду в тени.

Впрочем, жена уже привыкла к тому, что ее супруг порой вдруг выкидывает какие-нибудь эксцентричные фортели. Пытаться его остановить в такие минуты было совершенно бессмысленно — он сразу же приходил в ярость. Вот и на сей раз жена, свернув ненужную накидку-хаори, беспрекословно вернулась в дом. Котаку тем временем, стараясь не поскользнуться, поднялся на самый верх и оттуда вглядывался в даль — туда, где лежал во тьме квартал Мацудзака. В прозрачной мгле созвездия сместилась на запад, и теперь мерцали блестками росы на залитом голубоватым лунном сияньем небосклоне. «Небесный волк», Сириус можно было разглядеть только как можно выше задрав голову, так что и стоять становилось небезопасно — звезда сияла холодным пламенем из бездонной глубины. Звезды, рассыпанные в восточной части небосклона, серебрились в лунных отсветах.

Котаку стоял на холодном предрассветном ветру, в отсвете косых лучей заходящей луны, и всматривался в ночь — не взметнутся ли там, над кварталом Мацудзака, языки пламени. Если ронинам не удастся одолеть врага и осуществить свой план, живыми они уже не вернутся. Скорее всего, они собираются поджечь усадьбу Киры и сделать харакири.

А вдруг все-таки… А вдруг все-таки…

Обуреваемый такими думами, Котаку стоял на крыше, выпрямив во весь рост свое тощее тело и сжимая кулаки. Перед ним под звездным небосклоном, плотно прижавшись друг к другу, уходили в необозримую даль укрытые снежным пологом и объятые дремой черепичные крыши Эдо. Только ветер налетал снова и снова, дробя мерцанье звезд в бесчисленных бликах и развевая волосы Котаку.

«Рано, — говорил он себе, — еще рано. Но именно в этот час ронины, наверное, с боевым кличем отважно бросаются на штурм. И мне нужно всем сердцем молиться за них!»

Студеный ветер не доносил издали боевого клича — только леденил иззябшее тело. Звезды, которым не было никакого дела до человека на крыше, продолжали неспешное пышное шествие в небесах, словно следующие своим путем посреди космического хаоса — бесчисленные белые цветы в заповедном саду.

Луна зашла; гасли, словно испуская дух, одна за другой немногие оставшиеся звезды. Котаку оставался на крыше, пока небо окончательно не посветлело. Наконец, заслышав доносящийся издали знакомый шум пробуждающейся улицы, он осторожно спустился вниз. Языки пламени так и не появились. Это позволяло считать, что ронинам удалось-таки выполнить свой обет. Кутаясь в одеяло на ложе, почти не чувствуя заледеневших рук и ног, Котаку уже подумывал о том, что немного спустя надо будет самому пойти разузнать, что все-таки происходит.

— Ваша милость! Господин Хосои! — вдруг окликнул кто-то, когда Котаку наконец сам того не заметив задремал.

Голос доносился из-за ворот, и Котаку понял, что принадлежит он не кому иному, как Ясубэю Хорибэ, который громко и радостно объявил:

— Хочу вас обрадовать! Мы исполнили наш обет и сейчас отходим к храму Сэнгаку-дзи. И за гробом не забудем вашей доброты. Пришла пора расставанья — в этой жизни едва ли суждено нам свидеться вновь. Прощайте же и будьте счастливы!

— Хорибэ! — подскочил на своем ложе Котаку.

Наспех накинув хаори и прихватив меч, он выбежал из спальни, миновал прихожую и метнулся к воротам, которые оказались закрыты. Пока Котаку отодвигал засов, Ясубэй, не забывший друга и покинувший ради него боевой строй, уже ушел, нагоняя уходящих товарищей. Когда Котаку выглянул наконец за ворота, вокруг было безлюдно — лишь снег на крышах по одной стороне переулка подтаивал под утренним солнцем, обрушиваясь на землю со стрех.

Котаку бросился вдогонку, добежал до большой поперечной улицы, но Ясубэя нигде не было видно. Он снова пустился бежать, но и на следующем перекрестке никого не увидел. В отчаянии он остановился, решив, что, может быть, выбрал не ту дорогу. Внезапно улица необычайно оживилась — вблизи послышался топот, зазвучали голоса. Казалось, множество людей перекликается на бегу. Заскрипели отодвигаемые щиты-амадо. Люди сбегались со всех сторон.

— Да где же? Где?! — кричал кто-то с площадки на крыше дома.

Котаку, решив, что надо попробовать посмотреть еще у реки Сумида, снова пустился бежать. Пробежав еще немного, он оказался стиснут густой толпой, которая стремилась в том же направлении. Разбрызгивая во все стороны мокрый подтаявший снег, люди со всех ног мчались вперед. Многие понятия не имели, что случилось, и выскочили из дому, как и Котаку, в ночных халатах.

Наконец в просветах среди бегущих показались впереди воды реки. Он присоединился к толпе, стоявшей плотными рядами вдоль набережной, вглядываясь вдаль, в сторону моста Эйтай, и тоже стал смотреть в том же направлении. На мосту тоже толпилось множество народа, но меж прочих в толпе чернела стройная колонна, которая уже собиралась сходить с моста на противоположный берег. Котаку видел, как ярко блестели в лучах восходящего солнца острия копий. Он так и впился глазами в колонну, чуть не крикнув: «Вот же они!» Бешено продираясь сквозь толпу, он поспешил к мосту.

«Вы что?! Больно ведь!», «Чего толкаешься?!», «Чего хулиганишь?!» — шипели и взвизгивали со всех сторон.

— Простите! Очень надо! Пропустите, пожалуйста! — приговаривал Котаку, энергично пробиваясь вперед.

Однако чем ближе к мосту, тем сильнее становилась давка, и в конце концов стало невозможно двинуться ни вперед, ни назад. Зажатого в толпе Котаку порядком помяли и потрепали. В густо кишащей толпе из уст в уста передавались слухи о том, что сделали ронины, и звучали громкие слова одобрения. Ловить эти отзывы Котаку было приятней, чем если бы он слушал похвалы в свой адрес. Он оставил намерение бежать вслед за ронинами и, влившись в это людское море, вместе со всеми с волнением осмысливал случившееся, так что слезы готовы были вот-вот хлынуть из глаз.

«Неужели они все-таки сделали это?! Неужели правда?!» — радостно твердил он про себя.

Ему казалось, что он все еще спит и видит сон. На сердце стало легко и свободно — будто с него сняли тяжкую ношу, которая много лет бременем давила на плечи.

Ронины покинули квартал Хондзё, когда был — по нынешнему времени — седьмой час утра. В эту пору большинство горожан уже вставали. Когда колонна ронинов проходила по улице, в открытых дверях домов, где жители приступали к уборке, повсюду виднелись удивленные лица. Поначалу люди пугались и прятались по домам, завидев этот странный отряд пожарных, среди которых было немало раненых и многие к тому же были вооружены копьями, но видя, что вслед за колонной безо особой опаски тянется толпа любопытствующих зевак, приободрялись и сами выходили поглазеть.

Все уже и думать забыли о случившемся так давно инциденте в Сосновой галерее, который был так далек от их повседневной жизни. Подзабыли даже те, кто этого ожидал, поверив слухам о мести, что замышляют бывшие вассалы клана Ако. Когда люди узнавали, что это идут ронины клана Ако, отомстившие за своего господина, невероятное воодушевление охватывало зевак, и новые огромные толпы устремлялись вслед за колонной. Мало кто среди обитателей Эдо знал имя Кураноскэ Оиси, командора дружины какого-то деревенского даймё. Похоже, что в центре внимания ликующей толпы была человеческая голова, которую в узле несли на копье ронины. Одни похвалялись, что видели голову, другие сетовали, что так ее и не разглядели, и норовили забежать вперед колонны, чтобы взглянуть еще раз. На улицах яблоку негде было упасть. От беготни и гомона голова шла кругом.

Однако, вероятно, по той причине, что в толпе были самураи, знавшие суть дела и объяснившие, что к чему, окружающим, вскоре подробности о происшествии стали распространяться с молниеносной быстротой. И тут, подогретые массовым энтузиазмом, симпатии народа к несправедливо обиженным вспыхнули с новой силой.

Снег на дороге таял, превращаясь в жидкую кашу, в холодные грязные лужи, от которых пешеходам было много неприятностей. Но в это время стоило только сказать: «Месть», — и этого было достаточно, чтобы люди пустились бежать следом за ронинами по раскисшей дороге.

Тем временем отряд ронинов перешел через мост Эйтай, миновал Рэйгандзиму и вступил в квартал Цукидзи Тэпподзу. Здесь находилась усадьба, в которой провел последние дни перед смертью князь Асано. Ворота и стены — все выглядело как прежде. От этого зрелища у ронинов щемило в груди.

Утреннее солнце стояло уже высоко, заливая сияньем снег на крыше усадьбы. Яркий свет слепил усталые глаза, но ронинам казалось, что сама природа шлет им благословенье. Все знали, что жизнь их скоро оборвется, и шли в безмолвии, думая о том, что напоследок дано им полюбоваться красой восходящего солнца в этот погожий зимний день. От таких раздумий благостно становилось на сердце.

Миновали квартал Кобики, затем мост Сиодомэ. Здесь было уже недалеко до подворья Уэсуги — тревожное ожидание в колонне усилилось до предела.

Тюдзаэмон Ёсида нагнал Кураноскэ и о чем-то тихо с ним переговаривался. Вскоре после того как перешли через мост Сиодомэ, голова колонны свернула с большой дороги в проулки. Тюдзаэмон вернулся на свое место и что-то шепнул Сукээмону Томиномори. Тот согласно кивнул в ответ.

В это время впереди показалась рифленая стена усадьбы сэндайского даймё Датэ. В тот день, пятнадцатого числа двенадцатой луны, все даймё должны были явиться в замок на прием к сёгуну, и Кураноскэ намеревался пойти обходным путем, чтобы избежать нежелательной встречи с княжеским эскортом у ворот усадьбы. Однако пройти мимо усадьбы оказалось невозможно — дорога вела прямо к ней. В Тэпподзу ронины уже благополучно прошли через караульные посты возле укрепленных подворий кланов Ии и Хонда, но теперь перед ними была новая застава.

Завидев приближающуюся колонну, часовые на караульном посту клана Датэ у перекрестка дорог всполошились, и пехотинцы-асигару с длинными палками в руках высыпали на снег.

— Стойте! — отважно кричали они, преградив дорогу отряду ронинов.

Напряжение нарастало. Когда Кураноскэ вышел вперед, чтобы дать объяснения, распахнулась дверца в воротах подворья и из нее энергично шагнул на улицу внушительного вида самурай в костюме камисимо. Судя по всему, самурай был в изрядных чинах. Спокойно, с достоинством, он безо всякой робости предстал перед Кураноскэ и обратился к нему с вопросом:

— Кто такие будете, милостивые государи? Куда следуете?

Кураноскэ, глядя прямо в глаза самураю, который сверлил его испытующим взором, миролюбиво ответил:

— С позволения вашей милости, мы вассалы князя Асано Такуминоками. Во исполнение воли покойного господина мы добыли голову обидчика князя, Кодзукэноскэ Киры, и теперь направляемся в родовой храм, в Сэнгаку-дзи, чтобы там дожидаться решения его высочества по нашему вопросу. Вам мы никакого беспокойства не причиним — просим только позволить нам следовать далее.

Слова Кураноскэ произвели глубокое впечатление на высокопоставленного самурая клана Датэ по имени Сёсукэ Охори. Кровь бросилась ему в лицо от нахлынувших чувств.

— Достойное деяние во имя вассальной верности, — тихо промолвил он. — Что ж, я не знал, в чем дело, но должен был осведомиться всякий случай. Можете проходить — путь свободен.

— Извините за беспокойство, — радостно поблагодарил Кураноскэ, возвращаясь к своим.

По знаку Сёсукэ асигару опустили свои палки, освобождая дорогу, и колонна двинулась дальше. Караульные провожали ее восхищенными и почтительными взглядами.

Тюдзаэмон Ёсида и Сукээмон Томиномори на время покинули отряд. По приказу Кураноскэ они отправились с повинной на подворье начальника Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку Хокиноками, которое находилось в Нисикубо, в квартале Атагосита. Оба самурая быстрым шагом мерили улицу и вскоре были на месте. Подойдя к усадьбе, они уже собирались зайти в ворота, но вовремя вспомнили, что в руках у них боевые копья. Прислонив копья к стене казарменного барака, ронины вступили на подворье. В прихожей они смиренно попросили провести их к начальству.

У вышедшего к ним дежурного самурая на лице отразилось невольное изумление при виде неожиданных посетителей, но он быстро совладал с собой, опустился на циновку и принялся расспрашивать: кто такие и по какому делу пришли. Тюдзаэмон, назвав себя и своего спутника, вкратце описал суть дела, пояснив, что все подробности они готовы рассказать при встрече лично его светлости омэцукэ. Просят передать его светлости нижайшую просьбу их выслушать.

Сэнгоку завтракал у себя в покоях, когда ему доложили о посетителях и их просьбе.

— Ха, значит, все-таки они своего добились?! — воскликнул он с посветлевшим лицом, и распорядился: «Я их приму, пусть подождут».

Тюдзаэмон и Сукээмон ждали во внутренней прихожей. В скором времени они увидели, как проследовал в гостиную хозяин усадьбы. Посланники опустились на колени прямо на земляной пол. К ним подошел делопроизводитель Сэнгоку и передал повеление доложить все подробности. Тюдзаэмон начал рассказывать о причине случившегося и о том, как все происходило. Говорил четко и доходчиво, без лишних слов, так что можно было сразу уловить главное, и Сэнгоку молча внимательно слушал, вникая в суть дела. Когда Тюдзаэмон вынул и передал через делопроизводителя копию объяснительной записки, оставленной ими в усадьбе Киры, омэцукэ взял свиток, безмолвно развернул и прочел.

Документ носил название «Обращение вассалов князя Асано Такуминоками». Говорилось в нем буквально следующее.

«В третью луну прошлого года князь Асано Такуминоками был назначен распорядителем по приему посланников Его Величества императора, по случаю чего намеревался получить указания от его светлости Кодзукэноскэ Киры. Однако, не стерпев неподобающего обращения, он в замке его высочества сёгуна ранил Киру мечом. Будучи остановлен, зарубить своего обидчика князь так и не смог. За сей проступок высочайшим указом князю было определено наказание — сам он был приговорен к сэппуку, а земельные владения клана и замок Ако были конфискованы. При всей своей безмерной скорби вассалы дома Ако, получив извещение от посланцев его высочества, передали им замок и земли, а самурайская дружина клана была безотлагательно распущена. После безвременной кончины князя Асано до глубины души были огорчены вассалы дома Ако тем обстоятельством, что Кодзукэноскэ Кире, являвшемуся одной из сторон в пресловутой ссоре, никакого наказания назначено не было. Оным вассалам трудно было стерпеть выпавшее на долю Киры благоволение. Оттого вассалы дома Ако затаили горькую обиду на достославного вельможу и, при всем нижайшем почтении к закону, сочли невозможным смолчать и оставить сие безнаказанным, для чего и замыслили отомстить за покойного сюзерена во исполнение воли небес.

С этой целью сегодня мы вторглись в усадьбу Кодзукэноскэ Киры, радея всей душой об исполнении воли покойного нашего господина. Ежели и после нашей смерти будет проведено расследование, просим прочесть сию бумагу и принять во внимание вышеизложенные обстоятельства».

Под обращением стояла дата. Далее были перечислены имена всех сорока семи вассалов рода Асано.

Дочитав до конца, Сэнгоку снова свернул свиток и положил рядом на татами.

Тюдзаэмон, дожидавшийся этого момента, объяснил, что теперь, когда обет их исполнен, все ронины готовы совершить сэппуку, но решили пока что повергнуться к стопам достойнейших высоких властей и, поскольку деяние сие, как они опасаются, совершено супротив воли его высочества, то они намерены ожидать суда его высочества в месте последнего успокоения их господина в храме Сэнгаку-дзи, о чем они оба покорнейше и докладывают, повергая главы свои к стопам его светлости.

Сэнгоку, подумав, сурово спросил:

— Вас, стало быть всего сорок семь?

— Совершенно верно, — подтвердил Тюдзаэмон.

— И что же, — продолжал Сэнгоку, — все до единого сейчас собрались в Сэнгакудзи?

Когда Тюдзаэмон подтвердил, что так оно и есть, выражение лица омэцукэ несколько смягчилось, и он приветливо промолвил:

— Похвальное поведение. Что ж, я немедленно отправлюсь в замок и в подробностях все доложу его высочеству. А вы пока можете здесь передохнуть, дожидаясь вестей.

С этими словами участия он обернулся к челядинцам и добавил:

— Они, наверное, голодны — дайте им горячего риса.

Оба ронина были тронуты до глубины души. Они понимали, что их могли бы и связать как преступников, нарушивших закон. Слуги Сэнгоку позволили им помыть ноги и провели из прихожей в дом. Тюдзаэмон смущенно спросил, нельзя ли принести их копья, оставленные снаружи за воротами. Один из самураев охотно откликнулся на просьбу и сходил за копьями. Другие проводили челобитчиков в комнату и радушно предложили отдохнуть. Многие самураи из усадьбы наведывались к ним, стараясь как-то проявить участие и заботу. Все были очень любезны с ними.

Оба посланника, затаив свои тревоги, чинно сидели на коленях, но, когда внесли столики с угощеньем, вняли уговорам и принялись за еду. При этом мысли о товарищах, с которыми расстались в пути, еще больше, чем прежде, щемили сердце.

Молча они орудовали палочками-хаси.

На подворье Уэсуги глава рода Цунанори, запершись в своих покоях, никуда не выходил. Самураи, встречаясь друг с другом, тоже будто несли в себе какой-то невысказанный крик. Понуро расходились они по своим присутственным местам. Не заметно было обычной утренней деловой суеты — казалось, все вокруг скованы холодом, который проникал в дом из прихожей и из коридора.

Матасиро Иробэ, вернувшись от Цунанори, немедленно вызвал Хэйэмона Фукадзаву, Рокуродзаэмона Катагири, Ёгодаю Ямаситу, Содзаэмона Одагири, Тюдзаэмона Номото и еще несколько самураев. Он велел им, прихватив солдат-асигару, поскорее отправляться в усадьбу Киры в Хондзё. Надлежало в основном охранять усадьбу от дальнейших неприятностей и помогать в восстановлении разгромленного подворья. Всего в отряде было сорок человек, среди которых был врач.

В отряде, вероятно, большинство были не слишком рады своей миссии и потому, сочтя, что уже чересчур светло, отправились на свое малопочтенное задание через задние ворота. Кроме того, Матасиро отрядил некоего Симаду, который служил на подворье сторожем-управляющим в отсутствие хозяев, срочно доложить о случившемся дежурному по сёгунскому замку на текущий месяц Инабе Тангоноками, а также высказать официальные соболезнования по случаю трагической кончины его светлости Киры.

Яркое сиянье утреннего солнца заливало лучами главные ворота, которые Матасиро велел запереть изнутри на засов.

Вернувшись к себе в присутствие, Матасиро отпустил всех помощников и остался в одиночестве. Он чувствовал какую-то странную опустошенность, как будто в голове пронесся тайфун. Душу грызла тоска. Откуда-то из глубины подкатил комок к горлу, слезы навернулись на глаза, и плечи его в форменной накидке содрогнулись от рыданий. Нынче, когда в смутном свете утра во дворе раздались крики, возвещавшие о свершившейся мести, он почувствовал, как гнетущая тоска наваливается на сердце, и вот сейчас, в минуту одиночества, это загнанное внутрь чувство с новой силой захлестнуло его, выплескиваясь в безудержных рыданиях.

Слава рода, пронесенная сквозь века многими поколениями со времен грозного князя Кэнсина… Честь и достоинство самурайства…

Однако мучительнее, чем эти упреки, с которыми обращался к нему внутренний голос, был для него другой, немой укор, воплощенный в главе рода, Цунанори, который сидел за задвинутой фусума в скорбном молчании. Ни звука не доносилось из его покоев. Матасиро не раз уже представлял, как достает короткий меч и распарывает себе живот. Чтобы удержать собственную руку, он старался вызвать в памяти пронзительный взор Хёбу Тисаки, пребывающего ныне в Ёнэдзаве, его лицо, выражающее печальное понимание. Хёбу, костлявый, исхудавший, являлся ему, приговаривая сиплым глухим голосом:

— Нет, Матасиро, не делай этого! Конечно, тяжкое бремя взвалил ты на себя, заменив меня на этом посту. Спасибо тебе за службу. Духи предков многих поколений рода Уэсуги взирают на твои труды с небес. Тем род и крепок, тем и суждено ему бессмертие. Опасное выдалось время.

Фусума были раздвинуты. Твердость духа постепенно возвращалась к Матасиро, который будто бы угрюмо и строго смотрел на себя со стороны. Мастер чайной церемонии принес чашку свежезаваренного чая.

— Дайте-ка мне письменный прибор, — распорядился Матасиро.

Почему-то из головы у него не выходил образ Хёбу — вот он и решил отправить отставному предводителю дружины в Ёнэдзаву срочное письмо. Наконец бонза принес письменные принадлежности и принялся растирать тушь. Матасиро слышал, как на улице падают капли со стрех.

Паук Дзиндзюро лег на дно и затаился в том самом доме в Юсиме, в квартале Сётаку, где еще год назад не могли его разыскать городские власти. С тех пор как Хёбу Тисака был отправлен в Ёнэдзаву, связь с ним прервалась. В мирном и комфортном существовании, которым обеспечило своих подданных государство, казалось, власти готовы были предоставить место даже такому отпетому разбойнику и вору, как Дзиндзюро. Во всяком случае, у него было такое ощущение, что с приближением весны щупальцы грозного сыска несколько обмякли.

Хозяйка дома с лета занедужила и слегла. Ноги сами принесли сюда Дзиндзюро, промышлявшего помаленьку чем придется, и постепенно его увлекла рутина обыденной жизни благопристойного обывателя. С тех пор как его «ночные отлучки» сошли на нет, Дзиндзюро печалился лишь о том, что приходилось рано ложиться спать, поскольку после пары стопок сакэ на ночь делать было нечего, а стало быть, и просыпаться приходилось слишком рано, так что день тянулся невыносимо долго.

Он усаживался на подушку на веранде с южной стороны дома подле комнаты больной и принимался метелочкой из перьев отряхивать пыль с листьев родеи в вазоне или рассматривал маленькие, еще твердые бутончики примулы, и выглядел при этом как какой-нибудь заядлый молодой еще греховодник, которого родственники после всех его похождений насильно заставили уйти на покой.

Больная за последнее время пошла на поправку. Бывало, Дзиндзюро думал, что она у себя в постели читает книги с картинками,[191] как вдруг — глядь — она уже встала и говорит, что хочет выйти на веранду… Видя, что ей стало полегче, Дзиндзюро понемногу, чтобы не создавать в доме шума и беспорядка, стал заниматься благоустройством дома — то пригласит плотника, то позовет садовника посадить новые деревца во дворе. От нечего делать он сам полностью перестроил купальню. В этой жизни ванна-фуро, которую он всегда очень любил, была для него приятней всего на свете. Бывало, с самого утра нальет воды погорячей, так что кожу дерет, и плюхнется в чан, а потом еще раза два-три за день залезет. С горячей водой для чана Дзиндзюро удачно устроился: по другую сторону забора как раз помещался огромный чугунный котел-резервуар общественной купальни. Дзиндзюро сделал от него отводку, и теперь в любой момент по его желанию в деревянный чан, распространяя аромат кипариса, с плеском лилась свежеподогретая вода. Еще он намного поднял потолок в купальне, и свет теперь падал сверху, через окошко, затянутое матовой бумагой. К тому же дверь в купальне теперь накрепко запиралась изнутри на ключ. Все эти предосторожности предпринимались для того, чтобы кто-нибудь из служивых, блюстителей закона, в один прекрасный день не рассмотрел татуировку у него на спине — страшного паука-дзёро.

Вместе с Дзиндзюро паук чувствовал, когда ему пора спать, и вместе с ним, казалось, бодро просыпался наутро. Паук был весь наполнен жизненной энергией — яркий, блестящий, словно еще пахнущий киноварью и тушью. В прозрачной воде в купальне он раскидывал свои длинные лапы и, казалось, вот-вот перепрыгнет с плеч Дзиндзюро на стену, поползет с шуршанием к окошку наверху, через которое льется свет.

Утром пятнадцатого числа, когда из-за ограды послышался голос продавца печатных оттисков,[192] громко кричавшего о свершившейся мести ронинов клана Ако, Дзиндзюро, как всегда, в полудреме отмокал в нестерпимо горячей воде купальни с влажным махровым полотенчиком на лбу. Поначалу ему показалось, что он ослышался, но когда продавец оттисков подошел поближе, сомнений больше не осталось, и Дзиндзюро с плеском выскочил из чана, окликнув свою хворую сожительницу:

— Эй, Орю, поди-ка купи мне экземпляр!

Наскоро вытеревшись, он натянул халат-юкату и вышел из купальни.

Просматривая небольшой листок с оттиском, на котором еще не просохла тушь, Дзиндзюро будто перенесся в область сновидений. Ему вспомнилось, как он безо всякого желания, только чтобы развеять скуку, дал Хаято Хотте вовлечь себя в сомнительное предприятие, как, наполовину для забавы, провел целый год шпионя за Кураноскэ Оиси, переходя за ним из Ако в Киото, затем в Ямасину, в Кавасаки… В памяти отпечатались все эти края, где он побывал недавно. Вспомнилось и как в деревне Хирама он принял Мунина Оиси за Кураноскэ, хотел его заколоть, но не удалось. В душе этого человека, которому пришлось преодолеть множество подобных опасных порогов и быстрин, вдруг ожили и закружились воспоминания, будто сердце пришпорили. «Ну-ну, да неужто со мной такое было? — горько усмехался он про себя. Сейчас ему лезли в голову не слишком приятные воспоминания, от которых просто спасу не было. Какие-нибудь два месяца в жизни этого человека, способного стремительно переключаться с одного предприятия на другое, можно было, наверное, приравнять к пяти-шести годам жизни рядового обывателя. Тот самый Дзиндзюро, что сейчас мирно влачил свои дни в этом домишке, еще не так давно вместе с Хаято Хоттой, укрывшимся в квартале Сироганэ, строил сумасбродные планы налета на сокровищницу сёгунского замка в Эдо, мечтая, чтобы молва о нем разлетелась по всей стране. Да чего еще только он не замышлял в своей беспредельной дерзости, а теперь…

— Стряслось что-нибудь? — спросила Орю, глядя с циновки на Дзиндзюро, который так и застыл с печатным листком в руках.

— Да что уж!.. Видишь, пишут, что, мол, месть свершилась. Всего сотня этих ронинов рода Асано из Ако, что в краю Бансю, вчера ночью взяли штурмом усадьбу Кодзукэноскэ Киры в Хондзё, в квартале Мацудзака, отрубили голову хозяину усадьбы и с тем ретировались. Вот этот, в доспехах, что на картинке изображен таким бравым молодцем, наверное, их начальник и есть. Тут пишут, что командора зовут Юраноскэ Обоси. Да врут они! Это ж Кураноскэ Оиси. И насчет сотни бойцов они приврали — откуда столько взять?!

Между тем из-за ограды донесся голос другого разносчика печатных оттисков. Слышно было, как его подозвала какая-то женщина.

— Ничего хорошего! — вскинув брови, обронил Дзиндзюро и вышел на веранду. — Весь город, небось, шумит. В последнее время ничего интересного не случалось — ну, а сейчас вон какой случай представился. Ясное дело, шум поднимут! А потом, конечно, будут толковать, что, де, вот какие молодцы — отомстили за своего господина. Мол, вот какими должны быть истинные самураи! Заткнули себе по два меча за пояс, как две селедки, и пыжатся вовсю. А ведь что они на самом деле натворили-то? По нынешним-то временам, можно сказать, нарушили закон и порядок, пошли наперекор власти. Ладно бы еще сами устраивали весь этот спектакль, так ведь теперь простым людям из-за этого головы не поднять!

— Ну, почему же? — слабым голосом попыталась возразить Орю. — Если другие люди тут вовсе ни при чем…

— Я, конечно, зря этих ронинов хулить не буду, но только для простого народа дело на том не кончится, непременно со временем на наши головы новые строгости посыпятся. Такое уж сейчас время! — с жаром промолвил Дзиндзюро, которого это происшествие задело за живое.

Впрочем, тут же, спохватившись, он перевел разговор в другое русло:

— Гляди-ка, на нарциссе уже бутоны! Раненько, однако! До чего же хорош! Надо ему водицы добавить.

С этими словами он подвинул горшочек с нарциссом в сторону кухни.

— И что же теперь будет с этими ронинами? — спросила Орю, которая, судя по всему, сочувствовала мстителям.

По тому тону, каким был задан вопрос, Дзиндзюро почувствовал ее неподдельную заинтересованность. Конечно, ронины нарушили государственные законы. Однако, если люди им сочувствуют, поддерживают их в душе, как Орю, и таких людей будет множество, то, возможно, их мнение как-то смягчит ожидающую мстителей кару. Должно быть, и в окружении сёгуна сейчас воцарится замешательство — мнение партии Янагисавы по вопросу о наказании не совпадает с мнением партии его противников, и как оно все решится, сейчас можно только гадать.

— По мне, так я бы их осудил на самую жестокую публичную казнь, — ухмыльнулся разбойник. — Тут украдешь золота на десять рё — и пожалуйте, сразу голову рубить! Так не странно ли будет, если заговор сочтут меньшим преступлением?

— Можно к вам? — окликнул кто-то из прихожей. — Как себя чувствуете, хозяюшка?

Голос был Дзиндзюро знаком — он сразу узнал содержанку собачьего лекаря Отику, которая в последнее время, подружившись с Орю, заходила иногда ее проведать и самой немного поразвлечься. Известно было ему и о том, что Хаято в свое время состоял с Отикой в близких отношениях. Сама Отика о подобной его осведомленности и не подозревала, так что при встрече они как ни в чем не бывало по-соседски здоровались и улыбались друг другу.

— Добро пожаловать! Только у нас тут не прибрано, — радостно откликнулась Орю.

Отика без лишних церемоний прошла в комнату, но при виде Дзиндзюро, казалось, слегка смутилась.

— Проходите, не стесняйтесь! — приветливо обратился к ней Дзиндзюро. — Где же сегодня ваш малыш?

— Спит без задних ног! — засмеялась Отика.

Прошлой весной Отика родила от Бокуана ребенка, после чего сильно располнела. Выглядела она теперь совсем не так, как в период бурного романа с Хаято, вела размеренную мирную жизнь и сама уже сомневалась, вправду ли пронесся над ее домом тот ураган чувств. Если она и вспоминала иногда о Хаято, то лишь как об «ошибке молодости». После рождения ребенка все ее помыслы сосредоточились на младенце. У нее была одна забота: как теперь, оставаясь в тени, укрепить свое положение. Она как-то сама собой поняла, что лучше всего будет жить так, как сейчас живется, а любые перемены в этой привычной жизни чреваты неприятностями. Однако если для себя она «любые перемены» начисто отметала, то это еще не означало, что она не допускает никаких перемен в жизни других людей и считает, что в окружающем мире ничего не должно происходить. События минувшей ночи ей самой никакого вреда принести не могли, но притом нарушали унылую монотонность ее существования, почему Отика и восприняла их с радостным оживлением, как и многие другие женщины в городе. Не иначе, прослышав о мести ронинов из Ако, она сразу же с радостью поспешила поделиться добрыми вестями с Орю. Слушать женскую болтовню у него не было никакой охоты. Глядя на Отику, Дзиндзюро невольно вспомнил о своем напарнике Хаято.

— Располагайтесь! — сказал он на прощанье Отике, а сам отправился на прогулку.

На улице чувствовалось непривычное оживление. Все уже знали о мести ронинов и, забросив свою работу, собравшись кучками в цирюльнях и в чайных, только и судачили о происшествии, стараясь выведать все подробности. Эту картину и наблюдал Дзиндзюро, бродя по окрестностям.

Даже отбросив тот факт, что сам он, Дзиндзюро, выступал на стороне Хёбу Тисаки против ронинов, всеобщая радостная суета вызывала в нем чувство протеста. Всем, видимо, казалось, что обычай мести опять входит в моду… С отчужденным выражением лица шагал Дзиндзюро по оживленным и шумным улицам города навстречу ветру.

Между тем отряд ронинов подходил к храму Сэнгаку-дзи, что в квартале Таканава. Было десять часов утра по нынешнему времени. С дороги на каждом перекрестке открывался перед ними вид на море.[193] Наконец, когда вдали замаячили ворота храма, ронины вздохнули с облегчением, чувствуя себя как мореходы после трудного плаванья, завидевшие наконец свою последнюю гавань.

Ворота Сэнгаку-дзи были открыты. Взглянув на странную процессию, потянувшуюся в ворота, сторож в изумлении и испуге побежал докладывать о пришельцах. Шедший впереди отряда Кураноскэ видел, с какими тревожными лицами вышли во двор старшие по чину монахи.[194]

— Стой! — скомандовал он ронинам, решив отправиться на переговоры один.

Колонна остановилась. Все остались ждать во дворе неподалеку от ворот. Позади, за оградой храма, уже чернела густая толпа зевак. С шумом и гамом они кишели слева и справа от ворот, кое-где уже норовя забраться на забор. Ронины старались не обращать на зевак внимания. Кураноскэ молча рассматривал свою тень на влажной черной земле двора, откуда только что сгребли снег. Отчего-то при виде этой шумной толпы странная тихая печаль вдруг охватила его. Силуэт сосны отпечатался на земле. Ветер проносился в небесной выси.

Ронин, которого Кураноскэ отрядил в качестве посредника для переговоров, тем временем прошел по освещенной солнцем дорожке, выстеленной каменными плитами, к прихожей корпуса, где размещалась резиденция настоятеля. В ответ на его просьбу из темноты прихожей показалась фигура в белом одеянии. Это оказался совсем еще молодой монах. На лице его все еще читалось некоторое беспокойство.

— С вашего позволения, бывшие вассалы князя Асано Такуминоками, — представился Кураноскэ. — Прошлой ночью мы взяли штурмом усадьбу заклятого врага нашего господина Кодзукэноскэ Киры, добыли его голову и сейчас хотим водрузить ее перед могилой князя, дабы дух его утешился и упокоился в мире. Затем сюда и пришли. Вашей обители мы никакого беспокойства не причиним. Так что до окончания сей церемонии я покорно прошу закрыть ворота и сюда никого более не пускать.

— Обождите немного, — сказал посредник и поспешно скрылся в глубине коридора, чтобы сообщить настоятелю просьбу.

Настоятель, носивший в монашестве имя Сюдзан Тёон, невозмутимо выслушал молодого бонзу и изрек:

— Можешь передать, что просьба уважена.

Вслед за тем он приказал собравшимся в зале монахам, выпроводив зевак, закрыть ворота и сказал, обращаясь к молодому бонзе:

— Можешь передать им от нас благовонные курения.

Среди ронинов было немало давних вассалов рода Асано, с которыми настоятель был лично знаком. Он тяжело оторвал свое грузное тело от циновки и встал, чтобы самому поприветствовать нежданных гостей. Выйдя к дверям, он увидел, как ронины идут через залитый солнечным сияньем двор, направляясь к храмовому кладбищу. Зеваки тоже углядели снаружи, что происходит, и, лавиной устремившись к неплотно притворенным воротам, прорвались внутрь. Монахи-стражники, которым строго-настрого было приказано никого не пускать, перехватывали их и с громкими попреками пытались снова выгнать на улицу. Некоторое время во дворе только и можно было увидеть, что толпу зевак и гоняющих их монахов. Наконец с самыми буйными удалось справиться и постепенно все праздношатающиеся были выставлены за ворота. Когда стражники стали окончательно закрывать створки ворот, толпа, подавшись назад, издала дружный вопль протеста.

Некоторые наиболее ретивые стали бегать вдоль ограды, пытаясь отыскать лазейку, так что стражникам пришлось стремглав мчаться к задним воротам, чтобы закрыть и их на засов.

Тем временем ронины собрались у могилы князя Асано. Из-за ограды доносился гул роящейся толпы, но во двор храма уже вернулась тишина. То была особая тишина — более глубокая, чем прежде. Из главного корпуса храма не слышно было голосов, вторящих сутры. Монахи тоже, казалось, прониклись суровой торжественностью момента: возвращаясь через двор в свои кельи, они старались ступать осторожно и не стучать деревянными сандалиями.

На влажной земле, только что сбросившей снежный покров, резвились воробьи. Небо сияло прозрачной синевой, будто залитое лазурной краской, и на его фоне громадной плавной дугой маячила кровля главного павильона храма. На коньке двускатной кровли оживленно ворковала пригревшаяся на солнце стайка голубей. Каждый листок в кронах деревьев купался в солнечных лучах, а внизу, под деревьями, на кладбище еще лежал снег.

Недоставало только троих: Тюдзаэмона Ёсиды и Сукээмона Томиномори, которые давеча отправились с объяснительной запиской к омэцукэ Сэнгоку, да сбежавшего после штурма Китиэмона Тэрасаки. Остальные сорок четыре ронина были на месте. Опустив головы, в суровом и торжественном безмолвии, склонив головы, стояли они на кладбище. Перед ними была гробница их господина. Как, бывало, когда-то рассаживались они в главном зале замка Ако, так сейчас под лазурным небосводом самураи опустились на колени и расселись по чину, ожидая указаний своего предводителя. Наконец-то они здесь! За последние два года, полные невзгод и испытаний, каждый час был наполнен трепетным ожиданием этого мига — и теперь, когда желанный миг настал, они не могли не испытывать всепоглощающего радостного трепета.

То же чувство переполняло и Кураноскэ.

Все затаили дыхание, когда посреди мертвой тишины Кураноскэ поднял в своих округлых небольших ладонях сверток с головой Киры, развернул его и, стряхнув кровь, возложил голову на камень перед надгробьем князя.

Подняв глаза, он прочитал выбитую на надгробье надпись: «Опочивший в Обители Хладного Сияния, допрежь пребывавший в княжеском звании вельможа младшего пятого ранга в чине Главы палаты художеств всеблагой и пресветлый приснопамятный воитель Тёсантаю Суймогэнри».

«Воззри, господин мой!» — воззвал его внутренний голос.

Видя, что Кураноскэ простерся в земном поклоне, самураи тоже коснулись руками земли и пали ниц. У всех комок подкатывал к горлу и грудь будто жгло огнем изнутри. Иные утыкались лицом в землю, сдерживая рыданья, и земля, принявшая прах их господина, теперь принимала и впитывала слезы верных вассалов.

Сквозь застилавшие взор слезы они видели, как Кураноскэ оторвал от земли свое грузное тело, встал и приступил к возжиганию благовонных свечей. Над кладбищем поплыл аромат курений. Струйки дыма, словно нити, вились над свечами. Над ними играла и переливалась под солнцем листва. Словно шум далекого прибоя, доносился из-за ворот ропот толпы. Где-то лаяла собака. И прислушиваясь сейчас к этим звукам, Кураноскэ ощущал, что сердце его готово разорваться от нахлынувших чувств. Нет, то был не просто стратегический план, не грандиозный спектакль, должный привлечь внимание всей страны. Он, Кураноскэ, всей душой и всем телом чувствовал то неотмщенное бесчестье, обрушившееся на господина два года назад. И вот теперь, когда они своими руками смыли позор и могут этим гордиться, странная неведомая горечь вдруг охватила его, бередя душу.

Сомкнув дрожащие веки, Кураноскэ застыл в молитвенной позе со сложенными перед грудью ладонями.

Может быть, можно было обойтись без этого? Может быть, если бы я был усерднее, можно было все предотвратить?

Во имя чего же он сейчас возлагает голову врага пред могилой без вины виноватого сюзерена? Может быть, никогда прежде он не ощущал так остро, как сейчас, насколько глубока внутренняя связь между ним и покойным господином.

Простершись на земле, Кураноскэ некоторое время прислушивался к себе, не шелохнувшись.

Наконец он поднялся, уступая место своим соратникам, подходившим один за другим поставить свечу у гробницы. Он смотрел на них — глаза у всех затуманены слезами, но все излучают воодушевление и гордость победителей — и сдерживал свое сердце, на которое все более накатывала мрачная тоска.

Вдруг раздался треск сломанной ветки. Обернувшись, Кураноскэ заметил, что на гребне каменистого откоса слева от кладбища черно от людей. Притихнув, они смотрели, как ронины возжигают свечи у надгробья. Кураноскэ колебался, не зная, сможет ли поднять глаза к этим людям — глаза, в которых, как он чувствовал, все еще читается жажда убийства. Никогда прежде он не думал, что обыкновенный человек, всегда гнездившийся где-то в глубине его души, может так преобразиться в другого — человеконенавистника, полного ненависти и неутолимой страсти к убийству.

Яхэй Хорибэ, дождавшись своей очереди, тоже поставил свечу у могилы. Старик так и сиял счастьем. Весь мир представал перед ним в розовом свете. Он все не мог поверить, что дожил до этой минуты. Ведь если бы чуть раньше с ним снова случился удар, как в прошлый раз, то он, по словам врача, должен был либо умереть на месте, либо остаться парализованным на всю оставшуюся жизнь. Со времени своей болезни он чувствовал себя немощным старцем. При каждом шаге надо было соблюдать осторожность, двигаться тихонько, «еле-еле душа в теле», будто на тебе надето бумажное платье, которое вот-вот порвется, так что и жить-то уже не хотелось. И вот, при всем том, он сумел не отстать от ретивых, молодых и здоровых бойцов, пошел в бой вместе со всеми без страха и упрека, вместе со всеми довел их великое дело до победного конца. О таком можно было только мечтать! Теперь, когда бы ни пришел смертный час, воистину он готов был покинуть сей мир с радостью и благодарностью.

Он и так слишком много беспокойства доставил близким. Они-то его и выходили: приемный сын, жена и дочка. Нелегко им пришлось из-за него. Яхэй почувствовал, как сердце слабеет, переполняясь благодарностью, и слезы наворачиваются на глаза. Он едва справился с собой, чуть было не прикрикнув по старинке: «Это еще что такое! Не киснуть!»

Яхэй поглядывал на молодых, что следом за ним шли ставить свечи у могилы, и ему хотелось каждого потрепать по плечу: «Молодец, сынок!»

Никто из отряда не погиб. Они и впрямь потрудились на славу.

Как, должно быть, ликует сейчас душа покойного господина! Ведь ему ведомо, что здесь сейчас собрались самые близкие и верные…

Листва играла и переливалась в солнечных бликах. За живой изгородью на откосе чернела толпа — люди безмолвно смотрели сверху во двор храма. Густым покровом нависали ветви деревьев. Над ними безмятежной синевой сиял небосклон.

— Отец! — окликнул его Ясубэй.

— Да? — старый Яхэй весело глянул на приемного сына.

— Вы, наверное, устали, отец?

— Нисколько не устал! Я… Ты… Молодец, сынок, хорошо постарался! Да ведь и не слишком трудная была работенка, а?

— Ну, почему же, противник у нас был изрядный, — ответил, взглянув на отца, Ясубэй с лукавой усмешкой. — Хотя по мне, так мог быть и покруче…

— Вот-вот, и по мне тоже! — улыбнулся в ответ старик.

Возжигание благовоний подошло к концу. Появился старший монах с приглашением отдохнуть в обители. Насельники храма уже успокоились и как будто бы прониклись сочувствием к ронинам.

Солнце пригревало тропинку на склоне холма, и от тающего снега поднимался пар. Ронины снова пересекли храмовый двор и, ведомые монахом, прошли в прихожую жилого корпуса для паломников. Там они сняли соломенные сандалии, обмыли ноги и вошли в помещение.

В просторном гостевом зале их ждали расставленные жаровни для обогрева и положенные в рядок подушки для сиденья.

Кураноскэ сказал, обращаясь к бонзе:

— Наш обряд поминовения души покойного господина и возложения приношений мы благополучно завершили, так что, как сами изволите видеть, никаких недозволенных действий с нашей стороны не наблюдается. Засим мы намерены смиренно дожидаться решения верховных властей относительно нашей участи. По дороге сюда сегодня утром мы отправили двоих из нашего отряда в усадьбу его светлости начальника Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку, и теперь, вероятно, вскорости можно ждать вестей. Если позволите, мы немного задержимся у вас, чтобы дождаться извещения.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Располагайтесь поудобней и отдыхайте, — любезно предложил старший монах, попросив только назвать количество людей в отряде и перечислить все имена, поскольку необходимо будет представить донесение главному смотрителю храмов и святилищ.

Кураноскэ назвал имена всех сорока семи ронинов, заметив в заключение:

— Стало быть, двое, Тюдзаэмон Ёсида и Сукээмон Томиномори, отправлены в усадьбу омэцукэ Сэнгоку. Что с Китиэмоном Тэрасакой и где он, я представления не имею. Об этом тоже, будьте добры, доложите.

Пост смотрителя храмов и святилищ занимал Масатака Абэ Хиданоками. К нему в усадьбу и направился со списком настоятель храма Сэнгаку-дзи, приказав носильщикам нести паланкин побыстрее.

Смотритель храмов внимательно выслушал святого отца. В докладе его преподобия можно было легко уловить скрытую симпатию к ронинам. Абэ улыбнулся. Настоятель не забыл похвалить учтивость манер и деликатность своих гостей. Изложив суть дела, он собрался восвояси. Абэ вышел проводить святого отца и на прощанье сказал:

— Что ж, примите их с честью.

Эти слова, скорее всего, отражали только личную позицию смотрителя храмов и святилищ, но настоятель был обрадован и воодушевлен. Он поспешно вернулся в храм, не медля ни минуты направился в гостевой корпус, где расположились ронины, и разыскал там Кураноскэ.

— Вы, наверное, устали, господа? Отдыхайте спокойно! — обратился он ко всем собравшимся, видя, что ронины чувствуют себя стесненно и даже не решаются подойти к жаровням погреться.

Кураноскэ объяснил: все оттого, что они ждут с часу на час решения властей.

Настоятелю подумалось, что сейчас гостям не помешало бы немного сакэ.

— Не стесняйтесь, господа, — приветливо сказал он. — Кто помоложе, развлекайтесь себе на здоровье.

Монахи принесли рисовой каши с пылу с жару, выставили бутылки подогретого сакэ, пояснив, что этот сорт называется «Горячая влага нирваны». Ронины не знали, как и благодарить радушных хозяев. Вскоре затопили баню, и монах пришел звать всех помыться.

Монахи, и стар и млад, запросто выходили к гостям, стараясь помочь кто чем может, будто так у них всегда и было принято.

В зале было холодновато, все давно уже ничего не ели. К тому же теперь, когда страшное напряжение всех сил было позади, на людей навалилась усталость. Кое-кто из стариков дремал, привалившись к деревянным опорным столбам. Вино и рисовая каша были и впрямь очень кстати.

— Что ж, благодарствуем. Выпьем, коли так, — сказал Кураноскэ.

Вскоре настроение у всех как-то само собой улучшилось. Ронины громко переговаривались, обсуждая события последней ночи. Братия тоже были не прочь послушать их рассказы. Несколько монахов, охочих до мальчиков-вакасю, окружили юного красавчика Эмосити Ято. Тикара был для них слишком крепок и высок ростом, чтобы сойти за подростка.

Кураноскэ все еще ждал и надеялся, что сюда скоро нагрянет погоня, высланная кланом Уэсуги. Того же с нетерпением ожидали и прочие ронины. Было очень странно, что погоня все не появляется. Все считали, что, чем дожидаться сложа руки наказания от сёгуна, куда достойней было бы принять здесь последний бой и пасть смертью храбрых. Среди братии, которая вся уже была на стороне ронинов, тоже оказалось немало таких монахов, что убежденно вещали: пусть, мол, явится воинство Уэсуги — не так-то просто будет им проломить ворота и ворваться в храм! Они притащили письменный прибор и попросили гостей написать им что-нибудь на память. Ронины весело принялись по очереди водить кистью.

Тем временем наступил полдень.

— Войско Уэсуги подступает к храму! — раздался вдруг крик.

Ронины всполошились. Один из монахов, что укреплял главные ворота, стремглав вбежал в зал.

— Что? И впрямь явились?

Ронины вскакивали с циновок, побросав кисти и чарки. Многие ринулись к прислоненным у стены копьям.

После отхода ронинов разгромленная усадьба Киры представляла собой ужасающее зрелище. Сквозь проломленные и рухнувшие сёдзи солнечные лучи заливали слепящим светом внутренность дома, где повсюду в беспорядке валялись мертвые тела. В коридорах и на циновках комнат чернели грязные следы соломенных сандалий. Обломки мебели и столовой утвари перемежались с кусками бумажных перегородок-фусума, из которых торчали покореженные планки остова.

Разбежавшиеся кто куда защитники усадьбы постепенно возвращались на место побоища. Подавленные и растерянные, вассалы и слуги Киры с бледными, землистыми лицами в безмолвном оцепенении созерцали представшую перед ними жуткую картину. Снег на крыше начал таять, и капли одна за другой падали на землю, разбрасывая грязные брызги.

Вассалы не могли поднять глаза на своего молодого господина Ёсиканэ Сахёэ, который замер в бессильном отчаянье над обезглавленным трупом Кодзукэноскэ. Они собрались вокруг, намереваясь как-то его утешить и поддержать, но все их усилия оборачивались пустой суетой: ведь в конечном счете это они, при всей своей численности и вооружении, не смогли защитить сюзерена. Сейчас они еще больше ощущали груз павшей на них тяжкой ответственности, будучи не в силах что-либо сказать в свое оправдание. Для них невыносимо было даже представить, какие чувства должен испытывать Сахёэ. Получив удар копьем от одного из ронинов, Сахёэ сумел ускользнуть от преследования и укрыться в казарменном бараке, но, пока он там прятался, враги безжалостно расправились с его дедом по крови и приемным отцом по родовому регистру, Кирой. Скорбь его была столь безмерна и неистова, что он скорее предпочел бы погибнуть сам, и теперь в невыносимой тоске проклинал себя за позорное малодушие.

За оградой усадьбы, судя по доносившимся голосам, тем временем собирались желающие посмотреть на место происшествия. Множество недоброжелательных глаз заглядывало во двор через забор, отделявший усадьбу от соседей, и через проделанный в стене казармы лаз. Те самурайские старшины, что сбежали во время боя через тот самый лаз, теперь старались продемонстрировать свои деловые способности, раздавая указания направо и налево и тем самым пытаясь как-то спасти лицо.

Сахёэ удалился во внутренние покои дома.

Кунай Сайто и Магобэй Соуда все время твердили одно: «Ведь нельзя же все оставить в таком виде!» Однако быстро отдать толковые распоряжения они так и не смогли. Запоздали даже с делом первостепенной важности — докладом о случившемся, который надлежало представить властям. В конце концов решено было, что с докладом отправится Хэйма Касуя. Наглухо закрывшись в паланкине, он велел носильщикам пробиться через толпу за воротами и поспешил прочь от усадьбы в усадьбу члена Совета старейшин, являвшегося месячным дежурным по замку.

Исполняющим обязанности месячного дежурного в двенадцатую луну был член Совета старейшин Инаба. Когда паланкин с гонцом прибыл к нему на подворье, навстречу Хэйме вышли самураи охраны и выслушали сообщение о нападении на усадьбу Киры. Узнав о том, как пятьдесят ронинов обратили в бегство вдвое их превосходившие силы защитников усадьбы, вассалы Инабы преисполнились недоумения.

— Да, досталось же вам… Скверная история! — воскликнул один из слушателей. — Ну, если уж так оно в бою повернулось, видно, противник вам не по зубам достался — с таким суждено было встретиться.

Хэйма невольно покраснел и чуть слышно пробормотал, будто оправдываясь:

— Что делать! Недоглядели. В эту ночь не я стоял на часах…

— И впрямь нехорошо получилось! — сурово подытожил его собеседник.

Хэйма почувствовал, что долее оставаться здесь просто не может. Он наскоро распрощался со всеми и откланялся. Самураи после его ухода еще долго смеялись над постыдным поведением людей Киры. Кто-то заметил, что надо было выяснить, сколько же ронинов полегло в том бою — жаль, так и не спросили.

Начальник Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку, приняв объяснительную записку от Тюдзаэмона Ёсиды и Сукээмона Томиномори, поспешно направился в сёгунский замок и как раз докладывал о событиях минувшей ночи членам Совета старейшин и младшим советникам-вакатосиёри, когда в комнату зашел смотритель храмов и святилищ Абэ Хиданоками с донесением от настоятеля Сэнгаку-дзи. Подошел и начальник столичной сыскной управы бугё[195] Мацумаэ Идзуноками с донесениями от своих людей, описывающими весь порядок отступления отряда ронинов и их путь к Сэнгаку-дзи. То был как раз день большого приема у сёгуна, и замок кипел необычайным оживлением.

Донесение от одной из сторон, дома Киры, поступило с запозданием.

— А я-то все думаю: да ведь должен был там у них хоть один в живых остаться? Что, хоть наш милейший Сахёэ не пострадал? — язвительно пошутил по этому поводу член Совета старейшин Цутия Сагаминоками.

Встретившие его замечание усмешки других членов Совета старейшин свидетельствовали о том, что к роду Кира они настроены не слишком благожелательно.

Цутия, как и сидевший с ним рядом Инаба Тангоноками, два года назад, сразу же после злосчастного происшествия в Сосновой галерее, обратились к сёгуну, настаивая на том, что «Князь Асано действовал бессознательно, в помрачении рассудка». Тем самым оба снискали явное недоброжелательство со стороны Цунаёси. Оба они в своих словах и поступках открыто и бесстрашно выказывали сочувствие ронинам. Они же задавали тон и всему заседанию Совета старейшин, определяя его атмосферу.

— Как бы то ни было, надлежит тщательно изучить факты, во всем разобраться и лишь после этого идти с докладом к его высочеству, — промолвил Цутия.

Никто не возражал. На том и порешили.

Омэцукэ Сэнгоку, получив приказ безотлагательно учинить ронинам предварительный допрос, немедленно отправился выполнять поручение. Были отряжены также офицеры-мэцукэ для проведения осмотра усадьбы Киры и опроса свидетелей для протокола. Это было доверено офицерам стражи Нобумунэ Сикибу Абэ и Кацуюки Годзаэмону Сугите, с которыми должны были пойти четверо младших чинов — окати-мэцукэ и шестеро рядовых сыщиков.

Сикибу и Годзаэмон срочно отправились в Хондзё. Перейдя мост Рёгоку, они оказались в густой толпе зевак, которые месили грязь на мокрой после растаявшего снега дороге. С трудом им удалось расчистить себе путь с помощью стражников.

В усадьбе Киры старшие самураи вышли к воротам встречать представителей власти. Главные ворота, открытые, чтобы пропустить инспекторов, прибывших для осмотра, сразу же снова закрыли. Это только подогрело возбуждение ожидавшей за воротами толпы, которая разразилась криками и улюлюканьем. Для несчастных старшин этот гул звучал как грозный рев морского прибоя. Все трое — Кунай Сайто, Магобэй Соуда и Тонэри Ивасэ — представились инспекторам. Все трое были ранены, но тот факт, что атакующим удалось все же опрокинуть и наголову разбить защитников усадьбы, произвел на инспекторов тягостное впечатление. Сикибу потребовал прежде всего провести освидетельствование тела Кодзукэноскэ Киры, к которому старшины и отвели проверяющих.

Тем временем четверо окати-мэцукэ проводили осмотр разбросанных по дому трупов. Те из челяди и охраны Киры, кто остался цел и невредим, не получив ни единой раны, не знали, куда деваться от стыда, и старались не попадаться на глаза инспекторам. Поле боя им показывали в основном те, кто, как и старшины, мог похвастаться своими ранами.

Старшины провели инспекторов к телу Киры. Обезглавленный труп лежал навзничь перед угольным амбаром в грязной луже из крови и растаявшего снега. Рядовые сыщики подошли к трупу вплотную, осмотрели и составили описание. Сикибу Абэ заметил валявшийся рядом с телом короткий меч не более двух сяку в длину и поднял его. Соуда удостоверил, что оружие принадлежало его господину. На лезвии виднелись пятна запекшейся крови и зазубрины. Даже на рукояти в одном месте осталась зарубка, из чего можно было заключить, что Кира упорно сопротивлялся, пытаясь подороже продать свою жизнь.

Сикибу и кивнул и показал на лезвие Годзаэмону. При этом старшины рода Кира вконец сконфузились.

Когда с освидетельствованием тела Кодзукэноскэ Киры было покончено, по старшинству на допрос был вызван новый глава рода Ёсиканэ Сахёэ. Получив приглашение от Куная Сайто, Сахёэ явился по вызову. Лицо его было землистого цвета. За ним по пятам следовал врач.

Он был ранен в двух местах: одна рана на лбу суна три в длину, другая, на спине, не меньше семи сунов. Как научили его старшины, Сахёэ сказал, что после ранения вскоре потерял сознание, и как что было, не помнит — даже не припоминает, что было до ранения, а что после. Однако раны его были не слишком глубоки. Сикибу и Годзаэмон, понимая, что должен испытывать Сахёэ, особо не донимали его расспросами, но с огорчением отметили, что представители рода Кира, чтобы обелить себя, стараются утаить от них истину.

— А чем был вооружен его светлость Сахёэ и много ли врагов поразил? — строго спросил Годзаэмон, обернувшись к старшинам.

Инспекторам была предъявлена нагината.

— Значит, это оружие было у вас в руках прошлой ночью? — уточнил Годзаэмон.

— Совершенно верно, — подтвердил Сахёэ.

На клинке нагинаты было множество кровавых пятен и зазубрин, а древко пестрело зарубками от меча. Это казалось странным и неестественным, если учесть, что сам Сахёэ отделался всего двумя легкими ранами — не похоже было, что молодой человек так отчаянно сражался. Сикибу и Годзаэмон переглянулись. Обоим пришла в голову неприятная догадка: вероятно, и эта нагината, и покрытое кровью и зазубринами лезвие меча Киры — все было заранее подстроено.

Сахёэ было приказано написать объяснительную записку, что он и сделал. Вскоре один из старшин передал старшему инспектору бумагу следующего содержания:

«Вчера, в ночь четырнадцатого числа двенадцатой луны после полуночи в усадьбу, где я находился вместе с Кодзукэноскэ Кирой, вторгся большой отряд людей, переодетых пожарными, которые назвались вассалами князя Асано Такуминоками. Они проникли во двор, приставив в двух местах лестницу к внешней стене казарменного барака. Задние ворота проломили и вторглись большими силами в подворье. Они были вооружены луками и стрелами, копьями, алебардами и начали пробиваться в дом. Наши слуги и вассалы оказывали сопротивление, но нападающие имели превосходство в оружии и доспехах. Среди наших вассалов было много убитых, и в конце концов они вынуждены были уступить нападающим поле боя, не в силах их остановить.

Когда нападающие прорвались ко мне, вассалы пытались меня оборонить и пали рядом со мною. Сам я тоже защищался нагинатой, но был ранен в двух местах. Кровь залила глаза, и я потерял сознание, а когда через некоторое время пришел в себя, то, тревожась за Кодзукэноскэ, бросился его разыскивать, но, прибыв на место, увидел, что опоздал — преступление уже свершилось. Вслед за тем злодеи удалились.

О чем нижайше докладываю.

Пятнадцатого числа двенадцатой луны.

Сахёэ Кира».

Сикибу прочитал объяснительную записку и передал Годзаэмону. Тот в свою очередь прочитал и промолвил, обращаясь к старшинам:

— Ну что ж, хорошо.

Далее занялись осмотром тел шестнадцати бойцов, павших при обороне усадьбы. Сикибу и Годзаэмон отнеслись к ним с должным уважением. Окати-мэцукэ внимательно осмотрели тела и занесли в протокол имена всех погибших: Хэйсити Кобаяси, Риуэмон Тории, Ёитиэмон Судо, Уэмон Осукабэ, Итигаку Симидзу, Сэйдзаэмон Сайто, Яситиро Синкай, Гэндзиро Косакаи, Гэмпатиро Соуда, Гэнъэмон Судзуки, Тётаро Касахара, Хэйэмон Сакакибара, а с ними два монаха Сётику Судзуки и Сюнсай Макино, и солдаты-асигару Хандзаэмон Мори и тюгэнно[196] Гондзюро. Как можно было понять по изрубленным телам павших, особенно упорно и яростно до последней капли крови бились Итигаку Симидзу и Хэйсити Кобаяси.

Выходило, что погибшие в большинстве, хотя и выступали в роли вассалов, защитников дома Кира, но по сути относились к отряду стражи, которую выделил глава рода Уэсуги для охраны Сахёэ и его приемного отца. Выполняя приказ господина, они ценой своей жизни пытались защитить человека, принадлежащего к другому роду и к тому же им глубоко не симпатичного.

Это соображение глубоко тронуло сердца инспекторов, заставив их на мгновение отставить в сторону служебные интересы. Гибель отважных стражников могла показаться бессмысленной, но их смерть во имя долга можно было счесть деянием чуть ли не более славным, чем подвиг ронинов, имевших перед собой ясную благородную цель — месть за господина.

На том инспекторы закончили осмотр разгромленной усадьбы, от одного вида которой сжималось сердце, и приступили к осмотру раненых в количестве двадцати одного человека.

В их число входили и легко раненные, чьи ранения скорее можно было назвать царапинами. Далее, если не считать безродной челяди, оставалось еще двадцать три бравых самурая, которые были совершенно целы и невредимы.

Тем временем окати-мэцукэ обходили соседей, собирая их показания. Напротив главных ворот располагалась усадьба Итигаку Макино, с северной стороны по другую сторону ограды находилась усадьба Маготаро Хонды. Хозяева обеих усадеб прошлой ночью отсутствовали, а остававшиеся дома самураи, очевидно, не желая связываться с сыском, давали односложные ответы, ни во что не углубляясь. Так, вассалы Макино оставили следующие показания:

«Прошлой ночью где-то в седьмую стражу[197] послышался шум, будто при пожаре. Слышались крики, и мы вышли из дому. Громкие голоса слышались из усадьбы Сахёэ Киры, но в чем дело, было неясно. Мы на всякий случай выставили часовых к воротам, и, хотя шум продолжался, решили ни во что не вмешиваться. К вышесказанному нам добавить более нечего».

В том же духе свидетельствовали и кэраи Маготаро Хонды:

«Мы полагали, что там пожар или что-то в этом роде, но точно знать не могли. Со временем шум утих. А что там происходило, нам неведомо».

Кто действительно что-то «знал», а не заявлял просто о «шуме», который долго не утихал, так это Тикара Цутия из усадьбы, что располагалась рядом с подворьем Хонды. Опасаясь властей, Цутия умолчал, разумеется, о той поддержке, которую он фактически оказал ронинам, но по крайней мере внятно объяснил, какие меры принял у себя в усадьбе:

«Предполагая, что там пожар, я вышел из дому и услышал шум схватки, в связи с чем велел своим людям занять позиции вдоль стены, дабы оградить наше именье. Тут из-за стены донеслись голоса — говорившие представились как вассалы князя Асано Такуминоками, Гэнгоэмон Катаока, Соэмон Хара и Дзюнай Онодэра. Они объявили, что исполнили свой обет, расправились с врагом своего господина Кодзукэноскэ Кирой, что мы и приняли к сведению. Ближе к рассвету мы видели, как из задних ворот соседней усадьбы как будто бы вышел отряд численностью человек пятьдесят-шестьдесят. Однако было еще довольно темно, и рассмотреть их подробно не было возможности. Видно было только, что на них костюмы пожарных».

Задним числом можно было только гадать, почему личный вассал сёгуна хатамото Цутия не попытался задержать злодеев, которые ему были уже известны, некоторые даже поименно… Во всяком случае, вероятно, в своих показаниях Цутия старался выражаться сдержанно, сознавая явную двусмысленность ситуации и предвидя нарекания в свой адрес.

Сикибу Абэ и Годзаэмон Сугита со своим эскортом вернулись в замок сёгуна и доложили о результатах расследования. Пока члены Совета Старейшин выслушивали инспекторов и просматривали протоколы следствия, начальник Охранного ведомства Сэнгоку, который, вернувшись домой, внимательно изучил объяснительную записку, принесенную посланцами ронинов Ёсидой и Томиномори, снова поспешил в замок и представил инцидент в интерпретации самих ронинов. Принесли также «Заявление» ронинов, оставленное в усадьбе Киры, и все члены Совета Старейшин прочли эту бумагу, передавая из рук в руки.

При том, что нарушение закона было налицо, на всех произвело глубокое впечатление, как тщательно ронины подготовились к операции, как четко действовали при наступлении и при отступлении, как всячески старались соблюдать порядок, воздерживаясь от любых бесчинств.

Все члены Совета Старейшин испытывали, должно быть, одно чувство, которое укладывалось в краткое слово: «Молодцы!»

Давний доброжелатель ронинов Инаба Тангоноками втайне переживал, тревожась о том, какое же наказание теперь постигнет крамольников. Однако дело затягивалось. Совет счел инцидент делом чрезвычайной важности, и никто из старейшин так и не решился выступить по данному вопросу. Инаба озабоченно взглянул на Цутию. Тот, как всегда, сохраняя полнейшую невозмутимость, ответил ему ободряющей улыбкой, которая, вероятно, должна была означать: «Все будет в порядке. Род Кира повел себя сейчас бестолково, а ронинам в общем, все сочувствуют». Тем не менее беспокойство Инабы не утихало — теперь он с тревогой следил за поведением главы Совета, Абэ Бунгоноками.

Его светлость Абэ приходился отцом смотрителю храмов и святилищ Масатаке Абэ. Он делал вид, что поглощен своими мыслями, и ни на кого не глядел, но при этом отлично понимал тревогу Инабы, тая под суровой внешностью в глубине души сочувственную улыбку. Когда нынче утром сын, смотритель храмов и святилищ, пришел к нему и рассказал о донесении настоятеля храма Сэнгаку-дзи, он почувствовал в тоне этого повествования такую же, как и у Инабы, непроизвольную симпатию к ронинам, которая явно не имела прямого отношения к делам службы, так что впору было рассказчика по-отечески пожурить. Его светлость Абэ считал весьма отрадным явлением то, что младшее поколение прониклось таким уважением к вассальной верности ронинов клана Ако. Благотворно было уже то, что их поступок внес очистительную свежую струю в застойную атмосферу этого слишком уж мирного времени.

Взоры всех присутствующих были обращены к главе Совета старейшин, который должен был высказать свое начальственное мнение. Наконец Абэ негромко промолвил:

— Счастлив князь Асано, что у него такие вассалы. Верность их следовало бы превознести как достойную похвал. Что скажете?

Все радостно кивнули.

— Разумеется, по должном размышлении, посовещавшись, следует вынести им и примерное наказание. Однако же, докладывая его высочеству об этом деле, я намерен присовокупить свое особое мнение. А вы что думаете, милостивые государи? Я хочу представить дело в таком свете, что ронинов следует поручить заботам нескольких князей-даймё. К этому делу не следует относиться слишком легко — нам потребуется время для раздумий, дабы второпях принятые меры не оказали сильного отрицательного воздействия на общество.

Члены совета, слушая главу Совета старейшин, вспоминали, как разгневан был Цунаёси в день злополучного инцидента в Сосновой галерее, когда было оглашено решение сёгуна, осуждавшее князя Асано на сэппуку… Вслед за тем Инабе и Цутии пришло на ум новое опасение: какие скрытые силы могут быть приведены в движение всесильным верховным советником и фаворитом Янагисавой?.. Хотя сейчас, непосредственно после инцидента, всеобщие симпатии как будто бы на стороне ронинов, наверняка среди царедворцев найдутся такие, что готовы будут изменить свое мнение в угоду Янагисаве.

Потому-то предложение высказаться за суровое наказание виновным не встретило ни у кого возражений, но с определением меры наказания торопиться не следовало — над этим надо было хорошенько поразмыслить.

Инаба и Цутия заявили о своем согласии с предложением главы Совета. Вслед за тем все члены Совета отправились на аудиенцию к сёгуну.

Ёсиясу Янагисаве доложили о происшествии рано утром. Прикормленный осведомитель из сыскных, прежде чем доложить по инстанции, первым делом явился с новостями в усадьбу к самому Янагисаве. Делопроизводитель передал о случившемся господину.

Янагисава был ошеломлен. Придя в себя и никак не комментируя события, он только бросил «Ладно» и с тем отпустил самурая.

Такой поворот дел Янагисаве определенно не нравился. Как-никак сейчас не прежние года. Не то время, чтобы управлять государством силой оружия. Подобная политика силы и тактика устрашения устарели. А стало быть, класс самураев, шедший впереди прочих по пути обновления, должен естественным образом приспосабливаться к требованиям новой эпохи, меняться вместе с ней. Считавшиеся прежде добродетелями рыцарская отвага и тому подобные ключевые качества самурайства послужили, правда, основой для построения этой конструкции мирного общества, но сейчас сии качества уже ни к чему — для блага Поднебесной потребны другие таланты и способности, из области культуры. Стараниями самого Ёсиясу Янагисавы и его окружения была сформирован новый общественный уклад, и на смену кодексу чести самурая в конце концов пришел кодекс чести чиновника. Самураи более не могут полагаться на одну лишь грубую силу и должны, естественно, стараться вызвать к себе уважение другими способами. Теперь, когда в стране воцарился длительный мир и процветает цивилизованное правление, четыре сословия сосуществуют в довольстве и благополучии. В прежние времена, когда страна была объята беспрестанными войнами, существовали свои правила, свои законы борьбы, основанные на варварском стремлении к господству, которые диктовали свои отношения в обществе и тем самым не допускали никакого прогресса в Поднебесной.

Этот акт мести, в котором вопреки всем государственным законам снова была сделана ставка исключительно на силу оружия, пробуждал к жизни с таким трудом укрощенные изначально присущие самурайству свойства, бросал вызов цивилизации, а стало быть, направлен был на то, чтобы воспрепятствовать дальнейшему нормальному развитию общества. Весьма прискорбная реакция… Вследствие подобных инцидентов естественный ход развития государства снова может замедлиться. Именно этого Янагисава и опасался. Потому-то он считал суровое наказание, постигшее князя Асано, вполне заслуженным и стремился помешать планам мести, которые строили его вассалы.

Ситуация, с которой приходится иметь дело сегодня — результат его же ошибок. Он поверил, что подобная дикость в наши дни невозможна и поскупился на суровые предупреждения. Что ж, сам виноват. Впрочем для завзятого идеалиста, как он, жаждущего скорейшего прогресса общества, наверное, трудно было избежать такого развития событий. Возможно, он слишком поверил в себя, переоценил свои силы и возможности. Не в том ли всему причина? После ухода делопроизводителя Янагисава так и сидел, терзаясь тяжкими раздумьями, а на лице его отражались гнев и горькая досада.

В коридоре послышались шаги. Обернувшись, он увидел того же телохранителя, который доложил, что прибыл Дзиродаю Хосои и срочно просит его принять.

— Я занят, — коротко бросил Янагисава.

Он понимал, с чем пришел к нему Дзиродаю Хосои. С раздражением он представил себе лицо своего просвещенного вассала. Зачастую Янагисава завидовал невозмутимости почтенного ученого, которой ему самому так не хватало. Если сейчас они встретятся, то, при диаметральной разнице во взглядах столкновение будет неизбежно, и кто знает, в какие неприятные последствия оно может вылиться. Он побаивался проникающего, казалось, до глубины души взгляда Хосои и не хотел сейчас обнаружить перед вассалом гложущую сердце досаду.

Пробили часы.

Янагисава снова вызвал делопроизводителя.

— Все ли готово к выходу? — осведомился он.

Никуда выходить ему не хотелось, но день был особый, и в замок наведаться было необходимо. «Да, нынче уж точно надо быть в замке!» — с озлоблением сказал он про себя.

Уже собираясь отбыть с подворья, он заметил среди собравшихся проводить его самураев Дзиродаю Хосои, однако сразу же отвернулся, сделав вид, что ничего не видит, и забрался в паланкин.

Дзиродаю был опечален — и по поводу своего господина, который, видимо, тяжело переживает случившееся, и по поводу ронинов, которых ожидает кара после того, что они совершили прошлой ночью. Отчего-то он вдруг остро почувствовал, что близится время неминуемой отставки, которую он давно уже предвидел. Ученый муж с грустью во взоре провожал глазами удаляющийся паланкин.

Однако Янагисава не зря слыл умнейшим и хитрейшим царедворцем, какому едва ли можно было найти равных в ту эпоху. Пока паланкин его, покачиваясь на плечах носильщиков, приближался к главным воротам замка, мысль его напряженно работала. Вскоре он пришел к однозначному выводу, что его положение при дворе в результате инцидента может пошатнуться. Что было весьма прискорбно сознавать. Он пока не мог хладнокровно взвесить ситуацию и прикинуть развитие событий. Время было такое, что только устремишься в одном направлении, но рванешься чуть дальше, чем нужно — и, глядь, тебя уже понесло в обратную сторону. Нужно было все время лавировать в бурном потоке. Хороший политик видит все течения и знает, когда надо плыть, а когда — остановиться. Природа отвергает тщетные попытки человека идти ей наперекор. Суровость властей, давление сверху вызывает ответную реакцию протеста. Где-то в глубине души Янагисава подумывал, что, возможно, он и сам был слишком крут. Конечно, сейчас он может, возбудив гнев сёгуна и прикрывшись законом, как щитом, изничтожить дерзких ронинов. Цунаёси ведь более, чем на Совет старейшин и прочих вельмож, полагается на него, своего фаворита, который в кругу приближенных определяет все важнейшие решения. Никто лучше него не разбирается в перепадах настроения Цунаёси. Если только он захочет заставить сёгуна плясать под свою дудку, то всегда сможет это сделать, проведя соответствующую словесную обработку, которая и определит исход дела. Человек упрямый, вздорный и сумасбродный, Цунаёси, если был в дурном расположении духа, мог запросто отвергнуть любое здравое мнение, но, если зайти с противоположной стороны, критикуя это мнение, он тут же менял позицию и устремлялся в противоположном направлении, не ведая того, что попадает в заранее расставленную ловушку.

К тому моменту, когда он вышел из паланкина, Ёсиясу Янагисава был уже абсолютно спокоен. Пред очи сёгуна он предстал с совершенно бесстрастным выражением лица.

Среди тех членов Совета старейшин, что явились к сёгуну с докладом о деле ронинов из Ако, глава Совета Абэ талантами уступал Янагисаве, однако был старше по возрасту, обладал большим политическим опытом и отличался зрелой умудренностью. Про себя он обдумывал, как лучше представить дело Цунаёси. Инаба и Цутия знали, что Янагисава неизбежно встанет у них на пути, но полагали, что Совет должен держаться твердой линии. Представ перед сёгуном, они смотрели не столько на него, сколько на стоявшего пониже, сбоку от повелителя, верховного советника.

Янагисава закончил какие-то деловые хлопоты и, явив членам совета свой бесстрастный профиль, опустился на циновку. Внимание Абэ тем временем было приковано к сёгуну. Он видел и чувствовал, что Цунаёси нынче в отличном расположении духа. Выйдя вперед, глава Совета старейшин простерся в земном поклоне.

— Что у вас? — спросил Цунаёси.

Не поднимая головы от пола, Абэ промолвил:

— В Поднебесной объявились мужи, чей подвиг вассальной верности надлежит славить ныне и в грядущих веках. Мы все, члены Совета старейшин, премного тем обрадованы.

Инаба, высоко оценив ту убежденность, с которой Абэ изложил их позицию, не спускал глаз с Янагисавы. У того чуть шевельнулся подбородок. Цунаёси обратил взор к своему фавориту, на бледном лице которого не отражалось никаких эмоций, как бы вопрошая: «Это о ком разговор?»

Глава Совета старейшин перешел к изложению подробностей инцидента. Несмотря на почтенный возраст, говорил он, хотя и негромко, но весьма разумно, твердо и внятно. Ронины совершили славное деянье, которым может гордиться наша эпоха, что следует принять во внимание при определении им меры наказания. Притом, поскольку сие наказание неизбежно окажет сильнейшее влияние на настроение подданных его высочества, а также учитывая беспрецедентный характер происшествия, безусловно, тем паче следует при выборе меры наказания серьезно подумать. Так как мы намерены провести тщательное рассмотрение дела, пока было бы целесообразно поручить ронинов заботам пребывающих в Эдо князей-даймё. Таково единодушное мнение Совета старейшин. Покорнейше просим снизойти к нашему суждению.

Речь главы Совета старейшин вызвала живой интерес Цунаёси. Выслушав с напряженным вниманием доклад Абэ, он не сдержавшись воскликнул:

— Ну и удальцы!

У Инабы дрогнули руки на коленях.

Просьба членов Совета была уважена. Абэ сиял, видя, что его миссия блестяще удалась. Янагисава до самого конца вел себя строго официально, в разговор не вступал и не выказывал на лице никаких симпатий и антипатий.

Передача под опеку

Кому именно из даймё отдать на попечение ронинов, было не так-то просто решить. Согласно постановлению Совета Старейшин, дежурный по декабрю месяцу Инаба, правитель Танго, разделил сорок семь ронинов, числившихся в списке, представленном начальником Охранного ведомства Сэнгоку, на группы. Семнадцать человек были вверены заботам князя Хосокава Эттюноками, хозяина замка Кумамото, что в краю Хиго.[198] Десять человек поручены заботам князя Мацудайра Окиноками, хозяина замка Мацуяма, что в краю Иё,[199] еще десять человек достались князю Мори Каиноками, хозяину замка Тёфу, что в краю Нагато,[200] и еще десять человек — князю Кэммоцу Мидзуно, хозяину замка Окадзаки, что в краю Микава.[201] Каждый должен был принять свою партию ронинов, для чего надлежало отправить за ними конвой в храм Сэнгаку-дзи.

Поскольку день был приемный, когда все даймё явились в замок сёгуна на прием, за исключением князя Мацудайра, который отсутствовал по болезни, все они там же выслушали оповещение и приняли к исполнению. Кликнув своих вассалов, они велели им отправляться в усадьбы и немедленно начать готовиться к приему ронинов. Князю Мацудайра было направлено отдельное письмо от имени Совета старейшин. Хотя князь хворал и из дому не выходил, он тоже уже был наслышан о событиях минувшей ночи. Он тут же послал ответ, извещая о своей готовности выполнить поручение Совета старейшин, велел челяди готовиться к приему ронинов и отдал приказ своим офицерам стражи Дзиродаю Окудайре и Кюбэю Цукуде, прихватив с собой младших офицеров Куробэя Окудайру, Тонэри Окосаку, управляющего подворья на период отсутствия князя Ситиробэя Миуру и Сакудзаэмона Сугиуру, с тремястами солдат выступить к храму Сэнгаку-дзи. Для того чтобы принять каких-то десять человек, отряд казался непомерно велик, но дело в том, что князь Мацудайра и его приближенные опасались нападения со стороны клана Уэсуги, который может попытаться по дороге обрушиться на конвой большими силами, чтобы перехватить арестантов. Паланкинов, чтобы нести в них арестованных ронинов, на всякий случай приготовили тоже больше, чем нужно, — целых тринадцать. За исключением солдат-пехотинцев, все самураи конвоя были верхом. Прохожие на улицах дивились на пышную процессию, гадая, что бы могло означать такое шествие.

Когда конвой приблизился к храму Сэнгаку-дзи, оттуда уже слышалось ржание коней. На площади перед храмом в суровом строю расположился отряд из двухсот человек, посланный с той же целью князем Мидзуно, хозяином замка Окадзаки. Конвой Мидзуно прибыл чуть раньше, и теперь дожидался выдачи своей партии арестантов. Площадь была не слишком велика, так что запоздавшим трем сотням солдат Мацудайры некуда было деваться, и они так и остались стоять поодаль колонной, перекрыв улицу. В обоих отрядах предполагали, что клан Уэсуги может пойти на вооруженное нападение, отчего атмосфера на площади царила зловещая. От клана Мацудайра на переговоры к людям Мидзуно был отправлен самурай по имени Киётаю Хага, и те согласились освободить половину площади. Триста человек конвоя Мацудайры, окружив паланкины, кое-как наконец втиснулись на пространство перед храмом, заполнив его до предела. А ведь еще должны были подойти конвои, посланные князьями Хосокавой и Мори, причем оба эти клана были побольше, чем те два, что уже прислали свои отряды. Стало быть, следовало ожидать, что от каждого тоже будут выделены конвои побольше, чем по двести-триста человек. Самураи толковали между собой, что вновь прибывших разместить будет негде. Солнце понемногу клонилось к закату, день угасал. После полудня небо снова начало хмуриться, и, казалось, стемнело очень рано. В обоих отрядах позаботились о том, чтобы прихватить с собой из усадеб фонари и, хотя было еще довольно светло, все принялись дружно зажигать фитили.

Снег, еще лежавший на крышах, заискрился в отблесках огней.

— Могут ведь и вечером, и ночью нагрянуть, — тревожно переговаривались между собой солдаты, ожидая нападения сил Уэсуги.

Может быть, оттого, что все пребывали в таком напряжении, никто особо не мерз. Тем временем стал накрапывать холодный дождь.

«Поздно уже… Что же это? Отрядов Хосокава и Мори все нет и нет! — удивлялись самураи.

Дождь полил сильнее. Нахлестывая коня, подскакал верховой. Он сообщил об изменении диспозиции: передача арестованных состоится на подворье начальника Охранного ведомства Сэнгоку, так что всем конвоям приказано немедля направиться туда. Оба отряда безропотно подчинились и мужественно двинулись в указанном направлении. Они маршировали в сумраке по раскисшей дороге под проливным дождем, а когда добрались до усадьбы омэцукэ Сэнгоку, то застали перед воротами отряд ни много ни мало в восемьсот семьдесят пять человек, высланный князем Хосокавой. Самураи стояли рядами, высоко подняв на шестах фонари. Снова не обошлось без сумятицы.

Всю операцию с передачей арестованных организовал начальник Охранного ведомства Сэнгоку, которому вручили свою челобитную с повинной Ёсида и Томиномори, с помощью двух офицеров-мэцукэ, Гэнгоэмона Судзуки и Кодзаэмона Мидзуно. Им помогали младшие офицеры окати-мэцукэ и рядовые стражники числом десять человек. Сам Сэнгоку уже удалился, сдав командование Гэнгоэмону и Кодзаэмону. Оба хорошо понимали, что их сегодняшнее задание — дело чрезвычайной важности. Предполагали они и возможность нападения карательного отряда Уэсуги. Собрав всех окати-мэцукэ и рядовых стражников, они приказали быть начеку и не зевать. В случае, если бы вдруг нагрянули силы Уэсуги, следует сначала постараться убедить их добром, ну а уж если не послушают, ничего не поделаешь… Хоть бы даже численный перевес был на стороне противника, надо осознать, что биться придется не на живот, а на смерть, дабы не посрамить его высочество сёгуна, давшего сие задание. Напряжение нарастало. Наконец все было готово к выступлению.

Тут вдруг прибыло новое распоряжение от сёгуна: перевести ронинов на сей раз в усадьбу начальника Охранного ведомства и уже там распределить между четырьмя кланами. В храм Сэнгаку-дзи был послан окати-мэцукэ с приказанием всем отправляться к подворью Сэнгоку.

Гэнгоэмону и Кодзаэмону ничего иного не оставалось, как подчиниться приказу, хотя для них это было неприятной неожиданностью. Ведь если бы при транспортировке ронинов на подворье Сэнгоку действительно нагрянули самураи Уэсуги, разбираться с ними пришлось бы исключительно своими силами. Дело было опасное. «Что они еще там надумали?» — переглянулись офицеры.

Им представлялось, что последнее распоряжение просто ломает всю осмысленную схему действий, которой они до сих пор придерживались. Тем не менее всем чинам стражи было сообщено о распоряжении властей, и трое окати-мэцукэ — Яитиэмон Исикава, Симпатиро Итино, Кохатиро Мацунага — были командированы в Сэнгаку-дзи. Сами же Гэнгоэмон и Кодзаэмон в паланкинах направились к усадьбе Сэнгоку.

Час был уже поздний. Когда они вышли на веранду в ожидании паланкинов, небо было затянуто черными тучами, которые, казалось, вот-вот разразятся ливнем. Полный забот и тревог день завершался дождливым вечером.

— Еще немного, и настанет ночь, — переговаривались Гэнгоэмон и Кодзаэмон.

Речь, конечно, шла о том, что в столь неподходящее время придется переводить ронинов из Сэнгаку-дзи в усадьбу Сэнгоку.

Гэнгоэмон мрачно улыбнулся:

— Не знаю уж, отчего его высочество в своих решениях так переменчив — прямо как нынешняя погодка…

Оба в какой-то момент вдруг почувствовали, что проникаются к ронинам симпатией и готовы их поддержать. Кодзаэмону вспомнилось наставление о том, что самураям «в трудный час свойственно сочувствовать и помогать друг другу», и он долго обдумывал смысл этих слов. Гэнгоэмон ломал голову над вопросом, по какой причине сёгун приказал транспортировать ронинов ночью почти без конвоя. Уж не по наущению ли верховных чинов, которые опасаются осложнений, не хотят привлекать внимание толпы? Но если так, то тут замешана злая воля… Тревога его все росла.

По крыше паланкина забарабанил дождь.

Храм Сэнгаку-дзи тоже был скрыт темной завесой дождя. Однако толпа зевак не собиралась расходиться. Их любопытствующие взоры сверкали отовсюду — из-под ветвей деревьев и из-под навесов крыш окрестных чайных, где они теснились, как воробьи на жердочке. Помимо обычного любопытства в связи с интересным зрелищем, всех занимала одна мысль: что же все-таки будет дальше с ронинами?

Во дворе храма раздавался только шум ливня. С развесистых ветвей декоративных сосен со стуком падали тяжелые капли. Лишь изредка деловито пробегали монахи-насельники. Было несколько странно сознавать, что ронины, которых сегодня столько тормошили, посылая от имени властей то туда, то сюда, могут все еще находиться в храме. Между тем они мирно вкушали поздний обед в гостевом зале. Охватившее их было поначалу легкое волнение улеглось. Молодые особенно остро чувствовали, как этот шум ливня, сопровождающий их разговоры, наполняет сердце грустью. Их отнюдь не прельщало сидеть привалившись к стенке и клевать носом, как престарелый Яхэй Хорибэ, который осуществил свои заветные чаяния и теперь хотел одного — дать усталому телу роздых.

Все ждали и надеялись, что клан Уэсуги все же вышлет за ними карательный отряд. Когда монах прибежал днем сообщить, что силы Уэсуги подходят к храму, он просто ошибся — принял за противника конвой, присланный князем Мидзуно, так что все вылилось в забавное недоразумение. До сих пор еще многие над этим происшествием посмеивались. Кадзуэмон Фува, попросив у монахов точильный камень, устроился в прихожей на земляном полу и принялся точить свой меч, сводя многочисленные зазубрины на клинке, образовавшиеся прошлой ночью. Бонза принес ему фонарь и поставил рядом.

— Все еще только начинается! — приговаривал Кадзуэмон, с шелестом и скрежетом без устали водя лезвием по камню.

От входа ветром заносило брызги, которые того и гляди могли захлестнуть фонарь. Кадзуэмон встал, закрыл дверь поплотнее и, сев на приступку, снова задумчиво принялся точить и шлифовать клинок. Закончив, он поднес лезвие вплотную к фонарю, внимательно посмотрел на свет и слегка ухмыльнулся.

По коридору торопливо пробежал монах, выкрикивая на ходу:

— Посланцы из замка! Посланцы из замка!

Кадзуэмон слегка приоткрыл дверь, всмотрелся во двор, полускрытый под пеленой дождя. Видно было, как открыли ворота и во двор проследовало несколько паланкинов. Дождь лил как из ведра. Огорчившись, что карательный отряд Уэсуги так и не появился, Кадзуэмон вернулся на свое место.

Дремавшие в зале ронины тем временем проснулись и чинно расселись по местам. Кураноскэ стоял неподвижно, слушая, что скажет прибежавший с вестью монах. Когда бонза ушел, он поднял голову, оглядел зал и промолвил:

— Что ж, прошу всех следовать за мной.

Впереди монах-провожатый, за ним Кураноскэ, а следом и все остальные ронины тихо вышли в коридор. Дождь барабанил по стрехам, ветер тряс и раскачивал ставни. Во флигеле, через который они проходили, горела одинокая свеча. По серебристой поверхности бумажной перегородки-фусума с изображением лотосового пруда бесшумно проплыли силуэты Кураноскэ и шедших за ним ронинов. Наконец в дальнем конце галереи показались дрожащие отблески фонарей, мелькнули темные силуэты, и вошли одетые в хлопчатые куртки и шаровары посланцы из замка.

То были окати-мэцукэ Яитиэмон Исикава, Симпатиро Итино и Кохатиро Мацунага. Ронины приветствовали их опустившись на колени и склонив головы к полу. К ним обратился старший по званию Яитиэмон Исикава:

— Вам надлежит проследовать в усадьбу его светлости начальника Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку Хокиноками, где вы перейдете в ведение господ офицеров Гэнгоэмона Судзуки и Кодзаэмона Мидзуно. Просим всех собраться и следовать к усадьбе его светлости.

Яитиэмон говорил негромко, и шум дождя заглушал его голос, но Кураноскэ и остальные всё слышали. Кураноскэ поднял голову, посмотрел посланнику в глаза. Было не вполне понятно, что имеют в виду власти. Из слов Яитиэмона следовало, что им надлежит самим отправиться к усадьбе Сэнгоку. Можно ли было трактовать такое отношение, когда государственным преступникам предоставлена свобода передвижения, как знак особой милости со стороны сёгуна? А оружие — можно ли его взять с собой? На дворе ночь, путь до усадьбы Сэнгоку не близкий — что, если их перехватит карательный отряд Уэсуги? Для сёгуна было бы вполне естественно потребовать, чтобы они разоружились, но посланцы об этом ни словом ни упомянули.

Пламя от свечей качнулось в сторону, и листья лотосов на фусума заиграли бликами.

Коленопреклоненный, Кураноскэ смотрел снизу вверх на Яитиэмона — лицо офицера было непроницаемо, как маска, но вероятно, он ожидал формального документа — заявления о принятии приказа к исполнению.

— Как насчет нашего оружия? — хотел было спросить Кураноскэ, но слова застряли в горле, и он снова безмолвно простерся ниц.

Сомнения рассеялись, на смену им в груди всколыхнулось чувство удовлетворения. Значит, сёгун негласно признает, что они могут остаться при оружии? Похоже на то. Кураноскэ открыл принесенный монахом письменный прибор, налил воды для ополаскивания, обмакнул кончик кисти в тушь. От волнения рука не слушалась, пальцы дрожали. Он глубоко вздохнул, призвал на помощь все свое самообладание и ровным, плавным почерком начал писать. От туши исходил тонкий аромат.

Наконец бумага была готова. Передавая ее из рук в руки, Кураноскэ, посмотрев Яитиэмону в глаза, спокойным голосом сказал:

— Не обессудьте, ваша милость. Как видите, мы в неподобающем облачении. Надо бы переодеться, да не во что — даже неловко перед людьми.

Действительно, замечание было существенное. Яитиэмон молча кивнул и поднялся. Кураноскэ в знак повиновения низко склонил голову. Все отчетливо ощущали, что не только враждебные им силы оказывают влияние на сёгуна.

Шаги мэцукэ затихли в конце коридора. Кураноскэ поднялся с колен, посмотрел им вслед и, поколебавшись, пошел проводить их во двор, а когда посланцы наконец покинули храм, от всей души поблагодарил оказавшегося тут же настоятеля.

— Пора собираться на выход, господа, — вернувшись в зал, бросил он застывшим в ожидании ронинам и добавил с веселой усмешкой: — Всяко может быть: не ровен час, по дороге что-нибудь интересное с нами приключится…

Не теряя времени, все принялись готовиться к выходу. Надели снова промокшие головные накидки пожарной дружины, затянув шнурки под подбородком. На копья опирались, как на посохи. Кадзуэмон Фува с довольным видом похлопывал по рукояти меча, который он только что так любовно обихаживал. Если бы только по дороге напал на них карательный отряд Уэсуги! Лучшего и желать было бы нечего. Но, если даже этого и не случилось бы, ронины все равно настроены были радостно. Кто мог предположить, что они, пусть хоть и под дождем, будут сами по себе, без охраны, вольготно шагать через весь Эдо?! Что ж, надо было жить сегодняшним днем — довольствоваться тем, что дано. Это было самое пышное и торжественное шествие в их жизни — кровь так и бурлила в жилах. Старикам и раненым были любезно предоставлены паланкины. Яхэй Хорибэ бодрился и все твердил, что пойдет сам, но случившийся рядом Ясубэй все же убедил его воспользоваться паланкином. И впрямь, лучше было попусту не рисковать, поберечь силы. Однако те, кто уселся в паланкины, держали створки раздвинутыми, чтобы в любой момент можно было выпрыгнуть наружу, и только крыши велели натереть тунговым маслом, чтобы не протекали под дождем.

Голову Киры поручили настоятелю храма.

Завидев Тикару, Кураноскэ сказал:

— Пойдешь рядом со мной.

Вдвоем они встали во главе отряда.

Никто не усмотрел в словах командора нарушения субординации или вызова. Наоборот, все с радостью приняли его выбор, считая, что для такой великолепной процессии лучшего построения и не придумаешь. Все молчаливо предполагали, что по завершении их шествия неизбежно настанет пора разлучаться и друзьям, и недругам, и отцу с сыном, и сводным братьям. Даже к тем, кого они в обычной жизни терпеть не могли, каждый из ронинов сейчас испытывал теплое товарищеское чувство.

Зажгли принесенные специально для того фонари, и ронины построились в маршевую колонну, пропустив в середину паланкины с ранеными и стариками.

Монахи-насельники Сэнгаку-дзи, выйдя из храма и из келий, провожали их, стоя двумя рядами до самых ворот. Хотя ронины провели в храме всего день, между ними и монахами уже образовались прочные связующие узы.

Кураноскэ посмотрел туда, где находилась могила князя Асано. Кладбище было затянуто мглой. Мокрые ветки деревьев тяжко раскачивались на ветру, разбрызгивая капли. Стоявший рядом настоятель храма понимал, что должен сейчас испытывать командор. Опочивший в Обители Хладного Сияния князь Асано мог быть доволен теперь в мире ином. Настоятель не высказал этого вслух. Ничего не сказал и Кураноскэ. Лишь по радостной улыбке, блуждавшей на его округлом лице, можно было лучше, чем по словам, догадаться о том, что у Кураноскэ на сердце.

Наконец все было готово.

Обменявшись прощальными напутствиями с монахами, ронины вышли за ворота храма. Шесть фонарей — по два во главе колонны, в середине и в конце — освещали шествие храбрецов. Тяжело и уверенно шагали ронины сквозь дождевую завесу. Едва лишь они очутились за воротами храма, как заметили, что из-под стрех домов по обе стороны улицы провожают их молчаливые любопытные взоры. Черные тени мелькали и впереди на дороге, по которой немилосердно барабанил ливень. Люди поспешно расступались, освобождая путь, и, затаив дыхание, смотрели вслед колонне.

— Эх, хоть бы эти пентюхи Уэсуги наконец объявились! — тихонько шепнул Тадасити Такэбаяси шагавшему рядом Ясубэю. Тот в ответ улыбнулся.

Ясубэй ждал и надеялся, что сейчас на них обрушится карательный отряд Уэсуги, и потому старался держаться поближе к паланкину, тревожась об отце, которому он пока отдал на сохранение свое копье. Ведь что ни говори, старику пришлось провести в бою и на марше целый день и две ночи — было с чего тревожиться. Весь ослабевший и одряхлевший, как усохшее дерево, старый Яхэй сейчас держался молодцом, но чувствовалось, что надолго его не хватит. Ясубэю казалось, что, стоит ему только сейчас успокоиться и расслабиться, как случится что-нибудь непоправимое.

Когда толпа зевак, сгрудившаяся вдоль дороги, осталась позади, в отдалении сквозь полог дождя прорисовалась группа вооруженных людей. Кураноскэ приметил среди них бритый череп преподобного Мунина Оиси. С ним вместе стояли под дождем сын Сампэй, Тораноскэ Сисидо и еще три-четыре самурая.

Кураноскэ и Тикара приветствовали их молчаливым наклоном головы, но не замедлили шаг.

Прежде, чем Сампэй успел его остановить, Мунин, раскрыв веер, стал громко выкрикивать.

— Молодцы! Вы свое дело сделали! — отчего безмолвная толпа сразу же стала пялиться на него.

Тикара чувствовал, как кровь быстрее струится в жилах от этих слов. Самому Кураноскэ, хоть он и смолчал в ответ на бесхитростные поздравления прямодушного родича, тоже отрадно было слышать похвалу.

— Вы свое дело сделали! — эти слова еще долго звенели в ушах у ронинов, пока колонна следовала мимо того места, где стоял Мунин со своими людьми. Сампэй, Тораноскэ, Ясубэй и многие другие, кого связывало общее дело, смотрели друг на друга, безмолвно прощаясь навеки.

Веер в руках у Мунина расклеился под дождем, бумага отвалилась от каркаса. Когда отряд ронинов уже почти совсем растаял в дождливой мгле, их все еще провожали доносившиеся издалека взволнованные напутствия юного душой старца: «Молодцы! Вы свое дело сделали!»

Толпа окружила бонзу и его людей. Сам Отставник был не робкого десятка и ни на кого внимания не обращал, но Сампэй с прочими самураями постарались его утихомирить и поскорее увести подальше. Когда они уже пустились в путь, толпа зевак пошла за ними следом. Люди прониклись глубокой симпатией к этому монаху, который не побоялся во всеуслышание выкрикнуть то, что сами они сказать не решались. Только теперь все принялись оживленно толковать друг с другом, наперебой превознося вассальную верность ронинов. Лишь один человек стоял с надменной улыбкой на лице, всем своим видом показывая, что он с остальными не согласен. На голове у него была надета широкополая соломенная шляпа. Он не пошел вместе с другими за Мунином, но и не остался стоять на месте, быстро пустившись шагать под дождем в другую сторону.

То был Паук Дзиндзюро.

Внезапно Дзиндзюро резко остановился на ходу. В гомонящей толпе зевак, на все лады расхваливающих ронинов, он вдруг углядел фигуру Кинсукэ Лупоглаза. Тот еще не успел заметить Паука. Кинсукэ было не до того, он весь был во власти речей, которые вел какой-то старик:

— Там, говорят, у Киры на подворье было триста человек самураев! Ха! У меня в Хондзё родственник живет. Он мне еще вчера ночью дал знать, что там творится. Ну, я с утра пораньше, еще затемно, значит, и побежал посмотреть. Ох, и зрелище там было, в усадьбе, доложу я вам! Этих-то числом было немного — так у них в отряде ни одного убитого нет! Вот что значит, когда меч служит благородному делу вассальной верности! Нет, такого больше…

Кинсукэ с горящими глазами во все уши слушал говорящего, который, как видно, обожал старинные сказания о героических деяниях самураев былых времен. Люди, внимая с неослабным интересом, в три ряда окружили рассказчика и стоически терпели, когда на них сливались струйки воды с чужих зонтиков.

— Неужто триста человек там было?! — выдохнул кто-то.

— Ну и молодцы!

— Правда, правда! Я сам там был, все осмотрел. Давно живу на свете, а такого на моем веку еще не бывало. Чтобы в наше время!.. Вот уж не думал, не гадал! Я и внука своего привел посмотреть, чтобы не забывали.

Кинсукэ глянул своими глазами навыкате и увидел у старика под зонтом жмущегося к нему мальчишку. С еще большим интересом, сложив руки на груди и вытянув шею, он стал прислушиваться к речам старика. Дзиндзюро принялся было протискиваться к нему поближе, но Кинсукэ, оглянувшись, будто бы не узнал старого знакомого.

— Странный малый! — с кривой усмешкой сказал про себя Дзиндзюро.

— Вот у меня в Киото товарищ живет, — вмешался высокий ронин, до того увлеченно слушавший рассказ, — так я от него слышал, что Кураноскэ Оиси прежде только пил-гулял, об успокоении духа покойного своего господина вовсе думать позабыл и вообще вел себя не подобающим самураю образом. Так я было решил… Да теперь-то ясно, что это он для отвода глаз, чтобы шпионов провести, в разгул-то пускался. Небось, ему это вино и в глотку-то не лезло! Вот уж поистине достойный пример верности! И как только я мог такого славного мужа, верного вассала заподозрить черт знает в чем! Досадно, право! Мне самому за себя стыдно!

В голосе ронина прозвучало неподдельное раскаяние, которое тронуло сердца слушателей.

— Эй, Кинсукэ! — позвал Дзиндзюро.

— А? — удивленно оглянулся тот.

— Поди-ка сюда! — показал глазами Дзиндзюро и сам стал снова протискиваться к старому приятелю.

Кинсукэ с несколько озадаченной физиономией двинулся ему навстречу и вскоре нырнул под раскрытый зонтик, который Дзиндзюро держал над головой.

— Очень ты рассказом увлекся, как я погляжу, — заметил Паук.

Кинсукэ помолчал и наконец обронил:

— Да ведь они и впрямь молодцы! Разве нет?

— Что есть, то есть — молодцы! — согласился Дзиндзюро. — Ну, а мы, стало быть, проиграли. Можешь теперь забыть весь этот наш поход в Киото.

— Ну, забыть-то я не забуду… Вы, кстати, знаете насчет господина Хотта?

— Что еще? — хмуро переспросил Дзиндзюро.

Кинсукэ беспокойно огляделся по сторонам.

— Да что у него… С госпожой Осэн… Вы и вправду не знаете?

Дзиндзюро испытующе взглянул в глаза Кинсукэ, которые были от него совсем близко, под тем же зонтиком.

— Так они, значит?..

Понимая, что имеет в виду Кинсукэ, Дзиндзюро все еще не мог до конца осознать это известие. Ведь он только что навещал Хаято Хотта в его пристанище в Сироганэ. Та самая Осэн, что по заданию Хёбу Тисаки отправилась вместе с Хаято из Ако в Киото. Надо же! Кто мог предположить, что между ними сложатся нежные отношения?!

— Ну и что! — угрюмо проронил Дзиндзюро. — Дело молодое, ничего такого необыкновенного тут нет…

— Ну да ладно, — добавил он более приветливо. — Мы с тобой, брат, давненько не виделись. Может, пересидим где-нибудь поблизости дождь, пропустим по чарке?

Вдвоем они зашагали по главной улице квартала Мита. Всюду так и кишели зеваки, ходившие посмотреть на ронинов или на место побоища. Спасаясь от дождя, люди торопились укрыться в чайных и корчмах, подманивавших посетителей подвесными красными фонарями у входа. Дзиндзюро свернул в проулок и пошел задворками, стараясь держаться подальше от толпы.

На дороге все еще полно было луж. Растаявший снег, смешавшись с дождем, превратился в грязную кашу, которая хлюпала под ногами. По ручке зонтика стекали просочившиеся холодные капли. Отчего-то и на душе у Дзиндзюро стало мрачно. Какое-то безотчетное недовольство так и рвалось наружу. Они шагали молча, и Кинсукэ нутром чувствовал, как в нем закипает глухое раздражение, переходящее в бессознательную враждебность к спутнику.

«Злится, небось! — думал про себя Кинсукэ. — Да чего уж там злиться! Герои они и есть герои. Вон и доказательство тому — хоть на дворе дождь, а сколько народу привалило на них поглядеть! Да тут ни одного такого не найдется, чтобы этих ронинов не хвалил. А меня, конечно, использовали. Ввязался в это дело себе на беду… Зачем-то в Киото отправился за ними шпионить… Хорошо еще, ничего не вышло, не успел им навредить. И зачем только я в это впутался?! Эх, даже вино пить неохота!»

Кинсукэ догадывался, какие чувства должен сейчас испытывать Дзиндзюро. Неудивительно, что он и сам был не в своей тарелке, насмотревшись на ронинов и покрутившись в толпе, которая на все лады расхваливала героев. Конечно, в любую эпоху намного больше таких людей, что избавляются от собственного мнения, поддерживают тех, на чьей стороне сила, подлаживают под них свой образ мыслей и шумно выражают свое одобрение, чем тех, кто отстаивает свои собственные идеи и взгляды. Причем для тех, кто шумно выражает одобрение, не столь важно, принесет ли им это пользу или нет.

Дзиндзюро теперь отчетливо все сознавал, но понимание сути дела не могло в этот вечер развеять его хандры. Что ж, ронинам сопутствовал успех. И то, что Хаято близко сошелся с Осэн, тоже дело обыкновенное. Тем не менее, все понимая, Дзиндзюро испытывал какое-то неприятное чувство, будто его в чем-то обманули и предали. Перед его мысленным взором возник образ Хаято, с которым они виделись нынче днем.

Дзиндзюро отправился повидаться с Хаято, как у них было заведено, в один домишко на задворках храма возле кладбища. Может быть, оттого, что вокруг было много деревьев, повсюду возле дома еще лежал снег. Внутри было темно и сумрачно. Решив, что, может быть, в доме никого нет, Дзиндзюро громко окликнул напарника, и тот вскоре показался в глубине комнаты. Выбрав на веранде местечко, куда падали лучи солнца, гость присел, стараясь держаться подальше от падающих со стрех капель.

— Ну и мрачная же у тебя берлога! — сказал Дзиндзюро, который, прежде чем завести разговор о ронинах из Ако и высказать кое-какие серьезные соображения на этот счет, для начала просто отметил первое, что ему бросилось в глаза. Хаято на это замечание ничего не возразил, но и согласия не высказал, а только слегка скривил губы в улыбке. Сочтя, что его необычная бледность имеет прямое отношение к жизни в этом сумрачном доме, Дзиндзюро по-дружески посоветовал:

— Надо бы вам, сударь, куда-нибудь переехать, что ли.

Хаято усмехнулся, словно желая сказать тем самым, что везде все одинаково.

— Да нет же! — до странности вдруг разгорячился Дзиндзюро. — Я, например, нипочем не стал бы жить в доме, если в нем мало света и воздуха. От этого настроение ухудшается, чувствуешь себя скверно. Чего доброго, и болезнь какая-нибудь пристанет, которую вовсе не ждешь. Надо, чтобы дом подходил человеку. Всегда надо учитывать, где дом стоит, кто в нем раньше жил и все такое!..

— Да нет, начальник, — возразил Хаято, — просто у каждого свои представления о вещах…

Почему-то этот короткий разговор вдруг отчетливо всплыл у Дзиндзюро в памяти.

— Пожалуй, здесь будет неплохо, а, Кинсукэ? — сказал Дзиндзюро, остановившись у маленькой харчевни на набережной неподалеку от квартала Саннай, и складывая зонтик.

Нырнув под занавеску-норэн, они зашли в прихожую.

— А все ж таки… Все ж таки они м-молодцы! — вещал кто-то под хмельком.

Этот пьяный возглас был первым, что они услышали в харчевне. Какой-то мужичок, потягивая из чарки сакэ, сидел на приступке и разглагольствовал, обращаясь к сидевшему за низенькой конторкой плешивому собеседнику. Дзиндзюро холодно взглянул на оратора, смекнув про себя, что этот тип — осведомитель из сыскных и не прочь выпить на дармовщину. Отдав служанке зонт, он бросил:

— Смотри, согрей сакэ хорошенько!

Они поднялись на второй этаж.

— Куда ни пойдешь, везде норовят надуть, — усмехнулся Дзиндзюро.

Кинсукэ только сделал вид, что улыбнулся в ответ.

«И этот сердится», — подумал про себя Дзиндзюро, зажигая трубку от табачного прибора на подносе. Снова ему вспомнилось лицо Хаято.

— Да, все-таки, значит, они своего добились? — только и заметил Хаято без особого интереса, услышав рассказ о мести ронинов.

Он, как и Кинсукэ, слепо следуя за настроением толпы, весь как-то разом изменился и превратился в собственную противоположность. В нем даже не осталось запала, чтобы немножко похвалить за доблесть вчерашних врагов… Выпуская из носа струйки дыма, Дзиндзюро с горечью повторял про себя слова Хаято: «Просто у каждого свои представления о вещах».

— Чего насупился?! — обратился он к Кинсукэ. — Давай хоть здесь выпьем с тобой, чтобы было в радость! Держи-ка чарку!

— Ладно, — буркнул Кинсукэ, который, приняв чарку сакэ, все равно не мог справиться с хандрой, которая была как бы смутным откликом на его безотчетное недовольство собеседником.

Как ни странно, это чувство в нем вызывала так хорошо знакомая физиономия Дзиндзюро. Конечно, обоим следовало только радоваться встрече после всех их долгих совместных скитаний в Ако и Киото, из которых они вышли невредимыми, но человеческие чувства не всегда подчиняются логике. Вот и сейчас Дзиндзюро явственно ощущал, как давит на плечи бремя унылого одиночества.

— Ну, брат, напьемся сегодня! — со смехом воскликнул он.

За окном журчала река Фурукава. Взбухший от дождя бурный поток плескал о каменистый береговой откос. Внизу, на первом этаже, охмелевшие гуляки заходились дурацким громким хохотом. От этого хохота у Кинсукэ вдруг сверкнула перед глазами ослепительная вспышка — и он, вздрогнув, словно очнулся от сна.

Дзиндзюро, ничего не заметив, предложил Кинсукэ еще чарку с усмешкой обронив:

— Расскажи, что ли, как там образовался этот роман у Хаято и Осэн.

Ронины шли сквозь дождливый сумрак. Карательный отряд Уэсуги все не появлялся, но, по их расчетам, непременно должен был появиться рано или поздно. Кураноскэ видел, что на улицах, кроме досужих зевак, там и сям мелькают рядовые мэцукэ из сыскного приказа, как видно, в ожидании возможных беспорядков, а у воротах подворий даймё по пути их следования с вывешенными на шестах дополнительными фонарями на всякий случай выставлены усиленные караулы. Вероятно, владельцы усадеб получили заранее какие-то предупреждения, и теперь старались застраховаться от неожиданностей. Во всех этих действиях чувствовалась симпатия к ронинам. Кураноскэ, который как раз надеялся на такую неожиданность в лице карателей Уэсуги, только горько улыбнулся. Впрочем он уже настроился на деловой лад.

Когда отряд ронинов приблизился к кварталу Нисикубо, где находилась усадьба начальника Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку, затянутое пеленой дождя черное небо в том направлении было озарено багровыми отсветами. Слышалось ржание коней. Повсюду мелькали большие и маленькие фонари. Все прилегающие к усадьбе улицы были запружены войсками четырех князей, которые прислали свои конвои для сопровождения ронинов. Улица, по которой шла колонна, была ярко освещена фонарями на шестах и фонариками в руках всадников с гербами четырех кланов на бумажных абажурах. Толпа расступалась, давая ронинам дорогу. Стоя под дождем, зеваки молча созерцали шествие.

Наконец они прибыли к воротам усадьбы Сэнгоку. По приказу Кураноскэ старики и раненые тоже вылезли из своих паланкинов и присоединились к колонне. Оружие составили около ворот. Кураноскэ, сняв шлем, почтительно приветствовал вышедших навстречу самураев из усадьбы Сэнгоку, доложив, что отряд ронинов по повелению его светлости прибыл в полном составе.

В усадьбе готовились к распределению ронинов по кланам. Им объявили, что во двор следует заходить по одному после того, как будет названо имя. Обращались к ним вежливо, но, учитывая специфику ситуации, в приветствиях со стороны самураев чувствовалась затаенная горечь.

Ронины спокойно ожидали, покорившись своей участи.

Один самурай из усадьбы Сэнгоку развернул какой-то документ, очевидно, список, другой пристроился рядом с фонарем и принялся громко выкликать имена:

— Кураноскэ Оиси!

— Я! — отозвался Кураноскэ и, слегка поклонившись, неторопливо проследовал в ворота. Ронины проводили взглядами плотную коренастую фигуру своего командора. Кто-то перешептывался.

Сгрудившиеся перед воротами самураи конвоя, выделенные от четырех кланов, особенно те, что стояли в первых рядах, приподнимались на носки, стараясь получше рассмотреть славных воинов и уяснить, как каждого из них зовут. Дождь хлестал не переставая. Над тем местом, где только что прошел Кураноскэ, сейчас виднелись только прозрачные струи ливня, затуманивая отсветы фонарей под навесом ворот.

Между тем перекличка продолжалась. Один за другим ронины входили в ворота. Среди них были седовласые исхудавшие старцы, были и румяные отроки. Были и такие, на ком красовались белые повязки, пропитанные кровью из ран. Голос выкликающего имена и голоса отвечающих ему ронинов звучали под аккомпанемент непрекращающегося ливня, как декламация с утрированными паузами. Все прочие вокруг безмолвствовали. Кто-то из толпы норовил посветить фонарем ронинам под ноги, а большинство стояло плотными рядами, словно живая изгородь. Присутствие этой молчаливой толпы придавало всей церемонии торжественную и зловещую окраску.

В прихожей усадьбы тоже горели огни. Самураи Сэнгоку встречали ронинов без суеты и шума. У каждого вновь прибывшего принимали мечи, шлем и все прочее имеющееся оружие, навешивали бирку с именем и отправляли на хранение. Те копья, что еще раньше они составили у ворот, велено были принести и сдать вместе со всем остальным вооружением, указав, кому что принадлежит. Ронины сообщали особые приметы, по которым можно было определить их копья. Самураи охраны отправлялись за ворота и приносили каждому для освидетельствования: «Вот это, наверное, ваше?»

Приготовили бадьи, чтобы помыть ноги, чистые тряпки. Хотя перед ними были преступники, нарушившие закон, принимали их душевно. Тронутые до слез такой сердечностью, ронины один за другим проходили в дом.

Пошел — по нынешнему времени — десятый час вечера. Когда все, как им было сказано, собрались в большом зале, туда же явилось несколько окати-мэцукэ, а также Тюдзаэмон Ёсида и Сукээмон Томиномори, с которыми они расстались на рассвете по пути в Сэнгаку-дзи. Хотя разлука продолжалась всего день, всем казалось, что они не виделись уже очень давно, и теперь, воссоединившись, обе стороны радостно поглядывали друг на друга.

Окати-мэцукэ разделили ронинов на четыре группы — каждая поступала на попечение одного из четырех кланов. Сначала сформировали группу, отходившую к князю Хосокаве. В нее вошли семнадцать человек: Кураноскэ Оиси, Тюдзаэмон Ёсида, Соэмон Хара, Гэнгоэмон Катаока, Кюдаю Масэ, Дзюнай Онодэра, Яхэй Хорибэ, Дзюродзаэмон Исогаи, Канроку Тикамацу, Матанодзё Усиода, Сукээмон Томиномори, Гэндзо Акахани, Гороэмон Яда, Сэдзаэмон Оиси, Тодзаэмон Хаями, Кихэй Хадзама и Магодаю Окуда.

В следующую группу, отошедшую к князю Мацудайра, вошло десять человек: Тикара Оиси, Ясубэй Хорибэ, Кансукэ Накамура, Ханнодзё Сугая, Кадзуэмон Фува, Сабуробэй Тиба, Кинэмон Окано, Окаэмон Кимура, Ядзаэмон Кайга и Гэнго Отака.

В группу, отошедшую к князю Мори, вошли Ясоэмон Окадзима, Саваэмон Ёсида, Тадасити Такэбаяси, Дэнсукэ Курахаси, Кихэй Мурамацу, Дзюхэйдзи Сугино, Синдзаэмон Кацута, Исукэ Маэбара, Синроку Хадзама и Коуэмон Онодэра.

И наконец, в последнюю группу, отходившую к князю Кэммоцу Мидзуно, вошли девять человек: Магокуро Масэ, Дзюдзиро Хадзама, Садаэмон Окуда, Эмосити Ято, Сандаю Мурамацу, Ёгоро Кандзаки, Васукэ Каяно, Кампэй Ёкокава и Дзиродзаэмон Мимура. Клану Мидзуно тоже предполагалось поручить десять человек — недостающим оказался Китиэмон Тэрасака, который неизвестно куда пропал после штурма. Окати-мэцукэ получили объяснение от Тюдзаэмона Ёсиды, приходившегося пропавшему Тэрасаке сюзереном, что, мол, тот был вместе со всеми, когда выступали и потом в ночь штурма, но на обратном пути затерялся и с тех пор его никто не видел. Человечишко он был подлого звания, так что скорее всего просто струсил, когда дошло до дела, и сбежал. Когда добрались до усадьбы Киры, его уже не было. Все было совершенно правильно, и остальные подтвердили, что понятия не имеют, когда именно исчез Тэрасака и где сейчас обретается. Мэцукэ, казалось, усомнился в искренности слов Тюдзаэмона, но, посмотрев на остальных, на том допрос прекратил, и распределение было окончено.

Наконец появился сам омэцукэ Сэнгоку и занял место на татами лицом ко всем собравшимся. По правую и по левую руку от него сели старшие офицеры стражи Гэнгоэмон Судзуки и Сёдзаэмон Мидзуно. За ними, поодаль, расположились младшие офицеры окати-мэцукэ. Начался первичный опрос.

Для начала окати-мэцукэ, опросив всех ронинов из всех четырех групп, велели им назвать свои имена, фамилии, возраст, характер принадлежности к клану Асано, а также сообщить, имеются ли у кого-нибудь родственные связи с личными вассалами его высочества сёгуна, были ли ранены при штурме или нет — и на каждого завели отдельный протокол.

По окончании опроса омэцукэ Сэнгоку официально сообщил, что отныне ронины поступают на попечение четверых князей и приказал означенным группам по очереди выйти вперед. Начали с группы Кураноскэ. Сэнгоку, взяв в руки подшивку протоколов и сличая ронинов по одному со списком, сказал уже совсем другим, неформальным тоном:

— Хотелось бы послушать, как оно там было вчера ночью…

Мэцукэ Гэнгоуэмон и Кодзаэмон при этих словах невольно слегка улыбнулись. Атмосфера в зале разрядилась, вокруг будто бы посветлело. Даже в шуме дождя, барабанящего по крыше, послышался отдаленный отзвук весны.

Кураноскэ обстоятельно ответил на все вопросы Сэнгоку. При этом начальник Охранного ведомства то и дело с неподдельным интересом переспрашивал: «Кто-кто? Как, говорите, его зовут? Это который тут у нас?» Кураноскэ указывал на кого-либо из своих людей — и Сэнгоку обращал к герою рассказа любопытствующий взор. Когда речь зашла о Дзюродзаэмоне Исогаи, который, ворвавшись вместе со всеми в дом и отбросив противника, сразу же принялся зажигать свечи, Сэнгоку одобрительно заметил:

— Молодой еще, а толково сообразил!

Особое внимание Сэнгоку и его людей привлек тот факт, что Тикара — сын Кураноскэ и годами еще отрок.

— Пятнадцать лет ему никак не дашь! — похвалил молодецкую стать юноши мэцукэ Кодзаэмон Мидзуно.

Он также лестно отозвался о манере речи Тикары, признав, что, хоть тот и вырос в деревенской глуши, но объясняется изысканно и учтиво. Однако же все присутствующие в зале — и официальные лица, и ронины, и юноша, которого все хвалили, и отец, сияющий от таких похвал, — не могли не думать о том, что вскоре на этом самом месте им предстоит расстаться навеки. Разлука предстояла не только Кураноскэ и Тикаре, но и другим отцам и сыновьям, а также друзьям и товарищам по оружию, которые за последнее время стали друг другу словно родные братья.

Когда перекличка и распределение по партиям были закончены, уже был поздний вечер. Надо было подумать и о тех самураях конвоя, присланных от всех четырех кланов, что явились забирать ронинов. Сэнгоку не торопился вставать со своего места, дотошно вчитываясь в протоколы и уточняя сведения о каждом ронине. Уже потом люди толковали, что омэцукэ умышленно так долго не отпускал ронинов из глубокого сострадания к ним, желая, чтобы эти люди, так долго делившие радости и печали и обреченные ныне расстаться навсегда, подольше побыли вместе.

Лишь ближе к полуночи Сэнгоку велел окати-мэцукэ позвать представителей клана Хосокава, чтобы те приняли свою партию ронинов. Когда стражник ушел, Сэнгоку произнес, обращаясь к Кураноскэ:

— Поскольку сегодня за вами прислан конвой, вас препроводят до места в паланкинах.

Окати-мэцукэ привел троих представителей клана Хосокава, среди которых старшим был Тобэй Миякэ. Он доводился внуком Саманосукэ Мицухару Акэти и являлся старшим самураем подворья князя Хосокава в Эдо.

Узнав Тобэя, начальник Охранного ведомства со значением изрек:

— Люди вам доверены не простые, извольте о них заботиться как подобает.

Тобэй в знак повиновения простерся ниц на циновке.

Кураноскэ, видя, что взор Сэнгоку обращен на него, от имени всех ронинов поблагодарил за теплый прием и неторопливо поднялся. Краем глаза при этом он заметил или, вернее, почувствовал, что Тикара не отрывает от него глаз, и на мгновение обернулся. Сын чинно сидел в переднем ряду второй группы и пожирал глазами отца с наивным обожанием, которое как-то не вязалось с богатырской статью юноши. Глаза их встретились лишь на краткий миг, и за этот миг, что длился не дольше взмаха птичьих крыльев, Тикара успел рассмотреть обращенную к нему нежную отцовскую улыбку, за которой таилось горькое предчувствие разлуки.

Оторвав взгляд от сына, Кураноскэ посмотрел на сидящих ровными рядами двадцать девять ронинов, которым предстояло отправиться на попечение других трех кланов. Во взгляде командора, преисполненном благодарности, читалось прощальное напутствие соратникам:

«Что ж, пришла пора разлуки. Спасибо, друзья! Постарались на славу!»

Не один Кураноскэ, но и все уходящие с ним шестнадцать ронинов так же безмолвно прощались с остающимися: отцы с сыновьями, друзья — с верными друзьями и товарищами. Даже те, кто не был особенно близок, встречаясь глазами, посылали друг другу исполненное глубокого чувства последнее «прости!». Наконец, оставив за собой пустые места в зале, все семнадцать человек под шум дождя скрылись в галерее.

Цунатоси Хосокава, которому вверено было на попечение семнадцать ронинов, уже при первом извещении, полученном в замке, заявил, что готов сам немедленно отправиться куда следует, принять с почетом арестантов и предоставить им кров, так что членам Совета старейшин чуть ли не пришлось его удерживать. Он не только предусмотрел вариант нападения карательного отряда Уэсуги по дороге во время транспортировки ронинов, но и вслух громко выражал одобрение их подвигу. Сам он, правда, в конце концов забирать ронинов не явился, но прислал надежных знатных вассалов. Предводителем был назначен Тобэй Миякэ, получавший содержание в три тысячи коку. Ему в помощь были выделены начальник личной охраны Гунноскэ Камата, офицеры Куро Хирано и Городаю Ёкояма и еще несколько человек. Все офицеры ехали верхом, возглавляя внушительный отряд в восемьсот семьдесят с лишним пехотинцев. Они принесли с собой двадцать два паланкина, не считая пяти запасных.

И без приказа омэцукэ Сэнгоку, велевшего «заботиться как подобает», в клане Хосокава все были готовы оказать ронинам радушный прием.

Когда все семнадцать ронинов расселись по паланкинам, их не стали ни запирать на ключ, ни накрывать сверху сеткой. Обращались с ними весьма почтительно. Было сказано, что, если кто захочет, может свободно отодвигать дверцу. Когда двинулись в путь, носильщикам было приказано нести свою ношу поаккуратнее и особо не трясти, чтобы не тревожить раненых. Несколько самураев с благоговением взялись нести оружие ронинов и прочее их имущество.

Процессия, согласно приказу, неторопливо продвигалась от квартала Атагосита к усадьбе князя, расположенной в квартале Таканава, и прибыла на место в два часа ночи. По дороге ронины выслушали от конвоя немало теплых слов. Один самурай средних лет подошел к паланкинам и сказал:

— Меня зовут Дэнэмон Хориути. Если только вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, сразу мне скажите без всякого стеснения!

Как и многие другие, Дэнэмон шел под дождем не раскрывая зонтика.

Хотя усталость затуманивала сознание, ронины не позволяли себе расслабиться. За тростниковыми занавесками паланкинов сквозь темные струи дождя мелькали, покачиваясь, огни фонарей. Лошади месили грязь на раскисших улицах. В лужах плясали перевернутые отражения светильников и человеческих ног. Ронины расслабленно и праздно смотрели на все, и события минувшего дня, а также половины ночи представлялись им сном, наваждением. Но где-то глубоко в подсознании у каждого жила приобретенная за эти два года привычка быть начеку, которая больше была уже не нужна: «Расслабляться нельзя — надо думать о противнике!»

Однако, когда они вновь и вновь повторяли про себя то, что подсказывал им рассудок: «Об этом можно больше не беспокоиться», — где-то в глубине душа откликалась печалью, как если бы из рук в пути выпал посох. Итак, их ожидала смерть. И это было бы еще ничего, но неизвестно, сколько могла продлиться страшная неопределенность…

Когда процессия прибыла на подворье дома Хосокава в Таканаве, ронинов сразу же пригласили в дом и провели в большую гостиную. Князь Хосокава с нетерпением ждал их прибытия, и сам вышел приветствовать гостей в сопровождении своих вассалов. Ронины, опустившись двумя рядами на колени, почтительно пали ниц. Из всех четверых даймё, чьему попечению были поручены ронины, один князь Хосокава самолично вышел к гостям и вступил с ними в разговор. Он похвалил ронинов, назвав их поступок дивным деяньем, сказал, что премного доволен предоставившейся возможностью взять их на попечение и заметил, что, по повелению сёгуна, к ним будет приставлена многочисленная стража, но думать о ней плохо не следует и, если что понадобится, можно обращаться с любой просьбой. С этими словами князь встал и собрался удалиться. Ронины и на том были ему премного благодарны. Тронутые такой заботой, они некоторое время оставались в почтительном поклоне, не смея поднять головы от циновки.

Сам князь, глядя на распростершихся перед ним ронинов, тоже, казалось, был взволнован. Вернувшись в свои покои, он приказал своему управляющему:

— Наверное, они голодны. Накормите их поскорее.

Глас небес

Год между тем близился к концу, и горожане, охваченные предновогодней суетой, азартно обсуждали слухи о свершившейся мести ронинов. Уличные разносчики, понимая свою выгоду, без устали таскали пачки печатных оттисков из одного квартала Эдо в другой. В эпоху, когда еще не было ни обычных газет, ни экстренных выпусков, то был единственный источник новостей, из которого горожане могли почерпнуть сведения о ронинах.

Как только очередной разносчик громко заявлял о своем прибытии, к нему тотчас же сбегались покупатели со всей округи. Над таким листком собирались посудачить соседи, да и в домах все члены семьи только о том и толковали. Весь город был на стороне ронинов. С замиранием сердца все ждали, какую меру наказания присудит ослушникам сёгун. Как это бывало во все времена, за людьми, занимавшими низкое социальное положение, не признавали права открыто выражать свои чувства, апеллируя к государственным деятелям. Если бы такое было возможно, нашлось бы великое множество защитников, которые предложили бы свести наказание ронинов к минимуму, как им представлялось справедливым, но все, что простые люди могли сделать, — это обсуждать события в узком кругу приятелей и знакомых, и, как ни велико было их нетерпение, все принимали как само собой разумеющееся и не подлежащее сомнению, что, согласно обычаям, первое слово всегда имеют самураи, а простолюдинам надлежит перед ними склонять головы.

Однако же, когда страсти в низших слоях до такой степени накаляются, то, как нередко происходит в природе, может случиться перегрев земной коры, которая в определенном месте разверзнется, недовольство выплеснется взрывом — и произойдет извержение вулкана. Однако до тех пор, пока люди робко мирятся со своей рабской участью, им не под силу разворотить гору или расколоть скалы. Только чуть заметный дымок вырывается наружу. Такое в миру называют «глас небес». Особенно часто проявляется он среди жителей больших городов, которые обладают достаточным умом и смекалкой, чтобы не навлекать на себя опасности, но при этом копят в сердцах недовольство. Если говорить образно, они не воздвигают ворот и не ставят стен, а лишь тихонько оклеивают бумагой рамы и на них выплескивают свою тоску от того, что им не дано высказать заветных дум.

Вот эти-то настроения невольно бросились в глаза Пауку Дзиндзюро, когда он бродил по городу. Завидев скопление народу, он подошел поближе и увидел, что на глинобитной стене написано множество шуточных стихов. Почерки были разные, но во всех стишках говорилось о событии, составлявшем злобу дня. Приподнявшись на носки, Дзиндзюро прочел такие строки:

Понапрасну старался Кира

от меча в темноте укрыться.

Зря метались с папаша с сыном,

зря пытались прятаться, трусы!

Что-то треснуло, громыхнуло,

будто вышибли днище в бочке —

ворвались и всех порубили,

тело без головы осталось!

Дзиндзюро невольно усмехнулся.

— А ведь здорово сказано! — выкрикнул кто-то из толпы. У стены сгрудились ремесленники, лавочники, приказчики, монахи. Были там и те, кто случайно завернул сюда, торопясь куда-то по делам в преддверии Нового года. Все не торопились расходиться, дружно посмеиваясь над стишками и весело переговариваясь о том, о сем.

Под булыжником вмиг

заквасился Кодзукэноскэ,

а вассалы его —

кто мечом изрублен в капусту,

кто удрал, себя ж оцарапав…

— Ага, вот такой же стишок написан на стене усадьбы его милости Тёсю! — заметил кто-то.

— Да, небось, кто-то ходит с места на место и пишет себе. Уж больно имя Кодзукэноскэ Кира подходит для забавных стишков: «Кодзукэ» означает «груз», «бремя», а «Кира» так и просится в слово «быть изрубленным — кирарэру». Можно и так, и сяк обыгрывать.

— Ага! «Оиси» значит «Большой булыжник» — ну, вот он их и придавил, как квашеную капусту в бочке! В точку попал этот сочинитель!

Таких разговоров Дзиндзюро наслушался вдосталь. Какой-то мужичок, смахивающий по виду на пристава, достав письменный прибор, усердно переписывал надписи со стены. Видя, как мужичок с деловитым выражением лица без особого интереса водит кистью по бумаге, Дзиндзюро понял, что тот старается по заданию своего начальника, и живо представил, какая будет физиономия у начальника, когда он почитает язвительные стишки. Вероятно, задание было дано приставу не случайно: может быть, местное начальство хотело собрать и представить в вышестоящие инстанции свидетельства того, что общественное мнение в городе на стороне ронинов — а появившиеся по всему городу стишки открыто говорили о симпатиях горожан. Правда, такой образ действий для чиновников был бы уж чересчур изощрен…

Да и вправду ли стишки отражали истинные настроения в народе? Общественное мнение всегда склоняется к тому, что диктуют эмоции. Вот и в этих многочисленных шуточных стихах говорилось в основном о том, струсили защитники усадьбы во время штурма или нет, то есть смысл в них был заложен весьма примитивный. У сочинителей духу не хватило на то, чтобы глубже осознать смысл этого события, понять, что оно значит для них самих.

Так, вероятно, происходит во все времена. Дзиндзюро было грустно признаться себе, что так оно и есть. Те, кто в этом мире вращает сцену и режиссирует весь спектакль, отлично умеют улавливать настроения толпы и манипулировать ими в свою пользу. В конечном счете все подчиняется только эмоциям, а не логике. Если логические рассуждения иногда и могут на что-нибудь сгодиться, то возможно такое только, когда с их помощью еще более расцвечиваются выставленные на всеобщее обозрение эмоции. Разве не вывески первым делом бросаются людям в глаза?

Дзиндзюро всегда отличался рассудительностью. Вспомнив широкоскулое улыбающееся лицо Кураноскэ, которое ему не раз приходилось наблюдать со стороны в Киото и в Ямасине, он подумал, что сплоченность и решимость ронинов, вероятно, явились результатом того благотворного воздействия, которое оказал на них командор, обладавший от природы редкостными душевными свойствами. Поистине удивительный характер был у этого человека. Прочие, видимо, стремятся подражать таким людям, но до подобной высоты подняться не могут. Потому-то с незапамятных пор те, кого молва нарекала героями, пользовались всеобщей любовью — здесь явно присутствует эмоциональный элемент. Он-то все и определяет. Соответственно, люди стараются особо выделить в герое все его достоинства. Позже ему добавляют еще множество замечательных свойств, всячески приукрашивают образ, даже если это в чем-то и расходится с действительностью.

Разве не так оно бывает?

Наверное, на свете есть множество людей, что по всем статьям превосходят признанных героев, но, поскольку они не снискали популярности, их имена и заслуги канули в забвение. И все оттого, что общественное мнение доверяется голосу сердца, а не голосу рассудка. Ну, и еще, конечно, нельзя забывать о Божественной милости, удаче.

Дзиндзюро видел, что его понимание вещей расходится с настроениями и мыслями людей в этой возбужденно гомонящей толпе. Если бы он вслух сказал все, что думает, его бы, наверное, дружно поколотили.

Дзиндзюро усмехнулся. Он пошел прочь и собрался было прибавить шагу, как вдруг заметил, что кто-то пристально смотрит на него из толпы, не обращая внимания на шуточные стихи, что наводило на невеселые мысли. Когда взгляды их встретились, незнакомец тут же отвернулся.

Дзиндзюро пошел дальше, делая вид, что ничего не замечает, а сам между тем краем глаза успел рассмотреть, что незнакомец по платью больше всего смахивает на ремесленника.

«Попался!» — мелькнуло в голове у Паука.

Среди бела дня и при таком стечении народа бежать было нелегко.

«Наверное, Кинсукэ донес», — решил Дзиндзюро. Он мучительно соображал, что делать. Ноги сами несли его вперед, по направлению к тихому кварталу богатых подворий. Незнакомец не отставал. Он будто бы не просто шел следом, а тащился, опутанный нитями паутины, которой оплел его гигантский паук-дзёро, вытатуированный на спине у Дзиндзюро.

«Так что же, он один, что ли, за мной увязался?» — с удивлением подумал Дзиндзюро, ощутив снисходительное презрение к незнакомцу. Он свернул в один проулок, потом в другой, в третий, и вдруг буквально на глазах у преследователя Паук Дзиндзюро вдруг исчез, растворился в воздухе. Сразу же вслед за тем по всему городу были по сигналу раскинуты сети сыска, но улицы уже тонули в ночной мгле.

В храме Сэнгаку-дзи осталась голова Киры, которую передали на сохранение ронины перед уходом. Монахи маялись, не зная, что с ней делать. Что и говорить, вещь им оставили на сохранение куда как неприятную! Тем не менее ничего иного им не оставалось, как обращаться с головой осторожно и бережно. Всех волновал вопрос, что делать, если явятся посланцы от рода Киры или от клана Уэсуги и потребуют голову вернуть — отдавать ли, не спросив разрешения у ронинов, или не отдавать? Были среди братии такие, кто считал, что, коль скоро покойный находится в ведении самого пресветлого Будды, то как храмовая община они обязаны голову вернуть. Другие считали, что, независимо от того, кому голова принадлежала раньше, доверили ее храму ронины, и надо еще хорошенько подумать, прежде чем опрометчиво ее кому-то передавать. Большинство все же сошлось на том, что надо твердо придерживаться требований чести и долга. Вопрос этот возник сразу же после того, как ронины покинули храм. Монахи были еще сильно возбуждены событиями минувшего дня и настроены по-боевому. В тот вечер голову завернули в покрывало и положили в гостевом зале, огородив со всех сторон ширмами, решив оставить при ней дежурных на всю ночь. Однако многим монахам такое поручение пришлось не по вкусу.

На следующее утро настоятель отправился к смотрителю храмов и кумирен Абэ получать дальнейшие указания. Мнение Абэ было таково, что, поскольку никаких иных распоряжений от сёгуна не поступало, после краткого пребывания ее в храме можно отдать голову роду Кира. Тем более, что как раз сейчас представляется благоприятная возможность: настоятель расположенного в Усигомэ, в квартале Цукудо, храма Бансё-ин, дочерней обители монастыря Кока-ин, явился просить о том по поручению рода Киры. Оба настоятеля, воспользовавшись удобным случаем, встретились и обо всем договорились.

Голову решено было доставить из храма Сэнгаку-дзи родичам Киры. Посланцами для этой деликатной миссии были выбраны братья Итидон и Сэкиси. Настоятель передал им на прощанье сопроводительную записку и наказал:

— Не забудьте взять расписку в получении.

Хотя особо заискивать перед родичами Киры было не резон, все же решение о передаче головы было принято. Не испытывая особого благоговения, подобающего такому случаю, двое монахов, открыто демонстрируя свое отношение, поручили нести узел с головой служке. Все братия гадала, какого рода расписку выдадут родичи Киры, получив голову. Монахи шли с фонарями, на которых было написано «Сэнгаку-дзи», что привлекало внимание прохожих. Название храма за этот день облетело весь Эдо. Иные подходили и спрашивали, куда это они направляются, многие с любопытством разглядывали тяжелый на вид узел за плечами у служки. Итидон и Сэкиси на расспросы любопытных не отвечали, но и без их пояснений вскоре разнеслись слухи, что несут голову, что могло только доставить лишние хлопоты. В конце концов пришлось потушить фонари, чтобы к ним больше не приставали.

Прибыв в Хондзё, монахи постучались в главные ворота усадьбы Киры. Когда они назвались и сказали, что присланы из Сэнгаку-дзи, стражник передал сообщение хозяевам, и ворота тотчас же распахнулись, пропуская монахов. Во дворе к ним вышло довольно много вассалов Киры, которые, дружно опустившись на колени, простерлись ниц. Итидону и Сэкиси стало даже не по себе от такого чрезмерного почтения. Разумеется, самураи выказывали благоговейное почтение не им обоим, а голове своего сюзерена, висевшей на палке. Монахи не сразу сообразили, в чем дело, и на обратном пути долго хохотали над своим смущением. Приняв приветствие вассалов, они чинно проследовали в прихожую, где их встретил старший самурай Магобэй Соуда, сняли соломенные сандалии, обмыли ноги и прошли во внутренние покои. Идя по коридору, они сразу почувствовали, какая мрачная, гнетущая атмосфера царит в усадьбе — так что даже свет фонарей казался каким-то тусклым, приглушенным.

По мертвенному духу они учуяли, что в доме где-то еще лежат с позапрошлой ночи тела покойников. Хозяевам не стоило разжигать огонь в жаровнях и обогревать дом. У себя в храме монахи решили прошлой ночью не разжигать огня в той комнате, где лежала голова Киры, хотя дежурить там всю ночь было холодновато. Памятуя о том, монахи решили, что здесь, в усадьбе, должно быть, все настолько опростились, что уже и вони от мертвечины не замечают. Их провели в гостиную, где поверх татами были настелены свежие тонкие циновки. Там уже ожидал внушительного вида настоятель храма Бансё-ин с несколькими монахами.

Итидон и Сэкиси на словах сообщили настоятелю о своей миссии и, приложив сопроводительную записку, передали ему узел с головой Киры, а также сложенные в два бумажных свертка личные вещи покойника: пачку с бумажными носовыми платками, амулет-оберег, и футляр от наконечника копья.

Сам молодой наследник Сахёэ так до конца и не появился в гостиной. Всей церемонией распоряжался старший самурай Соуда, но монахи видели: сознавая, что выполняет не свои обязанности, Соуда все время чувствовал себя не в своей тарелке.

Приняв и прочитав сопроводительную записку, Магобэй понял, что храм Сэнгаку-дзи в этом деле намерен придерживаться официальных отношений, и считал нужным написать расписку в получении от имени дома Киры, — что его весьма смущало. Он никак не мог решить, как описывать полученное в расписке, поскольку личные вещи были все разнородные, да и с головой было не совсем понятно: то ли принять ее как есть в узле и ни с чем больше не связываться, то ли развернуть и удостовериться… Очевидно было, что Магобэй находится в сильнейшем замешательстве: он несколько раз выходил куда-то — должно быть, советоваться.

Настоятель Бансё-ин во время его отсутствия оставался с двумя монахами.

Сахёэ тем временем, бледный, как воск, сидел у себя в покоях. От всех этих переговоров в гостиной он впал в отвратительное расположение духа и сердился на Магоэмона. Он был рассержен не на шутку, а рубец на лбу, оставленный клинком Тадасити Такэбаяси, придавал его лицу особенно грозное и злобное выражение. Верный вассал не мог поднять глаза на своего господина — до того ему было жалко несчастного.

Наконец Магобэй принес расписку, еще влажную от туши, и показал Сахёэ. Тот молча взял и прочитал.

Памятка:

— Почтенная Голова;

— Бумажные свертки — два.

Согласно вышеуказанному списку принял, о чем довожу до вашего сведения.

Изложенное верно.

Шестнадцатого числа двенадцатой луны года Лошади

От имени Сахёэ Киры

Магобэй Соуда

Кунай Сайто

Монахам-посланникам храма Сэнгаку-дзи

Сэкиси и Итидону

Пальцы Сахёэ, сжимавшие бумагу, слегка подрагивали. Увидев, что грозный взгляд хозяина упал на письменный прибор, стоявший на столике, слуга тотчас пододвинул тушечницу. Сахёэ, перекосившись в лице, будто набрал полный рот горьких ягод, замазал на бумаге красным слово «почтенная» перед «головой».

Магобэй понимал, в чем дело. Как старший самурай он должен был сказать о голове сюзерена «почтенная», но до тех пор, пока эта памятка будет существовать, голова Кодзукэноскэ Киры остается для его рода свидетельством позора.

С болью глядя на убитого горем и унижением молодого господина, Магобэй потихоньку ретировался. Памятку пришлось переписать.

Было решено, что голову при передаче следует освидетельствовать.

Когда об этом сообщили монахам, они ответили, что готовы принять пожелание хозяев, хотя сами не видели в том никакой необходимости, поскольку голову никто не трогал — она оставалась в том самом узле, в котором ее принес Кураноскэ.

Магобэй и его подручные развернули узел перед монахами, поднесли поближе фонарь и осветили содержимое. Колеблющийся фитиль фонаря освещал снизу лица сгрудившихся вокруг головы людей, отбрасывая зыбкие переливающиеся блики.

Едва развернув узел, Магобэй сразу же снова положил голову на циновку. Освидетельствовав ее вместе с помощниками, он поклонился монахам и промолвил:

— Сомнений нет.

С тем Магобэй и удалился.

Монахам предложили перекусить вареным рисом, что привело их в замешательство: в доме, где попахивало мертвечиной, не слишком хотелось браться за палочки для еды. Однако подносы с закуской для них уже были приготовлены. Итидон и Сэкиси с трудом заставили себя проглотить по щепотке риса, остальное вернули с извинениями и поспешили откланяться, прихватив расписку. Выбравшись из этой мрачной усадьбы, в которой царил гнетущий дух смерти и запустения, на свежий зимний воздух, они почувствовали, будто родились заново, и вздохнули с облегчением.

В Ёнэдзаве горы, долы и селенья утопали в снежной белизне, и над этим призрачным миром вот уже который день нависало угрюмое серое небо. Обутые в соломенные боты прохожие со скрипом протаптывали дороги в глубоком снегу. Год близился к концу. На земляном полу в прихожей лежала присланная в подарок туша дикого кабана. Снегопада давно не было, и кое-где снежный покров уже стал слегка подтаивать, а солнце порой робко проглядывало на миг сквозь тучи, так что иные уже стали повязывать на голову платки по-летнему[202] и поговаривать, что дело идет к весне. Всем надоела эта зимняя спячка. Там и сям бросались в глаза влажные после стаявшего снега островки черной земли. Хотя каждый год всем приходилось видеть ту же картину, смотреть, как пробуждается природа, всегда было отрадно. И то, что со стороны Этиго[203] стали приходить люди, перебираясь через горные перевалы, тоже было знамением близкой весны. Однако по ночам все еще было морозно. В ясную погоду месяц холодно сиял над белыми гребнями далеких гор. Прозрачный воздух слоился, словно стеклянный. Все вокруг замерло, скованное морозом. Призамковый город был погружен в какую-то немыслимую тишину. Гонец из Эдо, с трудом одолев снежную дорогу и перейдя через перевал Итая, добрался до Ёнэдзавы поздно ночью.

Хёбу Тисака лежал вытянувшись на постели, спрятав под одеяло зябнущие стариковские руки и ноги. Услышав, что прибыл человек из Эдо, он немедленно поднялся и вышел из спальни. Донесение гонца выслушал в темной комнате, не зажигая огней. Уже узнав основное — то, что ронины из Ако нанесли удар — он продолжал поддакивать: «А-а, вот как?» — будто побуждая гонца рассказывать еще и еще. Тот подробно изложил, что творилось на подворье Уэсуги в Сотосакураде после того, как пришло известие о нападении на усадьбу Киры. Упомянув о действиях Матасиро Иробэ, гонец рассказал, как тот вышел к жаждавшим мести самураям и остановил их, не дав послать карательный отряд в погоню за ронинами. Хёбу удовлетворенно кивнул. С тяжелым вздохом он разжал сложенные на груди руки и приподнялся на коленях, будто говоря: «Ну, ладно!» Взор старика туманили слезы.

Язык не слушался Хёбу, слова терялись где-то на пересохших губах. Лицо, похожее на вырезанную из дерева маску, вдруг все обмякло и опустилось на глазах у гонца.

— Кто убит? — спросил он хриплым голосом.

— Кобаяси, Тории, Симидзу… — перечислял гонец, и с каждым новым именем перед скорбным мысленным взором Хёбу вставал образ погибшего. Сцепив руки, он выслушал все до конца.

— Спасибо им! Спасибо! — сказал наконец с чувством старый самурай, и в голосе его слышались слезы. — Благодаря Иробэ и всем им, кто пал смертью храбрых, честь рода Уэсуги будет спасена, по крайней мере не понесет невосполнимого урона, как могло бы случиться. Нелегко им пришлось! Но все же мы из этого выбрались!

Хёбу впервые громко рассмеялся, будто закашлялся. Его худые плечи и поникшая голова тряслись от смеха. Он был похож на человека, радующегося тому, что сбросил с себя тяжкую ношу.

— Хорошо! Так оно и ладно будет! — повторял он.

Забыв о присутствии гонца, Хёбу, казалось, полностью расслабился душой. Гонец почувствовал, что ему надо побыстрее уходить, но когда он уже собрался распрощаться, Хёбу вдруг, будто проснувшись, хлопнул в ладоши, подозвал слуг и приказал принести вина.

— Холодно, небось, было в дороге? — обратился он к гонцу. — А Иробэ, должно быть, тяжеленько пришлось. Ну, молодец! — добавил он с глубоким чувством. — И Кобаяси с его людьми тоже, конечно. Вот так постепенно верные, преданные люди и уходят… Какое-нибудь почетное и приятное поручение любой с удовольствием исполнит, а чтобы служить незаметно не щадя живота — такое мало кому нравится. Но они безропотно взялись за это дело и послужили без страха и упрека. Не каждому дано… Зерцало самурайской чести!

При этих словах по щекам Хёбу наконец потекли слезы.

С той ночи Хёбу Тисака занемог. У него начался жар. Дежурившие при нем слуги набирали во дворе снега почище, заворачивали в полотенце и прикладывали к морщинистому лбу господина. Хёбу жаловался, что у него от таких громадных комков мерзлого снега голова только больше болит, и приказывал дробить помельче. Может быть, от такого жара он все время дремал на своем ложе. Иногда, увидев что-нибудь во сне, вдруг вздрагивал и просыпался, озираясь по сторонам. Разглядев в полумраке спальни слугу, спрашивал в который раз:

— Из Эдо новых вестей не было?

Гонцы из Эдо продолжали прибывать в замок один за другим и днем, и ночью. Хёбу никого из них не оставлял без внимания, всех вызывал к себе в опочивальню и велел рассказывать все подробности, давая время от времени необходимые указания. Врач его предупредил, что, если так будет продолжаться, недолго и помереть, но, когда врач ушел, Хёбу только пробормотал сквозь зубы:

— Помру — и хорошо!

Температура у него продолжала подниматься. Он начал заговариваться, бредить. Смысла слов разобрать было нельзя, но каждый раз его исхудавшее тело подергивалось в нервных конвульсиях. К счастью, вести из Эдо стали приходить реже, а если и приходили, то ни о каких важных переменах сообщений не было, так что в конце концов Хёбу мог дать отдых своему усталому телу.

Тем временем погода постепенно улучшалась, наступали погожие деньки. Солнечные лучи днем заливали веранду, пригревая сёдзи. Весело поблескивали капли, падая со стрех. Любимая кошка Хёбу, свернувшись клубочком, спала на солнышке. Когда стало слишком жарко, она поднялась, ушла в тень и, сладко потянувшись всеми четырьмя лапами, вытянулась на циновке. Хёбу, немного оправившись от недуга, читал письмо, посланное Итиэмоном Окумая, одним из самураев, павших при обороне усадьбы Киры, ёнэдзавским родственникам. Это письмо непосредственно передавало чувства и настроения простого служилого самурая.

«…Приходится днем и ночью отправляться в Хондзё и заступать в караул, так что свободного времени совсем нет. Спать все время хочется. Ночью особенно тревожно: поговаривают, что вассалы рода Асано вынашивают планы нападения на усадьбу, так что приходится быть начеку — проверять ворота, обходить двор. Оттого ночью особо томительно на дежурстве. В общем, тут прямо как на бивуаке, в походе. Не хватает только раненых, покрытых кровью. Едим вареный черный рис безо всякой подливы. И до каких пор мы будем ходить в Хондзё? Стараемся изо всех сил, себя не щадим. Вот и сегодня, надо вам сказать, в ночь опять заступаем — снова пойдем в Хондзё. Ну, и далее так же: шестнадцатого числа дежурить в Хондзё, семнадцатого числа дежурить по залу приемов, восемнадцатого и девятнадцатого числа — опять идти в Хондзё. Тут у нас ни у кого свободного времени нисколько не бывает».

Хёбу был под большим впечатлением от этого бесхитростного письма. У него не было даже сил сердиться на этого несчастного незадачливого самурая, который высказал наболевшее. Уж наверное, его настроение хотя бы отчасти разделяли и Хэйсити Кобаяси, и другие охранники, погибшие там, в Хондзё. Мертвые молчат, но слова этого письма, как раскаты дальнего грома, звучали в ушах Хёбу. Мысленно сомкнув ладони в молитве, он утешал себя мыслью о том, что жертвы были неизбежны.

Из Эдо прислали копии шуточных надписей и стишков, появившихся на стенах. Сообщали также, что ронинов из Ако теперь стали называть гиси — «рыцарями чести».

— Рыцари чести!

Хёбу поджал губы, с трудом сдерживая одолевавшие его чувства. Перед его горящим взором во мраке ожил благородный и величественный образ Хэйсити Кобаяси, мелькнули силуэты тех, кто был вместе с ним. Слезы невольно навернулись на глаза.

— Значит, «рыцари чести»? — трижды пробормотал он себе под нос и беззвучно рассмеялся.

Отступивший было недуг вернулся, и с той ночи жар вновь опалял изнутри его иссохшее тело.

Ёсиясу Янагисава у себя в покоях, покуривая серебряную трубочку, с непроницаемым выражением на лице читал шуточные надписи, которые он велел верным людям тайно переписать со стен в городских кварталах. Кольца дыма дробились над фонарем и в зыбких бликах поднимались к потолку.

Янагисава уже определил свою позицию — к мести ронинов он относился неодобрительно. Что сделано, то сделано, однако человеку мудрому должно быть очевидно, что надо искать выход из создавшегося положения и поскорее со всем покончить.

Замешательство, в которое его повергла весть о вылазке ронинов, осталось в прошлом. Прожженный политик мобилизовал весь свой недюжинный ум, чтобы выбраться из бездны, куда его вовлекал этот инцидент, и теперь, оставаясь в безопасности, из укрытия отстраненно наблюдал, как суетятся и гомонят вокруг союзники и враги. В такой момент нужен был холодный и здравый рассудок, чтобы вывести общество из кризиса без потерь.

А остряки из народа, авторы анонимных стишков, постарались на славу. Кое-что ему понравилось — например, вот такая кёка:[204]

У вельможи в дому

остались шелка на постели

и нарядный халат —

только сам он на куче угля

проливает горькие слезы…

Янагисава отлично понял заложенный в стихотворении юмор, обращенный, конечно же, исключительно к Кире, поскольку здесь обыгрывался образ этого лукавого и напыщенного царедворца. Он представил себе чопорного старика, выскакивающего ночью из постели и в панике бросающегося наутек. Ему было жаль Киру, но удержаться от смеха было невозможно. Приятно было сознавать, что он поднялся до таких артистических высот — точно уловил сатирическую подоплеку стихотворения.

Что ж, промолчим насчет случившегося — авось само собой забудется…

В этом мире очень важно не выказывать слишком открыто свои эмоции. Что бы там ни было, поток в конце концов все равно вынесет куда следует. Часто появляясь в сёгунском замке, Янагисава и там не высказывал прямо своего мнения. Его противников это явно ставило в затруднительное положение. Зацепиться им было не за что, оставалось только беспорядочно шуметь и галдеть.

Сёгун же, задаваясь вопросом, как быть, превыше всего ценил мнение Ёсиясу Янагисавы. До его высочества тоже, конечно, доходили отголоски общественного мнения, и у своего фаворита он искал совета и помощи с намерением облегчить судьбу ронинов из Ако. Однако тот с многозначительной улыбкой неизменно отвечал, что торопиться некуда. То, что он не только перед сёгуном, но и в других местах хвалил ронинов за вассальную верность, было тоже невредно. Пожалуй, за верность их и впрямь следовало похвалить. Однако же похвалы похвалами, а закон нужно соблюдать неукоснительно, чтобы ни у кого сомнений на этот счет не оставалось. Пройдет некоторое время, и все осознают разницу между верностью и законом. Блюсти, конечно, надо и то, и другое — и менять сии принципы никак нельзя. Так оно и останется во веки веков. Не видеть этого могут только глупцы, ослепленные своими эмоциями. Пусть даже и есть такие, что понимая, какая непреодолимая стена ожидает их впереди, все же преисполняются решимости прорваться, пробить стену, то большинство, которому гарантировано существование в тесном мирке, отгороженном этой стеной, их надежд не разделяет. Они не того полета птицы, довольствуются тем, что дано. В тот миг, когда такой храбрец заносит меч, веря, что делает это во имя справедливости, он тем самым подспудно удостоверяет правомерность того ограниченного мирка, в котором ему и даны гарантии на жизнь. И эмоции его действенны лишь внутри этого мира.

Янагисава, посмеиваясь, еще раз перечитал шуточные стишки. Наконец ему надоело, и он лег в постель. Смазливая молоденькая служанка кокетливо приблизилась к ложу.

— Погаси фонарь, — приказал Янагисава.

Во тьме, где слышалось только дыхание утомленной красотки, он еще некоторое время лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть. Стишки, которые он только что читал, оказались на редкость прилипчивые — так и вертелись в голове. Казалось, где-то во мраке зимней ночи слышится приглушенный смех сотен тысяч горожан. Ощущение было очень странное. Янагисава был не из пугливых, но вдруг не то во сне, не то наяву этот хохот многотысячных толп превратился в огромный ком и взорвался с оглушительным грохотом.

В ужасе он подскочил на ложе. Немного опомнившись, растолкал служанку и велел зажечь огонь. Он подумал о том, что особые представления самураев о вассальной верности каким-то непостижимым образом соотносятся с неразличимыми голосами сотен тысяч людей, которые в шуточных надписях на стенах выражают свою горечь и недовольство.

— Что-то не спится, — сказал он будто в оправдание, когда служанка зажгла фонарь и обернулась к господину. — Не знаешь ли какой-нибудь интересной истории?

Ранняя весна

Вскоре снег окончательно растаял под струями ливня. Наступили погожие дни. Над городом раздавалось гудение и верещание воздушных змеев.[205] Ребятишки вовсю веселились, не дожидаясь наступления Нового года. Робко проглянуло сквозь облака солнце, и видно было, как истончился лед на пруду. С каждым днем солнечные лучи все жарче пригревали плечи и воротники накидок-хаори. Люди стали поговаривать, что где-то уже показались бутоны на ветвях сливы.[206]

В народе все гадали, какую позицию займет сёгун в отношении ронинов. Никаких новых вестей о том, что в замке принято какое-либо решение, пока слышно не было. Известно было только, что князья Мацудайра и Мори, которым поручено было принять по партии ронинов, посылали запрос членам Совета старейшин относительно своих подопечных. Главы кланов Мацудайра и Мори оказались в затруднительном положении: они не знали, к чему склоняется сёгун, и поэтому не могли определить, как, собственно, им следует обращаться с пленниками. На следующий день после того как ронины были им официально переданы, они направили посланцев к члену Совета старейшин Инабе Тангоноками, дабы прояснить некоторые деликатные моменты.

В запросе от князя Мацудайра говорилось следующее:

— «По прибытии в мою центральную усадьбу вверенных мне десяти человек все они были помещены поодиночке в комнаты огороженного казарменного барака моей дружины. Разумеется, к ним была приставлена стража. Завтра они будут переведены в другую усадьбу, в квартале Мита.

— Хотелось бы знать, следует ли давать прописанные врачом лекарства, если кто-либо из подопечных почувствует себя плохо?

— Что делать с подопечными в случае легкого недомогания?

— Разрешать ли подопечным ношение положенных к одежде верхнего и нижнего кушаков?

— Что делать, если подопечные желают воспользоваться гребнем, пинцетом, ножницами или веером?

— Можно ли предоставлять зубочистки, если они пожелают таковыми воспользоваться? А также следует ли им за едой выдавать укороченные палочки или нет?

— Что делать, если они потребуют письменный прибор и бумагу?

— Что делать, если они пожелают помыться в чане?

— Следует ли переводить их на нижнее подворье в случае неожиданного пожара или иного непредвиденного бедствия?»

Запрос от клана Мори не слишком отличался по содержанию. Главное отличие было в том, что Мори спрашивали еще, можно ли разрешить ронинам обмен письмами с их родственниками. Кроме того, спрашивали, можно ли вообще разрешать подопечным пользоваться палочками во время еды. Судя по всему, отсутствие высочайшего решения по этому делу не давало князьям покоя.

Ознакомившись с запросами, Инаба с грустной улыбкой сказал:

— Пробудут они на вашем попечении, должно быть, недолго, и лично против его высочества они ничего дурного не совершили. Так и рассуждайте. Будет во благо, если они встретят у вас хорошее обращение. А впрочем, судите сами.

С тем он и вернул посланникам их запросы.

Все четверо даймё относились к пленникам по-разному. Князья Мацудайра и Мори с самого начала рассматривали ронинов как заключенных и обращались с ними как с арестантами. На подворье Мацудайра вокруг казарменного барака, где разместили ронинов, поставили ограду с колючей проволокой. На подворье Мори арестантский барак огородили деревянным забором и приставили часовых, которые сменялись днем и ночью. Ронины были заперты в темных комнатах, выходить им никуда не разрешалось, брить лоб и бороду тоже было не дозволено. Ножницы, пинцеты и прочие туалетные принадлежности им выдавали по их просьбе, но затем сразу же отбирали. Размещались они в двух бараках — северном и южном. Все просьбы о свиданиях отклонялись, и письма писать было строжайше запрещено. Ронины принимали все как должное, безропотно подчиняясь правилам и запретам. Тадасити Такэбаяси как-то в разговоре с одним из вассалов Мори, взглянув на высоченный дощатый забор вокруг их барака, сказал с усмешкой:

— Мы ведь все равно уже как бы приняли смерть и считаем себя покойниками, так что ни бежать, ни прятаться в наши намерения не входит.

Слова эти были обращены к Сэйдаю Хаге, самураю, который глубоко сочувствовал и симпатизировал ронинам. Пытаясь сгладить неловкость, тот с горечью ответил:

— Да нет, это на случай, если вдруг нагрянет карательный отряд Уэсуги…

На подворье Хосокавы, где хозяин симпатизировал ронинам, хотя формальный запрос к властям и был направлен, но с пленниками с самого начала обращались учтиво. В первую ночь им отвели для ночлега большой зал в доме, а со следующего дня перевели в две комнаты, разделенные устланным циновками коридором, где они и должны были пребывать в заключении.

Девять человек разместилось в комнате «старших»: Кураноскэ Оиси, Тюдзаэмон Ёсида, Соэмон Хара, Гэнгоэмон Катаока, Кюдаю Масэ, Дзюнай Онодэра, Яхэй Хорибэ, Кихэй Хадзама и Тодзаэмон Хаями. Еще восемь разместилось в комнате «младших»: Дзюродзаэмон Исогаи, Канроку Тикамацу, Сукээмон Томиномори, Матанодзё Усиода, Гэндзо Акахани, Магодаю Окуда, Гороэмон Яда и Сэдзаэмон Оиси.

Дзюродзаэмон Исогаи поменялся с Тодзаэмоном Хаями, которого собирались поместить в нижнюю комнату, сказав:

— Нет уж, его милость Хаями ведь куда как постарше меня будет.

И верно, Дзюродзаэмон не случайно обратил внимание на то, что в верхнюю комнату поместили Кихэя Хадзаму, Яхэя Хорибэ, Дзюная Онодэру и прочих докучных стариков. Двадцатипятилетнему Дзюродзаэмону с ними было бы скучно. Потому-то он и постарался отправить туда совсем еще не старого Тодзаэмона, а сам перебрался в нижнюю комнату к молодежи.

Кураноскэ, видя такой маневр, подумал, что малый ловко подсуетился, и пошел проведать молодежь.

Обитателям этих двух комнат, как повелось с самого начала, ни в чем не было отказа. Разрешалось свободно ходить из комнаты в комнату. Каждому выдали по два кимоно, по одному спальному халату, верхний и нижний кушак и носки-таби. Вся одежда была новехонькая, и ее часто меняли. Кормили на удивление обильно, выставив блюда по канону «две похлебки, пять овощей». Ронины было думали, что их решили один раз угостить на славу, но оказалось, что и в последующие дни угощение было не хуже. Вдобавок их потчевали сластями к чаю. Вечером, «чтобы развеять скуку», подносили сакэ, настоянное на травах. В общем, отношение к пленникам было почтительное, если не сказать «благоговейное», так что им самим подчас становилось неловко.

Однако хозяин все еще был не вполне доволен. Сказав, что отведенные ронинам комнаты слишком темные и без вида на сад, он приказал срочно переоборудовать для жилья просторное и солнечное помещение конторы. Князь лично наметил план перестройки. До ронинов с ветерком долетал свежий древесный дух, по-весеннему звучало деловитое пенье тесла и рубанка.

Слухи о судьбе ронинов бродили по городу. В народе поговаривали, что князь Хосокава проявил благородство по отношению к пленникам, а князь Мори повел себя безобразно. На стенах и заборах снова появились злые стишки:

Прозрачна, чиста

водица в Узкой речушке —

зато погляди,

сколько грязи скопилось в море —

аж до самого горизонта!

Тут обыгрывались фамилии Хосокава (Узкая речка), а также титулы: князя Мори Каиноками — Правитель края Каи, что созвучно «морю», и князя Мацудайра Окиноками, Правителя края Оки, что созвучно «открытому морю до горизонта». Таким образом сочинитель хвалил одного даймё и порицал двух других. После этого и Мацудайра, и Мори стали менять свое отношение к пленникам. В то же время от бугё, главы городской сыскной управы, вышло указание прекратить распространять слухи и пересуды о ронинах. Поговаривали, что в действительности, конечно же, указание исходило от самого Янагисавы.

Ронины тем временем спокойно ожидали решения своей участи и были готовы ко всему.

Разумеется, они шли в бой рискуя жизнью, потом слегка успокоились, но и после этого, видимо, полагали, что до смерти им остались считаные часы. Теперь же могло показаться, что зловещее предчувствие их обмануло, но в действительности это было не так. Сами они сохраняли спокойствие, но все вокруг, начиная со стражников, приставленных к пленникам всеми четырьмя князьями, обнаруживали такое волнение, такую озабоченность, что ронинам невольно хотелось как-то успокоить их и подбодрить собственным примером, показывая, что спокойствие прежде всего. Они могли расслабиться, потому что знали: другого пути у них все равно нет, а если так, то надо уверенно следовать своим путем и не метаться попусту. Если им в конце концов и суждено было умереть по повелению сёгуна, им это было, в сущности, безразлично. Они относились к этому легко и просто: умереть — пожалуйста, где угодно и когда угодно, можно и от чьей-то руки, обойтись без сэппуку. Конечно, отношение со стороны даймё для них многое значило. Они были также благодарны простым людям за сочувствие и поддержку. Кроме того, что немаловажно, они испытывали огромное облегчение от того, что после двух лет подготовки, когда все их помыслы были направлены на один объект, миссия наконец завершена — будто тяжкая ноша свалилась с плеч. Теперь хотелось расслабиться и забыться, растянувшись на постели.

При этом странные сны стали иным сниться по ночам. Будто бы обет еще не выполнен, месть еще не свершилась, и они все еще только маются, обдумывают, что делать дальше. Наутро, проснувшись, кто-нибудь со смехом рассказывал товарищам о навязчивом сне, называя себя придурком, но тут же непременно находилось несколько человек, которые признавались: «И мне снилось то же самое!» Одному ронину два раза подряд приснилось, что Кире удалось сбежать. Проснувшись, он каждый раз с облегчением говорил себе, что все уже позади и на самом деле злодей не ушел от ответа.

Все как бы слились в единое целое, у всех еще свежи были тревоги и заботы недавнего прошлого, которые порой оживали в сновидениях. Может быть, потому, что все положили столько сил на общее дело, многими овладела какая-то болезненная разговорчивость, так что впору было их пожалеть. Они могли без конца вновь и вновь вспоминать о том, как готовился и осуществлялся их замысел, но не для того, чтобы похвастаться или выпятить свою роль — просто им надо было выговориться. К тому же приставленные к ним стражники все время просили ронинов рассказать еще что-нибудь об их вылазке. Некоторые говорили, что хотят передать эту историю внукам. Иные, вернувшись домой, записывали услышанное. Чувствуя, что просят их от всей души, ронины поначалу немного стеснялись, но, раз начав говорить, постепенно входили в раж и разливались соловьями. Такие посиделки доставляли им большое удовольствие.

На подворье князя Хосокава в верхней комнате, правда, подобных разговоров не велось, но когда из нижней комнаты слышались оживленные голоса молодых самураев, Яхэй Хорибэ и другие ветераны, бывало, спускались к ним послушать. Кураноскэ с улыбкой провожал их взором.

Между ронинами и их охраной с самого начала установились совсем не такие отношения, какие могут быть между арестованными и стражниками. Со временем пленники настолько разбаловались от хорошего обращения, что стали позволять себе капризы. Бывало, так и заявляли своим стражам: мол, воротит уже от ваших яств, принесите лучше просто квашеных овощей, а то, мол, мы уж давно в ронинах обретаемся, простецкой пищей перебиваемся, так она нам и больше по вкусу!

Наступил Новый год. Князь Хосокава пожаловал своим пленникам по новому кимоно-косодэ. Подали и праздничного сладкого вина.[207] На плоских чарках был нарисован журавль.

Луч солнца в первый день нового года коснулся сёдзи с южной стороны дома. Было, казалось бы, ясно, что в конце года сёгун должен был вынести свое решение… Ронинам казалось чудом, удивительным сном, что они все еще живы и встречают еще одну весну. Стража разделяла чувства пленников. «С Новым годом!» — с чувством поздравляли все друг друга, вкладывая в эти простые слова особый смысл. В светлых кимоно все смотрелись празднично. В безоблачном небе слышалось верещание воздушных змеев.

Яхэю Хорибэ в этом году исполнялось семьдесят семь, Кихэю Хадзаме — шестьдесят девять, Кюдаю Масэ — шестьдесят восемь, Дзюнаю Онодэре — шестьдесят один, Магодаю Окуде — пятьдесят семь.[208] Все они прожили долгую и славную жизнь. Но думали они не только о себе и своих годах, но и о своих близких, мысленно спрашивая себя: как они там?..

Кураноскэ сообщили, что Тикара под конец года простудился. «Как он? О чем сейчас думает?» — гадал командор, сдерживая подкатывающий к горлу комок. Вспоминалось, как они жили в Ямасине. Когда пересаживали пионы, вместе с Тикарой споро махали мотыгами, и от черной земли поднимался пряный дух. В лучах яркого осеннего солнца, пробивавшегося сквозь листву и пригревавшего плечи, отец с улыбкой поглядывал на сына: тот тяжело дышал, по свежему, молодому лицу струился пот… Эта картина вдруг отчетливо всплыла в памяти Кураноскэ. Привыкнув видеть во всем светлую сторону, он постарался прогнать от себя мрачные думы, которые навеяло воспоминание о том солнечном осеннем дне, и обвел глазами своих соратников.

Яхэй Хорибэ, который в последнее время маялся животом, жалуясь, что у него от разносолов несварение желудка, выбрался на веранду погреться и погрузился в чтение «Троецарствия».[209] Соэмон ушел в соседнюю комнату, сумрачный Кихэй Хадзама, как всегда, чинно выпрямившись на коленях, предавался созерцанию сада. Из угла доносился голос Сукээмона Томиномори, который кому-то что-то настойчиво доказывал. Взгляд Кураноскэ остановился на Дзюнае Онодэре, который, пристроившись в другом углу перед открытым письменным прибором, как всегда, что-то сосредоточенно писал. Подле него присел самурай из охраны Дэнэмон Хориути. Он с первого же дня относился к ронинам с особым уважением и симпатией. Хотя переписка была им строго запрещена (единственное ограничение, наложенное князем Хосокавой), Дэнэмон на свой страх и риск брался передавать письма. Он же приносил вести о том, как обстоят дела у их товарищей, что находятся на подворьях у других даймё. Вот и теперь Дэнэмон наверняка ждет, пока Дзюнай закончит очередное письмо жене в Киото.

Действительно, на следующий день Дэнэмон был свободен от дежурства и собирался по этому случаю доставить письма пленников друзьям и родственникам, а также передать все, что нужно, на словах. В лице Дэнэмона было что-то от благородного самурая былых времен. Человек он был порядочный и совестливый, слов на ветер не бросал и сердце его более, чем у кого бы то ни было, было переполнено восхищением перед вассальной верностью ронинов. Он взялся за свою добровольную службу, потому что считал, что тем самым возвеличит честное имя своего рода, и старался по мере сил облегчить жизнь пленников, надеясь и веря, как многие, кто шептался об этом на улицах, что жизнь героев удастся спасти. Встретив в лице Дэнэмона столь глубокое сочувствие и бескорыстную самоотдачу, Кураноскэ испытывал невольное чувство вины. То, что люди так сочувствовали им, доказывало, что они одобряют избранный ронинами путь и считают их поступок героическим деянием, но Кураноскэ казалось, что их слишком захвалили, и хотелось возразить: «Да нет же! Все совсем не так!»

Ему было неловко, что Дэнэмон и все прочие их союзники сейчас истолковывают даже те загулы, которым он предавался в Киото, чтобы сбить с толку шпионов противника, как пример беззаветного героизма, направленного на то, чтобы скрыть от врага истинный план мести. «Ну, наверное, вам тогда было так тяжело!..» — говорил от всей души Дэнэмон, но Кураноскэ знал, что на самом деле было по-другому. Ему хотелось сказать: «Нет! Вы ошибаетесь». Но вновь, уже в который раз он предпочитал малодушно смолчать, не в силах выставить себя на позор, и только, изменившись в лице, со странной горечью смотрел на Дзюная, так хорошо понимавшего все его переживания, — будто взывая о помощи. Дзюнаю было жалко командора, но понять его до конца он был не в силах.

Кураноскэ отнюдь не испытывал ликования в связи с тем, что молва изображает его рыцарем без страх и упрека. Наоборот, от этого ему становилось нехорошо, муторно на сердце. Он смотрел на молодых, которые беззаботно купались в похвалах и радовались своей популярности, завидуя их легкомыслию.

— Есть кое-что, чего я другим сказать не могу… — как-то промолвил Кураноскэ в беседе с Дзюнаем. — Как ты полагаешь, прав ли я был?

— О чем это вы? — встрепенулся Дзюнай, догадываясь, что у Кураноскэ на уме.

— Что это вы вдруг? — мягко переспросил он, посмотрев командору в глаза.

Мрачная тень промелькнула в улыбке Кураноскэ.

— Ну, что уж там… Ведь ты-то можешь честно мне сказать. Вот, то что я вас всех увлек и привел к такому концу…

— Само собой разумеется, вы поступили правильно, — строго и торжественно сказал Дзюнай. — Разве кто-нибудь высказал хоть какое-то недовольство тем, что вы совершили? Все радуются и ликуют.

— Да, они радуются. Это меня и наводит на размышления. Я сейчас все думаю, что если б только можно было им как-то помочь, спасти их!.. Раньше я совсем об этом не думал, не беспокоился, а сейчас все помыслы только об этом.

Лицо Дзюная дрогнуло.

— Благодарствуем. Только едва ли кто из наших этого желает. Мы все вместе прошли этот путь. И вы, командор, были с нами, вели нас. Что это вы вдруг так переменились? Ведь если рассудить по-другому, то можно сказать, что и мы все вели командора, разве не так?

На последних словах голос Дзюная сорвался на хрип, и Кураноскэ, слушавший опустив голову, взглянул на старика. В глазах Дзюная стояли слезы.

— Ну-ну… — пробормотал Кураноскэ, стараясь справиться с охватившими его чувствами.

Подумав, он кивнул и, сам того не замечая, скрестил руки на груди.

— Что ж, если ты так считаешь… — промолвил он сдавленным голосом.

Дзюнай по-отечески ласково кивнул и сказал с прояснившимся взором:

— Мы все шли к этому плечом к плечу. Да кто из нас согласится, чтобы вы, командор, с вашим сыном одни приняли вину на себя?! Если рассудить здраво, то мы все здесь связаны друг с другом узами более крепкими, чем между отцом и сыном.

Кураноскэ молчал, поджав губы. На его округлых щеках и широких скулах играли блики первого весеннего солнца, заливающего веранду.

Неприсоединившиеся

Хотя обитавший в Киото Сёгэн Окуно нередко встречался с жившими по соседству Гэнсиро Синдо и Тароэмоном Кавамурой, которые принадлежали, как и он, к партии отколовшихся от партии мстителей, в разговорах они умышленно старались не упоминать о Кураноскэ и иже с ним.

Когда кто-нибудь из приятелей спрашивал: «Не было ли каких особых известий из Эдо?» — Сёгэн, опасаясь увидеть в вопрошающем взоре собеседника ту же тревогу, которую испытывал он сам, с напускным безразличием отвечал: «Да вроде все по-прежнему».

Ему, Сёгэну, очень хотелось сохранять маску нарочитого безразличия — для самоутверждения. После того как Кураноскэ отбыл в Эдо, Сёгэн несколько месяцев не мог избавиться от странного беспокойства: ему все казалось, что ему кто-то или что-то угрожает. В сущности, он ведь со всеми земляками порвал, и теперь ему должно было бы быть совершенно безразлично, что там поделывают Кураноскэ и прочие ронины из Ако. Скорее уж надо было думать о том, как наладить жизнь семьи в новых условиях — а над этим приходилось задумываться всерьез. Настроение Сёгэна в основном и определялось насущными заботами, отчего он постоянно пребывал в дурном расположении духа.

Над ним по-прежнему, как когда-то, нависала тень Кураноскэ. Даже сейчас, когда они окончательно размежевались, это было неприятно. Ну когда же наконец он избавится от влияния командора?

Кураноскэ, конечно, не безразличны его близкие, но с него станется отсечь все родственные узы, чтобы только довести до конца поглотившую его целиком затею, сыграть этот спектакль, которого так жаждут его соратники. Говорит, что все во имя покойного господина, но нет! Все он делает только для себя самого, для утоления своей жажды мести толкает на скользкий путь горячих юнцов. Кто бы что ни говорил, какие бы благовидные предлоги ни выдвигались, но лишь одно бесспорно. Он забавы ради разыгрывает помпезный спектакль, вовлекая в него своих сторонников, для чего обрекает на смерть молодых, лишает их будущего. Человек здравомыслящий просто не может с этим согласиться!

Когда Сёгэн оставался в одиночестве, — сидел ли он у очага или выходил в сад, — его постоянно грызли эти мысли. Чем больше он старался от них избавиться, тем больше чувствовал, что сомнения раздирают его душу, изнуряют плоть.

Известие принес Гэнгоэмон Кояма, доводившийся Кураноскэ дядей.

— Свершилось?! — побледнев, беззвучно прошептал Сёгэн, как человек, которому объявили смертный приговор.

Его потухший взор был устремлен на взволнованного Гэнгоэмона.

— Да правда ли это?

— Говорят, весть принес Игути от Гэнкэя Тэраи. А тому передал сообщение сам Кураноскэ.

— Такой уж он человек… Я всегда подозревал, что он все-таки пойдет на это, — заметил Гэнгоэмон.

— Да что же? Мы-то все равно тут ни при чем. Но при всем при том… — осекся на полуслове Сёгэн.

Почуяв неодобрение в словах отца, Гэнгоэмон решил поумерить радостное оживление.

— Родичам, конечно, выйдет много неприятностей. Эх, скверные дела! Да мы ведь с самого начал были против, сколько раз говорили…

— Ладно, я пока наведаюсь к Гэнкэю, уточню что можно. Попозже увидимся, — бросил Гэнгоэмон и, немного успокоившись, ушел.

Домашние во главе со старшим сыном и наследником Якуро окружили Сёгэна. Настроение у него окончательно испортилось.

Спохватившись, он послал Якуро вслед за Гэнгоэмоном к Гэнкэю Тэраи. Один за другим явились с визитами всполошившиеся Гэнсиро Синдо и Тароэмон Кавамура.

— Свершилось! — с деланой усмешкой встретил их Сёгэн.

Он счел за лучшее скрыть все свои тревоги за беспечной улыбкой, но Гэнсиро и Тароэмон видели, что Сёгэн сам на себя не похож и веселье его наигранное.

Кавамура присел и сказал, взглянув на Сёгэна:

— Видишь, кто крепче духом оказался, тот и победил!

Сёгэн на сей раз только слабо улыбнулся в ответ. Еще до того как вернулись Гэнгоэмон и Якуро, отправившиеся уточнять подробности, все трое уже не сомневались, что полученное известие — чистая правда. К вечеру почти все ронины из партии ренегатов, остававшиеся в Киото и окрестностях, собрались у Сёгэна. Можно было подумать, что поблизости затевается какой-нибудь праздник. Сёгэн знал, что среди здешних ронинов он занимает самое высокое положение, и с тяжелым сердцем предчувствовал, что теперь все будут одолевать его просьбами.

Спать удалось лечь только после полуночи. Потушив фонарь и очутившись в кромешном мраке, Сёгэн впервые почувствовал облегчение. Однако сон все не шел. Голова была полна каких-то разрозненных ослепительных образов. Заснуть он уже не надеялся — просто лежал, положив голову на подголовник.[210] Смутные образы так и роились в голове, то вспыхивая, то угасая. Внезапно среди них оформился один узнаваемый образ — это был Куробэй Оно. Жирный старикашка в испуге ожесточенно грыз ногти.

Куробэй Оно в то время проживал неподалеку от храма Нинна-дзи. Одинокий дом стоял в безлюдной пади, среди густых зарослей и высоких луговых трав, что, впрочем, вполне подходило Куробэю, который сторонился былых друзей и сотоварищей. После того как ему, с разрешения Кураноскэ, вернули все имущество, злоключения его кончились. Теперь он был сам себе хозяин, и встречаться с Кураноскэ или с кем бы то ни было еще из старых знакомых у него не было особой нужды. Часть денег перепала сыну, Гунэмону. Тот приобрел пай в одной компании, что поставляла работников для управления делами императорского двора, нажил капитал и потихоньку открыл свою контору.

— Что ж, и купцом быть неплохо, — сказал отец.

Сам он, подражая сыну, тоже стал ходить на людях лишь с одним мечом за поясом вместо положенных настоящему самураю двух и был радешенек, что теперь не надо таскать лишнюю тяжесть.

Гунэмон, родившийся в благородной самурайской семье, тем самым отличался в лучшую сторону от своих деловых партнеров, происходивших из купеческого сословия, благодаря чему его хорошо принимали в управлении императорского дворца, и дело его, к полному удовлетворению родителя, процветало. Порой Куробэй сам наведывался в контору и, нацепив очки, просматривал бухгалтерские книги. Поначалу он робел, встречаясь на улице с прежними друзьями и земляками, но постепенно успокоился, поскольку те тоже при встрече отводили взгляд, и теперь, завидев на улице знакомого, он равнодушно проходил мимо, делая вид, что его не узнает. Вероятно, все его за это ненавидели, но ему было безразлично. Он испытывал чувство глубокого облегчения, будто тяжесть свалилась с плеч, и весь мир теперь ему виделся в розовом свете.

Куробэй прикупил довольно большое поле, простиравшееся за его домом в Нинна-дзи, нанял крестьян и занялся выращиванием овощей. Иногда, обходя поле и присматривая за работами, он сам полол сорняки, пачкая руки в грязи. Может быть, потому у него улучшился цвет лица и чувствовал он себя теперь превосходно. Нынешней осенью маленький сад при доме был пышно изукрашен осенними травами и цветами. На праздник любования луной соседи намяли для него в ступке рисовых лепешек-моти. Часть он отослал сыну в контору.

Желтая луна взошла над горой Мацуяма. Если Куробэй и вспоминал о Кураноскэ и иже с ним, эти люди теперь были от него далеки, как звездные миры. Когда Гунэмон вдруг в кои веки заговаривал о них, Куробэй, будто думая о чем-то другом, равнодушно переспрашивал:

— Да? Ну, и что они там?..

В этом сезоне у Гунэмона в конторе было дел невпроворот, и другими заботами Куробэй не желал себе забивать голову.

Солнце пригревало глиняные ограды вдоль улицы Тэрамати. В шагавшем навстречу самурае с капюшоном на голове Куробэй с неприятным удивлением неожиданно узнал Сёгэна Окуно. Точно, это был он. Когда-то они на общих сборах сидели с Окуно рядом. На сей раз пройти мимо, сделав вид, что не узнал — как с другими прежними знакомцами — было просто невозможно. Куробэю вспомнились трудные времена в Ако и все, что пришлось пережить потом. Нехотя он остановился.

Сёгэн подошел ближе. Глаза его под капюшоном светились улыбкой.

— Сколько лет, сколько зим!

— Да я, это, с тех пор-то…

Куробэй в последнее время сильно робел даже при встрече с теми людьми, с которыми, как с Сёгэном, был когда-то близок, и держался приниженно, как простой мещанин.

— Небось, в контору направляетесь? Слышал, слышал про ваше дело. Что ж, неплохо, совсем неплохо! Все, можно сказать, восхищаются — толкуют о том, как, мол, хорошо устроился, — обратился к нему Сёгэн.

Куробэй, униженно сжавшись, с виноватым видом сказал:

— Да так, повезло… Вы же знаете, надо было как-то дальше жить. Мы с сыном в это дело влезли на свой страх и риск — будто прыгнули с помоста храма Киёмидзу.[211] Однако же, стыдно признаться, когда приземлились, оказалось, что не пострадали.

Сёгэн улыбнулся, но улыбка предательски быстро сползла с его лица, которое приняло озабоченное выражение. Куробэй, гадая, не слишком ли он себя перехвалил, тревожно взглянул на собеседника.

— Значит, у вас все неплохо? — промолвил Сёгэн. — Новости знаете? То, что командор добыл-таки голову Киры и возложил на могилу князя?

— Что?!

Куробэй был ошеломлен, чувствуя, будто у него выбили опору из-под ног, и вся жизнь полетела кувырком.

Сёгэн снова растянул губы в бесцветной улыбке.

— Так вы, милейший, ничего не знали? Ну, мне пора.

Куробэй некоторое время в оцепенении провожал взором широкоплечую фигуру Сёгэна, которая медленно удалялась от него. Ему навсегда запомнился этот миг на улице Тэрамати на исходе зимы, этот холодный прозрачный воздух, пронизанный лучами солнца. Черная собачонка увязалась за Сёгэном и теперь трусила за ним следом вдоль глинобитной ограды.

— Гунэмон! Гунэмон! — позвал Куробэй.

Гунэмон оторвался от бухгалтерской книги, в которой он что-то записывал, и удивленно воззрился на отца, который вбежал в комнату, рывком отодвинув сёдзи. Ворвавшийся вслед за ним поток солнечного света слепил глаза, привыкшие к матовому тону бумаги, и Гунэмон различал только темный силуэт отца на пороге.

— Гунэмон! — снова воскликнул запыхавшийся Куробэй. Его беспокойный взгляд перебегал с места на место. Похоже, больше никого, кто мог бы услышать лишнее, в конторе не было.

— Говорят, наш командор все-таки довел дело до конца! Я тут сейчас встретил по дороге Сёгэна Окуно…

Куробэй говорил тихо, но голос его звучал взволнованно — как и можно было ожидать, поскольку речь шла о событии незаурядном.

Гунэмон не сразу сообразил, что отец имеет в виду.

— Ах, вы о том самом деле?..

— Ну да! — кивнул Куробэй, с удивлением видя, что сидящий на татами Гунэмон улыбается.

— Да ведь мы знать не знали, что так оно будет. Вам, отец, полагаю, особо беспокоиться не о чем. Ничего нам не грозит. Я думал, еще что-нибудь стряслось.

— Ох, боюсь, как бы не было у нас из-за этого неприятностей, — сокрушенно заметил Куробэй, чувствуя, что сердце так и колотится в груди. — Что они там натворили, на то была их воля, да только и нас оно может коснуться. Хоть мы вроде бы и ничего дурного не сделали… Тут все зависит от того, как его высочество сёгун посмотрит. Мы, правда, с самого начала с ними размежевались, да только… Эх, все равно скверно!

— И вы, отец, и я — мы оба с самого начала были категорически против. Кого ни спроси, это кто угодно подтвердит, — убежденно возразил Гунэмон. — А им теперь голов не сносить.

— Сомнений нет. Это же все равно, что стрелу в самого сёгуна пустить.

— Нам все равно ничего не будет.

— Да, вроде к нам претензий быть не должно. Мы ведь даже самурайские мечи уже не носим, никакого отношения ко всей этой истории не имеем… Если только привяжутся к каким-нибудь пустякам…

И отец, и сын, словно скорлупку цикады, сбросили с себя бремя моральных обязательств и ограничений, к которым обязывает звание самурая. Правда, они опустились по сословной лестнице на ступень ниже, но зато теперь чувствовали себя вольготно. Самураю приходится подтверждать свое самурайское звание: если надо кланяться, приходится кланяться, если прикажут что-то сделать, надо разбиться в лепешку, а сделать. Ну, а коли ты к самурайству не причастен, то с тебя и спроса нет. В этом вопросе что отец, что сын придерживались единого мнения. Убедившись, что Гунэмон его позицию полностью разделяет, Куробэй почувствовал, что страхи его понемногу рассеиваются.

Из Эдо волнами продолжали докатываться все новые и новые вести. В доме у Сёгэна по-прежнему было полно посетителей. С каждым днем слухи все разрастались и разрастались. Путники, шагающие по тракту Токайдо из Эдо в Киото и Осаку, разносили молву о мести ронинов по городам и весям.

— Да уж, на весь свет прогремели! Везде теперь о них знают!

— И кто только сейчас об этом не толкует! Просто диву даюсь. Вчера вечером пошли мы с Такэнодзё в Гион развлечься — так все девицы в заведении нам об этом уши прожужжали!

Слушать такие разговоры гостей Сёгэну было донельзя муторно.

— Ну, то, что в Гионе и Симабаре об этом толкуют, вполне понятно. Небось, там, в веселых домах, все помнят Ходока!

— Ха-ха-ха! Уж наверное!

Сёгэн втайне предполагал, что месть сорока семи ронинов произведет на многих сильное впечатление, но такой всенародный отклик превосходил все его ожидания. То, что люди, знавшие или видевшие Кураноскэ, об этом кричали на всех углах, еще можно было уразуметь, но даже не имевшие к нему никакого отношения горожане, включая женщин и детей, если только речь заходила о сорока семи ронинах, сразу же бросались слушать рассказчика. И такую картину в Киото можно было наблюдать повсеместно. Несмотря на то что у всех полно было дел в конце года, горожане на всех углах с жаром толковали о славных ронинах и их предводителе. В кабачках и веселых домах Симабары и Сумидзомэ, куда захаживал Кураноскэ, теперь каждый вечер отбою не было от любопытствующих посетителей, которые азартно обсуждали на местах подвиги своего героя. Рассказывали, что многие отправляются в Ямасину посмотреть дом, где раньше жил в уединении командор. Разумеется, до Сёгэна доходило и расхожее мнение о том, что Кураноскэ предавался разврату исключительно для того, чтобы сбить со следу ищеек врага. Сёгэн стал сторониться людей. Он даже отменил ежедневные прогулки и все больше сидел запершись у себя в комнате.

Он чувствовал, как шипы впиваются ему в сердце. С тоской вспоминал он о том времени, когда был одним из тех, кого вел за собой Кураноскэ. Наедине с самим собой он отчетливо видел свои слабости и недостатки. Теперь ему казалось даже странным, что он не примкнул к отряду мстителей. По этой ли причине или по каким-до другим, но проклятые шипы все больнее впивались в сердце. Ход его размышлений сбивался и путался всякий раз, когда перед ним снова бесцеремонно являлся образ Кураноскэ и слышался беззлобный негромкий смех. Начавшееся было смягчаться сердце Сёгэна снова отвердевало и, облачившись в броню, готовилось к атаке. Хотя он всей душой сочувствовал тому предприятию, которое сумели осуществить Кураноскэ и его сподвижники, сама личность Кураноскэ по-прежнему вызывала у него яростный протест.

Между тем простой народ, не устававший нахваливать ронинов, понемногу начал выражать свою симпатию к ним и от противного, то есть понося Киру, а заодно с ним и весь клан Уэсуги. Исчерпав весь запас брани и оскорблений по адресу двух трусливых родов, Кира и Уэсуги, горожане переключились на тех ронинов клана Асано, что от мести уклонились, и начали перемывать им кости.

Подойдя почти вплотную к потайному убежищу Хаято Хотты, Паук Дзиндзюро некоторое время прохаживался вокруг, выжидая. Издали доносился гул барабана «Киёмаса».[212] Зеленели луковые грядки. Мокрая земля была устлана сливовыми лепестками. Решив, что хвоста на сей раз за ним нет, он прошел во двор храма и, заглянув через забор в палисадник Хаято, окликнул:

— Привет!

В сумраке за приоткрытыми сёдзи, на которые падали лучи весеннего солнца, видно было, как метнулся и исчез во внутренней комнате знакомый силуэт. Приметив яркое кимоно, Дзиндзюро сразу вспомнил, что поведал ему Кинсукэ Лупоглаз о романе его приятеля.

— О! Кто пришел! — обронил, поднимаясь с татами, Хаято при виде улыбающейся физиономии Дзиндзюро за калиткой.

— Что? Редкий гость? — промолвил Дзиндзюро, будто принеся с собой под мрачные стрехи на веранду частицу солнца. — Все без перемен? Я было хотел наведаться поздравить с Новым годом, да тут, вишь, обложили меня со всех сторон, пришлось отсиживаться в норе. Ну, хоть и поздненько, а все же поздравляю с Новым годом.

— Что ж, проходи, — пригласил Хаято.

— Да нет, я так, на минутку. Оно и тут неплохо, на солнышке. Славная погодка, а? Я тут последний раз был в конце года.

Хаято, с притаившейся в уголках глаз усмешкой, достал трубку и закурил. Он был, как всегда, немногословен. Дзиндзюро, ведя разговоры о том о сем, искоса поглядывал в комнату. Осэн куда-то спряталась, ее нигде не было видно. Странно было, что она от него прячется. Дзиндзюро стало неприятно от того, что он им мешает.

— Может, сходим куда-нибудь? — предложил он.

Дожидаясь, пока Хаято переоденется, он сидел спиной к комнате, поглядывая на сад. Осэн, как видно, выходить не собиралась. Хаято тоже ее звать с собой явно не собирался: он достал из шкафа кимоно и теперь одевался в одиночестве.

Дзиндзюро праздно прикидывал, что, должно быть, от той изрядной суммы, которую им вручил Хёбу Тисака, еще кое-что осталось, и двое голубков теперь на эти деньги живут. По тому, как прибрана комната, совсем не похожая на холостяцкую берлогу, можно было понять, что Осэн сюда переселилась на постоянное жительство.

Не изменился только сам хозяин дома, Хаято. Он был, как всегда, бледен и, как всегда, не слишком приветлив. Греясь на солнышке, Дзиндзюро невольно представлял себе, как должен выглядеть Хаято в постели с Осэн.

— Ничего, что мы уходим? — обратился Дзиндзюро к Хаято, подразумевая, что Осэн остается одна дома.

— А что? — сразу вскинулся тот, подозрительно глядя на приятеля.

— Ну, ведь Осэн-то как же? — решился все же вымолвить Дзиндзюро.

— Так тебе все известно? — угрюмо осведомился Хаято. — Только ты не проболтайся!

— Да что уж, сударь! Что я, не понимаю? Вы же мне не чужой!

Дзиндзюро припомнил, как до этого романа Хаято залучила в свои сети содержанка собачьего лекаря Бокуана. Понятно, что теперь Хаято не хотел, чтобы об этом упоминали при Осэн.

Вдвоем они шагали вниз по склону холма Сарумати.

— Интересная история, сударь, — начал Дзиндзюро. — Народ-то, судя по разговорам, жалеет этого самоубийцу…

В городе сейчас только и разговоров было, что о ронинах из Ако. Всем остальным делам и происшествиям, если это к ронинам не относилось, люди, похоже, вовсе не придавали значения. А Дзиндзюро имел в виду случившееся недавно сэппуку одного из ронинов рода Асано, к мстителям не примкнувшего, — Мокуноскэ Окабаяси. Хаято наверняка еще ничего не слышал.

— Говорят, в Ако он был начальником стражи замка, — продолжал Дзиндзюро. — По положению был выше обычного самурайского старшины, жалованье получал в тысячу коку. Да… Только вот почему-то к тем-то ронинам он не примкнул. Его старший брат в Эдо служит — хатамото у самого сёгуна. Так что, когда этот Мокуноскэ ронином стал, он у брата в доме поселился. А они тут как раз и вдарили… Сейчас, значит, ему якобы стало стыдно перед товарищами — ну вот он себя и порешил. Во всяком случае, от прочих братьев сёгуну послали такое донесение. В самом, значит, конце года.

Хаято, слушавший молча, без особого интереса, вдруг встрепенулся:

— Так что же… Братья его убили, что ли?

— Похоже на то. Если послушать, что толкуют, выходит, что так. Может, ему и самому стало их жалко. Если этому харакири искать объяснение… Уж наверное, он не мог не знать, что Кураноскэ со своими молодцами объявился в Эдо… А тут вдруг сам ни с того ни с сего… Чудно как-то получается. Наверное, старший брат и другие его братья возмутились, что он не поступает по чести, как велит Бусидо, ну и заставили его все-таки вспороть себе живот. Так в народе говорят. Неужто Бусидо до такого может довести?

Хаято на глазах у Дзиндзюро стал мрачнее тучи. Мещанину Дзиндзюро вольно было смеяться, а самураю в этом случае, наверное, было не до смеха — уж слишком жестокая получается история.

— Народ-то на стороне старшего брата, который убил младшего. Толкуют, что, мол, вот такие люди и нужны. Скоро, мол, у нас такие появятся… А все же того бедолагу жалко — и стыда нахлебался, и умер сам по себе, а к тем сорока семи, с которыми все как с иконами носятся, его уж все равно не причислят.

— Ладно, хватит болтать! Только злишь меня попусту! — вскинулся Хаято, побледнев от гнева.

— Ну-ну, сударь, не кипятитесь! Лучше послушайте, что я вам хорошенького расскажу. Ведь мне, кроме вас, сударь, и поговорить-то не с кем. Я ведь понимаю, сударь, почему вас мои речи так рассердили. Это вы как самурай себя представляете на месте того бедолаги, которого заставили вспороть себе живот.

— Вот еще! С чего ты взял?!

Дзиндзюро насмешливо улыбнулся.

— А я не согласен. Я считаю, что братья эти поступили гнусно. Если уж совсем дураком заделаться, то можно, конечно, просто ради соблюдения приличий, так сказать, из чистой галантности впасть и в такое премилое настроение, чтобы вспороть себе живот…

Между прочим, пока такие придурки-самураи не перевелись, можно не волноваться — в стране будет покой и порядок. Взять хоть этого бедолагу, который себя порешил. Так это ж, можно сказать, его собственное заветное желание осуществилось. Ведь неровен час, он вдруг тоже заодно с теми сорока семью мстителями будет зачислен в «рыцари чести». Да что и говорить, чем не рыцарь чести?! Ну, ладно уж, самураи ломают комедию, но ведь что обидно — народ на этот балаган смотрит и восхищается.

— Что с них взять? Толпа — как птичья стая, галдит себе, — угрюмо ответствовал Хаято.

Похоже, Паук Дзиндзюро и явился только для того, чтобы высказать наболевшее — все, что он думал об этих обывательских толках и пересудах. В его метких и хлестких словах, как всегда, ощущалась скрытая сила. Может быть, оттого, что они слишком давно не общались, Хаято вдруг понял, что эти речи, навязанные Пауком, его просто бесят и слушать их больше невтерпеж. Все в этом человеке вдруг стало ему не мило — его ладная фигура, вечно горящие огоньком глаза, чересчур напористая манера разговора, которую так тяжело выносить. Конечно, все это было в Дзиндзюро и раньше. В какой-то момент ему удалось вызвать ответный жар в холодном сердце Хаято и тем самым увлечь его в весьма нежелательном направлении.

Хаято вдруг почувствовал: что-то изменилось.

Этот голос, в котором звучала скрытая сила, утомлял Хаято, угнетал его, повергал его в состояние странного раздражения и беспокойства. С чего это вдруг Дзиндзюро так разговорился? Откуда такой пыл? Ну, пусть несколько человек будут называть «рыцарями чести», ну, пусть толпа никогда не поумнеет — что с того? Почти не слушая продолжавшего без устали болтать Дзиндзюро, Хаято, чтобы хоть как-то поддержать свое впадающее в апатию и утратившее энергию движения сердце, упорно думал о том, что же послужило причиной такой перемены.

Может быть, как жар покидает стынущие угли, его уже покинула движущая сила, волшебная сила мужественности?

Или тут другое?

Вдруг словно мощный поток ворвался в его сердце и захлестнул его. Перед ним возник образ оставшейся дома Осэн. Однако не потому, что в его жизнь вошла Осэн, исчерпала себя дружба с Дзиндзюро. Думать так означало признаться самому себе в чем-то постыдном — может быть, оттого Хаято пришел в еще большее раздражение. В его узких глазах красивого разреза блеснула холодная усмешка, когда он промолвил:

— Лучше бы он своих братцев сам прикончил.

Сказано это было без малейших эмоций, однако видя, что на крупном лице Дзиндзюро отразилось удивление, Хаято вдруг почувствовал, как его охватывает пламя.

— Да, зарубить и все! Без вопросов!

Какая-то неудержимая сила влекла его. Он еще сам толком не знал, кого надо убить, но необычайное ощущение, которое испытывает человек в тот миг, когда рука сжимает разящий меч, волнами пробежало по мышцам всего его тела. В то же время Дзиндзюро выглядел как человек, стоящий под клинком меча: побледнев, как бумага, он в упор посмотрел на собеседника и, когда лицо Хаято дрогнуло, сказал:

— Дурь это и больше ничего! Жизнь человеческая — она важнее всех этих глупостей!

Сумерки уже тронули заболоченный луг под обрывом. Хаято и Дзиндзюро сидели рядом на корнях дерева и молчали, будто лишившись речи.

Прошло уже некоторое время после того как Осэн задвинула внешние щиты на ночь, когда во дворе послышались шаги Хаято. Она расчесывала волосы при свете фонаря и обернулась на слабый шорох — кто-то шел по двору в соломенных сандалиях. Осэн подняла упавший гребень, снова прислушалась, нахмурила брови. Не слышно было, чтобы дверь открывали снаружи. Но шаги она определенно слышала. Она уже собралась встать и пойти посмотреть, когда шорох послышался вновь. На сей раз шаги доносились с пустыря за домом — они торопливо удалялись! В том, что это был Хаято, сомнений не оставалось — она знала его поступь.

Она открыла окно, выходящее на ту сторону — холодный ветер, плеснувший дождевыми брызгами в лицо, разметал волосы. На улице было темно, но Осэн сумела рассмотреть за поваленным могильным камнем выходящую на дорогу фигуру мужчины, похожую на смутную тень, которая стремительно шла прочь от дома.

— Хаято! — крикнула она.

Ответа не было.

Отчего-то по спине у нее пробежала дрожь.

Решив, что обозналась, Осэн снова закрыла окно и вернулась к туалетному столику. От бумажного абажура светильника попахивало масляной пропиткой. Все же это был не кто иной, как Хаято. Может быть, он что-то забыл в городе и должен был срочно вернуться? Но, если глаза ее не обманули, он будто бы бежал прочь… Может быть, вор соблазнился тем, что в доме так тихо, и решил что никого нет, а когда увидел ее, пустился наутек? Осэн почувствовала, как отчего-то нехорошо становится на душе.

Хаято, словно тень, брел по улицам спящего города. Во мраке слышалось лишь шуршание соломенных сандалий, похожее на шелест палой листвы. Внезапно шуршание прекратилось, и во мгле вешней ночи повисла гнетущая тишина. В сумраке и без того бледное лицо Хаято казалось еще бледнее. Его узкие раскосые глаза, светящиеся холодным огнем, вглядывались в темноту.

— Куда теперь? — спрашивал он самого себя.

Спрашивающий задавал свой вопрос безо всякого азарта. Тот, кого спрашивали, тоже не торопился с ответом. Пребывая в угрюмой нерешительности, Хаято чувствовал, как в глубине души снова вскипает волна странного раздражения. Будто острые блестящие осколки стекла впивались в мозг.

Ему показалось, что за ним кто-то идет. Вдоль улицы тянулась черная глинобитная стена. В низко нависшем весеннем небе чернела кровля храма. С одной стороны улица была тускло подсвечена отсветами из окна сторожки. Свет пугал Хаято. Сейчас он боялся встречаться с людьми — потому чуть раньше, дойдя до своего дома, и повернул обратно.

Он видел в окне лицо и плечи Осэн. Если бы он тогда зашел в дом, то убил бы ее. Это точно. Зарубил бы на месте. Просто зарубил бы. «Хорошо, что вовремя ушел», — отчужденно рассуждал он в какой-то странной полудреме.

«Но почему? Вроде бы я не пьян… Нет, не понимаю. От ходьбы в голове вроде проясняется. Как будто бы полегчало. Точно полегчало».

Бормоча себе под нос, Хаято шел и шел, чувствуя, что ему жалко самого себя. Слезы наворачивались на глаза. Но тут он спохватился, устыдившись своей слабости, и сердце его вновь превратилось в кусок льда. Слезы ушли, а на смену им вскипала, как вал прибоя, изначально гнездившаяся в его душе беспричинная и буйная ярость. Хаято тщетно пытался совладать с собой, и сердце его вело незримую борьбу с демонами.

Хаято не появился и когда Осэн, уложив волосы в прическу, завершила ужин. Было уже поздно. Она постелила футон и легла. Было грустно и тоскливо. В печальном ожидании она забылась тревожным сном. Посреди ночи ее разбудил прозвучавший в тиши скрип колодезного ворота — кто-то плескал водой у колодца.

Осэн встала с постели. Сёдзи раздвинулись, и вошел Хаято. Она поразилась смертельной, куда больше обычного, бледности его лица.

— Припозднился… — тихо сказал Хаято.

— Где был?

— Да так…

Вероятно, ему ужасно хотелось спать. Надев протянутый Осэн ночной халат, он повалился на футон и тут же, словно уставший от игр ребенок, громко захрапел, провалившись в глубокий сон.

Наутро Осэн спросила, не заходил ли он вчера вечером мимоходом во двор. Хаято все отрицал, но Осэн по глазам видела, что он говорит неправду. Поскольку это все равно ничего не меняло, на том расспросы и прекратились. Когда на следующий день она услышала, что на перекрестке Нихонэноки вчера ночью был зарублен какой-то бравый самурай, Осэн и в голову не пришло связать это событие с поздним приходом Хаято…

Гунэмон Оно, получив подряд на ремонт глинобитной стены вокруг императорского дворца, срочно отправился на переговоры с бригадиром артели штукатуров, поскольку назавтра надо было уже приступать к работе. Договорились они быстро, и на следующий день рано утром должны были прибыть рабочие. Однако под вечер тот же самый бригадир пришел к Гунэмону и сказал, что просит прощения, но контракт придется отменить — рабочих собрать не удается. Гунэмон был занят другими делами и, посетовав на вопиющую безответственность бригадира, в конце концов махнул рукой: что делать, если не удается найти рабочих?! Разумеется, он решил поручить это дело другому мастеру.

Но и другой бригадир, к которому он обратился с предложением, уже согласившись было прислать людей, все же прислал посыльного сказать, что тоже отказывается.

Гунэмон рассвирепел:

— Да что же это за безобразие! Ведь завтра уже приступать к работе — мы ж говорим накануне вечером!

— Так-то оно так, да вишь, рук-то не хватает, — отвечал посыльный.

— Рук у него не хватает! Что, уж нельзя тридцать человек собрать? Пусть пойдет поговорит с людьми. Да мне дайте знать поскорее, сколько набралось, — время-то поджимает.

Посыльный ушел и больше не появлялся, сколько ни ждал его Гунэмон. Засветив фонарь, Гунэмон сам потащился под холодным ветром искать бригадира. Дом его оказался наглухо закрыт — как видно, все уже легли спать. В ответ на яростный стук в дверь раздался голос хозяина:

— Кто там?

— Что еще за «кто там»?! Это я, заказчик твой! Ты людей набрал? Или ты уж совсем со мной не считаешься?! Ну, отвечай!

Гунэмон рассчитывал, что бригадир сейчас пустится в униженные извинения. Но за дверью только слышались тихие голоса — хозяева переговаривались между собой, решив, как видно, окончательно заморозить позднего гостя на холодном ветру.

— Ну, больше ты у меня работы не получишь! — пригрозил Гунэмон.

— Соседей-то не тревожьте. Нечего тут голос повышать! Не на пугливых напали! — с неожиданной дерзостью ответствовал бригадир, так и не открыв двери.

Мысленно подсчитывая убытки от того, что завтра работу начать не удастся, и пересилив себя, Гунэмон сухо, по-деловому спросил наглеца:

— Сколько же рабочих набралось?

— Да ни одного, — прозвучало в ответ.

— Ни одного?!

— Так точно.

— Так ты же мне днем что говорил?! Ты же сказал, что, если потребуется, и пятьдесят, и сто человек найдутся. А теперь что же?!

— Ну, я так думал… А как с рабочими переговорил, так ни один не согласился.

— Отчего же?

— Оттого, говорят, что у вас работать не желают ни за что.

— Ты им, небось, денег мало посулил! — гневно воззрился на дверь Гунэмон.

— Хо-хо, не в том дело! — усмехнулся бригадир. — Все зависит от того, с кем дело имеешь. Вы, сударь, ведь из бывших вассалов Асано. Вон, те сорок семь ронинов, значит, верность соблюли, а вы, мол, сударь, только о наживе помышляете, милостей господских не помните… Наслушались откуда-то мужики бестолковые — вот и толкуют теперь. Говорят, мол, к такому подрядчику нипочем работать не пойдем, хоть нас озолоти. Э-хе-хе… Так что вы, сударь, поищите кого еще. Только все толкуют одно и то же, так что, боюсь, людей вам нигде теперь не найти.

Гунэмон, как ошпаренный, бросился к другим мастерам, но везде встречал тот же прием. Наутро даже работники ушли из его конторы, испросив срочный отпуск. Когда, услышав дурные вести, Куробэй прибыл из своего дома в Нинна-дзи, перед конторой Гунэмона уже собралась толпа зевак.

— Что тут еще такое?! Вы чего?! — слезливо вопросил Куробэй. Голова его тряслась на морщинистой шее. — Что мы вам всем сделали? И это, по-вашему, справедливо?

Гунэмон молча смотрел на своего униженно сюсюкающего отца, всем своим видом показывая, что только родитель один за все в ответе, а сам он в общем-то ни при чем. Вся округа гудела от топота множества ног и гула голосов. Когда, не желая, чтобы его закидали камнями, Гунэмон вышел запереть входную дверь, кто-то из собравшихся отпустил по его адресу крепкое ругательство. А толпа зевак у дома тем временем продолжала расти.

Храм Дзуйко-ин при монастыре Дайтоку-дзи, что находится в Мурасакино, в северной части старой столицы, служил усыпальницей дальним предкам рода Асано. Кураноскэ, перебравшись в край Ямасиро, захоронил там кинжал князя Асано, его одежду и головной убор, поставив на памятном месте могильный камень, к которому порой собирались ронины помолиться за упокой души господина и провести заодно тайную сходку, так что с храмом их многое связывало.

Когда до храма докатились слухи о свершившейся мести, настоятель, преподобный Сотэки, немедленно отправил в Эдо монаха по имени Сокай, поручив ему навестить всех ронинов, распределенных по четырем княжеским подворьям. Ронины, и в первую очередь Кураноскэ, были рады этому посещению. На прощанье все они отрезали по пряди волос и передали монаху, попросив захоронить в Дзуйко-ин. Перед тем как встретиться с ронинами, Сокай посетил подворье даймё Асано Тосаноками, что в квартале Намбудзака, и встретился с ее светлостью Ёсэн-ин, вдовой покойного Асано Такуминоками.

Ёсэн-ин более, чем на Кураноскэ и его людей, возлагала надежды на ту партию ронинов, к которой принадлежали Сёгэн Окуно, Гэнсиро Синдо и Гэнгоэмон Кояма. Теперь она просила монаха по возвращении в Киото передать Синдо и Кояме ее просьбу объяснить в письменном виде, что помешало им привести в исполнение свои планы, и почему они так и не вошли в отряд Кураноскэ.

Вернувшись в Киото, Сокай передал настоятелю волосы ронинов и сопроводительную записку Кураноскэ с просьбой захоронить их в храме. Затем он встретился с Гэнсиро Синдо и Гэнгоэмоном Коямой и сообщил им пожелание вдовы князя. Оба залились краской и пообещали, что непременно отпишут ее светлости. Получив от обоих письменные объяснения, Сокай самолично отослал их в Эдо. Прочитав это послание, Ёсэн-ин в конце концов отправила его обратно Сокаю, присовокупив, что теперь ее недоумение более или менее рассеялось.

Сокай перед отправкой прочитал объяснительную записку, в которой значилось следующее:

«Поскольку усадьба Киры находилась под усиленной охраной, осуществить задуманный план с первого удара представлялось делом трудным. Предполагая, что, возможно, попытку придется повторить, решено было разделить силы на две группы с тем, чтобы подготовить еще одну, а если понадобится, то и две попытки штурма. Таким образом, одну группу возглавил Кураноскэ Оиси, а другая была поручена нам. Однако поскольку первой группе удалось довести задуманное до конца, то необходимость в нашей, второй группе отпала. Хотя то, что умиротворить скорбящий дух покойного господина удалось с первого удара, является отраднейшим свершением, всем нам, кто остался во второй группе, больно и горестно сознавать, что нам к тому не довелось приложить руку».

Дело было уже после того, как сорок шесть ронинов совершили сэппуку. Вдова князя приняла это объяснение за правду, да и в народе склонны были поверить такой версии. Ронинов превозносили за то, что они предусмотрительно подготовили резерв для повторной атаки. Однако Сёгэн Окуно, которого мучили угрызения совести, вскоре после того отбыл в дальний край Сансю[213] и больше никому на глаза не показывался. Остальные члены «второй группы» тоже рассеялись по стране кто куда, и об их местопребывании даже близким друзьям в Киото известно было очень мало. Куробэй и Гунэмон Оно тоже прослышали о готовившемся «резерве». Куробэй искренне принял эту версию за чистую монету. Что сталось затем с обоими славными мужами из рода Оно, никому не ведомо.

Фарс

«Они сказали, что хотят на прощанье показать мне такое представление, какого я еще не видывал, и решили потихоньку от прочей стражи разыграть фарс-кёгэн с танцами из Сакаи-тё, укрывшись за цветной ширмой, что стояла в изголовье. Тут начался шум, а Магодаю Окуда с Матанодзё Усиодой сказали, что участвовать в представлении не могут, и, получив на то всеобщее согласие, устроились отдыхать. Матанодзё пожаловался, что сотоварищи чересчур шумят и надо в конце концов что-то с этим делать. Он со смехом сказал, что на следующий день доложит Кураноскэ и попросит надеть на всех кандалы…»

(Из памятной записки Дэнэмона Хориути)

Тушить свет полагалось тому, кто последним ложился спать, и сейчас на потолке виднелся светлый круг от единственного оставшегося непогашенным фонаря. На полу один к одному было постелено девять футонов, и отовсюду уже доносилось ровное сонное дыхание. В комнате «стариков» было заведено рано отходить ко сну.

Между тем было всего лишь часа четыре, то есть около десяти по нынешнему времени. Кураноскэ, вернувшись из уборной, нырнул в постель, которую, чтобы не выхолодить, специально оставил накрытой, вытянул под одеялом озябшие в коридоре ноги и обвернул голову, как башлыком, лежавшей у него под изголовьем головной повязкой. Товарищи над ним всегда подтрунивали, но без этого «башлыка» чувствительный к холоду Кураноскэ не мог заснуть. Причудливая тень заплясала на светлой перегородке-фусума в изножье постелей. По ту сторону устланного татами перехода, за перегородкой, была комната, где размещались восемь ронинов помоложе.

Кураноскэ прислушивался к доносившимся издалека голосам. Молодежь и не думала спать. Все что-то оживленно обсуждали, собравшись у жаровни. Выяснилось, что смеются над старым Яхэем Хорибэ, который иногда во сне вдруг вскрикивает: «Эй! Эй!» — да так, что и внизу слышно. Кураноскэ, лежа с чалмой на голове, улыбнулся, представив себе, как они там сейчас веселятся. Осторожно, чтобы не разбудить своих пожилых соседей, он встал потушить фонарь. Кто-то шел со стороны главного здания усадьбы по коридору. Кураноскэ прислушался и, взглянув на своего ближайшего соседа по ложу Дзюная, увидел, что тот тоже лежит с открытыми глазами и слушает.

Шаги затихли у соседней комнаты, где размещалась стража. Ночной дежурный Дэнэмон Хориути вышел к посетителю и спросил, в чем дело. Когда тот заговорил, Кураноскэ тут же узнал по голосу одного из здешних самураев Сукэносина Нагасэ и отчетливо представил его лицо. Нагасэ, вероятно, сегодня был свободен от дежурства. Довольно громко, так что было хорошо слышно, тот сказал:

— Из главной усадьбы пришло распоряжение, чтобы завтра здесь все украсить цветами. Придет мастер чайной церемонии и устроит икэбану. Сообщите об этом ронинам заранее.

Дэнэмон что-то ответил, но так тихо, что расслышать было невозможно. Впрочем Кураноскэ мог домыслить, о чем они сейчас говорят. Он посмотрел на Дзюная, который уже привстал на постели и стал стягивать ночной халат. Оба молчали, пока шаги Сукэносина удалялись по коридору в сторону главного здания. Они обратили внимание, что доносившиеся из соседней комнаты голоса вдруг умолкли. Дзюнай, сбросив халат, с озадаченным видом сидел на постели.

— Ладно, спим! — бросил Кураноскэ, показывая глазами на футон, и задул фонарь. В темноте он опустился на свое ложе и стал натягивать халат. Дзюнай рядом тяжело перевел дыхание.

— Пришло! — промолвил он, и это простое слово прозвучало какой-то особой щемящей горечью.

Наверняка Сукэносин умышленно повысил голос, чтобы пленники все слышали.

Пододвинув свое изголовье поближе к изголовью Кураноскэ, Дзюнай шепотом спросил:

— Разбудить их? Ведь поговорить надо…

Кураноскэ в ответ только неопределенно хмыкнул — он еще не принял решения. Оба они прислушивались к сонному дыханию товарищей.

Было слышно, как по ту сторону коридора резко отодвинули перегородку комнаты.

— Они все слышали! — одновременно подумали Дзюнай и Кураноскэ, поняв, почему вдруг так неожиданно стихли голоса в комнате молодежи.

Кто-то опять шел по коридору по направлению к комнате стражи — человека два-три. Шаги замолкли, и послышался голос Дзюродзаэмона Исогаи:

— Ваша милость, господин Хориути!

— Не зайдете ли к нам? Разговор есть! — добавил другой голос, принадлежавший Сукээмону Томиномори.

Кураноскэ молча повернулся на другой бок. Дзюнай подумал было, что командор собирается встать, но нет, тот оставался в постели. Дзюнай напрасно пытался разглядеть во мраке выражение его лица.

Добросердечный Хориути вышел на зов, и вся компания, похоже, отправилась в соседнюю комнату.

Будто угадав мысли Дзюная, Кураноскэ, словно в утешение, тихо произнес:

— Что ж, и хорошо.

— Зажечь свет? — спросил Дзюнай.

— Зачем?

Дзюнай ничего не ответил. Из соседней комнаты донесся взрыв хохота. Когда смех утих, послышался голос Дэнэмона, который что-то объяснял, как всегда, без излишней помпы и официоза.

— Жалуют вам цветы — завтра будет доставлена икэбана…

Князь Хосокава, узнав, что экзекуция назначена на завтра, желал дать знать об этом ронинам. Приговор явился для всех неожиданностью. До вчерашнего дня в народе еще верили и почитали вполне возможным, что для ронинов все кончится ссылкой на какой-нибудь дальний остров, как это было с виновниками в случае другой кровавой мести в квартале Итигая, на улице Дзёруридзака. До сих пор верил в это и ночной дежурный Дэнэмон Хориути. Поскольку князь Хосокава не хотел прямо объявлять пленникам страшную весть, ограничившись намеком — оповещением о том, что завтра прибудут цветы в их честь — Хориути и сам не сразу уразумел смысл этого сообщения. Ему еще предстояло поломать голову над тем, как завтра утром при смене караула все объяснить сменщику, чтобы лучше обустроить все необходимое.

— Вот как? Значит, икэбану для нас устроят и мастер чайной церемонии пожалует? — с деланой улыбкой негромко переспросил Сукээмон Томиномори.

Дэнэмон больше ничего так и не сказал — то ли считая, что в этом нет необходимости, то ли оттого, что ему было запрещено говорить лишнее. Сукээмон перевел взгляд на товарищей, сидевших вокруг жаровни. Сэдзаэмон Оиси, Дзюродзаэмон Исогаи, Гороэмон Яда, Канроку Тикамацу… Один за другим они с улыбкой встречали его взгляд, и по глазам их было видно, что они все понимают. У Гэндзо Акахани в зубах была зажата трубка. Магодаю Окуда по привычке не отрываясь смотрел на угли. Матанодзё Усиода кривил губы в усмешке, заложив одну руку за пазуху кимоно.

Некоторое время все безмолвствовали.

— Тишина!.. — промолвил Дэнэмон, слегка склонив голову набок.

В это мгновение Гороэмон Яда вдруг разразился хохотом. От этого громкого беспричинного хохота, прозвучавшего как взрыв, всем стало не по себе.

— Что тут смешного?! — сердито одернул его Гэндзо.

Гороэмон, без оглядки на приличия завалившись на татами, продолжал неудержимо хохотать. Держась за живот, он отфыркивался и корчился от хохота. Магодаю подскочил к нему, обхватил своими мощными руками.

— Ты что, с ума сошел?! Что тут смешного?! — кричали ему.

— Совсем спятил! Надо же — ему одному смешно в такой момент!

В конце концов то ли в шутку, то ли всерьез человека три бросились на Гороэмона и скрутили его, но он все еще продолжал бешено хохотать.

— Оставьте его! Оставьте! — поспешил на помощь приятелю Сукээмон.

Сам Сукээмон тоже пребывал в каком-то странном нервическом оживлении.

— Да бросьте вы его! Послушайте! — обратился он к остальным. — Давайте что-нибудь учудим, а? Ну, что-нибудь напоследок!

— Пожалуй! Давайте! — отозвался Гэндзо, бросив свою трубку и вскакивая с циновки.

— А что, например?

— Да все равно. Представление какое-нибудь. А его милость Хориути у нас будет зрителем.

— Чушь! Я ж в этих представлениях ничего не смыслю, — возразил Магодаю, добавив, что они с Матанодзё лучше тоже будут зрителями.

Остальные повозмущались, что эти двое хотят повеселиться за чужой счет, но против представления никто не возражал.

— Время-то еще раннее, пятая стража[214] только началась. До ночи далеко. Ладно! Сейчас такой спектакль сыграем, что раз в жизни только и увидишь! Такого, ваша милость, в обычном театре не показывают.

— Точно! Зрелище будет редкостное!

Дэнэмон послушно занял место, предназначенное для зрителя, слушая веселый гомон, за которым смутно угадывалось что-то зловещее. Лицо его выдавало тягостные чувства. Он понимал, что, каков бы ни был приговор сёгуна, эти молодые люди сегодня затеяли последнее представление, прощаясь сами с собою и с ним, Дэнэмоном.

— Ну что ж, когда можно будет смотреть? — осведомился он.

— Еще не готово! Еще не готово! Тут еще надо кулисы соорудить. Костюмов у нас нет, так что придется в основном из-за сцены представлять. Надо так сделать, чтобы снаружи не было видно.

Похоже было, что весь спектакль сведется в основном только к рассказу, а до показа дело не дойдет. Задник сцены сделали, составив ширмы, что были в изголовьях постелей, и принялись оформлять «зал». Перед Дэнэмоном, сидевшим на зрительском месте, поставили сразу две жаровни — справа и слева, и он, как знатный гость, вальяжно дожидался начала представления. И участники фарса, и зрители в этой шумной комнате чувствовали, как, словно морозный воздух с улицы, проникает в сердца холод уходящей зимы. Наконец Магодаю Яда, сидевший на зрительском месте, положив руки на колени, не выдержал и гаркнул зычным голосом, натренированном боевыми кличами на занятиях по фехтованию:

— Давайте, что ли!

Матанодзё только молча улыбался.

— Хочу кое-что спросить… Снимите-ка эту вашу нахлобучку на минуту. — Дзюнай на ощупь протянул руку и в темноте коснулся «башлыка» Кураноскэ. — Пусть они себе играют или как?

— Что еще?! — Кураноскэ вдруг резко, как безумный, отбросил руку.

Прежде чем он успел удивиться такому обращению или обидеться, Дзюнай, к своему полнейшему изумлению, сообразил, что повязка, к которой он притронулся, была мокрой от слез.

— Ну, незваный гость Кагэмаса, отведай-ка лезвия моего славного меча Икадзути-мару! — грозно декламировал в соседней комнате Сукээмон под дружный смех товарищей.

— Недурно, недурно! — с чувством заметил Кураноскэ.

Дзюнай смотрел на тонкую стрелку света, что проникла в комнату через щель в неплотно закрытой перегородке. Все остальное вокруг было погружено в холодный мрак зимней ночи, за которым уже угадывалась скорая весна…

Старый Яхэй Хорибэ, не обращая внимания на шум, слегка похрапывал в безмятежном сне. Дзюнай плакал. Слезы беззвучно скатывались по его щекам.

Чувствуя это, Кураноскэ ласково сказал:

— Ну, будет! Будет!

Cэппуку

Четвертого числа второй луны ранним утром, когда на улице только начало светать, Цунатоси Хосокава Эттюноками пробудился от сна в своей усадьбе в Маруноути близ Дороги даймё.[215] Накануне он поздно лег спать, и теперь сквозь полуприкрытые веки смотрел на мастера чайной церемонии, словно тень проскользнувшего в спальню, — почти не видя, а скорее чувствуя, как тот неслышно передвигается по комнате. В обязанности мастера входило разжигать по утрам огонь, чтобы князь не простудился с утра в нетопленом помещении — вот и сейчас он явился с грудой пылающих углей в железном совке, чтобы ссыпать их в жаровню.

Слушая, как мирно потрескивают угли, Цунатоси перевернулся с боку на бок на шелках в своей постели. Шорох и постукивание железных палочек, которыми помешивали в жаровне, вдруг прекратились — должно быть, монах испугался, что потревожил сон господина.

Когда Цунатоси проснулся снова, монах уже ушел. Князь вспомнил, что вчера посылал гонца в свою усадьбу в Таканаве, где содержались пленники. Итак, сегодня семнадцати ронинам из Ако предстояло совершить сэппуку. Когда пришло высочайшее повеление, он решил послать осужденным цветы, о чем их и должны были уведомить заранее.

Своими действиями князь был доволен, однако при мысли о том, что всем семнадцати сегодня предстоит расстаться с жизнью, он испытывал глухое чувство неудовлетворения. До того момента, пока не пришло вчера высочайшее повеление, он верил и надеялся, что ронинам все же сохранят жизнь. Он направил о том молитвенное прошение в храм в Атагояму и предпринимал все от него зависящее, чтобы спасти ронинов. В народе об этом знали, и общественное мнение как бы подкрепляло его усилия.

Конечно, ронины пошли против установленных сёгунами законов. Однако же, если рассудить здраво, это только внешнее впечатление, а в действительности, коли посмотреть, какое влияние оказал их поступок на общественную мораль и нравы, то становится ясно, что он явил миру возвышенный дух самурайства, признанного правящим сословием «цветом рода людского», будучи воистину рыцарским деянием. В этом мире, пребывающем ныне в упадке, где хозяйничают мещане — купцы и ремесленники, где крестьяне беспрестанно ропщут на свое бесправное положение, а господствующее сословие, самураи, растеряли былую доблесть и отвагу, все словно ощутили дуновение свежего ветра. В поступке ронинов чувствовался тот самый направляющий дух, что владел самураями в обоих лагерях при осаде Осакского замка[216] и в битве при Сэкигахаре[217] в пору создания сёгуната Токугава. Они своим примером доказали этому растленному миру, что, доколе существует самурайская честь, пренебрегать ею не дозволено.

В лице этих сорока шести ронинов самураи показали мещанам и крестьянству, что они достойны стоять во главе общественной иерархии, подтверждая народную мудрость: «Среди цветов красуется цвет сакуры, среди людей — самураи». То, что есть на свете такие самураи, подтвердило очевидную истину: сколько ни загребают денег купцы, сколько ни стараются в поте лица крестьяне нажить достаток, никогда не будет порядка в общественном укладе Поднебесной, если основой общества не станут принципы самурайской чести и достоинства. Иначе говоря, разве поступок ронинов не послужил, наоборот, к укреплению порядка и спокойствия в стране, к упрочению власти сёгуната? Несомненно является ошибкой наказывать ронинов лишь за то, что они якобы виновны в «преступном сговоре».

Цунатоси публично отстаивал свою позицию повсюду и, насколько он мог припомнить, все охотно прислушивались к его мнению. Он даже заявлял, что готов взять всех семнадцать ронинов к себе в вассалы, если только им будет пожаловано высочайшее прощение. Он искренне этого хотел. Да и кто из даймё в стране отказался бы иметь среди своих вассалов таких верных и преданных людей? Впору было завидовать покойному князю Асано! И когда князь Цунатоси открыто говорил об этом, никто и не думал осуждать его за неосторожное высказывание. Уже за то, что его попечению было поручено семнадцать ронинов, он служил объектом зависти других даймё.

Атмосфера в обществе заметно изменилась. Словно в душный летний день после грозы мир полнился свежестью и прохладой.

Самураи чувствовали себя воистину самураями, как когда-то в былые времена.

В этой новой атмосфере общественное мнение требовало, чтобы наказаны были не только ронины — какую-то кары должны были понести и род Кира, и род Уэсуги. Сразу же после свершившейся мести ронинов такого рода запросы стали поступать через Сыскное ведомство в Судебную палату, что добавляло властям забот.

Для рода Кира и особенно для рода Уэсуги все случившееся было сравнимо со стихийным бедствием — землетрясением или пожаром. Однако то, что они допустили разгром усадьбы и позволили нападавшим отрубить голову ее хозяину, было, с точки зрения канонов самурайской чести, непростительно. По крайней мере, так считали все.

Общий настрой повлиял и на решение Судебной палаты. Цунатоси помнил каждый пункт. Мнения и пожелания всех членов Судебной палаты, включая Смотрителя храмов и святилищ, начальника Охранного ведомства, начальника городской Сыскной управы и начальника Счетной палаты в этом вопросе совпадали. Князь вновь и вновь перечитывал копию документа.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

вынесенное в связи с рассмотрением дела

Сахёэ Кира повел себя недопустимым образом, в тот момент он должен был ценой своей жизни защищать отца, но не сделал этого. По рассмотрении всех обстоятельств дела следует считать, что мерой наказания ему должно быть избрано сэппуку.

Вассалы рода Кира, проявившие себя при сих обстоятельствах как слуги, не сумевшие защитить господина, и тем самым показавшие, что в них ничего не осталось от истинного самурая, приговариваются к казни мечом. Однако те из них, кто имеет ранения, могут быть приняты на попечение к родственникам.

Челядь и слуги в усадьбе подлежат увольнению.

Что касается главы рода Уэсуги в чине советника по части надзора за соблюдением правил и обычаев, равно как и его сына в чине советника по гражданским делам, то, поскольку они допустили, что вассалы рода Асано добыли и вынесли из усадьбы голову Кодзукэноскэ Киры, доставив ее в храм Сэнгаку-дзи, то действия обоих следует определить как преступные и вредные, за что следует обоих подвергнуть публичному наказанию, разумеется, с конфискацией земель.

Относительно действий вассалов рода Асано суждения могут быть двояки. Во исполнение воли своего покойного господина они, рискуя жизнью, ворвались в усадьбу Кодзукэноскэ Киры с целью мести, явив тем самым пример вассальной верности и преданности. Действовали они при этом соблюдая все правила рыцарского обхождения, что свидетельствует о том, что они преуспели в четырех добродетелях: учености, воинской доблести, вассальной верности и сыновней почтительности.

Также, как было условлено у них на многочисленных сходках, ронины, применяя оружие, содействовали возникновению беспорядков. Однако же от подобного суждения следует воздержаться, ибо применение оружия было связано лишь с тем, что иным способом они не могли осуществить своих заветных чаяний. Также обвинение в том, что они организовали преступный сговор и составили тайную партию, принеся присягу, следует снять. Вассалы рода Асано действительно объединились в группу, но не следует оставлять без внимания тот факт, что это было связано с наказанием, постигшим князя Асано и дальнейшей конфискацией замка и земель клана. Таким образом, действия ронинов, направленные на осуществление их плана, неизбежно должны были повлечь и повлекли некоторые нарушения общественного порядка. Однако союз ронинов едва ли можно назвать «сговором» или «тайной партией» — скорее, следует определить его как «цеховое объединение». При выборе меры наказания следует учесть все вышеуказанные обстоятельства, а также особо принять во внимание, какое воздействие оказывает сие происшествие на умы и сердца.

Исходя из всего вышесказанного представляется целесообразным пока оставить вассалов рода Асано в ведении соответствующих даймё, а окончательное суждение по их делу вынести позже.

Таково было суждение Судебной палаты. Итак, Сахёэ Киру рекомендовалось приговорить к сэппуку с конфискацией родовых земель, вассалы рода Кира приговаривались к казни через отсечение головы, клан Уэсуги должен был тоже отдать часть своих земельных владений. Выносилось определение, что ронины не повинны в создании преступного сговора и организации тайной партии, поскольку к созданию союза их подвигла необходимость служения принципу вассальной верности. Возможно ли было составить документ, более этого демонстрирующий полнейшее сочувствие?

И такой позиции придерживалась не только Судебная палата. Хаяси Даигакуноками свидетельствовал, что сам сёгун, опрашивая его, заметил:

— Сии столпы вассальной верности могли появиться лишь благодаря тому, что в стране распространилось наше высочайшее праведное учение. Подвергнуть сих мужей суровому наказанию представляется нам нецелесообразным в плане воспитания нравов грядущих поколений.

Цунатоси верил, что жизнь ронинов будет спасена. Однако вчера вечером пришло решение сёгуна, в котором значилось «сэппуку». Для всех приговор прозвучал полной неожиданностью, и князь до поздней ночи сокрушенно обсуждал дело со своими приближенными.

Уэсуги, прибегнув к посредству находившегося с ними в родстве клана Кисю, бросились искать заступничества через матушку сёгуна Кэйсё-ин. Поскольку из-за их оплошности и так уж вся страна гудела, как улей, уже не думая ни о каких ронинах, они хлопотали за свой клан, стараясь делать это без шума, исподволь, с униженным смирением, что едва ли отвечало требованиям кодекса самурайской чести. Тем не менее, по слухам, ходатайство было передано сёгуну. Поговаривали, что к Кэйсё-ин обратился сам Янагисава. Его высочество, отличавшийся трогательной заботой о живых существах, не мог остаться равнодушным к слезным мольбам рода Уэсуги. Тем более, как толковали в народе, учитывая глубочайшую сыновнюю почтительность сёгуна, он не мог не прислушаться к материнским увещеваниям.

Ёсиясу Янагисава делал вид, что ничего и знать не знает об этом. Никто никогда не слышал, чтобы он на чем-нибудь горячо настаивал. Будучи главным советником и находясь неотлучно при сёгуне, он никогда не спешил с ответами на вопросы.

Князь Хосокава бесстрашно попытался повлиять на ситуацию в замке.

— Вы, ваше сиятельство, что думаете насчет сего дела? — напрямик обратился он к Янагисаве, надеясь, что тот выскажет свое мнение без утайки.

Янагисава взглянул на собеседника. Лицо его было бледно и спокойно.

— А вы, ваша светлость? — ответил он вопросом на вопрос.

Удивившись странной холодности его тона, Хосокава ответил:

— Ну, разумеется, помиловать.

— Что ж, я с вами согласен, — промолвил Янагисава с улыбкой. — Я сделаю все, что смогу.

— Однако все зависит исключительно от настроения его высочества, — присовокупил он.

— А вам, ваше сиятельство, разве неизвестно, какова позиция сёгуна? — с нажимом спросил Хосокава.

— Откуда же? — удивленно ответствовал Янагисава, с легкой усмешкой взглянув на князя и перевел разговор на другую тему. В комнату как раз вошли посторонние.

Когда они встретились в замке дней пять спустя, Янагисава сам затронул больную тему:

— Чем этим ронинам искать нового сюзерена, не лучше ли будет позволить им с почестями окончить здесь свой земной путь? Так оно будет в соответствии с принципом гуманности самурайского кодекса чести, да и сами ронины, говорят, этого всей душой хотели бы.

— Вы имеете в виду, что именно такова воля его высочества? — переспросил князь.

— Ну, точно я ничего не знаю, — уклончиво ответил Янагисава в своей неизменной мягкой манере. — А вы, ваша светлость, как полагаете? Со временем, конечно, люди будут выдвигать разные версии. Я лично всегда считал, что остается только положиться на суждение его высочества и принять высочайшую волю. С прискорбием наблюдаю, как близко к сердцу его высочество принимает случившееся. Каков бы ни был высочайший приговор, ронины уже одним этим должны быть безмерно счастливы.

Нынче утром в постели князь вспоминал тот разговор. Может быть, уже тогда решение сёгуна было известно? — подумал он.

Вся громоздкая тяжеловесная машина, нанизанная на ось единоличной воли сёгуна и именуемая «высочайшей справедливостью», пришла в движение. Цунатоси, бывшему одной из нескольких десятков шестерней этого механизма, оставалось только двигаться в том же направлении. Все хлопоты, все усилия, которые он предпринимал до сих пор, были просто вращением вхолостую. Должно быть, не высказывавший своего мнения и ничего не предпринимавший Янагисава и иже с ним заранее определили время, когда машина заработает, и направление, в котором она будет двигаться. Над пустыми хлопотами князя Хосокава верховный советник, наверное, только посмеивался.

Своим вассалам, явившимся с утра приветствовать господина, князь приказал:

— Проводите их в последний путь с почестями, торжественно.

Перед взором князя возник этот путь — ровная дорога, будто вымощенная камнем…

Часов в десять доставили официальный приказ, и на него надо было писать расписку. Цунатоси отправился в паланкине к дежурному управителю замка в текущем месяце, а оттуда погнал носильщиков к своей усадьбе в Мита, занавес дня был поднят.

Солнце еще не взошло, и на траве висели льдинки замерзшей росы, напоминая о зиме, которая не торопилась уходить. Но вскоре солнечные лучи заиграли в листве деревьев в саду, и небосвод окрасился лазурью.

Яхэй Хорибэ и Кихэй Хадзама, пробудившись от непрочного стариковского сна, встали рано. Одновременно с ними встали Дзюнай и Кураноскэ. В комнате молодежи двери были закрыты — все еще спали. Однако, пока Дзюнай оповещал своих соседей по комнате, что все уже решено, и церемония состоится сегодня, в комнате молодежи тоже началось шевеление, и ее обитатели по одному — по два потянулись к умывальнику.

Известие, которым поделился с ними Дзюнай, стариков нисколько не испугало. Всегда и во всем занимавший активную позицию Яхэй Хорибэ бодро заметил:

— Что ж, пора, пожалуй!

Остальные невозмутимо выслушали сообщение с таким видом, будто речь шла о том, чтобы выпить чашку чая или съесть плошку риса. На том разговор прекратился. Оглядев комнату, Кураноскэ увидел, что Кихэй Хадзама, который за время их пребывания в усадьбе Хосокавы и двух слов не проронил, уселся в уголке у окошка на свое особое место, на которое более никто не покушался, и блаженно дремлет, залитый от груди до колен падающим из-под стрех солнечным сияньем.

Как и говорили вчера вечером, явились мастера чайной церемонии и красиво расставили цветущие ветки белой сливы в нише-токонома. То было символом их кончины.[218] Ронины тихо стояли и смотрели. Некоторые обсуждали икэбану, похваливая композицию.

Молодежь из соседней комнаты пришла пожелать старшим доброго утра. Кураноскэ непроизвольно пристально вглядывался в каждого, но видел только бодрые, отдохнувшие лица.

— Ну-ну, проходите, — вымолвил он.

Один за другим вошли Сукээмон Томиномори, Магодаю Окуда и Гороэмон Яда. В глазах всегда веселого и оживленного Гэндзо Акахани при виде цветочной композиции в нише-токонома мелькнула усмешка: «Ага, они уже здесь!..»

— Вы, кажется, вчера вечером неплохо повеселились, а? — сказал Дзюнай, чтобы как-то завязать разговор.

Молодые люди, смущенно улыбаясь, переглянулись, как бы говоря: «Да уж!»

— Кто это у вас там таким голосом вещал — прямо как настоящий актер? — продолжал выпытывать Дзюнай.

— А что, случилось что-нибудь? — спросил Яхэй Хорибэ, который сладко спал всю ночь и ничего не слышал.

Оценив комичность ситуации, ронины так и грохнули. Кураноскэ хохотал вместе со всеми.

— Однако, — негромко сказал он наконец, посмотрев на товарищей, — вам ведь уже все известно?..

Молодые люди, будто подобравшись, снова посерьезнели.

— Известно, — ответил Сукээмон Томиномори.

Ничего не добавив, Кураноскэ проронил:

— Нам повезло — погодка нынче хороша.

Все непроизвольно прислушивались к тому, что творится в усадьбе. В это утро не слышно было привычного постукивания волана о ракетки. Не доносилось со двора и верещания воздушных змеев.[219] Стояло ясное, пронзительно тихое утро. Яхэй Хорибэ, выйдя на солнышко, раскрыл на коленях начатый том «Троецарствия». Солнечный зайчик, отразившись от очков, заплясал на досках веранды.

Когда солнце, пригревавшее грудь старого Кихэя, переползло к нему на ноги, принесли подносы-дзэн с завтраком. Угощение в это утро было сервировано особое.

Затем следовала баня. Утро было как утро. Зашел сменившийся на рассвете с караула Дэнэмон Хориути. Он хотел быть со своими подопечными до конца.

— Что это вы, сударь? — обратился к нему Сукээмон. — У вас ведь сегодня выходной?

— Да нет… — буркнул Дэнэмон.

На его открытом лице, напоминающем благородного самурая былых времен, лежала печать скорби. Поняв, что этот человек пришел специально, чтобы проводить их в последний путь, ронины были глубоко тронуты.

— Просим прощенья, что вчера допоздна вас изводили, — сказал Сукээмон.

— Отнюдь! — почтительно ответил самурай.

Шедшие на смерть ронины сочувствовали Дэнэмону, пытались его разговорить.

В час Овна,[220] намного раньше времени, принесли обед — он же ужин. Это означало, что их последний час уже близок.

Кураноскэ, обратив лицо к весеннему солнышку, сиявшему над крышей, подумал, что умирать лучше будет при дневном свете. С утра его не отпускала мысль о сыне. «Впрочем, и хорошо! — размышлял он. — Разве это не счастье для отца — видеть, что люди считают сына разумным, все понимающим мужчиной, едва ли не сильнее его самого?..» Даже увидев на подносе кушанья, которые так любил Тикара, он остался спокоен, не дав волю чувствам…

Когда с едой было покончено, в коридоре раздались шаги, и в зал вошел приставленный к ронинам хорошо им знакомый офицер стражи по имени Итидаю Яги.

— Прибыл посланник его высочества, — сказал он. — Извольте переодеться.

Служки внесли свежие кимоно-косодэ — семнадцать, по числу ронинов. К ним прилагались черные шелковые верхние накидки, бледно-желтые полотняные исподние рубахи и шаровары, два кушака — верхний и нижний, а также носки-таби. Все это положили аккуратной стопкой перед каждым из приговоренных.

Все переоделись и вскоре, будто разом сменив обличье, уже чинно сидели на татами в одинаковых нарядах. Молча наблюдавший за ними со стороны Итидаю с поклоном удалился. Зловещая тишина повисла в воздухе. Через некоторое время в отдалении из коридора послышались шаги и голоса.

Деловитой походкой в зал снова вошел Итидаю.

— Посланник его высочества сёгуна его милость Дзюдзаэмон Араки и с ним его милость Найки Хисанага, — коротко объявил он и сам, пав на колени, простерся ниц в сторону приближающихся шагов.

Семнадцать ронинов последовали его примеру.

Посланник сёгуна со своим помощником вступили в притихший зал. Их атласные парадные шаровары-хакама отбрасывали синеватые блики на татами. Все подровняли ряды.

Огласив имена всех семнадцати ронинов, посланник грозно провозгласил:

— Высочайшее повеление!

То был приговор. Ронины пали ниц, распластавшись на полу.

В качестве посланника был командирован тот же офицер мэцукэ, которому в свое время было поручено принимать замок Ако. Кураноскэ его хорошо помнил.

Зачитали текст приговора:

«Князь Асано Такуминоками, будучи назначен распорядителем на пиршестве по случаю приема послов его величества императора, имел дерзость повести себя в пределах замка его высочества неподобающим образом, за что был подвергнут соответствующему наказанию, между тем как Кодзукэноскэ Кира был отпущен без наказания, в результате чего, имея целью отомстить за своего сюзерена, вассалы князя Асано вступили в преступный сговор и вторглись в усадьбу Кодзукэноскэ Киры с луками и всевозможным оружием, где и лишили жизни пресловутого Кодзукэноскэ Киру, тем самым поправ установленную его высочеством высочайшую справедливость и совершив злостное преступление, за что приговариваются к вспарыванию живота.

Четвертого числа второго месяца года Овна».

Стояла мертвая тишина, когда Кураноскэ слегка приподнял голову от земли.

— Покорно благодарим и с радостью принимаем, — отчетливо прозвучал его ответ.

— Кураноскэ! — отбросив официальный тон, мягко обратился к нему Дзюдзаэмон Араки. — Последний раз мы виделись в Ако. Сейчас приходится вести разговор по-другому…

— Да, — отозвался Кураноскэ, снова пав ниц.

— Так-то, — промолвил Дзюдзаэмон, оглянувшись на своего помощника Найки Хисанагу и, видя, что тот слегка кивнул, добавил: — От себя скажу вот что. Его высочество счел поведение Сахёэ Киры в этом деле неподобающим. Земли его будут конфискованы, а сам он будет передан под надзор князю Сува Акиноками.

Кураноскэ поднял голову и посмотрел на посланника. Глаза их встретились. Дзюдзаэмон слегка улыбнулся. Кураноскэ снова пал ниц, упершись широким лбом в циновку.

Дзюдзаэмон встал и кивнул своему помощнику.

Хисанага, поняв приказ, сказал, обращаясь к самураям князя Хосокавы:

— Пора понемногу готовиться к началу.

С тем оба вышли из зала в коридор. Семнадцать ронинов остались распростертыми на татами. Лишь слегка подрагивали приподнятые плечи кимоно.

Под дождем

Кровь, плеснувшая понизу глинобитной ограды усадьбы, каплями стекала на пыльную дорогу. Хаято бесстрастно смотрел на агонию своей очередной жертвы. Нынешней ночью ему попался вальяжный самурай, который громко что-то вещал слуге, несшему фонарь. Рухнув замертво, несчастный все еще тщетно цеплялся за рукоять меча. Слуга, бросив фонарь, скрылся в темноте. До него Хаято не было дела. Его интересовал только хозяин.

Мощный удар наискосок рассек самурая от плеча до груди. Слуга только успел обернуться на вскрик. Хаято возник меж струями ливня, как тень. Лицо его было бледно, взгляд узких глаз обдавал ледяным холодом. Слуга пустился бежать со всех ног.

Хаято стоял и смотрел, пока тело не перестало биться и корчиться в судорогах. По роскошному платью можно было догадаться, что самурай богат и знатен. Сердце Хаято полнилось радостью — будто хмель от доброго вина растекался по жилам.

Наклонившись, он привычным движением вытер меч о подол кимоно своей жертвы. Пальцы ощутили прохладу тончайшего шелка. Он бросил меч в ножны, и в ночной тиши слышно было, как клацнула гарда на рукояти.

Хаято двинулся дальше. На душе было легко и хорошо. То было всем знакомое чувство удовлетворения от выполненной на совесть работы. Ночной ветерок приятно освежал лицо.

Днем он из дома почти не выходил. На улицах поджидало слишком много неприятных неожиданностей. Хаято это знал и предвидел все эти опасности. Стоило ему, к примеру, увидеть какого-нибудь князя с многочисленным конвоем, вооруженным копьями, со слугами, несущими на палках лакированные ларцы, как кровь яростно вскипала у него в жилах.

Была ли то ненависть? Или над ним тяготело проклятие? Его душило беспричинное озлобление против этих нескольких десятков довольных жизнью здоровых болванов, торжественно вышагивающих в своей процессии и не знающих иной заботы, кроме охраны паланкина. Казалось, ему нарочно показывают какое-то дурацкое бесстыдное зрелище. Можно было лопнуть от злости. Хотелось наброситься на них и рубить, крушить направо и налево. Хотелось увидеть, как смешаются ряды в этой стройной процессии. «Бей их! Руби!» — взывал откуда-то из глубины грозный глас. Тело его холодело, он обливался потом…

Дневной свет стал для него невыносим. Запыленные крыши, деревья, бесконечно длинные рифленые ограды… И повсюду, куда ни пойдешь, эти унылые улицы, дурацкие лица… Искушение было слишком велико: ему хотелось все сокрушить, растерзать, уничтожить.

— Что-то со мной не то, — односложно отвечал Хаято, когда встревоженная Осэн приставала с расспросами.

По вечерам он говорил:

— Иду к Дзиндзюро.

Осэн провожала взглядом фигуру, удаляющуюся по тропинке через старое кладбище, где раскачивались темные кроны дерев, пока шорох шагов не затихал вдали.

— Может быть, больше не вернется… — думала она каждый раз.

Однажды вечером зашел Дзиндзюро, с которым Хаято, вероятно, разминулся.

— А он как раз к вам пошел, — сказала Осэн. — Каждый вечер вас навещает…

— Да? — только и мог промолвить Дзиндзюро. — Может, я перепутал. Мы, вроде бы, хотели по дороге встретиться… Ладно, тогда я пошел обратно.

С тем он распрощался и поспешил восвояси.

Хаято вернулся заполночь.

— Встретились вы? — спросила Осэн.

— С Пауком?

— Ну да. Он тут заходил. Вы кажется, разминулись, так что он сразу пошел домой.

— Не встретился. И с нынешней ночи я больше к нему ходить не собираюсь, — раздраженно бросил Хаято.

Прошло дней пять. Снова выдался дождливый вечер. Хаято стоял под навесом большой лавки, откуда через приоткрытую дверь доносился запах квашеных овощей, и неотрывно смотрел на частые струи ливня.

На сторожевой башне усадьбы Арима ударил барабан. Сквозь дождь послышались шаги деревянных гэта, иногда спотыкающихся о мелкие камни на дороге. Хаято, будто пробудившись от сна, весь напрягся. Это был самурай. Он подходил все ближе, чуть наклонно держа над головой зонт с рисунком «змеиный глаз».[221] Хаято, будто повинуясь неведомой силе, двинулся навстречу. Зонт приподнялся. Хаято, чуть развернувшись, выхватил меч и нанес удар. Послышался глухой звук, будто лезвие вошло в дерево. Его противник, бросив зонт с перерубленной ручкой, отскочил в сторону. Хаято ринулся за ним. Горящие глаза самурая впились в нападающего.

— Хотта! — воскликнул он.

При звуке этого голоса Хаято в изумлении отшатнулся, прислонившись к мокрому стволу ивы.

— Что за шутки? — промолвил Паук Дзиндзюро, не снимая капюшона. — Это же я, сударь! Вы что это? Чем тут занимаетесь?!

Лезвие меча холодно блеснуло в руках Хаято. Словно черный хищный зверь, он снова прыгнул вперед, но Дзиндзюро успел перехватить его руку и вырвать меч.

В глазах Паука сверкнул гневный огонь.

— Рехнулся! Точно, рехнулся! Совсем вы ополоумели, сударь! Вот бедняга! Ладно, все равно больше не увидимся. Я отправляюсь путешествовать. Что-то не сидится мне на месте.

С отнятым у Хаято мечом в руках Паук пошел поднимать свой зонт.

Хаято стоял, словно оцепенев, под струями ливня. Его бледное, как бумага, лицо было бесстрастно.

— Будьте здоровы, сударь. А отчаиваться человеку не пристало. Думаю, оба мы родились на свет раньше времени. В суете да спешке ничего не сделаешь. Хоть и тяжел на вид камень, а надо толкать и толкать, пока он не сдвинется. Сколько ж он может продержаться?! Когда-нибудь да сдвинется! Что ж, если вернетесь к Осэн, передавайте привет. Ну, прощайте, сударь.

Что было дальше, покрыто мраком неизвестности.

Рассказывали, что Паук Дзиндзюро отправился за море на дальний остров Лусон, но правда это или нет, неведомо. Достоверно известно только то, что Хаято Хотта и Осэн совершили двойное самоубийство-синдзю в храме в деревушке Коцубо, в краю Сагами. До сей поры в том храме старое дерево камелии осеняет ветвями каменные ступени, что спускаются к берегу Южного моря.[222]

Приложение

История сорока семи ронинов

Княжеский род даймё Асано, официально зарегистрированный как отдельный клан в XVI веке, ведет происхождение от рода Токи из провинции Мино, через который нити кровного родства тянутся к самой первой сёгунской династии Минамото, к роду Сэйва-Гэндзи. Основатель рода, Нагамаса Асано (1546–1610), был близким родственником всесильного властителя Японии Тоётоми Хидэёси, на стороне которого он сражался против могущественного клана Мори. В дальнейшем он сражался на стороне Хидэёси против кланов Ходзё и Цугару, во время похода Хидэёси на Корею был назначен на пост верховного инспектора армии. После смерти Хидэёси в период ожесточенной междоусобной войны Нагамаса сумел сохранить отношения с обеими сторонами. После победы Иэясу Токугава и установления сёгуната Токугава род даймё Асано продолжал пользоваться благоволением верховной власти. Ветви рода Асано обосновались в Футю (провинция Каи), затем в Вакаяме (провинция Кии), в Хиросиме (провинция Аки. Эта ветвь, идущая от Нагаакиры, внука Нагамасы от старшего сына Юкинаги, считалась главной) и в Миёси (провинция Бинго).

Князь Наганори Асано Такуминоками являлся правнуком Нагамасы, внуком второго его сына Нагасигэ и сыном князя Наганао Асано, властителя земель Мока (провинция Симоцукэ, Касама (провинция Хитати) и Ако (провинция Харима). Дед Наганори, князь Нагасигэ получил в лен от сёгуна Ако в 1645 г., сделав этот город столицей клана. Нагасигэ перестроил замок Ако, основанный в 1575 г. князем Наоиэ Укитой, и провел ирригационные работы, построив отводные каналы из реки Тигуса. Он также развил соляные промыслы, которые составляли существенную статью дохода клана Ако, поскольку соль вывозили на продажу в Осаку, Киото и Эдо. При князе Наганао и его сыне Наганори благосостояние клана продолжало расти. Его доход, официально зарегистрированный как 50 000 коку риса в рисовом эквиваленте, в действительности достигал 70 000 коку.

Согласно введенной сёгунами Токугава системе «чередующегося пребывания в Эдо и в собственном уделе» (санкин-котай), все даймё обязаны были жить «на два дома» и проводить много месяцев в году в Эдо, где на них возлагались различные обязанности при дворе сёгуна — иногда постоянные, иногда разовые. Так, в первый день Нового года к императорскому двору в Киото прибывал посланник от сёгуна с новогодними поздравлениями. В ответ на это посланники императора (тёкуси) направлялись ко двору сёгуна в Эдо. Церемония их приема проводилась согласно сложным правилам церемониала императорского двора, что ставило в нелегкое положение тех даймё, которые назначались ответственными распорядителями приема.

Именно такая миссия выпала на долю князя Наганори Асано Такуминоками.

В 14-й год Гэнроку (1701) посланником от сёгуна в Киото был направлен Ёсинака Кодзукэноскэ Кира (Кодзукэноскэ означает условную придворную должность, но фактически служит как бы вторым, настоящим именем, под которым этот персонаж и вошел в историю). Второго числа второй луны, когда Кира еще не вернулся из Киото, князь Наганори Асано Такуминоками был назначен распорядителем по приему императорских посланников в Эдо. Советом старейшин ему было рекомендовано проконсультироваться относительно тонкостей церемонии у Кодзукэноскэ Киры — что было обязательной процедурой для всех даймё, приступающих к выполнению подобной миссии. Одновременно князь Мунэхару Кикёноскэ Датэ был назначен распорядителем по приему посла экс-императора-инока.

В тот год посланниками от императора Хигасияма (1674–1705) прибыли Сукэкадо Янагихара в звании саки-но дайнагон и Ясухару Такано в звании саки-но тюнагон. Посланником от экс-императора инока Рэйгэн-дзёко (1654–1732) прибыл Хиросада Сэйкандзи в звании саки-но дайнагон.

Ёсинака Кодзукэноскэ Кира принадлежал к родовой аристократии когэ и вел свою родословную с эпохи Муромати. Когэ не являлись по статусу князьями-даймё, но относились к категории хатамото, личных вассалов сёгуна, чей доход не мог превышать 10 000 коку (даймё должны были иметь доход не менее 10 000 коку в год). Кодзукэноскэ числился правителем городка Кира с доходом в 4200 коку (префектура Аити), однако его должность главного церемониймейстера двора сёгуна давала ему весьма высокое положение, которому могли позавидовать многие даймё.

Князь Асано Такуминоками, которому в то время было тридцать пять лет, должен был проводить церемонию приема императорских посланников вторично. Впервые ему была поручена эта ответственная миссия в возрасте семнадцати лет, и он отлично справился со своими обязанностями с помощью консультанта Ёсисигэ Оиси. Подозревая, что в церемониале за истекшие годы многое могло измениться, князь направил своих приближенных с расспросами относительно ритуала и подарков в Хиросиму к своему тестю, князю Асано Тосаноками, который исполнял обязанности распорядителя в 1696 г.

По возвращении Киры двадцать девятого числа второй луны князь Асано нанес ему визит, доложив о том, что ему предстоит быть распорядителем по приему и что ему предложено пользоваться рекомендациями главного церемониймейстера.

Он вручил Кире скромный подарок, заметив своим вассалам, которые предлагали преподнести щедрые дары, что было бы неэтично задаривать вельможу до окончания церемонии, а пока достаточно словесной благодарности. Тем самым князь снискал неприязнь могущественного вельможи, который славился корыстолюбием.

В обязанности князя Асано входило полное обеспечение проживания посланников императора в Эдо. Оборудовав для них гостевую резиденцию, он десятого числа третьей луны послал двоих вассалов навстречу посланникам к почтовой станции Синагава. Одиннадцатого числа, когда посланники прибыли в Эдо, князь Асано встречал их вместе с Кирой и членами Совета старейшин. Князь хворал и принимал выписанное ему лекарство.

Двенадцатого числа третьей луны посланники императора нанесли официальный визит в замок сёгуна и передали послание императора. В их честь двенадцатого и тринадцатого числа исполнялась музыка гагаку и было дано представление театра Но.

Четырнадцатого числа сёгун в замке должен был вручить ответное послание императорским посланникам и передать подарки императору. Заключительный визит посланников был назначен на одиннадцать утра в Белом флигеле замка (Сиро сёин), который соединялся с залом приемов Сосновой галереей. Стены галереи представляли собой раздвижные перегородки-фусума, украшенные картинами с изображением морских сосен на берегу. К тому времени все участники церемонии со стороны сёгунского двора уже были в сборе.

В присутствии нескольких придворных и даймё князь Асано обратился к Кире с вопросом, все ли правильно подготовлено к приему и следует ли ему вести себя так же, как накануне. Ранее он уже спрашивал об этом и получал на все ответ «Делайте все, как обычно». На этот раз Кира во всеуслышание пренебрежительно ответил: «Надо было спрашивать о тонкостях церемоний заранее. Что вы спрашиваете меня сейчас? Это говорит о том, что вы не способны выполнять свои обязанности».

Оскорбленный князь, чье возмущение копилось с самого начала общения с Кирой, пришел в ярость.

Между девятью и десятью часами утра вместе с придворным Ёритэру Ёсобэем Кадзикавой он направился в зал приемов, где все должны были ожидать посланников. В Сосновой галерее Кадзикава заговорил с Кирой о какой-то детали церемонии. В это время оказавшийся рядом князь Асано воскликнул: «Помнишь ли, какую обиду мне нанес?!..» С этими словами князь выхватил малый меч и нанес Кодзукэноскэ удар в голову, но меч лишь слегка оцарапал лоб, отскочив от металлического обода шапки-эбоси. Кира попытался бежать, но князь настиг его и успел полоснуть мечом по спине, прежде чем Ёсобэй Кадзикава обхватил князя и удерживал его, пока Кира спасался бегством. Придворные пришли в смятение.

Князь, немного опомнившись, пытался вырваться из объятий Кадзикавы, повторяя: «Он меня оскорблял все эти дни, и я должен был его убить, пусть даже в пределах замка его высочества. Виноват, что это случилось в такой торжественный день… Отпустите меня. Мне очень жаль, что так вышло… Я ведь тоже даймё, владелец замка. Я не сошел с ума. Мне надо привести в порядок свое платье. Я ничего не имею против верховной власти и никакого сопротивления не окажу». Тем временем Ёсобэй Кадзикава отобрал у него меч, вложил в ножны и отдал слуге, а самого князя препроводили в «Ивовые покои» под стражей.

Ободзу, распорядитель чайной церемонии в монашеском сане, еще с одним придворным отвели Киру к врачу, где ему была оказана первая помощь. Рана на лбу была лишь царапиной, но на спине была большая рубленая рана от меча.

В тот же день был произведен допрос князя Асано и Киры как непосредственных виновников происшествия, а также Ёсобэя Кадзикавы как свидетеля и участника. На допросе князь Асано заявил, что не может и не желает объяснить свое поведение, но ничего против сёгуна не имеет. Он заметил, что не в силах был совладать с обуявшим его гневом, жалеет о том, что причинил всем беспокойство, и готов принять заслуженное наказание. Еще раз заметив, что ему нечего сказать в свое оправдание, он присовокупил: «Жалею только, что не смог прикончить Кодзукэноскэ».

Кира, которого допрашивали в кабинете у врача, слабым голосом сказал, что не помнит, чтобы когда-либо ранее князь Асано проявлял к нему враждебность, и не знает, чем он, старик, мог такую ненависть снискать, добавив, что князь, верно, сошел с ума.

Результаты первичного расследования были доложены членам Совета старейшин, которые донесли их до сведения верховного советника Ёсиясу Янагисавы, а тот сообщил о происшествии сёгуну Цунаёси. Окончательное решение по определению меры наказания предстояло вынести сёгуну.

Тем временем князь Асано был под конвоем препровожден в усадьбу даймё Татэаки Тамуры, где и ожидал решения своей участи. Согласно законам и установлениям, идущим со времен Иэясу Токугава, в случае ссоры между самураями наказанию (правда, в разной степени) подлежали обе стороны. Однако в данном случае решение сёгуна было пристрастным: князь Асано приговаривался к совершению сэппуку, земли клана и замок Ако подлежали конфискации, а клан подлежал расформированию. В то же время Кодзукэноскэ Кира был помилован и даже не был отстранен от исполнения своих обязанностей при дворе. Вечером того же дня князь Асано, получив приговор через посланцев сёгуна, совершил сэппуку в резиденции Тамуры. Его вассалу Гэнгоэмону Катаоке было разрешено увидеться с князем перед церемонией сэппуку. Князь оставил предсмертное стихотворение-танка (дзисэй):

Лепестки цветов уносит ветер.

Так и я прощаюсь

с весною жизни,

с грустью думаю:

как же это вышло?..

Его тело было захоронено в храме Сэнгаку-дзи.

Еще не зная, каков окончательный приговор, самураи эдоской дружины князя Асано Тодзаэмон Хаями и Сампэй Каяно поспешили в Ако с известием о случившемся, покрыв в скоростных паланкинах за четыре с половиной дня около 600 км. Им вослед были направлены еще двое посланцев, Соэмон Хара и Сэдзаэмон Оиси, доставившие сообщение о смерти князя, роспуске клана и конфискации его владений. Младший брат князя Асано, Даигаку, был лишен права наследования, и таким образом самураи клановой дружины неизбежно становились ронинами. Вскоре также стало известно, что Кира, спровоцировавший нападение и явившийся косвенным виновником гибели князя Асано, не понес никакого наказания.

Правительство сёгуната назначило инспекторов-мэцукэ для приема замка Ако, которые вскоре отправились в провинцию Харима во главе вооруженного отряда. До их прибытия самураям Ако предстояло решить, согласиться ли сдать замок или защищаться — в знак протеста против несправедливого приговора.

После смерти князя Асано все дела клана перешли в ведение командора дружины Ако и коменданта замка Кураноскэ Ёсио Оиси. В результате ожесточенных дебатов всем стало очевидно, что сохранить клан невозможно. Был произведен обмен бумажных денег, имевших хождение на территории каждого клана, на серебро. Не только самураи, но и купцы, ремесленники, крестьяне, рыбаки получили свою долю серебра из казны клана по высокому обменному курсу. Это должно было позволить бывшим самураям дружины и всему населению края наладить жизнь при новых властях.

Споры о том, что делать дальше — безоговорочно принять приговор, пытаться сопротивляться, сделать коллективное харакири в знак протеста или мстить оставшемуся безнаказанным обидчику — продолжались еще в течение многих дней. Кураноскэ вначале предлагал сдать замок и сделать коллективное харакири у главных ворот, чтобы тем побудить сёгуна наказать Киру и восстановить род Асано. Большинство дружинников с ним согласились, решив, что, если не удастся совершить харакири у главных ворот замка, — чему могут воспрепятствовать власти, — оно будет перенесено в другое место, в Кагаку-дзи, родовой храм Асано. В том они принесли священную клятву, подписав соответствующую бумагу. Меньшинство во главе с Куробэем Оно откололось, отказавшись пойти на самоубийство вместе с остальными.

После того как решение было принято, Кураноскэ отправил в Эдо гонцов передать инспекторам-мэцукэ челобитную, в которой он прямо заявлял, что пресечение рода Асано и роспуск клана несправедливы — при том, что Кодзукэноскэ Кира не несет никакого наказания.

Однако гонцы Кураноскэ разминулись с инспекторами, которые уже покинули Эдо, направившись в Ако. Гонцы обратились за советом к родичам князя и получили от двоюродного брата князя Удзисада Тоды «Увещевание» с рекомендацией не задевать сёгунат непочтительными просьбами.

Тем временем из Эдо прибыл один из приближенных покойного князя Ясубэй Хорибэ еще с несколькими самураями, намереваясь убедить командора защищать замок до последней капли крови. Кураноскэ не поддался на уговоры, и Хорибэ пришлось вернуться в Эдо ни с чем. Командор уже вынашивал свой план мести. Он трижды торжественно поклялся восстановить род Асано: первый раз в «Золотой гостиной» замка, второй раз в храме Осё-ин и третий раз после отбытия мэцукэ, осматривавших замок.

Подготовка к сдаче замка велась чрезвычайно тщательно и добросовестно. Все оборудование замка, вооружение и утварь были описаны, и опись передана властям. Прибывшие для предварительной инспекции офицеры-мэцукэ были удовлетворены и обещали сообщить вышестоящим властям об усердии Кураноскэ Оиси.

Девятнадцатого числа четвертой луны состоялась официальная передача замка Ако властям в лице даймё Вакидзака Авадзиноками, главе клана Тацуно из края Бансю и Киносита Хигоноками, главе клана Асимори из края Биттю. Князь Вакидзака явился с отрядом в 4500 самураев, князь Киносита — с отрядом в 1500 воинов. Самураи клана Асано сдали все посты и покинули замок.

Новые хозяева вывесили предупреждение: «Всем вассалам рода Асано предписывается покинуть Ако в течение тридцати дней».

Двадцать первого числа пятой луны Кураноскэ, закончив хозяйственные дела, закрыл родовой храм князей Асано — Энрин-дзи.

Некоторое время после сдачи замка Кураноскэ жил с семейством в деревне Осаки на берегу реки Тикуса. Неожиданно от нарыва на левой руке у него начался сепсис. Состояние больного было тяжелое, и командора с трудом удалось спасти.

Поправившись, Кураноскэ отправил жену с детьми в Осаку, провел поминальную службу в храме Кагаку-дзи по случаю ста дней со дня кончины князя Асано, и последовал за семьей, но вскоре перебрался в Ямасину, в пригород Киото, и поселился там под именем Кюэмон Икэда.

Как временный глава теперь уже бывшего клана Кураноскэ имел в своем распоряжении клановую казну, к которой он добавил некоторые суммы из собранных позже долгов. Часть денег была использована на хлопоты по восстановлению права наследования князя Даигаку Асано. С помощью влиятельной родни Асано и настоятеля храма Энрин-дзи он пытался подавать петиции в Совет старейшин и лично сёгуну. Мэцукэ Дзюдзаэмон Араки, симпатизировавший Кураноскэ, после приема замка вернулся в Эдо, где тоже поддержал ходатайство бывших самураев Ако. Однако все старания оказались напрасны — ответа двора не последовало. Кое-кто из ронинов обвинял Кураноскэ в том, что он растратил много казенных средств на пустые хлопоты.

Двадцать шестого числа третьей луны Кодзукэноскэ Кира, которого взял под защиту род Уэсуги, возглавляемый его родным сыном Цунанори, официально подал в отставку с поста придворного церемониймейстера. Отставка была принята одиннадцатого числа двенадцатой луны. Его место на этом посту занял приемный сын (а по крови внук) Сахёэ. Кира сдал правительству сёгуната свою резиденцию в окрестностях замка и получил для проживания усадьбу в районе Мацудзака, в Хондзё. Ронины ободрились в связи с таким перемещением, поскольку усадьбу в Хондзё было гораздо легче взять штурмом.

Тем временем Ясубэй Хорибэ, возглавивший в Эдо группировку непримиримых, стремившихся как можно быстрее отомстить врагу, засыпал Кураноскэ письмами с требованием перейти к действиям. Кураноскэ неизменно отвечал, что время еще не приспело, поскольку сначала надо уладить дела с правом наследования князя Даигаку и попытаться восстановить клан. Чтобы успокоить Ясубэя и его сторонников, он послал в Эдо Соэмона Хару, но эдоским ронинам удалось временно привлечь Хару в свой лагерь. В конце концов Кураноскэ вынужден был сам отправиться в Эдо под предлогом паломничества к могиле князя Асано. На встрече десятого числа одиннадцатой луны с пятнадцатью ронинами в Эдо, получившим позже название «эдоская сходка», удалось убедить фракцию непримиримых подождать до третьего месяца будущего года. Все надеялись, что к тому времени в ту или иную сторону будет решен вопрос с правом наследования.

Ронины, жившие в Камигате (т. е. в Киото, Осаке и окрестностях) вообще были не согласны с тактикой, которую предлагали эдосцы, но тем не менее обе партии признавали своим руководителем Кураноскэ.

Далее Кураноскэ навестил могилу князя Асано в храме Сэнгаку-дзи и нанес визит вдове князя Ёсэн-ин, после чего вернулся в Ямасину.

С наступлением Нового, 1702 года в Ямасине, в доме Кураноскэ, пятнадцатого числа второй луны прошло новое совещание ронинов из Камигаты. Предстояло решить, выступать ли в следующем месяце или ждать еще. После бурных споров решено было снова ждать до третьей годовщины смерти князя, то есть до шестнадцатого числа третьей луны 1703 г. На этом совещании впервые упор был перенесен с вопроса о восстановлении права наследования на месть. Тюдзаэмон Ёсида отправился в Эдо сообщить о результатах тамошним ронинам. Впоследствии это совещание было названо «сходка в Ямасине».

Кураноскэ тем временем умышленно пустился в разгул, посещая «веселые кварталы» Киото. О его пьянстве и разврате говорили повсюду. В народе ходили шутки и каламбуры по его адресу. Вместо «Ако ронин» (ронин из Ако) его именовали «ахо ронин», то есть «ронин-идиот», а фамилию Оиси (Большой камень) переиначивали в Харинукииси — «Камень из папье-маше».

Между тем Кураноскэ продолжал встречаться с соратниками, контролируя ситуацию в Эдо и Камигате, не забывая также заниматься делами правонаследования князя Даигаку.

Восемнадцатого числа седьмой луны с князя Даигаку было снято «отлучение от двора», но в праве наследования ему было отказано. Ему был выделен небольшой лен во владениях могущественной главной ветви рода Асано, резиденция главы которой находилась в Хиросиме. Надежды на восстановление линии рода Асано из Ако и клана окончательно рухнули.

Двадцать восьмого числа седьмой луны Кураноскэ созвал совещание в Киото, в районе Маруяма, в храме Анъё-дзи, которое в дальнейшем было названо «сходка в Маруяме». В связи с провалом планов о праве наследования решено было начать активную подготовку к осуществлению плана мести. Тем не менее Кураноскэ все еще медлил и выжидал, к неудовольствию эдоской фракции, которая требовала выступать немедленно. Решено было собраться в Эдо в десятую луну, чтобы уточнить детали операции.

Тем временем Кураноскэ объявил об отмене прежней присяги, которую подписали многие бывшие самураи клана. В союзе мстителей должны были остаться только те, кто готов был пожертвовать семьей и собственной жизнью уже на новом этапе, спустя полтора года после самоубийства князя и роспуска клана. К концу лета выяснилось, что в новом союзе осталось не более полусотни ронинов.

Отправив жену с детьми в родительский дом, в Тоёоку, Кураноскэ ненадолго перебрался из Ямасины в центр Киото. Своего старшего сына Тикару он отправил с несколькими верными людьми в Эдо, а десятого числа десятой луны сам последовал за ними в Восточную столицу.

Для Кураноскэ был подготовлен дом в деревне Хирама близ города Кавасаки, недалеко от Эдо. Там он разработал свои наставления относительно оружия, одежды и манеры поведения при штурме усадьбы и при отходе для участников отряда.

Переселившись вскоре в Эдо, Кураноскэ нашел пристанище на постоялом дворе Яхэя Оямая в квартале Нихонбаси, в околотке Кокутё, где ранее поселился Тикара. Он выдавал себя за самурая из провинции Оми, явившегося посмотреть на одно судебное разбирательство.

На этом постоялом дворе он и прожил с сыном и семью ронинами вплоть до решающего дня четырнадцатого числа двенадцатой луны. В этот период он не только занимался подготовкой к намеченной операции, но также занимался улаживанием хозяйственных дел членов союза. Из остатков клановой казны были выделены «страховые» средства для их семей.

Основной задачей ронинов теперь была слежка за резиденцией Кодзукэноскэ Киры, поскольку удар должен был быть нанесен наверняка. Некоторые из них, замаскировавшись под горожан и торговцев, обосновались вблизи от усадьбы. Исукэ Маэбара выдавал себя за торговца рисом Гохэя, Ёгоро Кандзаки — за галантерейщика Дзэмбэя. Один из ронинов даже разыгрывал врача. Почти все участники заговора изменили имена, чтобы сбить с толку сыщиков и охрану клана Уэсуги, обеспечивавшую защиту усадьбы Киры. В городе они жили в съемных домах или на постоялых дворах группами по трое-четверо в четырнадцати разных местах.

Наблюдение за резиденцией Киры велось круглосуточно с целью установить ту ночь, когда он наверняка будет дома, поскольку было не исключено, что сын, Цунанори, заберет отца в главное подворье рода Уэсуги. Между тем охрана усадьбы Киры была усилена.

Ясубэю Хорибэ и Матанодзё Усиоде удалось добыть старый план усадьбы Киры. Усилиями Исукэ Маэбары и Ёгоро Кандзаки удалось уточнить расположение построек: во время пожара, который случился поблизости, им удалось забраться на крышу соседнего дома и оттуда заглянуть на территорию усадьбы.

Слухи о грядущей мести страшили Киру. Он старался реже появляться на людях и в целях маскировки велел изменить фамильные иероглифы на своем паланкине, а также на одежде слуг и самураев эскорта. В его усадьбе постоянно находилось не менее ста человек охраны и челяди.

Часть из этой охраны формально числилась за Сахёэ, приемным сыном Киры, а в действительности его внуком по крови и сыном Цунанори Уэсуги.

Второго числа двенадцатой луны Кураноскэ созвал своих соратников на совещание в чайной неподалеку от храма Хатимана в Фукагаве. Предлогом для сходки было собрание «общества взаимопомощи». На этом сборе командор раздал свою Памятку о действиях во время штурма и далее, при отходе. Там же была заново подтверждена присяга. Еще раз было подчеркнуто, что главная цель нападения — добыть голову Кодзукэноскэ Киры. Было решено, что в ночь штурма все должны собраться сначала в трех местах, а затем сойтись в одном, в доме Ясубэя Хорибэ, чтобы оттуда организованно выступить в направлении усадьбы Киры. Намечено было время выступления (начало часа Тигра, т. е. с трех часов ночи до четырех утра), уточнены опознавательные знаки (белые нарукавные повязки) и пароль («Гора» — отзыв «Река»).

Гэнго Отака сообщил, что, по словам наставника Пути чая Сохэна Ямады, в резиденции Киры пятого числа намечена чайная церемония. Первоначально штурм был назначен на эту ночь, но затем выяснилось, что церемонию отменили — и таким образом, неизвестно было, застанут ли Киру на месте. Штурм пришлось перенести на четырнадцатое число, когда пресловутая чайная церемония наконец должна была состояться.

Оружие и необходимое оборудование для штурма было сложено заранее в доме Ясубэя Хорибэ.

Многие перед штурмом писали прощальные письма и стихи. Дзюнай Онодэра, один из ближайших сподвижников Кураноскэ, писал в письме жене:

«Наш час настал. Я полагаю, месть свершится не позже чем через три дня. В последние два года мы не жалели для этого усилий, и вот час мести уже близок. Наши заветные желания исполняются, и все соратники взволнованы этим. Кира тоже готовится к нашему нападению, так что победу или поражение решит удача. Как я уже говорил, я не боюсь никакого наказания со стороны верховных властей. Если даже мое нагое тело будет выставлено напоказ, я все равно буду считать, что выполнил свой долг, и мое тело покажет всей стране истинный пример вассальной верности, воодушевляя сердца».

Тринадцатого числа двенадцатой луны в Эдо было необычайно холодно. Выпал снег, который не таял еще два дня. В ночь четырнадцатого числа ронины собрались, как и было условлено, в доме Ясубэя Хорибэ, а оттуда проследовали в лавку Исукэ Маэбары возле усадьбы Киры. Для того чтобы их по пути не остановила стража, они повязали на шлемы опознавательные повязки пожарной охраны. Пожарным разрешалось передвигаться по городу с оружием, лестницами и крюками, что позволило ронинам беспрепятственно добраться до цели.

По заранее намеченному плану штурм начался одновременно с двух сторон: у главных ворот усадьбы штурмовым отрядом из двадцати трех человек руководил сам Кураноскэ, у задних ворот остальных возглавил его сын Тикара. Им удалось быстро перебраться во двор усадьбы при помощи бамбуковых лестниц, обезвредить стражу у ворот и пробиться к главному зданию.

Во всеуслышание они объявили, что являются вассалами рода Асано и явились с целью отомстить обидчику их сюзерена, Кодзукэноскэ Кире.

Подготовленными заранее кувалдами ронины вышибли двери дома, крича при этом: «Пожар! Пожар!» — чтобы усилить панику и внести смятение в ряды защитников. Пока основные силы ронинов пробивались внутрь дома, несколько человек было отряжено для перехвата противника во дворе и возле казарменного барака. Сломив ожесточенное сопротивление стражи и челяди, в котором погибло много защитников усадьбы, ронины наконец захватили дом, но Киру в нем не нашли. После усиленных поисков он был наконец обнаружен Тюдзаэмоном Ёсидой и Дзюдзиро Хадзамой в угольном амбаре, ранен копьем, вытащен наружу и опознан по шраму на спине. Все ронины собрались по свистку, и поверженный Кира был обезглавлен самим Кураноскэ. Голова Киры была завернута в отрезанный рукав его же кимоно и в таком виде подвешена на копье. Среди ронинов были раненые, но не было ни одного убитого.

Проживавшие по соседству с Кирой даймё не вмешивались в сражение, поскольку в самом начале ронины объявили о своей благородной цели.

По сигналу гонга отряд построился для отхода. В усадьбе были погашены все свечи и жаровни, которые могли послужить причиной пожара. Кураноскэ преследовал цель избежать любых проявлений бессмысленной жестокости и вандализма. При отходе ронины, согласно плану Кураноскэ, должны были остановиться для перегруппировки в храме Хондзё-Эко-ин, но настоятель отказался открыть ворота храма, и им пришлось идти дальше почти без остановок до самого храма Сэнгаку-дзи в Таканаве, где находилась могила князя Асано. По дороге Кураноскэ направил Тюдзаэмона Ёсиду и Сукээмона Томиномори с челобитной к начальнику Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку.

По дороге к Сэнгаку-дзи один из ронинов по имени Китиэмон Тэрасака откололся от колонны и исчез. След его затерялся. Таким образом, в отряде осталось сорок шесть человек.

По мнению некоторых историков, Кураноскэ послал Китиэмона с донесением к князю Даигаку Асано, но, вероятно, он имел целью сохранить очевидца событий. Действительно, в дальнейшем Тэрасака опубликовал свои мемуары и умер в возрасте 83 лет.

По прибытии в храм Сэнгаку-дзи около девяти утра Кураноскэ проследовал со своим отрядом на кладбище и возложил голову Кодзукэноскэ Киры на могилу князя Асано. Обет был исполнен.

Начальник Охранного ведомства Сэнгоку, получив челобитную ронинов, отправился в замок и созвал экстренное совещание Совета старейшин. С согласия сёгуна было решено, что до вынесения окончательного приговора по их делу ронины будут разделены на четыре партии и вверены попечению четырех князей — даймё Цунатоси Хосокава, Саданао Мацудайра, Цунэмото Мори и Тадаюки Мидзуно. Велено было содержать пленников под стражей в эдоских усадьбах князей. Там они и оставались вплоть до дня сэппуку — до четвертого числа второй луны следующего года.

Князья, как и большинство придворных сёгуна, и все население Эдо, симпатизировали ронинам и относились к ним благожелательно (хотя и в разной степени). Наибольшим гостеприимством отличался князь Хосокава, на попечении которого оказался сам Кураноскэ со своими старшими помощниками. Для них готовили изысканные яства, предлагали парадные одежды, книги для чтения и даже очки для стариков. При мытье в бане воду меняли для каждого (при том, что обычно принято было мыться поочередно в одном чане). Только когда ронины из скромности сами отказались от такой роскоши, воду стали менять после каждого третьего. Сам князь Хосокава молился о спасении жизни ронинов и хлопотал за них перед Советом старейшин.

Приставленный к ронинам стражник из дома Хосокава, Дэнэмон Хориути, проявлял особую заботу о пленниках. Он оставил воспоминания, «Памятную записку», из которой историки почерпнули сведения о последних днях ронинов.

Рассмотрение дела ронинов (именовавшегося также «инцидент Ако») в Совете старейшин заняло более полутора месяцев. В конце концов было принято постановление, выражавшее в целом симпатию к ронинам как к носителям традиций самурайской чести.

В Постановлении, которое носило рекомендательный характер (поскольку окончательное решение должен был вынести сёгун), Сахёэ Кира, бежавший с поля боя во время штурма усадьбы, признавался виновным в трусости, и рекомендовалось приговорить его к харакири. Род Уэсуги, не сумевший защитить отца главы рода, Цунанори, признавался виновным в злостном небрежении, и рекомендовалось наказать Цунанори с сыном, конфисковав их владения. (В дальнейшем, по ходатайству влиятельных персон, эти рекомендации не были приведены в исполнение, но тем не менее Сахёэ Кира был лишен должности при дворе и отправлен в изгнание, став заложником в замке даймё Сува, в Такасиме.) Поступок ронинов в Постановлении трактовался двояко: с одной стороны, как образец благородного деяния во имя самурайской чести, а с другой стороны — как преступление против государственных законов о всеобщем мире и порядке. Их действия были классифицированы как преступный сговор, подлежащий суровому наказанию, однако меры наказания Постановление не определило.

Мнения о наказании для ронинов разделились. Сёгун Цунаёси советовался не только с членами Совета старейшин (большинство которых были на стороне ронинов) и своим верховным советником Ёсиясу Янагисавой, но также с настоятелем храма Ринно-дзи в Никко и учеными-конфуцианцами — Сорай Огю, Кюсо Муро, Кэсай Асама, Тогай Ито. Кюсо Муро и его единомышленники превозносили ронинов до небес, в то время как Сорай и многие другие конфуцианцы сурово осуждали их за нарушение порядка в Поднебесной, особенно за создание тайного сообщества, что, по токугавским законам, было тягчайшим преступлением. В конце концов сёгун счел, что, при всем положительном значении поступка ронинов, возвеличивших каноны самурайской чести, наказание для них необходимо во имя поддержания порядка в государстве.

Четвертого числа второй луны 1703 г. ронинам был объявлен приговор сёгуна — сэппуку, подлежащее исполнению в тот же день. О грядущем приговоре им сообщили накануне вечером, так что оставалось время подготовиться и написать предсмертные письма. Все сорок шесть совершили сэппуку и были похоронены в храме Сэнгаку-дзи рядом с гробницей князя Асано. Кураноскэ в это время было сорок пять лет, старшему из ронинов Яхэю Хорибэ семьдесят семь, а младшему, Тикаре Оиси, шестнадцать.

Приговор сёгуна, предлагавший ронинам почетное самоубийство вместо позорной для самурая казни, был своего рода признанием их заслуг и данью уважения к их верности долгу. Еще до смерти ронины вошли в легенду, став олицетворением самурайской чести, носителями добродетелей кодекса Бусидо.

По сей день храм Сэнгаку-дзи является местом паломничества, куда приезжают люди со всех концов Японии поклониться праху «рыцарей чести» (гиси).

О переводчике

Александр Аркадьевич Долин (р. 1949) — известный российский японовед, в настоящее время профессор сравнительной культурологии Международного университета Акита (Япония).

Автор фундаментальных многотомных исследований по японской поэзии Средневековья и Нового времени, книг по истории, философии и психологии воинских искусств Востока, научной монографии о профетической и мессианской природе русской литературы «Пророк в своем отечестве», двухтомного социально-психологического эссе о России периода Перестройки (на японском языке), а также составитель и переводчик большой серии поэтических сборников и антологий, представивших читателям панораму японской поэзии с древности до наших дней. Его перу принадлежит также ряд переводов современных японских повестей и рассказов.

Лауреат премии Всеяпонской Ассоциации Художественного перевода «За особый вклад в культуру».

Куратор проекта публикаций японской литературы Центра JLPP в России.

Примечания

1

Сингон — название секты эзотерического буддизма. Синги Сингон (Сингон нового толка) — ее ответвление.

2

Канто — обширная равнинная область в центральной части острова Хонсю, где находится также город Эдо (Токио).

3

Узлы «кития» — особый способ завязывания декоративных узлов на кушаках кимоно «бантом», вошедший в моду в конце XVII — начале XVIII века с подачи Кития Уэмуры, популярного осакского исполнителя женских ролей в театре Кабуки.

4

«Каноко» — популярный в конце XVII века особый способ окраски тканей, при котором образуется светлый рисунок на темном фоне.

5

Сэнъя Накамура — популярный в первое десятилетие XVIII века актер Кабуки. В действительности лиловые кимоно с орнаментом в стиле Накамуры вошли в моду несколько позже описанных событий, в 1704 г.

6

Соломенные шляпы «кумагаи» конической формы имели хождение в среде служилого самурайства и городской интеллигенции.

7

Ронин — самурай, потерявший в силу каких-либо обстоятельств сюзерена и не приписанный к конкретному клану, т. е. оставшийся вне регулярной службы.

8

Хаси — деревянные палочки для еды.

9

Сёгун Цунаёси Токугава (1646–1709) был пятым сёгуном в династии Токугава, правил с 1680 по 1709 год. Он прославился в истории как покровитель наук и искусств, пропагандист конфуцианской учености и рьяный поборник буддизма. На его правление приходится эпоха Гэнроку — период блестящего расцвета японской культуры, которую нередко сравнивают с Ренессансом. Цунаёси как истовый буддист в 1687 издал указ о «непричинении зла живым существам», запрещающий убивать бродячих собак, загнанных лошадей и т. п. В особенности сёгун покровительствовал собакам, за что даже получил прозвище «Собачий сёгун». Для бездомных животных по его приказу строились специальные убежища с многочисленной прислугой.

10

3 го — около 550 граммов. 500 моммэ — около 1,8 килограмма.

11

Амадо — внешние раздвижные деревянные ставни-щиты на окнах или защитные створки аналогичной конструкции перед раздвижными бумажными стенами-дверями сёдзи в традиционном японском доме.

12

Бугё — полицейский чин, соответствующий начальнику городской или квартальной администрации либо старшему инспектору, в системе токугавского сёгуната.

13

Миякэ — остров, принадлежащий к архипелагу Рюкю южнее Окинавы.

14

Японские трубки для табака (кисэру) представляли собой длинный деревянный мундштук с миниатюрным чашеобразным наконечником, куда помещалась щепотка табаку.

15

Пояса-оби к кимоно достигают до двенадцати метров в длину и наматываются вокруг талии вращением корпуса.

16

Даймё — удельные князья. Право на звание даймё имели феодалы, чей доход от имений составлял не менее 10 000 коку.

17

Хаори — верхняя парадная накидка.

Хакама — парадные широкие шаровары, обычно с волочащимися по полу длинными штанинами, скрывающими стопы.

18

Коку — мера риса, 180,391 л — служила также мерой дохода самурайского клана (от десяти тысяч до миллиона коку и более), а также мерой самурайского жалованья, которое вассалы получали от своего сюзерена.

19

Когэ — родовая придворная аристократия.

20

Самурайская и императорская знать — деление, обусловленное наличием двора военного диктатора сёгуна в Эдо и императорского двора (лишенного реальной власти) в Киото.

21

Названия покоев в замке сёгуна часто давались по изображениям на установленных в них цветных ширмах.

22

Дзори — плетеные сандалии из рисовой соломы с завязками, напоминающие лапти.

23

Кэн равняется 1,81 м.

24

Татами — соломенная циновка стандартного размера в форме прямоугольника, которая служит мерой площади при измерении жилья. Равняется приблизительно 1,5 кв. м.

25

Вакасю — юноши гомосексуальной ориентации в токугавской Японии, нередко связанные с театральными кругами Кабуки.

26

В период правления сёгунов на протяжении многих веков лишенный реальной власти император со своим двором пребывал в Киото. Город условно считался столицей, хотя в эпоху Токугава реальной столицей был Эдо (Токио).

27

Имеются в виду посланцы императорского двора, прибывающие регулярно из Киото ко двору сёгуна с официальным визитом.

28

Такуминоками (буквально «Начальник Палаты Художеств» — звание, условно связанное с должностью при дворе сёгуна, которую князь Асано фактически не занимал. Тем не менее в легенду он вошел под этим «историческим именем». Титулы самурайской знати со сложной этимологией в переводе приводятся без расшифровки.

29

Около 9651 тонны.

30

Сакэ подается в маленьких бутылочках (в горячем или холодном виде) и разливается в чарки, которые могут иметь форму миниатюрных керамических пиалок или рюмок.

31

Синдзю — двойное самоубийство, на которое обычно шли влюбленные, не имея возможности воссоединиться на земле (в надежде на союз в следующем рождении, согласно буддийским поверьям).

32

В токугавском сёгунате существовала чрезвычайно разветвленная система полицейского сыска и осведомительства для поддержания порядка, именовавшегося Великим миром в Поднебесной.

33

Фусума — внутренние раздвижные перегородки из бумаги на деревянном каркасе в японском доме.

34

Кага — провинция на северо-востоке острова Хонсю.

35

Танъю Кано (1602–1674) — знаменитый живописец эпохи Токугава.

36

По древнему обычаю император мог «уйти в отставку» при жизни, передав трон наследнику и постригшись при этом в монахи. Многие монархи пользовались возможностью сбросить тяжкое бремя бесконечных придворных церемоний и формальных обязанностей (не обладая никакой реальной политической властью). Экс-императоры, государи-иноки, поддерживали особые отношения с двором сёгуна.

37

В замке сёгуна дежурные управляющие из высшей знати сменялись помесячно.

38

Додзё — зал для медитации и для упражнений в традиционных самурайских воинских искусствах.

39

Сямисэн — трехструнный музыкальный инструмент.

40

Кодзука — маленький нож для технических нужд, крепящийся к рукояти меча.

41

Японские внешние ставни (амадо) сдвигаются, а не распахиваются.

42

Судзуки Харунобу (1725?–1770) — известный художник жанра укиё-э, автор популярных гравюр из жизни «веселых кварталов».

43

Челку носили только подростки — взрослые самураи брили лоб и завязывали длинные волосы высоким узлом.

44

Гэта — японские сандалии в виде «табуретки» на деревянной подошве с двумя поперечными планками снизу.

45

Китайский лев — прозвище намекает на гротескное и весьма далекое от прототипа изображение львов, охраняющих вход в буддийские храмы.

46

Нагая — ряд примыкающих торцами друг к другу двухэтажных домов вдоль улицы, тянущийся на квартал. Распространенный вид жилья в эпоху Эдо.

47

Эпоха Гэнроку (1688–1704) период расцвета городской культуры, отмеченный творчеством поэта Мацуо Басё, драматурга Тикамацу Мондзаэмона, прозаика Ихара Сайкаку и многих других выдающихся мастеров.

48

«Троецарствие» — классический китайский средневековый народный роман, компиляция которого из сказов была закончена в XIV веке. Пользовался большой популярностью в Японии. Как и многие другие шедевры классики, этот роман был широко известен в народе благодаря адаптированным иллюстрированным изданиям типа комиксов. Лю Бэй — благородный воитель, герой «Троецарствия».

49

Бон (о-бон) — поднос на ножках в форме миниатюрного столика, который широко используется в традиционном быту японцев.

50

В Японии до эпохи Мэйдзи (1868 г.) использовался лунный календарь.

51

Кано Мотонобу (1476–1554) прославленный живописец династии художников Кано.

52

Толстые соломенные маты татами в японских комнатах сначала «освежают», переворачивая лицевой стороной вниз, а потом, когда и вторая сторона приходит в негодность, заменяют на новые.

53

Автор пользуется подобными сравнениями, вероятно, поскольку в период написания и публикации книги (1928 г.) электричество было в Японии экзотической новинкой.

54

Кэн — мера длины, равная 1 м 81 см.

55

Норэн — занавеска над дверным проемом с разрезом посередине в половину или три четверти высоты косяка.

56

Приблизительно 165 кв. м (1 цубо равен 3,3 кв. м).

57

Ёсивара — знаменитый «веселый квартал» в Эдо.

58

Поскольку в традиционном японском интерьере общение происходит на циновках-татами, стоять перед сидящим собеседником, создавая «разницу в уровне», считается невежливо.

59

Три дома — три княжеских рода, генеалогически прямо связанных с династией сёгунов Токугава: князья Овари, Кии и Мито.

60

Три ветви — три ответвления рода Токугава: князья Таясу, Хитоцубаси и Симидзу.

61

Ставка — условное традиционное название резиденции сёгуна (Эдоского замка), а также всего правительства Токугава (сёгун трактовался как верховный главнокомандующий, которому подобает находиться в полевой ставке).

62

Камисимо — церемониальный костюм, состоящий из широкой куртки с косым запахом и просторных панталон.

63

«Дорога даймё» — маршрут, которым предписано было следовать самурайским властителям-даймё, прибывающим с официальным визитом ко двору сёгуна.

64

Сосновая галерея — название обширной внутренней галереи в сёгунском замке, украшенной изображениями сосен на берегу моря.

65

1 сун равняется 3,03 см.

66

Мэцукэ — чиновник Охранного ведомства в токугавском сёгунате.

67

Гербовая одежда — парадное кимоно с фамильным гербом, надевавшееся в торжественных случаях.

68

Иаи — вид воинского искусства, в котором практиковалось внезапное нападение с мечом в неблагоприятных условиях.

69

Время в средневековой Японии исчислялось по двухчасовым периодам («стражам»), соотнесенным со знаками зодиака. Час Змеи, соответствующий двум часам по современному исчислению, приходится на отрезок времени с 9 до 11 утра.

70

В средневековой Японии паланкины были основным видом индивидуального транспорта для знати и богатых горожан. Существовали и специальные скоростные паланкины с тренированными носильщиками-скороходами.

71

Одно ри равняется 3927 м.

72

Бансю — китаизированное название провинции Харима в центральной Японии, выходящей к побережью Внутреннего моря. В южной части Харимы располагались владения клана Ако с центром в городе Ако.

73

Сэппуку — официальное название для харакири, ритуального самоубийства путем вспарывания живота. В средневековой Японии в мирное время самураев не казнили: вместо этого сюзерен приказывал совершить сэппуку.

74

Иэясу Токугава (1542–1616) — основатель династии сёгунов Токугава.

75

Асигару — солдаты-пехотинцы, обычно не самурайского происхождения.

76

Кайсяку — ассистент при совершении сэппуку (харакири), обязанностью которого было облегчить страдания самоубийцы, отрубив ему голову после того, как живот будет взрезан.

77

Час Обезьяны соответствует периоду с трех до пяти часов пополудни по современному исчислению.

78

Час Петуха соответствует промежутку с пяти до семи часов пополудни.

79

Канда — один из центральных районов Эдо.

80

«Имосэяма онна тэйкин» («Повесть о благородной женщине») — написанная в 1771 г. пьеса из классического репертуара театров Бунраку и Кабуки драматурга Хандзи Тикамацу (1725–1783).

81

Митиюки — сценический прием в пьесах театра Кабуки: изображение бегства или странствий героев.

82

Хайку — традиционные японские трехстишия в семнадцать слогов.

83

Такараи Кикаку (1661–1707) — реальный исторический персонаж, знаменитый поэт хайку, ученик Басё, основавший так наз. «эдоскую школу», для которой свойствен был интерес к городской жизни и повседневным мелочам.

84

Дзиттэ — затупленный стальной стержень с крючковатой гардой на рукояти, позволявшей парировать удары меча и вырывать меч из рук противника. Использовался как «оружие усмирения» наподобие полицейской дубинки в токугавской тайной полиции.

85

Сяку — мера площади, равная 0,03 кв. м.

86

Стражи врат (Нио) — парные скульптуры небесных воителей, украшающие входы в буддийские храмы.

87

Токонома — парадная ниша в интерьере японского дома, где обычно висит картина и стоит ваза с цветами.

88

Такухон — каллиграфический свиток, представляющий собой декоративную копию древних текстов с каменной стелы.

89

Ёнэдзава — город на северо-востоке Хонсю, в бывшей провинции Удзэн, родовая вотчина могущественного клана Уэсуги, главой которого во время действия романа был Цунанори, родной сын Кодзукэноскэ Киры.

90

Вакато — самурай-подросток на обучении.

91

Дзидзо — бодхисаттва буддийского пантеона, покровительница детей и рожениц. Каменные изваяния Дзидзо, отличающиеся лапидарностью форм, можно встретить повсюду в городах и деревнях Японии.

92

Тэкко — перчатки, прикрывающие только тыльную сторону кисти и оставляющие открытой ладонь.

93

Инари — синтоистский бог-покровитель торговли, изображающийся в виде лиса.

Ковчег — хранилище реликвий в синтоистских и буддийских храмах или часовнях, обычно имеющее форму паланкина.

94

Камигата — общее название области в западном части острова Хонсю, включающей города Киото и Осака с окрестностями.

95

Дважды в год, к зимнему и летнему сезонам, происходила официальная «смена одежд», отличия которых заключались в цветах и материале.

96

Компира (санскр. Кумбхира) — бог-покровитель моряков и совершающих путешествие но воде.

97

1 тёбу равен приблизительно 0,99 га.

98

Строки из стихотворения Ду Фу (712–770), знаменитого китайского поэта эпохи Тан.

99

Эдокко — коренной житель Эдо, отличающийся такими качествами как предприимчивость, напористость и смекалка.

100

Фуро — традиционная японская ванна. В средние века представляла собой круглый или прямоугольный деревянный чан, в который наливали воду из котла, а ныне монтируется в домах в виде низкой, утопленной в полу прямоугольной короткой ванны. Ванны-фуро на постоялых дворах, как и публичные бани в городах, вплоть до XX в. были совместными — мужчины и женщины мылись вместе.

101

Пять сяку и семь сунов равняются 172,7 см.

102

Этиго — провинция на северо-западе острова Хонсю, приблизительно соответствующая нынешней префектуре Ниигата.

103

Сёги — японские облавные шашки.

104

Поздней весной — в начале лета бамбук меняет листву, желтея и сбрасывая старые покровы. Эта пора называется «бамбуковой осенью».

105

Хатиман — бог войны, одно из главных божеств синтоистского пантеона.

106

Уцуги — дейция зубчатая, декоративный садовый кустарник с белыми цветами.

107

Традиционное облачение монахов и священников для повседневных работ представляет собой комплект из широких штанов и куртки на завязках, обычно серого цвета.

108

Хибати — небольшая круглая жаровня в виде керамического горшка, которая используется также как «грелка» после того, как угли прогорают.

109

Сын Цунанори Уэсуги, Сахёэ, числился приемным сыном своего деда по крови, Ёсинаки Киры, и проживал в его усадьбе.

110

Финансовые пулы создавались владетельными даймё в эпоху Токугава в Эдо и Осаке для наращивания капиталов в этих финансовых центрах и служили казначейским резервом кланов.

111

Такамацу — главный город провинции Сануки (в китаизированном чтении — Сансю), расположенной в основном на территории нынешней префектуры Кагава в центральной части острова Хонсю.

112

1 тё равен 109,09 м.

113

Час Зайца — четвертая двухчасовая «стража» из двенадцати в суточном цикле, промежуток с 5 до 7 часов утра.

114

Серебряная река — в странах Дальневосточного региона название Млечного пути.

115

Тясэн, бамбуковый ершик для взбивания чая, используется для приготовления густого напитка из зеленого чая на чайной церемонии.

116

Кэнсин Уэсуги (1530–1578) — прославленный полководец эпохи междоусобных войн, сотрясавших Японию в XVI веке.

117

Хатамото — «знаменные», старшие вассалы, приближенные сёгуна.

118

Сосю — китаизированное название провинции Сагами в центральной части острова Хонсю.

119

В эпоху Токугава, после «закрытия страны», торговля с Европой осуществлялась только через голландских купцов, державших факторию в Нагасаки.

120

Токугавский сёгунат избрал в качестве идеологической опоры неоконфуцианство чжусианского толка. Многие ученые (дзюся) занимались толкованием традиционных конфуцианских текстов, прилагая их к японскому обществу.

121

Опочивший в Обители Хладного Сияния — посмертное имя князя Асано. Как правило, покойникам, особенно людям благородного и знатного происхождения присваивались после смерти символические буддийские имена (каймё).

122

Го — напоминающая шашки сложная игра, заимствованная из Китая.

123

«Полочка счастья» (энгидана) — специальная полочка в доме, куда принято было ставить изображения семи богов счастья, всевозможные амулеты и предметы, приносящие удачу.

124

Около 13 кв. м.

125

Музыка эпохи Мин — имеется в виду музыка времен китайской династии Мин (1368–1644). Традиции этой музыки были привнесены в начале XVII века в Нагасаки беженцами из минской империи, которая распадалась под натиском маньчжуров. Минская музыка вскоре проникла в Киото и была популярна в аристократических кругах вплоть до конца XVIII века.

126

В токугавской Японии, опиравшейся на идеологию неоконфуцианства, азартные игры были официально запрещены как рассадник нравственной нечистоты и потенциальный источник экономических потрясений.

127

Расстояние от Эдо (Токио) до Киото составляет около 600 км.

128

Водяные колеса использовались для откачки воды из рек в ирригационные каналы.

129

Дзиродаю Хосои, он же мастер Котаку… — по традиции, ученые, писатели, поэты и мастера изящных искусств, а также священнослужители брали себе псевдоним, под которым обычно и приобретали известность.

130

Сумбу — старое название города и провинции Сидзуока в центральной части острова Хонсю.

131

Сёо — название периода правления. 1652–1655.

132

В Японии, Китае и Тибете были известны случаи самомумификации монахов сект эзотерического буддизма. Такие мумии сохранились в некоторых японских храмах по сей день.

133

Праздник поминовения умерших Бон традиционно отмечался пятнадцатого числа седьмого лунного месяца (ныне празднуется по солнечному календарю в середине августа) и в ближайшие дни до и после этой даты. Празднование сопровождается ритуальными плясками.

134

Симабара и Гион — кварталы увеселений в Киото.

135

Саку — поэтическое название горной местности в провинции Синано в центральной части острова Хонсю.

136

Висячий помост храма Киёмидзу — площадка над обрывом в знаменитом киотоском буддийском храме Киёмидзу, представляющем собой уникальную свайную конструкцию.

137

Тамба — провинция в западной Японии, захватывавшая часть округа Киото и современной префектуры Хёго.

138

«Златолиственная софора» («Кинкайсю») — сборник пятистиший-танка выдающегося поэта начала XIII века Санэтомо Минамото.

139

Кавара — частично пересыхающее летом каменистое русло реки Камо в Киото, где обычно располагались также балаганы бродячих актеров.

140

Коута — жанр лирических песен, получивших распространение в XVII–XVIII веках в веселых кварталах больших городов Японии. Коута обычно исполнялись под аккомпанемент сямисэна.

141

Плектр — медиатор из кости, обычно использовавшийся для игры на сямисэне. Однако иногда практиковалась игра без плектра, когда тугие струны перебирали при помощи ногтей.

142

Симабара — здесь: название веселого квартала в Киото.

143

Тракт Токайдо с пятьюдесятью тремя почтовыми станциями — основная дорога, соединявшая Эдо с Киото и Осакой.

144

На пятой линии. — В Киото, спланированном по образцу танской (династия Тан: 618–906 гг.) столицы Чанъань, улицы пересекаются под прямыми углами, образуя подобие шахматной доски. Пересекающие центр с востока на запад проспекты называются линиями и имеют порядковые номера.

145

Хаги — леспедеция двуцветная, декоративный полукустарник.

146

В токугавской Японии была отлично налажена система не только обычной, но и скоростной почты, которую доставляли тренированные скороходы.

147

«Цветочная дорожка» — помост, ведущий к сцене, в зале театра Кабуки, по которому обычно знаменитые актеры выходили к публике.

148

Аки — провинция на юго-западе острова Хонсю.

149

Гэй или Гэйсю — китаизированное название провинции Аки (нынешняя префектура Хиросима).

150

Фурин — маленький подвесной колокольчик с бумажной полоской на язычке. По поверью, в жару фурин издает «прохладный звон».

151

«Рассуждения» («Лунь юй») — знаменитое сочинение китайского мудреца и философа Конфуция (VI–V вв. до н. э.). Одна из основных книг в системе классического образования токугавской Японии.

152

Мацунодзё — «детское» имя сына Кураноскэ, которое принято было носить в самурайских семьях до инициации.

153

Нюдо — послушник в буддийском монастыре, которому разрешалось жить вне стен обители.

154

Фукагава — район ночных развлечений в старом Эдо.

155

Двойное самоубийство синдзю широко практиковалось в токугавской Японии. Если брак между самураем или купцом и куртизанкой был невозможен, оставалось рассчитывать только на союз в иной жизни. Двойное самоубийство давало шанс воссоединиться в трех последующих рождениях.

156

Легенда о синдзю куртизанки Хана-Оги дала пищу для многочисленных баллад и песен-коута в начале XVIII века.

157

Вакато — молодой самурай в возрасте ученичества.

158

Камакура — древняя столица сёгуната (XII–XIII вв.), располагавшаяся в краю Сосю (объединенное китаизированное название провинций Кадзуса и Симоса) в шестидесяти километрах к югу от Эдо.

159

Кавасаки — город-порт приблизительно в двадцати километрах к югу от Эдо.

160

Сагами — провинция в центральной части острова Хонсю на территории нынешней префектуры Канагава.

161

Каи — также провинция в центральной части острова Хонсю, граничащая с провинцией Сагами.

162

Осю — китаизированное название провинции Муцу на северо-востоке острова Хонсю.

163

В средневековой Японии (единственной из стран восточной Азии, где в равной степени получил распространение буддизм) мясоедство считалось пороком и в принципе до второй половины XIX века практиковалось только в виде исключения самураями. Из рациона простолюдинов мясо, в особенности мясо животных, было исключено.

164

То есть 200–300 метров.

165

Имеется в виду главная ветвь рода Асано в провинции Аки.

166

Удон — толстая плоская рисовая лапша. Обычно подается в виде похлебки с различными наполнителями.

167

Кайсяку — ассистент при акте харакири, призванный облегчить страдания самоубийцы. После того как тот вонзил меч себе в живот, кайсяку отрубает ему голову. Обычно совершавший харакири выбирал в качестве кайсяку доверенное лицо.

168

Четвертая стража — время с десяти вечера до полуночи.

169

То есть не более 110 метров.

170

Вращающиеся стены — декорации задника в театре Кабуки, позволявшие поворачивать стену «наизнанку» и тем менять весь антураж сцены.

171

Хидзэн — провинция на северо-западе острова Кюсю.

172

Кокугаку («Отечественная школа» или «Школа по изучению отечества») — влиятельное течение в японской филологии и общественной мысли конца XVII–XVIII вв., противопоставлявшее исконные японские духовные ценности и религию Синто заимствованным из Китая конфуцианским и буддистским добродетелям. Ученые школы Кокугаку внесли большой вклад в изучение и истолкование древних японских литературных памятников и исторических документов. Када-но Адзумамаро (1669–1736) был одним из основателей Кокугаку.

173

Пятнадцатый год Гэнроку — 1703 г.

174

«Китайские науки» — канонический свод классических китайских литературных и философских произведений, определявших круг познаний ученых-конфуцианцев.

175

Чжусианство — учение китайского философа Чжу Си (XII век), адаптировавшее основные идеи конфуцианства и утвержденное как господствующая идеология в Токугавском сёгунате.

176

«Анналы Японии» («Нихон сёки») — исторический памятник VIII века, содержащий легенды, предания и исторические записи о первых японских императорах.

177

Каммэ (или кан) равен 3,75 кг. — примеч. mtvietnam

178

Сэн-но Рикю (1522–1591) — легендарный мастер чайной церемонии, определивший магистральную линию развития этого искусства в Японии. Потомки Рикю поддерживают традиции его школы и поныне.

179

Имеются в виду установленные токугавским сёгунатом жесткие сословные границы между самураями, купцами, горожанами-ремесленниками и крестьянами. В школах изящных искусств и в веселых кварталах сословные границы не действовали.

180

Первичное подношение — принятый в Японии обычай преподносить учителю определенную сумму в качестве «вступительного взноса».

181

Мацуо Басё (1644–1694) — великий поэт хайку, разработавший основы поэтики жанра.

182

Тэнгу — персонаж японского фольклора наподобие лешего с длинным носом и вредным нравом. Обладает способностью летать.

183

Час Тигра приходится на отрезок времени с трех часов ночи до пяти утра.

184

Канси — стихи на китайском, популярный в средневековой Японии жанр поэтического творчества. Канси записывались обычно только иероглифами, с соблюдением правил классической китайской поэтики, но читаться могли в японской «декодировке» с добавлением аффиксов, флексий и вспомогательных глаголов, а также с изменением порядка слов.

185

«Томоэ» — геометрическая форма в виде большой запятой, часто встречающаяся в традиционном японском и китайском дизайне. Два элемента «томоэ» с противоположно направленными головными частями символизируют жизненную энергию в классической «монаде» Инь-Ян восточной космогонии.

186

Потомку китайских переселенцев — очевидно, автор имеет в виду, что Такэбаяси вел род от переселенцев из Китая. Множество китайских аристократов и военных бежало в Японию в XVII веке, когда династия Мин рухнула под ударами кочевых маньчжурских племен.

187

Приблизительно 56 сантиметров.

188

Нагината — род меча, укрепленного на длинном древке, который иногда не вполне точно именуют алебардой.

189

То есть ветви рода Уэсуги, базирующейся в Эдо и окрестностях.

190

Рё — золотая или серебряная монета в период Токугава.

191

Книги с картинками — популярная в эпоху Токугава массовая литература мелодраматического или детективного жанра со множеством цветных или черно-белых иллюстраций, средневековый аналог современного комикса.

192

Газетные оттиски (каварабан) — оттиски иллюстрированных «горячих новостей», делавшиеся с глиняных досок и игравшие в период Токугава роль городской газеты.

193

Храм Сэнгаку-дзи в наши дни находится на значительном расстоянии от моря, однако в начале XVIII в. море подступало почти вплотную к тракту Токайдо, по которому шли ронины.

194

В буддийских обителях не было строгого разграничения статуса между храмом и монастырем. Большие храмы служили одновременно монастырями, а монахи выполняли также функции храмовых священников.

195

Бугё — начальник городской или окружной полиции, весьма ответственный пост в эпоху Токугава.

196

Тюгэнно — низкий ранг в самурайской военной иерархии, следующий после рядового солдата-асигару.

197

Седьмая стража — между тремя и пятью часами утра.

198

Хиго — провинция на острове Кюсю (нынешняя префектура Кумамото).

199

Иё — провинция на острове Сикоку (нынешняя префектура Эхимэ).

200

Нагато — провинция в центральной части острова Хонсю (нынешняя префектура Ямагути).

201

Микава — провинция в центральной части острова Хонсю (нынешняя префектура Аити).

202

Простолюдины зимой (в том числе и в северных районах Японии) в стужу обычно повязывали на голову тряпки на манер женского платка. Никаких шапок, кроме соломенных шляп, не существовало.

203

Этиго — провинция на северо-востоке острова Хонсю (нынешняя префектура Ниигата).

204

Кёка — шуточное стихотворение в форме танка (31 слог в размере 5-7-5-7-7).

205

По традиции в Японии принято в новогодние дни запускать воздушных змеев, которые иногда делаются с трещотками и гудками.

206

По старому, лунному календарю Новый год наступал на месяц с лишним позже, чем по солнечному, и считался первым праздником весны. В центральной и юго-западной Японии слива зацветает уже в первый месяц по лунному календарю.

207

На праздник Нового года пьют ритуальное сладкое сакэ из миниатюрных плоских чарок-блюдечек.

208

В старой Японии не отмечались индивидуальные дни рождения — возраст засчитывался условно по году рождения, который начинался с первого числа первого лунного месяца.

209

«Троецарствие» (яп. «Сангокуси», кит. «Саньгоши») — классический народный средневековый китайский роман о междоусобной борьбе между китайскими царствами в начале I тыс. н. э., записанный в окончательном варианте в XIV веке. «Троецарствие» в оригинале и в переводе пользовалось огромной популярностью в средневековой Японии.

210

В средневековой Японии вместо подушек использовались деревянные или фаянсовые, с мягкой обивкой, подголовники с дугообразной выемкой.

211

Храм Киёмидзу в Киото расположен на склоне крутого холма. Верхняя часть храма включает деревянный помост на высоте семиэтажного дома, который поддерживается свайной конструкцией из стволов криптомерий.

212

Като Киёмаса (1562–1611) — знаменитый полководец, прославившийся во время завоевательных походов Тоётоми Хидэеси на Корею. В его войсках использовался особый боевой барабан, который получил распространение по всей Японии.

213

Санcю — китаизированное название провинции Микава (восточная часть нынешней префектуры Аити).

214

Пятая стража — время с десяти вечера до двенадцати ночи.

215

Дорога даймё — основная магистраль, по которой следовали во дворец сёгуна пышные процессии удельных князей-даймё.

216

Токугава Иэясу в 1615 году после продолжительной осады захватил Осакский замок, твердыню рода Хидэёси, последнее препятствие на пути к единоличному господству Токугавы над страной.

217

Битва при Сэкигахаре (1600 г.) в провинции Мино (нынешняя префектура Гифу) стала решающим сражением, в котором Токугава Иэясу одержал победу над коалицией своих противников и тем самым обеспечил дальнейшее объединение Японии под своей эгидой.

218

Белый цвет в дальневосточной культуре символизирует траур.

219

Игра в волан при помощи деревянных ракеток и запускание воздушных змеев являлись традиционным способом развлечений в первые дни Нового года.

220

Час Овна — промежуток с часу до трех пополудни.

221

Рисунок «змеиный глаз» на зонте представлял собой жирную черную полосу на поверхности зонта по окружности и черное пятно на «макушке», что делало раскрытый зонт похожим на глаз со зрачком.

222

Южное море — поэтическое название залива Сагами в нынешней префектуре Нарагава.

Content

Дзиро Осараги
Ронины из Ако
или Повесть о сорока семи верных вассалах

Предисловие Заложники чести

Незнакомец во мраке

Цветочный дождь

Лестница

Мир во власти ночи

Воля и необходимость

Предчувствие

Ширма эпохи Гэнроку

Шаг за шагом

В одной лодке

Сосновая галерея

Схватка во тьме

Сюзерен и вассалы

Перекати-поле

Хёбу Тисака

Кураноскэ Оиси

Паук-дзёро

Светильник в ясный день

На воде

Записка

Вылазка

Оборона замка и «смерть вослед»

Письмена в золе

Буря

Перевал Ёродзу

Замок

Плод лианы

Небесная роса

Подзорная труба

Цветок вьюнка

Зарево

Прохладный павильон

Два самурая

Путь неправедный

Ворон в лунную ночь

Осенний сад

Ворон в лунную ночь (продолжение)

Путь самурая

Раскол

Пустые хлопоты

Осенний ветер

Нравы мира сего

События в Эдо

В эту ночь

Утро

Передача под опеку

Глас небес

Ранняя весна

Неприсоединившиеся

Фарс

Cэппуку

Под дождем

Приложение История сорока семи ронинов

О переводчике

Примечания