Щербаков Алексей

Интервенция

И прав был капитан — еще не вечер!

(Владимир Высоцкий)

Часть 1

В Петербурге жить — точно спать в гробу

Уберите медные трубы!

Натяните струны стальные!

А не то сломаете зубы

Об широты наши смурные.

Искры самых искренних песен

Полетят как пепел на плесень.

Вы все между ложкой и ложью,

А мы все между волком и вошью.

Время на другой параллели

Сквозняками рвется сквозь щели.

Ледяные черные дыры.

Ставни параллельного мира.

Через пень-колоду сдавали

Да окно решеткой крестили.

Вы для нас подковы ковали.

Мы большую цену платили.

Вы снимали с дерева стружку.

Мы пускали корни по новой.

Вы швыряли медну полушку

Мимо нашей шапки терновой.

А наши беды вам и не снились.

Наши думы вам не икнулись.

Вы б наверняка подавились.

Мы же — ничего, облизнулись.

(Александр Башлачев)

Пролог. Дым над бетоном

— Все чисто. Вокруг ни души. — Доложил майору О`Нилу командир разведывательного взвода.

— Отлично. Что со взлетной полосой? — повернулся командир десантной группы к другому офицеру.

— Работы немного. Расчистим от всякого мусора, проверим покрытие… Через пару часов полоса будет готова к приему самолетов.

Высадка разыгрывалась как по нотам. Собственно, так и должно быть. Никто всерьез не ожидал встретить в Пулково какое-то серьезное противодействие прибывающим миротворческим силам. Так и вышло. Огромное, абсолютно пустое летное поле, на одном конце которого примостилось здание аэровокзала, подавляло своей безлюдностью. Немногочисленные фигурки парашютистов, застывших в настороженных позах, держащие оружие наготове — на нем просто терялись. Пустой аэропорт производил гнетущее впечатление — высокая трава, которая пробивалась даже сквозь плиты взлетной полосы, безлюдье — а главное — безмолвие, которое нарушалось только криками зачем-то кружащих над этим пустым местом чаек. Наверное поэтому, чтобы отогнать неприятное ощущение, солдаты нарочито громко перекликались, хохотали по поводу и без, шумно жевали жвачку и сплевывали.

Джекоб сделал несколько снимков, затем наладил спутниковый телефон и связался с редакцией.

— Джекоб? Что там у вас? — Послышался голос режиссера.

— Нормально. Ничего интересного.

— Все равно, давай что-нибудь в эфир. Джекоб!

— Передовой отряд только что высадился в Петербургском аэропорту «Пулково». Сейчас начинается расчистка полосы. Примерно через три часа мы будем готовы принять транспортные самолеты. Стивен!

— Все, кончаем связь, сообщай нам обо всем интересном…

Джекоб Абрамс, корреспондент, аккредитованный при миротворческих силах НАТО, ругнулся и достал сигареты. Вот ведь пришла кому-то блажь — освещать высадку с самого начала. Ну, в самом деле, что может быть интересного в подготовке аэродрома? Абрамс побывал во многих местах, в том числе и в самых, что ни на есть горячих точках — а потому прекрасно знал: если даже веселье и начнется — оно начнется потом, а не с первых шагов. Да и что может случиться в этом городе? Все-таки Петербург — это почти Европа. Уж явно здесь не придется столкнуться с бородатыми исламскими фанатиками, стреляющими из-за угла; с бросающимися под бронетранспортеры безумными шахидками, обвесившись взрывчаткой… Власти в городе нет. Армии нет. Никаких различимых невооруженным глазом политических сил нет. Кому придет в голову сопротивляться тем, кто пришел наводить тут порядок? И высадка наверняка пройдет ничуть не интереснее, нежели прибытие нью-йоркской подземки на конечную станцию. Джекоб вполне мог бы прилететь с первым транспортом и спокойно снять все, что нужно.

Но вот попала вожжа под хвост кому-то из медианачальства. Мол, наш корреспондент впереди всех! Теперь режиссер будет звонить каждые десять минут — и телеканал станет прерывать передачи, чтобы передать пустую информацию.

Другой бы радовался. Ведь что для военного журналиста главное? С первых шагов набрать темп. Выделиться из толпы своих коллег. Тогда и в дальнейшем будешь попадать не только на унылые официальные пресс-конференции, где делающие «чи-и-из» девушки из пресс-службы будут кормить журналистов старательно отфильтрованной и тщательно пережеванной информацией, в которой правду можно найти только, если очень долго и внимательно искать. Что делать? Работа такая. Не нашлось еще на свете армии, в которой генералы говорили бы общественности то, что происходит на самом деле. Впрочем, Джекоб, повидавший, какой эта правда бывает, в душе был согласен с генералами. Зачем добропорядочным налогоплательщикам знать про растерзанные детские трупы, горящие вместе с экипажами танки и падающие с неба подбитые вертолеты — словом про будни солдат миротворческих сил? «Мы победили — и враг бежит, бежит», — как пелось в знакомой с детства песне.

Но у каждого своя работа. У репортера она — давать материал, желательно эксклюзивный. Для старта такое начало кампании, когда ты один из первых высадился на землю этого города — очень даже неплохо. Джекоб уже представил огромный заголовок на полосе газеты, для которой тоже, по совместительством с телевидением, гнал информацию: «Наш корреспондент первым ступил на русскую землю». Наверное, отметят, что в этом город никогда еще не входили иностранные войска. Впрочем, это вряд ли. О подобном вслух не говорят…

Другое дело, что Джекоб явился сюда не для того, чтобы гоняться за сенсациями. Он приехал отдохнуть от бесконечной войны. От этого сочетания — запаха мужского пота, пороха и горелого человеческого мяса. Он ехал в этот город как на отдых. Надеясь, что хоть тут-то не придется ходить в туалет, прикидывая — откуда по тебе будут стрелять.

А потому Джекоб охотно уступил бы честь первым вступить в город кому-нибудь другому работнику прессы. Но только вот, как выяснилось, из всех акул пера и телекамеры он был единственным, кто имел опыт прыжков с парашютом. Да и вообще. Коллег, военных корреспондентов, при пресс-службе корпуса вообще не нашлось. Все-какая-то шелупонь, чуть ли не из светской хроники. Оно и понятно — это не «горячая точка», сюда послали кого попроще.

— Сэр газетчик, как, все тихо? — Раздался голос Риккардо. Это был молодой солдат, приданный Джекобу в качестве то ли ординарца, то ли охранника. Риккардо являлся веселым парнем, большим любителем поболтать и побегать за девицами. Газет он не читал из принципа, будучи твердо уверен, что «там одно вранье», по телевизору смотрел лишь спорт и МTV. Но, тем не менее, журналистов парень сильно уважал — как любой средний латинос уважает удачливых проходимцев, устроившихся так, чтобы не работать и деньги получать. А именно так он и расценивал работников прессы.

— А что может быть тут громкого? — Лениво бросил Джекоб, прикуривая сигарету.

— Это верно. Слышь, газетчик, правда, ребята говорили, что этот город еще ни разу не был взят врагом?

— Риккардо, попридержи язык, если не хочешь иметь лишней головной боли и слушать поучения военного психолога. Вбей башку раз и навсегда: мы пришли сюда не как враги, а как друзья. Наша задача — навести порядок и помочь русским создать нормальное демократическое общество.

Эту тираду Дежкоб произнес скучным казенным тоном — так же, как ее вдалбливали солдатам. Надо сказать, что во время подготовки операции пропагандисты не жалели времени и сил. О мирном характере предстоящей миссии не талдычили, разве что, кофеварки. Непонятно было — с чего бы такие усилия? Ведь так оно в самом деле и было! Петербург — это не Узбекистан и не Иран, где пришлось свергать существовавшую там власть. В этом городе — как, впрочем, и во всей России — власти, по большому счету, уже никакой не было. Да и России не было. После скандала, разразившегося на последних внеочередных президентских выборах и последующих за ним событий, страна развалилась на кусочки, в каждом из которых сидели свои мелкие начальники, начальнички и полевые командиры. А в Петербурге не было и этого. Почти год город находился в состоянии полной анархии. Разве может один из знаменитейших городов мира и дальше находиться в таком состоянии? Правильно — не может. Тем более, что около него имелась атомная станция, да и много чего разного другого — не менее веселого. Были и еще кое-какие обстоятельства, подвигшие начальство с операцией… Если кто-то бросил хорошую вещь и она валяется бесхозной, то почему бы ее не поднять, не взять и не поделить между теми, кто ее поднял? Желающих принять в участии в этом хватало и в Штатах, и в Европе. И уж в любом случае, назвать ограниченный миротворческий контингент НАТО захватчиками язык не поворачивался.

— Что ж, оно и лучше, если мы приходим сюда, как друзья, — свернул зубами Риккардо. — Значит, воевать не придется. А то мне, честно говоря, неуютно становится, когда стреляют…

Парень явно не был создан для армии. Он терпеть не мог дисциплину, как, впрочем, и работу вообще. Завербовался же в солдаты Риккардо по очень простой причине — ему сделали предложение, от которого сложно отказаться. Дело в том, что ординарец Джекоба, как и большинство его товарищей по мексиканскому кварталу Нью-Мексико, из всех преподававшихся в школе наук, лучше всего усвоил высокое искусство торговли марихуаной, которую в обилии привозили контрабандисты из-за бугра. Разумеется, в конце концов, попался. Вот ему и предложили: либо надевай погоны, либо иди в тюрьму. Он выбрал погоны.

Таких как Риккардо, в корпусе было до фига и больше. И где взять других? Несмотря на очередное повышение платы и на вновь увеличенные льготы отслужившим солдатам, на чудовищные деньги, отданные правительством Голливуду для выпечки фильмов про армию, законопослушные американцы служить упорно не желали. Никто не хотел втягиваться в армейскую муштру. К тому же, молодые ребята, даже из десять раз отфильтрованных и загримированных, как топ-модель, телевизионных сообщений из горячих точек, сообразили — в армии иногда убивают. Уговоры пропагандистов, доказывающих, что в большом городе вероятность погибнуть под машиной или от пули обдолбанного героином психа куда больше, нежели сложить кости в армии, как-то не слишком действовали.

Вот и приходилось набирать черт-те кого. Впрочем, латинос-то был нормальным парнем, без всяких уголовных примочек. Ему, можно сказать повезло, парень попался достаточно быстро, и не превратился в законченного бандита. Так, глядишь, отслужит — и займется чем-нибудь более общественно полезным, нежели торговля травкой.

Риккардо снова подал голос:

— Сэр газетчик, я еще ребята говорят, что вы сами русский…

Джекоб усмехнулся. Вот она армия — все-то про тебя знают. А ведь у гражданских и мысли такой не возникало. Удивлялись другому — с чего бы это добропорядочный бостонский еврей, окончивший Гарвард, все мотается по «горячим точкам»? Нет, Джекоб не скрывал своего происхождения. Просто не любил о нем упоминать. Он полагал — раз ты живешь в Америке, то надо быть американцем…

— Да, как тебе сказать, Риккардо? — Ответил он. — Можно сказать, что русский. И даже родился в этом городе. Но только меня увезли отсюда в США в возрасте пяти лет.

— Но русский-то вы хотя бы знаете?

— Да уж знаю…

А как же было ему не знать этот язык? За океан мама его вывезла в девяносто восьмом году, когда в России произошел какой-то очередной финансовый катаклизм, окончательно похоронивший надежды, что в этой стране можно наладить нормальную жизнь. На счастье, мамочке, разбежавшейся с очередным мужем, очень удачно подвернулся под руку пожилой богатый коммерсант. Овдовев, он приехал искать новую жену в страну, из которой когда-то, еще при коммунистах, двинул в США. Его-то родительница Джекоба и использовала в качестве средства передвижения до Бостона и получения «грин-карты». Коммерсант, впрочем, тоже долго у мамочки не продержался — такой уж загадочной дамой была Ирина Михайловна. Но того, что в панике бросил отчим при бегстве, маме Джекоба хватило надолго. Но дело не в том. Ирине Михайловне очень понравились Соединенные Штаты, если не считать одной, но существенной детали. Американцы, сволочи такие, говорили исключительно на английском. А этого языка мама Джекоба освоить так и не сумела до самой смерти. Да и не особенно пыталась. Так что дома говорили русском и общались в основном с соотечественниками, которых в Бостоне было как собак нерезаных. Впрочем, про страну, из которой они убыли, Ирина Михайловна говорить не любила. В итоге о городе, где Джекоб сейчас оказался, он знал примерно столько же, сколько средний журналист, не специализирующийся по данной теме. То есть — почти ничего.

— Шеф, пока время есть, может объясните — что тут все-таки произошло?

— Да, как тебе объяснить? После выборов началась очередная бархатная революция. Ну, в общем, народ вышел на улицы, протестуя против недемократичности выборов.

Джекоб не стал уточнять, что президентом России стал известный национал-патриот, который без всякой симпатии отзывался о США. Понятное дело, возмущенная общественность, вышла на борьбу за демократические свободы…

— Так вот, люди на улицах требовали признать главой страны главного конкурента. Который был за демократию. Так уже бывало во многих странах. И всюду все проходило нормально. Но потом началось что-то непонятное. Ситуация пошла вразнос. Одни города признали избранного президента, другие — его конкурента. Многие части России объявили о самостоятельности…Потом случился еще один переворот… Ну, и так далее. Бардак продолжался несколько лет. В итоге — полный хаос. Люди стали разбегаться. В общем, России больше нет. А этот город вообще стоит почти пустой, без всякой власти. Вот миротворческие силы ООН и решили помочь навести порядок.

— А все-таки, не нравится мне тут, — снова подал голос Риккардо, оглядев низкое свинцовое, набухшее дождем небо, унылое летное поле и виднеющиеся вдали грязно-синие холмы, нависшие над плоской равниной. — Что нас неприветливо нас встречает эта земля…

… Никто толком так и не смог объяснить того, что произошло. Думается, аналитикам в штабе тоже придется поломать свои головы. Потому что… Потому что так не бывает!

Итак, первый транспортный самолет тихо и мирно заходил на посадочную полосу. Джекоб настроил камеру, готовясь вести прямой репортаж. Но для начала куда-то ушла связь. Ушла и все тут. Джекоб судорожно склонился над аппаратурой, пытаясь понять, что стряслось — и тут услышал исполненный ужаса крик Риккардо. Он поднял глаза — и ему захотелось присоединиться. Самолет уже коснулся колесами земли — и пер по полосе. А на самой ее середине торчал ободранный, усеянный пятнами ржавчины, гусеничный механизм непонятного назначения. Размышлять, откуда он взялся, времени не осталось — потому что самолет шпарил прямо на него. Несколько секунд, которые показались часами, все, кто находился на аэродроме наблюдали приближение неизбежного. И вот — раздался мерзкий звук рвущегося железа — и над самолетном — точнее, над той грудой осколков, которые только что были самолетом — взмыло багровое пламя. В следующую секунду Джекоб осознал себя держащим камеру нацеленной на место катастрофы. Связь появилась! Работал не он, работал профессиональный корреспондент, загоняя в режиме on-line в Интернет отчет о происходящем.

К горящей машине бежали солдаты — что было, в общем-то, совершенно бессмысленным делом. Самолет горел на удивление мощно. Так что оказать хоть какую-то помощь не было никакой возможности. Добежав, солдаты, начинали метаться вокруг, оглашая окрестности совершенно невероятными проклятиями.

— Шеф, глядите, кого-то поймали, — дернул Дежкоба за рукав Риккардо.

В самом деле, двое десантников волокли откуда-то гражданского, судя по всему — местного. Это был плюгавый мужик, чья небритая рожа свидетельствовала, о том, что он давным-давно уже забыл, когда бывал трезвым. Об этом же говорил и мощный спиртовой запах, да такой, что чуть ли не на десять метров вокруг комары падали замертво. Одет мужик был в комбинезон неопределенного цвета, покрытый многочисленными масляными пятнами и какие-то мерзопакостного вида сапоги. Ширинка его комбинезона была расстегнута. Судя по тому, что глаза у мужика были как у мороженой рыбы, пленник плохо понимал, в какой точке времени и пространства он находится.

К группе уже подбежал майор О`Нил. Растерянно потоптавшись вокруг мужика, он отчаянно замахал Джекобу. Ах, да. Как всегда. В передовом отряде не нашлось никого, кто знал бы русский язык. Потому что переводчик из разведчиков вчера был искусан в Таллине собакой по этой при чине залег в госпиталь. А найти замену никому в голову не пришло. Журналист приблизился.

— Откуда он? — Спросил Джекоб офицера.

— Там, дальше, имеется какая-то канава. Вот он и стоял, отливал. Да выключи ты эту гребаную камеру! И спроси — кто он и откуда.

Джекоб задал вопрос. Потом повторил. Мужик глазел на него — и в его взгляде было столько же мысли, сколько жизни на Марсе. Тогда журналист задал вопрос в четвертый раз, сформулировав его иначе — с помощью слов и выражений, всплывших откуда-то из подсознания. Откуда-то понял, что спрашивать нужно именно так…Это возымело действие.

— А чо… А я ничо… Хотел вот отлить в канаве… А на тракторе ведь в канаву не въедешь…

— А ты кто?

— Я? Вася…

— Откуда ты приехал?

— Да я ничо… Хотел, говорю, отлить…

— Ты откуда?

— Я — Вася…

…После того, как допрос пошел на пятый круг, майор не выдержал. Он, выдав жуткое ирландское проклятие, выхватил пистолет и разрядил в пленного всю обойму. Тот обмяк и повис на руках конвоиров. Тогда до майора дошло, что он сделал что-то не то… Дело не в том, что он пристрелил этого придурка. Офицер тоже побывал в «горячих» точках и приобрел соответствующие привычки. А там чаще всего поступают подобным образом. Беда была в другом — что этот тип, возможно, понадобился бы разведке. А что самое страшное — рядом оказался журналист, которому о таких эксцессах лучше бы не знать.

О`Нил беспомощно огляделся вокруг.

— Все в порядке. Он оказывал сопротивление и пытался бежать, — успокоил его Джекоб. — Я готов это подтвердить.

— Мы тоже подтвердим, — отозвались десантники, притащившие мужика.

— Черт побери, не знаю, что на меня нашло, — пробормотал майор и вытер лоб рукавом. — Но откуда все-таки взялся чертов трактор?

Пока десантники готовили вторую полосу, майор в компании Джекоба пытался разобраться с этой загадкой. Результат был нулевым. Следы гусениц шли метров двадцать, потом упирались в бетонную дорогу — и дальше ничего понять было нельзя. Но самое-то главное — откуда эта сволочь появилась? На милю во все стороны простиралось совершенно открытое пространство. В ближайших зданиях — в аэровокзале и в башне — находились часовые. Не могли же они ничего не заметить! Более того. Джекоб упорно опрашивал солдат, выясняя, видел ли кто-нибудь, по крайней мере, как трактор выехал на полосу. Но — все в этот момент смотрели куда-то в другую сторону. Отвернулись на миг. Вот и сам журналист возился с аппаратурой. Кто-то чихнул, кто-то еще почему-то отвернулся.

— Нет, босс, не нравится мне все это. Очень не нравится, — подвел итог Риккардо.

Город собачьих глаз

«Санкт-Петербург представляет теперь странное и необычное зрелище. Точно неизвестно, сколько осталось в нем жителей, но по очень приблизительным оценкам — не более двухсот тысяч человек. Огромные, имеющие неземной вид районы, так называемые novostroyki, стоят совершенно заброшенные. Можно проехать много миль по прямым бесконечным проспектам и не увидеть ни одной живой души за исключением стай одичавших собак и обнаглевших крыс. Оставшееся население ютится в исторической части города — но даже она настолько велика, что это небольшое число людей совершенно в ней теряется. Однако некоторые места в городе выглядят на удивление оживленно. Дело в том, что люди ютятся вдоль многочисленных местных рек, поскольку водопровод не работает, где жмутся друг другу из соображений безопасности. Нет в городе и электричества — за исключением отдельных домов, жители которых сумели приспособить различные механизмы в качестве генераторов.

Трудно понять, чем эти жители добывают себе пропитание, откуда они берут горючее для тех же генераторов. По моим сведениям, до сих пор продолжается разграбление стратегических запасов продовольствия, склады которого существуют в городских подземельях. Кроме того, в городе продолжают действовать кое-какие мастерские, их продукцией горожане торгуют с обитателями окрестных деревень. Парадоксально, но в городе существует какая-то торговля — не только уличная, но даже и мелкие лавки. Главной же проблемой горожан является, как это не странно, не недостаток продовольствия, а многочисленные преступные группировки…»

Джекоб взглянул на часы, сохранил файл и выключил ноутбук. Пора. Через полчаса начиналась встреча командующего ограниченным контингентом войск ООН генералом Адамсом с демократической общественностью города.

Штаб, пресс-центр и прочие службы располагались в Смольном. Место оказалось чрезвычайно удобное. В подвалах обнаружили автономную систему жизнеобеспечения и изрядный запас топлива к дизельным движкам, и даже огромные запасы продовольствия и спиртного, хранящиеся в глубоких подземных бункерах.

Как оказалось, все это сохранилось еще со времен коммунистов, вожди которых, опасаясь ядерной войны, приложили все силы, чтобы остаться среди выживших. Кроме того, Смольный был почти не затронут прокатившимся по городу прошлой осенью волной грабежей. В нем укрепились работники охраны здания, точнее, те из них, кто не успел уехать — и присоединившиеся к ним работники милиции. Они были хорошо вооружены — и отбивали любые попытки отторгнуть у них завидное место обитания. Так что теперь эти ребята передали американцам здание во вполне удовлетворительном состоянии. Выговорив взамен должности в новой администрации.

Должности-то им, конечно, дали. Хотя бы потому, что генерал Адамс более всего был заинтересован в сотрудничестве с местным населением. Собственно говоря, именно на этот-то и строилась вся политика миротворческого контингента. Целью было как можно быстрее наладить нормальную работу органов самоуправления, состоящих из представителей здоровых демократических сил. Только сразу все пошло наперекосяк.

Главная загвоздка была именно с этими самыми местными силами. Нет, за те три дня, которые американские войска находились в городе, не было замечено ни одного факта сопротивления или хотя бы проявления враждебности. Наоборот. Люди встречали американских солдат, скорее, благожелательно.

— Сами не смогли навести порядок — так хоть вы наведите! — таких высказываний Джекобом и другими журналистами было записано немало.

Словом, население, вроде бы, положительно принимало новую власть. Но… Что-то было не так. В любой стране, в которую входили с миротворческой миссией силы НАТО, всегда находились какие-то структуры, готовые помогать новой власти. Да, иногда это были откровенные бандюги. Но все-таки. А тут не нашлось никого! Все известные политические лидеры давным-давно оказались кто в Европе, кто в США. Равно как и сотрудники многочисленных западных фондов и активисты демократических организаций, в которые было всажено множество денег. Расползлись по белу свету и все крупные чиновники — у каждого оказался счет в швейцарском банке и домик где-нибудь на испанском побережье. Даже те самые парни, отсидевшиеся в Смольном, не рвались на командные высоты. Мялись как девочки, которых первый раз склоняют к интимной близости и бормотали что-то: мы где-нибудь в уголке, на рядовой работе, а командовать мы не готовы…

Можно конечно, было бы выписать кого-нибудь из русских, сидевших в Америке. Но те тоже не особенно рвались на историческую родину. А если точнее — отмахивались обеими руками от подобных предложений, да так, что ветер поднимался. К тому же, горький опыт среднеазиатских стран показал: продвижение «людей из обоза» чревато многочисленными неприятностями в дальнейшем. Потому-то, как было известно Джекобу, генерал Адамс получил в верхах строжайшее указание — опираться на местные силы.

Нельзя, впрочем, сказать, что не имелось никого, кто хотел бы принять участие в деятельности новой администрации. Люди, желающие сотрудничать, пошли чуть ли не с первых часов появления в городе ограниченного контингента. Только вот трудно было разобраться — кто кого представляет, и кто на что способен. Потому что многие из них смотрелись как обыкновенные жулики, другие — как сумасшедшие. В общем, всех записывали и приглашали на встречу, которая как и должна была сейчас начаться.

…Из дождливой хмари к Смольному тянулись люди — по одиночке и небольшими группами. Кое-кто прибывал на велосипедах — на обычных, и на странных конструкциях на трех и даже на четырех колесах; порой — снабженных кузовами и даже чем-то напоминающим фургоны. Такие Джекоб уже видел в городе, успев поразиться технической сообразительности жителей, способных, кажется, собрать механизм из чего угодно. Но большинство все-таки двигало на своих двоих.

Публика производила странное впечатление. В большинстве это были невзрачные, очень плохо одетые люди, которые, едва миновав ворота, начинали просительно улыбаться и заискивающе смотрели на стоящих у дверей часовых. У всех на лицах светились жадным огнем тоскливые собачьи глаза — которыми визитеры озирали окрестности в поисках того, кто кинет им подачку. Друг на друга они бросали нехорошие взгляды. Наблюдая за этой публикой Джекоб, подумал, что чем-то это похоже на происходящее в Голливуде — когда какая-нибудь студия объявляет кастинг для массовки — и к воротам косяками идут бесчисленные молодые девицы. Так вот, они глядят друг на друга с такой же ненавистью — каждая видит в другой соперницу. И так же готовы по первому движению пальца лечь под любого киношника, лишь бы он пообещал протекцию.

Только тут было не калифорнийское солнце, а мутное северное небо — и вместо сексапильных блондинок и брюнеток, по лестницам поднимались плохо одетые и еще хуже выбритые суетливые мужчины средних лет.

Вскоре помещения, примыкающие к залу, оказались забиты толпой. В воздухе повис затхлый запах мокрой одежды и отзвуки многочисленных перебранок, на которые не скупились собравшиеся.

— А! И ты сюда приперся! А вот я помню, как ты публиковал статью, в которой последними словами поносил бомбардировку Югославии!

— Ничего я не поносил! Я только выражал сомнение в эффективности этой меры. А вот ты в 2005 ездил в Киев и работал на Януковича!

— А ты заявлял в интервью, что Березовскому самое место в тюрьме!

В другом углу шел и вовсе непонятный базарный крик насчет каких-то грантов, которые исчезли в неизвестном направлении. Собственно споры о том, кто у кого и сколько украл, слышались чаще всего. Все произносили слово «доллар» с каким-то придыханием и смаком. Было понятно, что именно этот предмет является главным предметом их любви.

Хуже всего приходилось девушкам из отдела пропаганды, которые регистрировали новоприбывших. Считалось, что они знают русский, но, надо сказать, знали они его довольно паршиво. Но с другой стороны, что ведь от них требовалось? Протянуть человеку анкету, в которой он указал бы свое имя, кого он представляет и чем может быть полезен. Ага! Все оказалось далеко не так просто. Чуть ли не каждый подходивший к столикам, наваливался на него грудью и начинал громким хриплым шепотом рассказывать о своих заслугах на ниве борьбы за демократию, не забывая полить грязью кого-то еще… Несколько раз этот «кто-то» с жутким криком вываливался из толпы и бросался с опровержениями. Иногда двое сцеплялись — да так, что дюжие солдаты морской пехоты, следившие за порядком, с трудом могли расцепить драчунов.

Наконец, всех пригласили в зал. Собравшаяся общественность ринулась толпой, спеша занять места поближе. Генерал Адамс, выйдя на трибуну, оглядел сборище с некоторым смятением — что вообще-то было для него не свойственно. Речь, которую всю ночь готовила для него пресс-служба, он изрядно скомкал, ограничившись общими местами о том, что силы НАТО пришли в качестве друзей, что нужно наладить конструктивное сотрудничество…

— Санкт-Петербург безусловно является частью Европы и жемчужиной культуры. Я убежден, что у этого города большое будущее. Мы приложим всеми силы для восстановления в нем нормальной жизни. И я надеюсь, что с вашей помощью — не пройдет и нескольких лет, как Санкт-Петербург станет грандиозным городом-музеем, таким же, каким теперь является Венеция — и в него так же потянутся туристы со всего света. Наша общая задача — способствовать тому, чтобы ваш прекрасный город как можно скорее влился бы в цивилизованный мир, — закончил генерал свою речь.

Зал обрушился шквалом аплодисментов. Под их гром несколько человек попытались прорваться к стоящему возле трибуны микрофону. Хорошо, что около него несли дежурство два морпеха. Они после небольшой свалки пропустили одного — весьма потасканного мужчину с очень благородным выражением лица.

— Многоуважаемый генерал Адамс! Позвольте от имени питерской творческой интеллигенции выразить глубокий восторг от того, что, вы, наконец, здесь. Много веков длилось противостояние азиатской варварской России, и цивилизованного западного мира. И вот теперь Россия, величайшая ошибка истории, прекратила свое существование, ее неискоренимые имперские амбиции больше не угрожают свободному миру. Но наш город никогда не считал себя Россией. Мы всегда были уверены, что являемся частью Европы. И вот, наконец, точка поставлена! Мы решительно отворачиваемся от этой азиатской страны и поворачиваемся лицом к западной цивилизации. Под защитой дружественных войск НАТО мы приложим все усилия, чтобы оправдать возложенную на нас задачу…

Говорил этот тип довольно долго. Джекоб довольно скоро потерял нить. Было в словах оратора что-то «об успешном преодолении великорусского шовинизма», об «общечеловеческих ценностях», что-то там про Сталина. Но главное, на что постоянно упирал говорящий это на «необходимость создания условий для работы питерской творческой интеллигенции». Вокруг этих самых условий, он кружил, как кот вокруг сметаны.

Джекоб пробрался в угол зала, где скучала одна из специалисток отдела пропаганды, изучавшая в свое время славистику.

— Анни, а что такое «творческая интеллигенция»?

— Ой, Джекоб, я не знаю. Мне кажется, это какое-то сексуальное меньшинство.

…К микрофону рвались еще какие-то ораторы, но генералу, видимо, уже хватило. Он поспешил объявить обеденный перерыв.

Тут снова пришлось прибегать к помощи морпехов. Еды для гостей было заготовлено много. Всем бы хватило и еще осталось. Однако высокое собрание ринулось на пищу как стадо павианов, толкая и распихивая друг друга. Джекоб бывал с миссиями гуманитарной помощи в глухих закоулках Африки. Там, где люди по-настоящему голодали. Так вот, тамошние ребята вели себя куда приличнее. Хотя местные граждане все же, судя по их виду, все-таки не умирали от недоедания.

Однако постепенно все утряслось. Собравшиеся набили не только желудки, но, судя по всему, и карманы и портфели. Столы оказались подчищены так, что на них не осталось ровным счетом ничего. Затем снова начался дурдом. Собственно, предполагалось, что дальше собравшихся начнут потихоньку пристраивать к делу. Что желающие подойдут к определенным людям и выразят желание заниматься тем или другим делом. Потом с ними побеседуют, и найдут каждому место по способностям.

Но здесь так не получилось. Толпа все клубилась над опустевшими столами, люди перемещались то туда, то сюда. Более всего это напоминало восточный базар. Где все кричат в голос — и очень сложно разобраться — почему они так кричат.

Внезапно толпу разрезала своим немаленьким бюстом Анни. Следом за ней двигалась рысью толпа русских, которые что-то на бегу ей внушали. Ловко, вывернувшись, работница выскочила в коридор, промчалась по лестнице и скрылась в кабинете, охраняемым солдатом. Туда же проник и Джекоб.

— Ну, что скажешь?

На лице Анни было отчаяние.

— Джекоб, это просто ужас! Ты думаешь, они хотят нам помогать? Как же! Они хотят, чтобы мы им помогали!

— Ну, так мы ведь за тем и прибыли…

— Ты не понимаешь, — Анни обессилено рухнула на стул. — Все эти люди кричат, что они элита, совесть народа и что-то такое еще. Дескать, только они понимают, что нужно народу. Хорошо, пусть так. Но делать-то при этом они ничего не желают! Да и, если честно, не умеют они ничего делать. Они хотят хранить культуру.

— Так и прекрасно. Насколько я знаю, в этом городе множество музеев. Кто-то должен с ними разбираться, спасать то, что еще не разграбили.

— Да нет же! — Воскликнула Анни со слезами в голосе. — Таких, кто всерьез готов этим заняться — один-два человека. А остальные просто хотят хранить культуру.

— Что-то я не понял.

— А я понимаю? Они полагают, что хранят ее своим существованием. А мы должны обеспечить, чтобы они безбедно жили. Ах, да. Есть еще политики. Эти говорят — наше движение будет вас поддерживать. Я им говорю: сейчас отведу вас к коменданту города, с ним решайте — пусть люди из вашего движения помогут с расчисткой хотя бы центральных улиц. А они — да, мы лучше предложим наши теоретические наработки. И тут же мне подсказывают другие — в его движении — пять человек… Я начинаю беседу с этими другими — и все повторяется по новой. Вон смотри — женщина протянула Джекобу засаленную бумажку на которой было нацарапано корявыми буквами: «план создания консультационного совета общественных организаций». — Вот таких бумажек у меня двадцать две штуки. Все они хотят консультировать. А кто работать?

Анни была крепкой женщиной, убежденной феминисткой, которая всегда и всюду пыталась доказать, что она ничем не хуже мужчин. Но общение с представителями местных демократических сил ее доконало. Она, как самая обычная женщина, уткнулась Джекобу в плечо и разрыдалась. А журналист с тоской думал о том, что для успокоения оставшихся в Америке налогоплательщиков придется строчить материал об успешной встрече генерала с местными сторонниками. Он начинал теперь догадываться, почему эта страна погибла…

Кончилось, все впрочем, не так уж грустно. Генерал Адамс в конце концов набрал некоторое количество нужных людей. По большей части это были бывшие чиновники, которые работали на разных мелких административных постах и хоть что-то умели. Подыскали какое-то количество бывших журналистов для издания местной газеты, радиотрансляций, а впоследствии — и местного телевидения. Остальных тоже не забыли. Пока что всем сторонникам демократии назначили ежедневные пайки в размере армейского рациона. До тех пор, пока в аналитическом отделе не придумают, что же с ними делать. Теперь же всех этих людей с собачьими глазами деликатно, но твердо выпроводили вон. Они медленно брели в свете прожекторов, освещающих площадь, поминутно останавливаясь, хватая друг друга за руки и продолжая бесконечные споры.

Хроника летающих балконов

Брошенный город похож на мертвый кулак

(М.Комиссаров)

В свое время Джекоба поразили висящие в нью-йоркском Метрополитен-музее картины Жоржа де Кирико.[1] Любимой темой художника было изображение загадочных безлюдных улиц под безрадостным небом. Те картины были фантазиями, порождением кошмаров талантливого, но не очень здорового на голову художника. Мог ли журналист предполагать, что окажется внутри этих картин? Длинные пустынные улицы, тусклые, мертвые стекла домов и витрин, трава, пробивающаяся сквозь асфальт — все это затягивало, как наркотический «трип».[2] И ведь при всем при этом — город был дьявольски красив! Да, пожалуй, затея превратить его в музей будет иметь успех. Хотя — когда по его улицам начнут шляться толпы горластых туристов — в домах угнездятся рестораны и магазины сувениров — это будет уже не то.

Нельзя сказать, что людей на улицах совсем уж не было. Попадались. Но они смотрелись тут как тени — возникшие непонятно откуда и исчезающие невесть куда. И то сказать — люди в Санкт-Петербурге жили кучно — эдакими островками. Вот в одном из садиков клубилось нечто вроде небольшого базара. Как успел заметить Джекоб, здесь уже вовсю торговали новенькой формой миротворческих сил. Видимо, представители демократической интеллигенции уже освоились на своих новых должностях.

Джип вывернул на площадь и миновал ряды небольших магазинов, носивших следы тяжелого и длительного погрома. Как уже знал Джекоб, прошлой осенью Сенная оказалась одним из центров так называемого «кавказского бунта». Хотя на самом-то деле били именно выходцев с Кавказа. Ну, и как водится, заодно и всех остальных, кто попался под горячую руку. Заодно разграбили все магазины и подожгли стоявший на площади огромный торговый центр.

Тем не менее, несмотря на мрачный вид, площадь была довольно людной. Между обгоревшими каркасами павильонов туда-сюда мелькали разнообразные темные личности. В двух местах молодые парни и девицы, сбившись в кучки, горланили что-то под гитары. Судя по всему, тут торговали наркотиками. Вся эта публика не обращала внимания на стоявший у неработающей станции метро патрульный джип. Двое солдат, топтавшихся возле машины, тоже никак не реагировали на происходящее. Все ведь было тихо.

Вообще, за неделю пребывания ограниченного контингента в городе никаких признаков сопротивления отмечено не было. Если, конечно, не считать пары перестрелок с бандитами, которые не успели убраться с дороги солдат. Но складывалось впечатление, что бесчисленные городские преступные группировки предпочитают, завидя патрули, сидеть тихо и не отсвечивать. Возможно, они полагали, что так дело и пойдет: новая власть станет жить по принципу «мы вам не мешаем, вы нас не трогайте». Они еще не знали, что их ждет в ближайшем будущем. Так или иначе, журналисты, впрочем, как и солдаты, могли передвигаться по городу свободно. Хотя, видимо, не совеем. Не зря же его Речел вызвала… Она вроде вороны — летит на падаль.

Речел Стилл была коллегой Джекоба — одной из журналисток, аккредитованных при штабе. Она являлась весьма своеобразной девицей. После окончания колледжа, Речел, как и многие другие молодые дурочки, попыталась прославиться на ниве музыкальной журналистики. Еще бы — казалось бы — кому не хватало ума писать про поп-звезд? Но только у Речел ничего хорошего из этой затеи не вышло. Писать про музыку — ума и в самом деле не надо — но именно потому данную профессию осаждает толпа претендентов — как в гипермаркете во время распродажи. Мало того. То ли Речел по жизни была слаба на передок, то ли решила сделать карьеру, прыгая по постелям ребят из музыкальной тусовки… Да только в том мире такое воспринимают без радости — музыканты относятся крутящимся вокруг ним девицам, жаждущих попасть к ним в постель, без всякой симпатии, хотя, конечно, при случае и пользуются их услугами. Оно и понятно. Все эти звезды, звездочки и люди околозвездных скоплений — затраханы в прямом и переносном смысле. Так что журналистка, которая всех и каждого пытается волочь в постель, никакой любви не вызывает. Возможно, была бы она хорошеньким мальчиком… Впрочем, мальчиков там крутится не меньше.

После облома на музыке, Речел за каким-то чертом понесло в Россию. С тем же успехом она могла отправиться куда угодно — хоть в Африку, хоть в Антартиду. Ладно то, что она ну совершенно ничего не знала, но она решительно не желала чему-то учиться. Конечно, большинство бойких журналистов обходятся и без этого. За одним исключением — военной журналистики. Когда уж работаешь с военными, армию надо понимать. Если не хочешь довольствоваться жвачкой с пресс-конференций — а ради такого корреспондента посылать незачем, все есть в Интернете, нужно иметь друзей в действующих частях, которые будут подкидывать тебе живую, настоящую информацию.

Как острил один их общий коллега, Речел так и не научилась разбираться в количестве звездочек на погонях — и слабо представляла разницу между лейтенантом и двухзвездочным генералом. Понимать подобные мелочи она полагала излишним, пытаясь выехать на непробиваемом нахальстве и совершенно запредельном апломбе. Известно, как в армии относятся к таким работникам средств массовой информации. То, что у нее все-таки появились информаторы, коллеги склонны были объяснять большими познаниями Речел в искусстве французской любви.

К Джекобу эта девица всячески подъезжала. Но не с тем. Это она дарила каждому, кто попросит. Но журналистка хотела выпытать секрет — почему генерал Адамс выделяет из всех журналистов именно его — а потому порой сообщает ему то, что другие не узнают никогда. Она думала, что есть какой-то ключик к сердцу командира.

Ключик-то, конечно, имелся. Когда журналист пять лет помотается по горячим точкам — в глазах военных он становится уже как бы наполовину солдатом. Почти своим. Человеком, которому можно доверять. Информаторы знали — Джекоб их не подставит неосторожным репортажем под огонь каких-нибудь правозащитников. Которые, хоть ты тресни, не в состоянии понять простой вещи — на войне убивают.

Речел подобных тонкостей не понимала в принципе. Она, впрочем, вообще ничего не понимала. Что давало ей шанс стать в будущем телезвездой. Зрители любят, когда по ту сторону экрана маячит такой же идиот, как и они сами.

Сейчас Речел вызвала его, сообщив, что происходит нечто интересное. Делать было особо нечего — а потому Джекоб решил прокатиться.

Джип свернул в одну из небольших улиц — и Джекоб еще издали увидел мечущеюся рыжеволосую девицу, за которой едва поспевал оператор. Завидев выходящего из машины журналиста, девица кинулась к нему. Она сияла, точно получила приглашение вести новости на MTV.

— Привет! Ну, вот, наши войска снова несут потери! — Радостно сообщила она.

— Что, неужели появились боевики?

— Нет, — с некоторым сожалением протянула Речел и показала на груду строительного мусора. — Вон под ним лежат пятеро солдат. Сейчас прибудут инженерные части, и будут разгребать. Она простерла руку в сторону огромного темно-красного дома, фасад которого был обильно украшен массивными балконами, разными лепными финтифлюшками и прочей тяжеловесной декорацией. На уровне второго этажа на стене зияла огромная плешь, в середине которой виднелась ободранная балконная дверь, возле которой торчали обломки арматуры и пятно кирпичной кладки. Обломки завалили половину узкой улицы, а на стене второго этажа красовалась надпись, выполненная ядовито-желтой краской: «Vasya forever».

— А что случилось-то? — Поинтересовался Джекоб, наглядевшись на картинку.

— Да, вроде, балкон обрушился. И вместе с ним — часть стены. Я, впрочем, не очень поняла. Вот стоит свидетель, я его держу, пока ты не приехал.

В стороне стоял, слегка покачиваясь, усатый светловолосый мужчина лет пятидесяти, довольно приятной наружности, одетый в донельзя заношенное черное драповое пальто. Поняв, что говорят о нем, человек вынул из кармана пластиковый стакан и протянул Речел.

Та извлекла бутылку «Джонни Уокера» с черной этикеткой и наполнила емкость. Судя по уровню жидкости в сосуде, держать свидетеля было делом, требующим изрядных спиртовых вливаний.

— Ваше здоровье, ребята! — Мужик приподнял стакан и одним движением выплеснул в глотку содержимое. Оба-на! Джекоб, хоть и являлся вроде бы русским, так бы не смог. Все-таки черная этикетка — это шестьдесят градусов.

— Ты что ли все видел? — Спросил он усатого.

— А то! Эти ваши ребята перлись по тротуару, а один из них возьми да и кашляни. Ну, эта хренотень обрушилась. — Мужик снова протянул стакан. — Господи, упокой их души.

— Что же, от кашля балкон рухнул?

— А хоть и от кашля! Он так мог упасть. Ты пойми — это ж питерский балкон! Он пока хочет висит, а когда ему надоест — падает. Так уж у нас заведено. Где ж это видано — под балконами ходить! Ты по центру улицы иди — здоровее будешь. А балконы — они у нас и при коммунистах падали, и при демократах падали… Вот погодите — придет зима, тогда еще и сосульки будут падать.

Джекоб перевел слова мужика Речел.

— Так… Значит, все это знают, а командование не считает нужным должным образом инструктировать солдат. Не заботится об их безопасности. Интересно…

Джекоб вздохнул. Речел, была не просто дурой, а дурой, активно ищущей приключений на свою задницу. Такие вот деятели и деятельницы на Востоке бегали в обозе армии и мечтали взять интервью у какого-нибудь главаря сопротивления. Кончались обычно такие игры печально. Деятелей в лучшем случае приходилось выкупать, а в худшем — американцы получали в подарок их головы.

Ну, а тут раз нет сопротивления, она будет портить нервы командованию — а потом удивляться, что ее не приглашают на разные интересные дела. Нет, конечно, в журналисте, который со старательностью идиота лишь переписывает материалы, предоставляемые пресс-службой, тоже нет ничего хорошего. С такой работой может справиться и говорящий попугай. Но нельзя ведь писать исключительно про дерьмо! Особенно, если ты даже не понимаешь, о чем пишешь. Вот выйдет репортаж, что генерал Адамс не заботится о безопасности солдат. А в Штатах и так уже, кажется, забыли о том, что солдат — это весьма опасная профессия. Джекоб сталкивался с ребятами, которые, угодив в горячую точку, искренне удивлялись: оказывается, с войны порой и не возвращаются…

Пока не прибыли инженерные части, Джекоб решил пообщаться с представителем местного населения. Он отобрал у Речел бутылку. Мужик, догадавшись, в чем дело, достал из кармана второй стакан. О его чистоте Джекоб решил не думать. В конце концов, виски — это еще и дезинфектор.

— Ну, будем, — мужик опорожнил емкость, Джекоб лишь пригубил.

— Ты что, тоже типа журналист? — Спросил его собеседник.

— Ага.

— Слушай, а что, правда, говорят, будут на площадях ставить большие телевизоры?

— Будут. В нашу задачу входит снабдить вас всем жизненно необходимым.

— То же мне… Вот что нам жизненно необходимо, — мужик кивнул на бутылку. — А без ящика я как раньше жил, так и проживу. А то… Самогон выменивать — дорого. А как эти, с Сенной, грибочки жрать… Не привык я к ним.

— Слушай, а вот ты на что его вымениваешь?

— Как на что? Город видишь? — Мужик обвел рукой окрестности. — И знаешь, сколько там всего? Книги старинные, картины, антиквариат. Все брошено.

— А кому это здесь нужно?

— Кому-то, значит, нужно. Раз покупают. У нас и в блокаду покупали.

Джекоб толком не понял, что имел в виду собеседник. Смутно помнилось, что мамаша иногда упоминала это слово — как синоним какого-то запредельного ужаса. Но расспрашивать не стал. Потом в Интернете посмотрит.

Выпив еще по одной, собеседники, как это обычно бывает, почувствовали взаимное расположение.

