Юрий Александрович Дьяконов

Приказ самому себе

ПРЕРВАННЫЙ ПЕДСОВЕТ

Если бы в учительской вдруг появился живой крокодил, это, наверно, не произвело бы большего впечатления, чем то известие, которое принесла классный руководитель шестого «б» Елизавета Серафимовна:

— Пропал классный журнал!

— Как пропал?.. Не может быть! — закричали на разные голоса учительницы. — Вы, наверно, плохо искали…

— Нет! Нет! Он совсем пропал. Я искала везде!.. Я больше не могу. Это не класс, а какой-то… какой-то… Второй год бьюсь — и все ни с места. Ночей не сплю, все о них думаю. А они…

— Ну, успокойтесь, Елизавета Серафимовна… Найдется. Мы все поищем. Может, завуч взяла для проверки… Такого у нас еще никогда не было. Найдется! — уговаривали ее.

За двадцать восьмое и двадцать девятое декабря учителя, уборщицы и завхоз обыскали школу от подвала до чердака. Нашли старенький магнитофон, два горна, кучу наглядных пособий и множество других вещей, которые считали давно утерянными. Но журнала, где были уже выставлены почти все оценки за первое полугодие, так и не нашли.

Словно «колокол громкого боя» на военном корабле, неистово затрещали звонки, возвещая окончание шестого урока.

Минут пять лестница гремела и стонала под ударами сотен нетерпеливых ног. Гул волнами проносился по коридорам. Класс за классом скатывались вниз, к раздевалке. Пушечными выстрелами, раз сто подряд, отсалютовала уходящим тяжелая парадная дверь. Школа опустела. Стало слышно, как за стенами беснуется холодный декабрьский ветер, швыряет хлопья мокрого снега в погасшие глазницы огромного старинного здания. Светятся лишь окна учительской — там идет педсовет, да на втором этаже в конце коридора сквозь толстые двери слышно, как шумит, волнуется шестой класс «б».

Староста класса Сильва Орлова вот уже с полчаса тщетно пыталась навести порядок. Она охрипла, отбила себе ладошки об учительский стол. Но ничто не помогало. Все разделились на группы и спорили, кричали, доказывали друг другу свою правоту до хрипоты. Сильва метнулась к парте, выхватила новенький, изукрашенный затейливой резьбой пенал из палисандрового дерева, хлопнула им по столу.

Ребята стихли. Но только на миг. И тотчас каждый занялся своим. Старенький учительский стол гремел, как боевой барабан африканских дикарей. Но спорящие еще чуть наддали, и его звуки бесследно утонули в сорокаголосном хоре… Пенал чуть слышно треснул и развалился надвое. В наступившей вдруг тишине было слышно, как по столу катятся красный, зеленый, голубой, золотистый стерженьки авторучек.

— Папин подарок!.. Парижский набор! — ахнули девчонки.

Испуганные глаза Сильвы прищурились. Губы сложились в презрительную улыбку. Но ответить она не успела. В класс влетела председатель совета отряда Зойка Липкина и взвизгнула:

— Идет!.. Идет!.. Елизавета…

Вошла высокая женщина в светло-синем шерстяном костюме. Черные волосы, уложенные в красивую прическу, будто оттягивали ее голову назад. Она строго оглядела класс и, четко выговаривая слова, сказала:

— Ну, Углов. Тебе последнее слово. От того, сознаешься ли ты сейчас, во многом зависит твоя будущая судьба. Говори.

Из-за последней парты поднялся высокий светловолосый мальчишка. На бледном скуластом лице выделялись большие серые глаза. Они смотрели дерзко, с вызовом и ненавистью, но не на товарищей, не на учительницу, а куда-то в стену, мимо ее, словно там и находился тот, неизвестный, кого он так ненавидит. Мальчишка сунул руки в карманы, но тотчас выдернул их, будто наткнулся на что-то острое.

Класс затаился.

— А что мне говорить? — хрипло спросил Углов и усмехнулся: — Вы же все знаете… даже лучше меня.

— Не паясничай! — одернула его учительница.

— Нечего мне говорить! — вдруг сорвался на крик Углов. Не брал я ничего! Не брал! — и отвернулся к стенке.

— Прекрати! И повернись, когда с тобой говорят! Сейчас ты пойдешь на педсовет. Ясно? И я не уверена, совсем не уверена, что тебя оставят в стенах нашей школы!..

— Ну и ладно! Я и сам могу уйти!.. Ни на какой педсовет не пойду! — И, раньше, чем кто-либо успел его задержать, Углов, пробежав по классу, скрылся за дверью.

— Вернись! — бросила вслед учительница. — Ты пожалеешь!

Остроносый худенький мальчишка в очках и черноголовая смуглая девчонка кинулись вслед за ним. В классе творилось что-то невообразимое. Теперь и сама учительница, как прежде староста, никак не могла угомонить ребят.

Шум оборвался сразу, как только вернулись те двое.

— Не до-догнали, — сказал мальчишка в очках.

— Без пальто убежал! — растерянно проговорила девчонка.

— Безобразие! Я не узнаю свой класс! — когда чуть стихло, сказала учительница. Сейчас без шума, на цыпочках пойдем в раздевалку. Педсовет уже начался… А завтра, тридцать первого, к восьми утра… запомните: не к десяти, как говорили раньше, а к восьми! Все, как один, придете на уборку школы к Новому году. Всем ясно?.. Построились!.. Идите…

* * *

В переполненной учительской уже второй час шел педсовет.

— По второму вопросу слово имеет классный руководитель шестого «б» Елизавета Серафимовна, — объявила завуч.

— Только вы покороче, — попросил кто-то с места.

— Я учту ваше пожелание, — улыбнулась Елизавета Серафимовна. — Буду предельно кратка. Итак, пропал классный журнал моего шестого «б». По существу, не пропал. Его украли… Да, да! Украли самым бессовестным образом. И, по-моему, о виновнике не может быть двух мнений. Вот факты. Ученик шестого «б» Углов вечером двадцать седьмого декабря ворвался в школу и, несмотря на требование швейцара выйти, побежал на второй этаж… Тут, около незапертой учительской, и застала его завхоз школы. Почему он оказался там, Углов не пожелал объяснить. Затем он сбежал вниз и, нагрубив швейцару, прорвался на улицу… Мало того. Через два дня мы обнаружили у него листок из пропавшего журнала!

— Кто бы мог подумать!.. Не может быть!.. Ну и дела-а!.. А на вид такой скромный! — послышались удивленные возгласы.

— Я не буду говорить о других, совершенно очевидных уликах, — выдержав паузу, продолжала Елизавета Серафимовна. То собой представляет Углов? Распущенный мальчишка. Отца у него нет. Мать за ним совсем не смотрит. Он ужасно груб. Учится из рук вон плохо, имеет двойки. Водит дружбу с хулиганами. Недавно избил члена совета дружины Валерия Сундукова. Я много раз уличала его во лжи. Список его «достоинств» можно продолжать до бесконечности…

— Я не согласен, Елизавета Серафимовна! — с места сказал пожилой физик. Вы приписали мальчишке все смертные грехи.

— Может, вы, Владимир Демидович, скажете о неизвестных мне достоинствах Углова?

— Непременно скажу, Елизавета Серафимовна!

— Товарищи, прошу не переговариваться, — вмешалась завуч. — Слово имеет инспектор районо Александра Михайловна.

— Я, как вы знаете, — тихо начала Александра Михайловна, — до районо работала в вашей школе. Зиновий Углов учился у меня с первого по четвертый класс. И то, что я тут услышала, меня поразило… Нет, товарищи, не просто поразило — потрясло! Зиновий Углов — и вдруг нечестный. Лживый. Драчун. А теперь еще, оказывается, и вор?! Это в моей голове не укладывается… Да вы знаете, как его называли всегда в классе? Его звали ласковым именем: Зиночка… И это было не просто уменьшительным от Зиновия, а признанием его порядочности, мягкости, постоянной доброжелательности. Как же могло произойти такое?..

В дверь учительской бочком протиснулась старушка швейцар, прошла к столу и передала записку. Завуч прочитала ее и, как только Александра Михайловна закончила свое выступление, объявила:

— Товарищи, мы работаем два часа. Кроме того, сейчас из райкома позвонила директор. Она будет здесь минут через десять и просит вопрос о шестом «б» и Углове не решать до ее прихода. Итак, объявляю перерыв на десять минут….

ЗИНОЧКА

ПРАЗДНИК В ДОМЕ УГЛОВЫХ

В День Победы, 9 мая 1955 года, в открытые настежь окна маленького деревянного домика на Очаковской из-за белых занавесок летели вдоль улицы то разудалые переборы баяна вперемежку с веселыми выкриками и дробным стуком каблуков, то задумчивые, тягучие песни про Дон-батюшку, волю-вольную и трудное, изменчивое казачье счастье. А то вдруг оборвется тоскливая мелодия, крякнет баян удивленно-радостно и грянет хлесткая фронтовая частушка.

Хозяин дома, бывший фронтовой разведчик, Иван Васильевич Углов, отмечал сразу два события. 2 мая жена Оля подарила ему сына. Подумать только! Сына, о котором он мечтал еще в окопах, и только теперь, спустя десять лет после войны, дождался.

Углов ходил сам не свой, смотрел на мир посветлевшими от удивления и счастья глазами. А вчера, едва он успел привезти из больницы домой жену с сыном, к дому подкатил нарочный и потребовал немедленно явиться в военкомат.

«Вот незадача! — огорченно думал Углов, трясясь в люльке военкомовского мотоцикла. — Зачем я понадобился?.. А вдруг снова военные сборы! Загонят месяца на три куда-нибудь в Среднюю Азию. А как же Оля? Ведь она еще не поправилась…»

— Вольно, товарищ гвардии сержант! Вы догадываетесь, зачем я вас вызвал? — спросил военком.

— Никак нет, товарищ подполковник!

— Орден вам прибыл. За что это, гвардеец?

— Не знаю, — удивился Углов. Он ожидал услышать что угодно, только не это. — Вроде бы не за что.

— Вот те на! — развел руками военком. — Может, Президиум Верховного Совета ошибся? Или вы не Углов?

— А что, товарищ подполковник, все может быть. Однофамильцы бывают… Вот у нас случай в полку был…

— Э-э, — прервал военком, — кончай эти байки. У нас в полку тоже были случаи. Но я не помню, чтобы у нас на фашистском танке па немцев в атаку ходили. Был такой случай?

— Был, товарищ подполковник, — улыбнулся Углов. — Это все капитан Николаев придумал. Я только подсоблял…

— Нет, товарищи, — обратился военком к окружившим; их офицерам военкомата, — что же это такое?! Прямо не гвардии сержант, а барышня. Ему золотой орден Славы первой степени прислали. Единственный в нашем районе кавалер всех трех степеней. Подумать только! А он: ошиблись… подсоблял… однофамильца приплел… — военком согнал с лица улыбку и приказал: — Сержант Углов. Доложите о бое под Гроссдорфом в апреле 1945 года. Молодым офицерам полезно послушать. Садитесь все, товарищи…

— Есть доложить! — щелкнул каблуками Углов…

Капитан Николаев… Свято хранил память о своем фронтовом друге и командире, погибшем в последний месяц войны, Иван Углов. И сына назвал его именем — Зиновий.

К пяти годам Зиночка знал уже все буквы, умел считать до двадцати. Мама с папой научили. Очень ему хотелось учиться. Но в школу все равно еще не примут. Говорят: подрасти надо. А вот с ростом-то у Зиночки и плохо. Одногодки ого как вытянулись! Все его обогнали. Мама сказала, это оттого, что он ест плохо. Стал он есть все подряд: и суп, и кашу, и кисель клюквенный. Даже добавки просил. И, правда, подрос… да только не туда, куда надо. Стал кругленьким, упругим, как мячик. А вверх — ни чуточки.

— Ничего, сынок, — утешала мама. — Придет время — ты еще всех обгонишь. Будешь большим, как папа.

А Зиночка с грустью думал: «Когда это будет?» Но грустил он редко. Характером пошел в маму: был веселым, уступчивым, ласковым. За это его любили на улице все, от взрослых людей до последней приблудной собаки и ободранной хромоногой кошки.

Вообще, с кошками и собаками, с воробьями и галками, со всем, что бегает, летает или ползает, Зиночка жил в ладу. Он мог часами наблюдать, как жук или муравей тащит громадную травинку. Убирал с его пути ветки, камни, чтобы работяга поскорее донес тяжелую ношу до своего жилья. Зимой он подкармливал голодных воробьев и галок. А синички так привыкли к нему, что каждое утро стучали в стекло носами и звали тоненько: «Пи-ить! Пи-ить! Синь! Синь!»

— Вот глупые, — смеялся Зиночка, — надо говорить: «Есть! Есть!» — и высыпал на дощечку под окном любимое кушанье синичек — жирные крошки от котлет.

А не бояться кошек и собак его научила мама.

— Они же умные, Зиночка. И добрые. Они понимают, что ты маленький, и никогда не тронут. Приласкай их, дай что-нибудь. И животные всегда помнят…

Когда Зиночка выходил на улицу, соседские собаки издалека бежали к нему, заглядывали в глаза и тыкались носами в карман, ли, что он припас для них какой-нибудь гостинец.

Если у человека много друзей, то ему и грустить некогда. Утром от калитки уже несется девчоночий крик:

— Зи-ноч-ка! Идем иг-рать! — И он спешит к подружкам.

Играл он только с девочками, потому что ближайшими соседнего угла и до водоразборной колонки были одни девочки. Правда, мальчишки встречались. Но разве с ними поиграешь? Совсем большие. В школе учатся. А ходить дальше угла, где Очаковскую пересекает Державинский спуск, или в другую сторону, за водоразборную колонку, мама не разрешала.

Да и зачем уходить, если и в своем, и в ближайших дворах лето созревает что-нибудь вкусненькое: то белая, сладкая, как тютина, то темно-красная, крупная черешня, то золотисто-солнечные шарики абрикосов или такие прозрачные, что видно насквозь зернышки, полосатые ягоды крыжовника. Под густыми ветвями деревьев никакая жара не страшна. А уж сколько заветных уголков во дворах, за сараями, между домами! Там, вдали от придирчивых взрослых, можно играть в любую, самую интересную игру хоть до вечера.

Верховодила всей компанией Саша Магакян. Худая и черная как галка, она была старше Зиночки на полгода и выше на целую голову. Она лучше всех прыгала через веревочку. Умела спрятаться так, что никто не найдет. Если играли в «дочки-матери» или в «гости», она обязательно была мамой. А если в «самолет» или в «паровоз» — летчиком или машинистом.

А Зиночке доставались второстепенные роли. То он был дочкой, то жужжал, как самолет, или гудел паровозом. Зиночка не обижался. Но иногда ему очень хотелось самому играть настоящую мужскую роль. Да разве Сашу переспоришь?! Как уставится своими черными глазищами! Как начнет доказывать! И все равно выходит, что Зиночка неправ, и эту роль никто, кроме самой Саши, лучше играть сможет…

«БОЙ ЗА СЕВАСТОПОЛЬ»

Спрятавшись от солнца, Зиночка в закоулке, в который уже перекладывал с места на место свои железки. Саша опять куда-то исчезла с утра. Скучно… Вдруг по шее ползло что-то, защекотало лапками. Он отмахнулся… Чуть погодя — опять ползет.

— Ах ты, противная муха! — крикнул он и обернулся. Но никакой мухи не было. Из щели между досками высунулась длинная травиночка с кисточкой на конце, мазнула его по носу и исчезла. Послышался смех. И над забором появилась Саша:

— Бросай свои железки. Я такую игру придумала!

— Ты уже пришла?! — обрадовался Зиночка и, опасливо оглядываясь на дом, полез через забор.

— Играть в Севастополь будем! — объявила Саша, когда все собрались в соседнем дворе. — В Севастополе моряки наши, советские. А фашист лезет и лезет. А наш капитан как закричит: «Бей фашистских гадов!» И та-та-та-та! Из автомата…

Она быстро распределила роли. Сама — морской капитан. Клава с Ниной — матросы. Лида и Катя — партизаны, которые выходят из подполья и бьют фашистов с тыла.

— А я кто буду? — спросил Зиночка.

— А тебе мужская роль. Ты будешь фашистом.

— Не буду я фашистом! — возмутился Зиночка.

— А кто же будет? — удивилась Саша. — Клава и Лида не умеют выть и кричать на разные голоса. Только ты умеешь.

— Все равно не буду! Папа говорит: фашист хуже зверя.

— Так тогда и игра не получится. Ну побудь фашистом один только разик! Пиратом ты сколько раз был! — упрашивала Саша.

— Пиратом буду. А фашистом — никогда! — уперся Зиночка.

Они бы, наверно, сильно поссорились. Но за забором послышалась возня. Сверху кубарем скатилась Лидина кошка, а за ней во двор спрыгнул взъерошенный пес. Кошка рыжей молнией взлетела на тополь. Девчонки завизжали и забились в угол двора.

— Бешеная! — крикнула Саша и стала карабкаться на забор.

Зиночка тоже хотел бежать вместе со всеми. Но всмотрелся и вдруг пошел к яростно бросающемуся на дерево псу.

— Съест! Он тебя съест! — ахнули девчонки и в ужасе закрыли глаза. А когда открыли, пес уже не лаял и не кидался на дерево, что-то ел из рук Зиночки. Пес был такой большой, а Зиночка такой маленький, что из-за собачьей спины виднелась только его голова. Потом он взял собаку за ошейник с обрывком веревки, проводил до ворот и закрыл калитку.

— Как же ты не забоялся? — с уважением спросили девочки.

— Так он же знакомый! Его Полкан зовут, — объяснил Зиночка.

Они еще немного поговорили о собаке и вернулись к игре.

— Фашистом все равно не буду! — заявил Зиночка. — Я морским капитаном хочу. Разве ты забыла, Сашенька? У меня и бескозырка моряцкая есть. С ленточками!

— У него бескозырка есть, — как эхо, повторили девочки.

— Я хочу капитаном, — настаивал Зиночка.

— Он хочет капитаном, — поддержали девочки.

— И я хочу! — заупрямилась Саша.

— Зато он собаку прогнал! — напомнила Лида.

Против этого Саше возразить было нечего. И впервые за все время она уступила Зиночке:

— Ну и пусть! А тогда я буду командиром партизан!

— А кто будет фашист? — спросила Клава.

Фашистом быть никто не согласился. Тогда они решили: пусть фашистами будут пыльные заросли бурьяна. Еще и лучше! Их и колоть, и рубить можно по-правдашнему…

От Очаковской до Дона рукой подать. Стоит только по булыжной мостовой Державинского спуститься на два квартала ниже — вот он и Дон перед тобой. Широкий. В зеленых берегах. Но до пяти лет Зиночка не только ни разу не купался в Дону, но и видел-то его разве что с крыши дома да с ветвей высоченного белокорого тополя, который рос во дворе.

Мама очень боялась воды. Много лет назад, купаясь в Дону, утонул ее младший брат Митя. Нырнул с полузатопленной баржи, да так и не вынырнул. Оказалось: запутался Митя в обрывках сетей и проволоки, оставшихся после войны.

Никакие самые горячие просьбы Зиночки не помогали. Лицо мамы становилось бледным. Глаза наполнялись слезами. Она крепко прижимала к себе сына и уговаривала:

— Нет! Нет!.. Не надо, Зиночка. Это ужасно! Я не перенесу… Обещай, что ты никогда не будешь проситься на Дон!..

Зиночка гладил ей лицо, руки, сам глотая слезы. И обещал…

Проходило несколько дней, и все повторялось сначала..

Этим летом подружки Зиночки стали частенько ездить со взрослыми купаться на Дон. И Зиночка оставался один.

Мама делала все, чтобы он не скучал: покупала игрушки, насыпала целую гору желтого речного песка, ставила посреди двора большое корыто и наливала в него воду до краев.

Но Зиночке не хотелось купаться в железном корыте, одному играть и загорать на песке. Он уходил в сад, садился рядом с конурой своего лохматого друга Тузика и жаловался:

— Опять не пустила, Тузенька. Ее даже Сашина мама просила. Давай тогда сами играться…

Первого июля папа пошел в отпуск. И для Зиночки началась совсем иная, полная тайн и открытий, новая, интересная жизнь.

Оказывается, доски, которые папа целый год хранил в сарае, не просто так лежали, а «выдерживались» и стали теперь такие, что, если ударить по ним палкой, звенят, как гитара.

— А почему они звенят, папа?

— Значит, сухие и без трещин. Это нам и надо. Любую вещь из них сработаем — будет как игрушка и проживет хоть сто лет.

— А какую вещь мы сработаем? — допытывался Зиночка.

— Не догадался? — улыбнулся папа. — Тогда потерпи, — и, увидев обиженное лицо сына, сказал: — А вот нос вешать — это последнее дело. Тащи-ка рубанок. Вместе строгать будем.

— Я мигом! — обрадовался он и помчался за инструментом.

Через два дня, когда все доски и бруски были оструганы, Зиночка всполошил подружек сногсшибательной вестью:

— Лодка! Мы с папой лодку строим! Большую! Правдашную!..

А в субботу пришли папины приятели. Осмотрели, остукали лодку со всех сторон. Похвалили:

— Молодец, Иван!.. Крепко сработано!.. Как игрушка!

Папа улыбался. Зиночка козленком прыгал вокруг. Одна мама не радовалась и смотрела на папино изделие подозрительно. Не перестала она хмуриться и тогда, когда лодку свезли на берег и отец показал ей, что утонуть лодка никак не может. Папа наполнял ее водой до краев, но лодка упрямо держалась на плаву, так как на корме и на носу размещены большие железные, наглухо запаянные банки.

Когда маленькая трехместная лодка, казавшаяся Зиночке огромной, была совсем готова, папа спросил:

— Ну как, сын, назовем нашу посудину?

— А как называют корабли, папа?

— Им дают названия городов, рек, погибших верных товарищей…

— Тогда давай ее назовем «Тузик». Папа, он ведь тоже был моим верным товарищем. — Зиночка чуть не заплакал, вспомнив, как Тузик две недели назад попал под машину.

— Хорошо, сынок, — одобрил папа. — Кто друзей забывает — самый никудышный человек. — Он взял белую краску и на голубом носу лодки, выше номера 1224, вывел: «Тузик».

Зиночка проснулся на рассвете и услышал мамин голос:

— Ваня, страшно мне. А вдруг что случится…

— Нет, Оленька, — ласково, но твердо настаивал отец, — пойми: нельзя ему всю жизнь держаться за твою юбку. От жизни не спрячешься. Нынче время строгое. Он должен все уметь… Ну, вырастет. Станет солдатом. А какой из него солдат? Тряпка!..

В первый выезд Зиночки с папой на рыбалку мама провожала их до самого причала. И все упрашивала:

— Ваня, вы же не выезжайте на середину… Идите над берегом, где помельче… Не отпускай одного купаться… Зиночка, сиди в лодке ровненько, чтоб не вывалился…

На лицо ее жалко было смотреть. У Зиночки дрожали губы. Иван Васильевич поцеловал жену и попросил:

— Иди, Оля. Иди… Что ты нас как на смерть провожаешь. Ну, порыбалим маленько и вечером дома будем. Иди, а то у Зиновия, гляди, глаза уже на мокром месте.

Мама попыталась улыбнуться, поцеловала Зиночку и пошла от причала. Но из-за киоска «Газвода», думая, что ее не видят, следила за ними, пока «Тузик» не обогнул песчаную косу Зеленого острова и не скрылся за кустами лозняка.

СТРИЖКА-БАРЫШКА

Зиночку вместе с Сашей Магакян зачислили в первый класс «б» к Александре Михайловне. В классе оказалось пять мальчиков и сорок две девочки. Но не это его смущало. Обидно было другое. Когда Александра Михайловна на уроке физкультуры построила всех по росту, Зиночка оказался самым последним.

— Смотрите! Мальчик с пальчик! — закричали девочки.

— Ничего, — сказала учительница. — А знаете, что в народе говорят: «Мал золотник, да дорог!» Зато он умный и добрый мальчик. А вырасти за десять лет успеет.

— Я вырасту! Как папа! — пообещал Зиночка, глянув ей в глаза.

Учительница улыбнулась и погладила его по голове.

— Александра Михайловна, а он никаких собак, хоть самых презлющих, не боится! — поддержала друга Саша Магакян.

Учиться в школе было интересно и совсем не трудно. До глубокой осени Александра Михайловна чуть не каждый день водила свой класс на прогулки и экскурсии.

Зиночка слышал раз, как строгая завуч спросила:

— А не загуляете вы своих малышей? Не разленятся?

— Нет, — улыбнулась Александра Михайловна, — не загуляю. Они ведь учатся сейчас самому главному: дружбе. Начинают узнавать друг друга и окружающее. Все только начинают… А от школьной программы мы не отстанем. Уверяю вас.

Они видели, как в теплые дни бабьего лета хитрые крошечные паучки-парашютисты летают по воздуху на золотых паутинках. Любовались искусством осени, раскрасившей кусты и деревья во все цвета — от светло-оранжевого до темно-красного, бурого, чуть не черного. Собирали самые красивые кленовые листья, делали из них букеты и головные уборы индейцев. А потом рассаживались в глубине парка вокруг костра из опавших листьев, слушали сказки. Александра Михайловна рассказывала о прошлом донского края, о знойной Африке и гордом Вьетнаме. И рождалась в их сердцах любовь к тем далеким смелым людям. И сжимались кулачки от ненависти к тем, кто принес на мирную землю войну и голод, страх и смерть.

Напрасно беспокоилась завуч. В учебе они не отстали. К концу полугодия успехи первого «б» даже отметили на педсовете.

Учиться хотели все. В классе не было неуспевающих. Разве можно не запомнить такое интересное! Разве можно не понять, если объясняет Александра Михайловна! А если чуточку сомневаешься или позабыл — любой в классе тебе поможет. И они, такие маленькие, уже понимали: разве дело в оценке? Главное — чтобы узнавать с каждым днем все больше.

И еще у всех сорока семи в классе были свои обязанности. Зиночке поручили то, что он больше всего любил, — он стал ответственным за живой уголок. Хозяйство не маленькое: аквариум — две большие банки с рыбками, клетки с пестрым попугайчиком Кривлякой и чижами да находящийся на излечении вороненок Ершик. За живой уголок отвечал не один Зиночка, а еще трое. Но они не ссорились. Даже на зимних каникулах, хоть и договорились ходить по очереди, являлись к своим питомцам все вместе.

Быстро и весело прошла зима. А накануне Первомая в первом «б» состоялся свой праздник. Клетки отнесли в Театральный парк и открыли дверцы. Когда птицы наконец поняли, что настал желанный час, и выпорхнули на волю, ребята так закричали «ура», что перепугали всех окрестных воробьев и галок.

Но живой уголок недолго оставался пустым. Вскоре в нем появились ежик Куколка, черепаха Сима и три забавных золотистых хомячка. У Зиночки и его друзей хлопот не убавилось.

Чиркая портфелем по тротуару, разомлев от весенней жары, Зиночка шел домой.

— Эй! Первячок — червячок! — Перед ним, сунув руки в карманы, стоял большой мальчишка со вздернутым носом, оранжевым от веснушек.

— Я не червячок. Я Зиночка, — миролюбиво ответил он.

— Ха! Девчонка?! А чего ж ты штаны напялила?

— Я не девчонка. Я мальчик.

— Ты мне шарики не забивай! Зиночки пацанами не бывают, — рассердился мальчишка. — И обратно же кучеряшки девчачьи.

— Какие кучеряшки? — удивился Зиночка.

— Дурочкой прикидываешься?.. Дам раз, так сразу поймешь! А это что? — и пятерней сдвинул ему волосы на глаза.

Зиночка откинул волосы назад и объяснил:

— Мама говорит: так красиво. Это она зовет меня Зиночкой… А папа всегда говорит: Зиновий. Вот.

— Так бы и говорил сразу. И все равно чудно: Зиновий. А может, и правда не врешь. На мужское название похоже. — Мальчишка отступил на шаг, критически осмотрел Зиночкины длинные золотистые волосы. Наморщил лоб и вдруг предложил — Слушай, пацан! Хочешь, я тебя подстригу? Под боксера! Тогда никто с девчонкой не перепутает.

Зиночка колебался. А что скажет мама? Но это ведь очень здорово, быть похожим на боксера! Он видал боксеров, когда ходили на экскурсию в Дом физкультуры. На руках перчатки кожаные. Больше его головы. Такой ка-а-ак даст раз!

— А ты разве можешь? Это ведь в парикмахерскую надо.

— Тю, дурной! Там с тебя двугривенный сдерут. И машинка так надергает, что реветь будешь. А я ножничками: чик-чик! И всего за десять копеек. Деньги есть?

Зиночка вытащил из кармана два пятака. Мальчишка схватил их, подбросил с прибауточкой:

— Лети, лети, пятачок, Сазону на табачок!.. Ну, пошли ко мне домой. Я живенько. По дружбе.

— Ка-а-акому Сазону?! — опешил Зиночка.

— Гля! — засмеялся мальчишка. — Ты что, не узнал меня?

Зиночка попятился. Правда, он никогда не видел Сазона. Но кто же его не знает?! Учится в третьем классе. Сильный ужасно! Его боятся все мальчишки от первого до четвертого класса. И вот это, оказывается, сам Сазон… И он предлагает по дружбе подстричь под боксера! Вот будут ребята завидовать!..

Идти оказалось совсем недалеко. Сазон жил на другой стороне улицы, наискосок от школы. Он завел Зиночку в закоулок за сараем. Усадил на табурет. Сбегал за инструментами. И сразу принялся за работу. Страшно лязгали здоровенные портновские ножницы. Зиночка все ниже наклонял голову. К ногам Сазона прядь за прядью падали золотистые волосы. А он говорил:

— Такой мировой стрижки тебе нигде не сделают… Ты не думай. Я уже многих подстриг… Я как подстриг Шарика, так от него все бабки шарахаются, думают, что лев!.. А за такую цену… Да если б я повесил вывеску… Так ко мне бы полон двор пижонов набежало стричься…

Не чуя под собой ног от радости, Зиночка колобком скатился по Державинскому спуску, влетел во двор и закричал:

— Мама! Мама! Со мной Сазон подружился!.. Смотри, какую он боксерскую прическу сделал. Теперь я на девчонку совсем не похож. Правда, красиво?!

— О боже! — ахнула мама. — Кто тебя так изуродовал?!.

Через полчаса, укутанный простыней, Зиночка уже сидел перед зеркалом в парикмахерской. Усатый дяденька, не переставая улыбаться, водил и водил гудящей машинкой по голове, пока она не стала совершенно круглой и гладкой, как шар…

А в школе за ним целую неделю бегали мальчишки, норовили щелкнуть по голой голове и кричали на все лады:

— Стрижка-барышка! Жареная пышка!..

«ПЕРЕХОДЯЩИЙ ПЕТУХ»

Александра Михайловна терпеть не могла драчунов. Если в классе случалось столкновение, она очень переживала:

— Ты думаешь, что только Машу обидел? — говорила она задире. — Ты весь класс обидел. А меня — больше всех. Кусают, бьют друг друга звери… и люди, похожие на зверей. Но ведь ты человек. И должен жить по правде. А разве правду кулаками доказывают?.. Обидел-то кого? Девочку. Почему? Потому, что она слабей! Небось, не пошел драться с четвероклассником. Разве это смелость — слабого обидеть? Нет! Настоящие мужчины так не поступают. Вот если бы ты защищал слабого, мы бы тебя уважали…

Провинившийся пыхтел, сопел, не знал куда глаза девать. Но такие происшествия случались очень редко.

В третьем классе вместо двух уехавших девочек появились сразу два мальчика: Женя и Валера.

На первой же перемене в коридоре к Зиночке подошел Женя Карпенко и, поправив на остром носу очки в темной оправе, чуть растягивая слова, предложил:

— Сы-ыграем в шахматы? Меня зовут Женя. А тебя?

— Зиночка. Только я не умею.

— Не умеешь? — удивился и обрадовался Женя. — Так я тебя научу! Пре-екрасная игра, — он положил на подоконник доску величиной с полтетради. Крохотные пластмассовые фигурки втыкались в специальные дырочки на черных и белых клетках.

— Ох, ты! Какие красивые! — изумился Зиночка.

— Это мне па-апа подарил! На день рождения, — гордо сообщил Женя. — Смо-отри. В исходной позиции они сто-оят так…

Едва Зиночка освоил основные премудрости игры: какие фигуры где стоят и как ходят, прозвенел звонок.

А на второй перемене у его парты остановился другой новичок, Валерка Сундуков. Глянул в упор светло-голубыми на выкате глазами и спросил:

— Ты драться умеешь?

— А зачем?! — удивился Зиночка. — У нас не дерутся.

— Совсем-совсем не умеешь?

— Нет.

— Тогда я тебя бить буду.

— За что?! — опешил Зиночка, глядя на крупного лобастого Валерку, которому он головой едва доставал до плеча.

— Все мальчишки дерутся! — отрезал Валерка.

— А я нет. Хочешь, нас Женя лучше в шахматы играть научит?

— Может, ты еще с девчонками в классики играешь?

— Играю, — чистосердечно признался Зиночка.

— Тогда ты, знаешь, кто?

— Кто?

— Девчачий попик! Вот! — и щелкнул Зиночку по лбу.

— Отстань!

— Не трогай Зиночку! — закричали дежурные.

Но Валерка снова больно щелкнул по лбу. Зиночка побежал. Валерка догнал его около учительского стола, замахнулся. Зиночка от страха присел, а Валерка стукнулся рукой о край стола. Закричал от боли, кинулся вперед. Но тут Зиночка встал, и Валерка со всего маху ударился носом об его голову.

Их окружили вбежавшие девочки. Валерка схватился за нос. На руку упала теплая красная капля.

— А-а-а-а! — заревел Валерка. — Он мне нос разбил!

Зиночка смотрел на него и растерянно хлопал ресницами.

— Что-о такое?! — входя в класс, спросила учительница.

— Это он! Он!.. — тыча в Зиночку пальцем, скулил Валерка.

— Неправда! — закричали вокруг. — Новенький сам!

— А где же наши медицинские сестры?

— Мы тут! Мы сейчас! — Две девочки с белыми повязками на рукаве мигом усадили Валерку, запрокинули голову и стали энергично вытирать ваткой измазанное лицо.

— Ну достаточно. Садитесь все! Приготовьте тетради…

И урок пошел, как всегда. Только за несколько минут до звонка, продиктовав задание на дом, учительница сказала:

— Вот теперь, Валерий, объясни, что с тобой случилось.

Валерка вскочил и начал сочинять. Как Зиночка ни за что напал на него, разбил нос… Класс неодобрительно гудел.

— Ты сказал правду? — глядя в глаза, спросила Александра Михайловна, когда запас Валеркиной фантазии иссяк.

— Пра-авду. Пу-усть все скажут! — протянул Валерка.

— Ну садись… Кто думает, что виноват Зиночка?

Класс не шелохнулся. Учительница снова спросила:

— А кто думает, что виноват Валерий?

Скрипнул паркет под ногами, и все сорок шесть, в том числе и новенький, Женя Карпенко, молча встали за партами.

— Видишь, Валерий, класс с тобой не согласен. Что скажешь?

— Они… они врут! Это потому, что я новенький!.. Я… Я… маме скажу! — растерянно озираясь, лепетал Валерка.

— Правильно, — согласилась учительница. — Передай маме, что я хочу с ней поговорить. Завтра же.

Но вызовы родителей в школу, разговоры с учительницей не очень-то действовали на Валерку Сундукова. Он притихал на два-три дня, а потом снова начинал задираться.

Что делать с Валеркой, все вместе думали.

— Да всыпать ему так, чтоб помнил!.. А чего ж он слов не понимает! — горячились ребята.

— Разве это выход? — усмехнулась Александра Михайловна. — Тогда получается, что Валерий прав. И вы не лучше его. Кулаками только злобу воспитывают. Иначе нужно. Подумайте…

И тут Саша Магакян придумала это…

Весь класс готовился к утреннику. Кто будет танцевать, кто читать стихи. Шили костюмы. Репетировали каждый день. На утренник пригласили третий «а» и третий «в». Зал был полон.

Публика громко хлопала певцам и танцорам, а потом начался спектакль.

На сцене классная комната. Но ученики — не люди, а птицы. На крышке парты, положив ногу на ногу, лихо подбоченясь, сидел петух с красным гребнем и большим разноцветным хвостом… Все началось как в известной сказке. Лиса Патрикеевна заглянула в окно и запела сладким голосом:

Ах ты, Петя, Петух удалой!..

— Ко-ко-ко! — всплеснул крыльями петух, склонил голову набок, голосом Саши Магакян пропел: — По-по-повтори! На ко-ко-ко-по-по-по-хож?!

— Ну и Саша! — восторгались зрители.

Но дальше все пошло совсем не так, как в сказке. Петух, рассерженный тем, что ему не дали дослушать сладкую песенку лисицы, разбушевался. У одного отнял ластик. Другому сломал карандаш, дергал ворону за косу. Отвешивал подзатыльники воробушкам. И пел хвастливо:

Только в школу войду,

Придираться начну…

Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!

Мне без драки нелегко!

Никого я не боюсь.

Я со всеми подерусь.

Я на всех очень зол.

Сразу — цап! — за хохол!..

Обиженные птицы плакали. А Петух бахвалился:

— Я гер-р-рой! Я пох-хож на ор-ла-а-а!..

— Вот петух! Вот дает! — смеялся Валерка вместе со всеми. Но потом уловил насмешливые взгляды. К нему оборачивались с первого ряда. На него смотрели с боков. Он беспокойно заерзал на стуле: «Чего они? Может, нос в чернилах?» Поплевал на носовой платок и добросовестно потер нос. Еще больше смеются. Кто-то на него даже пальцем показывает.

— А здо-орово похож! — смеясь, сказал сзади Карпенко.

— Кто похож?.. На кого похож? — обернулся Валерка.

— Так ты что? До-о сих пор не понял? — удивился Женя. — Ты-ы похож! На того вон петуха!

— Я-а-а? — угрожающе привстал Валерка. — Да я тебе, очкарик!.. — и замолк — увидел рядом с Женей завуча.

Валерка насупился и перестал смотреть на сцену. А там события шли своим чередом. Хвастливый Петух-задира оказался трусом. Он испугался своего отражения в зеркале. Заорал во все горло. Наступил на свой хвост. Вырвал его с корнем. И, жалкий, бесхвостый, умчался а кулисы, крича:

— Воробьи! Синицы! Галки! Спасите меня! Отнимите меня! Выручайте, братцы! Я ни-ко-ко-ко-гда не буду драться!..

Зрители кричали «бис» и неистово хлопали в ладоши. Но артисты повторять не стали. Вместо этого, сбросив с себя петушиное обличье, вышла Саша Магакян и объявила:

— Мы показывали сценку из жизни нашего класса… И еще мы решили присудить приз «Переходящий петух» Валере Сундукову…

Этот приз учредил родительский комитет еще в первом классе, когда за одну неделю случилось сразу три драки.

— Прямо петухи какие-то, — жаловалась Александра Михайловна родителям, — так и наскакивают друг на друга.

Родители посоветовались и купили в магазине игрушек небольшого пластмассового ярко раскрашенного петуха.

Драчуна теперь не наказывали. Просто от него на время уходила соседка по парте, а на ее место ставился «Переходящий петух». Кажется: что такого? Стоит игрушка. Ну и пусть стоит! Но ни один задира не выдерживал такого соседства больше трех дней. «Переходящий петух» гостил иногда и у девочек. А с Сашей Магакян сидел за одной партой дважды…

Вскоре драки прекратились. За два года все забыли о «Переходящем петухе». Но вот теперь…

Петух сидел на левой половине парты. Валерка твердо решил не обращать на него внимания. Но сам нет-нет и глянет. И тотчас увидит насмешливые взгляды девочек… Сначала петух казался ему обыкновенным, даже красивым. «А здорово! Никому не разрешают игрушки, а у меня стоит…» К концу урока петух казался ему отвратительным уродом. Будто нечаянно, он смахнул его на пол. И вздохнул облегченно. Но из соседнего ряда встала девочка и молча поставила петуха на место… Так повторялось много раз. На третий день вошел Валерка в класс и крякнул от досады. Петух уже не стоял. Он гордо восседал на золотом прутике, воткнутом в дырочку посреди парты. Теперь не смахнешь.

На перемене даже первоклассники ходили за ним табуном. За спиной слышалось: «Петя… Петушок, золотой гребешок… Вон, вон пошел…» Валерка кипел от злости.

Одноклассники же вели себя так, будто ничего не случилось. Но Валерка чувствовал, что между ними возникла какая-то стена. Если скажет — ответят. Попросит — дадут. И только. Как чужому.

Класс был начеку. Когда он придрался за что-то к Жене Карпенко, между ним и Женей тотчас встали мальчишки. Чуть не заплакал Валерка с досады. Но не будешь же со всем классом драться… Ему хотелось пожаловаться на несправедливость. Но жаловаться было не на кого. Вскоре Валерка понял, что против всех ему не выстоять. Он пообещал классу больше не задираться. И «Переходящий петух» исчез.

«Я, ЮНЫЙ ПИОНЕР СОВЕТСКОГО СОЮЗА…»

К этому событию готовились с первых дней третьего класса. Читали книги о героях-пионерах, проводили утренники. Учили «Торжественное обещание». К началу апреля знали назубок законы и обычаи пионеров, что означает галстук и салют, пионерский значок и знамя. Часто в классе возникали споры о том, чем отличается пионер от непионера и какими они должны быть с тех пор, когда повяжут красный галстук. Очень волновались: а вдруг кого-нибудь не примут!..

Зиночка удивился, узнав, что папа и мама тоже были пионерами.

— Так вы же взрослые!

— Ну и что ж, — сказал папа, — ведь когда-то и мы с мамой были маленькими и, как ты, учились в школе.

— И галстук носили?

— Конечно. Свой галстук я до сих пор берегу.

— А почему?

— Берегу, как дорогую для меня память… о детстве, о первой ступеньке, с которой все началось.

— Что началось, папа? — подался вперед Зиночка.

— Все, сынок. Иван Углов начался. Понимаешь? Ну, каким я стал после, все было заложено еще тогда, когда был пионером.

— Папка! Значит, самое главное в пионерах начинается?

— Конечно.

— А потом что было?

— Потом комсомол… Война. На фронте я уже стал коммунистом.

— Значит, и у меня будет, — мечтательно сказал Зиночка. — Первая ступенька — пионер. Потом — комсомолец. А потом — коммунист! Да, папа?

— Да. Но запомни, сын: если ты будешь хорошим пионером, потом — настоящим комсомольцем, только тогда из тебя и человек стоящий будет и коммунист получится. Понимаешь?

— Да, папа, — вздохнул он, — Только, наверно, это очень трудно.

— Но только там, сынок, где трудно, вырастают настоящие люди…

— Сегодня у нас будет три урока. А потом мы пойдем в Парк пионеров, — объявила Александра Михайловна.

— Ура-а-а! — закричали ребята.

— Это еще не все, — добавила она. — К нам в гости придет один из самых первых вожатых, который в 1922 году создавал отряд юных пионеров в Сокольническом районе Москвы.

В парке их встретил широкоплечий мужчина с седой головой:

— Познакомимся? — пряча хитринку на дне своих светлых глаз, сказал он. — Меня зовут Николай Иванович. А вас?

— Ваня!.. Женя!.. Нина!.. Саша! — разом назвали себя ребята. В едином выкрике смешались все имена. Николай Иванович, довольный своей выдумкой, засмеялся. Рассмеялись и ребята.

— Так вы же ничего не поняли, — сказал Зиночка.

— Нет, я все понял, — продолжая смеяться, ответил Николай Иванович. — Вы — дружные ребята! Это главное. И, конечно, будете хорошими пионерами. Правильно я понял?

— Правильно! — хором подтвердили ребята.

— Так о чем же вам рассказать?

— О пионерах!.. О первых!.. О героях!..

— Хорошо. Я расскажу вам о первых… когда еще не было пионерской организации.

— Слушая его, ребята замерли, боялись пропустить хоть слово. Зримо, как живые, вставали перед их глазами герои.

Вот он, Павлик Андреев, бьется на улицах Москвы с врагами революции в октябрьские дни 1917 года… Он смертельно ранен… Вот несут мальчишку-героя на скрещенных винтовках его старшие товарищи, красногвардейцы завода Михельсона…

Американский писатель коммунист Джон Рид, после написавший о нашей революции книгу «Десять дней, которые потрясли мир», зажав в руке шляпу, подошел к мертвому герою и сказал товарищам: «Это замоскворецкий Гаврош…» Опустили Павлика в могилу у Кремлевской стены на Красной площади рядом с другими героями Октябрьской революции… А после его именем назвали бывший Арсеньевский переулок столицы, школы и дружины, отряды и клубы, бригады молодых рабочих…

Петроградскому мальчику Коте Чекану было всего девять лет. Но страстно ненавидел врагов революции и боролся с ними как мог, вместе с родителями-артистами он выступал на фабриках и заводах, казармах и на боевых кораблях Балтийского флота. Звонким мальчишеским голосом читал он гневные стихи против белогвардейцев, клеймил их позором. Славил революцию и ее солдат… Враги возненавидели артиста. Они выследили его и толкнули под стальные колеса… Погиб девятилетний Котя. Но не забыто его имя. В Ленинграде, на суровом поле Жертв революции, рядом с павшими бойцами Октября, рослыми товарищами-революционерами, на его могиле лежит гранитная плита бессмертия, на которой написано: «Юному артисту-агитатору Коте Мгеберову-Чекану, 1913–1922».

Проходят мимо люди с седыми головами и снимают шапки. Проходят пионеры — отдают салют…

Один рассказ следовал за другим. Ребята забыли о времени.

— Ну, на сегодня, пожалуй, довольно, — сказал Николай Иванович. — Поговорим немного о другом… Вы знаете «Торжественное обещание»? Знакомы с обычаями юных пионеров?

— Конечно!.. Знаем!.. Учили!

— Вот и хорошо. Но у пионеров в 1922 году был еще «Железный закон»… Не слыхали?.. Расскажу. Ведь тогда большинство детей были или совсем неграмотны, или еле-еле читать-писать умели. Так вот в «Железном законе» было сказано: «Буду стремиться всегда, везде, где возможно, получить знания для того, чтобы употребить их на пользу трудящихся». Подходит он вам?

— Подходит!.. Еще как! — отозвались ребята.

— А обычаи у них такие же были? — спросил Зиночка.

— Обычаи? О! Это интересно. Может, и вам пригодится. Вот послушайте. Я их до сих пор наизусть помню:

1. Пионер не валяется в постели утром, а поднимается сразу, как ванька-встанька.

2. Пионеры стелют постели сами, а не чужими руками.

3. Пионеры моются тщательно, не забывают мыть шею и уши, чистят зубы и понимают, что зубы — друзья желудка.

4. Пионеры точны и аккуратны.

5. Пионеры стоят и сидят прямо, не горбясь.

6. Пионеры не боятся предлагать свои услуги людям.

7. Пионеры не курят; курящий пионер уже не пионер.

8. Пионеры не держат руки в карманах; держащий руки в карманах не всегда готов.

9. Охраняют полезных животных.

10. Помнят всегда свои обычаи и законы.

Ребятам очень понравились законы и обычаи пионеров двадцатых годов. Особенно понравился восьмой. И через два дня на стене их класса висел плакат: «ПИОНЕРЫ НЕ ДЕРЖАТ РУКИ В КАРМАНАХ; ДЕРЖАЩИЙ РУКИ В КАРМАНАХ НЕ ВСЕГДА ГОТОВ».

На торжественной линейке в день памяти Владимира Ильича Ленина пионерские галстуки повязал им Николай Иванович.

Читая «Торжественное обещание», многие запинались, хотя и знали его наизусть. Ведь не шутка. В пионеры принимают раз в жизни!.. С песней «Взвейтесь кострами…» отправились на Пушкинский бульвар, и каждый посадил по маленькой елочке.

Зиночка с галстуком на груди влетел в дом и удивился. На столе — его любимый яблочный пирог, вазочки с вареньем.

— У нас будут гости, мама?

— Нет. Мы с папой тебя ждем. Ты у нас именинник.

— Правда, мама! Сегодня, как день рождения. Даже еще лучше! Папа с мамой подарили Зиночке книги «Как закалялась сталь» и «Молодая гвардия».

— А можно, мама, я товарищей позову? Будем чай пить. Книги рассматривать. Как в настоящий день рождения.

— Конечно, зови. Я, видишь, всего наготовила.

На первом же сборе Сашу Магакян избрали председателем совета отряда, и Зиночка был рад за свою подружку. А через неделю ему тоже дали новое, уже пионерское поручение: назначили вожатым октябрят в первом классе «б».

Со страхом входил Зиночка в первый класс. Но все получилось хорошо. Они как-то сразу понравились друг другу. Зиночка играл с октябрятами в мяч и в классики. Устраивал соревнование по скакалочке: кто больше раз подпрыгнет и не зацепится. Ходил с ними смотреть мультфильмы в Первомайский сад. Рассказывал сказки, читал книжки, которые прежде приносила в класс Александра Михайловна. А при нужде помогал выучить таблицу умножения и правильно написать трудное слово. Уже через неделю октябрята так привыкли к нему, что прибегали на переменах к Зиночкиному классу, чтобы побыть вместе хоть пять минут, решить важный спор или поделиться радостью: «А мне Нина Осиповна пятерку поставила за четырежды девять — тридцать шесть!..»

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ДЕТСТВА

Есть такая волшебная штука — калейдоскоп. Посмотришь в трубочку — и увидишь чудесные, сказочные узоры. Чуть повернешь — дрогнет изображение. Эх, какая досада! Такую красоту разрушил… Но не горюй. Всмотрись. Уже возник другой рисунок. Не хуже прежнего. И хоть сто лет крути — складываются все новые и новые, прекрасные, но никогда не повторяющиеся узоры.

Как в чудесном калейдоскопе, разворачивалась перед Зиночкой жизнь. Летели дни, месяцы, годы. И каждый из них приносил новое, интересное, радостное. Он вместе с друзьями спешил все увидеть, узнать, попробовать. Ребячьи ссоры, обиды, которые вчера переживались так остро, через день-два забывались, меркли, и уже невозможно было вспомнить, из-за чего вспыхнула ссора. Не хватало силенок, так, при нужде, его защищали товарищи. Если не понимал чего-то, спотыкался, так его учила, помогала избежать ошибок Александра Михайловна. Если чего-то не хватало для полного мальчишеского счастья, так мама, всевидящая мама, сама все узнает и поймет, сумеет убедить отца… И вновь, как в волшебном калейдоскопе, дрогнет прежнее изображение и появится перед Зиночкой то, чего он так желал: новая игрушка, интересная книжка, коньки или прекрасная рыболовная снасть.

Взволнованный и удивленный, перевернул Зиночка последнюю страницу учебника четвертого класса. А что же дальше…

И вот наступил, наконец, этот день. За столом, покрытым красной скатертью — Александра Михайловна. А класс полон, как никогда. За партами нарядные, в отутюженных формах, повзрослевшие, притихшие ученики. Проходы заставлены стульями. На них устроились родители. Некоторые мамы и папы втиснулись в узкие парты и сидят напряженные, подогнув ноги, не смея повернуться.

— Здравствуйте, мои дорогие! — тихим, чуть дрогнувшим голосом начала Александра Михайловна. — Мне радостен этот день, потому что наш общий четырехлетний труд доведен до конца. Мы прошли первый этап по дороге знаний успешно. Мы горды тем, что не потеряли в пути ни одного ученика. Мы рады, что пришли к финишу дружным, настоящим коллективом… И мне одновременно грустно: ведь я расстаюсь с вами. И с вами, дети. И с вами, мои дорогие помощники, родители…

Зиночка, сидевший за первой партой у самой двери, слушал и не слышал учительницу. В душе разгоралась обида на родителей.

Мама с утра нагладила ему пионерскую форму. Положила в карман белый носовой платок и сунула железный рубль на мороженое. Приготовила себе нарядное платье. Повесила на спинку стула папин выходной костюм. Зиночка чем только ни занимался, чтобы поскорее шло время. Излазил закоулки двора. Выглянул на улицу. Попробовал читать новую книжку, которую принес папа. Но ему не читалось, не сиделось…

— Знаешь что, Зиночка. Иди-ка ты в школу. А как только папа придет с работы, и мы подойдем. Иди. Мы не задержимся.

«Сказала: „не задержимся“, а самих все нет, — с досадой думал Зиночка, ерзая за партой. — У всех пришли. Только моих нету. Так и собрание кончится…»

А собрание, и правда, подходило к концу. Александра Михайловна уже раздавала похвальные грамоты.

— Углов Зиновий! Награждается похвальной грамотой за отличные успехи и поведение на протяжении четырех лет…

Все захлопали. Зиночка вскочил и сказал виновато:

— А мама с папой…

— Ничего, — успокоила учительница. — Придут…

Но собрание кончилось, а они так и не пришли. И хотя Александра Михайловна отдала в руки Зиновию красивую грамоту с золотим гербом, он вышел из школы разобиженный. «Когда не надо, так, небось, приходили, — бурчал он. — А как грамоту получать — так нету…»

— Зиночка! Айда в кино! — подскочила к нему Саша. — В Первомайском сегодня картина новая. Говорят, интересная!..

После кино они группой человек в двадцать долго ходили по Театральному парку. Катались на колесе обозрения. А когда зажглись фонари, любовались водяными каскадами.

— Папа, смотри! Мне грамоту дали! А вы… — крикнул Зиночка, рывком открывая дверь. И осекся, едва переступил порог.

Вещи в комнате разбросаны. На полу лежит опрокинутый стул с папиным выходным костюмом. Везде горит свет. И никого. Только щекочет ноздри запах каких-то лекарств.

— Папа!.. Мама! — испуганно закричал он, хотя и видел через распахнутые двери комнат, что в доме никого нет.

Соседи рассказали: часов в семь отца привезли с завода на машине. Он, шатаясь, еле дошел до кровати.

«А я в это время кино смотрел», — подумал Зиночка.

В девять отец потерял сознание. Вызвали «скорую помощь».

«А мы в парке эскимо ели. Смеялись… Как же так? Разве так может быть?.. Мне похвальную грамоту дали… а папа…» — Он хотел бежать, но никто не знал, куда увезли отца с мамой.

— Сиди уж дома. Мать вернется, а тебя нет. Что с ней будет? Сиди, — приказала пожилая соседка.

Зиночка послушался. Сел на пороге и стал ждать. Временами казалось, что слышится шум автомашины. Он вскакивал, бежал к калитке. Но улица по-прежнему была тихой, сонной и пустой.

Часы в зале громко пробили полночь. А он все ждал. В голове сверлил, ворочался один колючий вопрос: что с папой?.. Зиночка не помнит, чтобы папа чем-нибудь болел, даже насморком. Он говорил маме, часто болевшей то гриппом, то ангиной:

— Тебе бы, Олюшка, нашу фронтовую школу — так и ты бы ничем не болела… Война меня навек от всех хворей вылечила…

Что же случилось?..

ОСКОЛОК

Мама вернулась под утро, когда в окна, в распахнутую настежь дверь уже тихо вползал рассвет. Зиночка, свернувшись калачиком, спал в большом папином кресле, так и не сняв праздничной формы. Она машинально убрала с дороги стулья, поставила их на обычные места у стены. Погасила свет.

Услышав щелчок выключателя, Зиночка вздрогнул и открыл глаза. Со страхом глянул в мамино лицо, осунувшееся, вдруг постаревшее за одну ночь. Спросил:

— А папа?

— Папа там, — ответила она глухим, незнакомым голосом.

— Что с ним?

— Сердце, Зиночка… сердце.

— Но ведь он никогда не болел. Не жаловался.

— Не жаловался, — как эхо, повторила она. Помолчала. — У него весь разговор о других. О тебе, обо мне все… беспокоился. О товарищах… — Мама вдруг как-то остро глянула Зиночке в лицо и шепотом поделилась страшным: — Двадцать лет… двадцать лет носит… смерть… под сердцем… У-у-у-ух! — вскрикнула она и ничком повалилась на диван.

Углова ранило в самом конце боя под Гроссдорфом. Ослепительно блеснула вспышка разрыва. Тугая волна спрессованного воздуха швырнула Ивана в сторону. И он провалился в темноту. Стал падать, падать в черную пропасть и никак не мог достигнуть дна. Сколько же он летит? Час?.. День?.. Год?..

Временами казалось, что он погружается в топкое болото. Гнилая вонючая жижа захлестывает его, попадает в рот, в нос. Совсем нечем дышать. Спасение только в одном: дотянуться до тоненькой березки. Он напрягал все силы, но руки не слушались. Не мог пошевелить даже пальцем… Где-то, когда-то это уже было!.. Когда и где?.. Березка с бело-розовой корой отдалялась, отдалялась. И снова вокруг одна чернота. И опять он летит, летит в нескончаемую бездну…

Очнулся Углов утром. Высоко над головой белел потолок. Скосил глаза и увидел койку. А за койкой — окно. А за окном — аккуратно подстриженные кусты с мелкими ярко-зелеными листьями. А выше — спокойное, неправдоподобно голубое, будто эмалевое, небо.

За спиной скрипнула дверь. Он хотел повернуться. Но боль пронзила грудь навылет. Перехватило дыхание. Послышались осторожные шаги, и над ним склонилась голова молоденькой девушки с льняными волосами, упрятанными под белую косынку. В глазах медсестры мелькнуло удивление, потом — радость. Она ойкнула, и исчезла. Но вскоре появилась снова в сопровождении сразу нескольких людей в белых халатах.

— Го-олуб-чик ты мо-о-ой! — растягивая слова и по-волжски окая, сказал пожилой врач с рыжей бородкой клинышков. — Осилил! Богатырь ты мой! Осилил!.. А я что говорил?! — обернулся он к остальным. — Слушай, парень. Я тебе такое скажу!.. Наши Берлин взяли!.. Все! Конец войне! Понимаешь, мир!.. Так уж ты, пожалуйста, не огорчай нас. Живи!..

Выписали Ивана Углова только осенью, когда уже советские войска на Дальнем Востоке разбили Квантунскую армию императора Хиросито. Пришел подтянутый, в полной форме, со всеми орденами и медалями на груди, к начальнику госпиталя проститься:

— Товарищ полковник медицинской службы! Сержант Углов к дальнейшему прохождению службы готов! — и добавил шутливо: — Жаль, что с самураями уже управились…

Полковник оглядел его с головы до ног, пощипал себя за рыжую бородку. Приказал:

— Садись! — и хмыкнул насмешливо: — Для прохождения службы, говоришь?! Ну уж дудки! Про службу забудь, — помолчал и, положив большую теплую руку на его плечо, сказал душевно, как сыну: — Вот что, Углов… Береги себя. Не для того я тебя штопал, чтобы ты от дурацкого молодечества концы отдал… — он порылся в стопке бумаг на столе, достал большой рентгеновский снимок и пояснил: — Вот это ты собственной персоной. Вот сердце. А вот это пятнышко — тот самый проклятый осколок. Прямо в сердечной сумке. Понимаешь?

— Так точно, товарищ полковник! — улыбнулся Углов.

— Да ни черта ты не понимаешь! — рассердился полковник. — Тут такое дело, а он зубы скалит!.. Ну ладно, — сказал он более спокойно, — смотри дальше. Вот тут и тут я осколки из легких тебе вынул. Здесь нерв сшил. Два этих ребра починил, ну и еще кое-что по мелочи. А вот его… Его я не тронул. Не боги мы еще, сержант… Нет, не боги! — он сердито махнул рукой. — Короче. Бери снимок. И помни об этой железке… Живи. Расти детей. Но не напрягайся… Если что — вот тебе мой московский адрес. А лучше приезжай сам.

Возвратясь в родной Ростов, Углов нашел отцовскую хату заколоченной. Соседи сберегли от лихих людей.

Отец его, старый рыбак Василий Углов, умер еще во время фашистской оккупации. Иван разыскал Олю, невесту свою, верно ожидавшую его всю войну. И сыграл свадьбу. В стареньком домике на Очаковской вновь затеплилась жизнь.

Оле про осколок не сказал. «Зачем тревожить. Успеется. И так натерпелась, бедолага, — думал Углов. — А то будет на меня как на живую икону смотреть…».

Пошел устраиваться на завод, где работал до войны. Рассказал все, как есть. Показал рентгеновский снимок. В отделе кадров заахали. Пришлось дойти до директора.

— Я же не бог весть что прошу, — говорил Иван Васильевич. — Работал слесарем до войны. И теперь слесарить буду.

Но директор был человек осторожный:

— Нет, товарищ гвардии сержант. Вы свое отработали. Вон вся грудь в орденах! Инвалид Отечественной войны. Пенсию назначат и живите потихоньку… Ну куда я вас с осколком в сердце приткну?.. А случится что? С кого спрос?

Углов горячился, доказывал, но директор был неумолим:

— Нет, дорогой. В цех не возьму!.. Вот, хочешь, я тебя в порядке исключения в старшие вахтеры определю?.. Обмундирование. Паек хороший. И без всяких там перегрузок.

— Это что же? В сторожа меня? — возмутился Углов. — Чтобы, как дед Архип, пропуска на гвоздик накалывать?.. Мне работать надо! Понимаешь? Работать!..

Помыкавшись по другим предприятиям, Углов, наконец, устроился слесарем на судоремонтный завод «Красные зори». Тут уж он, наученный горьким опытом, ни пенсионную книжку, ни снимок не показывал. И все прошло, как по маслу. Истосковавшись по мирной жизни, он работал сноровисто, с огоньком, с выдумкой. Дело спорилось в его сильных, умелых руках.

Вскоре его назначили бригадиром… И бригада его вот уже двадцать лет подряд считалась на заводе одной из лучших.

Однажды ребята их бригады мылись в только что отремонтированном после войны душе. Посмотрели они на Углова и переглянулись: вся грудь исполосована страшными рубцами от ранений и операций. И тайно от него решили: «Бригадира поберечь нужно. А ну, не дай бог, от натуги раны откроются!..». Теперь, если попадалась особо тяжелая работа, они, смеясь, отталкивали Углова:

— Иди! Иди! Твое дело мозгами шевелить. С начальством ручаться. А это: раз-два, взяли! Мы тут и без тебя управимся.

В последние годы, особенно весной и осенью, Углову все чаще становилось плохо. Ноет стальная заноза в сердце. Боль порой стискивает так, что перехватывает дыхание.

— Чегой-то не в духе наш начальник! Туча тучей ходит, — говорил кто-нибудь из молодых, увидев вздувшиеся от напряжения мышцы на скулах, потемневшее лицо бригадира.

— Дура! — беззлобно одергивал его старый рабочий-фронтовик. — Вишь, непогодь какая?! В такую пору и пустяковая рана ноет. А на нем живого места нет. Другой бы волком выл…

И вот случилось это…

Иван Васильевич шел по заводскому двору и улыбался. Сегодня у сына торжественный день. Четыре класса окончил — не шутка! Взрослеет пацан. Головенка уже неплохо соображает. Вот только ростом, кажется, не в отца пошел…

Его обогнал грузовик. Молодой шофер круто повернул к воротам. Машина бортом зацепила высокий ящик с новым, только что прибывшим сверлильным станком. Затрещали доски. Ящик качнулся. Из-под него выкатилось бревно-подкладка. Грузовик рванул вперед. Ящик со станком, лишенный опоры, угрожающе накренился и, теряя равновесие, стал тихо, как в замедленной съемке, падать. И в это время из калитки механического цеха выкатилась тачка, груженная металлической стружкой. Тяжелая тачка уже сама, по инерции, быстро катилась под уклон. Уборщица Даша Симочкина едва поспевала за ней и, не видя опасности, сама направляла ее в узкий проход между стеной цеха и падающим ящиком. Еще миг — и двухтонная громада станка раздавит ее своей тяжестью… Каким-то непостижимым образом Углов одновременно видел и это, и окно проходной, откуда веселыми глазами смотрели на Дашу ее дети — Костик и Нина, каждый день приходившие встречать маму после работы.

Не раздумывая, Углов бросился вперед и подпер ящик спиной.

— Брось тачку, Даша! Брось! — крикнул он.

Но растерявшаяся Даша не бросила ручки даже тогда, когда тачка с разбегу ткнулась в стену цеха и опрокинулась как раз против падающего станка.

Тотчас, очнувшись, на помощь Углову бросились рабочие. Навалились. Подперли ящик стойкой. Оттащили Дашу в сторону.

— Ну вот и порядок! — пошутил кто-то и смолк.

На глазах у всех лицо Углова становилось серым, как оберточная бумага. Хватая руками воздух, он неловко развернулся на подгибающихся ногах и рухнул на асфальт заводского двора.

Чудовищное напряжение, хоть и длилось несколько мгновений, сделало свое подлое дело. Через двадцать лет фашистский осколок вторично ужалил бойца в самое сердце.

Его подняли, отнесли в медпункт. Потом отвезли домой.

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

С тех пор как папа построил лодку, каждое лето приносило Зиночке множество радостей. Они уезжали на рыбалку. Ловили раков в донских ериках. Жгли костры и варили уху.

Отец год от года поручал ему все более серьезную работу. Зиночка привык подолгу грести против течения. Научился находить удобное место для стоянки и рыбной ловли, разжигать костер даже при сильном ветре и во время дождя. Зиночка уже хорошо плавал, но долго не мог решиться переплыть Дон. Отец укоризненно смотрел на него и говорил:

— Эх ты, трусишка!

Щеки Зиночки пылали от стыда. Он низко наклонял голову, готов был расплакаться, но никак не мог преодолеть страх.

Однажды они рыбачили на задонском озере. И вдруг со стороны Азовского моря подул сильный ветер. Отец посмотрел из-под руки на виднеющийся вдали посеревший Дон и забеспокоился:

— Ты хорошо привязал лодку? Видишь, что на Дону делается.

Зиночка глянул на отца и вдруг вспомнил: «Тузика»-то он совсем не привязывал! Только чуть вытянул на песок. Думал: «Зачем еще с кошкой возиться? Вон тишь какая».

— Я мигом! Посмотрю и назад! — крикнул он и побежал к Дону.

Он выскочил из кустов лозняка и ахнул. Лодки на берегу не было. В серой сумятице волн где-то посреди Дона то появлялся, то пропадал низкий голубой борт «Тузика». Его относило наискосок к Зеленому острову. Он побежал вдоль берега. Обогнал «Тузика» метров на триста и, не раздумывая, кинулся в воду. Одно дело плыть, когда река спокойна, а другое — когда ежесекундно в лицо хлещут сердитые короткие волны, ветер срывает с верхушек пену и забивает водяной пылью глаза, нос, рот… Но Зиночка плыл и плыл. Временами казалось, что «Тузик» не приближается, а он сам барахтается на одном месте. «Только бы догнать… Догнать… Догнать», — сверлило в мозгу.

«Тузика» он настиг у самого Зеленого острова. Схватился за борт, заглянул внутрь и отлегло от сердца: все — одежда, обувь, весла — было на месте. Он опустил ноги и вдруг почувствовал дно. «Значит… я переплыл Дон? Сам!.. В бурю, — подумал он и испугался — я же мог утонуть!» Но страх тотчас отступил, и на смену ему пришла радость: «Сам переплыл. Сам!».

Преодолевая волну, то и дело черпая бортом воду, выбиваясь из сил, Зиночка наконец пригнал лодку к прежней стоянке. Едва успел вычерпать воду, как подошел отец с удочками и садком, полным трепещущей рыбы. «Вот хорошо. Успел я, — подумал Зиночка. — Он ничего и не заметил. Может, не говорить?»

— Ну что ты так долго? Я уж думал: что с тобой приключилось, — и, прищурясь, глянул в глаза сыну.

— Нет, папа… То есть да, папа! Случилось! — решился Зиночка и рассказал отцу все.

— Молодец! — похвалил он. — Только кошку в другой раз не забывай в песок воткнуть. А теперь давай-ка разжигать костер. А то не ровен час, простудишься.

Он не простудился. А ширины Дона перестал бояться навсегда…

Прошлой весной они с папой сделали для «Тузика» небольшой парус и вставную мачту. Отец научил Зиночку управлять парусом, ходко двигаться, меняя галсы, почти против ветра.

Теперь для них открылись новые горизонты. Они спускались вниз до самого Азовского залива. Уходили далеко вверх по Дону. Добирались под парусом до Черкасска, древней столицы донского казачества, основанного еще в шестнадцатом веке.

Зиночка смотрел на старинные казачьи дома, с уважением поглаживал покрытые ржавчиной, некогда грозные пушки бывшей Черкасской крепости. И не переставал удивляться. Там, где он ходит, когда-то ходили такие люди, как Петр Первый, великий полководец Суворов, Александр Сергеевич Пушкин.

Отец, сам потомственный донской казак, страстно влюбленный в родной край, рассказывал о лихой казачьей вольнице, о ее вождях Степане Разине, Кондратам Булавине, Емельяне Пугачеве, живших в Черкасске, замышлявших здесь свои дерзкие походы.

Но больше всего Зиночка любил рассказы отца о Великой Отечественной войне… Потрескивают ветви в костре. Пламя лижет закопченный чайник на треноге. Над головой бесконечное множество таинственно мерцающих звезд. Отец неторопливо рассказывает о подвигах, совершенных его товарищами. А Зиночка слушает, то лежа на спине, то глядя на загадочную игру огня. И представляется ему, что это он сам, Зиночка, поднимает бойцов в атаку… Бросает связку гранат под гусеницы фашистского «тигра»… Подняв над головой автомат, плывет через Днепр…

— Еще, папа, еще! — просит он, едва отец замолкает.

— Ведь поздно. Пора чай пить да на боковую. Не выспишься. А на зорьке самый клёв.

— Ничего, папа! Не просплю. Я под голову положу полено. В самый раз на зорьке проснусь.

— Чудак! — смеется отец. — Нет, спи уж на думочке, что мать дала. Не бойся — разбужу, — и начинает новый рассказ.

Так бы и слушал всю ночь. Но в папиных рассказах всегда подвиги совершали его командиры, товарищи, а он сам был где-то рядом и ничего такого не делал. Зиночка однажды не выдержал:

— Что ты все про других рассказываешь? А про себя когда?

— Про себя, — усмехнулся отец, — одни балаболки охотно рассказывают. Наврет с три короба и рад… Нестоящий это человек, который все якает. Я да я! — он посмотрел на костер. Задумался — Про меня, небось, дружки мои, что в живых остались, своим пострелятам рассказывают… Да ничего такого особенного я и не сделал. Воевал, как сердце велело. Выполнял приказы…

— А за что ж тебе столько орденов дали да медалей?

— Ну, это другая статья. Там уж командир смотрит, кто чего достоин. Командир… — голос отца дрогнул, — знал бы ты, сынок, кем для меня был капитан Зиновий Николаев. Дороже брата. Хочу, чтобы и ты таким вырос. Потому и дал тебе его имя… Вот был бы жив Зиновий Николаев, он тебе, может, и про меня что вспомнил…

Мама, узнав об этом разговоре, всплеснула руками:

— Да не верь ты ему! Во всем верь, а в этом не верь. Он про себя и рассказывает, только дела свои товарищам приписывает. Я-то знаю… Гордость не позволяет про себя говорить.

Теперь, слушая папины рассказы, Зиночка все время искал: а кто же из героев сам папа. Может, это не Семен Петров, а сам папа ворвался в немецкий дот и, подорвав гитлеровцев гранатой, в упор расстрелял взвод фашистов из их же пулемета?.. Наверно, это он, а не сержант Калюжный, во время переправы через реку, когда фашистские мины рвались вокруг и не было никаких сил продвинуться хоть на сантиметр вперед, решил обмануть врага: приказал самим опрокинуть лодку. И, поднырнув под нее, держась за скамейки, десантники добрались-таки до вражеского берега. Ворвались в штабную землянку и, лишив противника связи и управления, предрешили успех боя, спасли жизнь сотням товарищей…

Вот какой у Зиночки папа… Ах, папа, папа! Почему же ты про тот осколок никому, даже маме, не сказал?..

Второй месяц лежит папа в госпитале инвалидов Отечественной войны. Ежедневно туда ходит мама. А Зиночку с собой не берет. Говорит: детей не пускают. Вот Зиночка и вспоминает все, что они с папой делали, где были, о чем разговаривали.

Мама возвращается из госпиталя бледная. Невпопад отвечает на вопросы. Стала все забывать. Придет на кухню или в комнату, смотрит мимо Зиночки странными, невидящими глазами, трет пальцами виски и шепчет: «Зачем?.. Зачем же я пришла?.. Ага, вспомнила!.. Нет. Не то…» — повернется и пойдет в другое место.

Зиночка боится расспрашивать ее о папе. Мама сразу начнет улыбаться и говорить весело:

— Все хорошо, Зиночка! Врачи говорят, что ему скоро разрешат ходить!.. Тогда он быстро поправится. И мы вместе поедем на море. Ты ведь хочешь на море?..

Да! Зиночка всегда хотел увидеть море. Но ему не надо никакого моря. Ему ничего не надо!.. Только бы мама не улыбалась так. Не говорила так. От этого становится страшно.

Ночью Зиночка подходит к двери и слышит, как мама плачет, уткнувшись в подушку. И он тоже долго не спит. А днем ходит по двору из угла в угол и все думает, думает… Наконец он решил сам: сходить в госпиталь и узнать о папе всю правду.

Со страхом подходил он к длинному кирпичному зданию на Двадцать шестой линии. Робко постучал. Толстая тетка с перевязанной щекой, глянув из окошечка, сказала неласково:

— Чего тарабанишь! Передачи до трех, — и захлопнула дверку.

Обиженный Зиночка завернул за угол здания и вдруг услышал:

— Эй, пацан! Иди-ка сюда!

— Это вы меня зовете? — спросил он дяденьку в голубой пижаме, выглядывавшего из-за полуразрушенной стены.

— Ну а кого ж? Слушай, малец. На тебе деньги. Сбегай в ларек: да купи «Беломор». Курить хочу, аж уши опухли…

— Вы из госпиталя? — спросил его Зиночка, вручая папиросы.

— А откуда ж еще.

— А можно к вам через забор? А то нянька не пускает, а мне к папе надо. Углов его фамилия. Может, знаете?

— Ох ты! Так он в соседней палате лежит. А ты кто? Сын?.. Тогда давай сюда! Мы это сейчас организуем…

Через десять минут, одетый в длинный больничный халат, Зиночка уже входил в палату. Отец сразу увидел его и будто даже не удивился. Поманил рукой:

— Иди сюда, сынок. Я знал, что ты придешь. А где мама?

— Я без мамы. Я сам… Она не знает.

— Значит, мужаешь, сынок, — серьезно сказал отец. — Ну-ну.

— Папа, ты как?.. Тебе очень плохо?

— Ну что ты, Зиновий. Сейчас мне хорошо. Это тогда было… Я бы встал, да вот врачи, — он улыбнулся. Но тотчас лицо его изменилось, точно окаменело. Только на виске быстро-быстро колотилась голубая жилка. Потом и она набухла, стала толстой, как веревка, и замерла. Лоб мгновенно стал мокрым. В расширившихся зрачках отца Зиночка вдруг увидел свое отражение. И испугался. Понял, что отцу очень больно. Очень! И он сдерживается изо всех сил, не хочет этого показать…

— Папа, тебе говорить нельзя? — тревожно спросил он, когда приступ прошел. — Так я уйду… Я только повидаться…

Отец положил большую горячую ладонь на его руки. Удержал:

— Чудак-рыбак! Говорить мне можно. Даже нужно. С кем же еще и поговорить. Ты ведь у меня один… мужчина…

— Папа, а мне в школе похвальную грамоту дали. Вот.

Отец взял грамоту, прочитал внимательно и вернул:

— Молодец. Только не зазнавайся. Ладно?.. В жизни еще столько задачек решить придется. И посложней… Понял?

— Я не зазнаюсь, папа. Только тебе показал… Папа, тебе… это… какие лекарства дают?

Отец понял, что Зиночка спросил не то, и ответил на его другой, незаданный вопрос:

— Будут мне операцию делать. Я согласился… Это ничего, сынок. Теперь медики такие чудеса творят. Только им что-то не нравится в моем организме. Все анализы делают. Лекарств я уже, наверно, целый пуд съел. Ну вот… Нашпигуют как следует, а потом — пожалуйте бриться… — Увидев, что глаза сына заволокло слезами, он потрепал его за волосы — Без паники, Зиновий. Ты не девчонка. И разговор у нас мужской. Все будет в порядке. Меня в сорок пятом году немцы так разделали, что начальник госпиталя говорил после: «Мы тебя, Углов, по частям собирали…» И то ничего. А теперь чего бояться? Пустяковая железка, с твой ноготок. Мы с тобой еще на рыбалку походим. Поудим на зорьке… Ах, хорошо!..

Уходил Зиночка уже вечером, когда в соседней палате начался врачебный обход. На прощание отец сказал:

— Иди, сынок. Хорошо мы с тобой поговорили. Если что… ну, застряну я в госпитале надолго… так ты мать береги. Никому ее обижать не давай. У нас, Зиновий, такая мать!.. Ну, все! Понял?.. Иди. Будь мужчиной.

НА ЧЕМ ДЕРЖИТСЯ ВИШЕНКА?

Двадцать девятого июля, не дождавшись двух дней до срока операции, за час до рассвета Иван Васильевич Углов умер.

Этот и последующие дни Зиночке кажутся покрытыми каким-то туманом. Было много людей. Они что-то говорили, делали. А он ни на шаг не отходил от мамы. Ни днем, ни ночью. Поставил в ее комнате раскладушку и спал там. Мама тоже спала. Или делала вид, что спит. Лежала ровно, не шевелясь, не плача.

Мама смотрела вокруг рассеянными, что-то ищущими и не находящими то, что ищут, глазами. Ее спрашивали. Она отвечала. Но казалось, что отвечает не она, а кто-то другой. Спокойно, бесстрастно. Не плакала. Будто не понимала того, что произошло. И очнулась только там, на Братском кладбище, когда товарищи стали прощаться с ним.

— Нет! Этого не может быть! Ва-а-а-ня-а-а!!!

Но это было.

С кладбища ее привезли домой еле живую. Хотели даже отправить в больницу, но мама не согласилась.

Она то часами плакала, то затихала, впадала в забытье. И не понять было, спит она или потеряла сознание. Если никого из взрослых рядом не было, Зиночка бросался к маме и слушал, бьется ли сердце. Оно билось. Неровно и глухо. Будто было не в маминой груди, а где-то далеко-далеко.

Каждый день появлялись то врач, то медсестра. Они делали маме уколы, давали лекарства. Приходили соседки. Готовили. Заставляли есть маму, кормили Зиночку насильно. А ему хотелось лечь и ничего не помнить. Но стоило только заснуть, как одолевали кошмары. Какие-то звери, чудовища окружали его, пытались разорвать, ужалить, сжечь. Он кричал от ужаса и просыпался в холодном поту.

Хотелось, чтобы день длился вечно, чтобы ночь не наступала никогда. Днем все-таки лучше. Все видно. Можно долго-долго идти среди сотен людей в аптеку или в магазин. Стоять в очереди. Люди не знают, что у Зиночки умер папа. Они торопятся, громко разговаривают, смеются. И Зиночке так хорошо, уютно среди них. Дома, на своей улице, — хуже. Все знают. Все хотят что-то сказать о папе. Или смотрят на Зиночку так, что хочется плакать.

Эх, если бы тут, рядом были Саша или Женя! С ними можно говорить обо всем. Но Женя еще в лагере. А Саша вернется из деревни только к первому сентября.

Хорошо бы побежать на пристань, отвязать «Тузика», поставить парус и уйти вверх по Дону далеко, может, к самой станице Старочеркасской. Но сделать этого нельзя. Кто же останется с мамой? Кто заставит ее принимать лекарства? Она ведь никого не слушается. Она слушается только Зиночку.

И он, дождавшись, когда мама уснет, все ходит и ходит по двору, считает шаги: «Шестьсот семьдесят пять… Восемьсот тридцать… тысяча…» Сбивается, перестает считать. И тотчас в уши в такт шагов кто-то шепчет: «Па-па у-мер… па-па у-мер…» От этого шепота не скрыться. Он идет по пятам, слышится в шелесте листьев тополя, таится в темных углах комнат, в сарае. Не отстает ни на шаг и долбит, долбит куда-то, наверно, в самое сердце: «Па-па у-мер… па-па у-мер…»

Наконец приехала мамина двоюродная сестра, тетя Тоня. Шумная и решительная, она сразу принялась наводить порядок. Все перемыла, перечистила, перегладила. Раскрыла двери и окна настежь. Сложила мамины пузырьки, коробочки с лекарствами в старое решето и вынесла в сарай.

— Срамота, — бурчала она. — Не хата, а лазарет! Захочешь попить какого зелья, так сходи туда и выпей. А лучше совсем не пей! В чем корень? В руки себя взять надо, Ольга! Поняла?.. Не одна, чай. Сын растет. Живой о живом думать должен…

Тетя Тоня и с Зиночкой распорядилась по-своему:

— А ты чего тут киснешь?.. Поел? Попил? Ну и до свиданьица! Иди гуляй. А есть захочешь — прибежишь…

Ноги сами привели его к пристани. Вон и «Тузик». Покачивается, дергает цепь, будто хочет сорваться, полететь по волнам. Забрался в лодку, огляделся. И снова тоскливо сжалось сердце. Все напоминало о папе. Все тут сделано его руками.

Весной они приготовили лодку к дальнему плаванию. Собирались во время папиного отпуска подняться по Дону до самого Цимлянского моря… И вот все готово, а папы нет… Зиночка загнал лодку под мост и, лег на дно и, не сдерживаясь больше, заплакал… Потом слез не стало, но он все лежал. И вдруг услышал странный звук. Выглянул. Па мостках, уткнув голову в колени, сидел маленький мальчишка и горько плакал. Зиночка вытер лицо и поднялся на причал:

— Эй, пацан! Ты чего? Кто тебя?

Он поднял зареванное лицо и между всхлипами выговорил:

— Отняли… лодочку… большие мальчишки… С па-а-ару-сом!

— Ну так чего ж ты ревешь? Разве это горе! — сказал Зиночка. — Ты уже такой большой. Наверно, в школе учишься?

— А-га-а… учу-у-усь. Мне мама уже… букварь купила.

— Ну вот! А хочешь, я тебе книжку подарю? Про собак.

Мальчишка глянул черными глазами-смородинками, в которых больше блестели слезы, но уже разгорался огонек любопытства:

— Правда? Про собак?.. Мама обещала. А в магазине нету.

— Точно. А лодку мы еще лучше той сделаем. С мотором. Резиновым. И на мачту красный флажок… Тебя как зовут?

— Правда с мотором?.. Костик меня зовут. Симочкин. А тебя?

— Меня — Зиновий.

— Трудное имя, — подумав, сказал Костик. — Можно, я тебя буду звать Зин?.. А «овий» — не буду?

— Можно, — улыбнулся Зиновий. — Хочешь, на лодке покатаю?

— Ага, а нам сторож как надает по шее!

— Не надает. Это моя лодка.

Костик осторожно сел в лодку и затих, завороженный. Бывают же такие счастливые люди! У них есть свои лодки. Захочет — покатается. Захочет — на ту сторону переедет.

Зиночка смотрел на Костика, и в груди его разливалось тепло. Будто там, внутри, что-то оттаивало. Хотелось сделать что-нибудь хорошее для этого смешного, взъерошенного, как галчонок, мальчишки. Он пересадил Костика на корму.

— Назначаю тебя рулевым. Смотри, держи прямо!

Костик вцепился в румпель обеими руками. Глаза его сияли. Зиночка перевез его на левый берег. Они искупались и легли на горячий песок. Костик полежал-полежал и решил:

— Скучно так. Давай, Зин, поиграем. Ты загадки знаешь?

— Два кольца, два конца, посредине гвоздик.

— Ну-у, это не интересно. Про ножницы всякий знает.

Зиночка загадал более сложную. Потом пришла очередь Костика.

— Я тебе такую загадаю, что ни за что не отгадаешь! Ее и мама не отгадала, и ребята. И даже дедушка не отгадал.

— Ну-ну. Давай свою загадку, — засмеялся Зиночка.

— А вот тебе, — сказал Костик, — на чем держится вишенка?

— На дереве.

— Нет.

— На ветке.

— Опять нет.

— На… ой, как это называется? Нам на станции юннатов рассказывали, — вспоминал Зиночка. — Ага! На плодоножке!

— А вот и опять нет! И не угадаешь. Никогда! — пританцовывая босыми ногами на песке, радовался Костик.

— А-а, ерунда какая-нибудь, — начал сердиться Зиночка.

— И не ерунда! Только ты не догадаешься. Ну, сдаешься?

— Но признать победу маленького Костика не хотелось. Уже когда снова вернулись на причал, Зиночка, расставаясь с ним, спросил:

— Так на чем же растет вишенка?.. Ну сдаюсь, сдаюсь.

Костик запрыгал от радости. Потом лицо его стало серьезным:

— На косточке!.. Понял? Вишенка держится на косточке…

Поднимаясь по Державинскому, Зиночка улыбался. Вот так Костик. Оказывается, вишенка держится на косточке. Что-то радостное вошло в сердце Зиночки. Откуда эта радость, он не знал. Но, подходя к дому, он не чувствовал в себе той растерянности, которая угнетала его столько времени, не чувствовал себя одиноким, бессильным, покинутым. Шел легкой, пружинистой походкой.

Может, это он, маленький человек Костик Симочкин, каким-то чудесным образом помог Зиночке найти, почувствовать внутри себя необходимую твердость… ту самую косточку, на которой держится, наливается соком жизни, растет любая вишенка…

КЛАССНЫЙ ЖУРНАЛ

НОВЫЙ КЛАСС

Первого сентября школьный двор был запружен учениками и родителями. Завучи и учителя сбились с ног, пытаясь навести порядок.

Но разве можно после трехмесячной разлуки со школой, с товарищами вот так просто разыскать место своего класса, стать в строй и молчать, будто в рот воды набрал?..

Лучше всего был порядок у первоклассников. Мамы и бабушки держали их за руки. А малыши смотрели на все круглыми удивленными глазами и больше всего боялись потерять из виду свою первую учительницу. Стоило ей хоть чуть сдвинуться с места, как волны первоклашек, увлекая за собой мам и бабушек, догоняли ее, окружали, брали в «полон».

Школьники со второго по десятый класс, входя во двор, прежде всего искали глазами товарищей. Девчонки на радостях бросались и объятия, поднимали визг, целовались. Сдержанные мальчишки солидно обменивались рукопожатиями, хлопали друг друга по плечу, от избытка чувств затевали шутливую возню. Запоздавших встречали такими криками, будто те были, по крайней мере, за два квартала. Образовались группы со своими рассказчиками. В благодарность за внимание они выкладывали такие вести, что, наверно, и мудрец не определил бы, где кончается правда и начинается неуемная фантазия.

С удивлением смотрел Зиночка на свой, вновь сформированный пятый класс «б». От прежнего осталось всего десять человек. Хорошо еще, что с ним вместе оказались Женя и Саша.

На первом уроке, когда учительница географии Надежда Кирилловна, назначенная в пятый «б» классным руководителем, знакомилась с учениками, вдруг открылась дверь и вошел Сазон.

— Здравствуйте, Надежда Кирилловна! — восторженно, нараспев проговорил он. — А вы говорили, что мы больше не встретимся.

— Зачем пожаловал? — удивилась учительница.

— А как же? — улыбаясь, объяснил Сазон. — Меня к вам завуч послала. Все законно. Я уже во всех буквах учился: и в «а» и в «в», и в «г». Хочу, говорю, теперь в пятом «б» учиться. Вот меня и послали к вам.

— Хорошо, — вздохнула она. — Садись вон туда. Только смотри…

— Что вы, Надежда Кирилловна! Я так люблю географию!

Кто-то фыркнул. Учительница оглядела класс и приказала:

— Иди на место, Васильченко.

Сазон, состроив испуганную физиономию, стал на цыпочках подкрадываться к парте. Но в это время зазвенел звонок, и он, резко переменив направление, бросился к двери.

В классе засмеялись. Учительница печально усмехнулась — Эх, Васильченко-Васильченко… опять ты за старое…

Зиночка был удивлен появлением Сазона. Но все было так. Сазон остался на второй год в четвертом классе. Теперь — в пятом и оказался за одной партой с Зиночкой.

— Не горюй, — подтолкнул он Зиночку локтем. — Нам скучно не будет… Задачки списывать дашь?.. А с диктантами как?.. Пятерка?! Так ты же мировой парень! Никуда я с этой парты не уйду… А если тронет кто, ты только скажи! Понял?.. — А на перемене спросил: — Ты чего такой кислый? Отлупили дома?

— Нет… У меня папа умер.

Сазон удивленно глянул, обнял за плечи и повел в коридор:

— Это ничего, кореш. Мать же есть?.. Родная?.. Порядок! — и добавил с горечью — А я своего отца и в глаза не видел…

— А мама? — участливо спросил Зиночка.

— Мама, мама… С теткой я живу. Только она совсем старая. А мать пьяная день и ночь… А теперь вот в тюрьме сидит… на пять лет законопатили… Только ты смотри! — спохватился он. — Пикнешь кому — голову отвинчу!

— Что ты, Сазон. Я никогда… А за что ее?

— Много будешь знать — состаришься — невесело усмехнулся он. — У тебя деньги есть?

— Есть. Двадцать копеек.

— Пошли в буфет. Кишки марш играют. С утра ничего не ел…

Не нравился Зиночке новый класс. При Александре Михайловне все были как братья и сестры. И радости общие, и, если у кого неудача, так над ним не смеялись, а старались помочь. А сейчас что? Класс собран из трех четвертых да еще из соседней маленькой школы, которую закрыли, так как весь квартал снесли и на этом месте начали строить большие дома. Все так и держатся группами: «ашники» отдельно от «вэшников», а из школы имени Луначарского — тоже особняком. Многие девчонки сплетничают, наговаривают на мальчишек. Ребята им в отместку то ножку подставят, то тетрадь зальют чернилами, а то еще что придумают.

И учиться стало как-то неинтересно. Не потому, что учителя объясняют плохо, а потому, что каждый старается как угодно вывернуться, только бы оценку получить получше. Раньше, в четвертом «б», никто не списывал. Не получилась задачка или упражнение по русскому — так прямо и говорили. Александра Михайловна или сама объяснит, или вызовет к доске. Но двойку, за то, что не понял, никогда не поставит. А в пятом списывают почти все, и до звонка, и на уроках… А тут еще Сазон: то ходит с Зиночкой в обнимку и называет корешем, то вдруг начнет обзывать по-всякому, а то ткнет кулаком так, что слезы на глаза наворачиваются. А он стоит и смеется:

— Ну-ну, заплачь еще. Заплачь! Эх ты, размазня!..

Не прошло и месяца, как о пятом «б» заговорили по всей школе. Дошло до обсуждения на педсовете.

На второй день учебы, пока пожилая учительница биологии Мария Павловна брала у завхоза лопаты, чтобы отправиться на работу в парк, больше половины класса сбежало.

— Найдите их! — приказала учительница. — Немедленно!

Полчаса спустя посыльные вернулись ни с чем. Все собрались только к концу второго урока. Мария Павловна пригрозила:

— Ишь разбаловались! Нет на вас мужской руки…

Ребята глядели на ее круглое, какое-то домашнее доброе лицо и не боялись: понимали, что она, как мама, покричит и все простит, забудет. Стоит только попросить. И они просили. И она простила. Даже в дневниках ничего не отметила.

Но через неделю повторилось то же самое…

А еще через три дня, когда учительница пения Вероника Ивановна писала на доске ноты, за спиной послышалось мычание. Кто придумал этот трюк, позаимствованный у дореволюционных гимназистов, так и не выяснили. Но когда учительница одного за другим стала поднимать мальчишек, мычание усилилось. Будто сто самолетов одновременно гудели своими моторами.

— Это же дико, ребята! Дико! — перекрывая гудение, крикнула молоденькая учительница и поспешно вышла из класса.

Мычание тотчас оборвалось. Ребята сидели пристыженные.

— Сейчас директор придет, — испуганно зашептали девочки.

— Не! Она не пойдет жаловаться, — успокоил всех Сазон. — А двойка по пению не считается… А может, у меня слуха нет!

Потрясенный Зиночка вскочил и крикнул:

— Дураки! Она же хорошая! Она сейчас, наверно, плачет…

— А ну не возникай! — дернул его за руку Сазон. — Ишь, умный выискался! А то как врежу, так еще лучше заплачешь.

Однажды, уже в середине октября, на урок географии вместо классного руководителя пришла старшая вожатая Алла и объявила:

— Ваша Надежда Кирилловна заболела. Я надеюсь, что вы будете вести себя хорошо. Сейчас мы с вами займемся…

— Алла! К телефону! — позвали ее из-за двери.

Так и не узнал пятый «б», чем же хотела заниматься с ним старшая вожатая. Когда через полчаса она вернулась, в классе сидели только Зиночка да еще человек шесть-семь.

Спустя две недели Надежду Кирилловну положили в больницу. У нее оказалось что-то очень серьезное.

В пятом «б» каждый день строили предположения: кто же будет их новым классным руководителем…

ПОДРУЖКИ

Сильва Орлова привыкла быть всегда в центре внимания. И в школе, и дома. Это приятно. Она охотно позволяла себя хвалить. За все. За то, что она сказала, сделала или еще только собиралась делать. А поводов для похвал ее мама, Эльвира Карповна, находила великое множество. Взяла дочка, не сфальшивив, несколько аккордов: на рояле: «Умница! Какой музыкальный слух!». Появилась пятерка в тетради: «Золотая головка! Такими ученицами должна гордиться школа!». Застали перед зеркалом в маминых туфлях, в капроновых чулках, примеряющей золотое колье — буря восторгов: «Посмотрите, какая она женственная! Какой тонкий вкус. Ах ты, моя красавица!.. Как же я раньше не догадалась? Завтра пойдем и закажем туфельки на каблучке. И, конечно, тебе пора носить капроновые чулки…»

Эльвира Карповна души не чаяла в своей дочери, была уверена, что Сильва самая умная, одаренная и, главное, самая красивая девочка на свете. И всем твердила это без устали.

Сильва верила маме безоговорочно и требовала к себе внимания от всех… кроме папы. У папы не покапризничаешь!

Папа Сильвы, Иннокентий Фомич, был коммерческим директором крупного завода. Его ценили в городе и в министерстве за отличные деловые качества, требовательность к себе и другим. С работы он возвращался всегда поздно. И, кроме того, по долгу службы часто уезжал в длительные заграничные командировки.

Поэтому воспитанием Сильвы занималась мама.

— Какая мать пошлет в школу такого ослабленного ребенка?! — сказала она учительнице, пришедшей записывать Сильву в школу. — Весь бархатный сезон она будет в Крыму. Слышите, как она кашляет?! Да и вообще, куда ей спешить?!.

Сильна благоразумно молчала. Не говорить же при посторонних, кашель появился после трех порций мороженого… Кашель прошел через два дня. А она с мамой три месяца пробыла в Ялте. Вдоволь накупались в море и поели фруктов. И вернулись в город, когда занятия в школе уже давно начались. Всю зиму в дом ходили две учительницы. Одна учила Сильву музыке, а другая — всему, что проходят в начальных классах.

Зато, став первоклассницей, когда ей шел уже девятый год, Сильва поразила всех знаниями, сообразительностью, легко делала то, что подругам давалось с трудом. С первого по четвертый класс она считалась лучшей ученицей. Ее хвалили, ставили в пример. Ее же учительница назначила старостой класса.

Отдав дочь в школу, Эльвира Карповна стала бессменным членом родительского комитета, не спускала с Сильвы глаз и всячески содействовала ее успехам. Если от школьников нужно было приветствовать участников какого-либо районного торжества, всегда обращались к Эльвире Карповне.

— Ах, опять, — скромно опустив глаза, говорила она. — Бедные дети. Они так перегружены! И уроки, и музыка, а тут еще это… Нет, нет!! Я не отказываюсь. Кому же, как не моей Сильвочке. У нее такая дикция!.. Наш папа тоже будет доволен…

Про папу она каждый раз добавляла умышленно. Иннокентий Фомич, который когда-то, еще до войны, учился здесь, теперь систематически помогал в ремонте школы, доставал необходимые материалы. Поэтому все, от директора до нянечки, знали его и относились к нему с большим уважением.

И вот наступал день Сильвиного торжества. На ярко освещенной сцене появлялась девочка с тонкими правильными чертами лица, Большие голубые глаза сияют. Движения ее свободны. Легкие белокурые волосы, уложенные крупными локонами, взлетают и опадают в такт гордым взмахам головы. Звонкий, привыкший к выступлениям голос достигает самых отдаленных уголков зала. Она даже не видит, что рядом и позади шеренгой стоят такие же девочки, изредка хором повторяющие несколько слов приветствия. Это ее праздник! На нее смотрят глаза взрослых и умных людей. Она купается в этих взглядах. Это ей, стоя, аплодирует зал… Она верила в это. А если бы и усомнилась в своей исключительности хоть на миг, то тотчас, за кулисами, мама, обнимая и целуя дочку, восторженно шептала:

— Солнышко ты мое! Ты была лучше всех!.. Не то, что эта Нинка Копылова, двух слов запомнить не могла…

Потом мама много раз говорила об этом всем.

Зоя Липкина не имела ни таких обеспеченных родителей, ни такой привлекательной наружности, как у Сильвы. Худенькая, остроносая, будто вся состояла из острых углов. И вечно натыкалась этими углами на окружающие предметы. Если начинали подживать расцарапанные локти, то завтра-послезавтра Зойка явится в школу с разбитым коленом или ушибленным до крови пальцем. Старенькая форма сидела на ней мешком. Фартук вечно съезжал набок. А рыжеватые косички-хвостики торчали в стороны. Тоненькие ножки-палочки носили ее в разных направлениях с быстротой ветра. Она хотела знать все, поспеть везде, не пропустить ни одной новости или события. Непостижимыми путями она первой узнавала, когда будет контрольная, куда поведут класс на зимних каникулах и что будет в кульках на новогодней елке. Она была нашпигована новостями от пяток до кончиков косичек и охотно делилась ими, требуя взамен только одного: расскажи и ты мне что-нибудь интересное.

Зойку не считали сплетницей. Она не желала кому-нибудь сделать зло. А если иногда так получалось, так это против Зойкиной воли. Просто она не могла удержать ни одного секрета. Даже если ее просили: «Смотри, никому не говори!» Она изо всех сил старалась не проговориться, но стоило ей раскрыть рот, как слова сами начинали соскакивать с языка. И разве уследишь, когда вместе с обычными новостями вдруг выпорхнет и секрет.

Еще когда учились в первом классе, девочки иногда обижались и пытались скрыть от нее свои тайны. Но это оказалось невозможным. Зойкины зеленые, шкодливые, как у козы, глаза становились грустными. Она, как привязанная, ходила за подружкой:

— Маша! Ну, Машенька же! Я ведь не хотела. Вот самое честное-пречестное слово! Оно так само получилось… Ну, скажи, что больше не сердишься… Ну, хочешь, я тебе что-нибудь сделаю?.. Вот пуговицу пришью, видишь, отрывается… Ну, хочешь, ластик насовсем подарю? Красненький! С зайчиком…

И не отстанет, пока подружка не скажет: «Не сержусь».

За это Зойку прозвали Липучкой. А так как тайны у девочек были крошечные, то на Зойку совсем перестали сердиться. Все равно ее не переделаешь. Зойка есть Зойка!

Окружающих Зойка считала одинаковыми. Но двух человек превозносила до небес. Первый человек — это учительница Клавдия Прохоровна, которая, как была уверена Зойка, знала все на свете и далее могла читать мысли. Стоит только не выучить урок, как она, скользнув взглядом, скажет:

— Липкина, не напрашивайся на двойку.

Как она узнала?! Зойка и сидела прямо, не пряталась за спины подружек, и руку тянула… И вот все равно…

Но и Зойка изучила Клавдию Прохоровну за эти годы. Глянет учительница на доску, хмыкнет недовольно — Зойка уже знает: дежурные прошляпили. Будто пружина подбросит ее с парты:

— Вот, Клавдия Прохоровна! Пожалуйста, — и подает заранее выпрошенный у нянечки аккуратный мелок.

Пошарит глазами по столу, нахмурится учительница в конце урока — Зойка поймет: забыла голубой шнурочек, чтобы перевязать тетради. И через миг моточек шпагата уже лежит на краю учительского стола. Улыбнется Клавдия Прохоровна, скажет:

— Спасибо, Зоя. Ты очень внимательна…

Второй человек — это ее подружка Сильва. Зойка тоже считала Сильву самой красивой девочкой в классе. Куда до нее остальным! А как она гордо поворачивает голову! Как ходит, разговаривает. Как принцесса из сказки. Зойка сто раз тренировалась перед зеркалом и все равно ничего не получается. А уж таких красивых платьев, туфелек и кофточек, как у Сильвы, ни у кого в школе нет. Учится Сильва на одни пятерки. И она очень добрая. Отдала ей туфельки беленькие, совсем новые, заграничные. Как разорвала их Сильва об какую-то железку, так сразу и подарила. Но ведь у Зойки же папа на все руки мастер — зашил так, что и не заметишь… И форму шерстяную подарила. Ее утюгом прожгли. А Зойкина мама взяла и совсем этот кусок вырезала. Получилось чудесно! Зойка-то чуть не в два раза тоньше Сильвы… Сильва — подружка настоящая. Перед Зойкой совсем не задается. И если не получается задачка, Зойка бежит к Сильве. У нее уже все давно готово. И Сильвина мама хорошая. Она очень любит Сильву и часто спрашивает:

— Скажи, Зоя, в школе никто не обижает мою Сильвочку? Она такая впечатлительная и доверчивая! Ее всякий обидеть может…

— Что вы! Разве я дам ее обидеть! Пусть попробуют!

— Умница, Зоя, — скажет Эльвира Карповна. — Я на тебя надеюсь. Ты же знаешь, как мы к тебе хорошо относимся.

«ТРОЙКА»

Сережа Капустин, Ваня Савченко и Стасик Филиппов родились в одном году и в одном дворе на Петровской улице. Окрестили мальчишек «чертовыми деточками» и «хулиганами» намного позже, когда в полную меру проявились их способности.

Первым показал себя Сережка. Едва он научился твердо стоять на ногах и преодолевать пространство от люльки до двери, растроганная бабушка, не подозревая о последствиях, купила внуку большой бело-красный мяч.

Сережкины глаза загорелись. Он кинулся вперед. Ловко пнул мячик ногой. Бабушка, не готовая к выполнению вратарских обязанностей, успела только испуганно ойкнуть, как раздался звон оконного стекла, и счет был открыт!..

Но первые успехи не вскружили голову юному форварду. Он уже тогда понял главное: хочешь добиться успеха — тренируйся! И счет разбитых стекол рос день ото дня и год от года. А по мере роста мастерства и физических возможностей утверждалась и слава, которая вскоре перешагнула узкие рамки двора и распространилась по всей улице от Нахичеванского до Крепостного.

Едва завидев Сережку во главе босоногой команды, какая-нибудь юркая старушка с быстротой телеграфа оповещала об опасности всех соседей. И тотчас, испуганно пискнув петлями, одно за другим маленькие окошечки скрывались за непроницаемой броней ставен. Куры и кошки, легкомысленно бродившие вдоль заборов, поспешно шмыгали в подворотни. И на улице полным хозяином становился футбольный мяч.

Не обидела природа талантами и Стасика Филиппова. Во-первых, он вскоре нашел свое место в футбольной команде и стал незаменимым вратарем. Он стоял в воротах, как бог. Он бросался на мяч, как уссурийский тигр. И разве его вина, что порой не мог прыгнуть так высоко, как Валерий Брумель, и перехватить мяч, летящий со скоростью снаряда в верхний угол чьего-то окна. Такой бы и Лев Яшин достал едва ли… Зато он никогда не терялся. Тотчас, как раздавался заупокойный звон стекла и вся команда врассыпную летела к своим дворам, Стаська отважно кидался к мячу, брал его мертвой хваткой и только тогда бросался наутек. Благодаря его самоотверженности команда никогда не оставалась безоружной.

И все-таки главный талант Стасика был в другом. Он терпеть не мог неясных вопросов и не мог успокоиться до тех пор, пока не разогнет закорючку вопроса в законный и понятный восклицательный. Интересовало его все. Почему летает жук? Где у него спрятан мотор? Почему мухам можно пить чернила, а ему — нельзя? Зачем рогульку со шнуром назвали вилкой? Ведь селедку ею никто не ест. А что будет, если в розетку воткнуть настоящую вилку? Или совсем не понятно: куда девается уголь, когда топят печь? Ну, дым в трубу уходит. Пусть себе. А куда делся уголь?

И Стасик с самых ранних лет упорно ставил один опыт за другим. Еще не сошла синева с языка от выпитых чернил, как он уже подбирался со столовой вилкой к электрической розетке. Полдня пыхтел, пока не открутил кусачками два лишних рожка. Зато, едва он воткнул вилку в отверстия, оттуда так пыхнуло, что во всем доме враз свет погас. Вот было здорово!.. Ему сильно влетело. Но через пару недель Стаська вместе с Сережкой и Ваней принялся за решение очередного вопроса: куда девается уголь?

— Там в трубе его навалом! — убеждал он товарищей. — Вытащим и опять на зиму хватит!

Друзья, прихватив с собой длинную веревку и детское ведерце, забрались на крышу своего двухэтажного дома по пожарной лестницу. В первый раз вытащили из трубы только немножко сажи. Зато во второй — среди сажи блестело уже несколько крохотных кусочков угля.

— Грузило нужно! — убеждал Стасик. — Без грузила и в Дону одни селявки попадаются. Споднизу черпать надо!

Привязали к веревке кирпич, но едва стали тянуть вверх, он сорвался. Привязали второй — и он загудел в темную шахту трубы. Ребята хотели вытащить кирпичи при помощи лодочной кошки. Но тут их заметила дворничиха и подняла крик. Добычу угля прервали в самом начале да еще ни за что ни про что выдрали…

Глубину своей ошибки взрослые поняли только после. Во-первых, всем пришлось привозить уголь со склада. А во-вторых, когда пришла пора топить, все печи вдруг взбунтовались и так задымили, что хозяйки повыскакивали из квартир, пораскрывали окна и двери и мерзли до тех пор, пока печник из домоуправления не вытащил из трубы кирпичи вместе с ведром и веревкой. Друзей снова выдрали. А за что? Сами же прогнали с крыши…

А Ваня Савченко всегда и во всем сомневался. Что бы друзья ни затевали, он первым долгом говорил: «Ни фига не выйдет!». Тут нужно только на него внимания не обращать. И он пойдет за Сережкой и Стасиком куда угодно, будет делать то, что скажут. И от дела его оторвать можно только клещами… А если придется столкнуться с противниками, так Ваня никому спуску не даст. Пусть хоть три раза попадет ему по уху, все равно будет налетать, пока друзья не отступят. Ваня надежный.

Шли годы. Они поумнели. Не пытались уже добывать уголь из печных труб. Но Стасик так и остался фантазером. Ему не давали спокойно жить всё новые загадки. Ваня по-прежнему вначале сомневался в любой затее, а потом первый бросался ее осуществлять. Сережка стал капитаном дворовой команды и так научился работать с мячом, что и большие ребята смотрели на него с завистью.

В один год Сережа, Стасик и Ваня пришли учиться в маленькую школу имени Луначарского. За четыре года их родителям нередко приходилось вместе являться по срочному вызову и выслушивать не очень лестные отзывы о своих сыновьях. Но учились мальчишки неплохо и переходили из класса в класс без всяких задержек.

Когда в прошлом году осенью один за другим начали рушить дома в соседнем квартале, переселять жильцов и стало известно, что пока вместе с большими домами будет построено новое четырехэтажное здание школы, им придется учиться в другом месте, друзья немного приуныли. Где они будут? Как их там встретят? Поэтому, уходя в новую школу, решили: во-первых, проситься в один класс, во-вторых, всегда держаться вместе, чтобы суметь постоять за честь школы имени Луначарского.

И в первый же день учебы в пятом классе Сазон за что-то прицепился к Стасику. Но тотчас рядом с ним, сжав кулаки, стали Сережка и Ваня. Сазон погрозил немного и отступил. Понял, что эти трое могут накостылять по шее запросто. Угроз они не боялись: у этой тройки на Петровской решительных друзей не меньше, чем у Сазона.

«ВОЗМУТИТЕЛЬ СПОКОЙСТВИЯ»

Первой самой большой страстью Гриши была рыбная ловля. Он копал червей, распутывал лески, нес подсак и другую рыболовную снасть, лишь бы большие ребята брали с собой на рыбалку.

Однажды ребята возвращались домой злые, как черти. За целый день хоть бы бычка-головастика поймали! Маленький Гриша Васильченко, пыхтя, тащился сзади. И вдруг остановился пораженный. Их обгонял дядька в больших рыбацких сапогах. За спиной у него рюкзак, а в руках — два огромных жирных сазана. При каждом шаге сазаны чиркали хвостами по булыжной мостовой. И Гриша закричал:

— Щмотрите! Мы щидели, щидели и ничего не выщидели! А дядька вон шражу двух шажонов агромадных поймал!

Рыбак усмехнулся. А ребята подняли Гришу на смех:

— Ох ты, шепелява!.. Шажонов!.. Шажон!.. Гришка-Шажон!..

Так и прилипла эта кличка к Грише Васильченко.

Перед самой школой пришло уже другое увлечение. Как-то летом соседке, молодой веселой работнице Наташе, дали на фабрике два бесплатных билета в цирк.

— А ну, Сазончик! Умойся быстренько да чувяки надень. Будешь мне за кавалера, — смеясь, объявила она.

Никогда еще не видел Гриша такого чудесного зрелища. Цирк — это, прежде всего, море света. Громадная высота. Тысячи веселых людей. А на круглой арене огромные гривастые львы, дрессированные собачки, жонглеры и акробаты сменяли друг друга. Гриша отхлопал себе все ладоши. Но больше всего ему понравился клоун. Только слово скажет или даже что-то сделает, а публика уже хохочет. Гриша тоже смеялся до слез. И решил, что обязательно станет клоуном.

Теперь он только и думал о цирке. Но достать денег на билет — дело нелегкое. Второй раз он попал в цирк уже вместе со своим первым классом. Улучив момент, Гриша нырнул под тяжелый бархатный занавес и догнал клоуна за кулисами:

— Дяденька! Подождите! Возьмите меня в клоуны!

— Что, понравилось? — спросил клоун и смешно подмигнул ему.

— Ага. Я уже тоже умею, как вы, рожи корчить! — объявил Гриша с гордостью и начал кривляться.

— Стой! Хватит, пацан! От таких гримас даже наш лев Персей сбежит, поджавши хвост. Нужно, чтобы людям весело было! Ты думаешь, легко клоуном быть? Учиться надо.

— Так я учусь уже. В первом классе.

— Мало этого, дружок. И подрасти нужно.

— Конечно, — оправдывался Гриша, — вам хорошо! У вас вон какие волосы рыжие. И торчат дыбором. Не хочешь, так засмеешься. И щеки разноцветные… А зато я на руках ходить умею! И еще ухо чесать могу левой ногой. Подождите, я сейчас разуюсь…

В цирк Гришу так и не приняли. Но зато клоун дядя Петя подарил ему рыжий парик с торчащими во все стороны волосами и железную коробочку с разноцветным гримом.

И полетела по школе слава Гриши-клоуна. Он выступал на утренниках. Исполнял смешные роли в детских спектаклях. Во втором классе Гриша был уже главным помощником деда Мороза. Стоило только ему появиться в бело-красном шутовском наряде с гремящими бубенчиками на концах загнутых вверх туфель и в скоморошьем колпаке, стоило тряхнуть огненно-рыжими кудрями, зрители были в восторге.

Но кончались праздники, и вновь начинались занятия. А Гриша оставался таким же. То подмигнет, то скорчит рожу — ребята хохочут. Учительница нервничает. Наказывает Гришу. Он обещает, что не будет кривляться, но через пять минут забывает. И снова смеется класс… Гришу сажали за последнюю парту, чтобы его никто не видел. Но разве утерпишь? Нет-нет да и повернется к нему чья-то голова… Гриша, может, и сумел бы сидеть спокойно. Но уж очень ему нравилось всеобщее внимание, нравилось смешить товарищей.

Учительница, выйдя из терпения, отсылала его к директору.

— Опять набедокурил, «возмутитель спокойствия»? — говорила Алевтина Васильевна, делая строгое лицо. — Когда же это кончится, а? Сам не учишься и другим мешаешь.

— А чего ж они сами смеются? — спрашивал Гриша, и лицо его при этом становилось таким наивно-удивленным, что директор сама еле удерживалась, чтобы не улыбнуться.

— Потерпите. Это как болезнь. Перерастет… и все кончится, — успокаивала Алевтина Васильевна учительницу.

Это кончилось, едва он перешел в четвертый класс, а в доме стал появляться Альберт. Худой и костлявый, с маленькими глазками-буравчиками, он приходил всегда неожиданно. Небрежно бросал на стол деньги и приказывал матери:

— Варюха! Двигай в «Гастроном». Да загляни к нашим.

На столе появлялись бутылки. Приходили какие-то парни и женщины. Пили, плясали, ругались, пели про далекий Колымский край и про то, как «на Дерибасовской открылася пивная…».

Гриша ненавидел эти сборища и Альберта. Потому что мать опять прогуляет. Ее выгонят и с этой фабрики. А потом в доме не будет ни копейки. Но его мнения никто не спрашивал.

— А ну, Гришка, почуди! — приказывал пьяный Альберт.

— Покажи, Гришенька! — поддерживала мать. — Он у меня далеко пойдет. Артистом будет.

— Пойдет, если милиция не остановит! — всякий раз говорил Альберт и первый смеялся своей шутке.

Гриша «чудил». Гости хохотали. Потом о нем забывали все. А ему хотелось спать, но негде было. Хорошо, что лето. Кинет Гриша материн ватник в коридоре на ящики и прикорнет до утра… Однажды Альберт так ударил мать, что из носа потекла кровь.

— Не трогай мать! — крикнул Гриша и повис на руке пьяного.

— Ах ты, щенок! — заорал Альберт и швырнул его на пол. Злость сделала Гришу дерзким. Схватив скалку, он изо всех сил ударил Альберта по руке и кинулся из дома. Но во дворе, в закоулке, Альберт настиг его, сшиб с ног… Очнулся он в комнате Наташи и узнал, что отняли его соседи. А утром туда зашла мать. Глянула недобрыми мутными глазами, дохнула перегаром:

— Ах ты, змееныш! Кормлю тебя, пою… Замуж собиралась за хорошего человека. Так он руку ему сломал!.. Да я тебе!..

Женщины оттянули ее от Гриши и выставили за двери.

— Все равно убью твоего Альберта! — кричал ей вслед Гриша.

С месяц о ней ничего не было слышно. Потом узнали: мать арестована, в тюрьме сидит. И ее дружок Альберт тоже…

В четвертый класс Гриша пришел уже другим. Продолжал еще смешить, но и в смехе его слышались ожесточение, злость. Он часто и жестоко дрался. Совсем забросил занятия в школе. Учителям дерзил. И ко всем относился подозрительно.

Теперь Алевтине Васильевне все чаще приходилось разговаривать с «возмутителем спокойствия». И она уже не улыбалась. Гриша менялся на глазах и совсем не в добрую сторону.

В пятом «б» Сазон был самым сильным и самым старшим. Его боялись и слушались. А он скучал на уроках. Все это уже слышал в прошлом году. И хотя толком ничего не помнил, развлекался как мог. То с задней парты вспорхнет стайка бумажных голубей, и ребята тянут руки, чтобы поймать их. То в тишине вдруг задребезжит воткнутое в парту лезвие безопасной бритвы: дзз-з-з! Снова смех. Учительница сердится. А Сазон, как настоящий артист, разыгрывает то недоумение, то даже негодование:

— А чего я? Я ничего не делал!.. За что меня за двери? Других не замечаете!.. Как что, так сразу: Васильченко…

Такое поведение Сазона расценивалось сборным, разобщенным классом как независимость и нашло много подражателей. Мальчишки грубили, выкручивались, бессовестно врали учителям. И это даже стало считаться шиком, чуть ли не геройством. Дисциплина падала. Страницы журнала пестрели двойками. В учительской только и разговором было, что о пятом «б».

— Это «возмутитель спокойствия» будоражит класс! — говорили учителя. — Нужно принимать срочные меры!

«РАЗВЕ Я ТЕБЯ НА КОГО-НИБУДЬ ПРОМЕНЯЮ!..»

На первом классном собрании, которое провела Надежда Кирилловна, старостой избрали Сережу Капустина, а фамилию Сильвы даже не назвали. «А Зойка и рта не раскрыла! Подружка называется!» — сердилась Сильва. Но свое недовольство от Зойки скрыла. — Еще подумает, что я в ней нуждаюсь. Правильно мама говорит: «Надо знать себе цену и не унижаться!».

На сборе отряда, состоявшемся вскоре, Орлова подняла руку:

— Предлагаю Липкину. Она очень энергичная и старательная.

Тогда и Зойка догадалась: предложила избрать Сильву.

После сбора, идя домой, Зойка радовалась:

— Вот хорошо. Теперь мы обе звеньевые.

— А председатель?! — осадила ее Сильва. — Какую-то Магакян избрали. Черная, как галка. Тонкая, как палка. Что в ней нашли?

— Она тебе не понравилась? Я думала, она, как ты, — умная.

— Вот еще! С чего взяла?.. Будет нами командовать.

— Я же не знала, что ты хочешь… Я бы…

— Хочешь, хочешь! Ничего я от вас не хочу! — крикнула Сильва и, бросив подружку, побежала к своему дому.

В конце октября Зойка Липкина сообщила новость:

— А завтра будет комсомольская конференция!

— Не может быть! — спокойно ответила Сильва. — Мне бы уже сказали о приветствии. И мама ничего не знает.

— Нет, будет! Ведущей — Нина Копылова. Вот спроси у Аллы.

— И спрошу! Но если ты, Зойка, наврала — смотри!

Старшая вожатая, которую Сильва нашла в пионерской, сказала:

— Да. Ведущей будет Нина Копылова, — и, видя, что Сильва готова расплакаться, Алла утешила: — Не расстраивайся. Приветствуют двенадцать человек. Я дам тебе восемь строчек. Очень хорошие…

— Не надо мне ваших строчек! — вспыхнула Сильва и выбежала из пионерской… Чтоб она читала эти строчки, когда Нинка Копылова будет задаваться и исполнять главную роль?! Нет. Пусть сами. А если провалятся — так и надо. Будут знать…

— Безобразие! — узнав о случившемся, возмутилась мама. — Воспользовались тем, что я не была неделю в школе. Не расстраивайся, рыбонька. Ты будешь играть главную роль. Я пойду и все улажу…

Но улаживать было уже поздно. Сильва с мамой долго бы еще помнили об этом, но другие события заслонили все.

За одну неделю Сильва получила три четверки по разным предметам и две тройки по математике. Теперь она сидела над учебниками, зубрила и днем, и вечером. Но дело не улучшалось. Она испугалась и закатила истерику. Мама всполошилась:

— Но ты ведь всегда была отличницей! К тебе придираются…

Она ходила в школу, говорила с завучем, учителями. Сильву снова спрашивали. И опять — четверки и тройки… Эльвира Карповна на чем свет ругала школьные программы, нечутких учителей. Но тройки-то оставались. И она теперь носилась по городу в поисках самых лучших репетиторов.

В самый разгар поисков простодушная Зойка предложила:

— Слушай, Сильва. Придумала! Я ведь тоже ничего не соображаю по математике. Так давай попросим Сашу Магакян?! Она как профессор. Берет любую задачку, раз-раз — и готово! — Зойка увлеклась и не видела, каким злым стало лицо подруги.

— Дура набитая! Ну и иди к своей Сашке! Изменница!

— Что ты? За что ты? — бормотала Зойка, пятясь к двери.

Сильва невзлюбила Сашу Магакян с первого дня. Не нравилось в ней все: и сухая, легкая фигура, и темные тревожащие глаза под широкими сросшимися бровями. Смотрят так, будто хотят прочитать самые тайные мысли. Не нравились быстрые угловатые движения, ее голос, громкий и уверенный. Не нравилось, что она обо всем имеет свое мнение и готова защищать его до конца. Не нравилось все, во что она была одета, к чему прикасалась.

В первый день, когда новый класс строился во дворе, Сильва увидела двух мальчиков, которые держались вместе, и спросила:

— Зойка, тебе кто из мальчишек нравится?

— Мне?! Да никто. Все они какие-то… одинаковые.

— Врешь, Зойка. Все разные. Вон стоят. Беленький и черненький. У беленького глаза большущие и чистые-чистые. А лицо печальное. А у черненького, что в очках, лицо какое? Умный, наверно.

— Умный? — переспросила Зойка, разглядывая Женю Карпенко. — Жалко его. Тихенький. Его, наверно, мальчишки бьют.

— А вон, Зойка, смотри, толстяк какой! Надулся, как индюк! — и они весело расхохотались, глядя на Валерку Сундукова.

Беленький и черненький, Зиновий и Женя, не обратили на Сильву никакого внимания. Это ее очень обидело. А когда выяснилось, что мальчишки дружат с Магакян, то они стали казаться Сильве такими же кривляками и зазнайками, как и их подружка.

Зато Валерка Сундуков сразу заметил Сильву и вскоре сунул ей записку: «Давай дружить. Ты такая красивая…»

Зойка ужасно удивилась, увидев недели через две после этого разговора в гостях у Сильвы Валерку:

— Он же такой… Ты сама говорила, — шепнула она.

— Он рыцарь… — ответила Сильва и отвернулась.

… Через два дня после ссоры Сильва простила Зойку.

— Только никогда не говори мне о Сашке, — потребовала она. — Воображает: и председатель, и чуть не отличница. И мальчишки вокруг нее крутятся. Смотри, на всю жизнь поссорюсь!

Зойка глядела на злое, ставшее от этого сразу некрасивым лицо Сильвы. Внутри что-то протестовало. Что ей сделала Саша плохого?

Но четырехлетняя привычка слушать свою умную красивую подружку победила. Поссориться навсегда? Из-за Саши?.. Да ну ее! Может, она и правда плохая? И все с мальчишками…

— Что ты, Сильва! Разве я тебя на кого-нибудь променяю!..

— Ну, Сильва, радуйся, — однажды сказала мама, возвратясь с заседания родительского комитета. — У вас будет настоящий классный руководитель. Очень, очень симпатичная женщина. Она у вас наведет порядок…

«ЖЕНТИЛЬМЕНСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ»

Когда Валерий Сундуков перешел в пятый класс, его мама, Капитолина Никаноровна, собрала дома тайный «педагогический совет»:

— Нужно смотреть вперед и сделать все, чтобы Валерик, закончив школу, поступил в институт до призыва в армию…

— Неужели у них нет сердца! — всплеснула руками бабушка Адель Спиридоновна. — Ведь ему, как воздух, нужно образование!

— Ах, оставьте вы сердце в покое! — отозвался Валеркин папа Геннадий Лукич. — Стукнет девятнадцать, забреют в солдаты — и прощай институт! За два года он все забудет.

— Нет! Ребенок будет в институте! — пристукнула мама рукой, унизанной золотыми кольцами.

— Но с двойками в институт не проскочить, — заметил папа.

— Так придумай же, Геня, что-нибудь! — вскрикнула бабушка.

— Ой, мама! Будто ты не знаешь нашего Геню! Он и пальцем не пошевелит для родного ребенка, — раздраженно сказала мама.

— Ошибаешься, Капа! — папа поудобнее положил под спину диванную подушку. — Даю идею: материальное стимулирование!

— А-а, — отмахнулась мама. — Ему все уже покупали… — она смолкла, потерла пальцами лоб и вдруг тряхнула головой так, что зазвенели подвески на серьгах: — Есть идея! Есть…

В конце лета Валерку познакомили с новым методом.

— Теперь, Валерик, ты сам кузнец своего счастья! — сказала мама — Хочешь иметь всегда карманные деньги — учись хорошо. А мы будем тебя поощрять. Заключим с тобой договор…

Валерка скривился. Учиться на одни пятерки? Ишь, чего захотели! Деньгами соблазняют. Они и так у него будут. Не даст мама, гак потихоньку сунет бабушка. И у отца выпросить можно, если с подходом… Его притягивало слово «договор». Похоже на игру, но есть тут что-то взрослое… Валерка знал: хочешь получить от родителей что-то — запрашивай вдвое!

— Вот еще!.. Рубль за пятерку. Раз пятерка — значит, пять рублей. За четверку — четыре… — ошарашил Валерка родителей.

У мамы глаза стали круглыми. А папа сказал, ухмыляясь:

— Вот так хватка! Ну и Валерка! Сразу быка за рога.

Неблагодарный мальчишка! — наконец обрела дар слова мама — Ты не хочешь в институт? Может, ты хочешь в грузчики?..

— А грузчики побольше папы получают, — отпарировал он.

— Нашел, с кого пример брать! Да разве наш папа получает? — возмутилась мама. — Кошкины слезы! Видишь, Геня, как ты дурно влияешь на мальчика!.. — И мама, уже забыв, о чем был разговор, разносила папу в клочья за неумение жить по-настоящему, зарабатывать большие деньги.

— Капа! Довольно!.. Ты думаешь, у меня нет самолюбия? — папа демонстративно встал, ушел в зал и включил телевизор…

Но они скоро помирились. А бабушка шепнула Валерке:

— Соглашайся. Разве у тебя нет бабушки? Я добавлю…

Переговоры возобновились. Договор выглядел так:

«Валерий Сундуков, с одной стороны, и Мама, Папа и Бабушка, — с другой, заключили настоящий договор в следующем:

Валерий обязуется до окончания десятого класса учиться только на „5“ и „4“, а Мама, Папа и Бабушка обязуются выплачивать ему единовременно (за каждую оценку) вознаграждение в следующих размерах: за „5“ — 2 рубля, за „4“—1 рубль. За „тройку“ не выплачивается ничего. А если Валерий получит оценку „2“, то он обязан вернуть маме 50 копеек (за каждую „двойку“), и, кроме того, на 3 дня лишается права смотреть телевизор».

Папа отнес «Договор» в Валеркину комнату.

— Пусть тут висит! Чтоб не забывал, — и приколол к стене.

Бабушка сочла это неэстетичным и вставила «Договор» в рамочку. Но через несколько дней Валерка, ожидавший прихода товарищей, содрал «Договор» со стены вместе с гвоздем и затолкал за батарею. Бабушка обиженно поджала губы, но не сказала ничего.

С появлением «Договора» Валерка только и думал, как от родителей получить побольше, а им не отдавать ничего. А тут, как назло, двойки посыпались… Вообще вначале он растерялся.

Хорошо было раньше. Одна учительница. Уроков мало. А если задали трудное — не беда. Стоит только повздыхать, как:

— Что, миленький? Не получается? — тотчас откликнется бабушка — Пойди, солнышко, разомнись. И что так детей мучают?..

Пока он играет, бабушка, как приклеенная, сидит над задачкой. Упорная. Все равно своего добьется. Закричит радостно:

— Валерочка! Переписывай, а то скоро мама придет, — и тотчас спохватится — Ох ты, господи! Еще же за хлебом бежать…

Перепишет Валерка — и гуляй хоть до вечера.

А в пятом уже не то. Предметов целый десяток! И учителя разные. Как к ним подладиться? Каждый свое требует. Бабушка за тебя географию не выучит. И по математике она уже не очень. Раз часа три решала задачу про трубы и бассейны. Сказала:

— Тут они что-то напутали. Задача не имеет решения.

А в школе его на смех подняли. Почти весь класс решил. Валерка такой скандал закатил, что бабушка расплакалась. А что толку? Двойку-то все равно поставили. И еще пришлось отдавать маме полтинник.

Стал Валерка оценки выпрашивать. Удавалось. Но есть такие вредные учительницы. «В другой раз, — говорит, — заработаешь — поставлю…» А как завтра маме дневник показывать?! Стал он двойки в дневнике стирать. Но получалось плохо. Мама косится:

— Тут что-то не так. Я спрошу учительницу.

Потом стал листки вырывать, а на чистых сам себе оценки ставить. Но у мамы какой-то особый нюх. Сразу заприметила:

— Что это у тебя оценки одной рукой поставлены? Уж не твоя ли это рука? Подождем до выяснения.

Ну и выяснила… В цирк не взяла и неделю к телевизору не подпускала. Хорошо еще, что бабушка добрая.

Однажды Валерка пожаловался Сазону:

— Опять за неделю ничего не заработал. Одни тройки.

— Ля! А тебе что, платят? — живо заинтересовался Сазон.

Валерка соврал, сказал, что за «5» и «4» платят по рублю и полтиннику. Но и это сильно взволновало Сазона:

— Дурак ты! Тут же можно кучу денег заработать! Я помогу, — пообещал Сазон. — Айда в бумажный магазин.

Они купили пузырек с красными чернилами и два дневника.

— Порядок! — сказал Сазон. — Перепиши расписание и что задано. Остальное — моя забота. — Походил по комнате и добавил весело: — Значит, Сундук, заключим с тобой жентильменское соглашение. Я тебе. А ты мне, за работу.

— Джентльменское, — поправил Валерка.

— Что-о-о? — не понял сразу Сазон. — А-а, вон что… Ты, Сундук, знаешь, не умничай! Понял? Я этого не люблю.

— А я что? Я ничего, — пошел на попятную Валерка.

— Ну вот и давай. Шпарь расписание…

Сазон щедро поставил Валерке за неделю две четверки и четыре пятерки. Посмотрел на подписи учителей и красными чернилами расписался так же, как они. Прямо художник!

— Не подкопаешься. Хоть прокурору показывай! — радовался Сазон. — Получай, Сундук, денежки. А мне сейчас гони рубль!

Валерка сказал, что отдаст потом. Но Сазона не проведешь:

— Потом — суп с котом! Не хочешь?.. Сейчас все выдеру!

Валерка испуганно вцепился в дневник и отдал Сазону рубль…

И пошло у них сотрудничество на основе «Жентильменского соглашения». В одном дневнике учителя оценки ставят. Всякие. В другом, который для родителей, Сазон щедрой рукой сеет «4», «5» и лихо, с завитушками, расписывается…

Иногда Валерка с ужасом думал: «А если все раскроется?» Но остановиться уже не мог. А чтобы не попасться, недели за две до конца четверти начинал зубрить, ловко списывал контрольные. На уроках тянул руку, а на переменах вымаливал четверки.

С родительского собрания мама пришла расстроенная:

— Я думала, что ты почти отличник. А, оказывается, у тебя были даже двойки!.. Ужас! Почему я их в дневнике не видела?

— Ой, мамочка! — выкручивался Валерка. — Эта математичка такая забывчивая! Она меня с кем-то спутала. Честное слово.

— Чем ты недовольна? — вмешалась бабушка. — У них, Капа, такие задачи пошли, что я в них… Как это говорится?..

— Ни бум-бум! — охотно подсказал Валерка.

— Вот-вот. Ни бум-бум. А ведь я когда-то гимназию окончила!..

ЧЕСТНЫЙ… «СЛОН»?

После недели болезни Зиновий пришел в школу.

— Здоров, Угол! — встретил его у пустого класса Сазон.

— А почему в классе никого? Где все?

— На пении. У нас же новая классная. По русскому. И певичку заменяет… Она мне пять поставила, — сообщил Сазон.

— Тебе-е-е? — недоверчиво протянул Зиночка. Он знал, что «пять» по пению Сазону могло только присниться.

— Точно! — глаза Сазона озорно блеснули — Хочешь пятерку?

— Конечно, хочу. А как?

— Слушай сюда. Тут вся штука в том, что петь…

Они спустились на первый этаж. Сазон отогнал подошедших было мальчишек, отвел Зиночку в угол и до самого звонка что-то шептал в ухо. Потом хлопнул по плечу и посоветовал:

— Главное — не тушуйся! Понял?

— Понял. А как зовут классную? — спросил Зиночка.

— Забыл… Вот честное слово. Из головы вылетело. Заковыристое имя. Да тебе-то что? Ты знай свое — пой!..

В кинозал вошла высокая женщина в светло-синем шерстяном костюме. Широкие плечи. Большие сильные руки. Черные волосы уложены в красивую прическу.

«Вот это учительница!» — с уважением подумал Зиночка.

— Ну, дети, кто еще не пел? — звонким голосом спросили она.

— Углов хочет! — крикнул Сазон. — Он в прошлый раз не был.

— Не надо выкриков, — поморщилась учительница. — Кто Углов?.. Ну, давай познакомимся. Спой свою любимую песню.

— А солдатскую можно? — с надеждой спросил Зиночка.

— Можно. Тебе аккомпанемент нужен?

— Нет. Я так, — он откашлялся и запел:

Ты ждешь, Лизавета,

От друга привета

И не спишь до рассвета…

Вдруг он заметил, что Саша Магакян делает ему какие-то знаки руками и в глазах ее испуг. Зиночка тоже испугался, пропел по инерции «Все грустишь обо мне-е-е!..» — дал отчаянного «петуха» и смолк.

В зале творилось что-то непонятное. Ребята и девчонки, уткнув лица в руки, пригнувшись к столам, давились смехом, мотали головами и вытирали слезы. Лицо учительницы покрылось багровыми пятнами. Глаза недобро смотрели на него.

— Это потому, — оправдываясь, залепетал он, — потому, что я не высоко взял… Можно, я еще раз… сначала…

— Нет, Углов! Это потому, что ты оч-чень много на себя взял!

— Я же не нарочно. Я теперь хорошо спою…

— Убирайся из класса, паяц! — крикнула учительница. — И чтоб матери не смел являться!..

Ох, как стыдно слоняться по пустому коридору. Он хотел спрятаться в туалет, но его окликнула учительница биологии:

— Углов! Почему ты не на уроке?

— Меня… она меня выгнала, — полуотвернувшись, выдавил он.

— Неужели ты способен на… Странно! — сказала учительница.

— Да я же ничего не сделал, Мария Ивановна! Я только спел песню, а она вот…. вызывает маму.

— А какую песню ты пел?

— Солдатскую. Ее еще папа пел. «Ты ждешь, Лизавета…»

— Вот как! — удивилась учительница. — Нехорошо… Послушай, кок, зачем ты пел именно эту песню? Ведь ты знаешь, что вашего классного руководителя зовут Елизавета Серафимовна?

Глаза Углова испуганно метнулись, он ойкнул и зажмурился. Но тотчас стал горячо убеждать учительницу:

— Мария Ивановна!.. Я же не знал, Мария Ивановна… Разве бы стал петь?.. Вот честное слово!..

Старая учительница и так по его лицу видела: Углов говорит правду, он не знал, и посоветовала:

— Вот что, голубчик. Кончится урок, подойди к Елизавете Серафимовне и извинись. Объясни, что не нарочно…

Еле дождавшись звонка, Зиночка вбежал в зал:

— Елизавета Серафимовна, извините… Я не знал, что вы… Елизавета Серафимовна…

— Во-первых, кто тебе разрешил врываться на урок?! — Так звонок же был.

— Звонок для учителя, а не для вас! Это раз. А во-вторых, ты говоришь неправду. Все ты прекрасно знал, но пошел на поводу у Васильченко. Решил пошутить?.. Ну так вот. Придет мать, и мы поговорим с ней о твоих шутках…

— Елизавета Серафимовна, у него мама больна. Не вызывайте, — попросила Саша Магакян.

— Очень плохо, если председатель совета отряда покрывает хулиганов, — резко сказала учительница и вышла из зала.

На большой перемене в учительской к столу Елизаветы Серафимовны подсела Мария Ивановна:

— Ну, как вам работается в пятом «б»?

— Очень трудно, Мария Ивановна, очень! Дисциплины никакой, каждый день ЧП. Мальчишки… Да чего стоит один только Васильченко. А эта «троица»: Филиппов, Савченко, Капустин! И представьте, этот хулиган Капустин — староста класса!.. Нет, нужны самые крутые меры.

— Елизавета Серафимовна, а как Углов? Он извинился перед вами? — спросила Мария Ивановна.

— Как? Вы уже знаете? — удивилась Елизавета Серафимовна. — Представьте себе. Набрался наглости и говорит: «Я не знал, как вас зовут…»

— Это какое-то недоразумение, Елизавета Серафимовна. Он мальчик хороший…

— Углов хороший?.. Да он с ними в одной компании. И не знаю еще, кто хуже! Вы только представьте себе. На прошлом уроке пения Васильченко выкинул этот трюк: пропел мне песню про Елизавету… Да сегодня Углов повторил то же самое! Что это? Совпадение?..

— Просто не верится. Тут что-то другое. Нужно разобраться, — удивленно развела руками старая учительница.

— Правильно. Вот мать придет, я с ней и разберусь. Зло нужно пресекать в корне… Да ведь, как я знаю, они и у вас в сентябре сорвали занятия?.. Я научу их уважать учителя. Хулиганам надо дать урок.

— Елизавета Серафимовна, они не хулиганы, — мягко сказала Мария Ивановна. — И тут дело не в неуважении ко мне. Просто еще не сложился коллектив. Они из разных классов и даже из разных школ. Друг друга не знают. И нас, учителей, не знают. Хотят показать свою самостоятельность, смелость. Возраст у них такой. Но сами-то они еще дети… Вам еще долго и терпеливо придется изучать их, чтобы найти ключи к каждому…

Нет! — Елизавета Серафимовна решительно встала. — Никаких вольностей я в своем классе не допущу… Знаете, этот разговор о «ключиках» очень далек от практики… Мой отец тоже учитель. Преподавал еще в гимназии. А вы ведь знаете, какие знания давала гимназия?!. Так он часто повторял: «Помни, Лиза: в учебном процессе у каждого свое место. Учитель — учит. Ученик — учится. Между ними всегда должна быть дистанция. А всякое панибратство, похлопывание по плечу никогда еще до добра не доводило. Вспомни анархию в школах двадцатых годов»… И я считаю, Мария Ивановна, что он прав.

Мария Ивановна хотела что-то возразить. Но прозвенел звонок, и они, взяв журналы, разошлись по своим классам.

Мама вернулась из школы. Молча сняла пальто. Спросила:

— Кушать хочешь?

— Хочу! — вскочил Зиночка. Хотя есть не хотелось совсем.

Она разогрела борщ, поставила на стол и вышла.

Зиночка насильно поел, боясь звякнуть ложкой. Сел за папин стол. Но задача не решалась. Названия городов и рек не запоминались… В доме разлилась звенящая тишина. Только громко, как всегда, стучал маятник часов. Он на цыпочках подошел к двери. Мама лежала на кровати и беззвучно плакала.

Жалость и еще что-то горячее, клокочущее заполнили сердце. Жалость к маме. И то, другое, незнакомое чувство к Сазону, к Елизавете Серафимовне. Зачем Сазон подсказал эту песню? А Зиночка ему поверил… Значит, ему нельзя верить? А говорит, что он ему друг. Выходит, не друг! А кто?.. И Валерка, и Сильва с Зойкой не поверили, что не знал. И Елизавета Серафимовна… Почему?.. Почему раньше все друг другу верили, а теперь — нет? Может, не нужно верить никому? Зиночка долго ворочался в постели. Прислушивался. Но в маминой комнате было тихо. А он все думал: «Почему?.. Почему?..»

На другой день в коридоре Сазон подошел, будто ничего не случилось:

— Здоров, Угол! Вот ты вчера дал! Я чуть кишки не порвал. Как Аркадий Райкин… У тебя пожевать что есть?

— Зачем ты меня обманул?! — задыхаясь, выпалил Зиночка.

— Я-а? — Сазон сделал невинную физиономию и тотчас увел разговор в сторону. — Мы вчера с ребятами в кино завалились. Картина — во! Про шпионов. А дядька один нас пивом угостил…

— Почему ты не сказал, как ее зовут? — добивался Зиночка.

— Охота была! Так бы мирово не вышло.

— Так ты же мне честное слово дал!

Сазон передернул плечами, будто его укололи в спину. Глаза скользнули в сторону. Полуотвернувшись, ответил:

— Ля! Ну и комик ты. Я тебе чо сказал? «Честный слон» я сказал! Понял? Слушай ухом, а не брюхом… Отвали без горя! — и, увидев Валерку, пошел к нему: — Сундук! Пожевать что есть?

— Какой же ты друг?! Ты предатель! — еле сдерживая слезы, выкрикнул Зиночка.

Но Сазон уже не слышал. Жадными глазами он смотрел на бутерброд с ветчиной, который Валерка Сундуков вынимал из своего толстого портфеля.

САША

У Саши мамин характер. Ей до всего на свете есть дело. Все ее касается. И есть в ней что-то упорное, задиристое — мальчишеское. Саша любит шумные игры и футбол. Лазает по деревьям и свистит не хуже любого мальчишки. А если надо, может так дать сдачи, что не обрадуешься.

Саша не умеет быть тихонькой, быть в стороне от дел. Она постоянно в движении, всегда кем-то руководит: сначала — октябрятской звездочкой, а теперь вот уже два года — председатель совета отряда. Раньше ей во всем помогала Александра Михайловна. А теперь дела в отряде расстроились. Только с мамой и посоветуешься.

Сашина мама, Галина Николаевна, выросла без отца. Он погиб в самом начале войны, в июле 1941 года. От папы даже не успели получить ни одного письма. Гале тогда было восемь лет, а близнецам, Алеше и Кате, — по четыре. Трудно было. Наголодались и намерзлись вдоволь. Много недетских, тяжелых дел легло на худенькие плечи Гали. Однако выстояла. Еще и маме помогла вырастить младшеньких. И при этом осталась жизнерадостной певуньей. В пятнадцать лет пошла работать и вскоре стала заводилой всех комсомольских дел па заводе.

Не повезло Гале и в замужестве. Муж ее, техник-строитель, Михаил Магакян, когда Саше не было еще и года, уехал зарабатывать длинные рубли на Камчатку да так и пропал. Только через два года прислал письмо, где сообщал, что встретил девушку, которую «полюбил больше жизни»… А в эти годы Галина Николаевна работала, растила Сашу, вела домашние дела и училась в заочном техникуме. Окончив учебу, она стала работать в конструкторском бюро своего же завода и была очень довольна и своим делом, и товарищами.

Дважды Михаил присылал деньги «для дочечки», но она их вернула. Больше ни переводов, ни писем никогда не было. Только и осталась на память у нее фотография Михаила. А у Саши — черные сросшиеся брови, темные глаза да нерусская фамилия…

Однажды Саша, когда ей было уже лет восемь, спросила:

— Мама, а почему папа не живет с нами?.. Он плохой?..

Галина Николаевна смутилась. Потом, подумав, ответила:

— Нет, Саша. Просто оказалось, что мы с ним разные люди. То, без чего он жить не может, мне безразлично. И наоборот…

Сумерки окутывали комнату. Было слышно, как на плите попискивает чайник да самозабвенно мурлычет старая кошка, ровесница Саши, умостившись у нее на коленях. Лица мамы не видно.

— Мама, а без чего он жить не может?

— Без денег, — вздохнув, сказала мама. — Он любит, чтобы было много денег, дорогих вещей. Машина. Любит гулять… с товарищами. А для семьи у него времени совсем не остается.

— А без чего ты не можешь? — строго допытывалась Саша.

— Я?.. А я не могу без тебя.

— Ой, как хорошо! — обрадовалась Саша и кинулась маме на шею. — А я, мамочка, тоже не могу без тебя. Давай всегда-всегда жить вместе! — Потом, посерьезнев, добавила: —Жалко, что вы с папой разные люди. Но я теперь и Нине, и Лиде, и всем скажу, что мой папа хороший… хоть и не живет с нами…

Есть у Саши тайна. Иногда она открывает ящик маминого стола и из-под чертежей, тетрадей достает пожелтевшую фотографию. Остроглазый молодой человек в черкеске сидит в кресле, опираясь на рукоятку кинжала. А за ним горы, горы… Саша долго рассматривает ее. Потом глядится в зеркало. И снова — на фотографию… Вздохнет, положит на самое дно маминого ящика…

Только об этом мама не знает.

Они с мамой живут как подружки. Вместе и песни поют, и дом убирают, и обед готовят. А то как разыграются да как начнут скакать одной ножке по лестнице со второго этажа до самого выхода, из всех квартир повыскакивают:

— А-а, веселенькие!.. Гулять или еще куда?

— Гулять, Мария Ивановна!.. В кино! Вам чего-нибудь купить в городе?

— Чего ж нам купить, — басит отставной машинист паровоза дядя Вася. — Смеху полфунта! Да задору на целый рупь!..

— Этого сколько угодно! — обещает Галина Николаевна, и они с ней хохочут одна пуще другой.

Каждый вечер Саша с мамой рассказывают друг другу новости, но последнее время хороших вестей у Саши мало. То звеньевые подведут, к сбору не подготовятся. То на воскресник явятся десять человек из сорока двух. А недавно Сильва Орлова и Зойка Липкина все дело испортили.

Собирались сходить в детсад. Может, мальчишки починят что-нибудь, девочки помогут воспитательницам. Важно начать, а там дело найдется. Но накануне вечером Сильва говорит:

— Мое звено в детсад не пойдет. Уроков много задали. И вообще, за это воспитательницы деньги получают. Вот!

— И мы не согласны! — зачастила Зойка Липкина. — Подумаешь, детский сад! Очень нужно. К нам никто не ходил…

Ну и Зойка! Как хвост за Сильвой. При перевыборах сказать надо, такие звеньевые только назад тянут… Вообще какой-то недружный стал отряд. А что делать?

Мама говорит: нужно расшевелить их. Чтобы почувствовали себя коллективом. И чтобы весело было. Больше игр, шуток, смеху… Саша и сама об этом знает. Но как это сделать? Как?..

«ДУРАК: 2 =?»

Учительница математики Лидия Николаевна поспешно вошла в класс. Все вскочили. Она поздоровалась и, щуря близорукие глаза за стеклами пенсне, смущенно улыбаясь, сказала:

— Ребята, вы знаете, тут такое обстоятельство. Мне необходимо срочно уйти. Заменить меня некому. Так уж вы без меня… Саша, иди сюда. Вот тебе две задачи… — и она стала вполголоса что-то объяснять Саше Магакян. Класс настороженно, чуть слышно гудел.

Лидию Николаевну уважали все. Едва входила эта небольшая спокойная женщина с милым лицом, серыми большими глазами, всегда с интересом смотрящими на собеседника, будто она надеется услышать что-то новое, значительное, даже Сазон как-то подбирался и не позволял себе никаких вольностей.

Она была со всеми ровна. Никогда не кричала. Не занижала оценок, но и не ставила их «в счет будущих успехов». Объясняя урок, воодушевлялась. Румянец проступал на щеках, глаза блестели. Она очень любила свой предмет. И однажды сказала классу:

— Говорят, математика — сухость. Нет же, дети! Нет. Математика где-то рядом с поэзией. Та же стройность, та же музыка мыслей. Широта обобщения… Вы подрастете и поймете это.

Большинство тогда улыбалось. Они никак не считали математику музыкой. Но Лидия Николаевна объясняла так, что не понимал лишь тот, кто не слушал или совсем не хотел понимать.

Она любила темноглазую девчонку с цепким, математическим складом ума — Сашу Магакян и не скрывала этого. Только любовь эта для Саши была не просто приятным подарком. Лидия Николаевна уважала ее и требовала больше, чем от других.

Саше завидовали. Но спроси: «Хотели бы вы, чтобы Лидия Николаевна относилась к вам, как к Саше?» — и большинство ответило бы: «Что вы! Нет. Нам бы со своими задачками справиться…»

— Решите задачи — проверите вчерашние. Саша вам поможет. На дом ничего не задаю, — сказала Лидия Николаевна классу.

— А можно поиграть, если время останется? — перекрывая радостный шум, озорно блеснув глазами, спросила Саша.

— Можно, — подумав, согласилась учительница. — Только сначала дело. И чтоб класс вверх ногами не поднимать…

Сазон было затеял возню с мальчишками. Но Саша, не обращая внимания, диктовала условие и писала на доске. Сазон утихомирился и стал сам с собой играть в «морской бой».

Задачи оказались нелегкими. Минут через пятнадцать Саша, подражая Лидии Николаевне, спросила:

— Ну, что у нас получилось?

Все молчали. Только Зойка Липкина скороговоркой ответила:

— У меня сейчас тютелька в тютельку будет по ответу. Только почему-то в два раза больше. Я вот разделю пополам…

Саша глянула в тетрадь и фыркнула. Потянулись и другие.

— Болтушка ты, Зойка! — сказал Женя Карпенко. — Ты же гадаешь, как цыганка. А тут решать надо.

— Ну давай, Саша, ты ведь решила! А то и урок пройдет. А потом дома ломай голову, — попросил Валерка Сундуков.

— А как наши отличники? — не без ехидства спросила Саша.

Сильва сидела красная и злая. Ей так хотелось утереть нос задаваке Сашке! Но задача не получаюсь. Вот-вот… Но мысль ускользала, и она поневоле начинала гадать как Зойка.

Класс при помощи Саши разделывался с двумя заковыристыми задачами. Проверили домашнее задание. А те, кто не сделал, быстренько переписывали с доски.

— Сильва, сколько еще осталось? — спросила Саша.

Сильва глянула на крошечные золотые часики, папин подарок:

— Сейчас… в общем, до звонка пятнадцать минут.

— Хорошо. Ну, кто знает интересные загадки? — спросила Саша.

И началось веселье. Даже Сазон прекратил «морской бой» и записывал на бумажку самые смешные загадки. Ну разве не смешно: «Что такое зебра?» Оказывается, это «лошадь в тельняшке». Или: «Что получится, если скрестить ужа и ежа?» Вот придумали, черти! «Полтора метра колючей проволоки!»

— А теперь моя очередь! — подала руку Саша. Все с интересом повернулись к ней. — Нужно доказать, что дурак и умный — одно и то же. То есть, — и застучала мелом по доске — «Дурак равен умному». Кто это докажет?..

Класс смеялся. Сазон лежал грудью на парте и прямо похрюкивал от удовольствия.

— Значит, нет желающих? — училась Саша. — Тогда смотрите. Делается это так. — И снова бойко зашуршал мел: — «Дурак: 2 = полудурак» — это же очевидно. Дальше: «Умный: 2 = полуумный». Тоже не требует доказательства. — В классе стоял хохот. А Саша, выждав немного, заключила: — А разве это я одно и то же? Раз равны половины, значит, равны и целые! Как видите, все очень просто. Считаю теорему до… — Саша замерла на полуслове. В приоткрытой двери класса виднелась монументальная фигура Елизаветы Серафимовны. Наступила настороженная тишина.

— Что тут происходит? — строго спросила она, входя.

— Мы решали задачи… Мне Лидия Николаевна… — начала Саша.

— Эти самые?! — перебила Елизавета Серафимовна. — Глупее ты ничего не могла придумать?.. Когда ты говоришь, нужно думать, Магакян!

— Я всегда думаю! — рассердившись за резкий тон учительницы, за насмешку в ее голосе, с вызовом ответила Саша.

— Что за тон? Кто тебе разрешил так говорить со мной?!

— Саша правду сказала! — вскочи Сережа Капустин.

— А тебя кто спрашивает? — рассердилась учительница. — Что это такое?

Класс зашумел. Послышались выкрики мальчишек:

— А что, нельзя?!. Нам разрешили!.. Вот еще!.. Подумаешь!..

— Прекратить безобразие! — Елизавета Серафимовна стукнула рукой по столу и в наступившей тишине четко, будто диктуя, сказала — Все! Мое терпение кончилось! Класс, где председатель отряда и староста заодно с хулиганами, — не класс!..

Через два дня состоялись перевыборы. Объединенное собрание класса и сбор отряда прошли быстро и организованно.

— Принимая ваш класс, — сказала Елизавета Серафимовна, — я знала, что тут нет дисциплины, что вы плохо учитесь. И я заверила руководство, что наведу должный порядок! Так что, хотите вы или нет, пока я классный руководитель, тут будет все организованно, четко, как надо… Сейчас мы изберем новое руководство классом и отрядом. И я уверена: в скором времени о пятом «б» будут говорить, как об одном из лучших классов школы…

Зиночка прятался за спины сидящих впереди девочек. Громкие, тяжелые слова Елизаветы Серафимовны: «Я не потерплю… Я потребую… Искореним!..» — заставляли пригибаться. Казалось, все они предназначались только ему. Он украдкой обернулся. Женя Карпенко растерянно хлопал ресницами, то и дело снимал и протирал очки с толстыми стеклами. Саша, не отрываясь, смотрела в окно, будто все, что говорилось, ее совсем не касалось. Но Зиночка-то знал, что это не так. И упрямо нахмуренные широкие брови, и подрагивающий хохолок на макушке говорили, что она вот-вот готова взорваться, кинуться в бой… или заплакать от обиды и несправедливости…

Кукольно красивое лицо Сильвы выражало довольство. Прикрывая платочком улыбающийся рот, она то и дело бросала торжествующие взгляды в сторону Саши.

Зойка Липкина слушала Елизавету Серафимовну так усердно, что даже губы ее шевелились, повторяя слова учительницы.

Зиночка с надеждой глянул на вожатую, Лену Киселеву, назначенную в отряд с месяц назад. Она же комсомолка! Вот она что-то как скажет!.. И все станет правильно…

А Лена Киселева то поправляла челку, закрывавшую глаза, то смотрела на часы и даже не слышала толком, что говорила учительница… Все заслонила двойка по стереометрии, которую получила вчера. Завтра контрольная. И если она сейчас не вырвется отсюда на консультацию, то двойка будет и в четверти. И тогда не видать ей аттестата зрелости… Красные пятна то выступали на ее лице, то пропадали вновь. Едва кончилась вступительная речь, Лена что-то тихо сказала учительнице.

— Да-да. Идите, — снисходительно кивнула она головой.

Лена, не оглядываясь, тихо выскользнула за дверь.

И все пошло так, как и хотела Елизавета Серафимовна. Одна за другой вставали девочки, называли кандидатуры звеньевых, членов совета отряда, старосты. Запинаясь, подглядывая в бумажку, говорили, что это хорошие девочки, что они хорошо учатся и будут хорошо работать… Только когда вместо Саши Магакян предложили избрать председателем совета отряда Зою Липкину, вскочили сразу Зиночка и Женя Карпенко.

Зиночку Елизавета Серафимовна посадила сразу:

— Садись! Почему ты за Магакян, все знают. Это как в басне:

За что же, не боясь греха, Кукушка хвалит Петуха?..

За то, что хвалит он Кукушку!

В классе зафыркали. Зиночка, возмущенный, сел, бурча:

— Она вам наработает… Да кто ее слушать будет?!.

Будешь! — жестко сказала Елизавета Серафимовна. — Мы потребуем!.. Ну, а ты что скажешь? — обратилась она к Карпенко.

— Зоя не может быть председателем. Она и учится так… И у нее нет авторитета в классе, — сказал Женя.

— Ясно! — остановила его учительница. — Я объясню тебе. Авторитет — дело наживное. Вот будет председателем — и авторитет появится. Я ей помогу. Да и ты обязан помочь товарищу…

Так и выбрали председателем совета отряда Зойку Липкину, а старостой вместо Сережи Капустина — Сильву Орлову.

— Ну и выборы! — усмехнулся Стасик, выходя с друзьями из класса. — И рта никому, кроме девчонок, раскрыть не дала…

Они столкнулись лицом к лицу на пороге школы. Елизавета Серафимовна уходила, а Лидия Николаевна шла на уроки.

— Добрый день, Елизавета Серафимовна. Я уже три дня ищу встречи с вами… Скажите, пожалуйста, чем вызвано смещение Магакян… ну и все остальные перестановки в пятом «б»?

Щеки Елизаветы Серафимовны заалели, она гордо вскинула голову, глянула с высоты своего роста на маленькую Лидию Николаевну, столкнулась с ее прямым, изучающим взглядам и отвела глаза в сторону:

— Почему именно вы спрашиваете об этом? — сердясь на неизвестно почему вдруг охватившее ее волнение и испытывая неприязнь к этой маленькой женщине с серьезным, требовательным взглядом, ответила она. — Это я должна бы спросить у вас… Я бьюсь изо всех сил за укрепление дисциплины, а вы… вы устраиваете какие-то эксперименты. Поручаете девчонке вести урок… Естественно, она после этого вообразила о себе бог знает что! Ей ничего не стоит нагрубить мне!.. Дурные примеры заразительны!

— Тогда и спрашивать нужно с меня, — сказала Лидия Николаевна. — Собственно, что вы увидели в этом факте плохого? Я убеждена, да и не только я, Алевтина Васильевна говорила об этом на педсовете, что давать инициативу на уроке не только не вредно, но и необходимо…

— Абсурд! Дайте только волю, так эти ваши дети нам на голову сядут!.. И почему вы, собственно, так волнуетесь за Магакян?

— Она моя ученица. Лучшая ученица, понимаете?.. Я люблю эту девочку. У нее блестящие способности к анализу. Организаторские.!

— Ах вот оно что! — насмешливо воскликнула Елизавета Серафимовна. — Но любимчики, насколько я знаю, поощрялись в старой гимназии.

— Любить ребенка за его светлую голову — это не значит делать его любимчиком! Кому дано, с того и спросится. Я и требую по ее способностям… Видели бы вы, как она проводит вместе со мной дополнительные занятия! Легко. Увлеченно. У нее врожденный талант педагога. А какая выдумка!..

— О! Насчет выдумки вы правы! — перебила Елизавета Серафимовна. — Плоские анекдоты. Глупые загадки… Но у меня не одна Магакян, а целый класс! Вот ради них я и буду добиваться любыми способами твердой дисциплины и порядка!

— Не все способы хороши, Елизавета Серафимовна! Мы не хотим воспитывать болванчиков, слепо выполняющих любую команду. Нам нужны думающие люди!.. Кстати, вы не только Магакян сместили… А что касается ее, так я твердо верю: Саша вырастет и станет таким преподавателем, каким я только мечтаю быть… гораздо лучше, чем я… Если, конечно, ей не помешают, не внушат еще тут, в школе, неуважение к учительскому труду…

— Лидия Николаевна, вы… вы многое себе позволяете!.. До свидания! — Елизавета Серафимовна сбежала по ступеням крыльца и скрылась за углом.

НЕПОГОДА

Незаметно подкрался март. Зима, ощерясь зубьями сосулек, по ночам еще судорожно цепляясь за крыши домов, в панике отступала на север. На глазах у горожан в клочья расползалось белое покрывало земли. Дворники сбились с ног. Чистили, скребли, мели дороги, тротуары, площади. Удивлялись: откуда это столько мусору взялось?

Зиночка всегда с нетерпением ждал весны. Но сейчас от бесчисленных луж под ногами, грязи, мокрых и голых деревьев, серого низкого неба над головой ему становилось тоскливо. Хотелось сделаться таким крошечным, чтобы никто и не замечал.

Как много изменилось за девять месяцев в его светлом, безоблачном мире. И сам он стал другим. Да Зиночки-то уже давно и не было. С легкой руки Сазона его зовут по кличке Угол или по фамилии, будто он не двенадцатилетний мальчишка, а взрослый человек, которому много-много лет. Теперь он жил в постоянном напряжении. Боялся, что опять обманет Сазон или еще кто-нибудь. Стал настороженным, недоверчивым. В классе не разговаривал, на переменах не бегал, как другие. Знал, что вездесущая Елизавета Серафимовна может появиться в любую минуту. И тогда… тогда снова вызовет маму…

Он до сих пор помнит тот день, будто это было вчера. Утром он проснулся от запаха лекарств. И испугался, как тогда, когда папа. Кинулся в мамину комнату. Она лежала бледная, измученная, прижимая руки к груди.

— Болит, мамочка?

— Болит, — беззвучно, одними губами, ответила она и виновато улыбнулась: — Видишь, сынок, какая я… никудышная, — она долго лежала с закрытыми глазами. Потом медленно, будто сама с собой, заговорила: — Как ушел Ваня, так все и прахом пошло. Вот какую он мне силу давал… Сам… со смертью в обнимку, а ни себе, ни мне раскисать не давал. И сына воспитывал. И все в доме исправно было… А теперь что?.. Дом без хозяина — сирота. И мы с тобой горькие сироты. Что будет с тобой?.. Не про то я, что нашкодничал, С кем не бывает. На кого обопрешься в жизни? А я вот… от пустого разговора слегла… И тебя, сынок, мучаю… Позвони на завод. Видно, не смогу я нынче.

Он позвонил. Вызвал врача. Сварил кофе — он, говорят, помогает.

Мама, успокоенная, уснула. Видно, боль отпустила сердце.

Дожидаясь врача, он чуть не опоздал в школу. Солидный пожилой доктор выписал лекарство. А у калитки доктор на его испуганное «Что делать маме?» взял Зиночку за пуговицу пальто и сказал значительно:

— Прежде всего — положительные эмоции! И, конечно, избегать перегрузок. Неплохо бы на месяц-два — в санаторий… Вот так-то, молодой человек…

Зиночка все понял, кроме первого. Вернулся домой, нашел в словаре слово «эмоции». Оказывается, это — переживания, чувства, настроение!.. Нужно, чтобы у мамы было хорошее настроение. Мною радости. И никаких чтоб не было вызовов в школу!..

Весь день он только и думал: «Эмоции! Положительные эмоции». Машинально списывал с доски. Слушал и не слышал ничего.

После уроков он первым схватил в раздевалке пальто и, не дожидаясь Жени с Сашей, выскочил на улицу. Бежал по Державинскому и думал: «Только бы мама… Я сделаю. Я все сделаю!» И вдруг его настигла страшная мысль: «А что если мама…» Комок подкатил к горлу, Он остановился. Боялся, что за дверью… Порыв ветра сорвал с крыши подтаявшую сосульку. Она со звоном разлетелась у ног на мелкие кусочки. Зиночка вздрогнул и кинулся бежать. Рванул дверь и чуть не задохнулся от счастья: мама, живая!.. Сидела в кресле и чинила его рубашку.

Она подняла лицо с запавшими глазами:

— Вернулся, сынок! Я тебя так ждала. Сейчас ужинать.

Десятого марта, в сумерках возвращаясь из школы, Зиновий увидел у водоразборной колонки женщин. Он было прошел мимо, но слышал свою фамилию и затаился у забора.

— Плохи ее дела. Три дня работает, а две недели пластом лежит, — произнес чей-то знакомый скрежещущий бас.

— Ведь молодая еще. Неужто не вылечат? — спросила вторая.

— Где там! Беспременно умрет! Не весной, так осенью. Сердечники всегда так! — бодро, будто радуясь, ответила первая.

— Вы о ком, соседки, судачите? — подошла третья женщина.

— Да об Угловой же. Степановна говорит: умрет до лета.

— А как же мальчишечка? Пропадет без матери!

— Чего еще! — пробасила Степановна. — В приют возьмут.

— Мальчонку до слез жалко! — настаивала третья.

— Ишь, пожалела! — оборвала ее Степановна. — Да коли знать хочешь, он всему и причина. В школе чегой-то там сделал. Никого не признает! Вот мать и таскают в школу чуть не каждый день… Такие деточки живого в гроб вгонят!..

— Неправда! — крикнул Зиновий. — Стыдно так, Степановна!.. Вы… Вы никогда к нам больше не приходите! — и побежал.

Оторопевшие женщины молчали. Только Степановна бросила след:

— Как-кой мерзавец!.. Я ж говорила, истинный фулюган!..

Ворвавшись в дом, Зиновий, всхлипывая, кричал:

— Мама! Мама!.. Я прошу тебя… Я очень тебя прошу…

— Что с тобой? О чем ты? — испуганно спросила мама.

— Мама, никогда не пускай в дом эту… Степаниху. Она… она говорит о тебе… всякие гадости…

— Защитник ты мой дорогой, — растрогалась мама. — Не плачь, сплетница она. Вся улица знает… Ну, а если все же придет?

— Я выгоню ее! Метлой! — яростно закричал Зиновий.

— Ну-ну, успокойся. Раз так — не будет ее в нашем доме…

Зиновий сел было за уроки. Но потом решительно отодвинул задачник и стал что-то писать. Зачеркивал, вырывал листы. И упорно продолжал начатое… В комнате мамы уже давно погас свет, когда он кончил работу. Аккуратно переписал на чистый лист. Стараясь не скрипеть, открыл дверцу шифоньера. На плечиках прямо перед ним висела папина парадная гимнастерка. Ордена и медали горели золотом, серебром и темно-красной, как запекшаяся кровь, эмалью. Он долго стоял то открывая, то закрывая глаза. И видел отца. Живого, мужественного. Справедливого. Потом что-то прошептал и, вчетверо сложив листок, спрятал его в дальний, потайной карман гимнастерки, где отец при жизни хранил свой партийный билет.

В воскресенье, когда Зиночка еще спал, мама решила почистить парадный костюм отца, посмотреть: не завелась бы моль. Нащупав в кармане что-то твердое, вынула, развернула листок, волнуясь, роняя слезы, прочла:

«Папа, даю тебе честное пионерское слово, что буду настоящим мужчиной, как ты хотел тогда, в госпитале.

Я никому не дам обижать маму. А Степаниху в жизни не пущу на порог. Я буду делать все по правде, как ты. И у мамы тогда не будет болеть сердце. Ей нужны положительные эмоции. Так сказал доктор. Теперь маму никогда не будут вызывать в школу. А что Степаниха говорит, что я хулиган и из-за меня мама болеет и умрет, это вранье. Я вырасту и буду такой, как ты. И мама будет жить долго-долго, как я. Всегда готов!

Зиновий Углов».

Мама аккуратно положила клятву Зиночки на место. Наклонилась над спящим сыном и осторожно поцеловала в лоб.

— Вот и дождалась я… Мужчина растет. А какой же ты длиннющий стал, мой родненький. Да худой… Не бойся, сынок. Не умру я… пока ты не станешь таким, как отец. Слово ему дала.

ОТВЕТСТВЕННОЕ ПОРУЧЕНИЕ

После того как Елизавета Серафимовна стала классным руководителем, случилось как-то так, что все мальчишки постепенно лишались поручений… Звеньевых Женю Карпенко и Ваню Савченко не избрали вновь. Углова и Филиппова отозвали из октябрятских звездочек «за недисциплинированность». А Сундуков и еще несколько ребят сами отказались от поручений, которые им были не по душе.

И девчонки совсем задрали носы, стали покрикивать на мальчишек, называть то хулиганами, то лентяями. Из-за каждого пустяка жаловались Елизавете Серафимовне, а та устраивала один разнос за другим. Ребята хмурились, назло отказывались от любой работы, а на крик отвечали угрозами: «Вот выйдешь после уроков, фискалка!» И придумывали разные каверзы.

Только Саша осталась прежней. Дружила с Зиночкой и Женей, играла с мальчишками в мяч и снежки. Помогала по математике. Никогда не ходила жаловаться. За это ее ребята уважали. А девчонки дразнили «мальчишницей» и «подхалимкой». Но Сашу они побаивались и называли так только за глаза да в записочках, написанных по-печатному, которые подбрасывали на переменах.

Однажды, уже в марте, в записке, написанной обычными буквами, Саша узнала почерк Липкиной. Она прижала Зойку в угол и, тыча записку в нос, сказала яростно:

— За это, знаешь, что делать надо?! Я цацкаться не буду!..

Перепуганная Зойка помчалась к Елизавете Серафимовне.

Срочно вызванная Сашина мама не замедлила явиться. На перемене из класса выдворили учеников, и состоялся разговор. Из-за прикрывшейся двери услышали голос Сашиной мамы:

— Нет уж. Вы не убегайте. Дослушайте до конца.

— Не хочу! Еще никто не позволял себе так со мной разговорить! — кричала Елизавета Серафимовна.

— Плохо, что не позволяли! Ни одного моего слова вы опровергать не смогли! Так?.. И не очумеете, потому что это правда… И, будьте уверены, если вы не сделаете выводов, так их сделают другие. Так имейте в виду…

Девчонки шарахнулись в стороны. Дверь с треском распахнулась, Елизавета Серафимовна, взволнованная, с красными пятнами на шее, быстро простучала каблучками и скрылась в учительской. Следом вышла Галина Николаевна. Улыбнулась ребятам и пошла к выходу твердой походкой уверенного в своей правоте человека.

— Вот дает! — восхитился Стасик. — Елизавета пулей вылетела.

После этого Елизавета Серафимовна совсем перестала замечать Магакян. А вызвав к доске, «гоняла» сразу за несколько уроков подряд. И, хотя Саша всегда отвечала без запиночки, никогда больше четверки ей не ставила.

Когда Зиночку отозвали из октябрятской группы, он долго переживал: «Как же так? С самого первого класса у меня всегда было дело, теперь ничего. Разве я перестал быть пионером?..» И он решил посоветоваться с друзьями.

— Я ни за что не попросила бы! — вздернула головой Саша.

По-почему? — не согласился Женя. — Он же не четверку выпрашивать будет, как Сундук. По-моему, правильно…

— Правильно?! А когда Зойка всякие гадости пишет, а мою маму и за что вызывают — это тоже правильно?!

— Это совсем другое дело, — сказал Женя. — Ты неправа…

— Тогда ты, знаешь, кто? — взорвалась Саша. — Размазня!.. Ну и идите к своей Елизавете! — и Саша убежала.

Несмотря на ссору, через несколько дней Зиночка решился:

— Елизавета Серафимовна, когда мне дадут пионерское поручение? У меня всегда было, — сказал он ей на перемене.

Елизавета Серафимовна сначала удивленно вскинула брови, но потом, подумав, ответила:

— А что же ты хочешь; делать?

— Ну… — замялся он, — не знаю. С октябрятами интересно…

— Нет, дружок! Их мы тебе не доверим… Но я подумаю.

На другой день после шестого урока было классное собрание. Елизавета Серафимовна ругала двоечников и требовала от них письменных обязательств. Те послушно писали и сдавали листочки. Елизавета Серафимовна подчеркивала ошибки и заставляла переписывать вновь. Потом стали говорить о том, как помогают отстающим. Оказалось — плохо помогают. Стали прикреплять к ним других. Было скучно. Хотелось есть. Все тихонько развлекались как могли. Сазон ножом вырезал на парте: «Здесь был…»

— А теперь о Васильченко, — сказала Елизавета Серафимовна. — Если ему не помогут, он снова останется в пятом классе.

— Не! Я не хочу! — моментально откликнулся Сазон.

Неуместные шутки, — нахмурилась учительница. — Ты так ведешь себя, что ни одна девочка не хочет с тобой заниматься. Как же быть? — она перевела взгляд на Зиночку и предложила: — Углов, ведь ты дружишь с Васильченко, и сидите вы за одной партой. Может, возьмешься помочь ему? Подумай.

Зиночка хотел возразить: «Я не хочу. Он не друг мне!» Но Сазон, прикрыв рукой рот, тихо сказал:

— Соглашайся, дурак. Тут жрать хочется, спасу нет, а он резину тянет. Можешь хоть совсем не ходить, понял?

Зиночка глянул на него, кивнул головой:

— Можно я до завтра подумаю?

— Хорошо, — согласилась учительница, — соберите книги.

— Собрали! — закричали ребята, выскакивая из-за парт.

Дома, уже перед тем как ложиться спать, он спросил:

— Мама, как ты думаешь, нужно помогать тому, с кем ты в ссоре?

— Видишь ли, сынок. Вы же мальчишки. Сегодня поссорились, а завтра помирились. Не враги какие-нибудь смертельные… Если человек нуждается в помощи, я думаю, надо помочь.

— А если он говорит: «Можешь совсем не помогать»? Мама улыбнулась и покачала головой:

— Знаю. Мальчишки — народ самостоятельный. Может, из гордости отказывается. А сам бы рад…

«Точно, — решил про себя Зиночка, — это Сазон из гордости отказывался. Значит, пойду. Он же не смертельный враг…»

Второй месяц подряд, проводив маму на работу, Зиночка собирает книги и спешит к Сазону заниматься.

— Начнем с математики, — предлагает он.

— Ага, кореш. Ты дави сто седьмую задачку, а я сто девятую. А потом перепишем и будет вдвое быстрей. — Но вскоре Сазон теряет терпение: — Дурацкая задачка! И выдумал ее дурак. Ну зачем это: Из пункта «А» в пункт «Б»? Говорили бы по-русски: из Ростова в Новочеркасск… Совсем голову задурили!

Зиночка начинает решать его задачу. Но Сазон вскакивает:

— Не ломай голову. Я вспомнил: мы ее в прошлом году решали. Найдем тетрадку — и порядок!..

Через полчаса все перерыто, но тетрадки нет. Зато нашлись айданы. Крашеные. И два — свинцом залитые, би́тки.

— Пошли на улицу. Поиграем. Задача не волк. Куда денется?

Зиночка возражает, но Сазон тянет из комнаты… В разгар игры от здания школы слышится звонок. Зиночка бледнеет, предчувствуя беду. А Сазон стыдит:

— Ну и трус же ты, Угол! Может, сегодня и не спросит.

Но чаще всего спрашивали Зиночку именно тогда, когда не успевал выучить уроки. Появились тощие тройки. Он просиживал до двух часов ночи за уроками, а утром, заспанный, опять бежал к Сазону… В дневник стали просачиваться двойки. Он воевал с ними. Но сил не хватало.

Мама, глядя на его измученное лицо, говорила не раз:

— Так и слечь недолго. Может, попросить, чтоб освободили?..

— Нет, мама! Я все сделаю сам, — испуганно упрашивал он.

Но сделать ничего не мог. И решился поговорить с Сазоном:

— Так тебя и на третий год в пятом оставят, — сказал он.

— Ну и плевать. Я сам брошу школу. Подамся в совхоз…

— Так зачем же я?.. Зачем? — возмущенный его вероломством, закричал Зиночка. — Меня ведь тоже оставить могут!

— Ну и дурак, — невозмутимо сказал Сазон, играя пятаком.

— Так из-за тебя же оставят! Я ведь с тобой занимался!

— Ты мне горло не дери! Чо я тебе, рупь должен?! Просил я ходить? Ну?.. Так и вали отсюда, пока морду не набил!..

Гнев кипел в Зиночке. Так бы и стукнул в наглую физиономию. Но Сазон сам замахнулся. Зиночка испугался и побежал прочь.

До конца учебного года оставались считанные недели. А у Зиночки по четырем предметам были двойки.

До ссоры Сазон хоть в школу ходил ежедневно. А теперь место за партой рядом с Зиночкой пустовало все чаще. Правда, Зиночка был этому даже рад. Едва Сазон появлялся, как тотчас принимался изводить его всячески. То ногой лягнет под партой, то локтем ткнет: «Чего расселся, профессор кислых щей!» То тетрадь на пол свалит да еще башмаком грязным наступит. И Зиночка сидит на самом краю скамейки в неудобной напряженной позе, поминутно ожидая каверзы. Какие уж тут занятия…

Но и когда Сазон появлялся, то чаще всего был на уроках труда и математики, реже — на географии и естествознании, а русского избегал совсем. Увидев издали Елизавету Серафимовну, тотчас скрывался в туалете.

Однажды Сазон заговорился с мальчишками на перемене, а когда хотел бежать, в дверях уже появилась Елизавета Серафимовна.

Она тоже увидела его, но сделала вид, что не замечает. Уж очень была сердита на него. Просматривая журнал, и директор, и завуч задали один и тот же неприятный вопрос: «Почему Васильченко не ходит именно, на ваши уроки?..»

Не прошло и пяти минут, как Сазон поднялся:

— Можно выйти?

Елизавета Серафимовна будто не слышала и продолжала писать па доске.

— Выйти можно? — переминаясь с ноги на ногу, повторил Сазон.

— Он еще спрашивает! — возмутилась Елизавета Серафимовна. — За две недели раз осчастливил своим присутствием и… Разве ты ученик?!. Ты пустое место!.. Можешь хоть совсем не приходить!..

— И не приду! — выкрикнул он, направляясь к двери. — Подумаешь!.. Пустое место!.. Да видал бы я в белых тапочках… ваши глаголы!.. — он хлопнул дверью и до конца учебного года больше в школе не появлялся.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Утром второго мая Женя, отдуваясь, втащил к Зиночке два больших пакета. И тотчас плюхнулся на них, вытирая лоб:

— Думал, руки оторвутся. Это тебе, — сказал он.

В пакетах оказались две книги научно-фантастических повестей Беляева, «Туманность Андромеды» Ефремова и тридцать журналов «Искатель». С разноцветных обложек, набранные крупным шрифтом, кричали слова: «Фантастика! Приключения!».

— Спасибо, Жень! — обрадовался Зиночка. — Только их же и за два месяца не прочитаешь. Может, пока заберешь половину?

Женя обиженно засопел. Но тут же виновато улыбнулся:

— Разве я ничего не сказал?.. Вот баран! Поздравляю с днем рождения!.. Это мы с папой тебе дарим.

— Ну-у, Женька! Да я теперь!.. У-у-ух! — Зиночка закружился вокруг в диком индейском танце. И стал вдруг: — А что же я тебе подарю? На свой день рождения ты ведь в лагере будешь… Ага! Закрой-ка глаза! Да не подглядывай!

Женя закрыл, а когда разрешили открыть, глянул и вскрикнул:

— Ох, ты-ы! Крас-сота! — Из прямоугольной банки, шевеля прозрачными плавниками, смотрели на него пучеглазые золотые рыбки. Он смеялся, глядя, как красавицы, выпятив губы, хватают корм, Потом нахмурился:

— Не возьму, Зин! У тебя всего две.

— А вот и не две! Мама, скажи ему!

— Правда, Женя, — подтвердила мама. — У этих вуалехвосток появились детки. Пока крошечные. Но растут они быстро…

Присев на корточки перед банкой, Зиночка объяснял, как ухаживать за рыбками. Он не слышал, как тихо отворилась дверь. Что-то твердое легонько стукнуло его по макушке, зацепило прядку волос, потянуло вверх. Он глянул: над головой на зеленой, как цвет донской воды, леске болталась серебристая металлическая рыбка-блесна с хищным острым крючком.

— Спиннинг! — радостно закричал Зиновий, вскакивая.

— Бери, рыбак! Ты ведь хотел, — смеясь, сказала Саша, поднимаясь из-за спинки стула. И тотчас потянула носом, — Тетя Оля! А чем это у вас вкусненьким пахнет?

— Пирогом, Сашенька, — появляясь в дверях, ответила мама. — Все в сборе? Тогда марш за стол…

— Сашенька, — после завтрака сказала мама, — поведи-ка мальчишек погулять. Праздник ведь. А Зинка опять до двух ночи уроки учил. Да и Женя, гляди, какой желтый.

— Ага, тетя Оля!.. Маль-чи-ки-и! Пошли в Театральный парк!..

День рождения Сильвы 25 апреля. Но праздновали его сегодня, так как папа только вчера, 1 мая, вернулся из Франции. Ну а какой же праздник без папиных подарков.

Сильва была в отличном настроении. Папа подарил ей шерстяной костюмчик, золотые туфельки, как у Золушки, красивый пенал из палисандрового дерева с набором чудесных авторучек и еще кучу всяких мелочей. Да и дела в школе радовали. Она снова отличница! Полгода занятий с опытными репетиторами не прошли даром. Помогла и Елизавета Серафимовна, которая давно, когда еще только приняла класс, сказала:

— Не бойся, девочка. Я обещала твоей маме, что выращу из тебя круглую отличницу. Класс должен иметь отличницу, и он будет ее иметь!.. Интеллигентным людям и помогать приятно…

У Сильвы собрались подружки из бывшего четвертого «а», двое соседских мальчиков и Валерка Сундуков.

Зойке подарок купить было не за что. Она подарила Сильве наволочку на диванную подушку с красивыми яркими цветами.

— Прелесть! — похвалила Эльвира Карповна. — Неужели ты сама вышивала?.. Чудесно. Такой вышивке место на художественной выставке. Мы ее очень будем беречь! Правда, Сильва?

А Валерка преподнес Сильве большую красивую вазу для цветов, будто сплетенную из голубых, белых и розовых жгутов стекла.

— Валера! — воскликнула Сильвина мама. — Какой чудесный подарок! У тебя тонкий вкус. Но ведь это стоит таких денег!

— Ну что вы! — подражая папе, сказал Валерка. — Главное — чтобы Сильве нравилось. А деньги… я сам заработал.

— Какая самостоятельность, — сказала мама Сильве. Негромко. Но так, чтобы и Валерка мог услышать. — Чудесный мальчик!..

После праздничного стола и танцев под магнитофон они пошли погулять по праздничному городу.

Во всю ширину улицы Энгельса по дороге, по тротуарам текла праздничная толпа ростовчан. Текла в одном направлении — к Театральной площади. Там, по давней традиции, на высоком мраморном крыльце театра имени Максима Горького сегодня выступают лучшие артисты эстрады, коллективы Дворцов культуры.

Гремят оркестры. Тысячи людей танцуют на громадной площади. Шум, смех, яркие платья, улыбки, улетающие ввысь воздушные шары. И ни одной автомашины. Сегодня праздник людей! Пеших веселых танцующих и поющих людей… Автомашины тихонько, на цыпочках, обходят праздничные толпы по параллельным улицам.

Людская река увлекла Женю, Сашу и Зиночку, понесла по течению, выплеснула в море Театральной площади. Чтобы не потеряться, они взялись за руки и поплыли, не сопротивляясь. Попадали в водовороты, покружившись, оказывались то перед эстрадой, то перед сказочными деревянными избушками. Купили по шарику и отпустили, как птиц, в голубое небо. Потом их вынесло к аттракционам. Очередь огромная. Но проныра Сашка, крикнув: «Мальчики! Держитесь за столб, чтоб не унесло-о!» — исчезла в толпе. А через пять минут выплыла, потрясая билетами: «Взяла на все-е!»

Покатались на «колесе обозрения». Потом Саша спросила:

— А на самолете со мной кто? Билета всего два.

— Пускай Зинка пикирует. У меня от этого чертова колеса аж очки вспотели! — весело признался Женя.

Самолет, набирая скорость, взмыл в небо. Выше. Выше. Руки вцепились в борта кабины. Брезентовые лямки врезались в плечи, а тело потеряло вес и неуправляемой пушинкой падало в бездну голубого неба. Земля куда-то пропала! Везде небо. Да еще впереди голова Саши с растрепавшимися волосами. Казалось, падение никогда не кончится. Но в неуловимый миг тело вновь приобрело вес. Он рос, рос. Теперь уже Земля с острыми верхушками деревьев, яркими домиками аттракционов, тысячами людских голов летела навстречу, всей громадой падала на Зиновия…

— Смотрите! Наши! Магакян и Углов в самолет садятся, — крикнула Зойка. — Я бы умерла от страха. Какая все-таки Сашка!

Сильва брезгливо вздернула плечами. А Валерка сказал:

— Чего ты, Зойка, разохалась! Они же сейчас «маму» кричать будут! После первого круга их высадят.

Самолет сделал мертвую петлю. Еще. Еще. «Маму» они не кричали. Валерка покраснел и испуганно подумал: «Пока они крутятся, нужно поскорее уйти. А вдруг Сильве взбредет в голову…» И едва Сильва открыла рот, он с перепугу гаркнул:

— Сильва!!!

Сильва вздрогнула. А Валерка сказал небрежно:

— Может, и мы… на самолете? Красота…

— Какая же порядочная девочка… — начала Сильва.

— Правильно! — перебил ее обрадованный Валерка. — Я же пошутил! Пойдемте лучше я вас мороженым угощу.

— А кататься? — удивилась Зойка. — Зачем же мы пришли?..

Сойдя с карусели, они нос к носу столкнулись с Сашей.

— Видеть ее не могу! — отворачиваясь, шепнула Сильва Валерке. — Так и перебегает дорогу везде… как черная кошка.

Валерка захохотал и сказал таинственно:

— Союз?!. Мы им еще такое устроим! Будут знать…

Сильва улыбнулась и в знак согласия кивнула головой.

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

В душе у Зиновия все кипело. И он решился — пришел к кабинету директора. Входили и выходили учителя, родители, а он все ждал, прижавшись к прохладной стене. Наконец, вышла плотная, среднего оста, женщина. На лацкане синего жакета — узкая орденская планка. Большие карие глаза ее в полутемном коридоре щурились. Она устало провела рукой по пышным черным волосам с пробивающимися на исках белыми нитями. Увидела Углова и улыбнулась:

— Ты кого ждешь? У вас же каникулы.

— Вас, — краснея, ответил Зиновий.

— Лицо мне твое знакомо, а вот фамилию никак не вспомню, — заходя за стол, сказала Алевтина Васильевна.

— Углов я… Зиновий.

— Вот ты кто! — Улыбка исчезла с ее лица, глаза погрустнели. — Хорошо знала твоего отца. Прекрасный, отзывчивый человек. Он много помогал нашей школе… Что-то уж очень ты бледненький, Зиновий. Ты не болен?

— Не-ет, — еле выдавил из себя Зиночка.

Директор подождала еще немного, давая ему успокоиться, и спросила:

— Так что ты хотел мне сказать?

Он собрался с духом и, вскочив, выпалил:

— Алевтина Васильевна! Переведите меня в другой класс!

— Почему? Тебя кто-нибудь обидел?

— Нет… Маме нельзя волноваться… а она опять вызывает!

— Кто вызывает? За что?

— Она… она меня ненавидит! — испугался своей смелости и затопился: — Я отвечал за весь год. И диктанты писал. А она сказала: переведу условно… только пусть мать придет…

Директор с удивлением смотрела на дрожащего Зиночку. Хотела сказать что-то, но передумала. Налила воды и приказала:

— Выпей и успокойся. — Подошла к двери и попросила секретаря — Принесите мне снова журнал пятого «б»… Ты ошибаешься, Углов. За что тебя могут ненавидеть? Ты сделал что-то плохое?

Зиночка помотал головой. Вошла секретарь с журналом. Алевтина Васильевна просмотрела оценки и улыбнулась:

— Вот все и выяснилось. Ты уже шестиклассник. Никаких «условно». И выбрось свои нехорошие мысли из головы.

— Правда?! — вскочил Зиновий. — И можно маму не вызывать?!

— Правда, — подтвердила директор.

— А она не передумает? — с тревогой спросил он.

— Елизавета Серафимовна?.. Не передумает. Ты скажи лучше, что с мамой?

— Сердце у нее… когда папа… часто болеет… Спасибо, Алевтина Васильевна! До свиданья, Алевтина Васильевна.

Едва он вышел, директор резко встала из-за стола:

— Да что же это такое! Только что состоялось это неприятное объяснение с родителями Савченко и Капустина, как явился Углов. И опять та же история. «Условно»!.. Нет, видно, тут без взыскания не обойтись, — она пододвинула к себе книгу приказов и попросила вошедшую пионервожатую: — Алла, найдите Елизавету Серафимовну и скажите, что я ее жду.

— Зинка! Ну что она сказала?.. Почему так долго? Мы хотели уже выручать идти! — наперебой спрашивали Саша с Женей.

А он не мог прийти в себя от счастья. Стоял и улыбался.

— Может, ты того? — Женя ткнул пальцем в висок. — Чокнулся?

— Ну говори же! Ведь все хорошо? — теребила за рукав Саша.

— Хо-ро-шо-о! — закричал Зиновий и побежал со двора.

Они догнали его, схватили за руки, смеялись, теребя. Зиночка, вновь переживая случившееся, рассказал им все.

— Молодец! — радовался Женя. — Я так боялся, что ты струсишь.

— Я говорила? Говорила! Алевтина Васильевна, знаешь, какая мировая! Человека насквозь видит!.. Пошли на Энгельса, газировки выпьем. Что-то во рту пересохло.

Выпив воды, они уселись в Первомайском саду. Саша сказала:

— Пока ты там парился, мы так хорошо придумали! Придем на завод и скажем: «Зиночкина мама часто болеет, потому что сердце… А если полечится — болеть не будет, а хорошо будет работать каждый день. Вам же еще и лучше!..» Ну как? Здорово?

— Ага, — сказал Зиночка. — Только мне стыдно за себя просить.

— Стыдно?! — налетела на него Саша. — Ты и к директору говорил «стыдно». И не себе просить, а маме! Понял?!

— А если нас выгонят?

— Не выгонят, — вмешался Женя. — Не имеют права. Папа мне рассказал. Профсоюз защищает рабочих. И должны, если правильно, сделать так, как рабочий просит. А у нас правильно!..

Полные решимости, подходили они к заводу. По крутой, как пароходный трап, железной лестнице поднялись на второй этаж. Остановились перед дверью с табличкой: «Председатель завкома…» Постучали — молчание. Еще раз — ни звука.

— Пусто, — сказал Зиночка, желая одного — поскорее уйти.

— Посмотрим, — шепнула Саша и глянула в замочную скважину — Есть! Женщина. Симпатичная. Эта сразу поймет!

Саша рванула дверь. Женщина удивленно посмотрела на них:

— Вам кого?

— Вас, товарищ Афиногенова, — ответил Женя. — Вы ведь Афиногенова?.. Нам нужна сердечная путевка в санаторий.

— Ой, уморил! — засмеялась она. — У тебя, что ли, сердце больное?

— Не смешно, — обиделся Женя. — У Зиночкиной мамы!

— У твоей, что ли? — спросила она, глядя на Сашу.

— Нет. Это его маме надо. Зиночки, — и указала на Зиновия.

— Он — Зиночка?!. Цирк какой-то! Он же пацан!.. Или говорите толком, или выкатывайтесь!

Они рассказали. Афиногенова порылась в бумагах.

— Нет. Угловой не можем. И работает она у нас без году неделю, и не проявила себя так уж очень…

— Так потому что болеет! — перебил возмущенный Зиновий.

— Слушай ты, мамин защитник! — рассердилась Афиногенова. — Ты чего орешь?! Отдыхать все желают. И вообще, тут не детский сад. Пусть мать сама приходит… Идите, идите…

Очутившись снова в пустом коридоре, друзья растерянно переглянулись. Первой опомнилась Саша:

— Надо на нее пожаловаться!.. К кому бы еще пойти?

И тут Зиночка вспомнил, как к ним приходил на праздники папин друг — Семен Семенович Дубровин. Большущий. Вся грудь медалями увешана…

— Дядя Семен еще тут работает, — сказал Зиночка. — Он тоже, как и папа, в парткоме.

— Так чего же ты молчал? Пойдем к нему! — потребовала Саша…

Над заводским двором завыла сирена. Обеденный перерыв. К столовой, заполнив проход между цехами, быстро приближались рабочие. Ветерок донес запахи железа, машинного масла, краски.

— Смотри, Зинка, не прозевай, — предупредила Саша.

— Давай! — крикнул он, увидев в толпе могучую фигуру кузнеца.

— Дядя Семен!.. Семен Семенович!.. Товарищ Дубровин! — в три голоса закричали они разом.

Дубровин увидал их, помахал рукой и пошел к проходной.

— Зиновий?! Вот молодец, что пришел проведать! — протягивая большую, темную от въевшейся копоти руку, сказал дядя Семен. — Знакомь с друзьями… Саша?.. Хороша Саша! А ты, видать, бойкая! Мальчишек не бьешь?.. Женя? Ну ты верняком профессором будешь. Почему?.. Наружность у тебя такая… внушительная.

От него веяло силой. Светлые глаза излучали добродушие.

— Что, ребятки, завод посмотреть? Или какое дело есть?

— Мы в завком ходили. А нас это… а путевка позарез нужна! А она бюрократка, — выпалила Саша.

— Стоп! Раз до завкома дошли, значит, дело серьезное. Разобраться надо. Айда в столовую. Там сразу два дела и сделаем.

— Да мы не хотим кушать! — возразил Женя.

— Зато я хочу. Это раз. А во-вторых, и вы хотите. Когда из дому?.. Ну вот, полдня прошло. Решено. Пошли.

За столом, рассказывая дяде Семену, не заметили, как выхлебали борщ, расправились с гуляшом и запили компотом.

— Как же это? Я ведь совсем не хотел есть, — обнаружив пустые тарелки, растерянно сказал Женя.

— Видишь, — засмеялся дядя Семен, — я прав. Быть тебе профессором. Только по рассеянности не сломай зуб мудрости.

Проводив ребят до проходной, дядя Семен сказал:

— Слов на ветер бросать не буду… После смены заседание завкома как раз. Там и выясним. Подходите часам к шести, — и тихо, будто прислушиваясь, проговорил: — Эх, Оля-Олечка… Горда ты, Ольга Дмитриевна. И я-то, старый дурак… — он, как кувалдой, взмахнул в досаде своей ручищей и пошел к цеху…

Что делать, если вовсю жарит июньское солнце, желудки отяжелели от вкусного обеда, а в двадцати шагах Дон?!. Полдня пролетело, как минута. А около шести с мокрыми еще после купания волосами они стояли в коридоре заводоуправления.

Завкомовская дверь раскрыта настежь, из нее сизой полосой выплывает папиросный дым. Слышатся голоса.

— Я человек новый!.. Я не могу, — говорила Афиногенова.

— Ага! Прищемили хвост! — злорадствовала Саша.

— Не новый! Год скоро… И на бюро тебя предупреждали! — гудели возмущенные голоса. Потом послышался бас дяди Семена:

— Скажи прямо, Афиногенова. До каких пор ты будешь устраивать за счет нас, рабочих, курортные променажи разным там… А вот больной работнице… Да знаешь ты, Афиногенова, кому отказываешь?.. Так слушай. Муж ее, полный кавалер ордена Славы, тут, на заводе, спасая мать двоих детей, голову сложил… А Оля Углова шестнадцать раненых бойцов от фашистов прятала. Кормила. И в путь-дорогу проводила. А потом по доносу ее гестапо сцапало… Там они, ироды, ей сердце и вымучили… В ноги этой женщине поклониться земным поклоном надо!.. Все, товарищи. Сами говорите и решайте…

Зиновий с расширенными от боли и удивления глазами слушал… Мама. Какая же ты, мама?!. Нет ни орденов у тебя, ни медалей… И никогда ты не рассказывала даже сыну своему, как дралась с фашистами голыми руками… Он стыдился плакать при друзьях. Повернулся и пошел по гулким ступеням вниз. Женя с Сашей тоже спустились вслед за ним, И долго стояли, глядя в разные стороны. Наконец загремела лестница — спускались завкомовцы.

— Вот они где, голубчики! — шагнула к ним Афиногенова.

— Не мельтеши! — осадил ее Дубровин. — Душу иметь надо, тогда не стыдно будет таким мальцам в глаза глядеть. Поняла?

Их окружили. Серьезно, как взрослым, жали руки. Хвалили. Шли домой молча. В ушах еще звучал гневный голос Дубровина. Уже на Очаковской Саша сказала тихо:

— Как это хорошо… когда у человека есть такие, настоящие друзья. Правда, ребята?..

«С ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ ВСЕ БУДЕТ ПО-ДРУГОМУ»

Друзья ликовали: путевку обещали дать через неделю. Но неожиданно возникло препятствие. Мама заявила Зиновию:

— Никуда я не поеду! А ты? Как я тебя одного брошу? Да я еще больше расхвораюсь, о тебе думая.

Зиновий в тревоге побежал к друзьям за помощью.

— Тетя Оля, а мы так старались! — обиженно говорила Саша.

— Ольга Дмитриевна, это только сначала скучно, — убеждал Женя. — Я тоже скучал первый раз в лагере. А потом привык.

— Дорогие мои, — растрогалась мама. — Большущее вам спасибо! Но Зиночку одного бросить не могу. Сердце изболится…

Друзья решили не сдаваться. Саша говорила изумленно:

— Мы саму Афиногенову победили. А она… Пошли к нам!

Они обегали всех. Под напором Сашиной мамы, Дубровина и подруг по работе Ольга Дмитриевна сдалась. Решили, что Сашина мама будет готовить, а подруги присмотрят за домом…

У вагона с табличкой «Москва — Мацеста» мама говорила:

— Зиночка, каждый день пиши! А то брошу все и приеду.

— Что ты, Дмитриевна, сына тиранишь? — вмешался Дубровин. — Кто пишет каждый день?.. И ты, Ольга, того… не дури. На ветер рабочими деньгами бросаться не смей. Что надо, сделаем. Или не доверяешь нам?.. Езжай и возвращайся здоровой! Вот тебе наше партийное задание. Так-то…

Голос электровоза заглушил все. Медленно поплыли вагоны.

— О-ля-а! Помни, что ты Уг-ло-ва! — крикнул Дубровин.

— Пом-ню-у! — донесся приглушенный голос мамы.

Придя с вокзала, Зиновий почувствовал себя неуютно. Целых два месяца не будет мамы. Ну, нечего раскисать. Мама говорит, что я большой. Большой?.. Вон на двери зарубки и папиной рукой написано: «5 лет», «7 лет»… Поставит, бывало, к двери: «Сын! Слушай мою команду!..» И новую зарубку сделает. Зиночка вытянется «солдатиком» и не дышит, пока не услышит: «Вольно». А папа говорит: «Маловато, сынок. Ну, ничего, значит, потом догонишь…»

Вот последняя надпись: «11 лет». Зиновий взял карандаш с линейкой, прижался к косяку двери и сам сделал отметку. Ого! На семь сантиметров вырос. Правда, большой стал.

Он причесал светлые, растрепавшиеся волосы, с интересом, как чужого, стал рассматривать себя в зеркале. Что-то появилось в нем незнакомое. Что?.. Он вздрогнул. В зеркало смотрели сразу два его лица! Одно испуганное, а другое улыбается… Но так ведь не может быть! Он резко обернулся. С большого портрета на стене улыбалось папино лицо. Не такое, будто вырубленное из камня, каким стало после войны, а как на фотокарточке, подаренной маме перед уходом на фронт. С нее сделали портрет.

Широкий выпуклый лоб. Глаза, нос, прямой пробор на светлых волосах — все такое же, как у него… Гордость поднималась в душе: «Я уже так вырос. И похож на папу точно. Но ведь таким папа ушел на фронт… А я?..» Он еще долго думал. О папе. О себе. О маме. О ненавистном Сазоне и противном Сундуке. И постепенно созревало решение: «Дальше так нельзя. Раз я уже большой, значит, нужно жить по-взрослому… С завтрашнего дня все будет по-другому! Нужно быть сильным и смелым, как папа!»

— Слушай, Жень! Что делать, чтобы стать сильней всех?

— Сильней всех людей? — удивился Женя.

— Нет, не людей. В классе.

— Ну, наверно, зарядку. Только я то забуду, то просплю.

— И я, — вздохнул Зиновий. — Вот бы научиться таким приемчикам. Чтоб ка-ак дал! И полетел Сазон кувырком.

— Есть, Зинка! Есть! — восторженно закричал Женя. — Папин товарищ бандита с ножом победил. Без ничего!

— Ну да! — не поверил Зиновий. — Голыми руками?!

— Так он же приемчики такие знает. Японские. Джиу-джитсу называются. Он как дал ребром ладони по руке. Нож — дзинь! — на асфальт. Бандит орет: «Ой, руку сломал!» А он его — в милицию.

— Здорово! А как это ладонью по кости? Больно же самому.

— Так он тренируется. Ребром ладони о что-нибудь твердое стукает. Стала мозоль там, как железо, твердая! Сам щупал.

— Давай и мы стукать?! А потом как врежем — будет знать.

— Давай! Только, Зинка, каждый день нужно.

Третий день Зиновий лежал на раскладушке под тополем и читал научно-фантастические повести. Исчезали и двор, и дом. Даже Земля превращалась в крошечную песчинку в беспредельных просторах космоса… Сильные, красивые, благородные люди будущего строили звездолеты и машины, прорывались в неведомые миры, совершали удивительные подвиги.

Перехватывало дыхание, когда вдруг погибал один из самых смелых. Но грусть о нем не рождала уныния. Верилось, что другие пойдут следом за первым и все равно победят. Зиновий, наверно, умер бы от голода. Но в положенное время являлась Саша и, вырвав журнал, бежала к калитке. Разгневанный, он мчался следом… и оказывался перед накрытым столом.

— Вот молодцы, что не задержались, — хвалила Сашина мама. Получить журнал назад можно было, только съев все до крошки.

— Скажи спасибо, что не догнал! — шепотом говорил он.

— Ах, дрожу от страха! — смеялась Саша. — Да я бы тебе.

Возвращались они уже мирно. Во дворе появлялся Женя. Неизбежно вспыхивал спор. Они доказывали друг другу, как поступили б на месте звездолетчика XXII века в той трагической обстановке. В разгар спора появлялась Галина Николаевна и звала всех ужинать. Зиновий с удивлением обнаруживал, что день прошел, а жить по-новому он так и не начал.

Утром шестого или седьмого дня, отправив письмо маме, Зиновий почувствовал беспокойство. Фантастический рассказ казался неинтересным. Он бросил журнал и вышел. Под ногами жалобно скрипнул; ступенька. «Починить надо. Мама чуть не упала из-за нее, — подумал он. — И столб на воротах подгнил, теперь их не открыть, небось. А как же уголь привозить? Все разваливается. Правильно мама говорит: „Дом без хозяина — сирота“». Он вышел за калитку. «Как же я раньше не видал, что краска облупилась? Ведь погниют доски, и дом развалится…»

— Что, хозяин, зажурился? — спросил сосед, дедушка Архип.

— Покрасить бы. Да краски-то сколько нужно, дедушка.

— Много, — согласился старик. — А я тебе совет дам. Вон, видишь, труба торчит?.. Сходи-ка ты на этот заводишко. Они там разные краски-замазки делают. Но бывает — брак получился. Вот и попроси у них бракованной краски по дешевке. А что в нее надо добавить, чтоб в дело сгодилась, я тебе присоветую.

— Спасибо, дедушка Архип, — обрадовался он. — Я сбегаю.

Теперь Зиновий все понял. Томило безделье. Там, в книгах, все бежали, летели, боролись, строили! А он только лежал. Ему хотелось тоже двигаться, делать что-то важное, настоящее…

На завод Зиновия не пропустил сердитый вахтер:

— Никакого брака у нас нет. Мы хорошую продукцию даем!..

Уговоры не помогли. Тогда он, дождавшись, когда вахтер пошел открывать ворота, шмыгнул в узкую калитку… Огляделся и подошел к дяденьке, которого все называли Давы́довичем.

— Скажите, пожалуйста, Давыдович, есть у вас краска, которая забракована? — краснея от смущения, спросил Зиновий.

— Для кого я, может, и Давыдович. А тебе, малец, не мешало бы по имени-отчеству называть или просто: товарищ Калмыков!

— Так я же имени-отчества не знаю, товарищ Калмыков.

— А кто тебя послал? Где накладная? И кто ты такой?

— Никто, — растерянно ответил он. — А зовут меня Зиновий.

— Что-что? — переспросил Калмыков.

— Зиновий я… Углов.

— Ну, брат! — развеселился Калмыков. — За десять лет в первый раз тезку встретил! Меня тоже зовут Зиновий… Давы́дович.

— Вот видите! — обрадовался Зиночка и сказал, зачем пришел.

Зиновий Давыдович подумал и предложил:

— Так дать не могу… А хочешь заработать? У нас две подсобницы не вышли на работу. Нужно этикетки наклеивать.

— Конечно, хочу! Хоть сейчас…

Узнав, что Зиночка поступил на работу, Женя с Сашей отругали его и заявили, что завтра пойдут с ним вместе.

Зиновий Давыдович разрешил. Работать втроем под легким полотняным навесом, куда автокар доставлял все новые партии черных безымянных банок, было весело. Отсюда банки, уже нарядные, одетые их руками в разноцветные наклейки и уложенные в ящики, уезжали на склад готовой продукции…

В конце четвертого дня Зиновий Давыдович сказал:

— Спасибо, что выручили. Завтра выходят подсобницы. Краски, тезка, я дам тебе, хоть залейся. Я еще прикинул лишку. А теперь зайдите в контору и получите свою зарплату.

Едва они начали красить дом, как подошел Семен Семенович.

— Батюшки! Да тут ударная стройка! — развел он руками, глядя на перемазанных краской друзей. — Слезай-ка! Пока я мозгами шевелил, они чуть работу из-под носа не увели. — Он походил с Зиновием по двору, осмотрел все изъяны и сказал: — Завтра суббота. Не залеживайся. Часиков в шесть нагряну. Жди.

Нагрянул Дубровин не один, а с ним еще восемь человек.

— Ну, хозяин, поворачивайся! — пробасил кузнец. — Показывай, где отцовский инструмент. Сегодня все пригодится… — и сразу распределил работу: — Ну, ворота и все по железной части мы с племяшом Колей ладить будем. Ты, Тарас, с Ваней — на крышу, потому как в кровельном деле вы артисты. Ты, Валентин, с Прохором обстукайте забор, сарай, крыльцо вот перекосилось… В общем, вы лучше моего знаете. Ну а ты, Наташа, с Тоней и Светой, значит, по своей специальности. Ну, орлы, двинули!..

И пошла работа. Первыми на помощь прибежали Саша и заспанный Женька. Потом — Галина Николаевна и две соседки.

Друзья шмыгали между работающими, подносили материал, подавали инструменты, по очереди бегали на Державинский и приносили запотевшие баллоны с шипучей газировкой.

Потом Сашина мама и две соседки таинственно исчезли. А в двенадцать часов Галина Николаевна стукнула молотком в сковородку:

— Шабаш! Мойте руки, работнички. Обедать будем.

Женщины внесли ведерную кастрюлю с дымящимся борщом, пахнущим петрушкой и укропом. Накрыли полоской обоев стол, сооруженный из досок, положенных на бочки.

— Ну и бабоньки! — похвалил Семен Семенович. — Просто золото!

А когда на второе подали на блюдах двух здоровенных чебаков, начиненных гречневой кашей, все застонали от восторга…

После обеда работа возобновилась. А к шести вечера старенький домишко Угловых помолодел и блестел, как новогодняя игрушка. Над светло-зелеными, как молодая трава, стенами с белыми наличниками окон сверкала в лучах солнца перестланная и окрашенная красным железная крыша. Забор стоял, как солдат по стойке «смирно». Ворота с калиткой приосанились и могли в любой миг, не скрипнув даже стальными, смазанными маслом петлями, отвориться перед хорошими людьми. Отсвечивала свежей штукатуркой летняя кухня. Преобразилось крыльцо…

— Теперь еще лет полсотни простоит, — прощаясь, пообещал Семен Семенович. — Ну как, матери напишешь или подождешь?

— Подожду, Семен Семенович, — ответил Зиновий. — Там ее лечат сейчас. А приедет домой — и тут тебе сразу положительные эмоции.

— Ну-ну, сынок! Все правильно.

ДАР ДОНА

Дон, ранней весной порвав оковы, уносит вместе со льдом вмерзшие доски, бревна, причальные мостки. По дороге льдины сталкиваются, крошатся, тают под мартовским солнцем, и все легкое, деревянное плывет к низовью. Но до Азовского моря доходит немногое. Сотни рыбачьих лодок охотятся за ничейным лесом. Речные власти даже поощряют их — меньше будет плавающих предметов, меньше опасности для судов пропороть днище или сломать винт.

Этой весной Зиновий вышел на охоту самостоятельно. Поставив «Тузика» почти у левого берега, над мелью, зорко оглядывал воду, Не гнался за дальними досками. Знал уже по опыту: пока погонишься за одной, три пропустишь. Подцепив багром доску или бревно, подтягивал поближе, заарканивал веревкой, привязанной к буйку на якоре. Собрав небольшой плот, отводил его к лодочной стоянке. И вновь возвращался на прежнее место.

Ему повезло. За четыре дня выловил шесть бревен, штук тридцать досок разной длины и три совершенно новые бочки. Папин знакомый шофер, с которым Зиновий частенько делился пойманной рыбой, помог доставить все это добро домой. Увидав у ворот машину с лесом, мама тогда ахнула. Но шофер успокоил ее:

— Не волнуйтесь! Все согласно международным правилам. Принимай дар Дона, хозяюшка.

Теперь к лету доски и бревна хорошо высохли. Часть из них пошла на ремонт дома. Остальные нужны на дрова.

Уехали в лагерь Женя и Саша. Но скучать не пришлось. Раза два в неделю приходил Семен Семенович проведать и поговорить о житье-бытье. Он и надоумил Зиновия составить план работ на время, оставшееся до приезда мамы из санатория.

— Дядя Семен, а что делать, чтоб сильным стать? — задал ему Зиночка тот же вопрос, что и Жене. — Зарядку? Или еще что?

Семен Семенович усмехнулся, пошарил глазами вокруг:

— Подай-ка, сынок, мне вон ту штуку.

Зиновий подал тяжелый лом, которым зимой скалывали лед. Дядя Семен приложил его к столбу серединой и рванул за концы. Столб дрогнул, а железный лом согнулся подковой.

— Ой-ей! Дядя Семен, вы же силач! Как Иван Поддубный.

— Э-э, сынок. Сейчас уже не то. Раньше я такую штуку мог запросто на колене согнуть… Так вот. Сила у человека от работы берется. И польза от этого двойная: и силушка прибывает, и нужное дело делается. Понял? А разные там… прыжки в воду… это тоже подходяще. Красиво. Одобряю…

Теперь день Зиновия начинался с зарядки. Потом завтрак. И до обеда с небольшими перерывами он работал. Копал землю в саду. Поливал. Носил воду из колонки. Пилил и колол дрова…

Сначала было трудно. Очень! Он так уставал, что не хотел идти к тете Гале обедать. Но упрямо продолжал изо дня в день одно и то же. Выбивался из сил. Плюнув, бросал пилу и шел в дом, брался за книжку. Но ему не читалось, не лежалось. Чуть отдохнув, снова брался за пилу или принимался носить воду.

Потом — он даже и не заметил, когда это произошло, — стало легче. Он уже меньше уставал, реже сердился — пришла сноровка. Теперь, казалось Зиновию, он тратил на одинаковую работу, гораздо меньше сил и времени, чем раньше. Стало даже интересно: ахнуть по полену тяжелым колуном так, чтобы сразу развалилось надвое.

Зато после полдня, пообедав, он был свободен до самого вечера. От чтения он теперь получал куда больше удовольствия, чем раньше; А то уезжал рыбалить на вечерней зорьке и уже в сумерках с гордостью отдавал тете Гале свой улов.

С того дня, когда Зиновий увидел в зеркале рядом со своим отражением лицо отца, он приобрел привычку, которой и стыдился, но никак не мог от нее избавиться. Перед сном в одних трусиках он подходил к трюмо. Вертелся перед ним и так и этак, напрягал и щупал бицепсы, мышцы живота, плеч, лопаток. Хотелось увидеть: стал ли он сильнее… Он обзывал себя девчонкой, модницей. Но завтра снова проводил смотр своим мышцам.

Казалось, ничто не меняется. Но ведра с водой, тяжелый стальной колун стали легче. Земля в саду — податливее. А грести веслами — одно удовольствие.

На перроне мама долго не выпускала его из своих объятий. Потом отошла шага на три и, оглядев, всплеснула руками:

— Зинка! Что с тобой делается?!

— Что-нибудь запачкано? — смутился Зиновий.

— Нет. Но какой же ты стал длинный! Дитя мое ненаглядно! А штаны, штаны! Да в таких штанах только от долгов бегать.

Зиночка никогда не придавал значения своей одежде. Лишь бы чистая и без дырок. Но сейчас вслед за мамой глянул вниз и сконфузился. Потертые, с пузырями на коленях, штаны кончались сантиметров на десять выше щиколоток. Из раструбов, как палки, торчали его худые ноги в пестрых шелковых носках… Он подхватил мамин чемодан и понес к остановке трамвая.

Свернув на Очаковскую, мама чуть не прошла свой дом. Уже миновала ворота и вдруг стала, озираясь растерянно.

— Входи, мама, — торжественно распахнув калитку, улыбаясь, пригласил Зиночка. — Ты еще не то увидишь!

Мама оглядела помолодевший дом. Прошла по песчаным дорожкам, притрагиваясь руками к зеленой сочной листве ухоженных кустов и деревьев. Осмотрела сарай, забитый под потолок аккуратными поленницами напиленных и наколотых дров. Опустилась на скамейку и вдруг заплакала.

— Что с тобой?! — испугался Зиновий.

— Ничего, сынок… сейчас перестану. Это от радости…

В тот же день, едва передохнув с дороги, мама вынула бережно хранимую гражданскую одежду отца. Сказала задумчиво:

— Ну вот и дождалась. Старое-то никуда не годится. Буду, сынок, перешивать на тебя папино.

УЧЕНЫЙ ШКИЛЕТ

За лето Зиновий перерос всех одноклассников. Ребята, увидев его впервые после каникул, подняли крик:

— Гляди! Углов! Вот это вымахал!.. Дядя, достань воробца!..

А Валерка Сундуков продекламировал:

В доме восемь дробь один

У заставы Ильича

Жил высокий гражданин

По прозванью Каланча!

— Каланча! — ребята в восторге награждали его тумаками. Зиновий давно решил никому не давать спуску с первого дня. Он тоже стукнул. Мальчишки заохали.

— Шуток не понимаешь? — рассердился Сережка Капустин.

— Бьет со всей силы! — пожаловался Ваня Савченко.

— Ну стукните меня, — Зиновий подставил им спину.

Буду я с тобой связываться, — проворчал Сережка.

— Давай я стукну! — подскочил Валерка Сундуков.

— Силу хочешь попробовать? — ответил Зиновий.

— А хоть бы и так!

— Пробуй! Вот — перебьешь рукой? — Зиновий достал круглую палочку, длиной с карандаш и толщиной в палец. — Слабо́?

— А за слабо́ я, знаешь, что сделаю?! — вспылил Валерка.

Но ребята заинтересовались и стали на сторону Зиновия:

— Остынь, Сундук!.. Чего привязался?.. Слабо́, так молчи!

— Я и так сломаю запросто, — сказал Валерка, не желавший отступать перед Угловым. Покрутил палочку в руках и стал ломать. Покраснел от натуги. Но палка не поддавалась.

Ребята вокруг смеялись. Подбегали новые зрители.

— Она, наверно, из самшита, — оправдывался Валерка. — Железное дерево называется. У моего папы такая тросточка есть.

— Ты папой зубы не заговаривай!.. Хвастал, так перебей ее!

— А как перебить? — уже без гонора спросил Валерка.

— Смотри, — сказал Зиновий. — Ставим два кирпича… Кладем на них палочку концами. Теперь рубани ребром ладони. Давай!

Валерка забеспокоился. Но отступать было поздно. Зажмурив глаза, он изо всех сил стукнул и взвыл от боли:

— Ой-ей-ей… Дурак длинный!.. Чтоб у тебя, собака, язык отсох!.. Ой-ей-ей! — скулил он, нянча ушибленную руку.

— А ты поплюй на нее! — насмешливо посоветовал Стасик.

— Да я тебе как дам! — обозлился Валерка.

— Ну ты не очень!.. Давала какой нашелся!.. Раз слабак, так и не брался бы! — угрожающе зашумели мальчишки.

Валерка струсил и отступил. Ребята обернулись к Зиновию:

— Ну, Угол. Теперь ты давай.

— Ни фига не выйдет! — сказал Ваня Савченко. Зиновий примерился и вдруг резко рубанул рукой.

— Пе-ре-бил!.. Молодец, Угол!.. Вот так длинный!.. Как топором! Видал, Сундук, как надо! — закричали мальчишки.

Женя схватил руку Зиновия обеими руками и потряс:

— Зин! Я так боялся. Ну теперь Сундук пусть замажется!

Валерка Сундуков не забывал и не прощал обид. А сейчас больное самолюбие разрывало его на части.

Еще с третьего класса добивался он первенства и авторитета. Но при Александре Михайловне для него это оказалось невозможным. Трудиться Валерка не любил. А с кулаками, один против всего класса, ничего не сделаешь. Зато в пятом все пошло по-другому. Настало время, когда Валерка мог показать себя. Он исподтишка подговаривал ребят мычать на пении, а потом сбежать с сельскохозяйственной практики, участвовал во всех проделках Сазона. Стал самоуверенным, чуть что пускал в ход кулаки. Многие мальчишки смотрели на него как на героя.

После того как Сазон бросил школу, Валерка вообще не видел в классе себе соперников. Первого сентября он шел в школу гордый, уверенный в себе… Но вот теперь происшествие с этой дурацкой палочкой грозило разрушить все его планы.

«Ну, длинный, погоди! — отходя от мальчишек, скрипел зубами Валерка. — Ты еще меня попомнишь!..»

Во дворе школы появился Сазон. Несмотря на жару, на нем была бордовая поролоновая куртка со змейками на карманах. Голубые штаны вверху узкие, а внизу, украшенные блестящими пуговицами, расширялись, закрывали туфли и мели тротуар. Ворот белой нейлоновой рубашки стянут галстуком, где на нестерпимо-зеленой пальме головой вниз висела голубая обезьяна. На руке — часы с прямоугольным корпусом, излучающим золотое сияние.

У волейбольной площадки он, не таясь, закурил сигарету. И тотчас его окружили любопытные пятиклассники.

— Здоров, Сазон! Тебя не узнать!.. Гля! А обезьяна какая!..

Он, покуривая, наслаждался произведенным впечатлением.

— Тебе что, дядя из Америки наследство оставил?!

— Зачем из Америки. Если с головой, так и у нас заработать можно. В совхозе вкалывал!.. Вот и прибарахлился малость…

Он расхваливал совхоз, заработки, своего дядю. Говорил, что скоро купит мотоцикл. Мальчишки, разинув рты, слушали.

Сазон позировал, говорил громко и косил глазом: слышат ли его девчонки, стоящие невдалеке. Но девчонки смеялись, говорили о чем-то своем и на него внимания не обращали. Обижало Сазона и другое: где же ребята из шестого «б»?

— Ладно, пацаны. Вы тут учитесь, а я пройдусь, — и медленно, вразвалочку пошел по двору, выискивая, чем бы отличиться.

Зиновий рассказывал, как ловить рыбу спиннингом. И вдруг увидел идущего Сазона. Еще издали по его лицу Зиновий понял, что тот затеял какую-то каверзу, и весь внутренне сжался. Радость исчезла.

— Ля! Кого я вижу! Наше вам с кисточкой! — дурашливо кланяясь, во все горло закричал Сазон. — Ребятки! Родненькие! Так это же учитель мой стоит!.. Профессор кислых щей!

Ребята засмеялись. Зиновий криво улыбнулся и попросил:

— Ну чего ты, Сазон? Я же тебя не трогаю.

Сазону только это и нужно было. Он тотчас придрался.

— Ля. А я боялся. А вдруг тронет?!. Вырос, оглобля, и задаешься? — угрожающе придвинулся — Да я тебя. Шкилет Ученый!..

Он бы ударил. Но мальчишки захохотали. Пятиклассники, пришедшие за ним почетной свитой, завизжали от восторга:

— Глянь! Шкилет!.. Ученый Шкилет!.. Ну и Сазон!.. Голова!

Польщенный всеобщим вниманием, Сазон тоже захохотал.

Зазвенел звонок, и все бросились к дверям школы.

Обидное прозвище Ученый Шкилет пошло по школе. Услышав его, Зиновий бледнел и готов был отлупить дразнильщика. Валерку это только подзадоривало. Каждый раз, входя в класс, Зиновий видел на доске ненавистную надпись: «Углов — Ученый Шкилет». Он стирал, но на следующем уроке надписи появлялись снова: на доске, на парте, даже на обложках тетрадей. Валерка же, видя, как выходит из себя Углов, в любом разговоре, а особенно с девочками, называл его не иначе как Ученый Шкилет.

Пробовал он применить против Зиновия и силу. Однажды Валерка, растолкав четвероклассников у окна буфета, хотел взять завтрак без очереди. Зиновий сказал:

— Сундук, совесть иметь надо. Они же маленькие.

— А ты чего выступаешь, Шкилет Ученый? Я и тебя выдерну! — схватил за руку, рванул из очереди. — Ну что? Дождался, Уче…

Он так и не закончил фразы. Углов, как клещами, вцепился в его руку. Валерка пробкой вылетел из очереди, потеряв равновесие, пробежал несколько шагов и ткнулся головой в живот дежурному старшекласснику, входившему в двери.

— А-а, старый знакомый! Опять хулиганишь? — схватив за шиворот, сказал дежурный. Отвесил ему звонкий шлепок по мягкому месту и предупредил: — Чтоб я тебя тут больше не видел!

— Ну, Шкилет Ученый! Я тебе покажу! — крикнул Валерка.

— Так ты еще дразниться?! — повернулся к нему дежурный.

Валерка крутнулся и стремглав бросился прочь.

«НИСПРОВЕРГАТЕЛЬ ОСНОВ»

Первые недели школа работала по временному расписанию. У доски объявлений толпились ученики. Едва завуч успевала приколоть развернутый лист из тетради в клеточку, все подавались вперед, жадно всматривались в расписание.

Мальчишки из шестого «б» радовались:

— Красота! Опять русского нет! — Но тотчас радость сменялась разочарованием: —А физику опять не написали!..

Им не терпелось. Хотелось скорее познакомиться с новым предметом, а еще больше — с единственным в школе, кроме преподавателей труда, учителем-мужчиной Владимиром Демидовичем.

Шла вторая неделя, а шестой «б» еще не видал классного руководителя. Одни говорили, что Елизавета Серафимовна больна, другие — что она совсем не хочет у них работать.

Услышав, что девочки собирают деньги на цветы, а Сильва и Зойка пойдут ее проведать, Женя Карпенко возмутился:

— Почему одни девчонки? А мы что, хуже?

— Она классная не только девчонок! — поддержал Зиновии.

Выслушав Углова и Карпенко, Сильва усмехнулась:

— Доведут человека, а потом… крокодиловы слезы.

— Ты не имеешь права так! — бледнея, сказал Женя.

— Имею! — бросила Сильва и отвернулась.

— Дурак длинный!.. Пожалел, да?.. Лучше бы поменьше фискалить бегал! — накинулась Зойка на Зиновия.

— Зойка, замолчи! — крикнула Сильва и утащила ее в коридор.

— Вы говорили кому? — спросил Зиновий у Саши с Женей. Но по их лицам понял: нет. Они сами удивлены не меньше. «Откуда же девчонки узнали, что я был у директора? — подумал он. — И разве это называется „фискалить“? Я же правду сказал…»

В день, когда по расписанию не было ни русского, ни литературы, вдруг вошла Елизавета Серафимовна. Класс вскочил.

— Здравствуйте, Елизавета Серафимовна!.. Выздоровели?.. А у нас зоология!.. А говорили, что вы у нас не будете…

— Прежде всего приведите себя в порядок!.. Вот так. Садитесь. Да, сейчас будет урок русского языка. Да. Я остаюсь в вашем классе… хоть некоторым это и не нравится…

— Почему вы на меня смотрите? — смущенно пробормотал Углов.

— Сядь, Углов. И запомни: в классе спрашиваю я!.. Вот так, она походила по классу: — Я хочу, чтобы вы поняли. Я не требую вашей любви. Как говорится: насильно мил не будешь. — Она так горько усмехнулась, что у многих на душе стало нехорошо.

Зашептались девочки. Зойка срывающимся голосом сказала:

— Елизавета Серафимовна! Мы вас очень любим…

— Сядь, Липкина… Спасибо. Я верю, что ты говоришь от души. Но повторяю. Как бы некоторым не хотелось, я не снижу своих требований… Несмотря ни на какие закулисные разговоры! Когда вырастете, еще скажете мне спасибо… А теперь приступим к повторению пройденного…

— Ура! Завтра урок физики! — обрадовались мальчишки.

— Владимир Демидович — мужик во! — сказал Зиновию у расписания семиклассник.

— Ас чего начинается физика? — заинтересовался Зиновий.

— Хочешь, я тебе слово в слово скажу?! — предложил веселый семиклассник. — Он скажет: «Здравствуйте, будущие Ломоносовы и Жуковские, Фарадеи, Паскали и Складовские-Кюри…» А потом он еще очень любит говорить о могуществе техники. «Смотрите. Я поворачиваю выключатель. Раз. И чудо! Загорелся огонь. Тьма расступилась. Я поворачиваю кран — новое чудо…»

В Зиновии вдруг проснулось озорство. Родился дерзкий план. Он поделился с Сашей и Женей. Саша расхохоталась. А осторожный Женя предупредил:

— Смотри, Зинка. Как бы не влетело тебе, если узнают.

Углов и сам понимал, что затевает не то. Но какой-то бесенок шептал в ухо: «Сделай! Сделай!» Зиновий отгонял его, но он стыдил: «Трус! Трус! Испугался?!» И Зиновий сделал. А подбежав к кабинету, уже ничего изменить не мог. Из-за угла коридора показалась приземистая фигура физика…

Класс с готовностью поднялся навстречу. Несколько секунд разглядывали друг друга. Владимир Демидович пришел на урок, на праздник. На черном, тщательно отутюженном костюме — ни пылинки. Ворот рубашки и манжеты, чуть видные из рукавов, безукоризненно белы. На чисто выбритом лице — легкий румянец. На губах затаенная до поры улыбка. А в глазах — доброжелательность и тепло.

Мальчишки невольно подтянулись, спешно заправляли выбившиеся из штанов рубашки.

Оглядев лица и оставшись чем-то довольным, учитель поздоровался.

— Здрав-ствуй-те! — старательно гаркнули ребята.

Он улыбнулся. Сделав вид, будто оглох от крика, помотал головой с седым ежиком коротко остриженных волос и сказал:

— Здравствуйте, будущие Михаилы Ломоносовы и Жуковские, Фарадеи, Паскали и Складовские-Кюри!..

Саша уткнула голову в руки. Женя отвернулся. Зиновий сидел напряженный. Испуганно ждал: что же будет?

А было почти так, как предсказал семиклассник.

Владимир Демидович заговорил о технике:

— Наш пращур, человек каменного века, окажись он сейчас тут, умер бы от страха, в священном ужасе распростерся бы ниц перед вами, сочтя вас великими, всемогущими богами. А разве мы не всемогущи?!. Смотрите. Я поворачиваю выключатель. И вспыхивает огонь. Пращур падает ниц. Чудо! Тьма расступилась! Ни один лютый зверь… — Сухо щелкнул выключатель. Свет не загорелся. Владимир Демидович удивленно посмотрел на стенку. Щелкнул еще. Света и было.

В классе зашумели. Плечи Саши вздрагивали от смеха.

— Что-то с пробками, — пробормотал физик. — Ну бог с ними. Вот рядом. Тоже чудо. Я поворачиваю вентиль, и льется вода, без которой нет жизни, — он крутнул вентиль. Но из крана не упала даже капли: Класс смеялся. Шея физика покраснела. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь, и вдруг, хохотнув, спросил:

— А ну-ка, Ньютоны! Кто придумал это чудо?!

Класс замер. А Зиновия будто пружиной вытолкнуло вверх:

— Я… Владимир Демидович. Углов моя фамилия… Я не хотел, вы не думайте. Я думал — весело будет. Ребята из седьмого…

Физик испытующе посмотрел на растерянное лицо Углова, подергал себя за ухо и себе же сказал назидательно:

— Вот видишь, Владимир Демидович… Все некогда, некогда. Вот шельмецы и подметили… — и вдруг неожиданно рассмеялся. Заулыбались мальчишки. А физик поманил пальцем Углова: — Ну ты, Джордано Бруно! Ниспровергатель основ! Беги да включи свет и воду. Чудо-то для пращура должно состояться.

Через минуту вода и свет появились. И первый, такой непохожий на другие урок физики покатил, как по рельсам…

Звонок прозвучал неожиданно, будто выстрел. Ребята окружили стол Владимира Демидовича и спрашивали, спрашивали, не хотели уходить на перемену из кабинета.

Через несколько дней Елизавета Серафимовна остановила физика в коридоре:

— Владимир Демидович, что же вы молчали?

— А о чем я должен был вам сказать? — удивленно вскинув брови, спросил он.

— Как? Ведь во вторник, я только об этом узнала, у вас этот… Углов чуть не сорвал урок физики!

Владимир Демидович внимательно посмотрел на возбужденное лицо Елизаветы Серафимовны и нехотя ответил:

— Никто ничего не срывал… Вас неверно информировали…

— Но мне же рассказали девочки. Это ужасно! К старому заслуженному учителю и вдруг так… Этот Углов… Помилуйте, но что же это такое, как не попытка сорвать урок?

— Вот что, голубушка, — поморщился Владимир Демидович, — если вам непременно хочется знать, что это было, отвечу… Урок. Мне урок. Критическое замечание в этакой остроумной форме… Очень, знаете, эффектно и доходчиво: помни, что ты советский учитель, а не дьячок в бурсе! Вот так-то… Извините, я спешу.

Едва Владимир Демидович отошел, к нему, будто крупицы металла к магниту, со всех сторон устремились ребята. И, окруженный ими, оживленно жестикулируя, споря, старый учитель медленно продвигался к гостеприимным дверям физического кабинета.

ЖЕНЯ КАРПЕНКО

Женя Карпенко снова удивил всю школу. Он сделал КИБа. Толпы мальчишек осаждали двери шестого «б», чтобы посмотреть на Женю, разузнать, как ему удалось сделать такое чудо…

Первый раз школа услышала о Жене два года назад. Участники общешкольного шахматного турнира удивились, увидев маленького худенького мальчишку в коричневой вельветовой курточке с большущими очками, оседлавшими острый нос. Очки все время съезжали, и мальчишка поминутно возвращал их на место пальцем.

— Тут не детсад, пацан, — пошутил десятиклассник Борис Копытин.

Мальчишка залился краской до ушей и топтался у дверей.

— Жалко, что ли? Пусть посмотрит, — заступились другие.

— Женя Карпенко не гость, — объявил главный судья турнира Владимир Демидович. — Он полноправный участник турнира. И скажу по секрету: этому хлопцу пальцы в рот не клади!

— А когда же ты играть начал, «гроссмейстер»?.. Сколько тебе лет?.. В каком классе? — посыпались вопросы.

— Играть начал пять лет назад. А сейчас учусь в четвертом классе, — скромно ответил Женя.

— Берегись, десятиклассники! — смеялись участники турнира.

Первый урок игры в шахматы Женя получил от отца. В семье играли и дедушка, и мама. Но, конечно, лучше всех играл папа. Ом уже тогда был перворазрядником.

По вечерам в дом частенько заглядывали папины сослуживцы. Говорили о новостях в стране и за рубежом, о проектах, книгах, кино фильмах. Но всегда разговор кончался одним:

— А что, Михаил Павлович, не сгонять ли нам партийку?

— Не откажусь, — откликался папа. И стихал в комнате шум. Двое садились за шахматный столик, а остальные окружали их.

Маленького Женю никакими силами нельзя было оторвать от этого зрелища. Лет с пяти он начал приставать к отцу:

— Папа, научи играть в шахматы.

— Рано тебе. Ты еще ребенок. Вот когда читать научишься…

— Так я уже умею! — не отставал Женя. — Хочешь, я тебе всю «Муху Цокотуху» прочитаю? Или «Мойдодыра»?

— Э-э, хитрец! Ты же их наизусть выучил.

— Так я тебе по книжке прочитаю! А ты пальцем води.

Папа все не соглашался. Но однажды, придя с работы раньше обычного, нигде не нашел сына. Потом увидел ногу, торчащую из-под стола, и приподнял скатерть. На полу перед расставленными на шахматной доске фигурами сидел Женя. И плакал.

— Ты что, сынок?

— А чего ж они?.. Пишут на заграничном языке, — пожаловался Женя, тыча пальцем в раскрытую книжку «Шахматные этюды».

Папа улыбнулся. Женя знал лишь русские буквы, а клетки в книге обозначены латинскими. Где ж тут разобраться!

— Ладно, сынок. Раз ты такой настойчивый, я научу тебя…

Так, еще не умея читать, Женя начал играть в шахматы.

— Время! — объявил главный судья. И турнир начался.

Тут уже было не до смеха. Нужно думать, играть. Первым противником Жени как раз и оказался десятиклассник Копытин. Уже через три минуты он забыл о возрасте противника. Белые, которыми играл Женя, стремительно наступали. На шестнадцатом ходу остроносый мальчишка, отдав пешку, взял слона. А на двадцать третьем, осторожно сняв ферзя, застенчиво объявил:

— Шах королю…

Копытин с отчаянием глядел на доску.

— Да-а, — сказал судья. — Как ни крути — все равно мат.

Копытин вскочил и смешал на доске фигуры…

На четвертый день выяснилось, что чемпионом по шахматам стал ученик четвертого «б» Женя Карпенко. Когда об этом объявил радиоузел, ликовали все начальные классы. Мальчишки третьих и четвертых классов прибегали на второй этаж к старшеклассникам, плясали, корчили рожи, показывали им «носы», а потом с визгом летели по лестнице к себе на первый этаж.

Увлечение техникой пришло к Жене позже. И тоже передалось от папы. Дома всегда много говорили о технике. Сам инженер-проектировщик, папа любил всякие новинки. Радиоприемники и магнитофоны, озонаторы, водосмесители, лампы дневного света и десятки всевозможных устройств бытовой техники населяли их квартиру. Но задерживались недолго. Едва в магазинах Ростова, Ленинграда, Москвы или Киева появлялось что-то новенькое, оно тотчас попадало к Карпенко, вытесняя устаревшие образцы.

Многое папа усовершенствовал и придумывал сам. Например, кто может обойтись без ключей?.. А ключей к дверям не было.

Прибежит Женя из школы, проведет по двери ручкой портфеля, в которую папа врезал магнит, — и готово! Дверь сама бесшумно откроется перед Женей. Как в сказке!

А какой «лентяйчик» придумал папа! Стоит в прихожей обыкновенный ящик. Только в крышке — дыра, напоминающая подошву. Ставишь туда ногу. Нажал кнопку. Зажужжит в ящике, будто сто майских жуков туда забрались. Прошло полминуты — щелк! Глядишь, а ботинок сияет, как новый.

Женя любил читать папин журнал «Техника — молодежи». Но в нем много непонятного. И папа стал приносить «Юный техник»:

— Глянь. Может, есть что стоящее? Случайно купил в киоске.

«Стоящее» находилось. Да еще сколько! Глаза разбегались.

— Вот бы такую модельку сделать! Шик!.. Но где делать? Да и не из чего, — пожаловался как-то Женя.

— Голова! А станция юных техников на что? — сказал папа.

— А меня разве возьмут?

— А для чего ж она? Там таких огольцов ждут не дождутся. А вы тут, скучая, штаны на диване протираете…

— Как я сделал КИБа? — смущенно переспрашивал Жени. Так не я один. И ничего не сделал бы, если бы не Серфед.

— Какой еще Серфед? — вытаращили глаза мальчишки.

— Мы так инструктора по кибернетике Сергея Федоровича называем. Вот голова! А руки!.. Все сделать может!..

— Будь человеком! Покажи КИБа! — приставали мальчишки.

— Так он же на станции. Может, если директор попросит…

Мальчишки гурьбой побежали к Алевтине Васильевне…

В воскресенье вдоль стен зала выстроилось больше сотни зрителей. Женя открыл чемодан. Все подались вперед. Посреди зала стоял игрушечный пес. Женя объяснил:

— КИБ — это чтоб было смешней. Кибернетический Бобик.

— А чего ж твой Бобик стоит?.. Пусть бегает!.. Гавкает!

— Сейчас, сейчас! — Женя взял длинный тонкий проводок, прикрепленный одним концом к ошейнику КИБа, а другим — к маленькому ящичку с крошечными кнопками. Что-то сделал.

— Живой!.. Как живой!.. Идет! — закричали мальчишки.

Действительно, кибернетический Бобик вдруг приподнял коричневые плюшевые ушки и, смешно переваливаясь, пошел по кругу. Стасик Филиппов выскочил вперед и на пути его положил перевернутый стул. Пес замер, сделал два шага назад и, презрительно помахивая хвостом, обошел препятствие.

— Вот хитрюга!.. Все понимает!.. Ну и Бобик!

Но некоторым этого показалось мало:

— А чего ж он не гавкает?.. Подай голос!

— Ни фига не выйдет! — крикнул Ваня Савченко. — Он не умеет!

— Нет, умеет! — гордо сказал Женя. — Вот сейчас мы поставим перед ним изображение кошки…

— Не надо изображения! — закричал Костик Симочкин, — Пусть на живую гавкает! — распахнул курточку и выпустил маленького серого котенка, которого только что подобрал на улице.

Все, затаив дыхание, ждали. Сначала котенок прижался к ногам Костика. Но потом расхрабрился и пошел навстречу Бобику.

КИБ дрогнул и тоже пошел навстречу. Вдруг открылась маленькая красная пасть, и раздался звонкий щенячий лай: «Гав!.. Гав-гав-гав!» Перепуганный живой котенок, под восторженные крики мальчишек, пустился наутек…

СТРАННЫЕ СЛУЧАИ

Началось с КИБа. Женя с Зиновием и Сашей по очереди несли драгоценный чемодан. Громада Театральной площади безлюдна. Стемнело, но фонари еще не зажглись. Холодные дождинки, как градом, секли лицо. Мальчишки надвинули кепки на глаза. Саша отворачивалась от ветра, шла то боком, то спиной вперед.

— Быстрей, — торопил длинноногий Зиновий. — Тащимся тут.

— Иди, Зинка, иди. Не останавливайся. Я что-то увидела.

— Ну что там? — заинтересовался Женя.

— Ре-бя-та, — таинственно сказала Саша. — За нами следят!

— Где?.. Никого же нет! Выдумываешь, — обернулся Зиновий.

— Буду я выдумывать! Вон памятник погибшим, видишь?.. Так он за обелиск спрятался. Понял? Теперь ты иди вперед пятками.

Зиновий послушался. Только они пошли, темный силуэт выскользнул из-за обелиска и двинулся за ними. Они стали, и он тотчас скрылся за столбом. Зиновий сказал тихо:

— Женька! Может, он за твоим КИБом охотится?

— Ой! Если что, мне голову оторвут! Скорей до станции!

Миновав огромное здание управления СКЖД, они вошли в темную аллею Парка пионеров. Черные силуэты деревьев обступили со всех сторон. Сквозь шум дождя слышались неясные стоны, шлепки, скрежет. Казалось, тысячи живых существ затаились, перешептываются, смотрят невидимыми злобными глазами. Им стало не по себе. Саша обернулась: у входа в парк снова мелькнула тень. Зиновий на ходу подобрал колючую ветку акации:

— Пусть только сунется. Как трахну по башке.

Впереди показались освещенные окна детской технической станции. Они побежали и с облегчением перешагнули порог.

— Сергей Федорович! За КИБом охотятся! — закричал Женя.

— Кто? Это вам показалось, ребята, — успокоил инструктор.

— Вон! Вон! — бросился вперед Женя. — В окно смотрит!

Сергей Федорович щелкнул выключателем. Они прильнули к стеклам и увидели, как чья-то фигура мелькнула и исчезла за кустами;

— Странно, — сказал Сергей Федорович. — Но вы, ребята, не бойтесь. Ничего у нас не возьмут. Я включу сигнализацию… Подождите минутку. Я сейчас оденусь и провожу вас.

— Пошли со мной. Дело есть, — сказал на перемене Женя.

В актовом зале, убедившись, что никого нет, он сообщил:

— Третий день подряд… Просто не знаю, что делать!

— Да что подряд? Говори толком!

— Вот это, — смущенный Женя вынул из портфеля три конфеты: «Мишки», «Чио-Чио-сан» и трюфель. — Эту позавчера в портфеле нашел. Эту вчера. А вот трюфель — сегодня.

— Ой, Женька! Я и не знала, что ты так чудить умеешь! — засмеялась Саша. — Чур моя «Мишки»! Аж слюнки потекли.

— Стой! — крикнул Женя. — Я правду говорю! Их мне кто-то подбросил. Может, отравлены? Фашисты в концлагерях так делали…

— Глупости! — рассердился Зиновий. — Откуда тут фашисты?!

— А вот я сейчас попробую, — Саша откусила половину «Мишки» и закрыла глаза от удовольствия. — Лопайте, дурачки! Жалко, что мало подбросили. Ешьте же, а то скоро звонок будет…

После уроков они всю дорогу строили предположения: кто мог подбрасывать Женьке конфеты. Но так ничего и не придумали.

— Кто не выполнил домашнего задания? — спросила Елизавета Серафимовна.

Никто не отозвался. Тогда она приказала открыть тетради и пола по рядам.

Зиновий перерыл все. Домашней тетради нигде не было.

— Ну что ты вертишься, Углов? Показывай.

— Да я дома положил ее в портфель… — смущенно начал он.

— А теперь ее, конечно, нет. Украли? — насмешливо спросила учительница. — Надеялся, что я не проверю?.. Тогда получай, что заработал, — и поставила в журнал двойку.

— Зачем ты, Зинка, так? — волнуясь, сказала Саша на перемене, — Сказал бы честно… А так стыдно. Понимаешь, мне стыдно!

— И ты не веришь?! — вспыхнул Зиновий. — Никто не верит! Ну идите вы! Друзья называются… — и ушел на чужой этаж.

А через минуту к Саше подбежал возмущенный Женька:

— Пос-смотри! Это ж Зинкина тетрадь. И упражнения эти дурацкие сделал. За что ему двойка?

— Где взял?!

— Мне в парту сунули… Я знаю. Я ему так и скажу, что жулик! Сундук сейчас все около парты крутился.

— Дай! Я пойду! — решила Саша и побежала к учительской.

— Что? Милого дружка выручать пришла? — спросила Елизавета Серафимовна. — Небось, и упражнения уже выполнены?..

Саша молча, с удивлением, смотрела в глаза учительницы, Потом губы ее задрожали. Она повернулась и бросилась к двери…

НАШЕСТВИЕ

Школа работала, как громадный, хорошо отлаженный механизм, Летели дни и месяцы, гремели звонки, менялись смены. Проходили линейки, утренники, занятия кружков, сборы отрядов и дружины. Все организовано, учтено, предусмотрено планом.

Казалось бы, живи да радуйся!.. А мальчишки скучали, В кружках: — доклады, на сборах — построения и доклады… А им хотелось такого дела, чтоб дух захватывало! Чтоб нужно было бежать, прыгать, бороться… И чтобы обязательно была тайна. Разве может быть что-либо интересное без тайны?!.

Перед началом уроков мальчишки стояли кучкой в вестибюле.

— Везет же людям! — с завистью говорил Стасик, причесывая пятерней совершенно белые волосы, за которые мальчишки называли Сметаной. — Вон в двадцатой школе. И кружок по радиотехнике и электронные гитары сами делают. А тир какой! Пацаны каждый день стреляют из воздушных винтовок!

— И у нас можно! — сказал Сережка. — Вон какой подвал большущий! Повыбрасывать ломаные стулья — вот и тир!

— Ни фига не выйдет! — как всегда, возразил Ваня. — А винтовки? А кто стрелять научит? Алла? Или Мария Павловна?.. Учителя же все женщины. А кругом командуют девчонки…

— Точно, как в песне. Слыхали? — и Женя тихонько запел:

Очень трудно, если в классе

Командиры из девчат.

Как ни бейся, ни старайся

Все равно перекричат.

То тебя из-за резинки

Вызывают на учком,

То наклеивать картинки,

То раскрашивать альбом.

И, конечно, в классе нашем

Дел не будет никаких:

Председателем — Наташа,

Три девчонки — звеньевых.

Мальчишкам песня понравилась. Они заставили Женю еще раз повторить слова и с удовольствием подхватили припев:

И, конечно, в классе нашем

Дел не будет никаких…

И тут, как из-под земли, выросла Елизавета Серафимовна:

— Что за глупая песня? Кто сочинил?

— И совсем не глупая, — воинственно сверкнув очками, ответил Женя. — Вчера по телевизору ее пел хор мальчиков под управлением Никольского.

Когда она отошла, ребята фыркнули, а Стасик сказал вслед:

— Видал… не понравилось. Назло будем петь на переменке…

Если новое увлечение мальчишек не замечено вовремя и не приняты экстренные меры, очередная выдумка берет в плен всех. Кипучая деятельность идет от подвала до чердака.

Школа взбудоражена появлением Фантомаса. Стонут уборщицы. Лютой Багирой мечется с этажа на этаж завхоз. Выходят из терпения учительницы. Кабинет директора — как штаб осажденной крепости. Поминутно поступают сообщения о новых ударах.

Лимонно-желтую стену коридора кто-то изукрасил орнаментом из фиолетовых черепов с костями и надписями «Фантомас».

На третьем этаже вдруг погас свет. Нянечка потянулась к распределительному щиту и отскочила в ужасе: при свете спички с белой бумаги на нее смотрел череп с пустыми глазницами и надпись: «Заминировано!!! Фантомас».

В туалете на бумажке, чудом прилипшей к потолку, надпись: «Сматывайся после 5-го урока! Школу посетит Фантомас».

Завуч подошла к расписанию и вздрогнула. В глаза бросилась надпись на стекле: «Убью! Фантомас».

На стенах, стеклах, подоконниках кричало, лезло в глаза это лезло это слово: Фантомас… Фантомас… Фантомас…

В десятом «а» на уроке стереометрии Лидия Николаевна вдруг удивлением обнаружила, что ее не слушают. Смотрят куда-то вверх улыбаются. Она обернулась. Под потолком на листе ватмана искусной рукой художника выписан черной тушью большущий череп с костями накрест. В белых глазницах маленькие рисунки — фрагменты кинокартины. В одной глазнице — падающий со скалы человек, в другой — взлетающая ракета. И четкая надпись: «Фантомас разбушевался».

— Витя, — сказала Лидия Николаевна, — ты у нас самый высокий. Возьми мой стул и сними, пожалуйста.

По классу разлилась настороженная тишина.

— Спасибо, — поблагодарила Лидия Николаевна, кладя рисунок стол. — Вы полюбовались, а теперь — я… Итак, условия задачи. В шар вписана…

Костик Симочкин выглядывал из дверей своего второго «в». Их учительница, возмущенная тем, что белые крышки парт оказались изукрашенными оттисками черепов, пошла за завучем.

Второклассники еще не знали таинств печатного дела. Вырезать надписи на резинках — дело трудное. Они сделали проще. На бумажках нарисовали черепа и написали: «Фантомас». Когда приложили влажные печатки к партам, череп вышел, как надо. А вот надпись получилась диковинная: «самотнаФ»…

Но не это сейчас главное. Класс волнуется: что будет?!

— Атас, ребята! Идут! — крикнул Костик. — Обыскивать будут!

В классе заметались. Куда деть печатки? Они у всех, даже у девочек. Спрятать?.. Найдут… Порвать?.. Опять найдут…

— Ребята! — выручил Костик. — Я знаю! Один разведчик… Когда учительница с завучем вошли в класс, все вскочили. На приветствие ответили странным придушенным мычанием. Завуч удивленно посмотрела на них. Все жевали…

— Что вы делаете?! — в тревоге вскрикнула она.

Испуганные глаза второклассников стали совсем круглыми. Они еще быстрее задвигали челюстями и, давясь, стали что-то глотать.

С непривычки съесть даже маленький листок бумаги с противным вкусом чернил очень трудно.

Пойманных и улученных «фантомасов» поодиночке и группами вели к директору. На столе Алевтины Васильевны горой громоздились улики: печатки бумажные и вырезанные на больших резинках. Рисунки и надписи. Деревянные кинжалы и пистолеты. Целая куча старых капроновых чулок, которые «фантомасы» надевали на голову, чтобы не быть узнанными…

Зиновий, Сережка, Стасик и Ваня под конвоем Елизаветы Серафимовны попали в кабинет директора в числе последних.

Уставшая, охрипшая от целого дня разговоров, Алевтина Васильевна, узнав, что у них отобраны печатки, только махнула рукой:

— А-а, ну вас! Идите и закрашивайте свои художества.

— Спасибо, Алевтина Васильевна! — крикнули ребята хором и мигом вылетели из кабинета. Получив у завхоза кисти, они заняли свое место в длинной шеренге «фантомасов» и принялись старательно красить лимонно-желтую стену.

Шагнув с экрана западного боевика, фантомасомания стала эпидемией. И тут уж было не до шуток. Неуправляемая никем уличная братия в погоне за острыми ощущениями по вечерам надевала полумаски, натягивала на головы капроновые чулки и, угрожая деревянными пистолетами, рыскала по темным улицам.

Уже поговаривали, что где-то «фантомасы» очистили кассу магазина, где-то отняли у девушки часы, а какую-то женщину так перепугали, что ее отправили в больницу.

В дело срочно включились милиция и бригадмильцы.

ПОЕЗДКА ОТМЕНЯЕТСЯ

Алевтину Васильевну все больше беспокоила судьба Сазона. С тех пора как он бросил школу, прошло полгода. Все лето не был в городе. Где был? Что делал? А недавно Сазона видели в компании взрослых пьяных парней. От встреч с директором он уклонялся всячески. С большим трудом Алевтине Васильевне удалось вызвать его в школу.

— Ну чего вы меня звали? — грубо спросил Сазон, появляясь в дверях директорского кабинета.

— А где твое «здравствуйте»? — напомнила директор.

— Ну, здравствуйте, — неохотно повторил Сазон.

— Да ты садись. Разговор у нас длинный будет.

— Некогда мне рассиживаться, — буркнул он, но все же сел. И тотчас пожалел — мягкое сиденье опустилось, и он сразу будто стал маленьким, Над столом торчала одна голова. Сазон упрямо нагнул ее — приготовился к отпору.

Алевтина Васильевна сразу отметила этот жест. Сазон был похож на козленка, который хочет боднуть. Она невольно улыбнулась, но тотчас согнала улыбку с лица и сказала:

— Гриша. Надо вернуться в школу.

— Не хочу я учиться!

— А чего же ты хочешь?

— Шофером хочу!

— Ну, милый, — развела руками Алевтина Васильевна, — мало ли что. Во-первых, тебе нет восемнадцати лет, и, во-вторых, нужно хоть восемь классов за спиной иметь.

— Подумаешь! Я уже сам могу водить машину.

— Ой ли?! Да никто тебе машину не доверит!

— А вот Алик доверил!

— А кто этот Алик? Познакомь меня с ним.

Сазон съежился. Понял, что болтнул лишнее: «Нужно смываться».

— Ты чего испугался, Гриша? — видя изменившееся вдруг лица Сазона, спросила Алевтина Васильевна.

Сазон вскочил и начал грубить: старый испытанный способ. Директор рассердится и выгонит его из кабинета.

— Ничего я не боюсь! И учиться не буду! Чего вы ко мне пристали? Я не ваш ученик!.. Я человек вольный!

— Гриша, Гриша… — Алевтина Васильевна покачала головой.

— Чего вы смотрите так?.. Это не ваше дело! — крикнул он, направляясь к двери.

— Стой, вольный человек! — в ее голосе было что-то такое, что Сазон остановился. — Ты же не глупый. Понять должен. Ну пусть я не буду вызывать. Значит, вызовут другие…

— Кто?! — перебил Сазон. — Чего вы меня пугаете?!

— Я никем не пугаю, Васильченко, — грустно сказала она. — Я объясняю: хочешь ты или не хочешь, мы не дадим тебе скатиться на скользкий путь. Не справится школа, значит, за тебя возьмутся другие. У государства много сил и средств. Все равно ты будешь человеком. Настоящим. Советским!

— А я кто? Кто?! — орал Сазон, держась за ручку двери. — Вы — человек, да? А я кто?

— Сбавь тон, Васильченко! — вставая, сказала директор. — Ты хочешь знать, кто ты? Изволь. Пока что ты упрямый, как сто ослов, упрямый мальчишка, который все делает себе во вред…

— Чего вы меня жалеете?! Я сам все знаю! Я… — и, не найдя подходящих слов, Сазон выбежал из кабинета.

Расстроенная разговором, Алевтина Васильевна долго сидела одна. Потом вызвала классного руководителя шестого «б».

— Прошу вас, Елизавета Серафимовна, сходить к Васильченко домой. Поговорите с Марией Тихоновной о Грише… И пригласите ее на шестнадцатое октября ко мне. В любое время.

— Но Васильченко давно не мой ученик! Странно…

— Да, странно! — резко сказала директор. — Странно, что вы его сбросили со счета. Поймите же: если от него откажетесь вы, он найдет себе других «учителей». Вернее, они сами его найдут. И куда они заведут парня? Это дело нашей совести…

Предсказание Алевтины Васильевны начало сбываться гораздо быстрее, чем она сама предполагала. В середине недели к Сазону домой пришел участковый. Лейтенант милиции просидел, разговаривая с теткой, около двух часов.

— Ну что ж, Мария Тихоновна, пойду. Видно, вашего племянника мальчишки предупредили, — усмехнулся участковый, вставая. — Скажите ему, пусть сам ко мне придет. Для него будет лучше.

— Скажу. Как не сказать. Да ведь неслух он.

— А не послушается, другие меры примем. Не маленький.

— Что вы! — совсем испугалась тетка. — Неужто в тюрьму? Ох ты, господи!.. Может, он это… что-нибудь взял без спроса, а?.. Так вы не таите… Я уж как-нибудь отработаю…

— Э, нет! Шкодил, вас не спрашивал. Пусть сам и отвечает…

Едва ушел участковый, вбежал перепуганный Сазон:

— Что мент говорил? Чего ему от меня надо?

— Пойди к нему, Гриша. Сам пойди. Ой, плохо будет! — запричитала тетка. — Чует мое сердце.

— Замолчи, ты! Наговорила ему, небось, с три короба?! Что говорила, ну?

— Что ж ты кричишь, Гриша?.. Неужто не совестно… на старую? — прислонившись к комоду, Мария Тихоновна заплакала. — Чем я перед тобой виноватая?.. И на заводе… и дома ночами над корытом спины не разгибаю, чтоб рупь какой лишний заработать. Тебе ведь… А ты меня по-всякому.

— Завела шарманку, — сбавив тон, не глядя на тетку, сказал Сазон. — Про костюм этот ничего ему не говорила?

— Он и сам наперед все знает… Гришенька! Неужто краденый! — всплеснула руками тетка. — Ты ж говорил, мне что…

— Замолчи, ведьма! — неожиданно тонким, визгливым голосом вскрикнул Сазон. — Из зависти наклепали! А мне отвечать, да?! — и заметался по комнате. Сбросил поролоновую куртку. Не расшнуровывая, содрал туфли. Обрывая пуговицы, сдернул нейлоновую рубашку. В одних трусах бегал по комнате — Где штаны? Куда спрятала? Увидел их под носом на гвозде. Сорвал. Разыскал под кроватью свои полуботинки. Поспешно стал одеваться.

— Ты б хоть спасибо сказал, — покачала головой тетка. — Полуботинки, как новые. Два восемьдесят за ремонт отвалила…

— Заткнись! — петушиным голосом крикнул Сазон, поспешно засовывая в мешок свое прежнее роскошное одеяние. — Мент придет, скажи: на Украину, мол, поехал. Поняла?!

— А что ты на Украине забыл? Там своей шпаны хватает!

Сазон подпрыгнул на месте, будто в него выстрелили, крутнулся к выходу и обмер. В дверях стоял участковый.

— Ну вот, — спокойно сказал лейтенант, — поездка отменяется. Что вещи снял — правильно. Давно пора. Только сложил по-варварски. Аккуратней надо… Вот так. Ну, а теперь пошли…

Елизавета Серафимовна вызвала Карпенко и велела отнести записку тетке Васильченко.

— Как же я пойду? — вздернув на лоб очки и глядя беззащитными растерянными глазами, сказал он Зиновию, — А Сазон?!

— Пойдем вместе, — вздохнул Зиновий, — все-таки не так…

Утром они несколько раз прошли мимо ворот. Сазона не было.

Зиновий провел Женю к знакомой двери. Постучали. За занавеской мелькнула тень. Прошаркали шлепанцы по коридору.

— Мария Тихоновна! — позвал Зиновий. — Вам повестка из школы.

— Суньте в щелку, — прошепелявили за дверью.

— И распишитесь, пожалуйста, — напомнил Женя. Зашелестела бумага. Распахнулась дверь, чуть не сбив с ног обоих, и на крыльцо выскочил разъяренный Сазон:

— Я вам покажу, собаки! — Он влепил две оплеухи Жене, стукал по затылку Зиновия. Друзья бросились к воротам и разбежались разные стороны. А Сазон, потеряв по дороге шлепанец, прыгал на гной ноге по мокрому асфальту и кричал: — Я тебе покажу записки, Шкилет Ученый!.. Убью гада!..

«Я ПОНИМАЮ, ЧТО ПЛОХО СДЕЛАЛ, НО…»

В шестом «б» новость. Перед ноябрьскими праздниками Валерку Сундукова по рекомендации Елизаветы Серафимовны избрали в совет дружины. Теперь он ходил надутый и важный.

Но на ребят это не производило никакого впечатления. Они все больше прибивались к компании Углова. На уроках то и дело слышался неясный шум. Учителя недоумевали: откуда? А все очень просто: мальчишки непрерывно стукали ребром ладони о сиденье парты — набивали мозоль. Джиу-джитсу входил в моду.

Углов изумлял всех. Кладет орех на крышку парты. Взмахнет костлявой рукой — раз! — и орех разлетается на части. Теперь многие, не только мальчишки, смотрели на него с уважением.

После нескольких стычек Валерка понял, что с Угловым ему не справиться. И он, затаив злобу, ждал удобного случая. Но еще большую злость вызывал этот очкарик Женька. Воображает. И по шахматам чемпион, и изобретатель. Обнаглел совсем: при всех сказал, что Валерка тогда стащил тетрадку Углова. А пусть докажет!.. Дать ему как следует. Но нельзя — Валерка член совета дружины. Может, ребят подговорить? Нет, не выйдет, С тех пор, как Женька построил КИБа, все ребята ему в рот смотрят. Даже «тройка» отшатнулась от Валерки. Ванька и Стаська с Сережкой, которые в пятом классе мычали с Валеркой на уроке пения и считали его своим вожаком, тоже нос воротят. Только и болтают о каких-то диодах, клеммах… Забыли, бессовестные, сколько раз Валерка их мороженым угощал. Еще пожалеют!..

Саша нервничала. Снова, как в пятом классе, посыпались анонимные письма. Только уже не ей, а маме, и не от руки, а на машинке. Мама долго терпела, но когда прислали письмо в завком, не выдержала. Договорилась с Владимиром Демидовичем и пришла в класс.

— Ребята. Я мама Саши и хочу задать вам один вопрос. Знаете ли вы, чтобы Саша поступила нечестно, обманула или подвела товарища?.. Скажи хотя бы ты, девочка.

— Почему именно я? — смутилась Сильва. — Я ничего такого о ней не думала. Обыкновенная девочка. Как все.

— Спасибо. А кто знает о Саше плохое? Я — мама, мне можно.

— Чего там, — закричали мальчишки, — Саша мировая девчонка!..

— Хорошо. Теперь о другом. Я горжусь, что у Саши такие друзья, как Женя и Зиновий. Но вот нашлись люди, которые пишут, что она хулиганка, неприлично себя ведет. Это правда?

— Вранье!.. Неправда!.. Пусть скажет, кто писал!

— Спасибо, ребята, за то, что вы уважаете мою дочь. Вот и все… Да, я еще хотела напомнить, что автора письма на машинке узнать так же легко, как и по почерку…

После этого разговора письма прекратились. Но поползли сплетни. Кто-то, злой и упрямый, распространял их в соседних классах. Давно знакомые девочки стали отворачиваться. Мальчишки похулиганистей подмигивали, отпускали дурацкие шуточки и смеялись вслед. Саша потихоньку плакала.

Женя ходил желтый, скучный, заикался больше, чем всегда. Зиновий не мог смотреть Саше в глаза и только бессильно сжимал костлявые кулаки. Кто этот подлый? Кто?..

Двадцать первого декабря подбросили записку, написанную печатными буквами. «Женя, не выходи из школы один. Тебя хотят побить». Они вышли вместе.

— Видишь, наврали, — сказал Зиновий. — Никого и близко нет.

На другой день снова записка: «Тебя обязательно побьют. Возьми какую-нибудь палку обороняться». И опять без подписи. И на третий день записка. Теперь друзья только посмеялись.

А двадцать четвертого декабря, придя пораньше, чтобы помочь приготовить приборы по физике, Зиновий, проходя мимо зала, услышал смех. Заглянул. В кругу мальчишек шестого «г», спиной к двери, стоял Валерка и говорил:

— Чего я брехать буду? Она ему как жена. Шкилет у них с лета живет. Теща им жратву готовит. А Сашка штаны стирает…

Зиновий влетел в класс. Мальчишки шарахнулись в стороны.

— Ах ты, гад! — Зиновий рванул его за куртку. — Вот кто сплетни распускает!

Пришедшие в себя мальчишки схватили его за руки.

— Смывайся, Сундук! — крикнул заводила «гашников» Толька Грач.

Зиновий вырвался и побежал. Увидев, что Углов настигает, Валерка пулей влетел в двери учительской. И тотчас оттуда вышла Елизавета Серафимовна:

— Ты что, Углов?! Уже в школе побоища устраиваешь!

— Вы знаете?.. Знаете, что он говорил?.. Да за это..

— За это ты пойдешь к директору.

— Никуда я не пойду!

— Нет, пойдешь!.. Если Сундуков виноват, я сама накажу…

— Уже наказали!.. В совет дружины выбрали!

— Да как ты смеешь!..

— Так! Я правду говорю! А вы… а вы! — он чувствовал, что расплачется. Побежал. И чуть не столкнулся с физиком. Владимир Демидович втащил его в лаборантскую и приказал:

— Молчи. Потом расскажешь. Ты так орал, что у меня слышно было, — большая теплая рука опустилась на вздрагивающее плечо. — Плачь, если невмоготу. Я тоже плакал… даже взрослым…

Когда Зиновий рассказал, он накапал в стакан лекарства:

— Пей. От нервов помогает. Сиди тут. Я запру. Не обижайся… Владимир Демидович вернулся, когда уже начались уроки:

— Домой пойдешь… Так надо. Директор приказала… Маму? Нет, Маму не вызывает… И чтоб никакой «самодеятельности». Ты меня понял?.. Ну вот. Отдыхай, — и проводил до дверей школы.

После разговора с Владимиром Демидовичем Алевтина Васильевна хотела сразу вызвать Елизавету Серафимовну и Сундукова. Но из гороно сообщили, что товарищи из министерства сейчас будут в школе. Потом она была на сессии райсовета. И вернулась к концу занятий. Едва успела снять пальто, как в кабинет вбежала Елизавета Серафимовна:

— Он его чуть не убил! «Скорая помощь» забрала. Какой ужас!

— Кто он? Выпейте воды и расскажите толком!

Елизавета Серафимовна, выпив залпом стакан воды, рассказала: полчаса назад Углов так избил Сундукова, что его в тяжелом состоянии увезли в больницу.

— Минутку! — директор обернулась к телефону — Неотложка? Говорит директор школы… К вам доставлен мальчик Валерий Сундуков? Да. В каком он состоянии?.. Понятно. Спасибо… Ну вот, — сказала она, положив трубку, — теперь уже ясней. Успокойтесь и вы. Ничего смертельного с ним не произошло…

— Но могло быть и смертельно! — перебила учительница.

— Вот об этом мы и должны сейчас по-го-во-рить! — отчеканила, по слогам директор. — Я очень тревожусь…

Зиновий не пошел домой. Солгать маме он не мог. А рассказать правду, значит, разволновать ее. Он спрятал портфель во дворе и пошел по городу, обходя людные улицы. В душе все кипело. Сундука, надо наказать! Но как?! Ведь он обещал Владимиру Демидовичу не допустить «самодеятельности»…

На площади Карла Маркса взглянул на часы. Ого! Уже полшестого. А Сашу с Женей нужно застать в школе. Зиновий чуть не бегом, заспешил по Первой Советской. Парк революции. Площадь. Еще быстрей!.. Вот и школа. Навстречу шли группы крикливых пятиклассников. Опоздал! Скорей за портфелем.

Он вбежал во двор. В темноте у гаража послышался крик. Зиновий подошел ближе и вдруг узнал гневный голос Женьки:

— Отдайте мои очки!.. Отдайте… Это подло!..

После пятого урока к Жене подошел незнакомый мальчишка:

— Женька. Тебя дружок зовет. Скорей.

Женя кинулся из раздевалки, но дорогу загородила Зойка:

— Не уходи! Сейчас это… тебя… ну, совет отряда будет.

— А я при чем? Пропусти, — отодвинул Зойку и вышел.

— Иди сюда! — услышал он крик из глубины двора.

Женя побежал на голос, одной рукой прижимая к боку портфель, а другой придерживая съезжающие очки.

— Зин! Где ты? — крикнул он.

— Здесь! — Чья-то рука скользнула по лицу и сорвала очки. Теперь Женя только слышал голоса мальчишек, но совсем не различал лиц.

— Ребята, отдайте очки! Что за глупые шутки? Где ты, Зинка?

— Сейчас увидишь, — сказал кто-то знакомым голосом. Его ударили по лицу, сбили шапку. Женя нагнулся, чтобы поднять. Его стукнули по спине. Толкнули с одной стороны, с другой…

— Что я вам сделал? — кричал Женя, — Я никого не трогаю.

— А кто Грача засыпал?.. Кто директору на него накапал?..

— Я не знаю никакого Грача! Я никому не капал!

— Скажешь еще, что к Алевтине не ходил?!

— Ходил, — признался Женя. — Так я просил, чтобы она написала ребятам направление на детскую техническую станцию…

— Да брешет он! Дайте ему по морде, чтоб не фискалил! — и на Женю вновь посыпались удары.

«Сундук!» — подумал Женя, падая, и крикнул:

— Отдайте мои очки!.. Это подло!..

Сразу забыв обещание, Зиновий кинулся в темноту.

— А-а-а, гады! — страшно закричал он. Сшиб корпусом ближнего противника. Рубанул ребром ладони по шее другого.

— Атас, ребята! — услышал он голос Сундукова. Его ненавистный голос Зиновий узнал бы среди сотни других, Он схватил кричавшего за шиворот. Сундуков крутнулся и ударил локтем в глаз. Боль ослепила, но Зиновий не выпустил его.

— Нарезай, пацаны! — закричали сбоку. — Какой-то сумасшедший!.. Бригадмилы!.. Нарезай!..

— Вот тебе за Женьку!.. Вот за Женьку!.. — выкрикивал Зиновий. — И за Сашу!.. За Сашу!.. Вот!..

«За Женьку» Сундуку влепили по одному уху, потом по другому. Голова мотнулась из стороны в сторону. В ушах зазвенело. Он заорал: «Ребята!.. Выручайте!» Но тут «за Сашу» костлявый кулак Углова ткнул его в нос, в подбородок и снова в нос. Перед глазами засверкал фейерверк разноцветных искр. Страх вырвался наружу воплем: «Ми-ли-и-ция-аа-а-а! Уби-ва-а-ют!» И Валерка на четвереньках, обдирая лицо, бросился прочь через голые ветви кустов акации. Страх гнал его. Бежать! Куда угодно! Как тренированный пожарник на соревнованиях, он перелетел забор и во весь дух понесся к своему дому…

Едва Валерка пустился наутек, Зиновий бросился к Жене:

— Что? Ты не можешь встать?

— Глуп-пости, — ответил Женя, продолжая ползать на четвереньках, — очки ищу… Такие стекла! Без них мне труба.

— А сам-то как? Все цело?

— Голова гудит. И нос… Сундук, подлец, здорово стукнул…

Они долго шарили по земле руками. Уже отчаялись, когда Зиновий вдруг нащупал очки на ветке кустов.

— Оба стекла целы! Уд-дивительно! — обрадовался Женя.

Подумав, они решили сначала идти к Саше. Галина Николаевна в обморок не упадет. А потом уж как-нибудь домой…

Со страхом подходил Зиночка к своему дому. Но на столе лежала записка: «Зиночка. Заболела моя сменщица. Просили поработать. Год-то кончается. Кушай и ложись спать. Приду поздно. Мама».

Беспокойно спал эту ночь Зиновий. Все думал. И прикрывал простыней синяк под глазом. А рано утром тихо, чтоб не разбудить маму, оделся и пошел в школу.

— Ну что, герой, явился?! — строго спросила директор.

— Я понимаю, Алевтина Васильевна, что плохо сделал… Но ведь понимаете, Алевтина Васильевна, Сундук никаких слов не понимает… я сами накажите меня… только не надо маму…

— Понятно, — сказала она. — А теперь расскажи о своих похождениях. Только без фантазий…

НАКАНУНЕ НОВОГО ГОДА

В такое время, когда кончается полугодие и до великого зимнего праздника остаются считанные дни, школа гудит, как трансформатор высокого напряжения. Ломается четкий рабочий ритм. Оставшаяся еще невыполненной громада дел не укладывается в строгие клетки времени, очерченные расписанием и звонками.

Идут контрольные по всем предметам. Спешат учителя побольше выставить оценок в журнал. Спешат ученики получить еще одну и, конечно же, лучшую оценку, которая решит судьбу четвертной. Опрашивают в классах и в залах, в лаборантских и прямо в коридоре у подоконника.

В эти последние дни перед Новым годом ученик весь как на ладони. Тут не скроешь ни равнодушия, ни зависти. Некогда позировать и разыгрывать непризнанного гения. Нужно доказать сейчас, что ты знаешь и умеешь. Откладывать дальше некуда.

В эти дни у самых стойких вдруг блеснет слезинка. Записной лентяй, получив «законную тройку», вдруг просияет от похвалы учителя и, вылетев в коридор, в телячьем восторге огреет приятеля по спине или пройдется вдоль стены на руках.

Возбужденные лица. Ускоренный темп. Все куда-то бегут, ищут, надеются. Из глубоких каменных недр подвала поднимаются по этажам, летят колодцами лестничных клеток, подхлестывают всех бойкие перестуки молотков, игривые взвизги пил.

Легкие сквознячки несут вдоль коридоров волнующие полузабытые запахи. Пахнет молоденькой ёлкой, душистой сосновой смолой, пахнет клеем, бумагой, гуашевой краской.

В приоткрытые форточки классов врываются струи густого морозного воздуха. В школе светло от ослепительной белизны первого снега, наконец-то выпавшего в конце декабря.

Идет Новый год. Он уже близок. Готовься. Встречай его.

День рождения мамы 31 декабря. К этому дню Зиновий с папой придумывали сюрпризы. Новый год всегда встречали дома. Папа говорил: «В этот день семья должна быть в сборе. А если нам скучно станет, то какой же это дом и какая это семья!..»

И действительно, скучно им никогда не было.

А теперь, когда папы не стало, обо всем должен подумать Зиновий. Он так считал. С сентября откладывал деньги, что мама давала на завтраки. Продал соседям бочку, выловленную в Дону еще весной. И перед ноябрьскими праздниками они с Сашей купили маме черные туфли с золочеными колечками.

Но мама говорит: «Самая большая радость для меня, чтобы ты рос умным и здоровым, учился как следует. Чтобы слава о нас, Угловых, шла добрая …» А вот тут-то получается заковыка. И надо же было с этим Сундуком связаться, будь он неладен! Ну, теперь все! Алевтине Васильевне слово дал… Надо завтра попросить, чтобы еще раз по литературе спросили. Тогда в четверти не будет ни одной тройки. Вот мама обрадуется!..

Но все получилось совсем не так, как думал Зиновий.

Класс встретил Зиновия и Женю как героев:

— Законно!.. Молодцы!.. Против семерых «гзшников»!.. Правда что Сундук на карачках бежал?.. Угол, это ты Грачу врезал? По-японски?! До сих пор ходит боком, шею не повернет!..

Зиновий с синяком под глазом и Женя с носом, распухшим, как картошка, не знали, куда деваться. Их выручила Зойка:

— Глядите, ребята! Сундук заявился. Айда посмотрим!

На круглой, упитанной физиономии Валерки от рта к ушам, как усы, веером расходились узкие ленточки лейкопластыря.

— Гля, ребята!.. Как кот!.. И усы!.. Усы белые! — кричали, окружая Валерку, мальчишки. А Зойка высунулась из-за ребячьих спин и с наслаждением пропела: «Мя-а-ау-у-у!»

Под хохот и мяуканье сбежавшихся со всех сторон ребят Валерка еле пробился к дверям класса.

Три урока подряд писали контрольные, а на четвертый вместо Марии Павловны пришла Елизавета Серафимовна:

— Зоологии не будет, — объявила она, — у вас есть счастливая возможность поправить оценки по литературе. Ну, кто первый?..

По классу прокатился ропот, но сказать прямо никто не решился.

— Нет желающих?.. Тогда начнем снизу. Углов. Иди и прочитай «Три пальмы». До конца.

— Я же не повторял. А там шестьдесят строчек! Я вчера…

— Понятно, — перебила учительница. — Вчера ты готовился к побоищу. Тогда ставлю тебе двойку.

— За что мне двойку? Я завтра расскажу на литературе.

— Завтра будет завтрашнее, — она полистала журнал. — Кстати, и по зоологии у тебя две двойки подряд.

— Неправда! — вскочил Зиновий. — Должно быть «пять»!

— Ну, знаешь!.. Тогда иди в коридор проветрись. Иди, иди!..

На перемене Зиновий с Женей побежали в учительскую, потом в канцелярию. Словоохотливая секретарь школы сказала, что Мария Павловна уехала на каникулы к заболевшей дочке в Киев.

— Не я буду, если не загляну в журнал! — неистовствовал Зиновий. — Чтоб он пропал! Чтоб он сгорел, проклятый!..

Двадцать шестого и двадцать седьмого декабря Зиновий был сам не свой. Уклонялся от разговоров. На переменах уходил от друзей куда-то на чужой этаж и возвращался только со звонком. Домой тоже убегал один, не дожидаясь Жени с Сашей.

А двадцать восьмого еще перед началом уроков шестой «б» услышал сногсшибательную весть: ПРОПАЛ КЛАССНЫЙ ЖУРНАЛ.

Уроки шли один за другим. Но все было не так. Учителя хмурились: непривычно вести урок без журнала. Хотя и знают каждого, но все-таки… Ученики тоже нервничали: хорошо, если учитель про какую-то двойку забудет. А если не вспомнит про полученную с таким трудом четверку?.. И журнал, который редко кто любит, превратился в вещь необходимую, желанную.

Куда он мог деться?.. Украли?.. Но кто?.. И зачем?..

«Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ТЕБЕ ВЕРИТЬ…»

Два дня искали журнал, но так и не нашли. Такого ЧП в школе еще не было, и директор решила во что бы то ни стало добиться истины. Вызывали учителей и уборщиц, сторожей и швейцаров, и, конечно, больше всего — учеников шестого «б».

Елизавета Серафимовна сразу сказала директору:

— Если виновник из моего класса, то это, конечно, Углов.

— Почему вы так думаете?

— Во-первых, я знаю мальчишек лучше, чем кто-нибудь. Во-вторых, Углов самый грубый, лживый и безответственный из всех. В-третьих, у него были двойки!.. И еще… ну как бы вам это сказать… он испытывает особую, мягко говоря, неприязнь ко мне…

— Елизавета Серафимовна, — сказала директор. — Я задам вам вопрос. Но ответить на него нужно прямо. Или совсем не отвечать, — и, когда учительница, насторожившись, кивнула головой, продолжила: — Почему вы так не любите этого мальчишку?

— Но я вам уже объясняла. Во-первых…

— Извините, — оборвала разговор директор, — я вижу, что вы не в состоянии… — и, встав из-за стола, сказала уже официальным тоном: — Все, что вы сообщили, я поняла и вот даже записала, чтобы не забыть. Пришлите ко мне Углова.

Зойка Липкина остановила Карпенко в коридоре:

— Пойдем за угол, мне нужно тебе что-то сказать.

— Пожалуйста. А о чем?

— Женя, — глядя в сторону, спросила Зойка, — ты любишь елку?

— Конечно! А кто не любит?

— Вот хорошо! Огни. Дед Мороз. Игрушки.

— И всё? — удивленно вскинул на нее глаза Женя.

— Нет! Что ты. Еще серпантин! Смешные маски. Танцы!

— Это все, что ты хотела сказать? — Женя хотел уйти.

— Женя! — Зойка испуганно схватила его за руку. — Приходи на елку! Сильва приглашает… и я тоже. Весело будет.

— А кто придет? Ну, ты, Сильва. А еще кто?

— Еще девочки, мальчики всякие… Валера…

— Сундук?! — возмутился Женя. — По-подлец он, твой Сундук! Семь «гэшников» подговорил на одного! Это честно? Очки сорвал — это честно? Слепого, значит, бить безопасно, да?!

— Женя! Женя! — пятясь от него, испуганно шептала Зойка. — Я же не знала… Честное слово… про очки…

— Зиночка, ну что у тебя в школе? — спросила мама вечером. — Расскажи!

Зиновий сразу встопорщился. Лицо приняло дерзкое выражение:

— А чего о ней рассказывать? Стоит, — резко ответил он.

Мама с удивлением и тревогой смотрела на него. Но Зиновий уже спохватился. Плечи обмякли. Виновато улыбнулся:

— А о чем рассказывать? Ничего интересного. Одно и то же.

— Ладно, — вздохнула мама. — Наверно, я из доверия вышла.

— Что ты! Я тебе всегда!.. Ты не думай…

Судя по его горячности, мама поняла, он что-то скрывает и стыдится этого. А Зиновий понял, что мама обижена. Нужно загладить свою вину. Но что рассказать и о чем умолчать, он не мог решить так сразу… Зиновий быстро разделся и лег.

Приснилось ему, что мама спрашивает: «Что с тобой? Скажи!» — Не могу, мама. Не могу! — крикнул он и проснулся. На столе стоял прикрытый полотенцем, чтоб не остыл, завтрак, Мамы уже не было.

Все оборачивалось против Зиновия. Швейцар вспомнила, что высокий мальчик из шестого «б» накануне ушел из школы, а потом вернулся. Когда он снова хотел выйти, она спросила: «Что ты несешь»? А он грубо так: ответил: «Не видите, что ли? Книги!» — и выбежал на улицу… Завхоз сказала: «Этого мальчика я видела после уроков около учительской. Я учительскую заперла, а ему приказала спуститься вниз…» Вспомнили и девчонки, что Зиновий грозился добраться до журнала. Хотел, чтобы он пропал или совсем сгорел.

— Был такой разговор? — спросила Алевтина Васильевна.

— Был, — честно признался Зиновий. — Но я его не брал…

— Почему ты не сказал раньше, что двадцать седьмого был после уроков в школе и даже поднимался на второй этаж? — сердилась Алевтина Васильевна.

— Меня же про это не опрашивали. А чего я буду — глядя в стену, ответил Зиновий…

И последний удар нанесла Елизавета Серафимовна, торжественно положив перед директором один из последних листков журнала с отметками о посещении уроков учениками шестого «б».

— Где вы это взяли? — удивилась директор.

— В книгах невинного Углова! — довольная произведенным эффектом, с усмешкой сказала она. — Теперь вы убедились?.. Я пойду, Алевтина Васильевна, у меня урок.

— Минуточку. А как попали к вам его книги?

— Обыкновенно. Я приказала ребятам положить их мне на стол… Ну а потом… нашла вот это.

— Понятно. Не смею больше задерживать.

— Нет. Я, кажется, сойду с ума с этим журналом! — сказала Алевтина Васильевна. — У меня уйма дел. Конец полугодия. Педсоветы. Праздники. А я с тобой воду в ступе толку… Зачем ты вернулся в школу и поднимался на второй этаж?

— Я забыл в классе… одну вещь.

— Пусть так. А что это за вещь?.. Она дорога тебе?

— Очень, Алевтина Васильевна, — краснея и ожесточенно ковыряя ногтем спинку стула, ответил Углов. — Но я не могу сказать. Это не моя… это папина вещь.

— А листок из журнала. Откуда он? Может, тебе подложили?

— Нет, Алевтина Васильевна. Я нашел его в туалете.

— А почему ты его три дня в книгах носил, не отдал мне или классному руководителю?.. Наконец, почему не выкинул?

— Я знаю, что неправильно сделал, — без надежды на оправдание говорил Углов. — Она бы мне не поверила. Я хотел вам. Но утром сказали, что журнал пропал… А не выбросил, не знаю почему. Ну… жалко, что ли… Не знаю, Алевтина Васильевна.

Директор подошла к окну и долго смотрела во двор. Думала. Опыт подсказывал ей: виновные ведут себя по-другому. Значит, не он?.. Тогда кто?.. Историю с журналом надо распутать. Иначе такой пример безнаказанности…

Она вновь села и подняла на Зиновия усталые глаза:

— Понимаешь, Углов, я очень хочу тебе верить. Но у меня до сих пор нет ясности. А ты только отвечаешь на вопросы. И не хочешь помочь ни мне, ни себе.

— Я очень хочу, Алевтина Васильевна! Только я больше ничего не знаю.

— Ну что ж. Иди. Я еще подумаю, посоветуюсь с товарищами, тогда решим. Иди в класс…

НА СКОЛЬЗКОЙ ДОРОГЕ

Галина Николаевна возвращалась с завода в отличном настроении. Сегодня вместе с обычной она получила «тринадцатую зарплату» — семь новеньких двадцатипятирублевок. В магазине на Энгельса она высмотрела славненькое демисезонное пальтишко для Саши. Взяла в «Гастрономе» продуктов, конфет, чтобы как следует отметить праздник.

Едва она свернула в переулок и поравнялась с овощным ларьком, сзади рванули сумочку с деньгами, зажатую под мышкой. Она моментально обернулась, хотела схватить вора за руку и… отшатнулась. Перед ней была голова мертвеца, только что вытащенного из воды. Что-то серо-зеленое, безглазое, с совершенно размытыми, неразличимыми чертами лица, где нос, губы, уши — все приплюснуто, изуродовано, страшно… На нее будто напал столбняк. Стоял и он. И только когда человек с лицом мертвеца шмыгнул за угол ларька, она закричала и бросилась за ним…

Зиновий не помнил, как оказался за дверями класса, вихрем промчался по пустому коридору, скатился по гремящей лестнице и, перепугав старушку швейцара, выскочил на заснеженный двор. Бежать! Куда угодно. От этих собраний, недоверчивых взглядов. От Елизаветы… Только бы не видеть, не слышать ничего!..

Едва он скрылся за углом гаража, хлопнула выходная дверь.

— Зинка!.. Зиночка! — в два голоса кричали Саша и Женя.

Он не откликнулся. Привалившись к железному боку гаража, Зиновий плакал. Обида тугой петлей сдавила горло. Ну почему не верят? Почему?.. Очнулся от холода. Плечо, которым он все еще опирался о стальную стенку, совсем занемело. С удивлением обнаружил, что раздет. Пальто и шапка там, в раздевалке. Но он скорее замерз бы насмерть, чем согласился бы вернуться в школу.

Громадное здание старинной постройки мрачно глядело на него темными глазницами окон. Только в двух местах на втором этаже горит свет. Слева светятся окна шестого «б». Там еще идет собрание. Говорят о нем. Спорят. Смеются… И больше всех, конечно, радуется Сундук. А справа горят люстры в учительской. Там тоже, наверно, говорят о нем. А может, уже исключили?..

Зиновий пошел вдоль здания и наткнулся на тамбур. Из полуоткрытой двери пахнуло теплом. Только теперь он почувствовал, как сильно замерз. Не раздумывая, стал спускаться по крутым ступеням вниз. За поворотом оказалась небольшая комната с цементным полом. По стенам змеились трубы отопления разной толщины. На низеньком диване с вылезшими пружинами сидел дворник дядя Вася и проволокой прикручивал метлу к длинной ручке. Он поднял глаза и, не удивившись появлению Зиновия, сказал, как старому знакомому:

— А-а, это ты. Ну гостем будь. Садись, грейся.

Зиновий боялся расспросов. Но дядя Вася будто забыл о нем. Связал одну метлу, вторую. Надежно насадил их на палки. Лишь изредка поглядывал да вполголоса пел нескончаемую, как сама степь, казачью песню.

Зиновий отогрелся. Стало клонить ко сну.

— Ну? — спросил дядя Вася, будто продолжая разговор.

— Да не виноват я… а они не верят. Вот честное…

— Не сори словом-то понапрасну, — оборвал дядя Вася. — Отогрелся?.. Ну и ладно. Скажи номер.

— Чего? — не понял Зиновий.

— Чего-чего! — добродушно передразнил он. — Вешалки! Без одежки, небось, домой не заявишься.

Зиновий назвал. Старик прошаркал сапогами к выходу и вскоре вернулся с пальто и шапкой в руках.

— Спасибо, дядя Вася! Вот вы… только вы…

— Ладно, — усмехнулся старик, нахлобучивая на него шапку. — Скажи лучше: крепко ль на ногах стоишь? — и пояснил — Правда-то она бывает колючая. Не всем по нутру. Так ты как?

— Твердо! — глядя ему в глаза, ответил Зиновий.

— Ну, спасибо… — и, как взрослому, протянул руку.

Зиновий выскочил из теплой духоты подвала и захлебнулся чистым морозным воздухом. Странное дело. Сюда он спустился бессильным, подавленным. А теперь, несмотря ни на что, в душе родилась надежда: самое страшное там, позади… Откуда это? Что изменилось?..

Снег, три дня назад укрывший теплую еще землю, подтаивал. Тротуары, дорога были скользкими. Но Зиновий шел уверенной походкой человека, с которым ничего не может случиться. И вдруг, поравнявшись с Нахичеванским переулком, услышал отчаянный женский крик: «Держи-те!.. Дер-жи-те во-ра-а!»

Вниз к Дону по узенькому, закованному в ледяную корку тротуару кто-то бежал во весь дух. