Поуп Александр

Опыт о человеке

Александр Поп (Поуп). Опыт о человеке

--------------------------------------

Перевод В. Микушевича

Александр Поуп "Поэмы", М., "Художественная литература", 1988 г.

OCR Бычков М.Н.

--------------------------------------

ОПЫТ О ЧЕЛОВЕКЕ

в четырех эпистолах

Г. Сент-Джону, лорду

Болингброку

ЗАМЫСЕЛ

Вознамерившись написать несколько произведений, посвященных

человеческой жизни и нравам, дабы, по выражению милорда Бэкона, "добраться

до подоплеки людей и дел их", я счел более целесообразным начать с

рассмотрения человека вообще, его природы и его состояния, поскольку для

того, чтобы проверить любой нравственный долг, подкрепить любой нравственный

принцип, исследовать совершенство или несовершенство любого существа,

необходимо сперва постигнуть, в какие обстоятельства и условия оно

ввергнуто, а также каковы истинная цель и назначение его бытия.

Наука о человеческой природе, подобно другим наукам, сводится к

немногим отчетливым положениям: количество несомненных истин в нашем мире

невелико. Это относилось до сих пор к анатомии духа, как и тела;

рассмотрение обширных, открытых приметных способностей не принесет ли

человечеству больше пользы, нежели изучение более тонких фибр и сосудов,

устройство и функции которых всегда будут ускользать от нашего наблюдения.

Между тем именно об этих последних ведутся все диспуты, и, смею сказать, они

не столько заострили ум, сколько обострили разногласия между людьми, скорее

ограничив практику, чем продвинув теорию нравственности. Если я могу

польстить себя мыслью о некотором достоинстве моего Опыта, оно в том, что

Опыт не впадает в крайности доктрин, якобы противоположных, обходит термины,

слишком невразумительные, и вырабатывает умеренную без несообразности,

краткую без недомолвок систему этики.

Я мог бы сделать это в прозе, но предпочел стих и даже рифму по двум

причинам. Первая из них очевидна: принципы, максимы или заповеди в стихах и

более поражают читателя сначала, и легче запоминаются потом; другая причина

покажется странной, но она тоже истинная; я убедился, что, выражаясь таким

образом, достигаю большей краткости, чем в прозе, а нет никакого сомнения:

сила, как и изящество доводов и предписаний, во многом зависит от их

сжатости.

Я оказался неспособен трактовать эту часть моего предмета более

подробно, избегая при этом сухого и скучного, или более поэтически, не

жертвуя при этом ясностью ради красот или точностью ради отступлений,

сохраняя к тому же в безупречной непрерывности цепь доказательств; если

кто-нибудь смог бы сочетать все это, не нанося урона ничему в отдельности, я

бы охотно признал его достижение выше моих сил.

То, что ныне публикуется, следует лишь рассматривать как общий атлас

человека, где обозначены только крупнейшие материки, их протяженность, их

границы и взаимосвязи, тогда как частности опущены для того, чтобы

представить их более полно на картах, которые должны за этим последовать.

Соответственно, эти эпистолы в своем продолжении (если здоровье и досуг

позволят мне продолжать) станут менее сухими и более приверженными к

поэтическим красотам. Здесь я только открываю истоки и расчищаю русла.

Исследовать реки, плыть по их течению, наблюдать их воздействие — задача

куда более приятная.

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОЙ ЭПИСТОЛЫ

О ПРИРОДЕ И СОСТОЯНИИ ЧЕЛОВЕКА ПО ОТНОШЕНИЮ КО ВСЕЛЕННОЙ

О человеке вообще.

I. Что мы можем судить, лишь следуя нашей  собственной системе и не ведая

при этом отношений между системами и предметами. II. Что человек не

должен считаться несовершенным, но существом, сообразным своему месту

и положению в творении, согласно общему порядку вещей в соответствии с

целями и отношениями, ему неизвестными. III. Что частично неведением будущих

событий и частично упованием на будущее состояние обусловлено все его нынешнее счастие.

IV. Гордыня, претендующая на большее знание и совершенство, — причина человеческих заблуждений и

горестей. Нечестивое замещение Бога собою с целью судить о годности или

негодности, совершенстве или несовершенстве, справедливости или

несправедливости его даяний. V. Нелепость самомнения, сводящего все

сотворенное лишь к человеку или чающего совершенства в мире моральном,

несвойственного миру естественному. VI. Неразумность сетований на

Провидение, когда человек, с одной стороны, взыскует ангельских совершенств,

с другой же стороны — телесных качеств зверя, хотя обладание

чувствительностью в более высокой степени составило бы его бедствие.

VII.Что во всем зримом мире соблюдается вездесущий порядок и постепенность в

распределении чувственных и духовных способностей, вследствие чего тварь

подчиняется твари и все твари — Человеку. Степени ощущения, инстинкта,

мысли, размышления, рассудка; что один рассудок уравновешивает все прочие

способности. VIII. Как распространяется сей порядок и постепенность выше и ниже нас;

когда бы вышло из строя лишь одно звено их, не только оное звено,

но и вся взаимосвязь творения разрушилась бы. IX. Сумасбродство,безрассудство,

тщеславие подобного посягновения. Общий вывод: значение

всесовершенной приверженности Провидению как в нашем нынешнем, так и в

будущем существовании.

ЭПИСТОЛА I

Внемли, Сент-Джон! Оставим дольний хлам

Ничтожеству, а гордость королям,

И проследим (хоть слишком краток срок

И смерть подводит сразу же итог)

Путь человека средь миров и стран;

Вот лабиринт, в котором виден план:

Глушь, где цветы — исчадие болот;

Сад, где запретный нас прельщает плод.

Посмотрим дружно, чтобы взор проник

В открытое пространство и в тайник;

Обследуем, кто в темноте ползет,

А кто парит в сиянии высот;

Узрим природу и летучий бред,

Возникновенье нравов и примет;

Спокойно улыбнемся, доказав:

Пред человеком Вседержитель прав.

I. Откуда ведом Бог и человек

Нам на земле, где наш проходит век?

Как, видя человека только здесь,

Мы смеем рассуждать, каков он весь?

Когда себя являет Бог в мирах,

Являет ли нам Бога здешний прах?

Кто видит сквозь невидимый покров

Сложение Вселенной из миров,

Другие солнца, коим счету нет,

В круговращении других планет,

Других созданий и других эпох,

Тот скажет нам, как сотворил нас Бог.

Но разве совершеннейший каркас,

Чьи сочлененья не для наших глаз,

Твоей душе исследовать дано

И в части целое заключено?

Цепь неисповедимую причин

Ты сопрягаешь или Бог один?

II. Зачем я, говоришь, не умудрен,

Зачем слепым и слабым сотворен?

Но дерзновенный твой вопрос нелеп:

Ты мог бы быть и совершенно слеп.

У матери-Земли спроси сперва:

Зачем деревья выше, чем трава?

Зачем Юпитер несоизмерим

На небесах со спутником своим?

Так, если совершенно мудр Творец

И наше мирозданье — образец

Гармонии, где все завершено

Или существованья лишено,

Тогда в творенье человек — не тень,

А некая разумная ступень,

Так что один вопрос не разрешен:

Свое ли место занимает он?

Но, творческий поддерживая строй,

Окажется погрешность правотой;

Мы тысячу усилий расточим

В погоне за свершением одним,

А Бог пример всем тварям подает:

Одно через другое создает,

И человек в своей судьбе земной,

Быть может, движим сферою иной -

Во имя неземного колеса;

Мы видим лишь частично чудеса.

Когда бы ведал конь, зачем узда

Им помыкает всюду и всегда,

А бык уразумел бы, почему

Он, бывший бог, подвержен днесь ярму,

Тогда бы человек, пожалуй, мог

Постигнуть свой непостижимый рок,

А также догадаться, отчего

Он раб и в то же время божество.

Так согласись, что Бог непогрешим

И человек не может быть другим;

Он большего бы просто не постиг:

Наш космос — точка, наше время — миг.

Не все ли совершенному равно,

Где и когда мелькнуть ему дано?

Благословенный, ты благословен,

И для тебя не будет перемен.

III. Нам не подняться к вечным письменам,

Открыто лишь сегодняшнее нам.

Для духов, для людей и для скотов

Неведенье — не лучший ли покров?

На пастбище как превозмог бы дрожь

Ягненок, зная, что такое нож?

Но прыгает ягненок на лугу

И лижет руку злейшему врагу,

Не ведая грядущего, мы сами

Живем, подвигнутые небесами;

Так видит Бог игру Вселенной всей,

Где обречен герой и воробей,

Где в эфемерном бытии своем

Мир лопается мыльным пузырем.

Так уповай на жизненном пути,

Жди смерти и смиренно Бога чти.

Блаженство нас неведомое ждет,

А здесь к нему надежда нас ведет.

Надежда в нашем сердце, как звезда;

Благословенье в будущем всегда,

На родину в томлении спеша,

Иную жизнь предчувствует душа.

Индеец бедный Бога в облаках

Находит и в чуть слышных ветерках;

Он гордою наукой не прельщен,

Блужданьем неземным не совращен;

Однако же знаком он с небесами,

Которые за ближними лесами;

Отрадный мир без горя и тревог,

Какой-нибудь счастливый островок,

Где скромный рай рабам усталым дан,

Где не грозит им алчность христиан;

Индейцу ангельских не надо крыл,

Остаться хочет он таким, как был,

Но верит, что возьмет на небеса

Он своего охотничьего пса.

IV. Что ж, на весах рассудка взвесив суть,

Попробуй Провиденье упрекнуть!

Скажи попробуй, чем ты обделен,

Пресыщен кто, а кто не утолен;

Несчастным человечество назвав,

Попробуй доказать, что Бог не прав;

Мол, смертен человек, убог и плох,

Как будто им пренебрегает Бог;

И ты, ничтожный, судишь Божество,

Весы и скипетр вырвав у него?

Мы гордостью рассудочной грешим

И к совершенству горнему спешим.

Хотели бы мы ангелами стать,

И в боги метит ангельская рать,

Но ангелы мятежные в аду,

А человеки буйствуют в бреду;

Кто извращать всемирный строй дерзнул,

Тот на Первопричину посягнул.

V. Зачем земля, зачем сиянье дня?

Мнит гордость: "Это только для меня.

Природа для меня — источник благ,

Цветок мне предназначен, как и злак;

Лишь для меня благоуханье роз

И ежегодный ток тяжелых лоз;

Принадлежит мне в мире каждый клад,

Все родники здггровье мне сулят;

Земля — мое подножье, а навес

Над головой моею — свод небес".

Но разве же природа нас хранит,

Когда нас беспощадный зной казнит?

Зачем землетрясения тогда

В могилы превращают города?

"Нет, — сказано, — Первопричина в том,

Что суть законы общие в простом

И значит, исключенья не навек.

Что совершенно?" Скажешь: человек?

Но если все на свете ради нас,

Природа, как и мы, грешит подчас;

Порой над нами хмурится лазурь,

А разве в сердце не бывает бурь?

И наша мудрость вечная нужна,

Чтобы настала вечная весна.

Быть может, и мятежник, и тиран,

Как и чума, в небесный входят план?

Кто это знает? Разве только тот,

Кто молниями хлещет небосвод,

Кто честолюбье в Цезаря вселил,

Кто юного Амона распалил.

Влечет нас гордость в пагубную даль,

Природу сопоставив и мораль,

Но небеса судить нам не к лицу.

Не лучше ли нам ввериться Творцу?

Быть может, обитатели земли

Гармонию во всем бы предпочли,

Чтоб не было неистовых гостей,

Ни гроз, ни бурь, ни вихрей, ни страстей;

Нам от стихий, однако, не отпасть,

И стало быть, стихия жизни — страсть;

И значит, над стихийною игрой

В нас и в природе тот же самый строй.

VI. А человека мучит грешный пыл,

Так что взыскует ангельских он крыл

И мнит притом, что обрести не грех

Воловью силу и медвежий мех,

Но если твари только для него,

Зачем ему чужое естество?

Природа, никому не сделав зла,

Всем члены сообразные дала,

И в этой соразмерности простой

Кто силой наделен, кто быстротой,

Все так разумно распределено,

Что прибавлять и убавлять грешно.

Доволен зверь, доволен червячок;

Неужто лишь к тебе Господь жесток

И ты один, разумный, уязвлен,

Лишен всего, коль всем не наделен?

Но человек бы лучше преуспел,

Когда бы помнил здешний свой удел

И продолжал бы свой привычный путь,

На большее не смея посягнуть;

Ты хочешь вместо глаза микроскоп?

Но ты же не комар и не микроб.

Зачем смотреть нам, посудите сами,

На тлю, пренебрегая небесами,

И от прикосновения дрожать,

Когда пушинка может угрожать,

И умирать от ароматных мук,

Когда для мозга запах роз — недуг?

Когда бы оглушала, например,

Тебя природа музыкою сфер,

Ты слышал бы журчанье ручейка

И мимолетный лепет ветерка?

Кто, праведное небо похулив,

Сказал бы, что Господь несправедлив?

VII. Одарены творенья не равно:

Чем выше тварь, тем больше ей дано.

Как человек могуч и величав

В сравненье с тьмой созданий в царстве трав;

Глаза крота покрыты пеленой,

Для зоркой рыси свет всегда дневной;

У львицы и собаки разный нюх,

И с чутким не сравнится тот, кто глух;

Попробуй-ка безгласных рыб сравни

С тем, кто щебечет в солнечные дни!

Ты видишь, как тонка паучья нить;

Подобных фибр нельзя не оценить.

Из ядовитых трав дано пчеле

Извлечь нектар, сладчайший на земле.

А как инстинкт различен в кабане

И в силаче понятливом — слоне!

Инстинкт и разум! Как тонка стена

Меж ними, но она всегда прочна.

И память с помышленьем заодно,

Но чувство с разумом разлучено.

Как будто бы союз необходим,

Но как соединить одно с другим?

И разве мог бы ты без точных мер

Стать властелином столь различных сфер?

Не ты ли обладатель многих сил,

Которые лишь разум твой вместил?

VIII. Ты видишь, в почве, в воздухе, в воде

Ожить спешит материя везде,

Жизнь рвется ввысь, ее создатель щедр,

Хватает жизни для высот и недр.

О, цепь существ! Бог — первое звено,

Над нами духи, ниже нас полно

Птиц, рыб, скотов и тех, кто мельче блох,

Тех, кто незрим; начало цепи — Бог,

Конец — ничто; нас к высшему влечет,

А низших к нам, вот правильный расчет.

Одну ступень творения разрушь -

И все падет, вплоть до бессмертных душ;

Хоть пятое, хоть сотое звено

Изъяв, ты цепь разрушишь все равно.

Ясна простая истина как день:

Необходима каждая ступень;

Когда повреждена одна из них,

Не устоять системе остальных.

Когда бы начала земля блуждать,

Себя бы не заставил хаос ждать.

Без ангелов сместился бы эфир

И мог бы мир обрушиться на мир;

Тогда бы небесам грозил урон

И был бы поколеблен Божий трон;

Не для тебя же строй нарушить сей,

Безбожник, червь жалчайший из червей!

IX. Что, если вдруг в гордыне роковой

Стать пожелает пятка головой?

А вдруг по произволу своему

Служить не станет голова уму?

Как если бы взбесился каждый член,

Желая в целом теле перемен,

Безумие — порядок отвергать

И на верховный разум посягать.

Как целость мировая хороша,

Чье тело — вся природа, Бог — душа,

Бог неизменен в ходе перемен,

Велик в нетленном, как и там, где тлен;

Жар солнечный и свежесть ветерка,

Сиянье звезд и нежный дух цветка,

Живит он жизнь присутствием своим,

Он вездесущ, однако неделим;

Он в ликованье нашем и в тоске;

Он, совершенный, в каждом волоске;

Он, совершенный, в ропоте дурном

И в ангельском восторге неземном;

Ты для него не мал и не велик;

Он связь, рав_е_нство, целостность, родник.

X. Так воли не давай наветам злым:

Не наше ли блаженство мы хулим?

Не только зренье, также слепота

Дарована бывает неспроста,

Смирись, когда на жизненном пути

Нельзя блаженства большего снести,

Когда хранит благая сила нас

И в час рожденья, и в последний час.

Заключено в природе мастерство,

Хоть неспособен ты постичь его.

В разладе лад, не явленный земле;

Всемирное добро в частичном зле,

Так покорись, воздай творенью честь:

Поистине _все хорошо, что есть_.

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОЙ ЭПИСТОЛЫ

О ПРИРОДЕ И СОСТОЯНИИ ЧЕЛОВЕКА ПО ОТНОШЕНИЮ

К СОБСТВЕННОЙ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

I. Назначение человека не в том, чтобы любопытствовать о Боге, а в том,

чтобы постигать самого себя. Промежуточное положение человека, его мощь и

его бренность. Ограниченность возможностей. II. Два начала в человеке,

себялюбие и разум, оба необходимые. Почему себялюбие сильнее. Их завершение

в одном и том же. III. О действии страстей. Преобладающая страсть и ее

могущество. Ее необходимость в том, чтобы склонять человека к различным

начинаниям. Ее высшее назначение — устойчивость нашего существа и укрепление

добродетели. IV. Добродетель и порок, сочетающиеся в нашем смешанном

естестве; их пределы близки, но различие между ними очевидно: в чем служение

разума. V. Как ненавистен порок сам по себе и как мы грешим против себя,

ввергаясь в него. VI. О том, что цели Провидения и общее благо находят

соответствие в наших страстях и несовершенствах. Как они целесообразны в

своем распределении между всеми человеческими сословиями. Как они полезны

обществу. А также индивидуумам. В любом состоянии и любом возрасте.

ЭПИСТОЛА II

Вотще за Богом смертные следят.

На самого себя направь ты взгляд;

Ты посредине, такова судьба;

Твой разум темен, мощь твоя груба.

Для скептицизма слишком умудрен,

Для стоицизма ты не одарен;

Ты между крайностей, вот в чем подвох;

И ты, быть может, зверь, быть может, Бог;

Быть может, предпочтешь ты телу дух,

Но смертен ты, а значит, слеп и глух,

Коснеть в невежестве тебе дано,

Хоть думай, хоть не думай — все равно;

Ты, смертный хаос мыслей и страстей,

Слепая жертва собственных затей,

В паденье предвкушаешь торжество,

Ты властелин всего и раб всего.

О правде судишь ты, хоть сам не прав,

Всемирною загадкою представ.

Взвесь воздух, в гордых замыслах паря,

Измерив землю, измеряй моря,

Установи орбиты для планет,

Исправь ты время и небесный свет;

С Платоном вознесись ты в Эмпирей,

В первичное сияние идей;

И, в лабиринте грез теряя нить,

Себя ты можешь Богом возомнить;

Так, видя в солнце мнимый образец,

До головокруженья пляшет жрец,

Дай Разуму Всемирному урок

И убедись, что ты умом убог.

Когда наука здешняя права,

Ей высшие дивятся существа,

Но Ньютон — лишь диковинка для них,

Как обезьяна для племен людских.

Тот, кто исчислил для кометы путь,

Способен ли в свой разум заглянуть?

Исчисливший небесные огни

Исчислит ли свои земные дни?

Как странно! Высшее начало в нас

До мудрости возносится подчас,

Однако разрушают страсти вмиг

Все то, что разум-труженик воздвиг.

Исследуй мир гордыне вопреки,

Смирение возьми в проводники;

Навек отвергни суетный наряд,

В котором знанья праздные царят,

Чей суетный, наносный, ложный лоск

Лишь искушает беспокойный мозг;

Умей отсечь уродливый росток,

Которым совращает нас порок.

Как мало по сравнению со злом

Полезного в грядущем и в былом!

II. Над нами себялюбие царит,

Покуда разум нас не усмирит,

Но в себялюбии не только вред,

И в разуме порою проку нет;

Ты против них обоих не греши,

Они в своем боренье хороши.

Душой корыстный движет интерес,

Лишь разум для него — противовес;

Без одного навек бы ты почил,

Себя бы без другого расточил;

Недвижным ли растеньем пребывать,

Питаться, размножаться и сгнивать

Или, как метеор, лететь, губя

Других, пока не сгубишь сам себя.

Активен принцип движущий всегда,

Он побудитель действенный труда;

А рассужденье сдерживает нас,

Покуда не подскажет: в добрый час!

Взыскует себялюбье близких благ,

А разум вдаль влечет за шагом шаг.

Для себялюбья данный миг верней,

Для разума грядущее ценней;

Соблазнами ты часто с толку сбит,

Прельщает себялюбье, разум бдит.

Надежный разум непоколебим,

Хоть себялюбье верх берет над ним;

Оно сильней, тем паче разум строг,

Чтобы его обуздывать он мог.

Но себялюбье с разумом схоласт

В хитросплетеньях сталкивать горазд;

Остер и проницателен притом,

Он ссорит чувство с мыслью и умом.

Остроты в споре — просто шутовство:

Смысл тот же, или вовсе нет его.

Как себялюбье, разум ищет клад,

Бежит страданий в поисках услад,

Но праздник себялюбия жесток,

А разум пьет нектар, храня цветок,

Влеченье нужно правильно понять,

И не придется на себя пенять.

III. Все страсти себялюбьем рождены

И якобы добром возбуждены,

Но если с виду зло — добро точь-в-точь,

Способен только разум нам помочь.

Пускай не бескорыстна, но чиста

Страсть, если в ней заметна правота,

Таким страстям не грех торжествовать,

Их можно добродетелями звать.

Хоть стоик добродетелью зовет

Апатию, холодную как лед,

Наш разум спорит с мудростью такой,

Предпочитая труд, а не покой.

Ущерб нам буря может причинить,

Но целое при этом сохранить.

Наш кормчий — разум, чья бесспорна власть;

Для парусов, однако, ветер — страсть.

Не только тишь являет Бога нам,

Бог шествует и в бурю по волнам.

Страсть со страстями прочими в борьбе,

Но все стихии мирятся в тебе;

И, страсти своенравно истребя,

Разрушил бы ты самого себя.

И Бога, и Природу почитай

И со страстями разум сочетай;

Любовь со счастьем связана в сердцах,

Сопутствует страданью скорбь и страх;

Из них составив правильную смесь,

Искусно разум свой уравновесь.

Свет с тенью сочетая, день за днем,

Мы нашей жизни силу придаем.

Взыскует человек услад земных,

Утраты учат нас мечтать о них;

Душа и тело ищут наугад

Сегодняшних и завтрашних услад.

У каждого творения свой дар,

Чаруют все посредством разных чар;

Различны страсти в беге наших дней,

Их пламень то слабее, то сильней;

Главнейшая среди страстей-стихий

Их всех пожрет, как Ааронов змий.

Как человек, родившийся на свет,

Приемлет смерть уже в истоке лет,

И с беззаботным юношей сам-друг

Растет и крепнет пагубный недуг,

Так, воцаряясь в глубине души,

Страсть правящая действует в тиши,

Все силы жизни служат ей тогда,

И целому грозит ее вражда.

Все то, что в сердце или в голове

Питает разум, кроясь в естестве,

Воображение вооружив,

Свирепствует, пока болящий жив.

Родит натура правящую страсть,

Рассудок предает нас ей во власть;

От разума тиранство страсти злей,

От солнца уксус едкий лишь кислей,

Монарх безвольный, разум наш царит,

Но помыкает нами фаворит.

Что может разум, кроме как назвать

Глупцами тех, кому несдобровать?

Он заставлял скорбеть нас до сих пор,

А нам нужна подмога, не укор.

Судить устанет и, меняя тон,

Как стряпчий, нас оправдывает он.

Изгонит страсти слабые, а сам

Сильнейшую навязывает нам.

Так доктор мнит, что страждущих он спас,

Когда подагра убивает нас.

И на пути природы разум наш -

Не проводник, а только верный страж.

Он страсти не препятствует никак,

Он для нее союзник, а не враг.

Власть высшая наш путь земной блюдет,

К различным целям нас она ведет.

Так в море ветры, чей изменчив бег,

Влекут корабль туда, где верный брег.

Кто хочет славы, кто большой казны;

Спокойствием другие прельщены,

Однако с предприимчивым купцом

С ремесленником, как и с мудрецом,

С монахом и героем на войне

Согласен разум, кажется, вполне.

Привит нам свыше добрый черенок,

Который в страсти злое превозмог;

Когда Меркурий твердость обретет,

В нас добродетель с ним произрастет;

Окалиной живое скреплено,

И с телом нашим разум заодно.

Как на дичках приносят нам плоды

Привои с древ, порочивших сады,

Так добродетель требует корней,

Чья дикость утонченности сильней.

Брюзгливость, хоть она душе вредит,

Порою мысль счастливую родит;

Лень — мать философических систем,

Гнев мужество рождает вместе с тем;

А похоть в пылком чаянье утех,

Став нежностью, прельщает женщин всех;

Пусть зависть — западня для подлецов,

Соперничество — школа храбрецов;

Так добродетель всюду и всегда -

Дитя гордыни или же стыда.

Но замысел природы столь глубок,

Что связан с добродетелью порок;

Грех разумом во благо претворен,

Подобно Титу, править мог Нерон.

Гордыня в Катилине лишь грешна,

А в Курции божественна она;

Гордыня — гибель наша и оплот,

Ей порожден подлец и патриот.

IV. Разделит кто, однако, свет и тьму?

Лишь Бог, присущий духу твоему.

Смысл крайностей в том, чтобы совпадать

И назначеньем тайным обладать;

Как свет и тень порою на холсте

Едины в совершенной красоте,

И наблюдатель не всегда бы мог

Постичь, где добродетель, где порок.

Однако же недопустимый бред -

Считать, что разницы меж ними нет.

Хоть можно с черным белое смешать,

Их тождество нельзя провозглашать.

А если спутаешь добро со злом,

Тебе грозит мучительный надлом.

V. Чудовищен порок на первый взгляд,

И кажется, он источает яд,

Но приглядишься, и пройдет боязнь,

Останется сердечная приязнь,

А где порок? Он свой предел таит,

Где Север? Там, где Йорк, и там, где Твид,

В Гренландии, на ледяной гряде,

По правде говоря, Бог знает где:

Никто не знает всех его примет

И мнит, что ближе к полюсу сосед.

Тот, кто живет вблизи его широт,

Старается не чувствовать невзгод,

Не относя к явлениям дурным

То, что внушает ужас остальным.

VI. Где добродетель, там порок всегда;

Их сосуществованье — не беда.

Порою прав мошенник и глупец;

И презирает сам себя мудрец;

То доброе, то злое нас влечет;

Жизнь в разных направлениях течет;

Отдельной целью привлечен ты сам,

А целое угодно небесам.

Врачует небо каждый промах наш,

Наш грех, порок и пагубную блажь,

Спасительные слабости нам дав,

Девице стыд, жене пристойный нрав,

Вождям надменность, страх временщикам,

Толпе наклонность верить пустякам;

Чтоб наша правота произросла

Из честолюбия, чья цель — хвала;

Так на изъянах строится покой,

В котором процветает род людской.

По воле неба другу нужен друг,

А господам не обойтись без слуг;

Так все всегда друг другу мы нужны;

Пусть каждый слаб, все вместе мы сильны.

Когда сплотит нас общая нужда,

Нам наши узы дороги тогда,

Отсюда дружба наша и любовь,

Все то, что в мире греет нашу кровь;

Отсюда же со временем распад

И отреченье вследствие утрат;

Не может это все не означать,

Что следует спокойно смерть встречать.

Каким бы благом ближний ни владел,

Чужому предпочтешь ты свой удел;

Для мудрого познанье — торжество,

Рад глупый, что не знает ничего;

Богатый рад богатству своему;

Рад бедный: милостив Господь к нему.

Плясать калеке не мешает боль,

А сумасшедший мнит, что он король;

Мечтой своей алхимик обогрет

И счастлив с ней, как с музою поэт.

Никто на свете не лишен утех,

И собственная гордость есть у всех.

До старости снедают страсти нас,

Надежда с нами даже в смертный час.

Природа к человеку не строга.

Ребенку погремушка дорога,

Игрою той же юность занята,

Хотя немного громче пустота;

А взрослый любит золотом играть,

И четки старец рад перебирать;

Так тешатся на поприще земном,

Пока не засыпают вечным сном.

Так наши будни Мненье золотит,

Жизнь облаком раскрашенным летит;

Надежда заменяет счастье нам,

А гордость возвеличивает хлам;

И весь наш век в безумии своем

Искрящиеся радости мы пьем;

Утрачивая праздную мечту,

Другую обретаем на лету;

И смертный себялюбием томим,

Чтобы сравнить он мог себя с другим.

Свой разум к заключенью приохоть:

_Глуп человек, однако мудр Господь_.

СОДЕРЖАНИЕ ТРЕТЬЕЙ ЭПИСТОЛЫ

О ПРИРОДЕ И СОСТОЯНИИ ЧЕЛОВЕКА ПО ОТНОШЕНИЮ К ОБЩЕСТВУ

I. Вся Вселенная — единая система общества. Ничто не создается

исключительно для себя или исключительно для другого. Совместное

благополучие животных. II. Инстинкт или Разум одинаково способствуют благу

каждого. Инстинкт или Разум действуют во всех сообществах через отдельных

особей. III. Сколь далеко простирается действие инстинкта в обществе.

Насколько дальше идет разум. IV. О том, что именуется состоянием Природы.

Разум, наставляемый инстинктом, изобретает искусства, а также различные

формы общества. Происхождение политических обществ. Происхождение монархии.

Патриархальное правление. VI. Происхождение истинной Религии и Правительства

от одного принципа, от Любви. Происхождение Суеверия и Тирании от одного

принципа, от Страха. Влияние Себялюбия, воздействующего на гражданское и

общественное Благо. Восстановление истинной Религии и Правительства на их

первичном принципе. Смешанное Правление. Различные формы того и другого и их

истинное завершение.

ЭПИСТОЛА III

В различнейших законах и во всем

Одну первопричину мы найдем.

В безумном накопленье лишних благ,

В гордыне, попадающей впросак,

За проповедью или же молясь

Великую должны мы помнить связь.

I. Вселенную связует цепь любви,

Внимание на ней останови,

И цель Природы узришь в свой черед;

Смотри: к другому каждый атом льнет;

Влечет он, потому что привлечен;

Обнять соседа атом обречен.

Вовлечена материя в игру,

Влечется ко всеобщему Добру.

Растенья, умирая, кормят нас;

В растеньях жизнь таится про запас.

Так формы погибают ради форм,

И составляет жизнь для жизни корм;

Так лопаемся мы, вскочив едва,

Пузырики на зыби Естества;

Нет чуждого: часть целому верна;

Душа, на всю Вселенную одна,

Связует всех, восполнив полноту;

Нам нужен скот, и мы нужны скоту.

Все служат всем, никто не одинок;

Цепь держит всех, тая конец и срок.

Неужто для твоих утех, глупец,

Спокон веков старается Творец

И травянистый распростерся дол,

Чтобы олень попал к тебе на стол?

И жаворонок для тебя поет,

Пускаясь в жизнерадостный полет?

Запела коноплянка для тебя?

Нет, не для нас поет она, любя.

Конь верный разделяет на скаку.

Пыл, свойственный красавцу седоку;

Присвоить хочешь ты себе зерно?

Но птицам поклевать его дано.

И, золотой присвоив урожай,

Вола при этом ты не обижай;

Не годен поросенок для ярма,

Но поедает он твои корма.

Медвежья шкура может князя греть,

Но разве в ней не щеголял медведь?

Ты говоришь: "Весь мир я взять могу!"

Однако видит гусь в тебе слугу.

И самомненье вызывает смех,

Забыв о том, что в мире все для всех.

Допустим, в наказанье тварям дан,

Ты для Вселенной разум и тиран,

Твой произвол природа укротит,

Ты будешь добр, и тварь тебя почтит.

Да разве хищный сокол на лету

Голубку пощадит за красоту?

Неужто сойка милует червей,

А коршуна пленяет соловей?

Лишь человек отвел зверям леса,

Потоки рыбам, птицам небеса;

Корысть велит животных нам беречь.

Не стыдно ли на гибель их обречь?

Всех суетный питает меценат,

Он для своих вассалов тороват.

От хищной пасти он спасает скот,

Питаясь плотью тех, кого пасет;

На пастбищах лелеет он стада,

Так будущая множится еда;

Жизнь для животных — беззаботный пир,

Тогда как смертью нам грозит эфир;

Так жизнь всегда для твари впереди,

Внезапно ты умрешь, того гляди.

Животным не дал знания Творец

О том, что приближается конец;

Нам это знанье страшное дано,

С надеждой сочетается оно;

Как смерть нам, беззащитным, ни грози,

Она близка, но не видна вблизи;

Сей странный страх по воле Божества

Лишь, мыслящие знают существа.

II. Инстинкт и разум как бы заодно,

Когда достичь блаженства суждено;

Все существа находят к счастью путь,

С которого не хочется свернуть.

Инстинкт не ошибался до сих пор.

Зачем инстинкту папа и собор?

Конечно, разум нам служить готов,

Но разум лишь является на зов,

Внимая настояньям и мольбам.

Инстинкт же безупречно служит сам;

Цель от рассудка слишком далека,

Но целится инстинкт наверняка,

Он достигает счастья наугад,

А разум на подъем тяжеловат.

Тот вечен, этот временно в пути;

Тот верен, этот может подвести.

Тот действен, этот сравнивать горазд;

Тот в них, а в нас и тот и этот пласт.

Пусть этот выше, тот не так уж плох;

Ум служит нам, инстинктом правит Бог.

Кто учит зверя пищу находить

Так, чтобы яд не мог ему вредить?

Кто учит чуять бурю вдалеке,

Гнездиться на волнах или в песке?

Как без математических наук

Свои проводит линии паук?

Как аист, словно Христофор Колумб,

Над морем выбирает верный румб?

Кто в небесах выравнивает строй,

Хоть птицам все препятствует порой?

III. Бог назначает каждому рубеж,

Чтобы блаженству не мешал мятеж,

И на взаимной зиждется нужде

Благополучье общее везде,

Так в мирозданье связаны навек

Тварь с тварью, с человеком человек.

Какой бы жизнью ни владел эфир,

Живым огнем пронизывая мир,

Была везде в любые времена

Жизнь семенем своим наделена.

Не только человек, и зверь в лесах,

В потоке рыба, птица в небесах,

Любя себя, к другому полу льнут,

Пока в своем единстве не зачнут.

И каждый, пылом сладостным томим,

Потомством утешается своим;

Всем свойственно детей оберегать,

Отец их защищает, кормит мать;

Но вскоре оперяется птенец,

Родительским заботам здесь конец,

И каждый вновь желанием томим,

Пора плодиться в свой черед самим.

Дитя людское требует забот,

И человеческий сплотился род;

Связь поколений мыслью скреплена,

Любовь углублена и продлена;

Нам лучшее дано предпочитать

И в страсти добродетель обретать;

Так торжествует новая чета,

Когда к любви забота привита,

И в каждом нашем отпрыске любовь

Второй натурой делается вновь;

Сын выполняет нравственный закон:

Родительскую помощь видит он

И помогает, чтоб ему помог

Его же сын, когда настанет срок;

Надежда, благодарность и расчет

Гнездятся в нас, и род людской живет.

IV. Бог зрячим человека сотворил;

В природном состоянье Бог царил;

Все вещи сочетались искони,

И себялюбье обществу сродни.

Искусств кичливых не было сперва,

Дружили все живые существа;

Всех трапеза сближала и привал,

Наш предок никого не убивал;

Был храмом лес в торжественной красе,

Где Бога воспевали твари все;

Жрецы не проливали крови встарь,

Стоял неокровавленный алтарь;

По воле неба жизнь была цела,

И тварям человек не делал зла;

Стал человек со временем свиреп,

Утроба ненасытная — вертеп;

Он, враг природы, слышит общий плач,

Безжалостный обманщик и палач.

Наказан, впрочем, хворью сибарит,

Убийство тоже мстителя родит;

Кто кровь пролил, тот Фурий не избег;

Враг злейший человека — человек.

Подъем к наукам был для нас тяжел,

И по стопам инстинкта разум шел;

Ученику звучал Природы глас:

"С прилежных тварей не своди ты глаз!

Учись у зверя раны исцелять;

Пчела искусство строить преподаст;

Крот — землекоп, червь ткать весьма горазд;

Моллюск-малютка, вверившись ветрам,

Тебя научит плавать по морям;

У тварей ты сообщества найдешь,

Свой разум в царство истины введешь;

Увидишь села на ветвях тогда,

Обрящешь под землею города;

Знай, что республиканец муравей,

И царство пчел обследовать умей.

Совместно муравьи свой дом блюдут,

Не зная власти и не зная смут;

Монархию народ прилежных пчел

В своих отдельных кельях предпочел.

Но свой закон у тех и у других,

Природа-мать — сама судьба для них.

Тенет искусней разум не сплетет,

Всеобщей правды не изобретет;

К сильнейшему закон его не строг,

А к слабому придирчив и жесток;

Нет мудрости, однако же, цены,

Все твари почитать ее должны,

Искусством инстинктивным наделен,

Ты коронован и обожествлен".

V. И человек Природу познавал,

Сообщества и грады основал;

Любовь и страх царили там и здесь,

За весью образовывая весь.

Быть может, слаще сделались плоды

И чище струйки ключевой воды?

Торговля приносила столько благ,

Что становился другом прежний враг;

Природа и приязнь сплотили всех,

И для свободы не было помех.

Образовались так народы встарь,

И обществу понадобился царь.

Искусство или доблесть на войне,

Что приносило пользу всей стране,

Закон обосновали для сердец:

Царь для народа истинный отец.

VI. До этого был каждый патриарх

В своих владеньях пастырь и монарх;

Народ в нем видеть божество привык,

Оракулом признав его язык;

Он хлеб давал, владея бороздой,

Огнем повелевал он и водой,

Из мрачных бездн чудовищ изгонял,

Орла в небесном воздухе пленял.

Однако же хирел он день за днем,

И смертного оплакивали в нем;

И первый обозначился Отец

За чередою предков наконец;

Так по наследству тысячами лет

Передавался истинный завет;

Был разумом в течении времен

Создатель от созданья отличен;

Пока не затемнила света ложь,

Знал человек, что Божий мир хорош,

Не видел удовольствия в дурном,

Отца и Бога чтил в лице одном,

А верою любовь тогда была,

Не чая в Боге никакого зла

И наивысшим благом для Всего

Предвечное считая Существо.

Так Бог был благочестием любим,

И человек возлюблен вместе с ним.

Кто возомнил, не чувствуя вины,

Что все для одного сотворены?

Кто подданных своих поработил

И мировой порядок извратил?

Насилье возведя в закон для стран,

Посеял суеверие тиран,

Чтобы оно внушило тем, кто слаб:

Бог — победитель, побежденный — раб;

Когда гремел средь молний грозный гром

И вся земля ходила ходуном,

Оно учило слабых трепетать,

А гордых заклинанья лепетать;

И, накликая призрачных гостей,

Оно богов являло и чертей,

Обители назначив здесь и там

Злым демонам и мнимым божествам,

Чей сонм развратен, мстителен, лукав

И перед человечеством не прав;

Тиран тогда богов-тиранов чтил

И, трус в душе, богам безбожно льстил.

Людей водила ревность наугад,

Суля убийцам небо, жертвам — ад;

Быть храмом перестал небесный свод,

Алтарь кровавый привлекал народ;

Затеял жрец тогда ужасный пир,

Обмазав кровью жертвенной кумир,

Как будто Бог — машина для войны

И, стало быть, враги обречены.

Так себялюбье правоте назло

К единоличной власти привело,

Чтобы потом во избежанье зол

Законом ограничить произвол;

Как наслаждаться первенством своим

Наперекор соперникам другим,

Когда вот-вот сильнейший нападет,

А спящего слабейший обкрадет?

Так, благосостояньем дорожа,

Все вместе избегали мятежа,

Самозащиту буйству предпочли,

И справедливей стали короли,

И Себялюбье свой смирило нрав,

Общественное с личным сочетав.

Тогда мыслитель или благодей,

Служитель Божий или друг людей,

Подвижник, патриот или поэт

Восстановил естественный завет,

Не Бога Самого, но Божью тень

Являя тем, кому смотреть не лень;

Народам и царям преподал власть,

Чтоб нежную гармонию заклясть,

Чтобы струна звучала со струной,

Приверженная музыке одной,

Чтоб тон корыстный не задребезжал

И общий строй разлада избежал,

Имея всю Вселенную в виду,

Где вещи в совершеннейшем ладу

И где в звене нуждается звено,

Где малый и великий заодно,

Где сильный нужен и ему нужны

Те, что содействовать ему должны,

И потому стремятся в центр один

Зверь, человек, слуга и властелин.

О формах власти спорить — блажь и грех;

Тот лучше всех, кто правит лучше всех;

Бессмысленно хулить чужой устав;

Кто совестлив, тот перед Богом прав;

И невзирая на различья вер,

Всем подает Любовь благой пример.

Все можно, что противится Любви;

Одну Любовь Божественной зови!

Нуждается в опоре виноград;

Ты вместе с ближним крепче во сто крат.

Удел планет — путем своим лететь

И в то же время к солнцу тяготеть;

Два тяготенья в сердце восприму:

Одно к себе, другое ко Всему.

Природа Богу, как всегда, верна:

Любовь к себе и обществу одна.

СОДЕРЖАНИЕ ЧЕТВЕРТОЙ ЭПИСТОЛЫ

О ПРИРОДЕ И СОСТОЯНИИ ЧЕЛОВЕКА ПО ОТНОШЕНИЮ К СЧАСТЬЮ

I. Опровержение ложных суждений о Счастье, распространенных среди

философов и публики. II. Счастье — цель всех людей и достижимо для всех. Бог

предназначает всем равное Счастье, и поэтому Счастье должно быть

общественным, так как Счастье каждого зависит от Счастья всех, а Бог правит

по общим, а не по частным законам. Так как для Порядка, мира и

благосостояния в обществе необходимо, чтобы внешние блага не были равны,

Счастье не создано для того, чтобы заключаться в них. Однако, несмотря на

такое неравенство, равномерность Счастья поддерживается в Человечестве и

самим Провидением через посредство страстей, каковы суть Надежда и Страх.

III. Что такое Счастье Индивидуумов, насколько оно определяется устройством

этого мира и каково при этом преимущество хорошего человека. Ошибаются те,

кто винит Добродетель в бедствиях, исходящих от Природы или от Фортуны. IV.

Безумие ожидать, что Бог изменит свои общие законы ради частных. V. Мы не

вправе судить, кто добр, но кто бы ни был добр, он должен быть

счастливейшим. VI. Внешние блага не только не являются воздаянием за

Добродетель, но часто несовместимы с ней и разрушают ее. Без Добродетели не

могут осчастливить человека и такие внешние блага, как богатство, почести,

знатность, величие, слава, превосходные дарования. Образы злоключений,

постигающих тех, кто был наделен всем этим. VII. Лишь Добродетель составляет

Счастье, которое зиждется на Всеобщности и распространяется на Вечность.

Совершенство Добродетели и Счастия состоит в сообразности с Установлениями

Провидения и в Покорности Ему в здешнем и в потустороннем.

ЭПИСТОЛА IV

О Счастье! Наша цель и наш предел,

Которым человек не овладел

Но, по неизреченному скорбя,

Живет и гибнет в поисках тебя,

Поскольку, близкое, но не для нас,

Ты в образе двойном для наших глаз,

Ты, злак небесный, смертным возвести:

Где ты благоволишь произрасти?

Не там ли, где блистает высший свет?

Не в копях ли, где блещет самоцвет?

С парнасским лавром в мирной тишине

Иль в скрежете железа на войне?

Но если Счастье не произросло,

В нас, а не в почве коренится зло;

Найти нельзя нам счастия нигде,

При этом счастье всюду и везде;

Свободное, бежит оно корон,

Всегда тебе сопутствуя, Сент-Джон.

I. Наука, к сожалению, слепа.

Отшельник счастлив или же толпа?

Что счастье: подвиг или же досуг,

Покой или величие заслуг?

Кто счастлив уподобиться скоту

И видит в Добродетели тщету;

Кто мир предпочитает созерцать,

Кто верует, кто счастлив отрицать.

Определит ли счастье кто-нибудь?

Нет, счастье просто счастье, в этом суть.

II. Природе следуй, отметая бред;

Всем счастие доступно, не секрет;

Враждебны только крайности ему,

Открыто Счастье здравому уму;

Нам свой удел оплакивать вольно,

Для всех благоразумие равно.

Мир по закону общему живет,

И правильности частность не прервет.

Кто одинок, тому вредит успех,

Поскольку наше счастье в счастье всех.

Для каждого хорош удел такой,

Которым осчастливлен род людской.

Не счастлив ни разбойник, ни тиран;

Отшельничество — лишь самообман.

Тому, кто родом пренебрег людским,

По крайней мере друг необходим.

В обособленье слава не нужна

И даже радость кажется страшна;

А кто превысить хочет свой удел,

Тот пострадает, хоть и преуспел.

С тех пор как вездесущий строй возник,

Один бывает мал, другой велик;

Мудрее этот, и богаче тот,

На что напрасно ропщет сумасброд;

Бог справедлив, и мы признать должны,

Что в счастии счастливые равны.

От нужд взаимных счастие растет,

И мир в многообразии цветет.

Одно и то же счастье, в этом соль;

И не счастливей подданных король;

Защитник сильный счастлив, как и тот,

Кто требует защиты и забот.

Весь мир одной душою наделен,

Поскольку Небом он благословлен.

Но разве же для всех доступный дар

Не послужил бы поводом для свар?

И если счастье людям суждено,

То не на внешнем зиждется оно.

Есть у Фортуны разные дары;

Кто счастлив, кто несчастлив до поры,

Но есть Надежда так же, как и страх;

Отсюда равновесие в мирах.

Гнушаемся мы нынешним всегда;

Все в будущем: и радость, и беда.

Не рвешься ли ты в небо до сих пор,

Нагромождая горы выше гор?

Но небесам смешон твой тщетный труд,

Они безумца в щебне погребут.

III. Все, чем Всевышний наделяет нас,

Чтоб людям процветать не напоказ,

Представлено триадою такой:

Здоровье, Независимость, Покой.

Ты меру знай, и будешь ты здоров,

И не лишишься ты других даров,

Но потеряешь к лучшему ты вкус,

На Совесть возложив греховный груз.

Кто более рискует: тот, кто прав,

Иль тот, кто бьется, правое поправ?

Порок и Добродетель, кто из них

Достоин состраданья душ людских?

И преуспевший мерзостен порок

Для тех, кто добродетелен и строг.

Пускай злодей в роскошестве живет,

Он добрым никогда не прослывет.

Не постигая Божьей правоты,

Пороку приписал блаженство ты.

Кто знает Бога, тот постиг давно,

Кому благословенье суждено.

И доброму скорбей не миновать,

Но грех несчастным доброго назвать.

Ты вспомни: справедливый Фолкленд пал,

Погиб Тюренн, достойный всех похвал.

Пал славный Сидней в яростном бою,

Неужто не ценил он жизнь свою?

Неужто умер Дигби оттого,

Что Добродетель чтил, как божество?

Как праведного сына Рок скосил,

Когда живет отец в расцвете сил?

А почему марсельский пастырь жив

И здравствует, чуму разоружив?

А разве Небо, мать мою храня,

Не опекает бедных и меня?

Откуда в людях и в природе зло?

От извращений зло произошло.

Зло не от Бога, так что на земле

Мы можем говорить о частном зле,

Когда Природа, допустив просчет,

От Человека исправлений ждет.

Кто Бога правосудного винит

В том, что безгрешный Авель был убит,

Тот мог бы обвинить его и в том,

Что сын развратным заражен отцом.

Ты думаешь, нарушит Бог закон,

Как слабый князь, для избранных персон?

IV. Пылать, быть может, Этна прекратит,

Как только ей философ запретит?

Быть может, перестанут ветры дуть,

Чтоб у тебя не заболела грудь?

И не сорвется камень с высоты,

Когда проходишь под горою ты?

И ветхий храм не погребет людей,

Пока не посетит его злодей?

V. Пусть этот мир, уютный для проныр,

Не так хорош, но где же лучший мир?

Святым там подобает обитать,

Но как святых друг с другом сочетать?

О лучших, говорят, печется Бог,

Но как узнать нам, кто хорош, кто плох?

Кто чтит в Кальвине вестника небес,

Кто полагает, что в Кальвине бес,

А кто-то мнит, что даже Бога нет,

Когда в Кальвине пагуба и вред;

Шли споры встарь, как в наши времена;

Для всех одна система не годна.

Что для тебя наисладчайший дар,

То для меня горчайшая из кар.

"Все хорошо, что есть". Кто возразит?

Но кто достойней: Цезарь или Тит?

Тот, кто привык цепями всех смирять,

Иль тот, кто день боялся потерять?

"Но сыт Порок, а Честность голодна".

Что ж! Разве хлебом Честь награждена?

Добиться хлеба может и Порок,

Плут силится урвать себе кусок;

Плут силится испытывать судьбу,

Риск нравится безумному рабу.

Порою добрый слаб и не богат,

Душевному покою добрый рад.

Обогати его, хоть был он тощ,

И скажут: "Он богат, но где же мощь?"

Пусть будет мощью добрый одарен,

А где же, скажут, королевский трон?

Коль внешний блеск достался без труда,

Зачем же человек — не Бог тогда?

Однако Бог достаточно дает,

Поскольку нам не счесть его щедрот;

Просить мы можем Бога без конца,

Но где предел терпению Творца?

VI. Награды неземные хороши.

Сиянье солнца в глубине души

Вознаграждает нас в земной тщете.

Подаришь ты карету нищете,

Дашь меч тому, в чьем веденье закон,

И возведешь гражданственность на трон?

Глупец! Неужто небо нам должно

Давать все то, чего желать грешно?

Ты мальчик или муж? Кто ты таков,

Любитель яблочек и пирожков?

Как мнит индеец обрести в раю

Свою собаку и жену свою,

Так ты богоподобному уму

Мирскую предназначил кутерьму,

А трапеза подобная скудна

Или для Добродетели вредна;

Так тот, кто в двадцать лет бывает свят,

Развратом обездолен в шестьдесят.

Покоя не обрящем ли, признав:

Богатство — благо лишь для тех, кто прав?

Сенаторов ты купишь и судей,

Не купишь только мнение людей.

Неужто меньше любит Бог того,

Чья жизнь — добра и правды торжество,

Того, кто возлюбил наш грешный род,

Но получает маленький доход?

Сословие — не честь и не позор;

Честь в том, что миновал тебя укор.

Один в своих лохмотьях горделив,

Другой в парче угодлив и пуглив;

Сапожник носит фартук, рясу — поп,

Короною увенчан царский лоб;

Корона не похожа на чепец,

Еще различней умник и глупец.

Монарх порой пойти в монахи рад,

И как сапожник, пьян порой прелат,

Но человек — и нищий и вельможа;

Все остальное лишь прюнель да кожа.

От королевской шлюхи ордена

Получишь ты, но грош тебе цена;

Пусть кровь Лукреции в тебе течет,

И притязает знатность на почет,

Ты лишь тогда почет приобретешь,

Когда свои заслуги перечтешь,

Но если твой древнейший знатный род

Производил негоднейших господ

И каждый предок — сущий обалдуй,

На древность рода ты не претендуй,

Когда мерзавцу чуждо благородство,

Кровь Говардов — отнюдь не превосходство.

А в чем тогда Величие? Открой!

"Велик Политик или же Герой!"

Герой Героя стоит, спору нет;

И с македонцем схож безумный швед;

Не странно ли? Однако это так:

Весь род людской — для них заклятый враг.

Стремятся лишь вперед и ничего

Не видят дальше носа своего,

Но лучше ли политики? Ничуть!

Выслеживают, чтобы обмануть,

И застают слабейшего врасплох,

Но это же не подвиг, а подвох!

Пускай один силен, другой хитер,

Назвать великим негодяя — вздор;

Мудрец коварный, негодяй храбрец

Не просто глуп; он, в сущности, подлец.

Кто благороден в спорах и в боях,

Тот улыбаться может и в цепях;

Кто царствовал, кто пал, но говорят:

Велик Аврелий, и велик Сократ.

Что слава? До могилы лишь мечта,

Ее чужие нам сулят уста;

Что слышишь, то твое, при этом сон

Ты видишь или видит Цицерон;

О нашей славе тесный знает круг,

Который составляют враг и друг;

Все остальное — тень, а призрак лжив;

Пусть умер Цезарь, а Евгений жив,

В минувшие и в наши времена,

Что Рубикон, что Рейн, одна цена.

Мысль — перышко, Вождь — посох для калек;

Всех тварей лучше честный Человек.

Покрыт посмертной славой душегуб,

Но Правдой вырван из могилы труп,

Повешенный на высоте такой,

Что смрадом отравился род людской.

Пустая слава — лишь заемный звук,

И славы нет без подлинных заслуг;

Всей жизни стоит, скажем без прикрас,

Один достойно проведенный час.

Пусть Римом Юлий Цезарь овладел,

Счастливее был изгнанный Марцелл.

Что значит Гений для сынов Земли?

Что значит мудрым быть? Определи!

Знать, как ты мало знаешь до сих пор

И как заслужен смертными укор,

Изведать бремя тяжкого труда

Без дружеской подмоги и суда;

Других учить или спасать от бед?

Есть общий страх, а пониманья нет;

Кто первенству мучительному рад,

Вне слабостей людских и вне услад.

Взвесь этот соблазнительный залог,

Все сосчитай и подводи итог.

Взгляни, как много предстоит потерь,

Свою способность жертвовать проверь;

Привыкнешь ли ты тщетно уповать

И жизнью и покоем рисковать?

Действительно ли ты подобных благ

Желаешь, если ты себе не враг?

Желаешь лент по глупости, но были

Они на пользу вряд ли сэру Билли.

Когда у грязи желтой ты в плену,

Взгляни на Грайпа и его жену.

В науках жаждешь ты снискать успех?

Мудрейший Бэкон был презренней всех.

Глянь ты, прельщенный звучностью имен,

Как вечной славой Кромвель посрамлен.

История научит презирать

Всех тех, кто роль пытался в ней сыграть.

Смотри: вот Счастья ложная шкала:

Богатство, Слава, Почести, Хвала!

В сердцах владык, в объятьях королев

Счастливчику грозит позор и гнев;

Коварства и тщеславия оплот,

Венеция возникла из болот;

Безвинный не сподобится похвал,

И человек в герое каждом пал,

А если кровь на лаврах не видна,

Их пачкает базарная цена;

Кто лавры победителя обрел,

Тот разорил немало мирных сел.

Сокровище дурное никогда

Не избежит презренья и стыда.

А что потом? Чем жизнь завершена?

Любимчик жадный, властная жена

И пышный, но холодный мавзолей,

В котором сон последний тяжелей.

Ты полдень ослепительный сравни

И вечер мрачный в тягостной тени.

Так чем же в прошлом жизнь была горда?

Неужто смесью славы и стыда?

VII. Вот завершенье мудрости земной:

"Все счастье в добродетели одной".

Вот прочная основа наших благ,

Когда неверный нам не страшен шаг

И можно брать и можно даровать,

Чтобы заслуге восторжествовать;

Приобретенье радостно тогда,

Потеря, впрочем, тоже не беда,

Нет пресыщения для правоты,

Когда в самом несчастье счастлив ты;

Так слезы Добродетели подчас

Отрадней, чем неистовый экстаз.

Блаженству нашему предела нет,

Так как исток его — любой предмет,

Так как Злорадство, Зависть и Вражда

Не омрачают сердца никогда;

И потому Фортуна к нам щедра,

Что мы другим желаем лишь добра.

Так нас вознаграждает Божество,

Для нас блаженство только таково.

Для злых наука — лишь причина мук;

Находит счастье добрый без наук.

В сектанте чтить не станет он вождя,

Всевышнего в природе находя,

И приобщает всех к мирам иным

Сцепление небесного с земным;

Для доброго Блаженство — лишь звено,

Где с горним дольнее сопряжено;

Поймет он, что душе в конце пути

Вселенную нельзя не обрести,

Так что возлюбит Бога только тот,

Кто человеческий возлюбит род.

Ему Надежда указует цель,

Чтоб невзначай не сесть ему на мель,

И если к Вере человек не глух,

В Блаженство может погрузиться дух.

Надеяться Природа учит нас

И верить в то, чего не видит глаз,

Но тщетного Природа не сулит

И обольщаться грезой не велит;

Природою нам знанье внушено:

С Блаженством Добродетель заодно,

И лучший путь к Блаженству — это труд

На благо тех, что на земле живут.

Лишь в обществе Господень зрим завет:

Ты счастлив, если счастлив твой сосед.

Завет расширить сердцем ты готов?

Включи в него тогда своих врагов.

Соедини на благо всех людей

Величье чувств и высоту идей;

Знай: Счастие — вершина Доброты,

Чем милосердней, тем счастливей ты.

Мир в каждом возлюбило Божество,

Люби же всех ты в чаянье Всего.

И Себялюбье к этому зовет,

Так будит камень гладь спокойных вод;

И в быстром расширении кругов

Любовь объемлет всех: друзей, врагов,

Сородичей, соседей, всю страну,

Зрит в человечестве семью одну

И ладит со Вселенной остальной,

Не исключая твари ни одной;

Земля смеется, всех и вся любя;

И в нашем сердце видит Бог себя.

Приди, вожатый замыслов моих,

Навеявший поэту этот стих!

Пусть Муза на Олимпе — лишь в гостях,

А дома — в наших низменных страстях,

Достойно падать выучи меня,

Чтобы вставал я, мужество храня,

Чтобы в различных сферах мне витать,

Серьезность и веселость сочетать

И чтобы я, усвоив твой урок,

Любезен был, красноречив и строг.

И если твой торжественный полет

Тебе всю славу мира придает,

Позволишь ли ты моему челну

Делить с тобою ветер и волну?

Когда былых врагов твоих сыны

Стыдиться будут отческой вины,

Докажет ли тогда моя строка,

Что видел я в тебе проводника?

К вещам от звуков, к чувству от мечты

Я перешел, как заповедал ты,

Разоблачил я выспреннюю лесть

И доказал: все хорошо, что есть;

Страсть с Разумом соединить не грех;

Себя мы любим, если любим всех;

Со счастьем добродетель заодно;

Познать нам лишь самих себя дано.

^TКОММЕНТАРИИ^U

Этот, состоящий из четырех эпистол, или посланий, стихотворный трактат,

в котором Поуп изложил свое философское мировоззрение, публиковался

отдельными выпусками с февраля 1733 г. по январь 1734 г. Первые три эпистолы

вышли соответственно в феврале, марте и мае 1733 г., четвертая появилась в

январе 1734 г. В "Опыте о человеке" Поуп выступает как приверженец и

пропагандист идеологии Века Просвещения. Положение человека в мире и в

обществе, соотношение страстей и разума, зла и добра, себялюбия и

общественного блага, представление о назначении человека и о его счастье -

все эти метафизические, социальные и этические вопросы стояли в центре

просветительской философии XVIII в. и живо обсуждались, причем не только в

Англии. "Опыт о человеке", рисующий картину гармонии и совершенства

мироздания, в которых в конечном счете разрешаются все видимые его коллизии

и диссонансы, явился как бы поэтическим аналогом "Моралистов" Шефтсбери и

"Теодицеи" Лейбница. В нем в доступной и привлекательной форме поэт выразил

одну из основных мировоззренческих концепций раннего европейского

Просвещения и тем самым приобщил не одно поколение читателей к идейным

проблемам и спорам своей эпохи. Опубликованная поэма вызвала критику со

стороны ревнителей чистоты христианской веры. Поуп был обвинен в

приверженности к деизму, и не без оснований, ибо тот мировой божественный

порядок, который он рисует в поэме, конечно же, есть порядок деистического

бога. В условиях еще господствующего теистического мировоззрения Поуп

популяризировал взгляды, которых придерживались наиболее передовые философы

и ученые его времени. Эпистолы адресованы Генри Сент-Джону, лорду

Болингброку (1678–1751), известному английскому политическому деятелю,

мыслителю и писателю, с которым поэта связывала многолетняя дружба. В

середине XVIII в. "Опыт о человеке" перевел на русский язык (правда, не с

оригинала, а с французского перевода) ученик Ломоносова, Академии наук

конректор Н. Поповский.

Он, бывший бог, подвержен днесь ярму… — Для религии Древнего Египта

был характерен культ животных. В Мемфисе почитался бык; содержавшийся в

храме города бык Апис считался носителем души бога Птаха.

Кто юного Амона распалил. — Имеется в виду македонский царь и

завоеватель Александр Великий.

Их всех пожрет, как Ааронов змий. — Согласно библейской легенде, чтобы

поразить египетского фараона чудом, Аарон превратил свой жезл в змея, и этот

змей поглотил всех змей египетских чародеев (Исх., 7, 9-12).

Когда Меркурий твердость обретет… — В алхимии знаком Меркурия

обозначали ртуть — текучий, легко изменяющий свою форму металл. Видимо, в

этой связи словом "Меркурий" выражали непостоянство, изменчивость

человеческой натуры. Обретение Меркурием твердости означает становление

некоей преобладающей страсти в прихотливой изменчивости эмоциональной жизни

человека. Подобно Титу, править мог Нерон. — Римский император Тит Цезарь

Веспасиан (79–81 гг.) был мягким и добрым человеком, прозванным

современниками "усладой рода человеческого", тогда как император Нерон

Клавдий Цезарь (54–68 гг.) вошел в историю как один из самых жестоких и

преступных правителей.

Гордыня в Катилине лишь грешна, // А в Курции божественна она… -

Луций Сергий Катилина (108-62 гг. до н. э.) в 63 г. совершил попытку

государственного переворота в Римской республике. Марк Курции — легендарный

римский юноша-патриот; когда, согласно легенде, в центре римского Форума

открылась глубокая трещина и городу была предсказана гибель, если она не

будет заполнена лучшим, что есть в Риме, Курции со словами: "Что может быть

в Риме лучше, чем оружие и храбрость!" — в полном вооружении верхом на коне

бросился в пропасть.

Ты вспомни: справедливый Фолкленд пал… — Лорд Фолкленд был членом

Долгого парламента и сторонником парламентской оппозиции Карлу I, однако

потом перешел на сторону короля и погиб в начавшейся гражданской войне в

битве при Ныобери 20 сентября 1643 г. Погиб Тюренн, достойный всех похвал. -

Французский военачальник маршал Тюрени был убит в сражении в июле 1675 г.;

один из его биографов, Рамсей, друг Поупа, называл его "опорой трона, отцом

своих солдат и славой своих соотечественников". Пал славный Сидней в

яростном бою… — Филипп Сидней (Сидни), английский поэт и романист,

дипломат и воин, был смертельно ранен в бою с испанцами в Нидерландах в 1586

г. Неужто умер Дигби оттого… — Имеется в виду Роберт Дигби, по случаю

смерти которого в 1726 г. Поуп написал эпитафию. В то время его отцу

Уильяму, пятому лорду Дигби, было 66 лет. А почему марсельский пастырь жив

// И здравствует, чуму разоружив? — Имеется в виду епископ Бельсюнс, который

остался жив во время эпидемии чумы, поразившей Францию в 1720 г., тогда как

большинство врачей и священнослужителей, помогавших больным, погибли. А

разве Небо, мать мою храня… — Ко времени публикации четвертой эпистолы в

начале 1734 г. мать Поупа уже умерла.

Пылать, быть может, Этна прекратит, // Как только ей философ запретит?

— Вероятно, имеется в виду древнегреческий философ Эмпедокл (490–430 гг. до

н. э.). Существует легенда, что Эмпедокл, желая укрепить молву, будто он

сделался богом, бросился в огнедышащее жерло Этны (Диоген Лаэртский. О

жизни, учения и изречениях знаменитых философов. VIII, 69). Иль тот, кто

день боялся потерять? — Римский император Тит Цезарь Веспасиан говорил, что

считает потерянным всякий день, когда он не совершил какого-нибудь доброго

дела.

Пусть кровь Лукреции в тебе течет… — Имя древней римлянки Лукреции

стало символом высокого человеческого достоинства. Обесчещенная сыном

римского царя Тарквиния Гордого, она покончила с собой. Это событие

послужило поводом к восстанию граждан и изгнанию Тарквиниев из Рима. Кровь

Говардов — отнюдь не превосходство. — Говарды — известный и знатный

английский род. И с македонцем схож безумный швед… — Имеются в виду

Александр Македонский и известный своей воинственностью шведский король Карл

XII (1697–1718 гг.), который вел беспрерывные войны.

Велик Аврелий, и велик Сократ. — Упоминаются известные античные

философы: римский император стоик Марк Аврелий (121–180) и греческий мудрец

Сократ (469–399 гг. до н. э.)…а Евгений жив… — Принц Евгений Савойский

(16631736) был крупнейшим полководцем своего времени; он командовал

австрийскими войсками в войнах с Турцией и Францией. Повешенный на высоте

такой, // Что смрадом отравился род людской. — 30 января 1661 г., в

годовщину казни английского короля Карла I, по постановлению парламента были

публично повешены на Тайберне тела умерших "цареубийц".

Пусть Римом Юлий Цезарь овладел, // Счастливее был изгнанный Марцелл. -

В начале января 49 г. до н. э. Гай Юлий Цезарь перешел со своими галльскими

легионами пограничную реку Рубикон и двинулся на Рим. Так началась война

Цезаря с Помпеем. Сенатор Марк Клавдий Марцелл был ревностным приверженцем

Помпея и вместе с ним покинул Италию. После поражения Помпея в фарсальской

битве Марцелл поселился на острове Лесбос. Они на пользу вряд ли сэру Билли.

— Имеется в виду Уильям Янг (?-1755), видный политический деятель партии

вигов, о котором один из современников писал, что его имя вошло в поговорку

для именования всякого ничтожества. Взгляни на Грайпа и его жену… — Грайп

и его жена Кларисса, постоянно конфликтующие из-за денег, — персонажи пьесы

"Заговор жен" английского драматурга Джона Ванбру (1664–1726). Мудрейший

Бэкон был презренней всех. — Известный английский философ Фрэнсис Бэкон

(1561–1626), который занимал высокий пост лорда-канцлера Англии, был уличен

во взяточничестве и предан суду.

Коварства и тщеславия оплот. // Венеция… — Венецианская республика

из-за проводимой ею политики пользовалась бурной репутацией в Европе.

А. Субботин

Content

Поуп Александр Опыт о человеке