— Толян, — представился мужик.

— Джекоб.

— Это как по нашему-то?

— Яков.

— Ну, будь здоров, Яшка. У меня друг был, тоже Яшка. Душевный парень. Тоже из ваших. Некоторые ваших не любят, а я так очень уважаю. Хоть русских, хоть американских. Потому как вы умные.

Джекоб не сразу сообразил о каких «ваших» идет речь, и лишь секунду спустя просек. И не стал говорить, что в далеком детстве фамилия у него была не Абрамс, а Абрамзон. Кто знает, как они тут относятся к эмигрантам…Вместо этого он спросил:

— Слушай, а как тебе новая власть? Только честно. Можешь говорить, что думаешь, мы ведь за свободу слова…

— А у меня всегда была свобода слова! И при коммунистах, и при демократах. Вон видишь — там за углом была пивная. Так там всегда что хотели, то и говорили. И плевать на всех при этом хотели. А что касается твоих американцев… Мне по барабану. Жратву и одежду стали раздавать — хорошо. Я уже три комплекта на Сенную сволок. Там за куртку две поллитры дают. А за ботинки — и вовсе три. Это мне нравится. А то, что над Смольным теперь флаг с полосками и звездочками — так мне-то что! Был красный, потом трехцветный. А что говорят — хорошо теперь жить будем… Ерунда все это. Никогда мы не жили хорошо, никогда и не будем. Не рождены русские для того, чтобы хорошо жить. Вон сколько лет нам втюхивали: погодите, наступил, блин, экономический подъем. Инвестиции, хрениции, скоро жизнь наладится. Ну, да, наладилась. Все снова рухнуло, все снова в заднице. Вот вам и демократия, вот нам и реформы. Ну их всех! Но с другой-то стороны, если вдуматься — а на фиг это «хорошо» нужно? И вообще. Если где и хорошо — так это на Петроградской. Там, говорят, стоят французы, так они каждый день вместе со жратвой каждый день раздают по два литра вина. Понимающие люди. Правда, вино это — кисляк слабенький. Но если стакан самогонки влить — очень даже ничего.

Показалась инженерная и санитарная машины. Джекоб отдал остатки виски Толяну, а сам взялся за выполнение своих прямых обязанностей.

…Завал разбирали долго. Когда, наконец, сумел добраться до солдат, под обломками оказались только мертвые.

— Эх, не повезло парням, — покачал головой доктор.

— Да уж, в этом городе не стоит гулять вдоль стен, — согласился Джекоб.

— Да не в этом дело. Вон глядите — обломки-то небольшие. А тут — одного в висок, другому череп раскроило аж напополам. Третьему вшивенькая железка рассекла артерию.

— Редкое невезение.

— Не такое уж… — Доктор оглянулся. — Ладно, вам я могу сказать. Я читал ваши репортажи из Узбекистана и Ирана. Пока этой рыжей стервы рядом нет… Все равно журналисты пронюхают, так лучше пусть вы первый. Вы человек понимающий. Так вот. — Что-то не везет нашим в Петербурге. Вчера там, за рекой этой… как ее… Фонтанка. Проверяли дом, обрушилась лестница. Семь человек насмерть. А высота — только ноги поломать. А на тебе. Грузовик с солдатами столкнулся с другим на мосту — оба упали в воду. Не в Неву, в одну из этих речек. Глубина там — не больше двух метров. Из двадцати человек в кузове никого не спасли. Как они могли захлебнуться? В люки падают… Вот один недавно — на какую-то железку напоролся как на кол…

— И почему?

— А потому! Солдаты, чтобы их. Вот такие идиотки, как эта рыжая, и такие же дебилы из Голливуда — внушили, что армия — это бесплатная турпоездка в экзотические страны! Что они два года по контракту отслужат, денег заработают и льготы свои получат. А про трудности службы не говорят. Вот и приходят раздолбаи. Ладно, заболтался я. Работать надо.

Обратно Джекоб возвращался в некоторой задумчивости. До этой командировки он работал в Узбекистане. Там было веселее. Мусульманские фанатики стали стрелять в спины чуть ли не с первого дня. Потом начались разборки между различными феодальными бандами, которые для красоты называли себя политическими партиями. Доставалось всем, в том числе и солдатам НАТО. А потом и вовсе началась кровавая каша. Из которой до сих пор не знают, как вылезти. Но в люки там не падали. Конечно, возможно на этот раз и в самом деле набрали абы кого? Воевать тут никто не предполагал. Собственно и сам Джекоб, получив в Ташкенте пулю в плечо, решил, что стоит немного передохнуть. Вот он, воспользовавшись свои знанием русского языка, и добился командировки в Петербург. Но, в самом деле, набирать солдат становится все труднее. Возможно, сюда послали прямо, скажем, парней без должной подготовки?

Тут Джекоб внезапно вспомнил своего собеседника Толяна в голову ему заползла нехорошая мысль. Он подумал: а если представить, что в его родной Бостон пришли чужаки? Ну, допустим, инопланетяне. И не стали, как в голливудских фильмах, крушить все, на что глаз упал, а оставили, как есть, только посадили наверху своих людей. Стал бы кто-нибудь сражаться против них? Ни черта не стал бы! От Толяна его соотечественники отличались только уровнем потребностей. И ничем больше.

Пока он добирался до Смольного, на город упал туман. Серьезный — как молоко. Город, и до того производивший сюрреалистическое впечатление, стал и совсем загадочным, призрачным. Пробираться приходилось черепашьим ходом. Дома выступали из тумана как скалы какой-то заколдованной страны. От всего этого в голову лезли нехорошие мысли.

И на тебе — пришло им подтверждение. Пискнула рация. На связи оказался Риккардо, которого Джекоб оставил в пресс-службе — мало ли что. И не прогадал.

— Шеф, вы где? Приезжайте скорее. Тут такое… Тут такое…

В штабе царил полный бардак, а пресс-службе — дурдом. Армейские чины, отвечающие за связь с общественностью, бегали с растерянным видом и что-то жалобно и неопределенно блеяли на настойчивые вопросы журналистов.

— Пожар в бардаке, — прокомментировал ситуацию один из коллег Джекоба.

Больше всех знал Риккардо. Этот парень пообтерся, крутясь вокруг журналистики — и прекрасно понял, что такая служба куда приятнее, чем в строю. К тому же, как подозревал Джекоб, Риккардо научился извлекать из своего положения кое-какие мелкие финансовые выгоды. В итоге он старался быть полезным своему шефу. А потому, будучи обаятельным, не жадным и общительным парнем, завел обширнейшие связи среди латиносов, которых в корпусе было полно — и теперь мог разузнать очень многое.

А дело оказалось и в самом деле дикое. Колонна из десяти грузовиков с солдатами двигалась по Троицкому мосту через Неву. Черт знает, зачем их туда понесло — но теперь это уже не имело никого значения. Надо же так случиться, что именно на подъезде к переправе их настиг туман. Машины дошли до середины моста — и тогда по какой-то причине бронетранспортер, двигавшийся впереди колонны, свернул в сторону, пробил ограждение и рухнул в реку. Мало того. Вслед за ним одна за другой нырнули все десять грузовиков. Как могло такое случиться, никто понять не мог. Спрашивать было не с кого. Не выбрался ни один человек. А для подъема машин и трупов из этой долбанной речки требовалось неизвестно сколько времени. Такого никто предусмотреть не мог — а потому в корпусе просто-напросто не имелось нужного оборудования, чтобы лезть в глубокую и очень быструю Неву. Так что более двухсот трупов лежали пока на речном дне — и будут лежать, пока не найдут оборудование на месте. Доктор был прав. Миротворческому контингенту ООН в этом городе и в самом деле очень не везло.

Здесь веселые встречи случаются

Дело было закончено. Арестованных по одному выталкивали в наручниках из подъезда и выстаивали во дворе. Их было человек десять — все больше крупные парни, чей вид рождал предположение, что некоторые люди произошли не от обезьяны, а от быков. В доме, в многокомнатной квартире на втором этаже, которая, видимо, когда-то служила жилищем небедного человека, а потом превратилась в логово одной из питерских банд, остались лежать еще пять трупов. Возле парадной спеназовцы раскладывали для предстоящей телесъемки изъятый у бандитов арсенал — автоматы Калашникова, пистолеты, ножи и несколько единиц странного вида оружия, которое тут называли obrez. Сержант, огромный детина с руками размером с ляжку среднего человека, вразвалку приблизился к Джекобу.

— Слушай, журналист, сам выбирай тех, которые вам для работы сподручней.

Джекоб оглядел уныло топтавшихся парней и указал на двоих, чей вид не просто говорил, а прямо-таки кричал, что их дом — тюрьма. Потом, поколебавшись, ткнул на третьего. Это был наоборот — парень, в глазах которого было нечто человеческое. Последнего ему стало просто жалко — Джекоб-то знал, что будет дальше.

Сержант кивнул — и этих троих потащили в сторону грузовика, а затем без особых церемоний с размаху кинули внутрь. Эти трое были, так сказать, агитационным материалом. Бандитов запечатлеют аккредитованные при армии журналисты — и их рожи пойдут гулять по эфиру — в качестве доказательства, что, во-первых, корпус генерала Адамса активно трудится по наведению порядка. А во-вторых, что все происходит с соблюдением демократии и прочего гуманизма, о которых в Европе и Штатах не дает забыть толпа либеральных горлопанов. Они очень заботятся о правах бандитов и их друзей — видимо их самих никогда не грабили, а их дочерей не насиловали толпой. А Джекоб знал, что вытворяли в Питере вот эти самые им подобные быкообразные рожи. Крупные преступники, которые конечно, гады, но все таки умеют навести порядок в уголовной среде, давным-давно убыли в иные страны. Осталась всякая сволочь — лишенная мозгов, зато полная совершенно первобытной свирепости. Одно слово — бешеные собаки.

Проследив, что наглядный материал надежно упакован, сержант снова кивнул и, усмехнувшись, оглядел оставшихся.

— Я требую адвоката! — Вдруг заорал один из бандитов на ужасном английском. Видимо, он вспомнил какой-то виденный фильм из американской жизни.

— Сейчас будет тебе адвокат. И судья будет. Добрый старый американский судья. По фамилии Линч. — Усмехнулся сержант. И скомандовал своим:

— Давайте их всех вон под ту арку!

Бандитов дулами под ребра погнали на задний двор, где была очень удобная стенка. Вскоре оттуда послышалось деловитое тявканье винтовок…

Это была рядовая операция по зачистке — такие теперь проходили по всему городу. После происшествия с грузовиками генерал Адамс слегка озверел, решив, видимо, что солдаты слишком разложились от безделья. Так оно, впрочем, и было. Оказалось, что город не совсем еще разграблен — а потому неудержимо тянул солдат к себе. Кое-кто, несмотря на строжайшие запреты, успел проложить дорогу на Сенную площадь, где задешево продавались сушеные грибочки, которые, как уверяли знатоки, были почище ЛСД. В результате большой бетонный дом возле Смольного пришлось спешно оборудовать под госпиталь. Под психиатрическое отделение. Потому как многие, попробовавшие местного кайфа, как ушли в тонкий мир, так оттуда и не вернулись. Теперь лежали на койках и ходили под себя.

Было и еще одно обстоятельство. Вокруг Петербурга крутилось множество разных интересов разных больших людей. Предстояла дележка большого пирога — и многие торопились застолбить участки на питерской земле. Тем более, город рассматривался как своеобразный плацдарм для дальнейшего процесс цивилизования России. Поговаривали, президент и его команда свои надежды на второй срок связывали именно со скорым и успешным завершением операции.

В общем, генерала Адамса торопили. И, что ценно, дали понять: о гуманизме и демократии разговоры будут позже. А пока надо любыми средствами очистить город от сомнительного элемента. В общем, солдатам был дан приказ стрелять на поражение при любых попытках сопротивления. Да и без них тоже.

Этому все радовались. Генерал — потому что ему не улыбалось строить концлагерь, охранять его и кормить свору выловленных уголовников. Солдатам — потому что такой метод зачистки был куда проще и веселее. Конечно, кое-кого из пойманных бандитов все-таки сохраняли для презентаций, для показа по новостям. Цивилизованному и гуманному миру ни к чему знать, какими методами наводят порядок за его пределами. А с остальными отловленными уголовниками разбирались коротко.

Понятное дело, на такие зачистки генерал журналистов не допускал. Но для Джекоба было сделано исключение. Генерал мыслил так — если никому не позволить, начнут искать обходные пути. Значит, кого-то нужно допустить. Джекоб парень надежный. Он слишком много бывал на войне, чтобы верить во всякие глупости вроде прав человека. Он поведает только то, что положено.

— Сержант, что у нас еще на сегодня?

— Есть один объект. Его велели обязательно сегодня раздавить. По машинам!

Район, куда они направлялись, если верить карте, назывался Коломной. Забавное это было место. В других центральных районах города имелись следы последнего кратковременного экономического бума, который так внезапно лопнул, мыльным пузырем — посреди потрепанных, но красивых старых домов торчали спешно слепленные постройки, которые местные архитекторы, судя по всему, передрали из третьесортных американских архитектурных журналов. В Коломне ничего такого не наблюдалось — видимо, истерическое процветание, которое, как оказалось, было лишь агонией, сюда не добраться не успело. Вокруг просматривались донельзя обветшавшие улицы. Впрочем, нет. На берегу канала, возле великолепного старинного театра громоздилось какое-то чудовищное сооружение, казалось, изобретенное человеком в состоянии белой горячки или под солидной дозой ЛСД. Хотя, возможно, так оно и было. Но дальше снова тянулись старые и донельзя потрепанные — но все-таки очень красивые дома. Джекоб снова ощутил странное чувство — будто его втягивает в эти улицы, будто старые дома должны сказать ему нечто важное. Так с ним уже неоднократно случалось в этом городе. Странно. Он видел много красивых старых городов — от Парижа и Рима до Багдада и Самарканда. Но такого с ним не случалось никогда.

Машины приближались к скверу, который зарос так, что походил на лес. Возле него возвышался огромный дом грязно-желтого цвета. Над ободранными двумя парадными висели флага: черный, красный с серпом и молотом в белом круге и еще какой-то. Все стены были разрисованы грубо выполненными граффити из которых следовало, что бить надо всех, а также названия «тяжелых» западных рок-групп и замечательный лозунг: «Rossya for rossan».[3] Джекоб не сразу понял, что это просто лозунг «Россия для русских» с тремя грамматическими ошибками. Непонятно было и другое: почему националистический лозунг надо писать на чужом языке, которого, тем более, не знаешь. Рядом с особой любовью был выполнен призыв «Все отнять и поделить».

Джекоб слышал об этом месте. Здесь обосновались те, кто называл себя анархо-фашистами. Реально же в этом доме сбилась разнообразная молодежная шпана, которая существовала, строго придерживаясь принципа, изложенного в лозунге не стене. Отнимали они у кого только могли, а делили, разумеется, между собой. Последним их подвигом был угон среди бела дня с Садовой трех машин, груженых гуманитарной помощью. Власти слишком расслабились — и послали груз в сопровождении местных полицейских — из тех, которых спешно набирали в последнее время. Полицейским, или как называли их местные, полицаям, начистили физиономии и бросили в канал Грибоедова. Однако из терпения генерала Адамса вывело даже не это — а то, что они с методичной регулярностью били телевизионные экраны, которые власти устанавливали в людных местах. (Правда, они пока что не работали. Наладить телестанцию оказалось куда труднее, чем думали вначале). Как успел заметить Джекоб, русские вообще склонны к бессмысленному вандализму, но экраны люди не трогали. К тому же, украсть их было непросто, а от камней они были защищены стальной сеткой. Но эти ухитрялись. Один попросту взорвали с помощью гранаты. Что уже тянуло на политику.

Честно говоря, если сначала в штабе радовались тому, что сопротивления нет, то потом несколько занервничали. В абсолютной пассивности населения было что-то ненормальное. Особенно — после мусульманских стран. Нет, конечно, никому не хотелось, чтобы и тут началось то же, что там. Но ведь всегда хоть кто-то должен быть против! Вон в Европе толпы антиглобалистов уже давно перешли с погромов «Макдональдсов» на самый настоящий терроризм. А тут — никого. А как говорила Анни из пресс-службы, правительство потратило огромные деньги, финансируя организации, которые боролись с русским фашизмом. И где он? В общем, как понял Джекоб, гнездо анархо-фашистов сегодня перестанет существовать. Хотя солдаты имели приказ, в отличие от разборок с бандитами, действовать по обстоятельствам. Если сдадутся — доставить куда надо. Наверное, тоже для пропаганды.

…Как раз в тот момент, когда машины подходили к садику, со стороны Мойки вывернула другая колонна, в который имелся для пущей важности бронетраспортер. Солдаты начали деловито окружать дом — одновременно группа ворвалась во двор, в котором сгрудилось несколько десятков диковатого вида мотоциклов. Ого! Значит, у них и бензин имелся.

— Менты! — Раздался откуда-то сверху истошный крик. Их окон хлестнуло несколько автоматных очередей. Тут стало не до церемоний. Солдаты прижались к стенам и начали отвечать. Во двор въехал «хаммер» с пулеметом, их которого стали садить по окнам. Впрочем, много было чести для этих парней — поднимать ради них такой шум. Судя по всему, они очень смутно представляли себе, как обращаться с боевым оружием. Их окон садили длинными очередями в белый свет. Как только врезали по окнам — огонь умолк. То ли стрелков зацепили, то ли, что скорее, те поняли: дело пахнет керосином и взяли ноги в руки.

Джекоб вслед за солдатами ворвался в один из подъездов. Он был загажен и разрисован. Когда они достигли площадки первого этажа из покосившееся двери выскочил какой-то бритый наголо тип с охотничьим ружьем и выстрелил из двух стволов прямо в лицо сержанту, от головы которого осталось лишь воспоминание. Ублюдка пристрелили — и ворвались в квартиру, паля направо и налево. Коридор заканчивался огромным залом, сооруженным, видимо, с помощью лома из нескольких комнат. Дежкоб с порога успел разглядеть, что пол помещения был сплошь покрыт грязными матрасами, на которых копошились полуголые и вовсе неодетые юнцы и девицы. Спиртной дух просто валил с ног. А потом…

— Суки!!!

В дальнем конце зала открылась комната, на дверях которого готическим шрифтом было написано «ВАСЯ». Оттуда с невероятной скоростью вылетел волосатый бородатый парень с огромным брюхом — без штанов, но в косухе. В поднятой руке он держал громадную ржавую гранату. Рявкнули сразу три автомата — и парня отбросило назад. И тут раздался невероятный грохот, после которого сознание журналиста покинуло…

Когда Джекоб очнулся, первое, что он почувствовал — под его рукой пустота. Он осторожно открыл глаза — и обнаружил себя лежащим на спине на краю небольшого карниза. Зала не было. Как не имелось ни ближайшей стены, ни потолка. Перед ним находились развалины — три дальние стены — а где-то впереди виделась лестница. Не та, по которой они пришли, а другая. Получалось — целый фрагмент дома рухнул.

Джекоб медленно ощупал себя, потом поднялся — и с удивлением обнаружил, что на нем нет ни одной царапины. А вот о том, что произошло с ребятами, которые ворвались в зал перед ним, страшно было и думать.

Лестница, по которой они поднимались, уцелела — и Джекоб выбрался во двор. Тут журналист убедился, что неприятности оказались еще больше, чем ему показалось вначале. «Хаммер» попал аккурат под обрушившуюся стену и представлял теперь груду металлолома. Как оказалось, полностью погибла и группа, ворвавшаяся в соседний подъезд. Выбравшись на улицу, Джекоб увидел, что там, где стоял бронетранспортер, зияет яма, откуда торчат обломки гнилых почерневших бревен и бронированный передок. Из ямы доносился едкий запах какой-то химии. Почему-то журналист сразу понял, что спасать в яме уже некого. Возле дома лежали тела, земля и асфальт были заляпаны кровью.

Появление Джекоба сопровождалось изумленными криками — на него глядели, как на вернувшегося из командировки на с тот свет. Судя по всему, он долго валялся без сознания. Неподалеку стояли инженерные машины, вокруг которых разворачивались саперы. Остальные, видимо, почли за лучшее не лезть не в свое дело — и пассивно наблюдали со стороны.

— Вы… Живы? — Подбежал к нему какой-то саперный капитан.

— Как видите. Ни царапины. Но, судя, по всему, я один.

— Могу вас поздравить со вторым рождением. Думаю, больше живых мы уже не найдем.

— Капитан, что это было? Я видел парня с гранатой.[4] Но не могла же она…

— Да уж. Более всего это похоже на взрыв мощной авиационной бомбы. Но откуда она?

И тут у Джекоба словно включился какой-то заблокированный до этого файл в памяти.

— Капитан, я что-то смутно вспоминаю: во время Второй мировой немцы сильно бомбили этот город.

Сапер попытался почесать в затылке, но, наткнувшись на каску, отдернул руку.

— Хм. Теоретически, неразорвавшаяся бомба могла застрять где-нибудь в перекрытиях. Судя по обломкам, этот дом не ремонтировался никогда. Можно предположить, что там и в самом деле была бомба, которая сдетонировала от взрыва гранаты… Такое маловероятно, но возможно.[5]

Саперы принялись за работу без особого энтузиазма. Почему-то Джекобу вспомнилась непонятная фразочка, слышанная в детстве от мамаши: «артель напрасный труд». Ему показалось, эти слова очень подходят к тому, чем занимались саперы. Вообще, Джекоба, видимо, все же несколько приложило по голове. Или это бывает со всеми, кто чудом вернулся с последнего порога. На окружающий город он смотрел теперь несколько иными глазами. Теперь это было не просто сюрреалистически красивое чужое место. К городу протянулась какая-то ниточка связи. Петербург стал теперь как бы и не совсем уже чужим. И тут пошла уже и вовсе чертовщина. Журналисту стало вдруг казаться — он смутно чувствует пульс этих домов… Словно они живые…Нет, контузия — вещь неприятная. Тут, глядишь — и камни заговорят.

Размышления Джекоба резко прервал звук пистолетного выстрела, донесшийся из уцелевшей части дома. Саперы, до этого работавшие с энтузиазмом гарлемских негров, осужденных на общественные работы, зашевелились и поспешили к месту, откуда стреляли. Появилась надежда, что удастся откопать кого-то из своих. И в самом деле, откопали. Только не того, кого искали.

Саперы приблизились, толкая перед собой некое существо. При виде его в мозгу Джекоба всплыло еще одно мамино выражение «метр с кепкой». Когда они подошли ближе, выяснилось, что существо является девицей лет пятнадцати. Впрочем, для того, чтобы установить ее пол, нужно было изрядно приглядеться — девчонка была тощая, как помоечная кошка, да к тому же облачена в драную и добела затертую косуху размера на три больше, столь же истертые кожаные штаны и огромные псевдоармейские ботики — в каких во всем мире ходит молодежь, желающая подчеркнуть свою крутизну. На кожанке красовался значок Южной Конфедерации. В общем, такой прикид можно увидеть и в клубе Нью-Йорка, из тех, в которых играют хэви-метал. Разве, что у тамошних посетителей шмотки поновее. Впрочем, байкеры бывают и более грязные. Стрижена была девица очень коротко, обладала выступающими скулами и каким-то азиатским разрезом глаз. Саперы рассказали, что нашли ее под обрушившейся балкой, в руках чертовка держала разряженный пистолет. Пока саперный сержант это докладывал, пленная поймала взгляд Джекоба и улыбнулась. Улыбочка у нее была та еще — два клыка у девушки выдавались вперед и имели форму… ну, почти как у вампиров в кино. Что-то в девице было волчье…

— Что с ней делать? — Спросил саперный капитан спецназовского майора, который был тут за главного.

— Хм… Мистер журналист, вы не подвезете ее в штаб на своей машине? А то у меня нет лишнего транспорта. Она, конечно, не сильно-то нужна… Я дам вам в провожатые человека. Нилс!

Рядом появился здоровенный парень с красной круглой добродушной рожей.

— Поможешь доставить эту…

— А чего ее доставлять?

— А это уже как журналист решит…

Джип выехал на улицу и двинулся по направлению к Смольному.

— Слушай, а ты понял — на кой хрен она нужна в штабе? — Спросил солдат.

— Да ни на фиг. Ну, разве что, будут показывать журналистам: вот, поймали страшную экстремистку. А потом законопатят в какой-нибудь концлагерь.

— Как-то мне ее жалко. У нее вон — наш флаг, южан. Я так сразу вспомнил родной Техас…

— Да, и мне жалко. Наши контрразведчики, они от безделья озверели, навалятся, так уж потом ничего не останется.

— Вот и я говорю. Что с нее взять?

Джекоб остановил машину. Солдат все понял, поднял за шиворот курки девицу и поставил на землю и слегка подтолкнул. Та не заставила себя упрашивать — метнулась в какую-то подворотню — и растворилась.

— Пожрать надо было ей что-нибудь дать… — Запоздало спохватился солдат.

— Почему-то мне кажется — такая не пропадет.

— Тоже верно… Меня Тони зовут.

— А меня Джекоб.

Этот эпизод как-то сблизил случайных спутников — и Тони полез в карман и вытащил плоскую флягу.

— Хлебнешь?

— А почему бы и нет?

Как это всегда бывает, после глотка потек разговор.

— Зря я в эту фигню ввязался, в смысле, что в армию пошел, — говорил Тони. Не нравится мне дурь, которую янки затеяли.[6]

— Почему?

— Понимаешь, непростая эта земля. Что-то тут есть такое… Не стоило сюда соваться. Я из ковбоев, такие вещи чувствую.

— И что ты чувствуешь?

— Опасность. Вот, вроде, все мирно, все хорошо. А ведь не отпускает. Один раз со мной в Техасе такое было. Сидел в салуне, мирно выпивал. И тут навалилось… Ощущение, что надо, вроде, как надо сваливать. Я вышел, да и поехал домой. И ведь что ты думаешь? Вечером смотрю телевизор, по местному каналу и сообщают — через полчаса, — торнадо. Откуда он взялся — черт его знает. Все эти парни, кто их изучает, только руками развели. Впрочем, они всегда руками разводят. И за что им бабки платят? Ну, так вот. Этот самый торнадо аккурат салун и накрыл.

— И что?

— Пять трупов, вот что! И все в том углу сидели, где я был. Вот и думай теперь. И здесь мне что-то не по себе. Нет, не кончится все это добром, точно я тебе говорю — не кончится.

До самого вечера Джекоб утрясал с пресс-службой то, как подать случившееся, а потом строчил материалы. Про погибших сперва решили умолчать. Но потом, все же, сократив число жертв до пяти человек — довести до сведения. Как про убитых в бою с бандитами. А про погибшую под развалинами шпану было решено упоминать как про ликвидированную немногочисленную банду экстремистов. Одну из немногих. Что было, в общем, мудро. Публика не верит, когда идет все слишком уж гладко. Начинает подозревать, что ей врут. Так что какой-то оживяж надо время от времени подкидывать.

Было уже поздно, когда он спустился в бар пресс-клуба, оборудованный в одном из бывших буфетов. Он ждал, что на него накинутся с расспросами — но вместо этого ощутил какое-то неприятие. На него старались не смотреть, а если он сам заговаривал, отвечали нехотя и спешили прервать разговор. В общем-то, это понятно. Другим журналистам ничего не сообщили, а тех, кто узнал сам — не подпустили к месту происшествия на пушечный выстрел. Они-то, хоть и были лохами, все же понимали, что их водят за нос. Получалось, Джекоб ходит в эдаких любимчиках, которому дозволено то, что нельзя остальным. Особенно злобствовала Речел, она прямо-таки исходила ядом. Еще бы! Мимо нее со свистом пронеслась, если не сенсация, то уж в любом случае ударный репортаж. Короче говоря, все обстояло как обычно, когда кому-то повезло, а другим не обломилось. Но… Джекоб и сам ощущал себя странно. Будто он после сегодняшнего происшествия оказался отгороженным от коллег каким-то тонким стеклом. Наверное, так и должно быть. Видимо, человек, чудом избежавший смерти, некоторое время смотрит на повседневные заботы ближних несколько отстраненно. Если не из вечности, то с некоторого расстояния. Ну, в самом деле, кого волнует вопрос, который занимала умы акул пера: какой политической ориентации были люди из того дома. Сейчас они спешно перетряхивали Интернет, пытаясь найти хоть что-нибудь о Национал-большевисткой партии и русских анархистах, пытались вычленить что-либо разумное из того бреда, который они там обнаружили. И уж как-то совсем неприятно стало, когда журналисты, получив список погибших, принялись пытаться дозвониться их родным. Впервые в жизни Джекобу пришла мысль, что его профессия — довольно-таки паскудное дело. Журналист представил, какие некрологи вышли бы о нем в завтрашних газетах, и ему стало совсем неприятно. Прихватив бутылку виски, он отправился к себе в комнату.

Его комната была раньше кабинетом, в котором сидел некий не слишком крупный начальник — со стенами, обшитыми деревянными панелями и большим рабочим столом. Странно смотрелся в этом кабинете большой кожаный диван непонятного назначения. Впрочем, понятного. Видимо, у русских еще не было закона о сексуальных домогательствах на работе — и начальник валялся тут со своей секретаршей. Ко всем эти остаткам роскоши Джекоб добавил еще и армейскую койку, свой рюкзак, камеру и ноутбук.

…Увидев, что в кабинете, горит свет, журналист подумал, что просто забыл его вырубить, но войдя он увидел зрелище, от которого застыл на пороге с разинутым ртом. На стуле сидела, как у себя дома, та самая девица — и с интересом изучала содержание его ноутбука. Ее куртка была брошена на пол, под ней оказалась драная майка с символикой какой-то «металлической» группы — из тех придурков, что балуются сатанизмом. Ничего себе так! А Джекоб, вместо того, чтобы задать ряд вопросов: как она сюда попала, минуя все посты, и, что самое главное — как эта драная кошка из молодежной банды, взломала пароль, который, как уверяли представители фирмы-продавца, абсолютно хакероустройчив… Так вот, он вместо всех этих закономерных вопросов, сказал самое глупое, что только можно:

— Жрать хочешь?

Та кивнула — Джекоб полез в рюкзак и извлек оттуда какие-то консервы. А заодно, поколебавшись, но все-таки достал и разлил по стаканам виски. Пила девица по-русски, даром что была маленького роста и юного возраста. Спокойно влила в себя стакан. Ела она тоже будь здоров — стремительно, не отвлекаясь и не останавливаясь — как хищный зверь. То ли у них там в этом доме со снабжением было не ахти, то ли просто аппетит был такой. Джекоб не успевал ей подкладывать. Она слопала столько, что хватило бы на трех спецназовцев. Потом девица встала и деловито стянула с себя майку, неторопливо расшнуровала ботинки, вылезла, как змея из кожи, из своих штанов… Потом выпрямилась во весь свой хлипкий рост и улыбнулась волчьей улыбкой.

Зрелище она из себя представляла то еще. Девчока была худая — торчали все ребра — но на руках виднелись маленькие, но твердые мускулы. Вообще, фигурой она больше походила на мальчишку, занимающегося, скажем, бегом на длинные дистанции. Впрочем, особо разглядеть ее Джекоб не успел. Девица подошла к нему, твердо взяла за руку и повела к дивану. Все это она проделывала с таким видом, будто другого развития событий и предположить невозможно. И Джекоб, сам не понимая почему, и не стал возражать. Хоть девка была совсем не в его вкусе. А Джекоб с кем попало не спал и умел отказывать женщинам. Одна сокурсница просто забралась к нему в кровать. Но он не только сумел ее отвадить, но — что почти нереально — сохранил с ней хорошие отношения. Но тут он сбросил одежду и повалился рядом с девицей её диван.

Что-либо осознавать Джекоб стал только под утро. Он лежал на спине и ощущение было такое, будто все это время грузил уголь. Голова девицы мирно покоилась у него на животе. Что тут можно сказать? Джекоб к своим тридцати годам много где успел побывать, со многими женщинами успел переспать. Но то, что вытворяла эта девица, было чем-то совершенно запредельным. А весело жили эти анархо-фашисты, если у них все девчонки были такими, подумал журналист. Тут он запоздало спохватился. Вот дела — завалился спать с кем попало, с девкой черт знает откуда. Но почему-то в нем была уверенность, что никаких неприятностей у него не будет.

— Слушай, а как тебя зовут-то хоть? — Спросил Джекоб, когда девица зашевелилась.

— Василиса. — До журналиста дошло, что он впервые слышит ее голос. Он был низкий и хрипловатый, но в общем-то красивый — просто мечта продюсера, ищущего вокалистку для группы, играющей блюз-рок.

— Василиса, — повторила она. — А для друзей просто Васька.

В голове и Джекоба вертелось много вопросов, но он не знал, с чего начать и как их сформулировать. Как-то все получалось глупо. Ну, в самом деле, не начинать же волынку: а откуда ты, кто твои родители, и как ты попала в банду отморозков. Он решил начать с простого.

— Васька, а как тебя сюда пропустили?

— Никто меня не пропускал. Буду я всяких придурков спрашивать! Я сама прошла.

Все было понятно. То есть, непонятно ничего. Джекоб подошел с другой стороны.

— А как тебе удалось взломать пароль на компе? Ты что училась программированию?

Хотя честно говоря, эту защиту не смог на спор сломать профессиональный программист, выпускник Мичиганского технологического.

— Какой пароль? — Искренне удивилась девица.

Джекоб вскочил в кровати и метнулся к компьютеру, перезагрузил машину. Вместо того, чтобы сказать «enter password», ноутбук с наглым видом тут же выдал картинку рабочего стола. Пароль исчез!

Видя ошарашенное лицо Джекоба, Васька сочувственно сказала:

— Да ты не парься. И нас тут и не то бывает.

В дверь просунулся Риккардо. Смотрелся он как кот, который поутру возвращается с мартовской гулянки. Да, впрочем, так оно и было. Джекоб, не особо нуждаясь в услугах «ординарца», отпустил его в свободное плавание. Чем тот пользовался на всю катушку. Дело в том, что чуть ли не с первого дня пребывания сил ООН к расположению их частей стали приходить многочисленные девицы и женщины. Непонятно было даже — откуда их так много взялось. Причем, не какие-нибудь замухрыжки, а красивые, иногда даже очень красивые. Возможно — подтянулись из деревень и окрестных городов. Денег с пришельцев девицы, можно сказать, и не брали. У них были иные цели — каждая хотела подцепить солдатика в качестве транспортного средства для перемещения в Европу или за океан. И, судя по энтузиазму интернациональных миротворцев, шансы были у многих. Впрочем, это не ново. Термин «трофейная жена» появился после войны во Вьетнаме.

Первыми навели порядок французы, которые стояли на Петроградской стороне. Их начальство, сообразив, что как ни запрещай — а до девиц военнослужащие все равно доберутся — привело это дело в норму. Девиц поселили в отдельном доме, провели туда электричество и даже оборудовали души. Примеру французов последовали все. Риккардо, видимо, пропадал именно в подобном доме, который был расположен недалеко от Смольного.

Теперь он с некоторым ужасом глядел на Ваську, которая, лежа на животе, беззаботно смолила сигарету.

— Что глаза таращишь? — Наконец, обернулась она к нему, — девок голых не видел?

— Простите, синьорина, — взял Риккардо светский тон и обратился к Джекобу, — ох, слава Богу, шеф, а то я уж испугался, что вы из этих козлов… Тех, которые иной ориентации. Только там есть и получше…

Риккардо, как истый латинос полагал, что мужики не собаки, им кости ни к чему. Поэтому Васька его не вдохновляла. И по той же причине он люто ненавидел гомосеков — таким, как он парням, сколько ни прививай политкорректность — не в коня корм.

— Шеф, но тут дело-то какое… Все на ушах стоят. С компьютерами какие-то чудеса творятся.

— У них тоже! — Джекоб торопливо оделся и выскочил в коридор, в котором располагались комнаты аккредитованных журналистов. Там царила обстановка, более всего напоминающая растревоженный курятник. Журналисты бегали с квадратными глазами. Постепенно обстановка стала проясняться. Оказалось, что Джекоб, у которого с машины всего лишь исчезла защита, отделался легким испугом. Взбесились все армейские компьютеры. Они глючили — и глючили как-то очень странно. Что же касается журналистских ноутбуков, то машина Джекоба осталась единственной, которая работала. У остальных все было куда хуже. Самое же удивительное было то, что машины пострадали по-разному. У одних, к примеру, вылетел BIOS. У других же винчестеры переформатировлись сами собой. Вот так вот просто — ни с того ни с сего жесткие диски стали жрать самих себя.

Самое интересное было у Речел. На все происходящее, на все команды ее машина реагировала односложно: сообщением во весь экран «Дайте водки, суки!», сопровождавшейся музыкой — началом песни группы Deep Purple «Smoke on the water» — после чего безнадежно висла.

— Слушай, а может дать компу водки, если он так просит? — Предположил Джекоб.

— Ты все остришь! Это теракт! Нас атаковали русские хакеры! — Завопила Речел.

Журналист только покачал головой. Он кое-что знал о хакерах. Получалось так, что какие-то неведомые взломщики разом выпустили чуть ли не табун разных вирусов — уж больно разнообразны были повреждения. Причем, вирусы должны быть неведомыми — защита у армейских машин была что надо — и при этом обладать силой атомной бомбы. Да и то сказать — русские, конечно, считались лучшими хакерами в мире, но проделать такое…Поверить в это трудно.

Тем более, накрылись и такие армейские компьютеры, которые были вообще ни с чем не связаны. У них не имелось ни сиди-румов,[7] ни даже дисководов для флоппи-дисков!

Все это Джекоб узнал уже в пресс-центре, в котором царила не меньшая паника. Впрочем, так было всюду. Как оказалось, армия без компьютеров чувствовала себя очень неуютно. Полетела связь, еще много чего полетело. Как оказалось, без компьютеров воевать трудно.

— И что вы об этом думаете? — Спросил кто-то из разъяренных журналистов инженера, которого спешно доставили в пресс-центр, и который топтался вокруг погасшей тамошней аппаратуры.

— Вскрытие покажет! — Огрызнулся он.

— Но вы можете хотя бы предположительно назвать причины?

— Могу две. Атака инопланетян или черная магия.

— Это дьявол! Это происки дьявола! — Заорал вдруг один из солдат, топтавшихся по углам. Это был просто парень из взвода, для порядка направленный в пресс-центр ошалевшим начальством. Хотя, ну кого или что там можно было ловить? Даже если дело все-таки было в вирусах — их с помощью войск не поймаешь.

— Что он там вопит? — Обратился Джекоб к сержанту.

— Сэр, не обращайте внимания. Он у нас такой… Адвентист. Религиозный шибко. Вот он, как и прибыли в Россию, видит вокруг происки дьявола.

— А были причины?

— Да никаких. Ну, да, десять человек провалились в подвал с горячей водой. Правда, оттуда там взялась горячая вода? Но мало ли. В таком-то городе. А он орал о том, что во все дьявол виноват.

Джекоб посмотрел на солдата. Это был худой чернявый парень, на котором обмундирование смотрелось как-то нелепо.

— Что, брат, ты думаешь, все тут от нечистого?

Парень посмотрел на Джекоба — и глаза его стали совсем дикими:

— И ты знаешься с нечистым!

Джекоб махнул рукой и пошел вон.

Впрочем, все оказалось не так страшно. Кое-что наладили, кое-что через пару часов само заработало. У военных имелись, разумеется, копии всех программ и записей, так что ничего особо страшного не случилось.

Вернувшись в свою комнату, он обнаружил Риккардо и Ваську, сидящую в одной майке с мокрыми волосами. Латинос что-то ей увлеченно рассказывал. Излагал он на испанском, энергично размахивая руками. Девица ухмылялась.

— Я ее в душ проводил, — доложил латинос.

— Ты что, знаешь испанский? — Спросил Джекоб девицу.

— Откуда? Но анекдот про мужика, который голый спрятался от мужа в шкафу и вылез с криком «я моль!» я и на русском слышала. А этот… Риккардо душевно рассказывает.

…До конца неосознанная мысль, всплывшая вдруг в голове Джекоба, мелькнула и пропала. Нет, в самом деле. Ну, не могла эта девица сотворить подобную диверсию! Уж скорее можно было бы поверить, что анархо-фашисты имели в своем доме крылатые ракеты с ядерными боеголовками. Но даже если такое предположить — трудно представить столь крутого террориста, который после выполнения ТАКОГО задания будет сидеть в расхристанном виде и слушать болтовню разгильдяя-солдата. Чушь. Собственно, такая нелепая мысль мелькнула у Джекоба только потому, что девица снова лениво тыкала пальцем в клавиши ноутбука.

— Что ты там смотришь?

— Ваську. Красивая картинка у тебя. Прямо хэви-метал.

— Не понял.

— Ну, Васильевский остров.

Журналист глянул в монитор. Да, этот снимок подарил ему кто-то из русскоязычных знакомых, узнав, что он собирается в Питер. Вроде как талисман. На фотографии был изображен сфинкс — египетское чудовище, занесенное на набережную Невы. Снимок и в самом деле смотрелся сильно — каменное изваяние сидело упираясь головой в бешеное закатное красное небо, по которому неслись клочья черно-синих облаков. От фотографии веяло непонятной угрозой.

— Мрачновато… — Оценил Риккардо, глянув в свою очередь на фотку.

— А вы думали! А уж если они разозлятся…

Как это ни странно, невиданное ЧП с компьютерами не произвело какого-то особого шума. Паника улеглась, технику кое-как восстановили. Не всю, правда — да и работала электроника теперь весьма своеобразно… Но военные инженеры все-таки обнаружили причину — какой-то технический сбой. Никто из их туманных пояснений, напичканных разными техническими терминами, ничего не понял. Что поняли — вероятность такого сбоя была один на миллион. Уникальное сочетание разных обстоятельств. Но ведь десять в минус шестой — это все-таки не ноль. Выиграть главный приз в лотерее шансов только чуть больше. Но кто-то ведь выигрывает! Ну, а тут не выиграли, а проиграли. Что же касается журналистких ноутбуков — то от этого просто отмахнулись. Мол, армия не отвечает за то, что творится в ваших компьютерах. Особенно все потешались над Речел, которую откровенно недолюбливали. Водки машине пожалела! Как это часто бывает, за смехом все и проехали.

Ваську Джекоб пристроил в качестве консультанта — поскольку всякое сотрудничество с местными жителями всячески приветствовалось, вопросов никто не задавал. Риккардо переворошил вещевой склад — и отыскал маленький комплект формы, в котором девица смотрелась вполне пристойно.

Добро пожаловать в резервацию!

Без особой цели Тони брел по улицам Петербурга. Он находился в увольнении. Но почему-то вместо того, чтобы квасить пиво с сослуживцами, его потянуло пошататься по городским улицам. Благо, район Владимирского проспекта, где располагалась его часть, считался практически безопасным.

Его завораживал этот город, где улицы были похожи на горные ущелья. Казалось бы, большинство домов стояли пустыми. Но Тони не зря вырос на природе — он чувствовал, что там, за этими стенами что-то происходит. Там была какая-то своя жизнь, которой он не понимал.

На площади, возле огромной красивой церкви шло торжище. Стояло несколько телег, запряженных лошадьми, с них торговали каким-то сельскохозяйственными продуктами. Тут же толпились люди, предлагающие пластиковые бутылки с самогоном, консервы — из тех, которые раздавали представители миротворческих сил. Множество людей держали в руках разнообразные побрякушки — большие и малые. Какие-то подсвечники, украшения и все такое прочее. При виде американского солдата именно эти, последние, толпой бросились к нему и стали наперебой предлагать свой товар. Русского Тони, понятное дело, не понимал, но иногда проскакивали и безбожно исковерканные слова «Absolutely cheaply».[8] Но вот чем не страдал Тони — так это страстью к сбору трофеев. Он протолкался мимо толпы и двинулся вдаль по улице, во главе которой восседал на постаменте какой-то бородатый тип.

Улица была вымощена камнем, кое-где торчали обломки скамеек.

Тони свернул в переулок — обнаружил там непорядок. Человек пять парней лет по четрынадцать-пятнадцать, нападали на прижавшегося к стенке пожилого человека. Тот, даром, что на вид был типичный ботаник, да еще и в очках — все же довольно удачно не давал им приблизиться. Но, конечно же, участь его была решена. Если бы Тони не ринулся на помощь.

Солдата все последнее время воспитывали в том ключе, что он должен поддерживать порядок и защищать мирных жителей. Но главное, честно говоря, было в другом. Парни были одеты — пусть и в рваное старье — но по моде американских рэпперов. Тони ненавидел эту категорию двуногих в принципе. Хотя бы потому, что, как и большинство жителей Техаса, он в душе не мог согласиться, что чернокожий равен белому — и это его убеждение не могла вытравить никакая проповедь политкорректности. Но если негров он просто тихо недолюбливал — и первым их никогда не трогал — то белых, которые подражали приколам черномазых, просто ненавидел. Рэпперов он бил всюду, где встречал. Поэтому Тони не стал, как следовало бы, стрелять в воздух и кричать, чтобы разошлись, а ринулся в атаку. Одного он тут вырубил ударом приклада, второго, успевшего обернуться, достал ногой ботинка в живот. Остальные, увидев военную форму, ринулись бежать — но Тони успел залепить прикладом еще одному меж лопаток. Тот заорал и впечатался мордой в асфальт. Потом, правда, встал на четвереньки — да так и двинулся прочь, хныча и вытирая кровавые сопли.

— Ох, благодарю вас, — сказал человек на очень правильном английском языке. Таком, который у себя в Техасе Тони слышал только из телевизора — да и то по центральным каналам. У южан была собственная гордость, они принципиально говорили по-своему.

— Не стоит благодарности, сэр. Это наша работа. Мы получили приказ расправиться с бандитами и хулиганами.

Тем временем незнакомец огляделся вокруг себя и поднял с земли довольно-таки тощую курицу.

— Вот, купил на рынке… Из-за нее они и напали.

— Простите, сэр за мое любопытство: а на что вы покупаете?

— Меняем. Я сегодня отнес свои занавески. В деревне есть продукты, но товаров никаких нет. А они ведь нужны… Так у нас было в Гражданскую войну. Да, позвольте представиться: Анатолий Степанович Гурьев. В прошлом — преподаватель истории в Университете.

— Рядовой Тони Снайдер.

— Не хотите зайти ко мне? У меня, правда, особо ничего нет…

Тони стало любопытно — как живут люди в этом городе — и он согласился.

Дом оказался поблизости — громадный, темно-желтый. Окна были безжизненны, из некоторых торчали кривые печные трубы.

Возле дома на пересечении двух узких улиц виделся разгромленный магазин, судя по зеленому кресту на уцелевшем осколке вывески — это была аптека.

— Наркоманы разгромили. Еще прошлой осенью. Они и раньше тут собирались. — пояснил новый знакомый.

Тони, направляемый профессором,[9] поднялся на самый верх по узкой обшарпанной лестнице, возле которой находилась страшноватого вида клетка непонятного назначения. Только почти дойдя до конца, Тони сообразил, что это был лифт, застывший как раз на последнем этаже.

За облезлой дверью квартиры простирался длинный коридор. Пройдя по нему, они вошли в некое большое помещение… И тут Тони замер. Перед ним было окно — совсем небольшое, размером с картину. Там, за окном, заваливался за горизонт огромный кроваво-красный шар солнца. А до него — длинными неровными волнами шли сплошные крыши — из которых торчали бетонные трубы и палки бесполезных телевизионных антенн.

— Красиво… — Пробормотал солдат.

Потом он оглядел комнату, освещенную закатным светом. Впрочем, никакая это было не комната. Судя по допотопной газовой плите, когда-то это помещение являлось кухней. Но теперь тут же находилась кровать, покрытая какими-то одеялами и ворохом одежды. Тут же присутствовало и круглое сооружение — в котором узнавалась печка с трубой выведенной в окно на противоположной стене. Подобную солдат видел в музее Остина, еще когда учился в школе. Как говорил экскурсовод, на таких печках готовили пищу его предки ковбои. Это как-то сразу расположило Тони к хозяину.

— Погодите, я сейчас печку разожгу, что-нибудь приготовим… — Сказал новый знакомый.

— Не стоит, проф. — Тони снял свой рюкзак. На всякий случай, выходя в увольнительную, он захватил бутылку виски и кое-какую еду. Ребята говорили, что в этом городе на все это можно выменять много ценного. Но Тони нравилось знакомиться с новыми людьми. А выменять… От нас не убудет. Он разложил еду на столе возле того самого окна.

— Выпьете, проф?

— Можно.

Профессор полез куда-то — и достал старинные серебряные стаканчики. Кивнув на них, он сказал нечто, что Тони не очень понял.

— Вот эти стаканы третье лихое время переживают. Восемнадцатый, блокаду и теперь…

— Проф, а почему бы вам не пойти к нам работать? Нам нужны люди, знающие английский язык, — спросил Тони, когда выпили.

Тот как-то заколебался — будто солдат предложил ему что-то очень заманчивое, но стыдное.

— Наверное, и пойду. А вот вы скажите, что тут планирует сделать новая власть?

Тони заколебался — он в таких делах не особо разбирался. Но, опять же — люди из отдела пропаганды требовали при контактах с местным населением разъяснять цели и задачи миротворческой миссии. Да и профессора было жалко. Хотелось сказать ему что-нибудь хорошее.

— Проф, я солдат, в таких вещах не очень разбираюсь. Но как я понимаю, тут хотят сделать нечто вроде города-музея. Как эта… А, Венеция.

Гурьев погрустнел.

— Что ж. Был город — и не стало. Лучше б его немцы в сорок первом с землей сравняли. Погиб бы город с честью, как и жил.

Тони искренне удивился.

— Но послушайте, проф. Ведь если сюда станут ездить туристы, у вас будет хорошая работа, вы будете нормально жить.

— Оно, конечно, так… Но вот. Вы не были в Венеции? А я был. Один наш популярный музыкант написал такую песню. Гурьев полез куда-то в угол и извлек гитару. Подстроил и забренчал, напевая что-то. Музыка была приятная, нечто в рок-стиле.

— Я вам переведу.

На берегу так оживленно людно.

Но из воды высится, как мираж

Старый корабль, грозное чье-то судно.

Тешит зевак и украшает пляж.

Как ни крути, годы, увы сильнее.

Как ни крути, время свое возьмет.

Сбиты борта, нет парусов на реях.

И никогда полный не дать вперед.

Зато любой войдет сюда за пятачок,

Чтоб в пушку затолкать бычок

И в трюме посетить кафе и винный зал.

А также сняться на фоне морской волны

С подругой, если нет жены.

Одной рукой обняв ее, другой обняв штурвал.

Был там и я, и, на толпу глазея,

С горечью в сердце понял я вещь одну:

Чтобы не стать эдаким вот музеем,

В нужный момент лучше пойти ко дну.[10]

Тони был из тех, кто соображают долго, но если уж понимают — то крепко. Он долго скрипел мозгами и вдруг понял. В Техасе индейцев очень уважали. Было время — с ними много воевали, да так, что небу становилось жарко. Но каждому новичку и теперь долго и обстоятельно рассказывали истории о смелости, ловкости и коварстве краснокожих. Каждый мальчишка знал наизусть имена великих индейских вождей. Это были настоящие ребята — сильные и внушающие к себе почтение. В Техасе умеют ценить мужество — пусть это мужество тех, кто содрал когда-то скальп с твоего прадедушки. И те, кто с ними сражался — тоже являлись ребятами не промах. Они не были скучными толстыми дядьками, сидящими с пивом у телевизора — у которых от былой ковбойской лихости остались только стетсоны.[11]

А когда Тони было двенадцать лет, его отец отправился по каким-то делам в индейскую резервацию и взял парня с собой. И там Тони увидел этих… Кучка жалких людей, живущих на пособие и вопросительно глядящих на каждого белого: не привез ли он виски?[12] За пять долларов они надевали свои наряды и исполняли военные танцы — которые давно потеряли свой смысл — ведь, отплясав, они не отправлялись на войну, а начинали высматривать: с кого бы сшибить еще пятерку? Индейцев больше не было. Но не было больше и ковбоев. Остались машины, магазины и скучные люди. Не зря ведь Тони, до того как ушел а армию, два года работал дальнобоем. На трассе, по крайней мере, было весело.

— Резервация. Я знаю, бывал, — сказал он.

— Вот именно. Резервация. Но — что делать…

Тони захотелось продолжить разговор. Только он не знал, про что говорить. И он спросил наугад.

— Проф, я мало знаю о вашем городе. Тут, вроде, были сильные бои во время Второй мировой?

— Да уж, — грустно усмехнулся Гурьев. — Бои были что надо…

Из дома Тони вышел только через два часа. Он с детства слыхал много рассказов о войне. Его прадед сражался с японцами, а кто-то из предков сложил голову, сражаясь на Гражданской войне на стороне Конфедерации. Но Тони никогда не думал, что можно ТАК воевать. На этот город он смотрел уже несколько другими глазами. Все-таки хорошо, что русские стали иными, подумалось ему — а то нам бы туговато тут пришлось. Но было чего-то жалко. В Техасе ковбои перевелись давным-давно. А тут — совсем недавно.

Он сам не заметил, как вышел на какую-то площадь, где над одним из угловых домов торчала башня, до слез похожая… Да, именно на это. С детства, проведенного среди прерий, у Тони сохранилась привычка примечать заметные места и давать им имена. Сам того на зная, он про себя окрестил ее так, как звали местные — love tower.

Внезапно перед ним возник сержант армейской полиции.

— Солдат! А ну-ка помогите!

Вместе с сержантам они подошли туда, где стояла санитарная машина и суетились двое парней в белых халатах. Тони помог запихнуть в машину одни носилки, на которых отчаянно орал парень, рожа которого была в глубоких, до мяса, царапинах. Но не только рожа — вся форма была изодрана в клочья. Потом санитары погрузили еще одни носилки — там наблюдалась та же картина.

— Сэр, что их, кошки подрали? — Спросил Тони сержанта, когда машина отбыла.

— Парень, ты будешь смеяться, но так оно и было! Именно кошки. Это двое сунулись мародерствовать вот в тот дом. Открыли какую-то квартиру. И тут на них как набросятся… А ты не смейся! У нас в Дакоте водятся дикие кошки. Если с такой на узкой тропке встретишься… А если у нее еще и котята где-нибудь рядом — пожалеешь, что на свет родился. Без глаз останешься как пить дать. Только тут хуже, чем в Дакоте. Вот и эти парни, как мне санитары шепнули, вряд ли выживут…

Сержант двинулся в одну сторону, Тони в другую — и очутился один на узкой темной улице. Он двинулся туда, где по его расчетам был Невский. И тут из подворотни вышел кот… Вздрогнув от неожиданности, Тони вскинул винтовку, но тут же выругал себя за трусость. И в самом деле. Кот и не думал на него бросаться. Это был крупный черный зверюга со светящимися зелеными глазами. На солдата он смотрел дружелюбно, но с чувством собственного достоинства. Тони вырос в деревне, а потому любил всяких животных. Гораздо больше, чем людей.

— Ну, привет, парень, — сказал он коту.

Зверь наклонил голову и коротко мявкнул.

— Жрать хочешь?

Кот выразил положительный ответ на вопрос.

Солдат порылся в кармане, вытащил завалявшееся там печенье, присел и протянул коту. Тот степенно подошел, понюхал и стал есть. Потом снова коротко мявкнул и потрусил в глубь подворотни. И только тогда Тони разглядел, что там, в темном колодце двора, сидит еще пара десятков таких же, черных, как ночь, здоровенных зверей.

— А ведь это были те же самые… — Дошло до Тони. И он сообразил, что кинься вся эта кампания на него — не спасла бы ни винтовка, ни мускулы чуть поменьше, чем у Шварценеггера. С дикими котами он не встречался, но что такое разъяренная домашняя кошка, имел представление.

— Сытые они теперь, что ли? Да нет, наверное те ребята были городские, с живностью договариваться не умели, — решил Тони, но все-таки ускорил шаги, спеша добраться до Невского, где светили прожекторы, стояли патрули и было спокойнее.

Проклятие академика Орбели

— Джекоб?

— Да, это я, шеф.

— Слушай, Джекоб, тут нам срочно нужен материал… Ну, в общем, о состоянии музеев. Чтобы не распыляться, возьми за основу Эрмитаж. О нем-то, по крайней мере, все знают.

— Уточните, шеф, на что акцентировать внимание: на то, что разрушено — или на то, что все-таки сохранилось. Если, конечно, хоть что-то сохранилось…

— Нет, ты уж постарайся найти какие-нибудь положительные моменты. Негатив в этом ни к чему. А то что же получается: мы пришли и сидим на руинах? Чем мы тогда будем оправдывать свое дальнейшее пребывание? — Даже через океан было слышно, как шеф хохотнул. Он принадлежал к породе умных журналистов-циников, которые не верят ни во что, кроме доллара, зато прекрасно и убедительно формулируют любую нужную точку зрения.

— Повторяю, Джекоб, найди культурные ценности, которые мы в дальнейшем будем героически спасать.

Честно говоря, на задание журналист отправился без особого энтузиазма. Он уже достаточно в разных странах побывал в местах, где некоторое время царил гражданский бардак. Картина была всюду примерно одинаковой — музеи растаскивались мгновенно местными мародерами чуть ли не под метелку. Обычно их продолжали увлеченно растаскивать и после прихода миротворцев, несмотря на то, что заведения культуры тут же брали под охрану. Честно говоря, не из-за почтения к ценностям и даже не из желания наложить на них лапу. Просто после каждого разграбленного музея, противники миротворческой политики — а таких, разумеется, хватало — начинали вешать всех собак на армию. Мол, не уберегли. Конечно, солдаты тоже грабили — но обычно к их приходу уже мало чего оставалось. Свои были шустрее.

Отправившись на задание в Эрмитаж, Джекоб взял с собой Ваську. Как-то вышло, что она сопровождала его повсюду, где только можно. Что в ней было хорошего, кроме, конечно, постельного искусства, она великолепно знала город. Не только улицы и переулки, но также проходные дворы и все такое прочее. Хорошо она разбиралась и в нынешней городской жизни — куда стоит ходить, а где не слишком безопасно. Где чем торгуют и все такое прочее. Самое забавное, она сильно подружилась с Риккардо — хотя непонятно, как они друг друга понимали. Но парень постоянно заявлял:

— У меня только братья, да и те все в тюрьме, а сестренки нет. Вот я хотел бы такую сестренку иметь…

— Ну, так давай я и буду, — отвечала девица.

— Вот и хорошо. Если Джекоб тебя в Америку не возьмет, я возьму.

— Рановато в Америку собираться. Кто знает, что завтра будет…

В Эрмитаже Джекоб ожидал увидеть нечто подобное тому, что он видел в других местах — картину разграбления и запустения. Да, конечно, генерал Адамс чуть ли не сразу после прибытия распорядился взять дворец под охрану. Но достаточно было посмотреть на этот огромный комплекс зданий, чтобы понять всю относительность данных усилий. Посты стояли только у входов. Да и то, как подозревал Джекоб, не у всех. А имеются ведь еще и окна… Но самое главное — почти год Эрмитаж находился вообще без всякой охраны. А значит: что могли — вытащили, что не смогли — загадили.

Однако, первое, что поразило Джекоба еще при входе — это относительная чистота и порядок. Да, кое-где окна были выбиты. Да, на стенах лестницы были написанные какие-то гадости. Но — чем дальше они с Васькой углублялись в залы — тем больше наблюдалось порядка. Конечно, под ногами лежал толстый слой пыли, и в углах образовались потеки. Но, как говаривал старик Эйнтшейн, все относительно. Поэтому их спутница, на каждом шагу сыплющая словами «кошмар» и «ужас», казалось несколько наивной. Она не видела, что такое по-настоящему разрушенный музей.

Джекоба сопровождала местная работница — дама средних лет. Журналист сталкивался с такими и в США. Это люди, влюбленные в свои музеи до потери памяти. Они живут только их интересами и больше ничем. Все, происходящее за музейными стенами, для них не существует. Джекоб всегда полагал, что это — своеобразный вид бегства от действительности — в прекрасное застывшее прошлое.

Впрочем, как оказалось, все было сложнее. Анна Сергеевна, так звали музейную даму, вместе с несколькими еще такими же просидела в Эрмитаже, в служебных комнатках, все это лихое время. Потому что, как она сказала, «мы не имели права отсюда уйти». Такая самоотверженность внушала уважение. Хотя, что могли сделать несколько слабых женщин? Разве что — заделывать фанерой выбитые окна. Но ведь — тем не менее, порядок-то сохранился!

Музей был огромен. Залы затягивали в себя — и если бы не Анна Сергеевна, Джекоб бы давно потерял тут ориентацию. В свете мутного питерского дня, льющегося через пыльные стекла, картины смотреть было трудно. Да и рассмотреть все — на это требовались месяцы. Джекоб не был особым любителем изящных искусств. Но все-таки, он не вчера с Вайоминга приехал. Бывал он и в Метрополитен-музее, и Вашингтонской национальной галерее, и в Лувре и в других знаменитых музеях. И теперь, бродя по залу, начинал по-настоящему начинал понимать значение этого города. Понимал он теперь и циничные смешки шефа. Петербург имел чудовищную ценность. Не только культурную — но и простую, измеряемую зелеными бумажками. Всем этим добром — включая вид из окон на Петропавловскую крепость, можно было прибыльно торговать. «Самый большой в мире город-музей, где все к услугам туристов». Хотя бы только ради этого имело смысл затевать экспедицию.

Они вошли в большой зал, уставленный рыцарскими доспехами и витринами со средневековым вооружением. Что тут сразу привлекло внимание Джекоба — так это некоторый беспорядок. В других залах тоже встречались пустые места на стенах, передвинутая или опрокинутая мебель, пару раз он видел расколотые вазы. Но все-таки, в залах Эрмитажа наблюдался некий порядок запустения. Тут же… Все витрины были открыты. Рыцарские доспехи стояли как-то косо. Доспехи, сидящие верхом на лошадиных чучелах вообще стояли треугольником, лошадиными мордами друг к другу. Вроде как рыцари о чем-то совещались. Джекоб пошел вдоль витрин. Как и многие мальчишки, он в детстве увлекался средневековой романтикой, а как американец, пусть и не коренной, но все же — имел пристрастие к оружию — в том числе и к холодному. Поэтому журналист со знанием дела осматривал представленные мечи и кинжалы. Все экспонаты были на месте, несмотря на то, что витрины отперты. Удивляло не то, что они открыты, а то, что отсюда ничего не унесли. В конце концов, картину не так-то просто продать. А эти железки… Да в Лондоне в любом приличном антикварном магазине за них ухватятся руками и ногами! Отвалят кучу денег наличными и не станут ни о чем спрашивать — лишь попросят приносить еще.

Джекоб повернулся к своей провожатой.

— Анна Сергеевна, я все собираюсь вас спросить: как музей сохранился в достаточно приличном состоянии? То есть, я имею в виду то, что его не разграбили. Поверьте, я видел то, что осталось от музеев Самарканда и Багдада… Голые стены. Неужели жители Петербурга с таким почтением относятся к Эрмитажу?

— Если бы… — Вздохнула музейная работница. — Да, нет, конечно. Вандалов и любителей наживы и в нашем городе хватает. И, конечно, же, когда начался хаос, все…ну, многие ринулись грабить все, что плохо лежит. А плохо лежало все.

— Но почему же не грабили Эрмитаж?

— Просто, потому, что боялись.

— Кого? — Изумился Джекоб.

Анна Сергеевна заколебалась.

— Боюсь, что вы мне не поверите, сочтете: я сошла с ума среди этих картин.

— Я журналист. И притом — военный журналист. Поверьте, я видел и слышал много такого, что может показаться совершенно невероятным.

Музейная работница с некоторой опаской огляделась.

— Только давайте пойдем отсюда куда-нибудь подальше. Здесь мне как-то не по себе. Почему — поймете, когда услышите мой рассказ. Они прошли несколько залов, уселись на банкетку. И Джекоб выслушал историю, от которой отваливалась челюсть…

Грабить Эрмитаж начали еще, когда в городе была какая-то власть, но всем было ясно, что дело катится к полному хаосу — и люди стали оглядываться в поисках места, куда можно навострить лыжи. Пример подали сами музейные работники, среди которых, конечно же, далеко не все были такими самоотверженными, как Анна Сергеевна. То тут, то там стали пропадать разные вещи. Чаще небольшие, образцы декоративно-прикладного искусства. Музейщики знали, что тянуть — вещи, за которые, возможно, и не выручишь миллионы, но сотню-другую тысяч долларов можно получить в любой стране, где известно понятие «антиквариат» и есть достаточное количество богатых любителей таких дорогих игрушек. Что же касается запасников, то их и вовсе бомбили в наглую. Было время, выносили экспонаты из дворца, даже не особо скрываясь. А что, мол, все равно все пропадет. Как это бывает — главное начать. Те, кто вчера и мысли не допускал о разграблении коллекций, включались в процесс. По принципу — я что, хуже? Все равно все растащат, так уж и я себе кусочек урву! И вот один раз, когда под вечер кто-то из работников вытаскивал из витрины резную шкатулку XVI века (тысяч на триста баксов), в проеме зала появился невысокий, но крепкий бородатый человек с роскошной седой бородой.

— Зачем так делаешь? Так не надо делать! Сама запомни и другим передай: кто попробует что-то взять — очень плохо будет! Совсем плохо будет!

— И вот что удивительно, — покачала головой Анна Сергеевна, — он ведь при жизни русский язык отлично знал. А тут говорил как торговец с рынка…

— Он? Кто он?

— Как кто? Академик Орбели!

Дама сказала это с таким видом, будто этим именем все было сказано. Ну, как средний американец сказал бы «Генерал Грант».[13] Спрашивать, кто это такой, было даже как-то неудобно. Выручила Васька.

— Анна Сергеевна, вы объясните человеку, он ведь все-таки иностранец…

— А, да… Академик Орбели — это легендарный директор Эрмитажа. Он сумел сберечь музей во время блокады. Тогда тоже было плохо, много хуже, чем в прошедшую зиму. Но воровать никто из работников даже и не пытался. Да, великий был человек.

В общем, сотрудница, с которой повстречался покойный директор, сильно испугалась, убежала и рассказала об этом коллегам. Надо сказать, что особого удивления рассказ не вызвал. С привидениями в Эрмитаже всегда было хорошо. Видали тут и императрицу Екатерину Великую, и Александра I… А уж Орбели — это было довольно обыденное явление. Правда, как и положено привидениям, ранее все эти персонажи лишь мелькали в анфиладе залов смутными тенями и в разговоры не пускались. А тут, значит, академик заговорил. Новость быстро распространилась не только по Эрмитажу, но и по городу — и даже попала в какой-то телевизионный сюжет.

Люди, как известно, делятся на две категории — одни верят в привидения, другие нет. Да и среди первых далеко не все их боятся. Особенно когда речь идет о большой сумме в конвертируемой валюте. Тут многие не страшатся даже гораздо более земных и опасных вещей. Поэтому предупреждение академика особо действия не возымело. А зря. Потому что через пару дней один такой несун, таща наворованное, споткнулся на лестнице и поломал себе кости. Да так, что до конца жизни ему предстояло пребывать в инвалидной коляске. Воры не поняли, что это последнее предупреждение. И тогда все пошло всерьез. Одного нашли на первом этаже, возле античных залов. Его шейные позвонки были буквально искрошены в порошок. Второй несун умер от сердечного приступа возле египетского зала, его лицо было искажено таким ужасом, будто ему явился сам Сатана. В руке вора остался брегет, который этот тип решил «приватизировать». Третий отдал концы от вульгарного удара кулаком в висок. Но труп был обнаружен рядом с залом, где сидела Восковая Персона.[14] После этого сотрудники прекратили попытки разжиться за счет музея. Но потом пошли люди с улицы. И началось…

— Знаете, я точно вам не могу сказать, что было. Дело в том, что на ночь мы запирались в своих помещениях. Боялись бандитов. А еще более мы боялись того, что происходило в Эрмитаже. А потом и днем стали выходить в залы с опаской.

…По ночам в залах слышался стук, шум и лязг. Иногда — дикие, душераздирающие крики. По утрам на улице, возле выходов, находили трупы. Одни были убиты холодным оружием, другие — чем-то твердым и тяжелым. Были и умерщвленные совсем жутким образом. Так у одного полностью отсутствовала кровь.

— Рыцари постоянно обнаруживались в разных местах зала, в разных сочетаниях. А про те, жуткие случаи, мы подумали на Васю…

— Кого, простите?

— Ах, да. Так эрмитажники между собой называют мумию, которая находится в египетском отделе.[15] Это египетский жрец. А вы знаете, у египтян была очень своеобразная религия, связанная с магией. В ваших фильмах вроде «Мумии» не все — фантазия авторов.

Продолжалось это, впрочем, недолго. Довольно быстро народ сообразил, что соваться в Эрмитаж — себе дороже. Теперь дворец вообще предпочитали обходить стороной. Мало того. Академик Орбели помог и другим музеям. К примеру, в Русский музей хоть и лазили — но как-то с опаской. Потом двое воров прямо в зале поссорились из-за награбленного и схватились за ножи. Один отдал концы прямо на месте, второй получив тяжелую рану, выполз во двор и там испустил дух. Другого несуна по выходе из музея, на Садовой, забила шпана, решившая заняться, так сказать, экспроприацией экспроприаторов. Дела совершенно тривиальные — но в связи с событиями в Эрмитаже они произвели впечатление.

— А Орбели больше не появлялся? — Спросил Джекоб.

— Появлялся. Один раз, когда ваши войска уже прибыли. Его видела моя коллега. Он сказал: «Помните и передайте всем: Эрмитаж не продается!» Это его знаменитая фраза…

По словам Анну Сергеевны, первый раз эти слова сказаны были так. В пятидесятых годах эрмитажные работники решили заняться реставрацией трона, на котором сидит Восковая Персона. Занялись — и обнаружили, что ремонтировать-то уже поздно. Дело в том, что несколько раз трон уже подновляли. Но как-то без ума, непрофессионально. В общем, вещь находилась в стадии полураспада. Что называется, выкрасить и выбросить. Так решили и поступить. То есть, не красить, а просто выбросить. А взамен сделать новый. На том и порешили. Все бы ничего, но об этом прознал какой-то американский миллионер, большой любитель антиквариата. Он предложил Эрмитажу огромную сумму за старый трон, который был, по сути, кучей хлама. Казалось бы, что тут такого? Музей получает круглую сумму за то, что все равно пойдет на помойку. Чем не выгодная сделка? Однако горячий армянин Орбели об этом не захотел и разговаривать.

— Эрмитаж не продается! — Рявкнул он так, что стекла зазвенели.

Анна Сергеевна вздохнула.

— Я не знаю, к чему это он появлялся. Вы, я надеюсь, не собираетесь продавать эрмитажные коллекции?

— Да, что вы! Мы тут только для того, чтобы вам помочь. А вы выберете свою новую власть.

Музейная работница снова печально вздохнула. Видимо, она не питала никаких радужных надежд по поводу новой местной власти.

Понятное дело, о легендах Джекоб в статье ничего рассказывать не стал. Ведь реально-то никто не видел рыцарей, шляющихся по залам! Мало что и как могло произойти. Но факт оставался фактом — непостижимым образом — но Эрмитаж продолжал оставаться одним из величайших музеев мира. Дописав статью, он отправился в пресс-центр.

После событий с компьютерами самостоятельный выход в Интернет был категорически запрещен. Почту отправляли теперь только через армию. Когда Джекоб притащил дискету с материалом в пресс-центр, туда заскочила Анни из отдела пропаганды.

— Привет, Джекоб! Как жизнь идет, о чем пишешь?

— Да, шеф велел дать материал об Эрмитаже.

— И что там? — Как-то сразу заинтересовалась Анни.

— Да, в общем, очень даже неплохо. Я и думать не мог, что музей так сохранится…

— А-а, тогда понятно, почему идет такой шорох.

— А что такое?

— Каким-то образом в город просочились некие бизнесмены из Нью-Йорка. Рожи у них — как у лохотронщиков с Бродвея.[16] Они, как коты вокруг сметаны, ходят вокруг наших русских. Ну, тех, кого генерал Адамс взял на работу, чтобы они хранили культуру. Речь идет о продаже, как они выражаются, «экспонатов Эрмитажа, не представляющих большой художественной ценности».

Джекоб с такой формулировкой уже сталкивался. Это означало — выгребут все, что можно выгрести. В любом музее есть запасники. А зачем они нужны, если все в городе будет для туристов — которые приедут один, ну два раза? А ведь в запасниках лежат миллионы…

— И что хранители?

— А ты как думаешь?

— Торгуются насчет процента, который пойдет им в карман.

— Именно. Обо всем остальном уже договорились.

Да, так оно и будет. Налетит, как саранча, рой бизнесменов. И вынесут, все, что не привинчено. А что привинчено — отвинтят и тоже вынесут. И от города останется декорация. Такая, знаете — как в кино. Одна стенка.

Джекоб стало грустно. Ему нравился этот город. Он был удивительно красив. Было обидно, что от него останется лишь красивый мыльный пузырь.

Явление кота

Несколько дней ничего особенного не происходило. Правда, продолжали случаться мелкие ЧП. Но причины были в зауряднейшем упадке дисциплины. В самом деле. К примеру, несколько итальянцев решили, видимо, что они в Венеции — прихватили с собой дюжину местных девиц, нашли возле пристани какую-то посудину, которую с некоторой натяжкой можно было считать катером — и отправились кататься по рекам и каналам. Когда они вышли в Неву, посудина самым вульгарным образом перевернулась и затонула. Спасти не удалось никого. Ну, и так далее. Обычное дело. Если армия сидит в большом городе без какой-то конкретной цели, да еще при благожелательном равнодушии населения — солдаты начинают озорничать. Что всегда заканчивается не слишком здорово.

Но в конце концов случилась куда более неприятная вещь. Пропал патрульный «хаммер». Исчез без следа. Это было куда серьезнее. Когда военнослужащие гибнут по собственной неосторожности, это воспринимается спокойно. Но когда пропадают без вести… Это действует удручающе — как на солдат, так и на общественность метрополии.

На поиски исчезнувшей машины отправились с раннего утра. Джекоб, который пристроиться в поисковую группу, даже удивился серьезности, с которой раскочегаривалась вся эта затея. Впрочем, тут в самом деле было много непонятного.

Последней весточкой от патруля было радиосообщение. Командир докладывал, что заметил на том берегу Обводного канала «Нечто» и направляется, чтобы разобраться. Потом связь оборвалась. В момент разговора машина находилась как раз за мостом через этот чертов канал. Вообще-то на тот берег канала патрули не совались. Если верить карте, места, куда ушла машина, были жуткой глухоманью. Там у русских находились какие-то производства, заводские цеха и склады. Словом то, что они называли promzona. Все это было заброшено задолго до появления тут американцев. Нынешние власти и не пытались поставить кварталы на том берегу под свой контроль. Хотя бы потому, что это было ни к чему. Людей в них не обитало. Ни мирных, ни бандитов.

Конечно, можно предположить, что командира патруля потянуло со скуки искать на задницу приключений. Но…

Было в этой истории и еще что-то непонятное. Уж больно много началось вокруг нее всяческой суеты. Из штаба прибыл какой-то разведывательный хмырь в новенькой форме, которую он явно не привык носить. Судя потому, как с ним обращался лейтенант Келли, командовавший местными патрулями, хмырь был большой шишкой. Сам Келли, между прочим тоже отправился в поиск — с кислой мордой влез в головной «хаммер» в компании с разведывательным типом. Что было тоже необычно. В обязанности лейтенанта это не входило, мог бы вполне послать сержанта Ричардсона. Тем более, что Келли никогда не был замечен в особом желании выскакивать из штанов. В корпус, направлявшийся в Россию он завербовался исключительно из-за экстренной необходимости в наличных. Это город внушал ему непреодолимое отвращение. По своей воле он бы и носа не высунул с базы.

Отправились таким порядком. Вереди шел «хаммер» с крупнокалиберным пулеметом, за ним тяжело лязгал бронетранспортер, следом шел командирский «хаммер» а потом еще два. Вскоре выбрались на Невский проспект, точенее, на ту ее часть, которую аборигены называли «Старо-Невский». Улица сохранилась в достаточно приличном виде и была почти безлюдна. Окрестные дома, особенно их первые этажи, находись в ужасном состоянии — все витрины носили следы погромов. Говорили, что тут до последней Демократической Революции находились дорогие магазины и рестораны. Миновали сожженное здание, где вроде бы, находился коммерческий банк. Как отметил Джекоб, он носил следы серьезного штурма. На окрестных домах виднелись и следы попаданий от гранатометов.

Впереди показалась площадь, за которой виднелась lavra. Возле ворот был оборудован по всем правилам военной науки блок-пост — заграждение из мешков с пеком, из-за которых таращился крупнокалиберный пулемет. Охраняли блок пост люди весьма примечательного вида. Это были крепкие бородатые парни в черных рясах — которые в этой стране носят священнослужители. Только вот на плечах у парней висели очень даже мирские автоматы Калашникова.

Парни были слушателями располагавшейся в Лавре духовной семинарии и академии. Когда в городе начался полный хаос, они смогли организоваться, достали оружие, да и инструкторы, по слухам, у них имелись вполне подходящие. Так или иначе, но все бандиты предпочитали обходить Лавру стороной. Что же касается новых властей, то с ними у «монахов», как их называли, были своеобразные отношения. Они не то, чтобы отказывались от сотрудничества. На словах их лидеры были готовы помогать наводить порядок. Но как-то так выходило, что от реальной помощи они очень хитро и тонко уклонялись. Генерал Адамс скрежетал зубами, но вынужден был терпеть. Он отдал строжайший приказ, грозящий самыми тяжелыми карами за любое «оскорбление религиозных чувств местного населения». Адамса можно понять. До экспедиции в Россию он служил в Иране и Узбекистане — где усвоил, что трения с духовенством в отсталых странах могут привести к совершенно непредсказуемым последствиям. При нем случилась знаменитая Ферганская резня, когда весь американский гарнизон был уничтожен, а потом три недели в до этого совершенно мирной и спокойной Фергане шли свирепые бои, которые подорвали престиж американской армии в Узбекистане, скорее всего, навсегда. А с чего все началось? Да с того, что какой-то американский солдат, нахлебавшись джина, захотел осмотреть мечеть и не пожелал снимать у входа ботинки… Вот потому-то религию старались никоим образом не трогать. Наоборот. Пожелай «монахи» — и генерал Адамс тут же вывали бы им всевозможную помощь — какую он только оказать. Кое-кто из священников, кстати, этим уже воспользовался на полную катушку. Но «монахи» не желали. Предпочитали держаться в стороне.

Впрочем, как казалось Джекобу, в Петербурге такие реверансы в сторону духовенства были излишними. Это вам не мусульманский Восток. Русские, если уж говорить честно, были не слишком-то религиозны. Хотя до смуты и считалось, что подавляющее большинство населения вернулось к православию. Но в это как-то не очень верилось. Хотя бы потому, что множество красивых местных храмов стояли разграбленными и загаженными до неприличия. Оттуда не только вытащили все, представляющее хоть какую-то ценность, но и украсили стены похабной росписью — словом, превратили в свинарники. А вот главный храм Церкви Сатаны, которая кстати, усердно сотрудничала с новым режимом, был всегда полон народа.

Но приказ есть приказ. Колонна прижалась к полуразбитому зданию гостиницы, широко огибая подходы к Лавре, демонстрируя, что не имеют желания вторгаться на чужую территорию.

Поисковая экспедиция вышла к набережной Обводного канала. Зрелище открылось сильное. На той стороне, словно сказочный замок, сторожащий заколдованную страну, высилась башня мукомольного завода, над которой кружились вороны. Разумеется, на той стороне не просматривалось ни одного человека.

На мосту находился блок-пост, который охраняли трое солдат и с десяток бойцов полицейских сил. Их, эти силы, продолжали отчаянно набирать чуть ли не с первого дня высадки. Несмотря на рекламу, высокие заработки и непроворотные пайки, русские шли в них не слишком-то охотно. Точнее, шли — но все больше либо какие-то хмыри в очках, явно никогда на пушечный выстрел не подходившие к армии, либо типы с откровенно уголовными рожами. Вот и эти выглядели так, что было понятно: даже монету в двадцать центов возле них без присмотра оставлять не стоит.

Джекоб сидел в головном «хаммере», оглядывая, высунувшись из люка, окрестности. Рядом находилась Васька. Он всегда удивлялся — почему никто из начальства никогда не поинтересовался ни ее личностью, ни документами. Ее свободно всюду пропускали с Джекобом. Смотрели на это, будто так и надо. Хотя ведь, в общем-то, шли на боевое задание, куда посторонних стараются не пускать.

Лейтенант Келли подошел к старшему на блок-посту — огромному чернокожему амбалу, месящему своими могучими челюстями жвачку.

— Как обстановка?

— Нормально. Тихо все. Вроде как…

Парень что-то не договаривал — и лейтенант это заметил.

— Что там происходит, солдат?!

— Ничего такого, о чем стоило бы докладывать. Но вы бы лучше туда не ездили…

— Солдат, выражайтесь яснее!

— Я хочу до конца контракта дослужить нормально. Мне беседы с душеведами ни к чему. Да только вон те, — негр кивнул в сторону монастыря, — не советуют… Очень не советуют. А я с Юга, меня с детства приучили верить священникам.

Лейтенант внимательно посмотрел на солдата. Спиртным от него не пахло. На любителя марихуаны он был тоже не похож. Да и где в этом северном городе достанешь марихуану? И вообще, негр производил впечатление простодушного и честного парня. Но лейтенант не стал вдаваться в дальнейшие расспросы, утешив себя тем, что эти черные с Юга все повернуты на бабушкиных сказках. Пожав плечами, он вернулся к своей машине и дал знак продолжать движение.

Как показывали люди с этого блокпоста, пропавшая машина, перебравшись через мост, ушла по узкой улице вправо. Туда и двинулись.

Здешние места напоминали декорации к фантастическому фильму про тяжкие последствия экологической катастрофы. Асфальт был разбит вдребезги — причем, явно задолго до начала всех бурных событий. В небольшом сквере чуть не в рост человека теснились огромные растения жутковатого вида — с толстыми стеблями и огромными соцветиями в виде зонтиков. О том, что здесь когда-то кипела жизнь, напоминали, разве что, троллейбусные провода.

На перекрестке колонна остановилась. Лейтенант пораскинул мозгами. Если сопоставить время, когда патрульную машину видели на блок-посту и время последнего выхода в эфир, получалось, что далеко «хаммер» уйти не мог. Значит, надо было начинать методично обшаривать местные улицы. Двинулись по одной из них, узкой, зажатой между двумя бетонными заборами. Справа громоздился нависающий над дорогой замок мукомольной фабрики — и от этого становилось как-то не по себе. Слева тянулся унылый желтый забор столь же унылого здания казарменного вида, которое по карте значилось как студия «Леннаучфильм». Дальше по правую руку открылась улица — но ее перегораживал невесть когда брошенная автомашина-рефрижератор, возле которой валялись какие-то разбитые ящики. Тут явно никто проехать не мог. Дальше снова потянулся новый, уже серый забор.

Внезапно заборы раздвинулись — и головная машина вышла к переезду через какую-то Богом забытую железнодорожную ветку. Вот это уже был сюрреализм в полный рост. Ветка уходила вдаль — туда, где торчали недостроенные заводские корпуса. Метрах в пятидесяти над ней повисла какая-то деревянная кишка — и в сторону от ветки веером расходились поросшие травой запасные пути. Более всего Джекоба поразила одна деталь: возле переезда стояла открытая железнодорожная платформа. На ней росло дерево. Сколько ж тут эта платформа стояла? Судя по тому, что дерево вымахало метра на три — платформу забыли задолго до того, как в России все пошло под откос. За запасными путями виделась какая-то насквозь ржавая эстакада, тоже заросшая кустами, а дальше — безжизненные бетонные корпуса.

— Дела… — Протянул Джекоб.

— Вы ищете ваш пропавший драндулет? — Спросила Васька, которая тоже высунулась из люка и с любопытством оглядывалась вокруг. — Так вот он!

Джеком поглядел туда, куда девица показывала пальцем. Это была куча какого-то мелкого металлического мусора. Присмотревшись, Джекоб увидел, что этот мусор цвет хаки. На здоровенную машину было не очень похоже. Однако за время знакомства с Васькой Джекоб убедился, что девица говорит мало — и всегда по делу. К тому же, осмотрев окрестности, Джекоб увидел висящие на проводах четыре хаммеровские колеса.

… Двое разведчиков со всеми предосторожностями приблизились к куче, осмотрели ее и вскоре принесли лейтенанту два образца. Один — металлический треугольничек со стороной около двух дюймов. Цвета хаки — да и невооруженным взглядом было видно, что металл тот же, что и у бортов «хаммера». Другой — такой же треугольничек из бронестекла. Более всего поражало то, что куски были идеально ровные — эдакие равносторонние фигуры из учебника геометрии. Ребра же смотрелись гладкими, как зеркало.

— Там вот огромная куча этих кусков, — доложил один из разведчиков.

— А люди? А следы хоть какие-то остались?

— Ничего. Посреди травы лежит эта куча.

Все это время Джекоб загорал, высунувшись из люка. В очередной раз, оглядев безрадостный пейзаж, он вдруг заметил не железной эстакаде нечто странное. Взяв у одного из солдат бинокль, журналист навел его на данный объект — и глаза у него стали больше линз бинокля. Джекоб сильно зажмурился, и поглядел снова. Да, похоже тот парень с блок-поста не зря предпочел помалкивать. Если он видел то же — ему пришлось бы вести беседы даже не с психологом, а с военным психиатром. Это был… В Петербурге Джекобу доводилось видеть многочисленные каменные изображения крылатых львов. Так вот, это был их, если можно так выразиться, младший родственник. Крылатый кот. Только вот не каменный, а живой. Размером ОНО было с обычного крупного кота серо-полосатой расцветки — с мощными лапами и пушистым хвостом — эдакого уличного хулигана. В Бостоне на их улице такой же жил в рыбном магазине. Сидело ОНО как обычно сидят коты — кувшинчиком, подняв голову и навострив уши, обернув задние лапы хвостом. И все был хорошо — но на спине твари торчали крылья, покрытые черно-серыми перьями… Пока Джекоб приходил в себя, создание почесало задней лапой крыло, а потом подпрыгнуло вверх — и медленно пошло на бреющем в сторону одной из бетонных коробок.

— Это… Что это? — Джекоб схватил Ваську за руку.

— Да, водятся такие у нас… — Девица задумчиво проводила тварь, скрывшуюся за бетонным сооружением. — Низко летел, однако.

— К дождю? — Задал глупый вопрос Джекоб.

— К дождю! К дождю — ласточки летают. А этот — к большому кирдыку. Валить надо. Сейчас начнется…

И в самом деле — началось тут же — не успел журналист даже переварить сказанное. Бронетранспортер уже давно как-то хитроумно маневрировал — и в итоге в этот момент оказался под бетонной кишкой. Раздался мерзкий хруст — на броню посыпались обломки — а потом вдруг из кишки хлынул мощный поток горящего бензина. Бронированная машина вспыхнула, как факел. Один из «хаммеров» судорожно дернулся, рванулся с места и врезался в охваченный огнем бронетранспортер — вскоре также запылал. Одновременно оборвались провода, тянувшиеся вдоль железнодорожной ветки. Они упали на командирскую машину — блеснула огромная ослепительно-белая электрическая искра — машина тоже заискрила — и стало видно, как по ее бокам течет расплавленный металл. У Джекоба успел мелькнуть идиотский вопрос — откуда в этих проводах ток? Тем более — ТАКОЙ ток, который они бы просто не перенесли — сгорели бы вмиг?

В следующую секунду водитель их машины, видимо, обезумев от развернувшегося перед его глазами триллера, рванул с места и погнал «Хаммер» на предельной скорости. Но не туда, откуда они приехали, а по железнодорожной колее, ведущей в какие-то индустриальные дебри. С одной стороны виднелся бетонный забор — в другой какой-то котлован.

Потом… Джекоб так и не понял, что произошло. «Хаммер» тряхнуло, машина вылетела с железнодорожных путей — и плюхнулась в котлован. Джекоб не помнил — то ли он сумел выбраться на автомате, то ли его просто выбросило из люка. В памяти осталась машина, которая погружалась в ядовито-зеленую жидкость, которая растворяла металл на глазах. Над головой прошло три вертолета — своих вертолета — за спиной стали грохотать взрывы и встала стена огня. Дальше Джекоб все помнил отдельными кусками — с жуткими воплями бежали и падали охваченные пламенем солдаты. Они с Васькой тоже куда-то бежали по этой проклятой железнодорожной ветке между бетонными заборами. Журналист падал, бежал дальше.

Затем он запомнил Обводный канал и мост через него — но не тот, через который они переехали, а другой, куда более мрачный, со всех сторон тут были одни угрюмые заводские корпуса. Тут никакого блок-поста не наблюдалось. Дальше были длинные угрюмые улицы, по которым Васька тащила его за руку.

…Пришел в себя он в каком-то переулке. Он огляделся — и увидел, что стоит только лишь в кампании Васьки рядом с кирпичными домами, а в двух шагах виднелся Старо-Невский. Васька толкнула его в какой-то двор, покрытый треснувшим асфальтом, с двумя деревьями в центре. Во дворе, как ни странно, было довольно людно. В глубине виднелось нечто вроде окна с железным прилавком, из которого торчала широкая красная морда какого-то мужика. По двору были раскиданы ящики, в центре возле деревьев виднелась огромная резиновая шина — видимо, от какого-то трактора. Всюду сидели небритые люди с сильно помятыми лицами. Между ними стояли пластиковые бутылки, стаканы, виднелась какая-то еда.

Увидев вошедших во двор Джекоба и Ваську, они оторвались от своих занятий и посмотрели — равнодушно, но достаточно дружелюбно.

— Привет Америке, — сказал кто-то.

— Привет синякам! — Бодро ответила девица и направилась к окошку. Краснорожий мужик без вопросов выставил на металлический прилавок здоровенную пластиковую бутылку и два пластиковых же стакана.

— Чесночная! — сказал он.

— Сколько?

— Фирма угощает!

Васька вернулась и деловито налила в стаканы жидкость.

Джекоб каким-то закоулком сознания понял, что девица снова права: сейчас самое лучшее для него — это крепко выпить. Он машинально глотнул — желудок обожгло, машинально сжевал протянутую Васькой дольку чеснока — и в голове несколько прояснилось. Но не совсем. Мысли крутились в голове в темпе вальса, журналист никак не мог собрать их в одну кучу.

— Слушай… Что это было? — Наконец спросил он Ваську.

— А я знаю! Там места… Ну, ты сам видел какие. На фиг было соваться. Вот и попы предупреждали. А они в таких делах понимают.

— Но… Этот кот… Ты ведь знаешь…

— Вот дурной! Что вы все американцы такие тупые, что ли?! Тебе же русским языком талдычат — тут у нас в городе много чего случается и встречается. Кот…Живет он тут. Мышей, наверное, ловит. Летучих. И не то увидишь!

Тут к парочке подошел мужчина. Вид он имел достаточно благообразный — русая бородка и очки в позолоченной оправе. Судя по всему, человек уже успел побывать в местах, где солдаты ООН раздавали гуманитарную помощь — его цивильный, профессорский вид плохо сочетался с серой шерстяной норвежской формой. В руках незнакомец держал стакан и был пьян в сосиску.

— Вы, молодой человек, ее послушайте. Она все правильно говорит. Ик… Тут бывает разное.

— Но почему?

— Ну, как вам объяснить? Как сказал поэт Уильям Шекспир, распалась связь времен. Доигрались вы, американцы. И теперь… — Мужчина глотнул из стакана — и, видимо, этот глоток его подкосил. Он сбился с темы и стал бормотать что-то ритмическое.

— Это что, стихи? — Спросил Джекоб.

— Это не стихи! Это джаз! — Приподнявшись, рявкнул человек, свалился и захрапел.

— Ладно, пойдем отсюда. — Подала голос Васька. — Твои тебя, наверное, уже с собаками ищут.

Паровоз летит, стучит шпалами

Чертом буду, не забуду

Этот паровоз!

(Детская народная песня)

О коте Джекоб по понятным причинам никому не рассказал. Впрочем, особо никто и не расспрашивал. Дело-то в том, что когда за каналам начались взрывы, кто-то из начальства сильно психанул — и выслал штурмовые вертолеты. Действовали летчики, как и положено в американской армии, более всего заботясь не о выполнении задания, а о личной безопасности. Поэтому, не особо разбираясь, превратили весь тот район в выжженную площадь, где и через двадцать лет даже трава расти не будет. Заодно, видимо, смешав с землей все и всех, кто еще остался живыми. В общем, благодаря стараниям Речел и ей подобных, во всем оказались виноваты летчики и их безголовое начальство. Пилотов, понятное дело, отстранили от полетов, отправили куда-то подальше и назначили расследование. Которое, разумеется, будет длиться до тех пор, пока об этом деле все позабудут, а потом спустят все на тормозах. Да и полковник, отдавший приказ, давно и упорно копал под Адамса, стучал на него в Вашингтон и вообще был редкой гнидой, который делал карьеру совсем не там, где стреляют. Теперь же его карьера застопорилась надолго, если не навсегда, что, впрочем, никого в корпусе особо не огорчило. В общем, версия о «роковой ошибке» всех устраивала. Более всего генералу Адамсу понравилось, что единственный оказавшийся в месте событий журналист как раз и не лезет раздувать сенсацию. Да и что было Джекобу делать? Рассказывать про чудеса в решете? Ага, тогда заинтересуются — а не контузило ли тебя, парень, на всю голову? Запихнут в клинику на обследование — а потом, когда выпустят, останется лишь сочинять рекламные тексты в газете какого-нибудь Мухосранск-сити.

Не успело все улечься, как накатили новые события — которые, как полагали боссы в редакции Джекоба, должны были куда более занимать американскую общественность, чем какие-то там сожженные джипы. В Питер прилетал с визитом большой человек из администрации президента. Дело в том, что холдинг, на который работал Джекоб, поддерживал господ, сидевших теперь в Белом доме и упорно не желавших оттуда выматываться. Поэтому — о проблемах полагалось говорить вполголоса, а об отеческой заботе правительства о своих солдатах — громко и, желательно, с фанфарами. Кстати, Речел по этой же причине особо не дали порезвиться на тему произошедшего ЧП. Она тоже работала на друзей Белого дома. Визит обещал очень много — фактически он ставил точку на первом этапе операции и открывал второй, на котором предполагалось спешно формировать местную власть и начинать налаживать мирную демократическую жизнь.

В общем, в торжественный день в аэропорту Пулково топтался весь журналистский корпус и большое количество солдат. Все наблюдали, как с неба, которое сегодня было на удивление безоблачным, спускается самолет, везущий очень высокого гостя.

На вид этот самый гость представлял из себя типичный образец господ, которых военнослужащие называют «штатский пердун». То есть как раз тот, кто и отдает приказы переться на другой конец планеты для реализации великих политических идей. Сопровождающие были под стать — сытые и самодовольные рожи с приклеенными голливудскими улыбками. Как знал Джекоб из посланий редактора, кое-кто из них уже начал делить город, выкраивая из него что получше.

— Ой, шеф, не в обиду вам, но когда я на них гляжу, меня охватывает приступ антисемитизма, — бросил Риккардо.

— Ты знаешь, честно говоря, я испытываю почти те же чувства, — признался Джекоб. — Я уже давно понял: бывают ситуации, когда еврей становится ярым антисемитом.

Васьки с ним на этот раз не было — для того, чтобы попасть вовремя на церемонию, пришлось встать ни свет, ни заря, а девица не любила рано просыпаться ради таких глупостей. Да и что ей было тут делать?

— Сам приветствуй своих американских бугров. Мне и собственные успели достать по самое не могу, — пробормотала она сонным голосом и повернулась на другой бок.

Встреча была… Ну, как обычно. Забавно, что генерал Адамс по каким-то причинам не присутствовал, хоть это ему было положено по штату. Как шепнули на ухо Джекобу его друзья из штаба, отношения генерала с Вашингтоном резко испортились. Ему все более и более не нравилась затея, которой он руководил. Шептались, это произошло после того, как один из идущих в Питер транспортов затонул в Финском заливе, напоровшись на черт знает откуда взявшуюся мину времен Второй мировой. В общем, генерала не было. А так все шло по плану.

Разве что, когда высокие гости спускались по трапу, морды у них стали из сладких, кисло-сладкими.

— А! Не нравится гнидам в этом городе! — Злорадно протянул Риккардо, разделявший отношение своей «сестрички» к любому высокому начальству.

Когда вся эта кампания проходила мимо Джекоба, он услышал, как представитель президента обратился к одному из спутников — типу, который больше всех суетился, пытаясь забежать вперед и заглянуть в глаза боссу — как собака, всеми силами старающаяся выразить свою преданность.

— Как вам первое впечатление от вашей родины, мистер Каверин?

— Это давно уже не моя родина. Я не имею ничего общего с этой страной! Но поверьте — теперь, когда мы твердо обосновались в Петербурге, мы можем твердо говорить, что Россия скоро твердо войдет в сферу наших интересов. С Российской империей покончено навсегда!

Затем визитеры уселись в машину и кортеж, состоявший из охраны, авто с начальством и пристроившимися сзади машинами журналистов, двинулся в сторону города.

Все приключения начались с того, что внезапно колонна свернула в сторону с Московского проспекта и свернула на какую-то поперечную улицу. Как оказалось впоследствии, возле станции метро «Elektrosila» ни с того, ни с сего рухнул железнодорожный мост, сделав проезд по главной магистрали невозможным. Решение о новом маршруте принял, как это всегда бывает, тот, кто меньше всего разбирался в местных условиях — какой-то тип из охраны вашингтонских шишек. Он рассудил, что самыми безопасными будут самые безлюдные улицы. И они поехали! Поначалу с одной стороны высились безжизненные огромные жилые дома, напоминающие фильмы о поселениях землян на далеких планетах. А вот потом… Джекобу уже довелось побывать в том, что здесь называется promzona. Но то, где они очутились, походило на виденное им как крокодил — на ящерицу. То есть, по сути, то же самое. Но только вот масштабы были неизмеримо большими. Вдоль разбитой дороги нескончаемой многомильной чередой потянулись бетонные заборы, они сменялись заросшими травой пустырями на которых стыли лужи, покрытые ядовито-зеленой ряской, какими-то полуразрушенными бетонными сооружениями, железными ангарами, на которых красовались загадочные надписи вроде «шиномонтаж», «диски» или совсем непонятное «УНР-36». Все это разнообразилось ржавыми остовами машин, автоприцепов и неизвестных гусеничных механизмов. Понятное дело, вокруг не наблюдалось ни души.

Вдруг Риккардо, беззаботно крутивший баранку, переменился в лице и выдал из себя что-то очень длинное на испанском. Джекоб не знал этот язык, но, услышав слова «мадонна путана», понял, что дело серьезно. Он глянул туда, куда глядел, забыв о дороге, его ординарец, и поддержал Риккардо, выдав невесть откуда взявшуюся русскую тираду. Над одним из заборов парил тот самый кот. На этот раз он снова шел низко, на бреющем, широко расставив свои крылья, которые очень напоминали вороньи. Лапы чудовища были широко расставлены, как у котов, готовящихся к драке. Усатая морда не выражала ничего хорошего. Джекоб даже разглядел, как кот широко раскрыл пасть.

— Тормози! Заорал Джекоб не своим голосом. Приобретенный опыт подсказывал ему, что встреча с этим летающим монстром не сулит ничего хорошего.

Риккардо ударил по тормозам и вырулил немного в сторону, на тротуар. Машина Джекоба шла прямо за джипом охраны — аккурат так, чтобы журналист оказался в выигрышной для наблюдения позиции и сумел все хорошо разглядеть.

Автомобиль, в котором находились вашингтонские гости, вырулил на какой-то заброшенный железнодорожный переезд через ветку, которая вела от одних железных ворот к другим. Таких веток тут было до черта. Аккурат на переезде машина застряла — ни туды, ни сюды. Охрана, выскочив, направилась к автомобилю боссу, но добежать не успела. Откуда-то сбоку раздался низкий, хриплый, душераздирающий гудок — и на переезд, вышибив ворота, вылетел огромный, ржавый до красноты, старинный паровоз. Раздался мерзкий лязг раздираемого в клочья металла — паровоз снес машину, протащил ее — и окончательно расплющил о какой-то бетонный столб. А сам, вышибив вторые ворота, исчез. Охранники не нашли ничего умнее, чем выхватить свои пистолеты и бессмысленно палить туда, куда скрылся этот монстр. Более сообразительными оказались ребята на бронетранспортере, который шел в голове колонны. Машина дала задний ход, выехала на железнодорожную полосу и начала неуклюже разворачиваться.

И тут паровоз вылетел снова. Вновь застонало рвущееся железо, бронетранспортер отбросило как раз на джип охраны, придавив заодно и всех, кто суетился вокруг. Проскочив, локомотив на полном ходу скрылся за обломками чугунных ворот из которых вылетел в первый раз. Зрелище было жуткое самое по себе. Но Джекоба мучило еще что-то. И только когда он вместе с другими журналистами, подбежал к груде железа, которое только что было машиной, груженой вашингтонскими чиновниками, до него дошло. И захотелось перекреститься — хотя этого он еще не делал ни разу в жизни. Нет, этого быть не может… Отерев холодный пот, Джекоб, бывший отличным оператором, стал четко, по кадрам, вспоминать произошедшее.

Так, гудок, в воротах показывается паровоз. Столкновение, гибель машины с вашингтонскими начальниками. Локомотив скрывается во вторых воротах. Вот исчезает из глаз его заляпанный нефтью тендер-цистерна. Пауза. Бронетранспортер на рельсах. Снова появляется паровоз… Все точно! Паровоз, перший на чудовищной скорости, оба раза, с перерывом в пять минут, появился НОСОМ ВПЕРЕД! Ошибки быть не могло Джекоб оба раза четко помнил появляющееся из ворот паровозное рыло, украшенное двумя фонарями, покорябанной красной звездой и трубой, из которой пер жирный черный дым. Но как же это могло произойти? Паровоз — не автомобиль. Чтобы ему развернуться, он должен остановиться, кто-то должен перевести стрелку, машина задом зайти на специальный запасной путь. Снова перевести стрелку. Перейти на другой путь. Третья стрелка. Все это нужно делать на самом малом ходу. А потом набрать скорость. У Джекоба был приятель, увлекавшийся историей железных дорог в США. Он рассказывал… Чтобы паровозу так разогнаться, нужно по крайней мере полмили! Было два паровоза? Но Джекоб мог заявлять под присягой в суде, что во второй раз это была та же самая машина! Снова припомнив паровозное рыло, ему показалось, что локомотив ехидно лыбился своими фонарями…И как он мог снести тяжеленный бронетранспортер на такой скорости — и не сойти с рельс?

— Шеф, глядите! — Подал вдруг голос Риккардо, дернул Джекоба за плечо и показал извилистый стальной прут, высовывавшийся из земли и точащий метра на два вверх.

Джекобу снова захотелось перекреститься. На конце прута, видимо, вылетев из машины, была аккуратно насажена голова мистера Каверина.

На этот раз Джекоб рассказал все, как было. Слишком уж было серьезное дело — и слишком уж серьезные люди с ним беседовали. Как оказалось, кота видали только они с Риккардо. Остальные же вообще мало что разглядели. Впрочем, что этим людям было в коте? Такая уж работа у господ из спецслужб, что они решают чисто практические вопросы — их интересовал прежде всего этот чертов паровоз. Они с десяток раз заставили Джекоба и Риккардо повторить свой рассказ в мельчайших подробностях.

— Судя по вашим словам, этот паровоз — пассажирский локомотив «Иосиф Сталин». Огромная машина, самый мощный паровоз в мире. Да и любой паровоз развернуться там не в состоянии. Нет там никаких разворотных путей! Мы проверяли. Там всего одна колея. С одной стороны она ведет в тупик, в другой — выход на насыпь через милю! Причем, стрелка не работает. Там даже паршивой дрезине развернуться негде! Да что там! По этой убогой подъездной ветке «Иосиф Сталин» просто не смог бы пройти. И главное — он куда исчез? — В сердцах воскликнул один из представителей военной разведки.

— Так от меня-то вам что надо? Чтобы я вам показал, как это произошло или чтобы я нашел этот чертов механизм? — Озлился Джекоб.

— Не обижайтесь, — успокаивающе произнес другой особист, постарше. — Мы прекрасно знаем, что вы, в отличие от других ваших коллег, не кисейная барышня, прошли четыре войны. Отзывы о вас со всех сторон самые положительные. И чтобы продемонстрировать вам наше доверие, мы готовы кое-что рассказать. Сами понимаете, это информация не для печати. Так вот, в городе творится что-то непонятное. К примеру, еще одно судно вчера подорвалось на мине… Количество погибших солдат идет на сотни. Такого не было со времен Вьетнама. До вчерашнего случая все это можно было списать на несчастные случаи. Хотя, в силу своей профессии, мы не очень верим в такое нагромождение случайностей. Но вчера! Это случайностью не объяснить! Кто-то этот чертов паровоз запустил! Выходит — мы имеем дело с организованным сопротивлением. Я скажу даже больше — это сопротивление особого рода. Вы сами видели Узбекистан и Иран. Или взять Северную Корею. Там против нас воевало все… Скажем так, часть населения. Тут население, ели не считать бандитов и мелких групп русских фашистов, относится к нам, в общем, лояльно. Но сопротивление имеет место. Причем, на очень серьезном техническим уровне. Таком, что мы, честно говоря, не в состоянии объяснить: как они это делают?

— И какой же вывод? Русские получили секретное оружие от инопланетян? — Усмехнулся Джекоб.

— Инопланетяне — это вряд ли, — совершенно серьезно ответил старший особист. — Журналист подумал: а ведь и эту версию отрабатывали… — А вот секретные лаборатории ФСБ — возможно. Не забывайте, что на Волге и Урале сохранились дикторские националистические режимы. Они вполне могли сохранить некие разработки, о которых мы не знаем.

— И они устраивают тут диверсии? — Снова усмехнулся Джкоб.

Особист поколебался.

— Ладно, я вам скажу еще кое-что. Потому что мы вас проверяли и в вас уверены. К тому же, у вас получаются контакты с местным населением. Вы сможете нам помочь.

Журналист вспомнил один из таких контактов. Несколько дней назад они с Васькой шли по улице, носившей странное название Кирочная. И тут из подворотни выскочило человек пятнадцать здоровенных парней в армейских ботинках, с бритыми головами, вооруженные железной арматурой и ножами.

— Американец! С русской подстилкой! Ладно, дядя Сэм, ты можешь валить, а эту девку отдай нам. Мы тут с ней проведем воспитательную работу.

Джекоб выхватил пистолет, но применять его не пришлось. Васька шагнула вперед.

— Ты, козел, кого назвал подстилкой? Ты что тут трясешь своим пустым бритым чайником? Тебе что, надоело его носить? Так это можно организовать на раз. Тоже мне, нашлись тут хранители русской нации!

— Ой, — осекся самый главный, попятился и сразу как-то съежился. Да и остальные стали напоминать пай-мальчиков из старшей группы детского сада — Извиняйте, ребята, ошибочка вышла.

Компания испарилась так же неожиданно, как и появилась.

— Это кто? Русские фашисты?

— Ага. Русские охотники за баксами! Хотели на понт тебя взять и денег снять. Сначала повыеживались бы, потом предложили отступного. Они со многих девиц, которые с вашими ходят, бабки трясут. Ну, иногда и натурой берут, конечно.

— А почему же они удрали?

— Они же сказали: обознались.

Джекоб вернулся к действительности и стал дальше слушать особиста. Он понимал: его вовлекают в какие-то игры. Но в этом тоже состоит работа журналиста. Джекобу и самому хотелось разобраться, что происходит в этом городе…

— Так вот, мистер Абрамс, мы перешли к главному. Вы слышали что-нибудь о «свинке»?

— Я в этом не специалист, но насколько я знаю, это новый синтетический наркотик, он входит в моду в Европе и США. Вызывает тяжелые психозы, дает быстрое привыкание.

— Именно. Причем, до сих пор не установлено, из чего и как его производят. Поясню — неясно, каким образом можно создать условия, чтобы синтезировать такое вещество. Так вот, по нашим сведениям, он идет отсюда, из Петербурга, через финнов и эстонцев. Теперь вы понимаете?

— То есть, где-то в городе…

— Именно. Возможно, где-то есть тайные фабрики по изготовлению этого наркотика. Такие люди могут иметь любые разработки ФСБ. Повторяем, мы очень надеемся на вашу помощь…

— Погодите. Но ведь это невероятно! Наука в любой стране не может настолько опережать науку в других! Это ж общепризнанный факт!

Оособист надолго задумался, закурил, потом долго глядел в упор на Джекоба, вздохнул и снова раскрыл рот.

— Ладно. Раз уж начали… Не всегда общепризнанные факты являются истиной. Мы придерживались мнения, которое вы высказали. Но три года назад мы стали получать из Петербурга обрывки каких-то чертежей и расчетов. Это что-то невероятное. Это революция в науке! Но мы пока разобраться в этом не сумели. Вот и все, что я могу вам сказать.

Джекоб вышел от разведчиков с несколько перегруженной головой. Идея была диковатой, но если подумать… Новый наркотик, совершенно неизвестный по составу и убойный по действию, в самом деле появился именно тогда, когда в России — и в Питере в частности, начался полный бардак. Никто не мог понять, откуда он взялся, и вообще — что это такое. Так почему бы ему не идти из России? В конце концов, если в диких джунглях Латинской Америки устраивали заводы по производству кокаина, почему бы в пустом городе, где, кстати, имеется множество брошенных предприятий, в том числе химических — не наладить изготовление подобного препарата? По крайней мере, это многое объясняло.

Войдя к себе в комнату, Джекоб увидел картину, от которой слегка офигел. На кровати сидела Васька, а рядом с ней — вот уж кого не ожидал тут увидеть — Речел. Девицы выпивали, при этом беседовали на каком-то непонятном языке — не русском, не английском, но явно хорошо понимали друг друга.

— Вы чего? — Спросил Джекоб, слегка придя в себя от удивления.

Главный прикол был не только в том, что Речел в последнее время делала вид, что Джекоба вообще в природе не существует. Она постоянно злословила по адресу его подружки. Как-то, встретив их в коридоре, даже открыла рот, чтобы сказать «русской сопливой шлюшке» какую-то женскую гадость — но Васька так оскалила зубы, что журналистку как ветром сдуло. С тех пор, она двигалась по коридорам Смольного, словно солдат во время боя в помещении — сперва выглядывала из-за угла, и только убедившись, что сладкой парочки поблизости нет, продолжала движение.

Недоумение разъяснила Васька.

— Да, Ритка заглянула, я так понимаю, ей хочется до смерти хочется под тобой полежать. И она мне предлагает?

— На каком языке?

— Я баб про это дело хоть на китайском понимаю. Так вот она и предлагает, почему бы нам с ней не устроить обмен опытом? А в натуре — почему бы и нет? Хоть посмотрю, как там ваши американские девки… В общем, добазарились. Вот и сидели, болтали, тебя, ненаглядного, поджидали. Дождались…Слушай, чего кобенишься ну что тебе — жалко?

И Васька начала деловито стаскивать с американки майку.

…Ночь подходила к концу — и Рэчел демонстрировала свои способности в области французской любви. Васька, привалившись к плечу Джекоба, с интересом следила за процессом.

— Фуфло у вас девки в Америке. Она-то ничего баба, только тупая, как асфальтовый каток, — прокомментировала Васька. — Думает ведь — если с кем не переспишь, ничего не узнаешь. Сейчас вот тебя про наркотики будет расспрашивать.

— Откуда ты знаешь?

— А меня она уже расспрашивала. Уж слово «drug» я на вашем собачьем языке понимаю. А мне что? Я же говорю — для хорошего человека дерьма не жалко. Надо — пошустрю, помогу.

Вскоре выяснилось: все обстояло так, как изложила Васька. Тайна, которую поведали Джекобу особисты, была не такой уж тайной. Во всяком случае, Речел про нее пронюхала. И загорелась. Дело в том, что дела у нее шли совсем не ахти. Девица горела одной, но пламенной страстью — раскопать какую-нибудь сенсацию. До последнего времени она с настойчивостью идиотки пыталась выехать на чернухе. Ну, там, посмаковать, сколько солдат погибло, поругать начальство… Но только вот со времен вьетнамской войны, которую, как был убежден Джекоб, во многом проиграли благодаря таким деятельницам, подобные материалы за пределы армии старались не выпускать. Особенно эта политика усилилась после Узбекистана. Там-то было полно всего — и террористов-смертников на улицах Ташкента, и душманов в Чимганских горах, и трупов солдат… Но о большинстве всего этого американский обыватель так и не узнал.

Теперь, видимо, Речел устала долбить башкой стену, и переключилась на конструктивную деятельность. Решила первой отыскать подпольный центр по производству этой самой супреновейшей отравы. Она вбила себе в голову, что Джекоб сможет ей помочь — и вывалила перед ним ослепительные перспективы. Мол, все у нее схвачено, если дело выгорит, тут же состряпаем книгу и заработаем свой миллион. Честно говоря, Джекобу была эта идея не интересна. Он-то понимал, что возможностей оказаться без головы в таких играх куда больше, чем накопать что-либо серьезное. Тем не менее, Джекоб кратко передал Ваське, что хочет Речел.

— Так ей нужен «свинячий кайф»?

Девица с жалостью поглядела на журналистку.

— Ты на нем сидишь, подруга? Тяжелый случай. Ну, да твое дело. Поехали на Сенной…

— А что, это так просто?

— Что тут сложного-то? Странные какие-то ваши менты и или кто там еще… Подошли бы, да спросили.

— И все знают?

— Ну, не все. Но купить эту фигню в городе проще, чем бензин. Тем более, что бензин всем нужен, а «свинячий кайф» — никому на хрен… Ладно, мы едем или клювом щелкаем?

Джекоб остановил джип на углу канала Грибоедова. Васька соскочила и двинулась по улице в сторону Сенной. Джекоб огляделся. Откуда-то доносились громкие звуки разухабистой музыки — под примитивненькую мелодию с долбящим ритмом противный женский голос выводил что-то вроде «я тебя любила, а теперь забыла». Потом не менее противный мужской голос стал вещать что-то про свою зайку… Ах, да. Это очередная затея отдела пропаганды. Поскольку наладить телевещание оказалось сложнее, чем казалось сначала, они установили повсюду динамики, и к тому же стали бесплатно раздавать населению дешевенькие приемники. Приданный этому самому отделу полевой походный радиоцентр должен был озвучивать действия городского руководства и нести всякую другую агитационную мутотень — а в перерывах передавать всякие популярные музыкальные записи. Надо сказать, в других странах эта идея имела весьма ощутимый успех. Соль-то была в том, чтобы проигрывать не американскую музыку, а местные мотивы. Понятное дело, не Чайковского или там что-нибудь еще для продвинутых, а то, что народу нравится. Благо с такими фонограммами все оказалось хорошо. Их нашли огромное количество в полуразрушенном телецентре и на раскулаченных FM-радиостанциях. Как успел заметить Джекоб, тут, вроде все тоже все шло по плану. В сторону Сенной прошлепало несколько человек местных, у троих из них на шее висели черные коробочки дареных приемников, из которых неслось то же самое. Остальные, заслышав музыку, начинали слегка приплясывать. Только вот… Ну и дерьмо же слушают русские! Впрочем… Джекоб скосил глаза на Речел — она тоже притопывала в такт ногой. Оно, конечно. Попса всюду одинакова. Он-то в Америке в колледже и общался вне работы со всякими интеллектуалами. Они попсу не слушали. А телевизора у него сроду не было.

Появилась Васька.

— Давай десять баксов, — обратилась она к журналистке.

Та вытащила купюру.

— Сейчас подгоню. Блин, ну и дерьмо же крутят по этим матюгальникам!

— А народу нравится…

— Населению. Потому-то вы и тут, что здесь слушали такую музыку…

Девица снова скрылась, вернулась минут через двадцать и протянула Речел грязную тряпку. В ней находился комок чего-то напоминающего голубую слегка мерцающую глину.

Журналистка с сомнением поглядела товар.

— А… Как его употребляют?

— Насколько я слыхал, его растворяют в коньяке, — пояснил Джекоб.

— Мне нужно много…

— Торговать решила? Хорошее дело. А то ваши сдуру так шуганули бандюганов, что все вспомнили времена, когда еще менты были. Теперь все не могут договориться, сколько отстегивать тем, кто площадь патрулирует.

— А они… берут? — не поверил своим ушам Джекоб.

— Возьмут. У нас все берут. Даже если дома не брали. А тебе, подруга, если много надо, пошли со мной, сама договоришься с человеком. Он по-вашему рассекает.

Когда они вернулись, Речел светилась довольством.

— Завтра он принесет больше.

— Слушай, Васька, я все-таки не понял, у вас что, этой «свинкой» так вот свободно торгуют? — Спросил Джекоб, когда машина тронулась.

— Не, у нас не торгуют. Только эстонцам и финнам толкают. Ну, тем которые сюда на катерах приходят. Но кое-кто имеет немного — вдруг ваши заинтересуются.

— А почему ваши сами не употребляют? Здоровье берегут, что ли?

— Ой, не смеши мои тапочки! Наши — да здоровье берегут? Да питерские мужики стеклоочиститель лакают и посмеиваются. Просто ты правильную тему двинул. «Свинячий кайф» нужно коньяком разбавлять. Настоящим. Иначе не прет. А у нас, сколько себя помню, настоящего коньяка в городе никто не видал. Одна паленка… И в ларьках, и в навороченных магазинах — все одна малина.

Тут вдруг радиостанция, висящая на поясе Джекоба, запищала.

— Да-да.

— Это Джим из пресс-центра. Слушай, тебя срочно вызывает генерал Адамс. Тут такое началось…

На море и на суше

В то время, пока Джекоб занимался прогулками по Сенному рынку, его случайный приятель, Тони из Алабамы, смолил сигарету, стоя на краю причала, глядя, как краны разгружают очередные три прибывших транспорта, извлекая из их недр разнообразные контейнеры. Один из кранов вытаскивал из чрева судна полицейскую машину. Судя по количеству и разнообразию грузов, американцы собирались устраиваться здесь надолго. Товары гнали исключительно по морю, потому что двести километров от Эстонии преодолеть по суше было совсем непросто. От шоссе осталось почти одно воспоминание. Все мосты были разрушены. Кроме того, ходили слухи о многочисленных шатающихся там бандах. Несколько колонн, попытавшихся пробраться, и в самом деле были разграблены неизвестными. По армии по этому поводу ходили разные темные слухи. Одни говорили, что горячие эстонские парни вошли в контакт с русскими бандитами — и сдают им время выхода колонн. Другие утверждали, что еще не известно каких бандитов больше — русских или эстонских. В общем, темное дело. Кстати, Финляндия категорически отказалась принимать хоть какое-то участие во всей этой затее с миротворческой миссией. Отказалась — и все тут.

В общем, посчитав, сколько войск и средств придется потратить на охрану дороги, решили, что пока лучше пользоваться Морским портом. Благо, сохранился он неплохо. Несколько причалов удалось привести в надлежащий вид, сумели кое-как наладить краны и прочее оборудование. Кое-как порт начал функционировать.

Тони скучал. Морской порт по периметру очень сильно охранялся. В задачу солдата входило, в основном, наблюдать, чтобы работающие на разгрузке местные что-нибудь не украли. Что, впрочем, было бессмысленным занятием. Тони успел убедиться: если русские захотят, они все равно украдут. И ничего не поможет. Так, недавно рабочие неведомым образом ухитрились вытащить содержание трех контейнеров с виски. Оно растворилось бесследно. Вернее, не совсем бесследно — от рабочих шел дух, как от винокуренного завода. Но ведь даже русские не способны столько выпить. Тем более, что как рассказывали, в тот же день это виски появилось на местных толкучках. Но это бы ладно. А вот как ухитрились стащить стационарный дизельный движок весом в полтонны, этого никто не мог понять. Впрочем, как уверяли местные легенды, при коммунистах это было не пределом. И не то из порта выносили. Потому-то Тони относился к своей службе без особого рвения.

Он выбросил в воду сигарету глянул на грязно-серую воду Морского канала и протер глаза. Нет, не мерещится. Со стороны залива по воде двигались какие-то странные штуки. Более всего они походили на огромные плавучие цистерны, снабженные носом и кормой. Никаких мачт, рубок, труб не было и в помине. Так вот — цистерны числом пять штук шпарили по воде. Причем, именно шпарили. Перли очень даже быстро — со скоростью хорошего катера на подводных крыльях. Никакого шума при этом они не издавали. На округлых боках непонятных посудин было намалевано огромными буквами: «ВАСЯ-1», «ВАСЯ-2», «ВАСЯ-3». Откуда-то сбоку послышались растерянные автоматные очереди. Видимо, не только он заметил странных визитеров. Самое-то смешное, что со стороны рейда порт никак не охранялся. Военно-морской флот в петербургской операции вообще не участвовал. Ему хватало работы в других местах. Не было и береговых постов. Кроме, разве что, двух пикетов с пулеметами. Да и зачем? У русских здесь не было военных судов, которые могли бы двигаться…Но и посты не стреляли — а ведь эти чертовы посудины прошли мимо них.

Тони сорвал с плеча автомат, но какое-то внутреннее чувство ему подсказало: это бесполезно — и вообще пора удирать. У русских рабочих это чувство было развито куда сильнее — они давно уже нарезали прочь от воды так, что ветер вокруг них свистел. А Тони не успел. Пять штуковин почти одновременно ударили в борта транспортов. До неба взвились столбы пламени, а Тони отбросило взрывной волной.

Когда он пришел в себя, то увидел, что на транспортах веселится страшный пожар. Огонь бесновался по всему пространству судов, горело как-то слишком уж сильно. С бортов в поду прыгали люди, на пирсе лежали тела солдат. А со стороны залива по Морскому каналу неторопливо плюхали рыже-ржавые самоходные баржи, над которыми с хриплым мявом парил летучий кот.

Тут на пирс выскочил бронетранспортер, который стал поливать баржи пулеметным огнем. Автоматная пальба усилилась — видимо, подоспели солдаты, охранявшие ворота. Раздался выстрел из гранатомета. На одной из барж полыхнуло пламя, но она продолжала упрямо двигаться. Тони тоже стрелял до исступления — пока не вышли все патроны. Но толку с этого было ноль целых ноль десятых.

Между тем огонь стал слабеть. Тони видел — некоторые солдаты начали отбегать — видимо, у них не выдержали нервы. Все это походило на кошмарный сон. Медленно, но упорно баржи приближались к горящим транспортам. Приблизились — и ударили в борта. Некоторое время ничего не происходило — а потом грохнуло! Черт его знает, чем эти баржи были нагружены — но Тони почувствовал, что задрожала земля. Потовый кран начал медленно крениться — и, наконец, рухнул, расплющив бронетранспортер. Потом снова начались взрывы. Тони побежал в сторону ворот.

На это раз начальство решило открыть карты. Скрывать что-то не имело смысла — поднимавшийся над портом жирный черный дым был виден чуть ли не с любой точки центра. С журналистами разговаривал сам генерал Адамс. Он был бледен и решителен. Последние события выдернули его из прострации, в которой, как шептались, генерал пребывал в последнее время. Теперь все стало просто. Теперь был враг. Враг, который атаковал. А значит — нужно было его найти и уничтожить.

Генерал вышел на трибуну зала, где проходила пресс-конференция, его узкое холеное выражало непреклонную решимость.

— Господа, теперь уже очевидно, что в этом городе нам противостоит хорошо организованная и подготовленная сила. Сегодня ими был атакован порт. Эти люди не преследуют никаких, я подчеркиваю — никаких — политических целей. По сведениям нашей разведки, нашими противниками являются структуры международной наркомафии и связанного с ней международного терроризма. Пользуясь политической нестабильностью, они образовали в Петербурге мощные базы. Они заинтересованы в одном — в том, чтобы нестабильность продолжалась и они могли бы ловить свою рыбку в мутной воде. Поэтому наша задача — ликвидировать их для блага жителей Петербурга и для блага всего демократического человечества. Да, наши потери велики. Но мы пойдем до конца! Это распоряжение я получил сегодня из Вашингтона. Мы наведем тут наш порядок, чего бы это не стоило!

У журналистов, понятное дело, вертелись на языке вопросы: сколько людей погибло и так далее. Но генерал Адамс явно предчувствуя это, заявил, что брифинг окончен. Наверное, зря он так. Слухи ходили разные. Так, откуда-то всплыли сведения, что пулеметы на берегу залива молчали потому, что солдат на постах буквально растерзали. А вокруг обнаружили множество следов собачьих лап…

Когда Джекоб пробирался к выходу, его догнал адъютант:

— Мистер Абрамс, генерал просит вас к себе.

В кабинете, кроме генерала, находились двое знакомых особистов.

— Мистер Абрамс, вы единственный корреспондент, имеет опыт военных действий. Поэтому мы приглашаем вас принять участие в завтрашнем рейде. Ваша русская сотрудница с вами?

— Да она меня ждет в конференц-зале.

— Мы просим вас переночевать в штабе.

— Вы подозреваете только ее или меня тоже?

— Мистер Абрамс, — усмехнулся один из разведчиков. — Если бы мы подозревали вас, а тем более ее, мы бы разговаривали с вами по-другому. Мы не новички в шпионских играх. И если бы ваша…сотрудница в самом деле работала бы на ту сторону, она вела бы себя немного иначе. Сотрудницы есть не у вас у одного. Если мы их начнем дергать, на большее у нас просто времени не останется. Так что спите с ней спокойно. Но… Мы вас вынуждены изолировать до завтра. Сами понимаете, обстоятельства такие. У нас работает множество русских, которые осведомлены куда лучше, чем вы. К тому же, эти мафиози наверняка имеют осведомителей и среди военнослужащих. Я вам скажу более — в смерти людей из Вашингтона более всего были заинтересованы политические противники президента, те кто стоит за вывод отсюда наших войск. Но, знаете — если вы будете в штабе, как-то спокойнее…

Рано утром Джекоб и Васька погрузись джип, который подал вызванный Риккардо. Его, правда, отослали обратно. Они двинулись к тому самому переезду, где так печально закончил жизнь человек из президентской администрации. Только прибыв на место, Джекоб осознал масштаб операции. Неподалеку торчали несколько танков — обыкновенных и инженерных. Солдат тоже нагнали достаточно. А вот вертолетов в небе не было. С ними случилось совеем дикая история. На аэродроме крысы перегрызли чуть ли не все провода. Теперь они долго не полетят.

— По нашим данным, где-то рядом находится вражеская база, — пояснил сопровождавший журналиста майор Ричардсон. Майор часто вынимал платок и вытирал лицо. Судя по его взволнованному виду, он был из тех офицеров, которые пока еще не узнали на своей шкуре, что такое свист пуль над головой.

Солдаты медленно продвигались вдоль железнодорожных путей. Метров через пятьсот выяснилось: железнодорожная колея ведет в пруд, в котором не было видно ни ряски, ни вообще каких-то признаков жизни.

— М-да, хитрая маскировка, — сделал вывод командир немецкой инженерной роты. — Такими были немецкие доки для подводных лодок в Пиллау под Кенигсбергом. Но, черт возьми, паровоз ведь — не подводная лодка… Но делать нечего — будем откачивать.

Затея оказалась не только долгой и муторной, но и, как выяснилось, весьма опасной. Один раз трубу, которая отсасывала воду, прорвало и окатило стоявших рядом солдат. Они с воплем повалились на землю — было видно, как у них прямо на глазах облазает кожа и мясо… Спасти солдат не удалось. Уж больно едкой оказалась эта дрянь.

В конце концов, проклятая жидкость была откачана. И… Офицеры тупо смотрели на дно пруда, густо покрытого разным железным хламом. Рельсы вели в никуда, правда в дальнем конце водоема зияла огромная труба.

— Приготовиться специальной группе! — Послышалась команда начальства.

Группа разведчиков в костюмах химзащиты проникла внутрь. Потянулись минуты ожидания. Почему-то Джекобу казалось, что никто назад не вернется. Но вышло иначе.

— Идут! Послышался крик.

Все уставились в пруд, но как оказалось, разведчики вернулись не по трубе, а преспокойно притащились пешком по суше. Старший подошел в полковнику, командовавшему операцией.

— Что там?

— Через триста двадцать метров труба заканчивается бетонным колодцем, снабженным чугунным люком. Он находится на пустыре вон за тем бетонным забором. Никаких признаков противника в окрестностях не обнаружено.

— А… Источник этой чертовой жидкости?

— Ребята, покажите! — Обернулся командир к своим.

Один из солдат швырнул на землю уродец-унитаз.

— Вот! Он стоял на мусорной кучей рядом с люком!

— Надо же! Кто-то, видимо, хорошо отлил, — шепнула Васька Джекобу.

Что же касается полковника, его можно было лишь пожалеть. Он уже представил, как армейские остряки будут обсуждать «успех» операции. И какую кличку ему могут приклеить на всю жизнь. Тем более, что во всем этом он увидел лишь глумление противника. А потому, полковник, налившись краской до состояния помидора, рявкнул:

— Обыскать все окрестности! Проверить каждое здание! Заглянуть под каждый куст!

— Думается, это все напрасные усилия, — сказал Джекоб Ваське.

— Ты знаешь, иногда лучше не найти, чем найти. Это именно тот случай.

Самое-то смешное, что довольно быстро обнаружили то, что искали. Это был недостроенный заводской корпус метрах в семистах в стороне, вокруг которого громоздились ангары и какие-то дощатые сооружения. Но более всего привлекал внимание огромный ангар, к которому вели следы гусениц — от явно чужих танков. И что самое главное — на сарае было намалевано гигантскими буквами слово «Вася».

— Ты лучше держись подальше, — сказала Васька.

— А что там?

— Кто ж его знает. Но уж точно не гамбургеры с чизбургерами.

…Выстрел танковой пушки разнес ворота ангара. И тут из недр ангара, из соседних цехов, из-за близлежащих заборов полезли… Джекоб уже кое-чего насмотрелся. Но то, что он увидел, не влезало уже ни в какие рамки. Более всего это напоминало материализованный бред наркомана. Со всех сторон перли невиданные, жуткие, чудовищные механизмы.

Приземистая машина на очень широких гусеницах, впереди которой торчал длинный железный штырь, насадила на него один из танков и легко, словно картонную коробку, отбросила прочь. Другой танк перекусил гигантскими железными ковшами механизм на огромных колесах. Появившийся невесть откуда гибрид катка с бензовозом врезался в третий — и оба исчезли в пламени. Сметая все на своем пути, пер аппарат, у которого спереди крутились стальные острые диски, крошившие солдат, а над ним, на стреле, вращались три усеянных шипами чугунных ядра. Показалась коробка цвета хаки на восьми колесах, во все стороны из нее торчали короткие толстые трубы, из которых хлестал горящий бензин.

Между большими механизмами сновали маленькие. Гусеничные машины, высотой не более полуметра, разбрасывали из вертевшихся на крыше барабанов стальные диски, которые просекали солдат насквозь. Метался маленький горбатый легковой автомобиль, весь передок его был усеян стальными пиками, а по бокам торчали окровавленные резаки. Толстая труба, торчавшая из очень юркого квадратного монстра, всосала в себя одного из особистов. Трехколесная штука, похожая на железную решетчатую вышку, метала из хобота электрические молнии.

Все это произошло очень быстро. В считанные минуты воска были смяты и рассеяны. Чудовищные машины перли и перли. Сопротивления им почти не оказывали. Еще бы! Столкнуться с ТАКИМ… В которое даже не знаешь, куда целить. Вскоре солдаты побежали. Но это было еще не все. Раздался шум сверху. Бросив взгляд на небо, Джекоб увидел все того же кота. Но он был не один. Вслед за ним по небу летели черно-серые и белые клинья. Это были вороны и чайки, которые, в Питере мирно сосуществовали вокруг помоек. Но теперь птицы вели себя не отнюдь не мирно. Они заходили в пике и набрасывались на солдат, норовя попасть клювами в лицо и руки. Более всего поражала слаженность действий этих птиц — им могли позавидовать лучшие пилоты-бомбардировщики. Пернатые твари образовали классическую фигуру «мельница» — это когда кто-то из «пикировшиков» постоянно находится в атаке. Убить они не могли — но солдаты теряли ориентацию, падали в какие-то ямы и канавы — а их настигали наступавшие механизмы.

…Без Васьки Джекоб бы пропал. Но она затащила его в стоящий на отшибе бревенчатый домик, который оказался обыкновенным деревенским нужником. Долго еще вокруг слышались предсмертные крики, беспорядочные выстрелы, жуткий вой механизмов, карканье ворон и крики чаек. Наконец все стихло. Потом снова послышалось гудение дизелей, но оно было каким-то успокоенным, мирным.

Помедлив еще с час, Васька шепнула:

— Вылезаем.

Они покинули сортир, возле которого оказалась куча мусора, на вершине которой росли густые кусты. Рядом лежал лицом вниз молодой особист, напоминавший ежика. Из спины его торчало множество тонких стальных спиц.

Журналисткое любопытство пересилило в Джекобе все остальные чувства. Как в том анекдоте: хрен с ним, с хвостом, но на это надо поглядеть.

Он ползком забрался на кучу мусора и раздвинул кусты. Отсюда отлично была видна вся картина побоища. Теперь тут деловито трудились уже другие машины. Несколько огромных траншеекопателей рыли рвы, им помогали экскаваторы, бульдозеры, нормальных размеров, и почти игрушечные, сгребали разбросанные обломки и тела. Неподалеку стояли штуки, на ноже которых быстро-быстро клацало множество устройств — нечто вроде гигантских ножниц по металлу, пережевывающих танковую башню. По крайней мере, судьба того пропавшего «хаммера» становилась понятна.

Было в этих механизмах что-то, куда более жуткое, чем их вид. И только приглядевшись, Джекоб понял, что это. В кабинах НЕ БЫЛО ЛЮДЕЙ!

Джекоб скатился по куче — и они с Васькой стали выбираться знакомой дорогой, к тому самому переезду.

Там тоже побывали. Лежали тела оставшихся тут солдат. Все оставленные здесь машины превратились в то, что делают с автомобилями на «кладбищах» — то есть, они стали железными лепешками. Кроме…Джипа Джекоба. Он был как новенький. Даже запасная пачка сигарет преспокойно лежала на торпедо так, как он ее оставил.

Джекоб закурил и обнаружил, что у него дрожат руки. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что вполне в состоянии нормально мыслить. Возможно потому, что увидено было чересчур чудовищно и просто-напросто не умещалось в мозгу.

— Слушай, а этими… машинами… Кто ими управляет? — Спросил он Ваську.

— А на фиг ими управлять? Да и кто с ними сможет справиться?

— Мать твою так! Да объясни мне, что это такое?

— Вот заладил. Ну, живут они тут! А вас в Бостоне что, таких нет?

— Да, нет…

— А у нас есть. Ваши тоже молодцы. Если у тебя бы дома какие-нибудь козлы дверь разнесли и вломились без спроса, ты бы как отреагировал?

— А вороны с чайками?

— Есть такое правило: наших бьют! Или у вас в Америке о нем не слыхали?

Башка у Джекоба шла кругом. Все, в общем, выходило правильно и логично — каким бывает бред шизофреника. Но это ведь было не бредом! В голове крутилась совсем уж бессмысленный вопрос: а мою-то машину почему не тронули? Но у кого спросишь? От Васьки, как уже понял Джекоб, толку не добьешься. Не идти же спрашивать в тот ангар!

Журналист взялся за руль и вдруг увидел под ногами книжку. Он нашел ее в штабе, валявшейся по кроватью в комнате, где они ночевали — потому что очень понравились иллюстрации. На обложке значилось: «А.С.Пушкин. Медный всадник».

Мистер Спенсер, первый редактор Джекоба, преподавший ему первые уроки настоящей журналистики, любил повторять:

— Запомни парень: нет необъяснимых фактов. Есть журналисты, которые не умеют докопаться до истины. Если не можешь найти объяснения — значит, ты просто накопал мало фактов. И еще. Если ты закончил свой дурацкий колледж и прочел пару десятков книг — это еще не значит, что ты знаешь, как устроен мир. Болтать языком — работа ведущих ток-шоу. Работа журналиста — смотреть и слушать.

Слова матерого газетного зубра, сделавшего себе имя на журналистских расследованиях, всплыли в памяти очень вовремя. Они внесли некоторую ясность в ту кашу, которой являлись мозги Джекоба. Выходило — он пока что просто мало знает. Теперь стоит не носиться, как ошпаренная кошка, гоняясь за событиями — а разобраться — что, собственно, тут творится?

Правда, оставался вопрос: какие объяснения давать начальству? И решил самое простое — рассказать, что видел возле того ангара. А разговоры с Васькой — к делу не относятся. Тут журналист поймал себя на мысли, что, по большому счету, ему плевать не проблемы генерала Адамса. Зато он очень не хочет, чтобы его подруга вляпалась в неприятности, чтобы ее начали мурыжить в разведке. Словно прочитав его мысли, девчонка хлопнула его по плечу:

— Да не парься ты, Яшка! До меня ваши гебисты не дотянутся. Руки у них коротки.

Впрочем, все решилось куда проще. Во-первых, как оказалось, уцелел не они один. Пока Джекоб отсиживался в сортире, десятка полтора человек сумели — где бодрой рысью, где раком — достичь Обводного канала. К тому же, многие офицеры армейской разведки сопровождали военные части на операцию. Очень уж им хотелось раскрыть страшные тайны международной мафии. Раскрыли, мать их… Теперь эти особисты уже никого никогда спрашивать не будут — сами уже несли ответ перед Господом Богом. Что же касается остальных, то они пребывали в прострации, какая наблюдается у человека, которому двинут по башке бейсбольной битой, обмотанной мягкими тряпками. То есть, на ногах стоять можешь, а соображения никакого.

Все это выяснилось, когда Джекоб сунулся в штаб. На него замахали руками так, что ветер поднялся. Журналист малость опешил, но в это время из кабинета вывалился бледный шатающийся солдат. Джекоб его узнал. Это был тот адвентист, который, когда полетели компьютеры, орал о дьяволе. Теперь он бормотал то же самое.

— Господи, прости нас, защити от нечистого…

И, шатаясь, побрел куда-то прочь.

Оказалось, что начальству наговорили уже такого, что они уже были не в состоянии что-либо воспринимать. Из показаний свидетелей выходило, что против трех батальонов спецназа, поддержанных танками и прочими причиндалами, вышел из ада если не сам Сатана, то Абадон при поддержке Мерезина[17] — точно. Кстати, у одного из штабистов к вечеру стало совеем плохо с головой. Он забежал в Смольный собор, начертил на полу круг и отказывался оттуда выходить. Стоял себе в кругу на коленях и бормотал молитвы.

В общем, никому до Джекоба не было дело — даже коллегам, которые, набрав интервью, чесали в затылках, соображая, как все это можно превратить в статьи и репортажи. Ехать на место и поглядеть самим — такой преданности профессии не обнаружилось ни у кого. Поэтому все решили подождать, что скажет начальство.

С дуры спрос короткий

Джекоб уже как-то привык, что являясь к себе, обнаруживал, что называется, разнообразные картины маслом. Вот и сейчас так вышло. В его койке лежал Риккардо в компании с Речел.

— Так уж вышло, шеф, — смущенно оправдывался солдат, натягивая мундир, — девушка вернулась сильно расстроенная, надо же было ее утешить.

Журналистка же, как была — в костюме Евы, бросилась к Джекобу и затараторила про свои печали.

Дело было так. На следующий день после первого визита на Сенную, она отправилась туда снова — и нашла человека, с которым его накануне познакомила Васька — длинного угрюмого мужика в видавшем виды кожаном плаще. Он находился в состоянии, которое называется невыносимым похмельем.

— Извини, подруга, — выдавил он из себя на плохом английском, — не смог я смотаться за товаром. Могли бы прямо сейчас вместе двинуть. Пятьсот баксов за наколку дашь? Только вот…

Он мог не продолжать. Речел во время ее музыкально-журналисткой карьеры приходилось работать с оператором, который был беспросветным пьяницей. Поэтому она знала, как решать такие проблемы. Журналистка порадовалась, что захватила с собой бутылку виски, и, достав сосуд, накапала в стаканчик пару дринков. Тот жадно глотнул и вожделенно посмотрел на сосуд. Но та знала, что будет дальше.

— Едем!

Есть люди, отчаянная смелость которых является следствием полного отсутствия мозгов. Речел была именно их таких. Она никогда не работала ни в военной журналистике, ни в криминалке. Поэтому даже представить себе не могла, чем могут кончиться такие поездки. Девица была твердо убеждена, что поскольку она гражданка США, с ней ничего не может случиться. От этой святой уверенности ее не смогли отвратить даже трупы американских солдат, на которых она здесь успела наглядеться. Это не ее мировоззрение никак не повлияло. Все правильно — у солдат работа такая. Они пошли в армию, где убивают. А она журналистка, поэтому ей бояться нечего. Поэтому Речел запихала мужика на сиденье джипа и села за руль.

— Показывай дорогу.

Проехали они довольно далеко. Миновали Невский проспект, название которого даже Речел сумела запомнить, переехали одну из бесчисленных речек, свернули на какую-то длинную улицу, потом зарулили во двор. Мужик вылез и двинулся куда-то в угол, где вниз вели ступени. Они спустились — и оказались в подвале, в полной тьме. Впрочем, человек тут же вытащил из угла какую-то штуковину, оказавшуюся допотопным керосиновым фонарем. На родине Рэчел, в Новой Англии, такими штуками любили украшать кабачки в стиле «ретро». Вспыхнул свет — и журналистка увидела, что находится в довольно обширном сводчатом подвале. В углу стоял стол, на котором лежала какая-то донельзя грязная стеганая одежда и резиновые сапоги. Мужик скинул плащ и натянул все это на себя.

Потом он оглядел Речел.

— Одежка у тебя не того, но что делать.

Они подошли к середине подвала — там обнаружился люк, вниз вели железные ступеньки. Мужик спустился вниз, из тьмы донесся его голос:

— Валяй, я тебя подстрахую.

Внизу оказалось какое-то небольшое помещение, откуда вел проход, наполовину прикрывавшийся железной дверью невероятной толщины, снабженной чем-то вроде рулевого колеса. У Речел под ложечкой засосало от сладкого предчувствия — она шла в тайные бункеры международной наркомафии. Девица уже представляла себе бестселлер, который появится на прилавках Америки — и сделает ее известной всему свету. Тут раздался большой «плюх!». Замечтавшись, Речел ступила не туда и провалилась по колено в какую-то дурно пахнущую жидкость.

— Острожнее, подруга.

Миновав дверь, они оказались в огромном помещении, сплошь занятом двухэтажными нарами. Миновав его, снова прошли в дверь.

— Теперь, снова осторожнее.

Опять последовал спуск по вертикальной лестнице. Теперь они находились в узкой низкой кишке, с полтолка которой свешивались какие-то мерзкого вида наросты. Тут Речел снова не повезло. На этот раз она грохнулась уже всерьез, во весь рост — вся одежда и лицо оказалась в липкой грязи.

— Я в говорил осторожнее…

Кое-как вытершись, журналистка поспешила за мужиком. Снова куда-то поднялись — и оказались в подобии круглого колодца, посредине которого находилась некое сооружение из ржавого железа.

— Ну, давай бабки.

— А… Товар?

— Не боись, я никого не кидаю.

Получив деньги, мужик показал на сооружение — это было нечто вроде бочки или выпирающей из пола обрезанной трубы.

— Бери.

Речел, по кинофильмам как-то иначе представляла себе процесс продажи крупных партий наркотиков. А тут… Не было ни дорогих машин с тонированными стеклами, ни элегантных людей с мрачными лицами, ни громил а автоматами. А была труба — или бочка — заглянув в которую, журналистка убедилась, что она до отказа набита этой самой «глиной».

— И… Сколько?

— Сколько тут? Полтонны, наверное. Не парься, тебе хватит.

— Да, нет… Сколько стоит грамм?

— Не понял. Какой грамм? Смешная ты, право слово. Ты мне деньги заплатила — я тебе место показал. Чего тебе еще? Бери сколько хочешь. Если мешка нет, вон держи, у меня пакет с собой. Да, ты не жадничай, потом еще придешь. Если дорогу не запомнила — давай еще десятку, когда выйдем на свет, я тебе схемку нарисую. Только просьба — не показывай кому попало. А то начнется тут проходной двор…

— И многие про это знают? — Пролепетала Речел, все еще ничего не понимая.

— Про это место — я, Сева, Пархатый и Дымок. Но ты не парься — на всех хватит. А не хватит — найдем другое.

— А… Оно не одно?

— Нет, ты все-таки какая-то странная. Да полно таких мест! Вопрос ведь не в том, чтобы его найти. Пошаришься по подземельям — так найдешь. Вопрос в том, чтобы загнать. Для этого надо иметь контакты с финиками или чухонцами. Вот это каждый бережет как зеницу ока. Но тебе, как я понимаю, это ни к чему. Ладно, бери сколько надо — и пошли.

— Я потом…

— Как хочешь. Будешь приходить, можешь брать одежду и сапоги. Только клади на место. И фонарь если возьмешь, пополняй керосин. Лады?

Речел все никак не могла ничего понять.

— А… Мафия?

— Какая мафия? Мафия раньше у нас была. А как начался бардак, так все и свалили. И бизнесмены свалили. Только такие как мы, раздолбаи и остались.

— Я не о том. Кто это все сделал?

— Да никто, я так полагаю! Само как-то. Как нефть в земле образовалась? Так и тут. Экология плохая, стоки канализационные, химия всякая, кислотные дожди. Ведь, ну, ты видела — бомбоубежище. Может, какая-нибудь фигня страшная была запрятана на случай войны…Рассказывают, еще когда коммунисты грохнулись, так люди тоже под землю полезли, подломили склады на случай войны, там какие-то аптечки — то ли против радиации, то ли против химии… В общем, наркоманы этой дрянью долбились и очень даже были довольны.

…Рыдать Рэчел начала еще в машине. Рыдала всю дорогу, и когда, даже не почистившись, побежала за утешением к Джекобу. А утешать ее пришлось Риккардо.

— Шеф, а я вот одно не понял, что она так расстраивается, что отдалась простому солдату? Говорят, до этого ниже офицера она не опускалась. — Удивился латинос. Ведь, как я соображаю, тайну-то раскрыла все-таки она?

— Сразу видно, что ты не читаешь газет. Знаешь, куда можно засунуть такую тайну? Читателя ведь что волнует? Жуткие тайны и глобальные заговоры. Вон и в кино каждый второй герой спасает человечество, никак не меньше. А тут что? Страшный наркотик оказался дерьмом из петербургской канализации? К тому же такую публикацию просто не пропустят. Хотя бы как рецепт изготовления наркотиков.

Речел зарыдала снова. Обхватив журналистку за задницу, Риккардо потащил ее к кровати. Вскоре оттуда послышались звуки утешения.

— Что она так рыдает? — Спросила Васька.

— Мафию не нашла.

— Я ж говорю — дура набитая. Спросила бы меня.

— А ты все знала?

— Точно не знала. Что я, все питерские помойки знаю, что ли? Но что этот «свинячий кайф» можно лопатой доставать — кто ж про это не слыхал? Там, в промзоне, есть вещи и куда как покруче.

Джекоб и раньше чувствовал, что вся эта теория про страшную наркомафию шита белыми нитками. Что-то в ней не клеилось. А вот теперь все решилось однозначно. Если эту «свинку» добывают все, кому не лень и главная проблема — ее продать — значит, никаких жутких структур нет. Да и, честно говоря, то, что он видел сегодня, как-то не походило ни на какие секретные разработки. В памяти всплыл какой-то дурацкий фантастический роман про «цивилизацию машин». Нет, чушь, конечно.

Видимо, на лице Джекоба отразилась зашедшая в тупик работа мысли. Васька вывела его из этого тупика, она подошла и прижалась к журналисту.

— Тебе не кажется, что вон те ребята занимаются не самым глупым делом? Может, мы тоже, а?

Трамвай из ниоткуда

— Нет, вы прекратите разговоры о какой-то там национальной специфике! Пора забыть про все эти пережитки имперского сознания. Наша задача — пропагандировать демократические ценности. Вы поймите — на месте так называемой культурной столицы России будет создан, по сути, новый город. Вот мы и должны воспитать достойных граждан этого города.

— Но наши культурные традиции… Питерская интеллигенция всегда была хранительницей духовных ценностей…

— А кто нам мешает их хранить? Эрмитаж под охраной. Русский музей под охраной. Охраняют, заметьте, американские солдаты — то, что не разворовал ваш, с позволения сказать, народ. Да, мы — духовная элита. И новая власть со свойственной ей мудростью, — лысый человек с лицом стареющего педофила почтительно откашлялся в сторону Джекоба — так вот, новая власть взяла нас под свое покровительство. И мы оправдаем ее доверие!

Джекоб зашел сюда со скуки. Это было заседание общественного совета или чего-то вроде этого. Генерал Адамс имел инструкции сотрудничать со всеми демократическими силами. Вот он и сотрудничал. Множеству людей, гордо именовавших себя «демократической интеллигенцией» дали хорошие зарплаты и назначили на разные должности. В числе прочего создали и этот самый совет. Головной боли он принес немало. С самого начала члены совета стали заваливать все начальственные структуры доносами друг на друга. Главной темой была нелояльность к США, которая замечалась за тем или иным деятелем в те или иные времена. Рассвирепев, генерал Адамс запретил принимать доносы, но их все равно слали. Более всего страдал отдел пропаганды. Наивные люди из него полагали, что найдут в лице этих господ консультантов, которые позволят действовать в соответствии с местной спецификой. Ага, разбежались. Представители «духовной элиты» лишь преданно глядели в глаза, ожидая руководящих идей, чтобы их озвучить. Собственно, как понял Джекоб, только этим они при всех властях и занимались. Да и занимались как-то хреново. Недавно он видел в какой-то книге советские плакаты времен Второй мировой войны. Вот это пропагандисты работали! Те ребята умели поднимать людей в бой. А эти… Им явно было не по зубам поставленная задача: зажечь энтузиазмом население, которое пока что равнодушно прожирало гуманитарную помощь и, похоже, было довольно своей жизнью.

А еще «духовная элита» любила болтать. Сегодня, к примеру, они обсуждали концепцию городского телевидения. Его, этого самого телевидения еще не было — не хватало мощностей. Впрочем, в большинстве городских домов не было электричества и воды. А тут еще начался дурдом за Обводным…Но люди сидели и увлеченно разговаривали — они почему-то искренне полагали, что именно за это им платят деньги и дают пайки.

Джекоб зевнул и подался с Васькой на выход.

— Слушай, хоть ты мне объясни: что это за работа — хранитель духовных ценностей?

— А-а, это просто. Это значит — у всех просить бабки, потом их красть и кричать, что дают мало.

Они вышли из здания, которое отдали под работу всех этих общественников. Они носило странное название «дом политпровета», хотя до полного бардака там был банк или что-то вроде этого. Как пояснила Васька, очень давно, еще при коммунистах, в этом доме занимались примерно тем же, что и теперь. И примерно те же самые люди.

На пороге стояла мощная покачивающаяся фигура в позе горниста — приставив к горлышку бутылку виски. При виде Джекоба фигура обернулась.

— О! Журналист! Привет! И ты, девчонка, тут…

Джекоб узнал Тони, с которым они «конвоировали» Ваську.

— Ну, ребята, давайте за встречу.

Глотнув и передав бутылку Ваське, Джекоб пригляделся к солдату. Что-то в нем изменилось. Он не мог сказать — но это был не простой парень из Алабамы, а уже несколько иной человек.

Приняв от Васьки и глотнув снова, Тони достал сигарету и обратился к журналисту:

— Слушай, вот ты к начальству и ко всем таким делам ближе, вот ты мне скажи: на кой черт мы тут?

— А ты что, домой захотел?

— Домой? — Тони пьяно ухмыльнулся. — Нет уж. Я, если хочешь знать, почему в армию двинул? А потому что одному черномазому морду в кашу превратил. Он первый начал, стал, сука, девчонку мою лапать. Но у нас ведь политкорректность, бля! Если бы я белому рожу начистил — вышло бы хулиганство. А если черному — это расизм. Вот я свалил по-быстрому. Теперь они ждут, пока я вернусь, чтобы меня посадить. А в тюрьме те же черномазые давно свои порядки навели. Мрак, в общем. Да и вообще — мне этот город нравится. Я б хотел в нем жить.

— Даже в таком?

— Вот испугал! — Тони засучил рукав и показал свою здоровенную руку. — Эту руку видел? У меня четырнадцать профессий и все рабочие. Отстроили бы! В лучшем виде! Знаешь, я бы на месте местных всех бы нас давно перебил на хрен.

— А они хотят, чтобы было, как в Америке.

— Дурачье. Что там хорошего? Была у нас когда-то страна… Мои предки ее построили на пустом месте. Вот это была страна! А теперь… Одна тоска, политкорректность и права пидарасов. Бутылка снова пришла к Тони, он глотнул и вдруг задумался.

— А ведь знаешь, ОНИ ведь нас перебьют…

— Кто ОНИ?

— Понятное дело, не мафия, о которой нам все уши прожужжали. Нет тут никакой мафии.

Джекоб аж вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?

— Да уж знаю.

Джекоб не успел выяснить подробности. Что-то случилось. Мимо пронеслись две грузовые машины, потом проскочил джип, затем пробежали люди.

— Похоже, снова какая-то внештатная ситуация. — Убежденно изрек Тони.

Так оно и было. На этот раз неприятность случилось с временной радиостанцией. Она, помещавшаяся в щитовых домиках, располагались неподалеку — на месте, которое, видимо раньше было парком, но теперь там остались лишь пни — видимо, деревья спилили зимой на дрова. Так вот, мачта станции покосилась, а на месте нескольких домиков бушевало пламя. Вокруг суетились люди, не давая огню распространяться. К троице, остановившейся возле пруда, откуда-то выскочил Риккардо.

— Все, шеф, радиостанция накрылась. Горят бараки, где находится вся основная аппаратура.

— Само загорелось?

— Как же, само! Немцы подожгли. Человек десять из ихнего батальона. Грибов, видно объелись. Или этой новой дряни… Не одна же Речел такая хитрая. Наверняка и другие до сути дела докопались. Так вот, ворвались немцы совершенно не в себе, все погромили и подожгли. Горланили какие-то песни. На русском, как я понимаю. Попробую исполнить.

— Ты ж не знаешь русского!

— Уже немного знаю. От девочек. Да у меня к тому же память на песни хорошая. И вообще — что не сделаешь для любимого шефа!

Риккардо напрягся и с жутким акцентом процитировал: «пожелай мне удачи в бою».

— Зигфридами себя, что ли вообразили под грибами? Берсерки хреновы. Но почему на русском?

— Не все так просто, шеф, — понизал голос Риккардо. — Я говорю, неспроста это. Как и тот паровоз… Я рядом был, когда все началось — клеился к одной русской, которая на радио диски меняет и треплется в перерывах. Повел ее для употребления — и тут увидел… И про девчонку совсем забыл, до того обалдел. Ты слушай, шеф… Там, в парадной, стоял один парень — и явно не зря стоял.

— Кто такой? — Заинтересовался Джекоб. Впервые во все эти истории с той стороны вроде бы оказался замешан человек.

— Парень весь в черном и вроде как азиат. Но не китаец и не японец. Уж их-то я нагляделся. Вот. Стоял себе этот парень и наблюдал. С такой каменной рожей, ну, знаешь, как у них обычно. Но видно было следил очень внимательно. Почему я на него внимание обратил? Что-то в нем было… Ну, не человек это!

— То есть?

— Не знаю! Не человек — и все тут. Нежить явная!

— О чем это он? — Заинтересовалась Васька. Джекоб перевел.

— В черном, говоришь? Косоглазый? Тогда понятно. Ну, вы дураки. Сами врагов себе создаете. Такую попсу крутить на всех углах! Вот Последний Герой и не выдержал. А он-то, наверное, был не против вас…Эти все старые рокеры Америку очень даже уважали.

Джекоб обладавший хорошей журналисткой памятью, вспомнил надписи, которые неоднократно видал на заборах: «Виктор Цой — последний герой». Тогда он еще поинтересовался этим именем — потому что слово «Цой» на стенах Петербурга попадалось не реже, чем созвучное с ним другое слово из трех букв. И узнал кое-что. А что попало в память журналиста — остается там навсегда.

— Виктор Цой, знаменитый русский, рок-музыкант?

— Причем здесь Цой? Цой давно умер.

— Что ж это, призрак?

— Ну, ты как маленький! Призраков не бывает. Говорят же тебе русским языком — это — Последний Герой!

— Тоже здесь живет? — Обреченно спросил Джекоб, предвидя ответ.

— В том-то и дело, что нет. То есть, типа живет… Но не так, как те железки — или, скажем кот-летун. Последнего Героя вроде как не было. А вот теперь появился. Я сама в это не врубаюсь.

— Почему же ему не нравится музыка, которую по радио гоняли?

— А тебе она нравится?

— Нет.

— И мне нет. Вот и ему не нравится.

Тут Джекоб ощутил странное чувство — симпатию к этому Последнему Герою. Потому что, честно говоря, он бы и сам с удовольствием заткнул бы этот радиофонтан…

Васька помолчала и снова выдала перл:

— Ну, Последний Герой — это ладно. Но если он появился, могут и другие…

— Кто?

— Такие, как он. Только побольше калибром.

Джекоб обозрел окрестности и изрек:

— Умеют же немцы устраиваться!

В самом деле. Германская танковая часть, расквартированная на Петроградской, заняла какое-то строение возле огромного концертного зала. В свете последних событий место было — лучше некуда — все подходы издали просматривались. Кроме того, капитан Шанц выставил на подступах танки и приказал танкистам держать ухо востро. Тут был полный порядок. Джекоб, навестивший с утра не одну часть, высказал это капитану, помянув и об удачном выборе места. Они стояли возле поземного перехода — капитан и Джекоб с Васькой и беседовали на отвлеченные темы.

— Место хорошее. И что ценно — вот это рядом. — Капитан кивнул на красивую церковь, стоящую неподалеку.

— Вы серьезно?

— Да, нет, это у меня просто такой кладбищенский юмор. А если серьезно… Видите ли, Джекоб, ваши начальники, по-моему, просто не поняли, куда полезли. Я-то знаю. Я, в отличие от них, изучал историю. Да что там история! Мой дедушка, крепкий был старик, прожил чуть ли не до ста лет. На Второй мировой он получил Железный крест с дубовыми листьями. Так, знаете ли, он до конца своих дней иногда просыпался по ночам с жутким криком «партизаны!» Вы и представить себе не можете, какая тут шла война.

— Но ведь то, что происходит, это не русские…

— А кто? Китайцы? Я вас уверяю — от русских можно ожидать абсолютно всего. Абсолютно! Я вот упомянул партизан. Сначала тоже ведь было тихо. А потом полезли… Когда этот город обложили части вермахта, жители по всем расчетам должны были вымереть. Все. Поголовно. Но они ведь не вымерли. Вы знаете, один из наших лучших полководцев, Фридрих Великий, сказал: «На русского солдата нужны две пули. Одна, чтобы его повалить, другая — чтобы его убить». Вы с вашей пропагандой их повалили. Но, видно, убить-то и не смогли. А теперь нам всем придется за это отдуваться.

— Но ведь мы пришли с добрыми намерениями…

— Эти глупости говорите своим читателям, — желчно усмехнулся капитан. — Вы еще про демократию речь заведите. Россия нам мешала. Мы сделали все, чтобы ее повалить. И пришли закрепляться на завоеванной территории. Мой дедушка, знаете ли, тоже долго был уверен, что идет спасать Россию от коммунистического ига. Что его тут будут с цветами встречать. А встречали, бросаясь под танки с гранатами.

— А вы сами, что же в это ввязались? Насколько я знаю, в бундесвере в экспедиционный корпус направляли только добровольцев.

— По глупости, конечно. Хотелось въехать на танке в город, до которого мой дедушка не доехал десять километров. Въехал. Теперь бы еще обратно выехать… Доннерветтер!

Откуда-то, из боковой улицы на набережную Карповки выскочил трамвай. Что было дико само по себе — понятное дело, никакого тока в проводах не было и быть не могло. К тому же, нормальный трамвай на такой скорости не мог бы преодолеть столь крутой вираж и не слететь с рельсов к чертовой матери. Да вид этого трамвая… Это был старинный длинный вагон — такие Джекоб видел на фотографиях американских городов тридцатых годов. Он был ослепительно-алого цвета, с окнами, заколоченными фанерой. Но что самое жуткое — позади трамвая оставалась ослепительная огненная дорожка. Стоящий на перекрестке танк рявкнул пулеметом, но никакого эффекта это не оказало. Трамвай летел прямо на бронированную машину. Джекоб, уже всякого насмотревшийся, подумал, что сейчас будет взрыв. Но вышло иначе. Трамвай, внезапно взмыл в воздух. Ослепительная вспышка — и вагон полетел по наклонной траектории вверх. Он прошел над казармами части, снова полыхнуло — вагон показался на миг и растворился в воздухе, в завертевшейся в небе воронке.

Танк стоял там, где и стоял. Только из башни уже не торчала голова танкиста. Они бросились к машине — и обнаружили, что она пуста. Сломя голову кинулись к жилому комплексу. Часовых на входе не оказалось. Капитан ворвался внутрь. В нескольких помещениях были разбросаны книги и журналы, в курилке дымились несколько сигарет. А тех, кто курил — не было. После некоторых поисков удалось обнаружить ошалелых солдат.

— Все на месте?

— Никак нет… Вон тут Ленц сидел, мы с ним играли в шашки. Полыхнуло что-то — и нет его.

Заставить солдат придти в себя было непросто — но, видимо, Шанц был достоин своего дедушки — он оказался настоящим командиром, который не потерял голову даже в такой дикой ситуации. Через некоторое время, потраченное на отчаянную многосложную немецкую брань и стучание капитанского кулака по солдатским зубам, личный состав был построен на площадке перед зданием. Перекличка показала, что отсутствуют шестьдесят четыре человека.

— Уехали, наверное, — меланхолично подвела итог Васька. — Все правильно, больше в трамвай не влезет. И так, там, наверное, как в часы «пик».

— И часто он тут ездит?

— Да, не очень. Говорят, лет пятьдесят назад его видели, а раньше — и вовсе задолго до войны, в двадцатые.

Джекоб поймал себя на мысли, что весь происходящий абсурд он уже воспринимает как нечто само собой разумеющееся. А, впрочем, что было еще делать?

— А обратно-то приезжают?

— Кто как. Рассказывают, один крендель вернулся. А другой опоздал на посадку, да вскоре потом с тоски и помер.

Капитан нервно закурил.

— И что мне теперь писать в рапорте? Шестьдесят четыре человека из вверенного мне подразделения ушли в самоволку в тонкий мир и не вернулись?

Кажется, Васька его поняла.

— Слушай, мужик, так и пиши! Мне кажется, ты не слишком ошибешься…

И тут чертов трамвай появился снова — с того же самого места на небе, вынырнув из вскипевший среди облаков воронки. Алый вагон пошел по крутой траектории вниз. У Джекоба успела мелькнуть мысль, что история с паровозом, кажется, повторяется. Что же касается доблестных солдат бундесвера, то они, видимо все осознали происходящее одним местом — потому что кинулись врассыпную, как цыплята, над которыми появился коршун — бросая оружие и снаряжение. Что же касается капитана Шанца, то он не тронулся с места, зато хрипло изрыгал нечто, что по драйву могло составить конкуренцию лучшим вещам группы «Рамштайн».

Что же касается трамвая, то он плавно зашел со стороны проспекта Добролюбова и снизился сразу за обезлюдевшим танком. Снова свернуло — на этот раз оранжевым. Трамвай же, сволочь такая, преспокойно встал на рельсы, весело звякнул и скрылся за поворотом.

И тут Джекоб увидел на месте вспышки толпу людей.

— Вот видишь, а ты парился. Твои ребята покатались и вернулись, — обратилась Васька к капитану.

Однако…Это были не солдаты!

— Дела, — присвистнула Васька, обладавшая исключительным, не испорченным книгами зрением, — интересно, где ж находится на этом маршруте конечная остановка?

В самом деле, толпа мужчин, на первый взгляд примерно соответствующая количеству исчезнувших солдат, напоминала отнюдь не военнослужащих, а совсем иных персонажей. Такую публику Джекоб видел и в Америке, и в Европе чуть ли не в каждом крупном городе. Здоровенные парни были одеты в оранжевые сари, из-под которых высовывались волосатые ноги в сандалиях. Они держали в руках бубны, колокольчики и прочую подобную звуковую дребедень. Потоптавшись, они вдруг грянули бессмертное:

Хари Кришна, Хари Кришна!

Кришна, Кришна! Хари, Хари!

Хари Рама, Хари Рама!

Рама, Рама! Хари, Хари!

По-дурацки приплясывая, толпа двинулась в сторону Тучкова моста.

— Грасс! Хольман! Мюллер! — Бешено орал капитан Шанц, бегая возле толпы и изрыгая в питерскую атмосферу тонны многосложной тяжеловесной добротной немецкой брани. — Смирно! Вы солдаты или кто!

— Мы больше не солдаты, — выкрикнул кто-то, не переставая колотить в бубен и приплясывать, — держать в руках оружие грешно. Мы этим себе карму попортим… Хари Рама! Хари Рама! Рама, Рама! Хари, Хари!

— Все ясно. Мама мыла раму, рама мыла харю, — подвела итог Васька. — Как говорил один мой любовник-психиатр, тяжелый случай. Кстати, у вас там в госпитале есть дурдом? Если нет, создавайте, да побольше.

— Но ведь кришнаиты, вроде бы, не отрицают службу в армии,[18] — брякнул Джекоб очередную глупость.

— У вас, может быть, не отрицают. А у нас — отрицают. У нас вообще никто служить не желал. В армию шли только те, кто откосить не сумели.

Тем временем, к толпе, распевавшей славословия Харе, Раме и Кришне, начали присоединяться и другие солдаты части. Срывая каски и погоны, они смешивались с теми, кто покатался на трамвае. В строю осталось человек десять. Остальные, двинулись через Тучков мост на Васильевский остров. Там им удалось увлечь еще несколько патрулей. Как впоследствии стало известно, в конце концов, с помощью прикладов и кулаков подоспевшего спецназа, всех удалось успокоить, загнать в машины и отправить в госпиталь. Где и в самом деле появилось теперь психиатрическое отделение.

— Шеф, тут к вам какой-то русский притащился, — заявил Риккардо. Рожа у него в последнее время светилась, как начищенная сковородка. Он продолжал изучать город со стороны общения с местным женским полом — и Петербург ему очень нравился. Как он сказал, до местных жительниц не дошли еще дурные американские приколы, которые в Штатах переняли даже латиноамериканки. Там девицы или сводят все к чисто техническим делам, что романтичного Риккардо несколько коробило, или путают любовные отношения с посещением психоаналитика, рассказывая любовнику всю свою жизнь, начиная с пеленок. А тут было все нормально.

В комнату вошел узкоплечий, но жилистый парень лет тридцати, роста чуть ниже среднего. Его лицо украшали усы, свисающие вдоль уголков губ, придающие ему несколько старомодный вид. Волосы у парня были не то чтобы особо длинные — но все-таки длиннее, чем обычно носят мужчины. Парень был облачен в потрепанный, как и у всех в Питере, но когда-то очень элегантный клетчатый пиджак, дополненный пестрым шейным платком. Всей данной претензии на эдакую богемность противоречили руки — большие, мозолистые — принадлежащие явно представителю рабочего класса.

— Здорово! Я слышал, что ты по-русски балакаешь. Вот и решил к тебе обратиться. Может, договоримся.

— А в чем дело?

— В городе говорят, тут по Петроградке один трамвайчик весело покатался. Так вот, я знаю, где его искать. Я думаю, тебе, как журналюге, такая тема понравится.

Джекоб недоверчиво оглядел гостя. За время пребывания в Петербурга, к нему приходило множество людей — и чего только они не предлагали. Один, к примеру, точно знал, где находятся ценности, которые якобы в Ораниенбауме закопали в землю при немецком наступлении, да потом и забыли откопать. Другой обещал показать бункер, где спрятаны секретные документы НКВД (КГБ, ФСБ), публикация которых вызовет мировую сенсацию. И так далее — в том же духе. Не говоря уже о том, что предлагали купить автографы обоих Петров и Екатерин, картины Малевича и заспиртованный член Григория Распутина. С этим членом, кстати, явилось семь человек. Что дало повод Ваське предположить, что Гришка как раз и был тем самым знаменитым русским мифологическим чудовищем — восьмируким семихером.

Обычно Васька даже не давала подобным посетителям высказаться до конца, а кричала:

— Вали отсюда, ищи лохов в другом ауле!

Они, впрочем, не обижались, а шли в другой аул, где Васька не водилась. В итоге почти все журналисты потратили бездну редакционных денег на финансирование питерских мошенников.

— Почему вы не обратились в штаб? — Спросил визитера Джекоб.

— Потому что я не дурак. К ним потом умрешь ходить за своей премией. Я думаю, власти, они и в Америке власти. Такая же бюрократия. А с работниками пера всегда можно договориться. У меня много было друзей-журналистов, я ваши обычаи знаю.

— А вы, простите, кто?

— Сергей Кукушкин, в прошлом — водитель трамвая. Да, не того, о котором ты подумал. С тем хрен кто управится. Просто до того, как все развалилось, я трамвай водил по улицам Питера. Может, слышал — у нас был самый трамвайный город в мире.

В представлении Джекоба трамвай был эдакой игрушкой для туристов, вроде как во Фриско. Но он слышал, что в Петербурге эти электрические вагоны до последнего времени оставались нормальным видом городского транспорта.

Тут с дивана поднялась Васька. Дело было утром — и она не нашла нужным перерывать свой сон ради какого-то очередного визитера. Выглядела она колоритно — в одной длинной майке, с заспанной похмельной физиономией, выглядевшей поутру совершенно по-азиатски.

Увидев ее, Кукушкин аж вздрогнул и подался на стуле назад. Девица же поглядела на него со спокойной иронией.

— Яшка, этот парень не разводчик. Трамвайщики, они, знаешь… С понятием ребята, короче.

— Так что вы хотите, Сергей?

— Штуку американских рублей. Я вам показываю место, где он стоит и могу кое-что рассказать.

— Трамвай и сейчас стоит?

— А куда он денется. Разве что снова отправится погулять, да ведь все равно в родное гнездо вернется.

— И где это?

— На той стороне Невы.

Джекоб — не Речел, он-то прекрасно знал по опыту «горячих» точек, чем могут закончиться такие поездки в места, которые войска не контролируют. Сиди потом в заложниках, за которого требуют десять миллионов баксов, вывода войск и Луну с неба. И ожидай, пока похитители, сбавив цену до пятиста долларов, утомятся переговорами, отрежут тебе голову и пришлют в штаб. Случаев таких полно. Но тут, вроде, журналистов пока не похищали. Да и то сказать: решил разбираться — надо разбираться. Редакция вручила Джекобу достаточно толстую пачку денег на непредвиденные расходы. В конце концов, живем один раз. А если обманут — так Джекоб был единственным журналистом, которого в этом городе еще не развели. Пора когда-то и начинать.

— Поехали!

Риккардо сел за руль, Сергей рядом, Джекоб с Васькой разместились на заднем сиденье. Кукушкин несколько опасливо косился на девчонку, пока она не хлопнула его по плечу:

— Парень, не парься! Я тебя сегодня есть не буду!

Как ни странно, после этого трамвайщик несколько успокоился.

Риккардо выехал на набережную Робеспьера, и тут у Джекоба отвисла челюсть. Тут стояли две безобразные скульптуры. Он слыхал, что их запузырил какой-то то шибко известный — здесь и в Америке тоже — русский служитель муз. Он наваял их в память о жертвах сталинского тоталитаризма. По мнению Джекоба, возможно, Сталин и был чудовищем — но в любом случае не стоит в память о его жертвах ставить такую бездарную гнусь. Особенно в этом городе, где было с чем сравнивать.

А теперь скульптуры были разрушены. Это был не взрыв — да, и какой взрыв! В двух шагах от штаба он не прошел бы незамеченным. Тут было нечто другое. Головы статуй, которые в цельном виде претендовали на сходство с египетскими сфинксами, отсутствовали. Казалось, что их откусила какая-то чудовищная челюсть. Да и бока скульптур были истерзаны в клочья.

— Добрались, до этих выродков, — злорадно хмыкнул Кукушкин.

— Кто?

— Да уж найдется кому. Ты вот…

— Джекоб. Можно — Яков.

— Ты вот, Яша, в горы ходил? Знаешь, как там бывает — маленький комочек снега кинешь — а в результате идет такая лавина, что сметает города. Я вот боюсь, лавина-то и пошла. Ну, да ладно… Помолчав, он продолжил.

— Вас, наверное интерсует, кто я такой, шибко умный для работяги? Я вообще-то Герцовник, Педагогический университет закончил, факультет истории. Но учителем работать в России — дело дохлое. Кушать-то хочется. А тут увидел объявление: курсы водителей трамвая. Зарплата что надо. Я и пошел. Когда в парк явился, думал — увижу суровый рабочий класс. Ага. Панки, хиппи с гитарами, какие-то там буддисты… В общем, было весело, пока весь этот бардак не начался.

— А почему ты не уехал? — Спросил Джекоб.

— Уехать? А на кой хрен? Это мой город. Мне от него деваться некуда.

Машина миновав Литейный мост, катила по узкой улице, по середине которой были проложены трамвайные рельсы.

— Видишь эту колею? Я тут знаю каждый метр. Сколько раз на своей колымаге мотался. Вон, на том углу я с «мерседесом» поцеловался.

— И что?

— А ничего! Трамвай — он ведь как танк. Одним «мерсом» на белом свете стало меньше.

Эти места были совершенно пусты. Солдаты миротворческого контингента за реку не совались. По сторонам шли бетонные заборы, за которыми виднелись заводские здания из красного кирпича. В воздухе чувствовалась — не то чтобы опасность, но какое-то странное напряжение. Недобрые были места. И Кукушкин подтвердил это ощущение:

— Это так называемая «красная Выборгская сторона». Про нашу Октябрьскую революцию доводилось слышать? Вот с этих-то заводов и шли рабочие на штурм Зимнего…

Наконец, они, проехав под железнодорожным мостом, свернули на какую-то боковую улицу.

— А вон тот дом видишь? Оттуда-то Ленин в Смольный и дернул. И началось веселье…

Они въехали в открытые ворота и оказались на обширном дворе, окруженном мрачными низкими зданиями из все того же темно-красного кирпича.

— Нам — туда, — скомандовал Кукушкин.

Вся честная компания прошла в одно из зданий, в которое вело множество трамвайных путей. Депо, надо полагать. Но это было не просто депо. Внутри оказалось нечто вроде музея. На путях стояли разнообразные трамвайные вагоны. Джекоб, конечно, не был специалистом в трамвайном деле — но кое-что из представленных образцов он узнал. Вон вагончик, очень похожий, на те, которые развозят туристов в Сан-Франциско. И еще экспонат. Такие же журналист видел на старых фотографиях американских городов. Один же вагон… Алый, вырви глаз. Ну, точно он!

— Узнал? — Спросил Кукушкин, проследив взгляд журналиста. — Теперь убедился, что я тебя не обманул? Я-то раньше ничего не знал. Но вчера пришел сюда… Не в это депо, а в соседнее.

— Зачем?

— Ну, люблю я их. Это ж трамваи! Им бегать надо — а они стоят тут. Им ведь грустно. Я их и навещаю. Я-то думал, когда шел сюда работать — просто денег подмолотить. А хрен там. Тут особая жизнь. Особенно, когда едешь на первом утреннем трамвае, а еще чище — когда ночью на дежурке. Есть такой трамвай, который ночь напролет катался по городу. Такого насмотришься…

Кукушкин снова покосился на Ваську и продолжал:

— Ну, вот, вчера пришел я свой трамвай проведать, на котором работал… Потом сюда заглянул — и увидел, что этот-то, алый, бегал. Я такие дела понимаю. Определил — что трамвай допер до ворот и двинул в сторону Ушаковского моста. Хочешь, войдем внутрь него, посмотрим? Не парься, он сейчас с тобой не улетит.

Журналист зашел с Кукшкиным внутрь машины. Трамвай как трамвай. Просторный салон с деревянными скамейками вдоль бортов. Но — витал в салоне едва уловимый запах каких-то экзотических благовоний, которыми пахнут лавки «индийских» товаров.

— Убедился?

— Ты обещал еще кое-что рассказать.

— В главном я тебя не обманул? Ну, и тут не обману.

Джекоб выдал Кукушкину обещанную штуку баксов. Журналист уже усвоил некоторые обычаи этой страны — поэтому, когда вернулись к джипу, он достал прихваченную бутылку.

— Теперь приступим к теоретической части, — Сергей сделал большой глоток, потом полез в карман своего видавшего виды пиджака и вытащил две тоненькие книжки.

Одна была хорошей качественной ксероксной копией какого-то старого стихотворного издания — об этом говорил хотя бы непривычный шрифт. Каждая эпоха имеет свой почерк в книгоиздании. Джекоб взглянул на низ титульной страницы. Ага, 1922. И перевел взгляд на заглавие. «Николай Гумилев. Огненный столп».

— Дай сюда.

Сергей перелистал книжку и протянул журналисту.

Стихотворение называлось «Заблудившийся трамвай». Начав читать, Джекоб ошеломленно поднял голову. Все точно. Он самый.

— А вот еще.

Джекоб взял другой материал. Это был ксерокс, сделанный с машинописных листов.

«В звездную изморозь ночи выброшен алый трамвай» — прочел журналист.

— Это уже конец пятидесятых. Забытый поэт Роальд Мандельштам.[19] А жаль, что его забыли. Хорошо писал мужик.

Что-то не сходилось. Джекоб напряг память. Опять вспомнились фотки тридцатых…

— Но ведь этот трамвай — не двадцатых годов.

— Конечно. Это «американка». Сороковые. Ведь почему окна фанерой забиты? В таком виде трамваи вышли на линию после той страшной блокадной зимы. Гумилев — тот, конечно, на другом катался. Вроде вон того, что в углу. Да этот ведь тоже не так уж давно восстановили. Только ведь какая разница? Может этот поехать, а может и тот. А может — совсем современный. Главное — что поехал. Да и разве в вагоне дело? Трамвай — он без электричества двигаться не может. А этот — мог…

Как и в разговорах с Васькой, Джекоб почувствовал себя маленьким ребенком, которому рассказывают сказки. Но не потому, что хотят обмануть — а потому что иначе он не поймет. Ну, ладно, поймем… Он решил задать еще один актуальный вопрос:

— Так почему уехали солдаты, а возвратились какие-то кришнаиты?

— Вот, в натуре! Глядишь в книгу, а видишь фигу! Тяжело с вами, американцами. Читай:

«Старый вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет».

— Понял? Вот они и купили. А что там они в этой самой Индии Духа набрались — так, знаешь ли, каждому по уму.

— Так быстро?

— Кто тебе сказал, что быстро? Может, они там несколько лет валандались. Время — понятие относительное, как говаривал Альберт Эйнштейн.

Бутылка показывала дно, когда Джекоб задал еще один коварный вопрос:

— Слушай, а ты вот сказал, что любишь эти трамваи. А ведь выдал?

— Ну, во-первых, голод не тетка. Жрать-то что-то надо. А во-вторых, ты ведь к своим офицерам не побежишь докладывать… Я ведь не дурак. Я соображаю.

Прав ведь был, гад. Джекоб знал, что не побежит. И даже не потому, что опасался сесть в психиатрическое отделение — в компанию к тем самым немцам. Как-то получалось, что он уже играл в некую совсем свою игру. Тут — как в том же трамвайном движении. Раз уж поехал по колее — то придется двигаться до конца — куда бы тебя эта колея не завела. А вела она куда-то совсем в непонятную сторону — в глухие питерские улицы.

— Интересно, как они отреагируют на эту трамвайную историю? — Подумал Джекоб, и поймал себя на мысли — миротворческий корпус был для него уже «они»…

На пресс-конференции царила тихая паника, местами переходящая в громкую. Где была горластая и зубастая журналистская братия? Акулы пера превратились в маринованных килек. Они бы, возможно, улетели домой, но со дня неудачного штурма промзоны царила беспросветно нелетная погода — и улетевшие самолеты обратно не возвращались. Теперь все с надеждой смотрели на генерала Адамса, ожидая: может быть, он скажет, что-либо дельное?

И старый вояка, прошедший множество «горячих точек», побывавший в плену у ваххабитов и умудрившийся вернуться живым, оправдал надежды. Он вышел пожелтевший после бессонной ночи, но решительный. Генерал демонстративно скомкал бумажку с текстом, подготовленным пресс-центром.

— Господа! Возможно, вы ждете от меня объяснения тому, что происходит. Так вот я вам совершенно честно заявляю: таких объяснений у меня нет! Если вы можете сами придумать какую-нибудь версию, чтобы, как это вы выражаетесь, успокоить общественность — валяйте! Но — это не значит, что мы складываем оружие. Да, мы понесли крупные потери. Но без потерь войны не бывает. Необходимо признать — тут идет война. В настоящее время мы планируем большую и серьезную операцию в промзону, чтобы уничтожить засевших там экстремистов.

При этих словах Джекоб усмехнулся. Он-то знал: ни черта на самом деле не планируется. В промзону сунули три разведывательных танковых группы. Две исчезли бесследно. Третью удалось обнаружить — танки напоминали обглоданные яблоки. Экипажей не нашли.

Генерал тем временем продолжал:

— Но при этом я вынужден признать, что кроме существующих объективных факторов, налицо и субъективные. Планируя эту операцию, мы рассчитывали на мирное развитие событий. Поэтому не уделили должного внимания боевой, а главное — моральной подготовке солдат. Мы много сил потратили, чтобы объяснить им гуманный смысл нашей миссии. Но забыли упомянуть и то, что они находятся в армии. Где — так уж случаются — и убивают. Не секрет, что дисциплина расшаталась. Возмутительный случай с радиостанцией — лучший тому пример. Среди солдат замечен и новый наркотик, так называемая «свинка»… Дисциплина будет подтянута в кратчайшее время. Порядок будет наведен и приказ будет выполнен. А пока… Через три дня, как известно, мы празднуем День независимости. В этот день мы проведем парад, как и намечали, а потом праздник для местных жителей. Никакие трудности не помешают нам отметить наш праздник! Это будет хорошая встряска для солдат, это будет демонстрация нашей готовности выполнить порученное нам дело до конца!

После окончания пресс-конференции пришло сразу два сообщения: одно плохое, другое очень плохое. Поздно вечером три проржавевшие насквозь землечерпалки вышли из района острова Бычий и благополучно затонули, загромоздив фарватер. В Нарве эстонцы, по какой-то непонятной причине взорвали мост через Нарову и спешно стали возводить бетонные заграждения. На все вопросы господ из НАТО нарвское руководство отвечало туманно:

— Мы долго живем рядом с русскими. Мы знаем, что делаем.

С ума посходили, чертовы союзники.

Часть 2. Формула атаки

Кто хочет жить, кто весел, кто не тля -

Готовьте ваши руки к рукопашной!

А крысы — пусть уходят с корабля!

Они мешают схватке бесшабашной

(Владимир Высоцкий)

Такой вот праздничек сложился

Положение было мерзковатое. Но генерал Адамс, видимо, решил действовать по принципу «show must go on». Четвертого июля над Зимним Дворцом взвился американский флаг. Трибун сооружать не стали, генерал Адамс и почетные гости стояли на грузовиках. Настроение у солдат было кислое. Бодро выглядели лишь представители петербургской общественности. Они свято верили, что Америка всегда и всюду будет впереди и что они за ней — как за каменной стеной.

В параде участвовало всего десять батальонов, которых подготовили через пень-колоду. Те, кто не стоял в оцеплении, сдерживая толпу местных, торчали теперь возле Обводного канала и ждали очереди шлепать через площадь. Но на той стороне было тихо, как в гробу.

Что же касается местного населения, то его явилось довольно много. После парада был обещан концерт, подготовленный силами армейской самодеятельности и, что самое главное — бесплатная раздача виски. Васька, услышав о последнем только хмыкнула:

— Большого ума у вас начальники. Ознаменуете ваш праздник русской народной забавой под названием «пьяный дебош». У нас на таких мероприятиях и пиво-то боялись продавать.

Однако, отдел пропаганды считал иначе. Он полагал, что все пройдет хорошо, если нагнать побольше солдат.

Сам парад прошел без особых волнений. Батальоны прошли — и тут же стали рассредоточиваться вокруг, чтобы обеспечить порядок на народном мероприятии. Звуковка начала пробовать голос, к Александровскому саду выехали машины с виски.

Толпа, скопившаяся на Невском, в саду и на Адмиралтейском проезде стала напирать и теснить тройную цепь солдат. Джекоб, стоявший с Васькой на одном из грузовиков-«трибун», убедился: девчонка была права. Мудрецы из отдела пропаганды как-то не рассчитали пламенной любви российских граждан к халяве, особенно — к халявной выпивке. Напряжение нарастало, люди возле машин копошились, торопясь распаковать и выставить ящики. Солдаты выстраивались в цепочку чтобы образовать коридор к грузовикам. В общем, идиотизм ситуации стал полностью проясняться. И тут где-то неподалеку глухо бухнул выстрел. Послышался свист снаряда, потом взрыв — и на месте, где стояли машины с виски, взлетели в воздух обломки.

— …Мать!!! — пролетело над скопившейся толпой. Джекобу никогда не доводилось слышать, чтобы это выражение произносилось таким большим и слаженным хором. И тут к генералу Джекобу подбежал бледный, как смерть, офицер и что-то прошептал. Загадочным образом через секунду новость знали все. Памятник судостроения начала прошлого века, крейсер торчавший у Невки, вышел в Неву, подняв на мачте красный флаг. И тут же на вершине колонны, стоявшей посреди площади, раздался какой-то странный шум. Ангел взмахнул крестом…Послушался топот тысяч ног — это солдаты разбегались наперегонки с местными жителями. Вскоре площадь опустела. Джекоб тоже, честно говоря, собирался сделать ноги, но Васька его удержала.

— Чего рвешься? Концерт окончен.

В самом деле, больше ничего страшного не происходило. Снаряды больше не летели. Но зато мосты, находящиеся вверх по реке, стали вдруг самопроизвольно разводиться. Честно говоря, никто из представителей миротворческих сил не лазил в хитрый механизм мостов. Они были сведены — и на данный момент только это от них и требовалось. А теперь их крылья сами себе поперли вверх… «Аврора» мирно проплюхала вверх по Неве и пропала из виду где-то за железнодорожным мостом. Потом, после долгой возни и суеты свети назад удалось только Литейный и Дворцовый мосты. Впрочем, об остальных никто особо не горевал. Скорее, наоборот. Даже лучше, что эти мосты, ведущие в безлюдные кварталы, оказались разведенными. Оно спокойнее.

Вернувшись в Смольный, Джекоб услышал, что праздник все-таки продолжается. Как шептались, генерал Адамс, вернувшись с площади, тут же связался с Вашингтоном. И получил очень странный ответ: продолжайте выполнять приказ любой ценой. После этого связь прервалась. Любая. Хотя внутренняя работала.

Надо сказать, в этой ситуации генерал Адамс проявил настоящий характер.

— Что, собственно, случилось? В реку вышел ржавый крейсер. И что? Да, мы не понимаем природы этих явлений. Но! Мы контролируем центр города! И будем контролировать. Нет связи? Будет! Помощь придет. В конце концов, что такое этот город перед мощью Соединенных Штатов? Далее. О наших действиях. Я глубоко убежден: все эти враждебные акции направляются из промзоны. Мы должны подготовить настоящее, полноценное наступление на нее. И начать, дождавшись подкреплений. А пока в нашу задачу входит удерживать рубеж Обводного канала. Печальные случаи внутри: это следствие нашей беспечности. Взять тот же чертов трамвай. Я не знаю, куда он исчез. Но пришел он — по Каменоостровскому мосту! Выставленный там патруль его видел — и пропустил! Испугались! Запомните, я больше не намерен принимать никаких ссылок на паранормальность оружия наших противников! Просто русские конструкторы оказались лучше, чем мы думали. Солдаты, видевшие бой в промозоне, показывают: некоторые вражеские машины были уничтожены нашим огнем. Во вражеских машинах не было людей? Чушь. У страха глаза велики. А у США больше ресурсов. Так что в любом случае против нас они не потянут. Мы в последние десятилетия, скажем честно, расслабились. Мы привыкли побеждать легко. Но это были слабые противники. Что же. Теперь перед нами противник сильный. Настоящий. И мы должны доказать: его тоже можно победить! И мы это докажем!

И еще. Важный положительный фактор — население экстремистов не поддерживает. Ни в коем случае это не должно измениться! Поэтому политика по отношению к населению должна остаться прежней. Поверьте мне, господа — никакие повстанцы, никакие партизаны никогда не победят, если у них нет поддержки в народе. А жители Петербурга — за нас! Или, во всяком случае — не с ними.

Словно в подтверждение слов генерала, связь заработала. Вашингтон сообщил, что помощь скоро прибудет. В Петербург направляются корабли с подкреплением, также ракетные крейсеры и авианосец. Правда, потом связь исчезла снова. Но это уже никого не волновало.

Когда пошлет нас в бой товарищ Сталин

Ненависть жаждет! И хочет напиться

Теплою кровью врагов!

(Владимир Высоцкий)

Капитан Шанц, бледный как бумага, лежал на санитарных носилках и едва шевелил шубами. Он был очень плох и, думается, более всего нуждался в священнике. Но капитана мучила какая-то мысль. Каким-то образом он узнал, что Джекоб здесь и попросил его позвать.

— Вот, журналист, видишь… — Едва слышно, но внятно, прошептал он, когда Джекоб над ним склонился, — я ж тебе говорил. Мы их только повалили. А вот они начинают возвращаться. Те самые. Которые нас тогда… А вермахт — он был не вам чета… Все повторяется. И это только начало…

Капитан замолчал и закрыл глаза, как шепнул санитар, долго ему не протянуть.

Джекоб огляделся. Площадь представляла собой жуткое зрелище. Повсюду валялись обломки домиков вперемешку с мертвыми телами. Алели лужи крови, смешиваясь с дождевыми лужами. Вопили раненые и умирающие, искалеченные так, что на них и глядеть-то было жутко. Потерянно бродили уцелевшие. Метались санитары с носилками. А посреди всего этого кошмара стояли его авторы — четыре угловатых гусеничных зеленых железных коробки с торчащими впереди длинными пушками.

Как рассказали те, кому повезло остаться в живых, дело было так. Германская военная часть стояла на большой площадке, которая на карте значилась как Славянская площадь. Сюда же переместили и остатки части Шанца. Правда, без танков. Они после визита трамвая работать решительно отказывались. Все в машинах было на месте, никаких повреждений — но ни один механизм не действовал, хоть ты тресни. А тут, на Слаянской площади и напротив — там где стоял памятник каком-то бородатому типу, расположился саперный батальон бундесвера.

Все шло просто отлично до сегодняшнего вечера. Около трех часов ночи часовые услышали звуки дизельных моторов. Звуки были незнакомые — но во многонациональных силах солдаты не слишком разбирались в технике своих союзников. К тому же, машины шли со стороны центра — а там, в трехстах метрах располагалась французская часть. У французов все было тихо. К тому же, полил жуткий дождь. Честно говоря, часовые думали только о том, чтобы поскорее смениться и добраться до коек. И тут из проливного дождя появилось несколько этих странных угловатых гусеничных машин с торчащими пушками. Сколько их было — точно не установлено до сих пор. Машины перли с включенными фарами — и в дождливой тьме казались огромными и непонятными чудовищами. Вылетев на площадь, незваные пришельцы ринулись на домики… Тревогу подняли слишком поздно. Гусеничные машины крушили все подряд, вертелись между обломками и давили мечущихся людей. Потом бросались крушить снова… Они не стреляли, но одних гусениц было достаточно, чтобы навести хаос. А он был полный. В свете фар люди метались как бараны… Потом началась беспорядочная стрельба, которая более всего ущерба принесла своим — потому что автоматные пули рикошетили от брони во все стороны. А машины-убийцы молчали. Они деловито крушили и давили, не спеша, разворачивались, гонялись за отдельными солдатами, снесли штаб и радиостанцию — и давали, давили, давили…

Положение спас капитан Шанц. Он первый пришел в себя и сумел организовать оборону. По врагам ударили гранатометы. Капитан и его люди подбили три машины — правда, в итоге Шанц заплатил за это жизнью. Одну сожгли французы, которые, прибежав на шум, долгое время только жевали сопли, не соображая, что делать — но потом все- таки начали воевать. Оставшиеся — сколько их там было — ушли на север по Каменоостровскому проспекту. На мосту они передавили блок-пост, на котором находились солдаты из той же части — и отправились куда-то в направлении Черной Речки. Их никто и не пытался преследовать. Наверное, это и правильно. Потому что никто теперь не мог поручиться, что творится в районах города, которые не заняты силами миротворческого корпуса. Да и бесполезно было бы там их искать. Судя по карте, в том направлении простирались бесконечные жилые районы. Убийцы могли там раствориться без следа.

Джекоб быстро опознал смертельных гусеничных гостей. Технику последней Великой войны он помнил по компьютерным играм. Это были советские самоходные орудия времен Второй мировой. Причем, все были разных моделей. Но, если верить играм, машины по тем временам — мощные. Особенно вот эти две… От них немецкие танки полыхали как факелы.

— Черт побери, да откуда они взялись? — Ругался рядом какой-то офицер.

— А в самом деле, откуда? — Подумал вслух Джекоб.

— Откуда, откуда? — Передразнила Васька. — От верблюда! От Артиллерийского музея — вот откуда!

Вашу мать! И в самом деле. Джекоб вспомнил мрачный кронверк из красного кирпича, во дворе которого стояли различные пушки и самоходные установки. М-да. Как-то никому даже в голову не пришло, что эта фигня может двигаться. Ошарашивало, правда, не это, а тот факт, что внутри подбитых машин никого не было. Скрыться экипажи никуда не смогли бы. Да и на сиденьях лежал толстый слой пыли. Впрочем, с этим уже встречались.

Джекоб первым делом спросил Ваську.

— Послушай, самоходки могли поехать сами по себе?

На этот раз девчонка выглядела озадаченной и даже несколько испуганной.

— Эти? Стояли себе железяки во дворе. Они ж неживые! Чтоб они такое творили…Никогда не слыхала.

— Не понял. А те, с промзоны — живые?

— Не мертвые же! То есть, они живые не как люди… Блин, запуталась. В общем, так. Те, что возле музея, сами по себе ни воевать, ни вообще двигаться не могут! Консервные банки и не более того!

Журналист задумался. Это было чем-то новеньким. Что уже встречалось? То, что как-то, по словам Васьки тут «живет». Жуткие монстры, которые, видите ли, обитают в промзоне. Вместе с крылатым котом. Атаковавшие порт железные твари, которые видимо, представляют водоплавающую разновидность все тех же обитателей индустриальных джунглей. Последний Герой, который обитал непонятно где непонятно как — а теперь вдруг появился и натворил дел. Трамвай, являющийся время от времени. Крейсер… Ну, он не в счет. Пальнул, наделал шухера… Стоп! Джекоб стал вспоминать какие-то обрывки из русской истории. В памяти всплыл анекдот, который он слышал от одного из мамочкиных знакомых:

— Какое самое мощное в мире орудие? Носовая пушка «Авроры». Один раз пальнула — а мир до сих пор в себя придти не может.

Точно, с выстрела этого крейсера и начался Октябрьский переворот. Так, может, это и теперь был сигнал?

Далее. Вернемся к Артиллерийскому музею. Насколько Джекоб помнил, там были еще машины более поздних времен. Более сильные и совершенные. Он как-то специально останавливался, заходил, рассматривал. Но пошли только эти. Или не только? И вот еще странность. На том берегу Невы, на Марсовом поле стояли англичане. Туда эти самоходки не пошли. Мало того. Самоходки на полном ходу прошли мимо французов. А пошли бить… Ну, да, а кого должны были бить советские самоходки времен Второй мировой! Но опять незадача…Нет, для выводов мало фактов.

Джекоб связался с Речел, которая по его просьбе, а точнее, приказу, заехала в Артиллерийский музей. В последнее время девица, с чего-то решила, что Джекоб все понимает — бегала за ним как собачка и делала, что он велит.

— Речел? Слушай там стоят во дворе машины?

— Пушки стоят, машины всякие, танки…

— Точно стоят?

— Кроме тех, которые уехали…

Танков, понятное дело, не было в этом музее никогда. Но покажите бабу, которая сможет объяснить, чем танк, отличается от самоходного орудия. Для них это все едино. Но получалось, остальные стоявшие там самоходки не двинулись. В чем разница между ними? Почему одни машины пошли в бой, а другие остались стоять?

А… Остальные машины, те которые остались, были произведены после Второй мировой войны. Но все-таки… По идее, послевоенные машины нацелены были на то, чтобы двинуть на все станы НАТО. А потому могли бы с удовольствием рвануть и подавить англичан и французов. А надо же — стоят смирно. Значит, ключ ко всему — Великая война…

Джекоб слез с сиденья джипа и потащился к ближайшей самоходке, стоявшей с перебитой гусеницей — бронированному сооружению с мощной, внушавшей уважение пушкой. Он даже вспомнил, как зовут этого монстра — СУ-122. Ах, да, в описании к компьютерной игре было сказано, что эту штуку прозвали «зверобоем».

Васька поплелась следом за ним.

Журналист залез на машину, заглянул внутрь…

— Неживые и есть, — подала над ухом голос Васька, — я ж говорила… Хотя…

Голос ее изменился, в нем пропала обычная ленивая насмешливость.

— Ты хочешь разобраться? Я, кажется, начинаю врубаться. Залазь, это будет тебе полезно.

Он спустился внутрь. Следом за ним втиснулась девчонка.

— Дай мне одну руку. А другую положи… Ну хоть этот на рычаг.

Джекоб коснулся холодного рычага. И — тут он вдруг увидел!

…Впереди было снежное поле, испятнанное черными дырками воронок. Вдалеке виднелись торчащие из земли печные трубы и покосившийся гриб водокачки. На поле взлетали в воздух комья земли, торчали, понуро уткнув дула пушек в землю, дымящие угловатые танковое коробки грязно-белого цвета. Воздух дрожал от непрерывного, надрывного лязга, воя и грохота. Другие, еще не горящие, белые бронированные коробки перли вперед — а между ними бежали люди в серо-зеленых шинелях.

В самоходке было дымно, едко пахло порохом. Наводчик, молодой парень, у которого на потный лоб из-под сдвинутого набок шлема налипли мокрые русые пряди, оскалив зубы, прильнул к прицелу, и бешено крутил маховик. И Джекоб чувствовал, что ствол калибром сто двадцать два миллиметра медленно, но неуклонно полз, в сторону длинноствольного «Тигра», который неосторожно подставил свой борт. Оскал танкиста был оскалом смерти — для тех, в «Тигре».

Но главное было даже не это. Джекоб почувствовал ненависть, сидящую в этом парне — бешеную черную ненависть. Когда уже все равно — умрешь ты минутой позже или нет. Когда главное — уничтожить вот этого, с крестами…

И вот оно! Грохнул выстрел — над мотором «Тигра» метнулось рыжее пламя. Потянулся в небо черный дым — и из башни стали вылезать люди в черной форме. Тут затявкал пулемет «зверобоя». Двое из тех, вылезших, свалились сразу. Третий сумел отбежать немного — но и его догнали пули. Еще один — он сумел забиться в какую-то складку местности — но пулемет упорно сандалил туда, где он укрылся. Судя по всему, от немецкого танкиста осталась лишь кровавая каша…

Джекоб вылез и вытер холодный пот. Да, если бы сегодняшние русские были такими как те парни — хрен бы силы НАТО тут прохлаждались.

Васька извлекла откуда-то бутылку виски и сделала глоток и передала Джекобу.

— Прими. Сейчас полезно.

— Ты… Видела?

— Да уж. Воевали наши конкретно. Я догадывалась, что они там на войне не цветочки собирали, но увидеть — это другое дело.

Журналист удивился. Васька, кажется, была и сама ошарашена тем, что увидела.

Ну, что ж, теперь хоть это становилось ясно. Это были мертвые машины. Как и те, что стояли рядом. Но что делали на тех, послевоенных? Крепкие веселые русские парни получили большие железные игрушки и гоняли на них по полигонам. Как и другие парни — по ту сторону океана. Конечно, предполагалось, что, возможно, придется и повоевать. Но вечером солдат ждал ужин и самоволка к бабам. А вот на этих самоходках шли иные люди. Они шли убивать и умирать. Самоходки это запомнили. И когда кто-то дал команду «фас!» — машины рванули. Они были неживые. Но помнили — кто их враг. Нашли его, почуяли. И уничтожили — всех, до кого сумели дотянуться.

От размышлений его оторвал голос Васьки:

— Знаешь, я тут подумала: а вы, ребята, сдается мне, круто попали…

Облизнулись каменные львы

В Смольном все было как всегда. Васька заявила, что хочет спать, а Джекоба беспокоили разные мысли. Когда на него они наваливались, журналист предпочитал шататься — благо коридоры этого здания были достаточно длинны. Он перемещался по ним, пытаясь разобраться в хаосе, который царил в его мозгах. Пошатавшись таким образом, Джекоб оказался возле помещения пресс-центра. Сюда в последнее время мало кто заглядывал. Связи не было, информацией работники армейской пресс-службы делились сквозь зубы — так что делать тут было совсем нечего. Вот и теперь в углу возле компьютера сидела одна Анни — в обществе бутылки «Джонни Уокера» с черной этикеткой. Сосуд был наполовину пуст — и, судя по тому, что на столе не наблюдалось сока или тоника, пропагандистка-феминистка глушила шестидесятиградусное пойло по-русски — в чистом виде. Правда, вроде бы, у русских пить, как они говорят, «в одну харю», считается последним делом. Так поступают только уж совсем горькие пьяницы.

— Привет, Джекоб, ухмыльнулась она, — будешь?

Журналист налили себе.

— Какие новости? — Задал он ненужный вопрос.

— Какие? — Анни горько усмехнулась. — Не покладая сил, выполняем приказ. Втюхиваем солдатам про страшные тайные разработки русских, про фанатичных генералов КГБ, которые не смирились с поражением в «холодной войне» и вынашивали планы реванша…

— А ты в это не веришь?

— Я похожа на дуру? Я по образованию социолог, между прочим. И в колледже занималась глобальными тенденциями развития общества. Так что я прекрасно понимаю — подобных технологических разрывов быть не может ни при каких раскладах. В конце Второй мировой мы создали атомную бомбу — вскоре русские ее создали тоже. Ну, пусть даже украли у нас секрет. Неважно. А тут получается — в стране с развалившейся экономикой русские придумали нечто, принцип чего мы даже понять не можем.

— А генерал этого не понимает?

— Кто ж его знает? Я думаю, понимает. Но, сам знаешь… Военные — люди конкретные. Все-таки куда проще полагать, что все находится в пределах известного. Потому что иначе-то что делать? Генерал Адамс вбил в себе в голову, что это просто новые технологии. Мол, возможно, такое есть и у нас, просто строго засекречено.

Анни глотнула еще. Она была в том состоянии, когда человеку хочется поговорить. Как оказалось, отдыхала Анни в полный рост — и спиртным ее отдых не ограничивался. Она достала из портсигара старинного вида два джойнта[20] и протянула один Джекобу.

Он вообще-то не любил марихуану. По чисто профессиональным причинам — не мог писать в укуренном виде. В этом состоянии мысли разбегались, как тараканы. А журналисты, как известно, не отдыхают. Как-то он, курнув «травки» в каком-то нью-йоркском клубе, Джекоб, вернувшись домой, сел за компьютер — к утру нужно было сдать материал. Написав два абзаца, он стал править стиль… До утра правил. А статью в итоге так и не написал. В общем, с марихуаной Джекоб не дружил. Однако сейчас он с готовностью поджег джойнт и втянул в себя пряный дым. Травка была что надо — очень скоро мир вокруг изменился, и мозги закрутились по-другому.

— Джекоб, вот ты, как я заметила, самый сообразительный из всей банды представителей масс-медиа. Вот что ты обо всем этом думаешь?

Когда хиппи говорили, что марихуана расширяет сознание, в чем-то они были правы. «Травка» расшибает некие перегородки в мозгах, позволяет мысли гулять в таких местах, куда в трезвом сознании эта самая мысль забрести не осмелится. Неудивительно, что знаменитый писатель Эдгар По баловался наркотиками. Как и один хороший приятель Джекоба, разбогатевший на создании компьютерных игр. Он сочинял их по укурке — и такое в них наворачивал, что геймеры визжали от восторга и расхватывали эти самые игры как биг-маки. Вот и у Джекоба фантазия пошла галопом. Все необъяснимые вещи, случившиеся в последнее время, как-то очень хорошо улеглись в общую картину.

— Если рассуждать логически… Местной технологией это не пахнет, ты права. Но тогда что остается предположить? Что это не наша, не земная технология.

Джекоб глотнул «Джонни Уокера». Виски, наложенное сверху на марихуану, дало интересный эффект. Мысли стали необычно четкими, приобрели чуть не осязаемый вид. Казалось, их можно было потрогать.

— А что? Почему не может быть именно так? — Продолжал он. — Город, по сути, стоит бесхозным. Но, с другой стороны, это не пустыня, где все нужно создавать заново. Тут много чего валяется… Ценного. Допустим, некие пришельцы создали здесь свою базу. А тут мы явились. Им это нужно? Им это не нужно. Они решили нас выкурить.

Анни посмотрела на Джекоба с интересом. Поскольку она тоже покурила, то идея не казалась ей бредом. С «травки» ничего бредом не кажется.

— Забавно. Но почему они действуют так странно?

Фантазия у журналиста уже неслась на всех парах.

— А как? Они должны, словно в голливудских фильмах, летать на тарелках и жечь нас какими-то лучами? А… Я вот читал в юности книжку. Там наши прилетели на Марс. А местные жители изводили пришельцев куда как хитрее. Наши даже не могли сообразить, что происходит. Тарелки с лучами — это для публики. Они хитрее. Пришельцы собрали оружие из, так сказать, подручных материалов…

Анни слушала со все возрастающим интересом. Судя по всему, этот джойнт у нее был не первый. Да и выпила она куда больше.

— Все логично. Кроме некоторых деталей. Ты, наверное, еще о них не слыхал. А мне рассказал кое-что один парень. Он, кстати, тебя знает. Я тебе скажу — он из тех ребят, у которых шкура, как у быка. Таких всякими глупостями не проймешь. А вот тем не менее…

…Тони находился в патруле, они контролировали улицу в центре — рядом с огромным собором, купол которого виден отовсюду. Все было тихо. Огромные дома без единого огонька, черные улицы. С наступлением темноты местные жители предпочитали не высовываться из своих нор. Раньше опасались бандитов. Теперь, когда от уголовников город немного очистили, опасались уже патрулей. Оно и понятно. Солдаты в этом городе стали какие-то малость дерганые. Днем еще туда-сюда, а ночью они стреляли по всему, что движется. Сколько раз поднималась тревога, мчались на подмогу соседние патрули — а все потому, что какой-то придурок открыл огонь на поражение по мирно пробегавшей мимо крысе… Ребят, впрочем, понять можно. Тони и сам постоянно чувствовал какой-то холодок в затылке. Будто за тобой вес время наблюдает множество не слишком-то дружелюбных глаз. Не просто наблюдают, а как бы оценивают — когда сподручнее ударить в спину. И ведь местные-то относились к войскам НАТО нормально! Это не Иран, о котором рассказывал сержант, там побывавший. В Иране особо рьяные мусульмане глядели волками и при свете дня. А в темноте, если зазеваешься, могли и пальнуть в спину из «Калашникова». И девка могла повести с собой — а потом ткнуть ножиком. Там на стенах чуть ли не каждую ночь появлялись надписи «Янки, убирайтесь вон!» и «Аллах покарает американцев». Здесь же было все тихо. Вроде как. Но по словам того же сержанта, так паскудно он не чувствовал себя нигде.

От размышлений Тони оторвала разорвавшая тишину очередь. Стреляли из американской винтовки. Потом еще одна — короткая, захлебнувшаяся. И — дикий крик, в котором чувствовался запредельный смертный ужас.

— Туда! Скомандовал сержант.

Джип развернулся, проскочил по какому-то узкому переулку и вынесся на проезд возле парка — с другой стороны, как помнил Тони, находилось большое и очень красивое здание с корабликом на шпиле башни. Фары и фонарь джипа высветили три окровавленных тела в камуфляже. Это, судя по всему, был пеший патруль — они ходили по главным улицам и площадям города. Точнее, был патруль. Теперь же лежали три обезображенных трупа. Тут же валялось оружие.

— Матерь Божья! — пробормотал сержант. — Кто ж их так?

Тони нагнулся над телами. Тела бойцов были буквально разодраны в клочья. И как разодраны! Тони вырос в прерии. И кое-что понимал в таких ранах. Он мог поклясться на Библии — ребят успокоил какой-то крупный хищник. Что-то подобное он наблюдал на тушах убитых волками коров. Тони вспомнил слухи про растерзанных собаками солдат возле порта. Но — тут был зверь куда крупнее волка. Да, к тому же, волки так не нападают. Одичавшие собаки? Но они ведь те же волки, атакуют по той же схеме. Тут все иначе. Тони поглядел еще раз. Одного… Ударили со спины огромной тяжелой лапой. Да такой, что прорвали бронежилет. Но получается, горло перегрызли уже потом… Дела… Какой зверь способен прорвать с одного удара бронежилет? Нет таких в природе!

Тони посветил фонариком и вдруг увидел след в луже крови. Вроде как кошачий. Только вот кошечка должна быть такого размера… Это не те, коты, задравшие патруль. Солдат оглянулся — и вдруг увидел совсем рядом два звериных силуэта. Статуи, которых до черта в этом городе. Два льва стояли, положив лапы на каменные шары — будто котята, гоняющие шарик. У Тони вдруг мелькнула дикая мысль. Но все вокруг было дикое.

— Прикройте, сержант.

Солдат подбежал к каменным зверям. Они были, как и положено скульптурам, холодны и неподвижны. Луч фонарика осветил морду одного из них… Морда зверя напоминала солдату Томаса, кота, который жил у них на ранчо. Так Томас глядел на мир в момент, когда слопал пойманную мышь — эдакое самодовольное спокойствие. Солдат осветил лапы зверя — и почувствовал, что вот-вот сойдет с ума или заорет благим матом. На когтях застыло нечто красное…

— Вот такую историю он мне рассказал… — Закончила Анни. Бутылка была уже прикончена, но девушка достала еще одну и теперь наливала в стаканы новую порцию.

Джекоб внезапно вспомнил уничтоженные скульптуры на берегу Невы. Они ведь тоже были вроде как обкусаны… Каменными клыками. И тут же в сознании, растормошенном диким коктейлем из виски и марихуаны, всплыли все дырки его инопланетной теории. Джекоб вообще-то поначалу хотел стать программистом. В журналисты он двинул… Ну, так получилось. Но логические цепочки выстраивать умел. Потому-то Джекоб не мог смотреть голливудские фильмы — раздражала вопиющая нелогичность происходящего на экране. Вот и здесь в поведении «гостей со звезд» никакой логики не наблюдалось. А она должна быть! Она есть всегда. Пусть и такая, которую понять сложно. К примеру, логика талибов и прочих ваххабитов чужда западному человеку. Но пойми ее — все кажущиеся бессмысленными поступки исламских экстремистов становятся понятными. Должна она быть и тут. Вслух он сказал:

— А что ты думаешь?

Анни поглядела на него очень внимательно.

— Ты будешь смеяться. Или решишь, что мне пора к психиатру.

— Ничего. Мой редактор меня учил: если нет другого объяснения, бери, какое есть, пусть и самое дикое.

Анни снова помолчала и хлебнула еще.

— Магия, черная магия, — наконец сказала она.

Джекоб ждал чего угодно, но от этого несколько обалдел.

— Ты чего… Серьезно?

Анни была уже находилась в таком состоянии, когда из человека прет его подсознание. Джекоб не раз в своей работе намеренно доводил людей до этого — потому что в таком виде из клиента проще вытащить нужную информацию. Опыт показывал: можно услышать много интересного.

— Ты не смейся, ты послушай. Да, все мы рационалисты, и ни в какую магию не верим. Но когда я училась в колледже, я общалась с ребятами, они увлекались учением Алистера Кроули. Точнее, я увлекалась одним мальчиком, а он увлекался Кроули. А мальчик на меня смотреть не хотел. Вот я и хотела быть к нему поближе… Но это не суть. Алистер Кролуи — это такой черный маг. Можно сказать, родоначальник современного сатанизма. Он давно умер, но у него много последователей по всему миру. Так вот, из-за мальчика, которого мне очень хотелось затащить в постель, я стала изучать их философию…Смешные причины заставляют изучать нас то или иное…

Джекоб вспомнил, что он-то подался в журналисты примерно из-за того же. Была одна девочка, которая считала, что самые лучшие люди в мире — это акулы пера. А программисты — так, грязь под ногами… Впрочем, сейчас не вечер воспоминаний. Вот она, опасность марихуаны. Мысли постоянно уползают в сторону. Он снова вывернул на тему:

— А у любителей Кроули и философия есть? Я-то думал все эти сатанисты и черные маги — просто любители групповушек.

— Это, конечно, тоже… — Анни передернулась. — Но не все так просто. Сатанизм — целое мировоззрение. Которое в принципе отличается от нашего. Люди по-другому видят мир. Вот ты… — Анни еще глотнула. — Знаешь, что за нацистами стояли черные маги? Что СС — это магический орден? Не слышал?

— Слышал. Но я всегда думал, что это мои коллеги выдумали, чтобы денег срубить по-легкому.

— Да, вранья вокруг накрутили много. Но ведь на самом деле так оно и было! А когда Германию победили… Наши-то умники немецкие ракетные и ядерные секреты старались заполучить. А русские, видать, нашли кое-что другое.

— Ты… серьезно?

— А что? Мы привыкли, что только наука является правдой. А магическое видение мира… Там тоже все по-своему логично. Мы просто не видели, как магия работает. А вот тут — видим. И если предположить, что магия — это не бред, а правда… Кроме того. У русских все не так, как у нас. Вот и представь — в той же промзоне сидят не специалисты по секретным сверхтехнологиям, а специалисты по черной магии. Для магии техника не нужна.

— Но почему… Только сейчас…

— А кто знает? Я тут слышала замечательную русскую пословицу: рак на горе свистнул. Планеты встали нужным образом. Или мы, сами не зная того, нарушили какое-то равновесие.

Джекоб вдруг вспомнил слова пьяного мужика, цитировавшего Шекспира: «Распалась связь времен»…

А ведь в самом деле, все одно к одному. «Монахи» из лавры не советовали соваться за Обводный канал, — всплыло в мозгу Джекоба. Все логично. Нас эти монахи явно недолюбливают. Но и черную магию приветствовать не могут. А уж священники в подобных делах должны понимать. Выходила вовсе дичь. Где-то сидели страшные маги — и своей силой направляли на войска НАТО всяких жутких созданий? Это было чересчур. Джекоб поглядел на Анни — и увидел, что она спит, положив голову на стол. Он вышел из пресс-центра.

По дороге Джекоб услышал доносящийся из какого-то кабинета разговор. Говорили двое. Беседа шла на русском, но один из собеседников, хоть и хорошо владел языком, явно был американцем. Диалог шел на повышенных тонах, причем у того, который с акцентом в голосе ощущались интонации босса.

— Что это у вас, русских за привычка: требовать деньги за работу, которую вы еще не сделали! Это как у вас называется, халява. Вы принимаете нас за простачков, которых можно легко обмануть? Я знаю, что вы любите как это… кидать. Это у вас вроде как национальный спорт — надуть глупого иностранца и потом над ним посмеяться. Но вы не на того напали! Я много общался с вашими, как вы себя называете деятелями культуры. И прекрасно знаю ваши привычки. Наобещать с три коробки, взять деньги — а потом ничего не делать, ссылаясь на непредвиденные обстоятельства. А затем заключите сделку с кем-нибудь другим. Так вот, со мной такие штучки не пройдут! Вы что нам обещали? Что начнете шерстить запасники Эрмитажа. А вы? И я ведь не какой-нибудь варвар, покушающийся на вашу любимую культуру. Мне ведь не нужна какая-нибудь «Мадонна Литта». Пусть висит, радует туристов. Мы — люди скромные. Возьмем кое-что, что нам требуется. Из запасников. Ну, объясните, кому они нужны, эти запасники. Их никто никогда не видит. Лежат, пылятся вещи, которые можно выгодно продать. А вы получите свой процент.

— Но ведь нет связи ни со Штатами, ни с Европой… — Пролепетал голос, явно принадлежащий какому-то интеллигенту.

— И хорошо, что нет. Будет, никуда не денется. И самолеты прилетят, и корабли придут. Вы, небось надеетесь, что с ними прибудут наши конкуренты, чтобы начать торговаться и взвинтить цену? Все ваши увертки видны невооруженным глазом. Но мы вам уже кое-что заплатили. Так, черт возьми, отрабатывайте свои деньги! Идите к генералу, говорите с ним как хотите, умоляйте, требуйте, да хоть что! Но! Получайте от него разрешение на работу в запасниках. Придумайте что-нибудь. Давите на то, что это ваше право. Я не желаю ждать, когда тут посадят какое-нибудь демократически избранное правительство. Общался я с вашими демократическими политиками. И знаю, что расходы сразу взлетят на порядок. Нет уж. Откровенно говоря: город грабят сразу, когда армия в него входит. А не потом, когда оккупанты поставят своего коменданта. Тогда грабить будут уже те, кто летает повыше меня.

— Но мы не грабим… — Забормотал интеллигент.

— Ну, спасаем произведения искусства от уничтожения. Слова не важны. Важно одно — я хочу, чтобы деньги, вложенные в вас, обернулись выгодой. А не то ведь знаете — можно и вас найти управу. Думаю, если поспрашивать ваших коллег, они много вспомнят такого, что вы навсегда останетесь сидеть в этой дыре — и не видать вам никакой Америки.

Джекоб аж спиной почувствовал, как побледнел тот, за дверью. Угроза, видать, была страшной. Во всяком случае, послышалось торопливое бормотание.

— Не беспокойтесь. Я завтра же пойду к генералу. Мы обо всем договоримся…

Вот она, миротворческая миссия в полный рост, ухмыльнулся Джекоб, двинувшись дальше. И ведь это только мелкие хищники. Самые смелые, прибывшие в обозе армии. А потом пойдут покрупнее. Начнут скупать дворцы и все прочее. Джекобу стало грустно. Да, город восстановят. И превратят его в большой аттракцион. Ну, почему его соотечественники к чему ни прикасаются — все превращают в дурной балаган для придурков? Прекрасное место — Большой каньон. Но ездить туда противно. Потому что такое впечатление — там проданы даже скалы. А уж Ниагарский водопад… Совсем тоскливо.

Внезапно Джекоб вспомнил об истории рассказанные работницей Эрмитажа. Тогда он не придал ей особого значения. В каждом большом городе свои легенды. Джекоб решил — кто-то из фанатиков Эрмитажа сумел воспользоваться городскими мифами и отвадить мародеров. Но теперь, посмотрев на разную местную экзотику, да еще наслушавшись пьяных речей, он взглянул на это дело несколько по-иному. Не то, чтобы Анни его убедила. Но все же в ее словах был какой-то смысл.

У себя Джекоб увидел милую картину. На кровати сидела Васька, а рядом дрыхла без задних ног Речел. Рядом стояли пустые бутылки.

— Чего это, она тут что ли, поселилась?

— Да, ломилась в дверь, скулила, как собачка. Мол, страшно ей. Риккардо нет, он по местным девкам бегает. А эту мне почему-то жалко. Если б ей нормального мужика — он бы ей дурь из башки повыбил. А мы с ней выпили. Она все плакалась. Жаловалась. Что-то там у нее в Америке не сложилось.

— Точно. Все мудаки, — пробормотала Речел, перевернулась на другой бок и снова затихла.

— Слушай, Васька, а что ты знаешь про Эрмитаж? Про тамошние дела?

— Да ни фига я не знаю. Там у них свои расклады. Я вообще там никогда не была. То есть, с тобой — в первый раз.

— А почему?

— Что мне там было делать?

А в самом деле. Джекоб вспомнил Ваську, какую он ее увидел в первый раз. Многие ли из нью-йоркских панков или скинхедов были в Метрополитен-музее? Они и слов-то таких не слыхали. Правда, Васька знала побольше, чем какая-нибудь американская байкерша.

— Слушай, а почему ты никогда о себе не рассказываешь?

— А чего рассказывать-то? Трудное детство, деревянные игрушки. Мама спала с половиной питерской трэш-тусовки, так что папу мне есть из кого выбирать. Из всей длинноволосой сволочи, играющей металл…Впрочем, давненько я маму не видала. А я как кошка — где хочу, там гуляю. Вот и все.

— Но ты кое-что знаешь… У нас такие девчонки тупые, дальше некуда.

— Так это у вас. А у нас по-иному. Поговорить-то утром надо. Вот один что-нибудь расскажет, другой… Да и то сказать. Это, кто в уютной квартире живет — те, кроме ящика ничего не знают. А ты по улицам погуляй — ума-разума наберешься.

— А магов ты не встречала?

— До фига и больше. Один такой меня все звал в свой гарем. У него в квартире жил целый девичник. Он их типа магии учил. Но мне такие дела ни к чему.

— А он… серьезный маг?

— А я знаю? Но девки с ним жили, хотя этот парень был толстый и противный. Может, он их чем и приворожил. А меня вот не сумел. Он кстати, любил проболтать о какой-то там сексуальной магии. Может, мы займемся? Пока эта спит. А то ведь и с ней придется делиться.

Джекоб обошел вокруг того, что еще вчера было постаментом, и хмыкнул. Да уж. В Петропавловской крепости ему приходилось бывать еще в самом начале своего пребывания в Петербурге. И он прекрасно запомнил эту авангардную скульптуру. Надо сказать, что в колледже Джекоб довольно плотно общался с компанией ребят, полагающих себя интеллектуальной элитой. Как и положено снобам, они в своих эстетических пристрастиях старались придерживаться максимально неортодоксальных взглядов. А потому демонстративно презирали всякое «современное искусство», полагая его «балаганом для жлобов», предпочитая классику. Эти воззрения перенял и Джекоб — потому-то Петербург и производил на него такое сильное впечатление. Но потому же паскудная скульптура с крохотной башкой и ногами-ластами с первого взгляда вызвала в Джекобе отвращение. Он, понятное дело, не слишком много знал о Петре Великом. Но он, этот Петр, по крайней мере, построил ТАКОЙ город. И ставить в самом центре изображение основателя в виде эдакого уродца — было все-таки слишком.

Но теперь-то памятника больше не было. Остался лишь постамент, из которого торчали две ноги-ласты. Все остальное было выдрано каким-то совершенно зверским образом. Произошло это ночью — и особого шума не произвело. У всех были дела поважнее. Джекоб узнал о происшествии лишь потому, что приплачивал кое-кому из военнослужащих, дабы те сообщали ему о всяких необычных событиях.

— Лейтенант, как это могло случиться? — Спросил Джекоб офицера, командовавшего охраной Петропавловкой крепости. Сейчас на лейтенанта было жалко смотреть — он представлял из себя коктейль из недоумения с откровенным ужасом.

— Есть свидетель, сержант Уэйтс. Но… Он говорит очень странные вещи…

— Ерунда, лейтенант. В этом городе, скажу вам по секрету, творится много чего весьма странного. Разрешите с ним побеседовать?

Сержант Уэйтс оказался здоровенным афроамериканцем с добродушным лицом. Его нашли на стене, где он сидел, мирно покуривал и смотрел на стальную воду Невы.

— Хорошая река, только холодная, наверное, — обратился он к журналисту вместо приветствия. — Город вокруг какой-то тоже холодный. И твари в нем всякие…

— Лейтенант сказал: вы видели, что произошло со скульптурой…

— С этим страшилищем-то? А как же, видел. Я ночью именно вот тут находился на посту. Мне хоть по должности это и не положено, да я сам… Пусть уж парни спят. А я все равно уснуть не могу, когда тут не ночь, а сплошное безобразие. Так вот, дело было, в 1:28. Раздался какой-то жуткий треск и шум — а потом вот оттуда, ну, там где стояло это чучело, пролетела крылатая тварь…

— Кот крылатый?

— Ну, в каком-то смысле, конечно, и кот. Вроде как большой кошачий родственник. То ли львица, то ли какой-то там ягуар или леопард. Я в этом деле не разбираюсь. Словом большая кошка. И вроде бы — не живая. Металлическая. Луна в небе светила, так ее тело отблески пускала… Но летела тварь бодро. А лапах она держала то самое чучело. Вылетела тварь вон туда, к середине реки, лапы разжала — и скульптура плюхнулась в воду. Хорошо так плюхнулась. Брызги были до неба. А потом тварь ушла на бреющем в том направлении — сержант Уэйтс показал в сторону Дворцового моста.

— А вы что делали?

— А ничего! Мне что? У меня приказ — никого не пускать в крепость. А они не заходили, а выходили. Точнее — вылетали. Что мне — больше всех надо? Она ж меня не трогала. Вот и я ее не стал. И что с ней делать? Я не священник. Да и священника оно бы вряд ли испугалось. Странный этот город. То танки сами по себе ездят. То всякая хренотень по небу летает.

В отличие от лейтенанта, сержант Уэйтс был спокоен, как статуя Свободы. Обо всем произошедшем он говорил, не забывая скалить зубы в добродушной улыбке.

— И вас это… не удивляет?

— А что меня должно удивлять? То, что танки ездят? Или на окраинах какие-то чудища железные шатаются? Так вы, сэр, в Гарлем ночью не заглядывали? Впрочем, если бы заглянули, то я бы с вами тут не разговаривал. Так вот, там по ночам такое творится, что меня после этого уже ничем не удивишь. Трудно сказать, что хуже — взбесившиеся старинные самоходки или пятьдесят обдолбанных подростков на скутерах. А если вы про эту крылатую тварь… Знаете, сэр, мне мама рассказывала — мой прадедушка, когда мы еще на Юге жили, был большой знаток Вуду. Колдун, значит. Он, говорят, мертвых оживлял — и те разгуливали по округе живее всех живых. Потом его все-таки пристрелили какие-то особо ретивые христиане… Но я вот о чем. Если мой прадедушка умел мертвых поднимать — то здешние колдуны, видать, покруче будут. Этих крылатых тварей — вон сколько на домах. Что тут удивительного? Просто неслабые тут колдуны, вот и все.

— Что ж они, по-твоему, вудуисты?

— Зачем? Вуду — это у нашего народа. А у русских — что-нибудь свое. Сэр, ну, вы сами посудите — в таком-то городе — и чтобы колдунов не было? Да их тут наверняка как собак нерезаных! Вон и этот шевелился… Ну, который вон там в садике за рекой, прямо напротив, на коне, с бородой.

— А он что?

— Да так, ничего особенного. По двору шатался. Я видел в ночной бинокль. Но это ладно. Вон тот страшный — который с мечом и в каске. Я даже поинтересовался: кто такой? Так, вот, это большой русский генерал, вроде нашего генерала Гранта. Он пока тихий. Но чует мое сердце — уж если он начнет своим мечом махать, тут будет не до смеха…

— Яша, а что такое Вуду? — Спросила Васька на обратном пути.

— Ну, это вроде религии такой у американских чернокожих. Всякое-разное колдовство. О зомби слыхала? Вот это от них пошло.

— Зомби? Этого у нас было сколько угодно. Рано утром выйдешь на улицу — так они возле каждого ларька стоят. Только у нас для того, чтобы их поднять на ноги колдовство было ни к чему. Пары бутылок «Балтики» хватало.

— А железные кошки у вас летали?

— Какие железные? Медные, наверное. Те, которые на Ваське возле сфинксов стоят. Нет, они не летали. Сидели смирно. Наоборот, они катили за добрых. Считалось: Если их погладить, будет счастье.

Джекоба же занимало следующее. Вот что получается — чернокожий сержант, не отягощенный образованием, с жизнерадостной улыбкой бил в ту же точку, что и шибко умная Анни. Опять магия и колдовство. Джекоб, в отличие от многих своих коллег и друзей, никогда не увлекался всякой мистикой и паранормальщной. Слишком уж густо от всего от этого разило шарлатанством пополам с шизофренией. Но с другой стороны… Ученому XVI века мобильный телефон тоже показался бы колдовством. Что это за волны, которые летают по воздуху — спросил бы он. Науке о таких ничего не известно. А в нашем случае, как говорится, факты на лице — как после хорошего удара кастетом. Получается… Вот именно.

Смущало другое. На кой черт какой-то маг тратит силы на борьбу с городской скульптурой? Пусть и плохой — но неужели дел никаких других нет? Или — в этом скрыт какой-то мистический смысл? Что Джекоб знал про магию? Только то, что видел в голливудских фильмах. Как человек, общавшийся со снобами-интеллектуалами, он полагал продукцию фабрики грез вещью, недостойной для потребления умного человека. Впрочем, так считали и сами сценаристы — по крайней мере, те, с кем ему довелось встречаться. Да и вообще — у них знать хоть что-то про то, о чем пишешь, считалось излишним. Как, впрочем, и у журналистов. Для начала Джекобу хотелось разобраться — а что это за произведения авангарда, с которыми так жестоко расправляются местные маги?

На Литейном Джекоб заметил медленно двигающегося по улице Тони. Тот снова был несколько нетрезв. Журналист притормозил.

— Здорово!

— А, журналист, ну, привет, привет, подруга.

— Хорошо же ты служишь! — Ехидно вставила Васька.

Тони ее, как ни странно, понял и несколько засмущался. И стал вроде как оправдываться — обращаясь к Джекобу, но поглядывая на Ваську.

— А… Я, понимаешь, в госпитале на лечении. А там у нас полный праздник — санитары грибочков обожрались, док еще вчера исчез с концами. Все, кому не лень, подались гулять. А если правду сказать — закосил я. Типа нервное истощение. Надоело мне все это. Ты вот смеяться не станешь. Со мной вон что случилось.

Джекоб с интересом выслушал историю про растерзанный патруль от первого лица.

— После такого дела, сам понимаешь, стоило мне начать разговор, что что-то мне нехорошо, меня мигом спихнули в госпиталь.

— И что ты сам об этом думаешь?

— А что тут шибко думать? Я парень простой. Но понимаю — тут нас сильно невзлюбило нечто, что мы и понять не можем. Я бы, может, хотел понять. Да только чувствую — у меня понималка не отросла.

По какой-то причине Джекоб рассказал Тони о том, что произошло сегодня ночью. Чувствовал он симпатию к этому парню. Так бывает — встречаешься с человеком и понимаешь, что жизнь ваши дорожки надолго завязала, нравится это или нет.

— И это, в Петропавловской, еще не все. Две скульптуры у Невы — они тоже раскурочены непонятно кем и непонятно как.

Про колдовство Джекоб не упоминал, но Тони, похоже, сам сделал выводы.

— Ты знаешь, у нас в Техасе есть такой анекдот. Заходит в салун ковбой и заказывает стакан виски и наперсток виски. Потом садится к стойке и вынимает из кармана маленького ковбоя, ростом в два дюйма. И говорит: а теперь, Джо, расскажи, как ты послал к черту индейского шамана… А если серьезно. У нас ходили легенды об индейском колдовстве. Но это были так, сказки. Индейцам оно не особо помогло. Ну, про такое-то, как тут, никто не слыхал. А вот что люди гибли в прерии непонятно почему возле проклятых мест — это я знаю. У нас есть одна долина, там не то, что никто не селится, туда и ездить не любят. А этот город… Вот мне мужик рассказывал, как они тут воевали… А, кстати, поехали к нему! Он умный, книжек много читал, может, что и расскажет.

— Про магию?

— Да, нет, про это лучше не надо. А то пойдет слушок, что американцы совсем с катушек съехали. Но про эти чертовы статуи он ведь должен знать. Только жратвы надо захватить…

— Куда он предлагает? — Поинтересовалась девица.

— Да заскочить к одному местному, поболтать.

— О, он тут уже и дружками обзавелся. Я тебе Яша, вот что скажу — не упускай из виду этого парня. Мы вместе, вроде как, надолго повязаны.

— То есть?

— А я знаю? Кажется мне так.

Анатолий Степанович был дома. Что поразило Джекоба — человек сидел на кухне и читал какую-то толстую книгу. Вроде бы — совсем не те были условия. А на тебе! Журналист вспомнил, что большинство знакомых американцев чтением книг, ну, кроме, разве что, бестселлеров, не занимались вообще. Странный город.

— Проф, это мой друг, журналист, а это его помощница. Джекоб пытается разобраться с некоторыми странными вещами.

— Скажу честно, вам надолго хватит. В этом городе много чего странного. Так что вас интересует?

Услышав о том, что две скульптуры приказали долго жить, Анатолий Степанович удовлетворенно ухмыльнулся.

— Так им и надо. Я ни в какую мистику не верю, и как это все случилось, не понимаю. Но в любом случае — туда им и дорога. Все так и должно было кончиться.

— А что в них такого? Я и сам вижу, что в этот город они не влезают…

— А вы, простите, не из наших? Я имею в виду — из петербуржцев?

— Да… — Опешил Джекоб. — Но меня увезли отсюда совсем маленьким. А как вы догадались?

— Ну, раз это поняли. Вы знаете, я много видел ваших соотечественников. У большинства из них, вы уж извините, с художественном вкусом очень плохо.

— Да, что тут извиняться! Я и сам знаю, что они просто не знают, что такое художественный вкус. Но я просто общался с колледже с эстетами.

— Я думаю, вы и стали с ними общаться потому, что здесь родились. Ну, а о скульптурах… Эти чудовищные изваяния — как сфинксы напротив «Крестов», так и «человек-амфибия» — это тот самый памятник так и у нас зовут — имеют очень много общего. У них один автор — Михаил Шемякин. Это был такой служитель муз, которого советская власть, скажем так, не слишком любила. Глядя на его творения, честно говоря, становится понятным, что не любила она его за дело. Как и многие, он уехал в Штаты. А потом, когда советская власть рухнула, зачастил сюда. В те времена ведь как было? Все что из-за океана — хорошо. Вам бы тогда придти — вас на руках бы носили. Ну, вот этот служитель муз под шумок и пролез. Поставил свои творения. Считалось — прогрессивное искусство. Тем более, что сфинксы — это памятник жертвам незаконных политических репрессий. Уже получалось — политика. Хотя, я вам как историк скажу — далеко не все эти жертвы были такими уж невинными. У многих у самих руки были по локоть в крови. Так уж всегда бывает в революции. Сначала они убивают — а потом приходят их убивать. Но дело не в том. Шемякин установил еще один памятник. Погодите минутку…

Анатолий Степанович ушел в комнату, слышно было, как он там роется в каких-то закромах. Наконец, он появился и положил на стол фотографию.

— Вот.

— Это что, закусочная под открытым небом? — Спросил Тони, который в тонком искусстве не разбирался.

Хотя, где-то он был прав. Композиция представляла собой некую арку, возле которой стоял стол и кресло. На столе высился сосуд и лежала еще какая-то фигня.

— Нет, молодой человек, это — памятник основателям Петербурга.

— М-да, — почесал Тони в затылке. — Что-то я таких наворотов не понимаю. Вот у вас на площади памятник, который скачет по змее… Это ж тот царь, который город основал? Вот это сильно! Сразу видно — крутой был мужик. Настоящий ковбой, как у нас в Техасе говорят. А это… Мне-то рассказывали, как города основывают. Если бы в Остине моим предкам, которые тот город основали, такой памятник поставили, как этот Шемякин соорудил, наши ребята вспомнили бы про старый добрый обычай — суд Линча.

— Да, мы тоже были не в восторге. Только он-то стоял в закутке, куда почти никто не ходит. Ну, вот, памятник поставили — а потом кресло исчезло. Милиция его нашла. Некоторое время кресло стояло в отделении — это вроде вашего полицейского участка — не знали, как его обратно приделать. Затем приделали. Но недолго все было нормально. Снова исчезли и кресло, и штоф. Вернули на место. А затем — все снова пропало. Правда, тут ничего загадочного. Эти предметы ведь были из бронзы изготовлены. Вот местные алкоголики их и тащили, чтобы сдать на лом. У нас шутили, что место выбрали неудачно. Нехорошее это было место. Там когда-то, еще в XVIII веке находился знаменитый разбойничий трактир. Чтобы его ликвидировать, пришлось посылать воинскую команду. Штурмом брали. Но, оказывается, дело не в месте. Получается — работы Шемякина тут не приживаются.

Никакой ясности беседа не принесла. Разве что — выяснилось, что уничтоженные скульптуры были связаны — по автору — с Америкой. После возвращения в Смольный, Джекоб отправился за советом к Анни, которая снова мучилась похмельем. Прослушав все, она надолго задумалась и, наконец, выдала.

— Знаешь, вот ведь как смешно получается. Сболтнешь что-нибудь, перебрав лишнего — а глядишь, все оказывается верным. Если рассуждать с точки зрения магии… Получается, эти скульптуры имели какой-то магический смысл. Мешали кому-то.

— Но тогда, по логике, этот самый Шемякин тоже был не простым художником.

— Не обязательно. Он мог сам не понимать, что делает. А вот те, кто ему позволил поставить эти вещи в центре… Мы ж профессионалы, мы знаем, что руководители России в тот момент, когда рухнул коммунизм, были, по сути, нашими людьми. Нам надо было повалить Советы — мы их и валили, как могли.

— Что… И магией?

— Это вряд ли. Тут ведь все было сложнее. Это ведь не были наши платные агенты, вроде агентов влияния. Они искренне верили в то, что делали, им просто исподволь наши люди внушили нужные мысли. Но при этом они были местными! И, возможно, знали то, чего мы не знаем. О каких-то внутренних местных закономерностях.

— Что-то все это сложно. Слушай, если мы начали погружаться в безумие, то надо идти до конца. Я тут встречал одного парня… Давай-ка попробуем его найти.

Джекоб имел в виду того адвентиста, который два раза попадался на пути журналиста — и каждый раз приписывал произошедшее козням дьявола. Его нашли довольно легко — казармы части располагались неподалеку от Смольного.

— Странный он, сказал командир роты, провожая визитеров. — Все время ходит с Библией и почти непрерывно что-то бормочет. Молитвы, наверное. И это бы ладно, в последнее время от него и другие заразились. Теперь тут у нас не военная часть, а какое-то молитвенное собрание. Мы уж думали — может его в госпиталь? Там уже есть люди, которые Кришну призывают. Но пока, еще ждем.

Парень и в самом деле производил удручающее впечатление. Бледный и изможденный, он сидел на койке с Библией в руках, и, шевеля губами, читал Книгу. Долго расспрашивать его не пришлось. Он с полуслова понял, с чем к нему пришли и, судя по всему, очень обрадовался. Еще бы! Вот уж чего не переносят военные — так это разговоров о нечистой силе. Хотя бы потому, что против нее вся их техника и все их навыки бессильны. Поэтому его никто не хотел слушать. А тут явились с расспросами. С самого начала разговора глаза его нехорошо загорелись и он с жаром стал вещать:

— Никто не замечает! Против нас — дьявольские силы! Я знаю! Мой отец был проповедником! Мой дед был проповедником! Мой прадед был проповедником! Я чувствую демонов! Это страшный город. Черный город!

— Но ведь в Петербурге множество церквей… — Осторожно вставил Джекоб.

— Это не церкви! Вы не понимаете! Это языческие капища! Потому-то дьявол тут и силен. В этом городе он очень силен!

Больше ничего путного от парня не добились. У него и в самом деле было что-то не в порядке с головой. Он стал сбиваться на проповедь — его покинули, когда солдат стал призывать сравнять город с землей.

— Что это он про язычество? Русские ведь христиане? — Поинтересовался журналист у Анни.

— Не бери в голову. С точки зрения адвентистов, православные, как, впрочем, и католики — идолопоклонники, поскольку поклоняются иконам. А значит — язычники.

— Я никогда ничего такого не слыхал…

— Еще бы! У нас — политкорректность. Такое публично скажешь — так устанешь потом судиться. Но это ведь не значит, что адвентисты так не думают. А что там адвентисты! Я в Штатах встречала секты куда более веселые, хоть и называющие себя христианскими. Для которых все, кто не они — вообще не люди. Они, конечно, публично это не говорят. Но для своих…

Джекоб вспомнил Тони, который, несмотря на то, что вот уж полвека в американцев вколачивают политкорректность, был непроходимым расистом. И впервые задумался — а что там есть еще, под этим глянцем всеобщего согласия и примирения. Вот, мир его праху, гауптман Шанц. Он из страны, где хорошо отзываться о нацизме — социальное самоубийство. После такого возьмут на работу, разве что, уборщиком туалета на берлинском вокзале. Но ведь в душе Шанц всегда гордился своим дедушкой, который с огнем и мечом прошел половину Европы. Джекоб вспомнил бешеную ненависть, которая погнала пустые старые машины на германские части. А ведь с той стороны была такая же — если они сумели забраться столь далеко. И если все это когда-нибудь рванет… Мало никому не покажется.

Голос Анни отвлек Джекоба от размышлений.

— Но с точки зрения магии этот парень в чем-то прав. В смысле концентрации зла. Ты знаешь, как строился этот город?

— Что-то. От матери и ее друзей слышал, что «на костях».

— Вот именно. Я тоже не очень знаю русскую историю, но вроде бы Петр Великий…

— Как говорит один мой друг, настоящий ковбой.

— Твой друг прав. Для строительства города он силой согнал сюда огромное количество людей. Тут было болото. Так вот, очень многие в этом болоте и остались.

— И что?

— Понимаешь, маг берет энергию, откуда ближе. Так вот, огромная энергия выделяется при смерти. Особенно при смерти, скажем так, недоброй. И она, эта энергия остается. Потому-то в средние века в черной магии и использовали, скажем, веревку, на которой вешали преступника. Или гвозди из его гроба. Поэтому и проводили всяческие колдовские ритуалы на кладбищах. Здесь в болоте строители города умирали наверняка тоже не тихо и мирно, а с проклятиями на устах. Вот это и есть черная энергетика города. И маги могут ей пользоваться. Потому-то здесь они и сильнее, чем в других местах. Как видишь, как это не дико звучит, все логично объясняется.

— Но вот только все-таки мне непонятно: тут ведь и в самом деле полно церквей. Мы помогли восстановить несколько, но, насколько я знаю, люди туда не ходят. Ну, разве что Лавра. И, говорят, в пригородах еще есть…

— Я интересовалась эти вопросом, когда мы сюда собирались. Видишь ли, церковь тут слишком быстро попыталась снова стать государственной. И стала командовать. Ну, люди-то в церковь ходили… А потом перестали, когда все рухнуло. Вот ты, прости за неприличный вопрос, в какой вере воспитан?

— Ты будешь смеяться, но моя мама ходила не в синагогу, а в православный храм. Правда, она одновременно бегала и по каким-то трансцендентным медитаторам или что-то вроде того. В общем — кто ее знает, во что она верила…А я до того, как попал под минометный обстрел, вообще ни во что не верил. Да и теперь как-то не очень.

— Вот видишь! Так и тут было.

— Ну, что ж, остается — найти этих самых магов.

Себе Джекоб признался, что хочет этого отнюдь не для того, чтобы всадить им в грудь осиновый кол или как там еще нейтрализуют подобный персонажей. Он давно уже ловил себя, что смотрит на происходящее с эдаким отстраненным любопытством. Такое ощущение, что он в Петербурге уже невесть сколько времени. Америка осталась где-то там — и никакого желания вернуться не возникало. Только в Питере журналист осознал, что всю жизнь стремился быть американцем — но так и не стал им. Да и стремился-то больше потому, что уж очень тошнотно смотрелись мамочка и ее дружки, которые, как одно вещество, отплыли от одного берега, но упорно не хотели причалить к другому. Журналист и по войнам-то болтался, потому, что вдали от статуи Свободы он чувствовал себя как-то уютнее. Джекоб решил, что в любом случае попытается остаться работать здесь. Страшновато, конечно — зато интересно.

Сны о чем-то большем

Странный был сон. Нечто похожее с Джекобом случалось в колледже, когда он с приятелями-снобами баловался хашем. И одновременно — сон напоминал компьютерную игру «на уровне глаз». Эдакая экскурсия в неведомый мир.

Впрочем, почему в неведомый? Джекоб находился на Невском проспекте, возле Дворцовой площади. Только она была какая-то не такая. Дворец был красного цвета — в нем светилось некоторое количество окон. Возле колонны электрический фонарь, отчаянно раскачиваясь на ветру, с трудом разгонял мокрую темноту. Было сыро и холодно. Там, где Невский проспект вливается в площадь, горел костер, вокруг которого жались разнообразно одетые люди с винтовками. Большинство было одето в длиннополые шинели и высокие папахи. Впрочем, попадались штатские — в коротких то ли пальто, то ли в чем-то подобным.

Джекоб торчал у огня, затягиваясь крепчайшим и жутко противным на вкус табаком. Его вкус он различал отчетливо — и мог поклясться, что в реальной жизни такого никогда не курил. Одет он был, можно сказать стильно, словно какой-нибудь байкер — в кожаную тужурку, такие же штаны и высокие хромовые сапоги. Даже фуражка, прикрывавшая башку от сыплющейся с небес мороси — и та была кожаной.

— Эй, самокатчик,[21] поделись-ка табачком!

Сквозь толпу протиснулся молодой здоровенный парень. На фоне меланхоличных мокрых фигур он смотрелся орлом — как и положено моряку. Бескозырка лихо заломлена на ухо, клеши были почище, чем у хиппарей шестидесятых. Рожа круглая и наглая. Вооружен матросик был до зубов. Кроме карабина на плече, парень имел еще на поясе: маузер, две ручные гранаты и кинжал. Это если не считать двух пулеметных лент, крест-накрест перекинутых через плечо. Погон на бушлате не имелось, зато на груди красовался здоровенный черный бант

— Поверь, браток, — доверительно обратился он к Джекобу — буржуйскими папиросами полны карманы, да только дерьмо это, не могу курить.

Джекоб достал кисет. Морячок полез в карман и вытащил какой-то листок бумаги с печатным текстом. Прежде, чем начать сворачивать самокрутку, он его проглядел.

— Эх, якорь им в задницу! Пролетарии все стран! Мать их всех! Писать бумажки все могут. А дело стоит.

От морского волка явственно разило спиртным. Джекоб непроизвольно и выразительно повел носом. Еще бы! Не так-то просто в этом городе было достать выпить. Морячок его понял и тут же достал откуда-то из бушлата странной формы бутылку с темной жидкостью.

— На, глотни. Ром это. Я такой пил, когда мы в Англию ходили. Забористая штука. Настоящий морской напиток.

Головы стоящих рядом, понятное дело, повернулись в сторону моряка, но тот не обратил на это внимания. Судя по всему, общаться с «крупой», сиволапой пехтурой он полагал ниже своего достоинства. Самокатчик — это пусть и не моряк, но все-таки…

Джекоб глотнул обжигающей сладковатой жидкости.

— Откуда такое?

— А… Ресторацию одну малость потормошили. Вот гады буржуйские! Для нас, значит, «сухой закон», а сами пили как лошади! А вы что глядите? — Снизошел он заметить окружающих. — Дай им тоже. А вообще — что, мало тут ресторанов в округе? Идите и берите! Что тут у вас слышно-то? — Обратился он снова к Джекобу.

— А его знает. Стоим.

— Во дела! Что там эти в Смольном только заседать и могут?

Внезапно в свете фонаря появились три фигуры, идущие от площади. Двое были в солдатских шинелях, третий в кожанке. На ремне у кожаного тоже висел маузер, человек двигался весьма воинственно, но, судя по всему, был он штатский.

— Это кто-то из этих… Из большевиков. Он во дворец ходил на переговоры, — пояснил кто-то из солдат.

Моряк пригляделся.

— Э, нет, я этого знаю. Это анархист. Он-то наш экипаж и разагитировал, мы все на берег двинули.

Троица приблизилась к костру.

— Ну, что? — Послышалось несколько голосов.

— Да почти уговорили. — Ответил анархист, оказавшийся вблизи молодым парнем явно из образованных. — Юнкера, понимаете, уже почти согласились убраться. Им тоже защищать Временное правительство желания нет. Да только какой-то офицер выскочил, испортил все. Сказал, что если мы не уберемся, они нас пристрелят.

— Так что? Двинем?

— Пожалуй, другого выхода нет.

Однако столпившиеся солдаты как-то не очень горели желанием идти на штурм. В ответ на призывы анархиста и присоединившегося к нему матроса они все больше переходили с места на место, высказывались в том смысле: а может, еще кого послать поговорить…

— Слышь, браток, а что в Смольном-то думают? — Спросил матрос анархиста.

— Что думают? Они-то решили штурмовать. А ты вон им прикажи! Они в окопах настрелялись. А там, у дворца, пулеметы.

Раздался шум моторов, и со стороны Невского показались два грузовика. Они были набиты вооруженными штатскими, на рукавах которых виднелись красные повязки. Сгрузившись, приехавшие сбились в кучу.

— Красная гвардия. Попробуем начать с ними.

Штатские, прибывшие с Невского завода, оказались более воинственно настроенными. Решение о штурме им было известно, теперь они рвались в бой. В общем, через некоторое время народ, скопившийся вокруг дворца, зашевелился. Первыми двинулись через площадь красногвардейцы, затем потянулись и остальные. Шли впрочем, не очень резво — и успели беспрепятственно протопать половину пути, когда от дворца ударил пулемет. Джекоб ткнулся мордой в камни, рядом бухнулся матрос. Рядом залег какой-то солдатик, он стал палить в сторону дворца, как в белый свет — не поднимая головы, судорожно передергивая затвор винтовки. Над головами весело посвистывали пули.

— Фонарь грохните! Заорал кто-то.

То ли его услышали, то ли сами сообразили — но бухнуло несколько выстрелов, и свет погас. Штурмующие стали раком отходить обратно. Хотя, судя по всему, из пулемета били поверх голов.

Вернулись на исходные позиции.

— Что за чертовщина! — Бормотал матрос, отряхивая свой бушлат. Так мы до зимы тут будем торчать.

— А там ведь, говорят, в подвалах вина полно… — Подал голос невесть откуда взявшийся скользкий тип, при виде которого возникало желание поберечь карманы. — И вот что я скажу. Что вы, как дурни, ломитесь через майдан? Вон там улица узкая.

…Улицу пересекли быстро и вломились в какую-то дверь, которую никто не охранял. Эта часть дворца была погружена в полный мрак. Проникнувшие во дворец люди переходили из зала в зал. Их, этих залов, было как собак нерезаных, а потому вскорости все потеряли представление, где они находятся и куда им теперь идти. Народ разбредался по залам, вокруг анархиста остался лишь небольшой отряд человек в двадцать. И тут вдруг откуда-то грохнул орудийный выстрел. И еще несколько — значительно ближе. Потом начали стрелять из винтовок откуда-то, неверное, со стороны площади.

— Спасайся, кто может! — Завопили откуда-то из темноты. — Это казаки из Гатчины подошли!

Откуда этот тип узнал, кто и откуда подходит, если и соседа было плохо видно, никто выяснять не удосужился. Паника охватила людей, затерявшихся в недрах огромного здания. Красногвардейцы ринулись к выходу. Вернее туда, где, как они думали, был выход. Или ничего не думали — но все равно побежали. Джекоб, матрос и анархист оказались увлечены общим течением. Некоторое время они метались по залам пока, наконец, не выскочили в какую-то дверь — и снова не оказались на Миллионной.

Все было тихо. Тут откуда-то показалась группа матросов. Они были так же увешаны с ног до головы оружием, вот только банты на бушлатах у них светились красным.

— Эй, братки, что там? — Спросил матрос-анархист.

— А ничего! Это «Аврора», ну крейсер, что за мостом стоит, с какой-то дури бабахнул. И с крепости вдарили. А на площади так, с испугу…

— Так что нет никаких казаков?

— Какие на хрен казаки? Тут один из Смольного примчался, говорит, давайте быстрей.

— Легко им там приказывать… Они там решения принимают, а мы отдувайся… — Проворчал анархист. Пошли что ли?

Всем было стыдно за свой беспричинный испуг — а потому красногвардейцы, при поддержке подошедших матросов, поспешно ринулись в дверь, откуда недавно так стремительно вываливались.

…Через два часа все было кончено. Собственно, никакого особенного штурма, в общем-то, и не было. Не встретилось и сопротивления. Хотя где-то и постреливали. Но несколько групп сопляков в юнкерской форме, попавшийся на пути, тут же бросали винтовки и старательно тянули руки вверх. Их даже особо не били. Так, дали пару раз по шее, мстя за собственную досаду — за то, что долго возились из-за плевого дела.

Гораздо труднее было выталкивать обратно тех, кто успел проникнуть во дворец. Анархист из образованных что-то кричал о «народном достоянии». Самое смешное, что его даже слушались. Даже матрос, недавно грабивший какой-то ресторан, проникся — и подталкивал набежавших солдат и прочую публику к выходу.

— Ребята, нечего тут… Богатых домов полно. А это — пусть в Смольном решают, что и как. Мы ж не вяземцы[22] какие.

На выходе стояли суровые латыши и деловито изымали то, что по ходу дела прихватили революционные массы. Возле них уже выросла небольшая куча всякой всячины — шкатулки, портьеры, часы и еще всякая-разная мелочь.

На площади же шло представление. Толпа, состоящая по большей части из солдат и матросов, образовала узкий проход, по которому под конвоем выталкивали каких-то интеллигентов. Наверное, это и было то самое Временное правительство. Матрос, таща Джекоба за собой, протиснулся в первые ряды — как раз когда мимо следовал какой-то нервный господин в пенсне.

— У-у! — Матрос скорчил жуткую рожу.

Господинчик отшатнулся.

— Мы… Мы требуем гарантии безопасности от этой толпы! — Запищал он.

— Все нормально, ничего они плохого не хотят, — не без юмора ответил невесть откуда возникший анархист. Теперь он достал из кобуры свой маузер и имел очень боевой и самоуверенный вид. — Вы, видимо, господа, просто никогда не видели близко народа. А ведь туда же — править вздумали…

Собравшиеся, хоть и в самом деле, корчили разные рожи, были настроены добродушно, им хотелось, скорее, повеселиться, чем причинить кому-тот вред.

Потом началось более интересное.

— Гляди! Бабы! — Изумился матрос.

И в самом деле, из дворца потянулись тетки и девицы, одетые в военную форму — и даже с погонами. Одни из них были явно напуганы происходящим, а другие — строили глазки направо и налево.

— Это че?

— А это типа женский батальон, они тоже Зимний охраняли.

— Флот всегда впереди! — Рявкнул матрос и, метнувшись вперед, выдернул двух весьма симпатичных девиц.

— Эй, ты тут насилие не разводи! — Попытался встрять латыш из конвоиров.

— Какое насилие? Правда, девчонки?

Те и в самом деле, разглядев удалого морского волка, девицы улыбались отнюдь не испуганно, а совсем даже наоборот.

— Ну что девчонки, как вы относитесь к тому, что анархия — мать порядка? — Спросил он.

— А у вас все такие? — ухмыльнулась она.

— А вы думали! Эй, самокатчик, айда, погуляем за счет буржуев. В том ресторане много еще чего осталось…

— Эй, шеф, посыпайтесь. — Над Джекобом склонился Риккардо. — Тут интересные дела. Вроде как — в первый раз в качестве врагов с людьми столкнулись, а не черт-те с чем.

Ага, рано радовались. Направляясь к месту происшествия, Джекоб испытывал не то, что бы радость, но некоторое облегчение. Люди — это все-таки понятно. Черт с ними, пусть даже они и в самом деле используют тут какую-то чертовщину. Но появление людей дает шанс добраться до какого-то ихнего центра. Магической башни или что там у них. Но дело оказалось не таким простым.

Случилось происшествие возле все той же Сенной площади. В семь утра патруль услышал крики, доносившиеся из одного из дворов на берегу канала. Кричали по-английски — и в крике слышалась смертная мука. Солдаты ринулись во двор. Под низкой аркой в луже крови лежали три человека в американской военной форме. Их головы были разрублены мощными ударами. Один из солдатов был жив.

— Этот парень стоял в арке, — хрипел умирающий. — Он на плохом английском предложил нам что-то купить, нечто очень ценное. Мы зашли. Он протянул нам какой-то сверток. Джек стал его разворачивать — и тут этот парень выхватил топор и с жуткой скоростью повали нас всех. Я стоял в стороне и попытался уклониться… А парень тут же ушел вон в ту арку…

— Вот что он говорил, слово в слово. — Пояснил Джекобу сержант, командующий патрулем. — Еще он успел сказать, что парень по виду — типичный ботаник. Длинный, тощий, очень плохо одетый, в драном длинном пальто. Но дело-то вот в чем. Парень и в самом деле ушел туда, куда показал солдат. В грязи следы остались. Но там… Впрочем, пойдемте.

Трупы уже убрали, но лужа крови осталось. Двор был абсолютно пуст, в нем никто не жил. А за аркой… Там была глухая стена высотой метра в четыре. Несколько окон, выходящих на этот задний двор, были забраны решетками. Уйти отсюда было просто некуда.

Джекоб отер холодный пот. В памяти зашевелилось что-то знакомое. Подсказка пришла от Васьки.

— Интересно, это тот, который старушку-барыгу грохнул? — Жизнерадостно спросила она.

Вашу мать! А ведь все идеально подходит. Плохо одетый «ботаник» с топором. Живущий где-то возле Сенной площади. Знакомое дело. Благо, «Преступление и наказание» в Америке те, кто полагал себя интеллектуальной элитой, знали чуть ли не наизусть.

— А ты… Читала Достоевского? — Спросил Ваську журналист.

— Ничего я не читала. Я анекдот слыхала. Идет, значит, этот тип по Сенной, пьяный в стельку и с окровавленным топором. Его мент спрашивает:

— Что, опять бабушку порешил?

— Ага, — тот отвечает.

— И много взял?

— Пять рублей.

— И не стыдно тебе — за пятерку бабушку жизни лишать?

— А что? Между прочим, шесть бабушек — это бутылка портвейна!

— Погоди. Но ведь это все писатель выдумал… — Только и мог сказать на это Джекоб.

— Так я разве что говорю? Я тебе просто анекдот рассказала. Но анекдот этот я раз сто слыхала. Любят его в нашем городе.

В своем «номере», кроме Риккардо, Джекоб застал еще и Тони.

— Все косишь? — Поприветствовал его журналист.

— Ага. Слушай, у меня к тебе вот какое дело. Ты не можешь меня пристроить к себе, а? Ну, там шофером, что ли? Ты не беспокойся — в госпитале таких как я, рады спихнуть. Которых и в строй вроде как не положено, и там оставлять напряжно.

Как оказалось, лежащие в госпитале солдаты как-то очень уж быстро стали проникаться местным духом. В том смысле, что они сделали сенсационное открытие: оказывается, медицинский спирт можно пить! После этого данная жидкость стала испаряться с чудовищной скоростью. Спирт пытались прятать. Но если учесть, что контингент в корпусе был тот еще, прятать жидкость было пустым делом. Находили. К тому же, именно «те еще» и оказались в первую очередь на госпитальных койках, едва выяснилось, что быть солдатом миротворческого корпуса в этом городе чревато… В общем, никакие запоры не помогали. за первым открытием последовали и другие. Такие, к примеру, что спирт содержится и во многих лекарствах. А потом какие-то парни из Гарлема дотумкали и до вовсе гениальной штуки: если спирт развести в половину водой и шандарахнуть шприцом по вене, то с пяти кубиков ходишь пьяный в дымину.

— Ну вы, ребята, даете! — Прокомментировала Васька. — У нас даже самые последние алкаши до этого не доходят. Хотя способ, конечно, давно известен. Это называется — догнали и перегнали Россию!

Ну, в общем, госпитальное начальство было радо избавиться от всех, кого могло. Дело утряслось довольно быстро. Хватило одного звонка. Тони приписали шофером к Джекобу. Так что выходило так, что вокруг журналиста сформировалась уже чуть ли не целая бригада.

…К русским традициям приобщались не только косари в госпитале. Новое назначение Джекоб с Тони, а также примкнувшая к ним Васька отметили пьянкой. В России, видимо, иначе жить невозможно.

— Слушай, журналист, а тебе не кажется, что тут происходит откровенная чертовщина? — Спросил Тони после того, как они осушили очередную порцию.

— Вообще-то, скажу тебе по секрету, кажется.

— Вот и мне тоже. И ведь что забавно — вдобавок ко всему сны какие-то снятся странные. А я по жизни снов-то почти никогда и не видел. Ну, разве еще в школе бабы снились. Да и то прошло, когда стал по шлюхам бегать. А теперь вот…

Сон у Тони был и в самом деле необычный. Стояла тьма, и с неба садил беспросветный проливной дождь. В лесу водой пропиталось все — под ногами хлюпала трава, и лило с деревьев. Утешало, что может быть, в эту погоду немцы будут менее внимательны. Но не тут-то было! По сведениям, доставленным вечером в отряд, по ветке должен был идти какой-то шибко важный эшелон. Но чтобы такой важный… Вообще-то, ветка была глухая, по ней фрицы ничего такого особенного не гоняли. Но, возможно, состав с «тиграми» двинули здесь именно по этой причине. Суть-то не в этом. Командиры недооценили трудность задачи. И все пошло через то самое место. Взрыв не получился — что-то в этих адских машинках, заложенных под фермами моста, не заладилось. Самоделки — что с них взять… Эшелон застрял на мосту. Пути впереди были разобраны, но сзади, черт его поймет откуда, подоспел немецкий бронепоезд. Впрочем, понятно откуда — такой груз, да без охраны! В общем, в самый ненужный момент нарисовалась эта бронированная скотина, в которой из грузных железных башен торчали зенитные счетверенные двадцатимиллиметровки. И как начали садить…Мигом отогнали отряд от полотна. Бойцы залегли кто где, а они лично спаслись, схоронившись вдвоем за каким-то бугром. Метрах в двадцати впереди лежал труп командира, еще двоих, а также взрывная машинка.

Уткнувшись носом в грязь, Тони размышлял каким образом попытаться добраться до спасительной опушки. А вот Славка, как выяснилось, думал совсем о другом. Сам он был совсем молодым парнем из Ленинграда. Хлипким и совершенно не приспособленным к войне, а уж тем более — к лесной войне. Ну, не давалась ему военное дело! Единственно в чем он разбирался — так это во всякой электрической технике.

Так вот, Славка двинулся — но двинулся вперед.

— Куда? — Прохрипел Тони.

— Машинка… Попробую исправить.

Он пополз вперед — через простреливаемое пространство. Через то самое, которое пахали четыре зенитные двадцатимиллеметровки. Огонь которых сметает все. Но, как выяснилось, все-таки не все. А потом… Потом грохнуло. Мост грузно осел — и с него повалился эшелон. Огонь был в половину неба. В реку, которая уже пылала от рухнувших туда цистерн с горючим, валились платформы с танками.

А вот Слава так там и остался. Никто не знал, что с ним произошло — бронепоезд все еще торчал возле моста. Пришлось быстро убираться, пока эти поганые пушки не оставили от отряда одно воспоминание.

— Ого! Ну, просто кино про войну! — Восхитилась Васька.

— Подожди. Ты что, понимаешь по-английски? — Удивился Джекоб.

— Что я дура, что ли? Послушала вас, послушала… Делов-то. Говорить — не выходит, а понимать получается.

Журналист не стал сейчас размышлять над лингвистическими талантами своей подружки. Тем более, что Тони выдал вдобавок ко всему еще нечто более интересное.

— Я тебе еще самое главное не сказал. Я вот долго ломал башку — откуда мне это может сниться? Ведь так явственно… А потом сообразил. Это, ну, как ее… В каком-то фильме видел. Типа, когда ты помнишь то, что видели твои предки.

— Генетическая память, что ли? Это из области научной фантастики.

— А тут не фантастика вокруг? Только ненаучная.

— Погоди… Получается, кто-то из твоих тут бывал?

— В том-то и дело! Только я об этом как-то напрочь забыл. А тут вдруг всплыло… В детстве слыхал от матери. Дед ее — он был, как говорят, жутким типом. Угрюмым, злобным. Сидел на своей ферме, ни с кем не общался, садил виски до одурения. А вот что про него говорили. Во время Второй мировой он был бортстрелком на «летающей крепости», летал бомбить немцев. Немцы его сбили, попал он в плен. Ну, там, лагерь, все дела. А он был беспокойным мужиком. В лагере ему не понравилось, так он сбежал. Газет им, понятное дело, в лагере не давали. Точнее, давали, пока немцы побеждали. А потом, как все наоборот пошло, прекратили. Так вот, прадед и рванул на восток. Потому что знал — где-то там воюют русские. Как он пробрался — черт его поймет — но, видать, до каких-то русских добрался. До диверсантов каких-то.

— До партизан, дурила, — встряла Васька.

— Может, и так. Мать говорила, у него и орден был русский. Такая темно-красная звезда. Он вроде бы больше всего гордился именно ей. И я вот подумал — а кто ведь из наших, как тот парень полез бы на верную смерть?

Джекоб усмехнулся. Да уж. До сих пор среди циников-журналистов гуляла байка о старой-престарой истории, случившейся где-то в Латинской Америке еще в прошлом веке. Тогда американские войска тоже где-то устанавливали демократию.[23] Все шло хорошо, но в глухих джунглях рота американских солдат наткнулась на аэродром, который строили кубинцы. У этих парней было несколько автоматов и зенитная пушка времен Второй мировой. Кубинцы по своей природной безбашенности сдаваться не пожелали и открыли по приближавшимся американцам огонь из того, что имели. Те, обнаружив с удивлением, что в армии, оказывается, могут и убить, перешли к обороне и стали вызывать на подмогу авиацию. С той что-то не срослось. То ли погода подкачала, то ли она была более нужна в другом месте. В общем, атака захлебнулась. Великое противостояние длилось с неделю. Потом военные действия в других местах закончились — подоспело начальство — и кубинцев тихо-мирно отправили на родину. Как говорили, армейское руководство сочло действия солдат совершенно правильными. Да, а в этой стране какие-то иные правила игры. Но… Во сне Джекоба революционные массы совсем не лезли на пулеметы. Журналист как-то сразу уверился, что с ним произошло то же, что с Тони — взыграла таинственная «память предков». В конце-то концов, как говорят, в русской революции участвовало много евреев. Почему бы какой-то его родственник не мог штурмовать Зимний?

Но на Дворцовой повстанцы — как и их противники — вели себя как все люди, которые без особой нужды не хотят класть свои головы. Вывод напрашивался не очень веселый — и журналист с некоторой опаской покосился на окно за которым притаился город. Получалось — поведение русских логическому анализу не поддается. Сегодня они так — а завтра — по-другому…

В этот поход Джекоб пригласил с собой Анни — она, вроде бы, специалистка по истории религии. Да и нужно было девушку отвлечь — ибо она в еще большей степени прониклась русским духом. То есть, вообще не просыхала. Васька же идти отказалась категорически.

Путь их лежал к одной из петербургских церквей, которая после высадки войск ООН возобновила свою деятельность. Правда, священник, как, сказала Анни, был какой-то несколько сомнительный. То ли его лишили сана, то ли запретили проповедовать, то еще что… В любом случае, оккупационным властям выбирать было особо не из кого. Тем более, что этот отец прибежал сам и поведал, что подвергался гонениям из-за того, что выступал против сползания Православной церкви в русский шовинизм. В общем, свой был человек. Впрочем, Джекоба не очень интересовали религиозные тонкости. Ему хотелось выслушать мнение священника насчет того, что происходит в городе.

Храм оказался довольно покорябанным, но все-таки не слишком. Народу внутри было немного — и он, этот народ, четко различался на две части. Имелись тут женщины среднего возраста и старше, которые истово молились — а рядом с ними околачивались типы весьма сомнительного вида. Эти явно пришли сюда не общаться с Богом, а получать гуманитарную помощь. Ею администрация щедро снабжала тех, кто сотрудничал с новой властью. И уж разумеется — такую нужную вещь, как церковь.

Батюшка производил довольно приятное впечатление — но что-то в нем было от протестантских проповедников, которые Джекоба утомили еще в Штатах. Гостей он встретил очень почтительно. Однако, когда журналист изложил цель своего визита, лицо священника приобрело весьма кислое выражение.

— Вопрос этот сложен, дети мои. Могу сказать одно — это все коммунистическая бесовщина…

— Позвольте, но ведь коммунизм в России рухнул тридцать лет назад…

— Запад так и не понял. Коммунистами были разбужены страшные силы, угрожающие всему цивилизованному миру. Тогда, тридцать лет назад дело было не доведено до конца. Вот и наша Церковь, вместо того, чтобы перестраиваться, возродившись после коммунистического безвременья, тут же стала сползать в оголтелый коммуно-фашизм…

Дальше батюшка понес что-то и вовсе малопонятное, все время выворачивая на то, что надо только попрочнее наладить здесь демократию — и ни в коем случае не допустить возрождения русских имперских амбиций. А уж обновленная церковь будет всегда за… На попытки свети разговор на конкретные вопросы, священник мямлил что-то все более невнятное.

— Фигня какая-то, подытожил Джекоб, когда они распрощались и покинули храм. При чем тут какой-то коммуно-фашизм? Вряд ли при Сталине в этом городе творилась такая же чертовщина. Но только мне кажется, он чего-то недоговаривал.

— Еще бы! Он смертельно боится — Хмыкнула Анни.

— Чего? Что придут эти самые русские фашисты и поставят его к стенке за сотрудничество с нами?

— Возможно. Но ты знаешь, я общалась с представителями разных конфессий и мистических школ. И мне сдается, причина его страха куда серьезней. Он лучше понимает, что тут происходит. И, грубо говоря, боится, что будет гореть в аду!

Мать порядка

Демократия в разных странах осуществляется по-разному. В Штатах, к примеру, всякие там выборы, и подготовка к ним — это нечто вроде гибрида бизнеса и шоу, которое движется по дорогам, накатанным за десятки избирательных кампаний. В Америке простые граждане — то есть те, кто не имеет непосредственного доступа к демократическому пирогу, делятся на три категории. Одни на выборы не ходят никогда. У других, особенно в глубинке, политические пристрастия передаются вместе с семейной Библией. Третьи увлеченно слушают, кто из кандидатов им больше наврет и покруче обложит противника. За победителя и голосуют.

В странах Востока и Африки, куда демократические ценности приехали на американских танках, перед выборами сторонники наиболее авторитетных банд, простите, партий, объезжают электорат, соревнуясь в числе тех, кого они успеют подкупить и запугать. В общем, побеждает тот абрек, у кого за спиной больше вооруженных кунаков. Как рассказывали коллеги, африканские вожди, которых нужда заставила выучиться без ошибок произносить слова «демократические ценности», являются на участки для голосования, ведя все племя под контролем местного шамана, который следит, чтобы соплеменники ничего не перепутали.

Что же касается России, то Джекоб все более понимал, почему местные жители полагают демократию какой-то особо изощренной формой сексуального извращения. Дело было в том, что поутру внезапно прорезалась связь. Правда, прорезалась она как-то странно. Из американского далека выслушали жалобы генерала Адамса на тяжелую обстановку, на просьбу о присылке подкреплений пробурчали что-то не очень понятное, и что самое главное — в категорической форме велели в срочном порядке проводить выборы местной власти. Будто не было более важных задач. Но в дискуссию вступить никто не успел. Связь снова ушла. Кстати, во время недолгих переговоров там, за океаном не проявляли никакого особого беспокойства, что все многочисленные современные средства коммуникации не работают.

Но, так или иначе, задача была поставлена. И вот теперь общественный совет заседал по поводу подготовки к выборам. По какой-то причине его препроводили из Дома пролитпросвета в Таврический дворец — и по случаю предстоящей кампании в здание подтянулись дополнительные силы местной общественности. И теперь Анни с любопытством психиатра наблюдала за происходящим. По ее мнению, дело-то выеденного яйца не стоило. Никаких политических сил в городе все равно не имелось. Точное количество оставшихся жителей было неизвестно. Что ж тут проще: договориться обо всем заранее, открыть несколько избирательных участков. Народ придет — благо генерал Адамс специально выделил для ведения предвыборной агитации большое количество виски, консервов, и всякой прочей гуманитарной помощи. И все бы были довольны.

Но, как оказалось, подобный путь был не для тех, кто называл себя «русской демократической интеллигенцией». С утра в Таврическом дворце бушевали бешеные споры, то и дело переходящие в драки. Главное идеологическое расхождение, конечно же, было в том, как будут делить предвыборные фонды и посты в новом правительстве. Причем, первое интересовало большинство собравшихся куда больше, чем второе. Самое грустное для демократов заключалось в том, что генерал и его штаб, наученные горьким опытом, решительно доводили все доносы враждующих группировок до мусорной корзины, спихнув все на отдел пропаганды. Мол, сами разбирайтесь, кто из них более выгоден для Соединенных Штатов. А попробуй, разберись. Идейные аргументы у дискутирующих сторон вышли довольно быстро. Все клялись в истинной и глубокой любви к демократическим ценностям — а потом каждый начинал с визгом обличать всех остальных в глубокой непорядочности и вороватости. В воздухе снова летали названия каких-то фондов, чьи гранты ушли совсем не туда. Потом начинались крики о неких украденных акциях предприятий, приватизированных исторических объектов и всем таком прочем. В общем, вначале циничная Анни полагала, что наиболее приемлемыми представителями новой власти будут те, кто меньше всего украдет. Однако, чем дальше, тем яснее становилось для нее особенность местной демократии — кто бы не дорвался до руководящих постов — в любом случае, украдут все, до чего дотянутся. Впрочем, об этой особенности местных друзей Америки Анни предупреждали ее старшие коллеги: в России нормой деловой этики было взять деньги и не выполнить работу, за которую было заплачено. Что блестяще подтвердилось. За то время, пока ограниченный контингент находился в городе, никто из этой шараги не проявил никаких деловых качеств. Все только путались под ногами.

Первоначально генеральной идеей американских друзей было дать материальные средства двум или трем более-менее сплотившимся тусовкам, которые, если к ним, конечно, не приглядываться, прокатят за общественно-политические организации. Только вот уже вторые сутки они, эти самые тусовки, так и не складывались. Говорить спокойно и деловито эти люди не умели. Все дискуссии тут же перерастали в обезьянью перебранку, в которой имена философов древности перемешивались с какими-то муторными взаимными расчетами.

— И вы меня еще смеете упрекать! Когда вы на американском грузовике вывезли себе целую кучу документов из Исторического архива. — Надрывался какой-то джентльмен с лицом стареющего педофила. Впрочем, как уже знала Анни, он таковым и являлся. За это дело его в свое время поперли из двух правозащитных организаций и одного демократического предвыборного объединения. То есть, поперли, конечно, не а за это, а то, что засветился в ненужный момент.

— А вы… Вы уже положили глаз на Гостиный Двор!

— Да! А кто вошел в долю с командиром итальянской роты и «приватизировал» все, что не успели растащить в Строганановском дворце!

Как догадывалась Анни, первое, что сделают все эти люди, после того, как «жизнь наладится» — схватят все, что успели натащить за смутное время — и поспешно двинут подальше от этой страны. Предложить начальству, чтобы жребий бросили, что ли, тоскливо размышляла Анни.

И тут вдруг в коридоре раздались какие-то сдавленные крики, затем послышались несколько сочных ударов по хлебальникам — там, клуарах кого-то били уже всерьез. И тут в дверях появились фигуры, при виде которых у Анни отвалилась челюсть. Это были не какие-нибудь жуткие механизмы, не старые самоходки и даже не каменные зверюги. Это были вроде бы живые люди. Но — что-то в них было НЕ ТО.

Впереди двигался весьма широкоплечий парень среднего роста, совсем молодой — на вид — чуть больше двадцати, с открытым симпатичным лицом. Смотрел он вокруг с эдаким бесшабашным добродушием — но таким, что шутить с ним очень не хотелось. Одет был парень в аккуратно застегнутый бушлат, пуговицы которого пускали желтые блики. На ремне болтался огромный маузер, а на голове красовалась лихо заломленная бескозырка, из-под которой выбивался чуб. За ним топали другие — большей частью тоже матросы. Один, чуть ли не на голову выше лидера, такой комплекции, что Шварценеггер по сравнению с ним выглядел бы хиляком, глазел на все очень свирепо. Оружия у вломившейся компании хватило бы на небольшой магазин в каком-нибудь захолустном американском городке. Только вот оружие было все, можно сказать музейное. Но — по тому, как его ребята держали, вполне годное к употреблению.

Гремя по проходу огромными грубыми ботинками, первый парень вышел на середину зала, остановился и огляделся вокруг.

— Во дела! — Изрек он, наконец, в нависшей тишине. А тишина повисла абсолютно могильная. Как заметила Анни, кто-то из собравшихся неумело, но искренне перекрестился. Собравшаяся общественность глазела на появившегося типа, как кролики на удава.

— Что ж это делается-то, говорю! — Снова заговорил парень, выдержав изрядную паузу. — Разгонял я вас, сволочей, один раз. И, поди ж ты — снова приходится. Вот так всегда — пока Балтика не притопает — ничего сделать не получится. Что ж это вы, граждане интеллигенты? Снова народ продаете?

— Толя, да что ты тут с ними разговоры разговариваешь? — Сиплым голосом пролаял «Шварценеггер».

— И то верно. А ну-ка.

Толя обошел застывший в ужасе зал и время от времени показывал на того или иного общественного деятеля. Его дружки тут же подхватывали их под белы руки и начинали, слегка подталкивая прикладами, подгонять к выходу. Поравнявшись с Анни, главарь замедлил шаг.

— Кто такая?

— Журналистка… — Сумела выдавить из себя девушка.

— Газетчица, что ли? Вот ведь, приличная, вроде, девка на вид — а каким паскудным делом занимаешься. И связалась вдобавок со всякой сволочью… — Сплюнул матрос.

Человек пятнадцать вытолкали за двери. Последним уходил тот самый Толя. В проходе он обернулся к собравшимся, так и торчащих статуями ужаса:

— А вы все — кыш отсюда! Чтобы и духа вашего не было рядом! А то ведь… Я человек добрый, но если уж в третий раз придти доведется, то глядите у меня…

Собравшиеся некоторое время так и стояли. Но тут откуда-то со двора послышались винтовочные залпы. В зале кто-то заорал. Очнувшись от столбняка, Анни вылетела во двор — и увидела аккуратно лежащих выведенных граждан со следами от пуль на груди.

Через несколько минут возле ограды тормознул армейский джип. Потом с другой стороны появился бронетранспортер. Ко дворцу бежали солдаты.

— Что тут произошло? — Спросил запыхавшийся сержант.

— А где… Эти…

— Кто? Все было тихо, пока стрелять не начали.

Анни огляделась. Отступить эти люди могли только на улицу. Да ведь и вокруг — полно постов и патрулей! Они просто не смогли бы проникнуть — да еще в таких прямо-таки кричащих нарядах, с длиннющими винтовками на плечах. А вон ведь как. Проникли. И исчезли.

И тут вдруг Анни сообразила, что было «не то» у этих странных, взявшихся из ниоткуда и пропавших в никуда матросов. Тут девушку прошиб холодный пот. Да уж — одно дело рассуждать о мистике и магии, другое — столкнуться с паранормальщиной лицом к лицу — и даже получить от нее в некотором роде комплимент. Анни ясно понимала — это были не люди! Или — не совсем люди. Они отбрасывали тень, грохотали своими ботинками и брякали винтовками, от них пахло крепким табаком и водкой. Но… Какие-то были они чересчур… Словом, нечто в них имелось от памятников. Если, конечно, можно предположить памятники из плоти и крови, которые мало того, что разгуливают по городу — но и еще пускают в расход тех, кто им по каким-то причинам не нравится.

Между тем питерская демократическая общественность — тем, кому повезло остаться живым — ломила через двор к выходу. Попытки двух командиров патрулей и примчавшегося офицера из военной полиции задержать хоть кого-то и расспросить успехом не увенчались. Толпа неслась вприпрыжку со скоростью хорошего лошадиного табуна. Интеллигенты выскакивали на улицу и с такой непостижимой скоростью рассеивались и пропадали из виду на совершенно прямой улице, что казалось, они тоже владеют каким-то магическими приемами. А вот матросы далеко не ушли.

Главный штаб полиции, состоящей из местных, представителей которой в городе называли «полицаями» располагался в одном из шикарных отелей на Невском. Разграбить его полностью не успели. К тому же, добровольные помощники ограниченного контингента натащили в него мебели из всего прочего отовсюду, где только нашли. Они выцыганили армейский движок для подачи электричества — и жили там, в общем-то, неплохо. Столь удаленное расстояние от американских хозяев объяснялось, скорее всего, тем, главари полиции придерживались старого русского армейского принципа «поближе к кухне — подальше от начальства». Если, конечно, под кухней понимать многие, так и оставшиеся неразграбленными квартиры и склады магазинов. Пользы от полицаев было немного. Патрулировать улицы, особенно в темное время суток, они особо не рвались. Доверять распределять питание и гуманитарную помощь им приходилось с осторожностью — слишком много уходило «налево». Хотя руководство, выслуживаясь, старалось вовсю — то и дело таская «для выяснения» жителей, заподозренных в антиамериканской деятельности. Результат был, правда, не очень. Так, недавно он поймали человек десять парней старшесопливого возраста, которые на домах писали с орфографическими ошибками «Янки, го хоум».

Зато процветал так называемый «юридический отдел». Сюда затесалось несколько юристов и бывших работников городского хозяйства. Они оказывали всестороннюю помощь различным заокеанским коммерсантам, сумевших пролезть за армией. Да и среди журналистов и офицеров нашлось немало тех, кто, наслушавшись о блестящем коммерческом будущем Петербурга, задумывался о том, как бы поспеть на этот намечающийся праздник жизни. Или, как говорили золотоискатели на Аляске, спешили застолбить участок. В общем, местные юристы готовили плацдарм, чтобы ко времени, когда жизнь наладиться, их клиенты имели бы преимущества в грядущем дележе питерского пирога.

Потому-то, несмотря на поздний час, в нескольких номерах «люкс», где жили и работали эти граждане, горел свет и продолжалась работа.

Яков Ильич Каплин как раз обсуждал с одним французским офицером вариант «приватизации» одного сильно приглянувшегося шестиэтажного домика, когда дверь распахнулась аккуратным, но сильным пинком. На пороге стоял все тот же матрос.

— Привет, буржуйские прихвостни! Что, народное достояние растаскиваем? А не пора ли уже и ответ держать?

Француз, почувствовав неладное, попытался схватиться за кобуру — но тут же был отправлен в нокаут.

— А… Вы кто? — Пробормотал юрист.

— Анатолий Железняков, конфедерация анархо-коммунистов, слыхал о таком? Ну, впрочем, оно теперь и неважно. Пойдем.

В коридорах царила деловитая суета. Матросов-анархистов оказалось куда больше, чем их явилось в Таврический. Как выяснилось позже, они проникли со стороны Стремянной улицы. Охрана там, вроде бы, имелась — но тревогу поднять никто не успел. Штыками и ножами матросы владели очень даже умело. Да и большинство нынешних обитателей гостиницы находись в этот час в пьяно-расслабленном состоянии. Они даже толком не сообразили, что происходит. Теперь все уже было кончено. Тех, кого не пристрелили и не прикололи сразу выталкивали в коридоры — и прикладами гнали вниз.

— Я не хотел! Я не виноват! — Орал кто-то.

— Все не хотели. Все не виноваты. — Меланхолично отвечал здоровенный матрос. — Двигай давай, буржуйский подпевала.

— Эй, Семен, быстро найди мне трех человек, которые умеют водить эти машины! — скомандовал Железняк, пихнув Каплина в общую кучу. — Там в них еда и спиртное.

— Ерунда! Найдем!

Основную же массу незадачливых полицаев, сбив в кучу у выхода и погнали на выход.

…Патрули на этот раз, услышав пулеметные очереди, можно сказать, успели даже разглядеть визитеров. Но, нарвавшись на плотный огонь, встреченные ручными гранатами, как это принято в армиях стран НАТО, отступили и вызвали помощь. Когда та прибыла, то сражаться было уже не с кем. Нападавшие бесследно исчезли. А во дворике на углу Стремянной улицы и Дмитровского переулка остались тела тех, кто поспешил пойти на службу новой власти.

Генералу Адамсу пришлось отложить мысль о выборах, да и вообще — обходиться без демократической общественности. Потому что немногие из тех, кто выбежал из Таврического дворца, добежали до Смольного, умоляя спрятать их за американскими танками. А остальные без остатка растворились в городских просторах, предпочтя, видимо, лечь на дно. Еще хуже вышло с полицией, ряды которой стремительно поредели чуть ли не на следующее утро. Единственное, что всплыло, так это уведенные от гостиницы грузовики с гуманитарной помощью. Вернее, всплыли лишь одни грузовики. Что же касается содержимого, то если верить слухам, какие-то парни в бушлатах раздали его населению где-то в районе Обводного канала. Правда, никого, кто бы это видел своими глазами, найти не удалось.

По городу Киров идет

В шинели армейской, походной,

Как будто колонн впереди

Идет он тем шагом свободным,

Каким он в сраженья ходил.

(Н.Тихонов)

Генерала Адамса отговаривали от этой операции. По той причине, что с воздуха не было никакого прикрытия. Вертолеты, сволочи такие, упорно не желали взлетать. Черт его знает, почему. Но вот не взлетали. В итоге генерал снова повел операцию без поддержки с воздуха. Потому что последний вертолет, который все-таки согласился подняться в воздух, доложил: с севера прибывают товарные составы, которые везут устаревшие локомотивы. Те, которые русские называют паровозами. Потом вертолет так и пропал где-то.

Генерал Адамс решил атаковать. Он собрал несколько десятков танков, прибавил к ним два батальона десантников — и кинул их через Обводный канал, по мосту, который идет от сооружения, называемым Витебским вокзалом.

Вот на этом-то вокзале и пребывал штаб наступления.

Все началось как-то не так. Высланная разведка доложила, что с эшелонов сгружается черте-что. А потом разведка замолчала. Три следующие разведгруппы, посланные через канал, пропали без следа. Но генерал Адамс уперся рогом и все-таки решил наступать. И через мост поперли танки.

Джекоб видел происходящее с большого расстояния. Поэтому четко рассказать, что там случилось, он бы не смог. Но, судя по всему, дела творились жуткие. Те монстры, которых журналист видел до того, оказались просто смешными черепашками. А тут на американцев двигалось что-то совершенно невероятное. Ну, представьте себе эдакие сооружения, состоящие из восьми пятисуставчатых ног — вверху которой находится бревенчатая избушка — из которой льет горящий бензин. Их прикрывали юркие приземистые машины на широких гусеницах, которые отчаянно перли вперед, сметая все на своем пути. По железнодорожному пути двигалось и вовсе черт-те что. Это был вроде бы бронепоезд. Но именно «вроде бы». Груда угловатого ржавого железа из недр которой плевались орудия и лупили огнеметы. В конце концов тварь сожгли, но бед она наделала много.

Хуже всего было то, что появились рои черных железных мух. Они облепляли антенны — и связь летела к чертовой матери.

Но и это бы ладно. Громоздкие сооружения разносили прицельным огнем. От мух кое-как отбились. Но тут началось…

— Мочи пидоров! — раздался крик, и на членов штаба откуда-то поперлись жуткие люди. Они были одеты в черные ватники, из множества прорех видна была серая вата. Эти люди, небритые и грязные, перли вперед, размахивая разнообразными железками. Те из солдат, кто попадал под удар, валились — а эти люди все лезли. Они лезли, кажется, не обращая внимания, что их крошат из автоматов. Своим примитивным холодным оружием нападающие успевали достать кого-то из солдат. Или просто вцеплялись в горло — и даже будучи убитыми, рук не разжимали.

В конце-то концов и от этих отбились. Морские пехотинцы, охранявшие генерала Адамса, все-таки сумели собраться и отразить атаку невиданных пришельцев.

Но наступление на тот берег проваллиось. Дымили танки, перешедшие через мост. А на той стороне моста возник непонятно откуда взявшийся гранитный памятник — крепкий человек среднего роста в фуражке и солдатской шинели…

— Ну, и чего ты об этом скажешь? — Спросил Джекоб Ваську, когда они, дождавшись того, что все более-менее устаканилось, перли на машине подальше от всего этого ужаса.

— Да, видела я, вроде этого типа, который на той стороне стоял, но не знаю, где, — огрызнулась девица.

— Ребята, пойдем к профессору. Он, наверное, разберется, — подал голос Тони.

Честно говоря, Джекоб не рассчитывал, что визит к профессору даст какой-то успех. Но — тем не менее…Пожилой человек, хлебнув принесенного виски, выслушав историю, задумался, а потом выдал:

— А я догадываюсь, кто это был. Погодите…

Он ушел в другую комнату, а после вернулся с каким-то толстым фотографическим альбомом. Пролистав несколько страниц, профессор показал снимок.

— Этот?

— Вроде, похож. Но тот был ростом меньше, — подал голос Тони.

— Правильно. Потому что этот памятник, который я вам показал — он с площади Стачек. А есть и другие его изображения.

— Так кто он? — Не выдержал Джекоб.

— Он? Сергей Миронович Киров. Самый любимый народом ленинградский начальник. Но дело, наверное, в другом. Киров был инициатором освоения Кольского полуострова. По его инициативе там построили города. И Мурманск из маленького поселка стал большим городом. Киров был энтузиастом горного дела. Множество шахт, построенных на Севере — его заслуга. Но все это строили силами заключенных…

— О! Вот откуда эти ребята в бушлатах! — Радостно сообщила Васька.

— Ничего я не понял. Если они были заключенными, и, наверное, погибли на Севере, зачем им защищать эту страну? — Засомневался Джекоб.

— А, думается, ваша девушка права., - заговорил профессор. — Да, это заключенные. Которых послали на Север строить города. Они их, эти города, как бы то ни было, но все-таки построили. Но… Вам-то эти города не нужны? Значит, получается, они погибли зря. Но дело даже не в этом. Вы думали Петербург — только здесь? Профессор достал атлас, открыл его на карте России и обвел рукой невероятные северные просторы.

— Петербург — вот там! Всюду на севере, куда доходили наши моряки, там наш город! А если уж Север на вас пошел… Я-то бывал в молодости на Севере. Там имеются вещи и пострашнее того, что вы видали.

— Профессор, но все-таки, что это?

— Вы так и не поняли… Знаете, у русско-еврейского поэта Александра Галича есть слова: «если зовет своих мертвых Россия, значит — беда!». Этот город никогда не сдавался врагу. Мы, люди стали слабыми, не смогли его защитить. На вас пошла в атаку его история. Так вот случилось — его призраки материализовались — и сильно вас не любят.

Джекоб поежился. Он вдруг вспомнил, что город, как говорили, возведен на костях его первых строителей. А если и они полезут из-под земли?

— Ну, что думаешь? — Спросил Джекоб Тони.

— Я вот что думаю — валить надо отсюда, — ответил техасец. — Янки, кретины, влезли не в свое дело. Теперь всем нам кранты.

— И куда ты свалишь?

— Я думаю так: отсидеться где-нибудь. А там поглядим.

И тут подала голос Васька:

— А он правду говорит. Валить вам надо от этих америкосов. Куда — я обеспечу. Только заберите эту, как ее… Речел, что ли… она без вас пропадет.

Черный прилив

И в этом городе идет война.

Война без особых причин.

Война — дело молодых.

Средство против морщин.

Красная, красная кровь.

Через час она просто земля.

Через два — на ней цветы и трава,

Через три она снова жива.

Согретая лучами звезды по имени Солнце.

(Виктор Цой)

Речел обнаружилась в комнате Джекоба. Она сидела, и, судя по горе бычков в пепельнице, беспрерывно курила.

— Джекоб, что с нами будет? Мы все погибнем? — Тоскливо спросила она.

— Зачем нам погибать, подруга? — Спросил Тони, а потом решительно взял девицу за руку. — Со мной не пропадешь! Мы и тут неплохо проживем.

Речел внимательно поглядела на техасца и прильнула к его плечу.

— Что такое ты говоришь? — Не понял Джекоб.

— Все правильно, шеф, — подал голос ввалившийся в помещение Риккардо. — Нам деваться некуда. Придется приспосабливаться к местным условиям. Пора дезертировать, пока не поздно.

Приспособились они очень даже неплохо. Васька привела их на какую-то квартиру на Васильевском острове. Здесь имелся даже свет. Хозяин, колоритный алкаш, торговал чем-то на рынке. Коммерция у него, видимо, шла неплохо — поэтому у него не переводились автомобильные аккумуляторы, от которых работала пара чахлых лампочек. Кроме аккумуляторов, хозяин откуда-то постоянно приносил самогонку, которой угощал гостей, не забывая, разумеется, и себя.

— Не грустите ребята! Все будет в лучшем виде. И не такое переживали, — говаривал он. — Отсидитесь немножко, пока вся эта война окончится, а там, глядишь каким-нибудь делом займетесь.

Тони, похоже, был согласен. Речел так вообще была согласна заниматься чем угодно, лишь бы рядом с Тони. Остальная компания кое-как маялась дурью и вынужденным бездельем. В конце-то концов — отсидеться, так отсидеться.

Однако, отсидеться не пришлось. Через несколько дней в дверь раздался отчаянный стук. На пороге стоял сержант Уэйтс. Он был в гражданской одежде, в какой-то гнусного вида джинсовой паре. Черное лицо сержанта перекосил ужас.

— Как ты нас нашел? — Спросил Джекоб.

— Да уж нашел… В этом городе все про всех знают. Не в том дело. Тут такое творится…

Из сбивчивого рассказа сержанта выяснилось следующее. Насмотревшись на творящиеся возле крепости чудеса, он тоже дезертировал — и обитал неподалеку, пристроившись к какой-то доброй женщине. Оглядевшись, он быстро пристроился к делу — что-то там ремонтировал и вроде бы вполне вписался в местный пейзаж. Сегодня Уэйтс зашел в большое красивое здание на берегу Невы — возле которых сидели египетские чудовища. Там отсиживались какие-то то ли художники, то скульпторы — были к ним дела бытового плана. Так вот, когда он, будучи после завершения работы в некотором подпитии вышел на набережную, случилось ЭТО.

Над Зимним дворцом вспыхнуло ослепительно-белое холодное пламя. Продолжалось это всего секунду, потом здание снова погрузилось во тьму. Но сфинксы вдруг взмахнули крыльями и взмыли в небо. А потом вдали показался тот самый старый крейсер, на мачте которого развевался красный флаг. Крейсер грохнул из пушки.

— Доигрались, дебилы, — пробормотала сонная Васька. — Вот теперь-то начнется…

— Уже начинается! — Заорал сержант. — Я никогда не думал, что в городе столько людей!

В Джекобе проснулся журналист. Как в том старом анекдоте — черт с ним, с хвостом, но на это надо посмотреть. Он догадывался, что случилось. Видимо, деляги, мечтавшие залезть в Эрмитаж, все-таки решились на это. Ну, и получили по полной программе. Но, судя по всему, случилось и другое. Началась некая цепная реакция.

— Я пошел, — бросил он товарищам. Васька без слов тут же поднялась.

— Я с тобой. — Встал с койки Тони. — Эй Риккардо, присмотри за девкой! Башкой за нее отвечаешь.

Латинос был рад остаться в доме, а вот сержант Уэйтс направился вслед за парнями.

— А ты чего? Сидел бы вон с этими, — ухмыльнулся техасец.

— Нет уж. А то ты потом, расист поганый, будешь говорить, что чернокожие в кустах отсиживаются.

На улице стояла кромешная тьма, но в ней чувствовалось движение. В самом деле — сколько, оказывается в Питере людей! Причем, люди все были какие-то странные. То там, то здесь в жидком свете мелькали молнии драных «косух», длинные сальные патлы или наоборот — бритые черепа. Были, впрочем, и просто до синевы пропитые морды. В руках эти люди держали разнообразное оружие. Имелись автоматы Калашникова, но были видны и раритеты времен Великой войны. Кто-то тащил даже немецкий ручной пулемет. Кое-кто был с топором, некоторые — просто с тяжелым колом. Но все это были не призраки — это были явно живые люди, от которых разило водкой и чесноком.

Один, в тяжелых ботинках, с бритой головой, даже окрикнул сержанта:

— Эй, шоколад, ты с нами? Оно правильно. Давно пора мочить этих козлов!

— Этого парня я видал на рынке. Хороший парень, хоть, конечно, расист, — пояснил Уэйтс.

Возле рынка люди строились. Беспорядочная толпа превращалась во что-то осмысленное. Между людьми двигались туда-сюда мужчины, явно знакомые с военным делом. Они наводили порядок. Впрочем, было весело. По рукам ходили бутылки с самогоном.

— Давай-давай. Заканчивай праздник. Сейчас двинемся, — покрикивали старшие.

Внезапно вдалеке послышалась громкая музыка. Джекоб знал эту песню. Это была тема старенькой шотландской группы Nazareth, исполненная бешеной похмельной ненависти ко всему миру. В перспективе Восьмой линии показались несколько тяжелых мотоциклов. Это были не здешние развалюхи, собранные черт знает из чего. Машины слепили мощными фарами, посверкивали в темноте хромом. Да и ребята на них сидели одетые не по здешней моде — хотя в тех же самых «косухах».

За мотоциклами двигались два грузовика. Они были набиты вооруженными людьми. Над машинами развевались черные флаги с черепами.

Один из мотоциклистов заметил Джекоба и товарищей, скромно стоявших возле подворотни.

— Янкесы! — Заорал он.

— Разуй глаза, придурок! — Рявкнула на него Васька.

Только тут до журналиста дошло, что все остальные воспринимали их как своих. Впрочем, видимо, они уже и были своими.

Мотоциклист подрулил к ним.

— Ох, извиняйте, братаны, не врубился, — покачал головой сидящий на «Харлее» бородатый парень. — Хотите вот глотнуть?

Он протянул им здоровенную бутыль джина.

— Откуда вы, парни? — Спросил Джекоб, глотнув пахнущий шишками напиток.

— Кто откуда. Я вот в Стокгольме жил последние десять лет. А так-то я с Лиговки, там родился. Но тут вот просыпаюсь я в этом долбанном Стокгольме с похмелья — и мысль мне такая приходит. Что я, как дурак, сижу в Европе? В России жизнь повеселее будет. Двинул я в Амстердам. Там много таких, как я, собралось. Транспорта никакого сюда, понятно, не ходит, пришлось захватить паром.

— Погоди, когда это случилось? — Спросил Джекоб.

— Вчера, вроде. Впрочем, не помню, мы всю дорогу квасили.

— То есть, вы за несколько часов дошли от Амстердама?

— Кто его знает как? Дошли так дошли. Ладно, пойду поищу какого-нибудь главного. Пусть скажет — куда идти и куда стрелять.

Атака на американских солдат была долгой, кровавой и жестокой. Главным центром сопротивления на Васильевском острове было большое желтое здание, служившее в прошлые времена местной управой. Кое-как собранное воинство, конечно, в подметки не годилось подготовленным штатовским солдатам. Но русские все-таки перли вперед! Подход к управе прикрывал бронетранспортер. Многие из тех, что пытался к нему подобраться, легли под пулеметным огнем. Но все дело решил тот самый бородатый парень с мотоцикла. Он сумел подлезть — и метко метнуть «коктейль Молотова». Бронетранспортер зачадил. Одновременно ребята попытались подойти по крышам. Но там их встретили плотным пулеметным огнем. И тут вдруг из окон здания стали вылетать орущие американские солдаты.

— Низко летят. К дождю, наверное, — Прокомментировала Васька. Они стояли в подворотне неподалеку. Джекоб решил ни во что активно не вмешиваться — а вот Тони с Уэйтсом не утерпели. Увидев, как строят невесть из кого собранное воинство, они полезли поучаствовать. И, видимо, были где-то там…

Из окна вылетел очередной защитник демократии.

— Джекоб, ты жив? А я уж думал на этим свете уже не повстречаемся… — Перед журналистом стоял Тони. Он был весь ободран, покрыт грязью, на морде виднелись свежие ссадины, под мышкой Тони придерживал автомат Калашникова. Он возбужденно рассказывал:

— Слушай, как все весело вышло. По крыше мы не прошли. Ну, так ребята подсказали ход под землей — какие-то там коммуникации. Мы прошли, вылезли из подвала. Так наши ребята их всех сделали.

— Наши… Это которые?

— Которые? Да вот эти! — Кивнул Тони на здание, над которым взвился «веселый Роджер». — Ну ты бывай, потом встретимся. А то у меня теперь взвод под началом, я за этих придурков отвечаю.

Техасец скрылся в муторной ночной глуши. А ведь сержант Уэйтс, возможно, и до ротного командира дослужится — мелькнула мысль у Джекоба.

Впрочем, долго размышлять не пришлось. После некоторого затишья снова началась пальба. Повстанцы, не считаясь с потерями, теснили американцев к Стрелке. Пленных они не брали. Да и не просто не брали. Двигаясь вслед за продвигающимися отрядами повстанцев, Джекоб видел чудовищно искалеченные трупы американских солдат.

— Ну и что ты страдаешь? Мы их сюда не звали! — Сказала Васька, когда Джекоб осматривал подбитый американский джип. Девушка-сержант, которая там ехала, была изнасилована ну в очень извращенной форме. А потом пристрелена выстрелом в голову. Но, с другой стороны, их в самом деле кто-нибудь сюда звал?

Наступление между тем захлебнулось. Повстанцы выкинули американцев с Васильевского острова. На Петроградке тоже шла стрельба. Джекобу тут как раз нашлась работа — сгонять на трофейном джипе и разузнать, что там и как. Рванув по Тучкову мосту, журналист долгое время никого не встречал — только тела растерзанных солдат НАТО. Наконец, вывернув на Каменоостоовский, он увидел команду — на глаз, примерно до батальона. Команда состояла из тех же личностей, кого журналист уже видел — длинноволосых и наголо бритых парней в кожаных куртках, — а в большинстве — просто синемордых типов.

Они шли нестройными рядами и горланили:

А наш притончик гонит самогончик.

Никто на свете не поставит нам заслончик!

И пусть шмонают опера, мы пьем с утра и до утра,

Вагончик жизни покатился под уклончик.

Но на ту сторону перейти не вышло. Генерал Адамс вывел на набережные всю оставшуюся бронетехнику. Американцев в упор бил болтающийся по Неве крейсер, по которому танки почему-то не могли попасть — но все-таки повстанцев отметало с мостов огнем. Проход на тот берег был закрыт. И тут… С колонны сорвался ангел. Он, держа крест в поднятой руке, завис над крейсером с поднятым на мачте красным флагом. Между тем крейсер мочил из всех калибров. И ведь их танки — все — таки, сволочи, горели! Но продвинуться на ту сторону Невы не выходило.

И все-таки мы победили

В Александро-Невской лавре начинался обычный день. Монахи и послушники сидели в трапезной и поглощали скудный завтрак, время от времени прислушиваясь к происходившей возле Невы стрельбе. И тут в зал вошли двое незнакомых людей. Как они прошли через посты — непонятно. Но вот уж прошли. Оба гостя были одеты в черные подрясники. Из-под них виднелись запыленные тяжелые сапоги — такие, которых нынче уже не делают. Один из визитеров был плотным мужиком, держащим в руке здоровенный боевой топор. Другой был похлипче — он смотрел на всех очень умными глазами.

— Что ж это, делается, братья! — Заговорил тот, что с топором. — На нашу новгородскую землю налезла всякая сволочь, а вы тут сидите? Вон там уже война идет…

— Так ведь это бесовские слуги… — Подал голос кто-то из угла.

— С ними мы разберемся. Но Господин Великий Новгород должен постоять за себя. А ну выходи!

Тем временем откуда-то уже успела распространиться весть — кто такие эти гости. Это были новгородские митрополиты, жившие давно — в Средние века. Тот, который с топором, имел в свое время собственный митрополичий полк. И когда нужда подпирала, он, подоткнув рясу, лез вперед своего полка по штурмовой лестнице на вражеские стены с боевым топором. Второй митрополит не прославился военными победами. Славу он себе заслужил на ином поприще. Как-то в его келью заглянул бес. Под видом женщины. Нечистый хотел таким образом опорочить митрополита. Да только не вышло! Митрополит оседлал беса — вроде как гоголевский Вакула. Но если тот по молодой глупости, рванул в Питер, чтобы добывать своей девице модную обувь, то монах был уже зрелым мужем. Он использовал подвернувшееся транспортное средство с большим толком — верхом на черте отправился к константинопольскому Патриарху, дабы выбить себе подтверждение своих митрополичьих прав. Дело-то в следующем: в те времена у Новгорода шла крутая разборка с Москвой. Поэтому подтверждение данных прав значило очень многое.

Вот такие люди выгоняли монахов и послушников из трапезной. Те, впрочем, и сами были рады. Тут же откуда-то нашлись автоматы. Притащили даже несколько РПК.

Митрополит с топором грамотно строил монахов в колонну. Они вышли на улицу. И тут, когда колонна вышла на Невский, по всем городским церквям вдруг сами собой зазвонили колокола…

Монахи знали, куда идут. Дело в том, что в Аничковом дворце окопалась Церковь Сатаны. Ну, и рядом с ней — Центр Саентологии. Митрополит с топором вел монахов именно туда. Но их помощи не потребовалось. Повсюду, на улицах и переулках, люди нападали на американских солдат. Конечно, солдаты были крутые и навороченные, запакованные в бронежилеты и все такое прочее. Но если нападают десять человек на одного — то все равно не отвертишься. Впрочем, американские солдаты особо и не рвались сражаться — они сразу поднимали руки. Их даже не слишком били. Отбирали автоматы — и оставляли с Богом.

Тем временем колонна монахов двигалась по Невскому. Навстречу им с Садовой выдвинулась другая колонна. Это были ободранные и окровавленные люди с Петроградской и Васильевского. Им все-таки удалось прорваться через мосты. Они шли и горланили:

Кто живет по законам другим,

И кому умирать молодым…

Впереди шли Тони и Уэйтс, а также присоединившиеся к ним Джекоб с Васькой. Тони тащил на плече РПК.

Две колонны встретились на углу Невского и Садовой, долго и муторно смотрели друг на друга. Наконец, на первый план вышел митрополит с топором.

— Ну, что, ребята? Вы из наших? Тогда пора порядок наводить.

Русский — это судьба

Но от Чудских берегов и до ледяной Колымы

Все это — наша земля. Все это — мы!

(К.Кинчев)

Дозор стоял возле памятника на Московском проспекте. Тони, поставив на землю ручной пулемет, прикуривал. Джекоб с Васькой маялись дурью. Им сказали, что нужно кого-то встретить, но вот уже три часа, как никого не наблюдалось.

— Гляди, чтой-то там движется, — подала голос Васька.

И в самом деле, на бреющем прошли две ступы. Они шли так низко, что даже были видны бабушки, помахивающие метлами. Покружившись, ступы убрались на юг. Зато примерно через час на шоссе показалась колонна бронетехники. Впереди шел «хаммер». Заметив вооруженных людей, машина остановилась. Из нее вышли четверо. Один — оброс длинной седой бородой. Несмотря на летний сезон, этот мужик был одет в валенки. Остальную его одежду составлял камуфляж. В руках человек (или не совсем человек) имел ручной пулемет, причем держал его так легко, как будто это был обычный АК. Трое других… Ну, ладно, двое из них были крепкими ребятами, которые встречаются в любых специальных войсках по всему миру. Но третий… Он был черным. Как сапог. Эдакий здоровенный негр, который перся с автоматом наперевес.

— Вы кто? — спросил Тони.

— Мы? Русские. — Улыбнулся белыми зубами чернокожий.

— Ну, тогда и мы, выходит, что русские, — озадаченно протянул Тони.

— Янки в городе есть?

— Вот так всегда! — Заорала Васька. — Как порядок наводить, так, вас, москалей нету. А потом вы вечно рисуетесь. Приходите к нам со своими делами.

— Тихо, девушка. У нас тоже не слишком просто сложилось. Так есть янки в городе или нет?

— Да всех уж построили. Те, кто остался, те на нас работают.

Чернокожий боец опустил автомат и закурил. По его словам, в Москве дела были тоже невеселые. Там некоторое время назад обосновалось некое шибко демократическое правительство. Оно правило до тех пор… Ну, до тех пор, когда оно всех не достало. А потом вот поднялись. Все, кто мог. Ну, а затем, по дороге в Питер присоединились разные ребята.

Джекоб и Тони стояли на берегу залива. К причалу подваливал катер. Это был Тойво — горячий финский парень, который подрабатывал тем, что доставлял кое-какие грузы в брошенный город.

Но на этот раз вышло иначе, чем обычно. Когда ящики сгрузили, Тони протянул Тойво пачку долларов.

Тот принял их, не считая.

— Последний раз беру эту зелень, — сказал финн.

— А что такое?

— Да то… Это уже не деньги. Да и вообще… Скоро все к вам полезут. Полный беспредел начался в Америке и Европе. Меня к себе возьмете на работу?

— А почему же нет? У нас на всех работы хватит…

— Это ты о чем?

— Берите почитайте. — Финн протянул Джекобу изрядную пачку газет. — Это в подарок.

Тони с Рикардо остались перегружать привезенные товары в грузовик, а Джекоб с Васькой погрузились в джип и двинулись в сторону Смольного.

На улицах царил относительный порядок. За две недели, прошедших после появления москвичей, все пришло в относительную норму. По улицам двигались патрули, а на стенах висели расклеенные листовки Временного Комитета, в которых подробно разжевывали, кто теперь главный и что будет с теми, кто что-то не понял.

В самом же Смольном обстановка была такой же, как, наверное, в ноябре 1917 года. По коридорам сновали люди в подрясниках и драных косухах, а также какие-то товарищи, явно вылезшие из окрестных лесов и болот. Нашлись и вожди. Городом рулил отец Николай, который в мирской жизни был полковником и начальником крупной военной базы в Сибири. Ему помогал майор в отставке Зинченко, в прошлом — интендант, то есть специалист по снабжению. Два последних года Зинченко занимался изготовлением самогона, который, большей частью, сам и потреблял. Но вся эта чертовщина, поднявшая народ, что-то перемкнула и в его мозгах. С тех он вообще не пил, а неплохо работал.

Вообще, как это ни странно, в городе нашлось множество людей, которые, засучив рукава, начали восстанавливать то, что можно было восстановить. Джекоб как-то поделился изумлением с Васькой:

— А что ж они раньше-то все сидели на заднице?

— Ха, знаешь есть такой анекдот. Повели фашисты в концлагере расстреливать русского, американца и француза. Говорят: мы, мол гуманисты, каждый может каждый может сказать свое последнее желание. Ну, француз спросил коньяка, америкос — виски. А русский говорит: «А дайте мне пинок по заднице». Удивились, но дали. Тут русский выхватывает автомат у ближайшего фрица и кладет всех фашистов. Его спрашивают: «А что ж ты раньше этого не сделал?» «А мы, русские такие, пока нам под жопу не дашь, мы ничего не можем». Понял? Ваши доблестные козлы и оказались тем самым пинком…

Кстати, в городе осталось много американцев. Одни, как и Тони и Рикардо, дезертировали и слились с городом, другие, сообразив, что из Питера в ближайшее время выбраться не удастся, устраивались, как могли. А работать американцы умели…

Джекобу, судя по всему, тоже предстояло много дел. Радиостанцию уже почти починили, газеты тоже начали печатать. Как сказала Васька, «ты будешь у нас кем-то типа Геббельса».

Вот и теперь вернувшись в свой старый кабинет, журналист стал просматривать доставленную прессу. Первый вопрос, был, конечно, от том, что пишут и них. И даже точнее — сумел ли кто-нибудь из американцев выбраться.

Дело в том, что на третий день штурма, когда стало ясно, что американцам не отбиться, оставшиеся оккупанты пошли на прорыв. Генерала Адамса с ними уже не было. В первую ночь, когда полыхнуло, он был убит в собственном кабинете влетевшей в окно бронзовой кепкой, на которой было выцарапано «Вася». Но остальные ломанулись через Охтинский мост, который удалось свести. Впрочем им никто особо и не мешал и не преследовал.

…На следующий день к центру стали подтягиваться безоружные американские солдаты. Некоторые находились в невменяемом состоянии. Те же, кто что-то соображал, были согласны на все. Как сказал один сержант-морпех:

— Пусть уж лучше меня люди расстреляют.

Как выяснилось, произошло следующее.

Отступающие войска прорвались на Охту. Целью их было — прорваться к финской границе. Но вместо того, чтобы двинуть на прямиком Приозерск или на Выборг, их за каким-то чертом понесло на Приморское шоссе. Впрочем, Джекоб догадывался о причинах. Спутниковые навигаторы, как и прочая связь, не работали. А бумажных карт Карельского перешейка американцы то ли не захватили, то ли, избалованные техникой, разучились их читать… А если идти вдоль моря — всяко не заблудишься.

В итоге передовые отряды очутились в месте, которое горожане называли «на семи ветрах». С одной шоссе и примыкающий к нему микрорайон ограждал залив, с другой — Лахтинский разлив и болото. Мостик через узкую протоку оказался уничтоженным — и на той стороне стояли уже знакомые самоходки, поддерживаемые парой десятков танков времен войны. Как догадался Джекоб, машины сошли с каких-нибудь постаментов. Только вот они где-то пополнили боезапас — и стреляли очень метко.

У американцев тяжелой техники уже не имелось. А от гранатометов русские танки и самоходки уворачивались с невероятной ловкостью. И тут из болота полезли… Никто толком не мог объяснить кто это был, но, как понял навидавшийся всякого Джекоб, прочитавший к тому же найденную в какой-то из библиотек книгу о русском фольклоре — это была какая-то болотная нечисть, мутировавшая от соседства с мегаполисом. В довершение всего в тыл от дацана полезло и вовсе нечто запредельное. Видимо, представители буддийской чертовщины решили включиться в общее дело.

В общем, спаслись те, кто сразу же рванул в дебри новостроек. Интересно, что тех, кто бросил оружие и поплелся к центру, никто не гонялся.

В общем, Джекоб для начала хотел проверить, не прорвался ли кто-нибудь обходными путями. Впрочем, шансов на это было немного, если дело так пошло. Даже до старой финской границы по дороге имелось множество лесов, болот и промышленных объектов. Что в них водилось — об этом не хотелось и думать… Но все-таки проверить было надо.

Журналист проглядывал газеты — и убеждался, что о судьбе сгинувшего миротворческого корпуса не было никаких упоминаний. Вообще. Как и о России. Впрочем, это было и понятно. В «цивилизованном мире» творилось черт-те что. Одни заголовки чего стоили.

«В Париже идут баррикадные бои. Арабские мятежники теснят полицию».

«Массовые выступления неонацистов в Берлине».

«ИРА переходит в наступление: серия взрывов в Лондоне».

«Столкновения на расовой почве в Калифорнии».

«Сектанты-фанатики взорвали атомную станцию в штате Нью-Йорк».

Более всего Джекоба заинтересовала статья в «Newseek». Эта солидная газета описывала нападение на городок Санта-Моника в штате Невада. Напали индейцы-навахо из недалекой резервации. И это бы ладно, но немногие свидетели, которым удалось сохранить на голове свой скальп, утверждали, что нападавшие выглядели странно: Одни, одетые в камуфляж, были вооружены обычным автоматическим оружием, зато другие выглядели как герои вестернов. Да и руководили ими вожди в традиционных военных костюмах с томагавками. Джекобу это показалось чем-то знакомым…

Джекоб решил обратиться за консультацией к Ваське, кратко изложив ей то, что прочитал.

— Доигрались! — Радостно заржала его подруга. — Теперь всюду пошло!

— Так в чем дело-то?

— А я знаю? Помнишь, тот тип, когда ты еще первый раз кота увидел, сказал: «распалась связь времен». Точнее, ваши дебилы ее развалили. Да и то сказать, наверное, в этом городке жил кто-то из Питера. Теперь все наши — это вроде как бомба. Это них будет полный трендец, даже если они этого самом не подозревают. Я вот представляю, что будет в Англии, когда там выйдут на свет эти… как их… Друиды.

— Друиды? Это да. У них счет к англо-саксам должен накопиться изрядный. Да уж. Видимо, теперь ни Европе, ни Америке будет не до нас.

— Да ты попомни мое слово — еще нам придется ехать им помогать. Наши-то к трудностям привычные. А эти? Кстати, сегодня первый поезд приходит из Москвы. Встречать пойдем?

Примечания

1

Представитель так называемой «метафизической живописи». Один из предшественников сюрреализма

2

Наркотическое путешествие в инфернальный мир

3

Такой лозунг я видел недавно в подземном переходе. Патриоты, блин.

4

Наверное, это была противотанковая граната времен Второй мировой.

5

Это не фантастика. Такие бомбы обнаруживали в Питере через много лет после войны.

6

Янки — имеются в виду жители не южных штатов. Тони — кондовый южанин, там в провинции типажи с подобной психологией попадаются нередко, несмотря на всю «политкорректность».

7

Загрузочный модуль. Без него компьютер — просто груда микросхем

8

Совсем дешево

9

В США любой преподаватель в вузе называется профессором

10

Слова А.Макаревича

11

Знаменитая ковбойская шляпа.

12

В резервациях запрещена продажа спиртного, поскольку индейцы склонны к алкоголизму и спиваются со скоростью света.

13

Генерал Грант — командующий армией северян во время Гражданской войны в США. Вообще-то полководцем он был, мягко говоря, средненьким. Но за неимением лучшего, в американской исторической мифологии он занимает то же место, что у нас Суворов.

14

Восковая фигура Петра Великого, одетая в подлинную одежду императора

15

На самом деле мумию работники Эрмитажа зовут Гошей

16

Лохотрон существует всюду, где есть дураки. А значит — повсеместно.

17

В средневековой демонологии — «заместители» Сатаны. Первый отвечает за войны, второй — за стихийные бедствия.

18

Кришнаиты вообще-то против любого насилия, но полагают, что если призвали — служить нужно, «спокойно исполняя свой долг».

19

Это не Осип. Это совсем иной поэт.

20

То же, что и «косяк». Сигарета с «травкой».

21

В Первую мировую войну — солдат связи. Они передвигались на велосипедах («самокатах») или, реже, на мотоциклах.

22

Обитатели «Вяземской лавры», скопления ночлежных домов возле Сенной площади. В дореволюционном Питере это слово соответствовало понятию «шпана».

23

Речь идет о случае, произошедшем в 1984 году в Гренаде, где американцы тоже наводили демократию.

Content

Щербаков Алексей
Интервенция

Часть 1 В Петербурге жить — точно спать в гробу

Пролог. Дым над бетоном

Город собачьих глаз

Хроника летающих балконов

Здесь веселые встречи случаются

Добро пожаловать в резервацию!

Проклятие академика Орбели

Явление кота

Паровоз летит, стучит шпалами

На море и на суше

С дуры спрос короткий

Трамвай из ниоткуда

Часть 2. Формула атаки

Такой вот праздничек сложился

Когда пошлет нас в бой товарищ Сталин

Облизнулись каменные львы

Сны о чем-то большем

Мать порядка

По городу Киров идет

Черный прилив

И все-таки мы победили

Русский — это судьба

Примечания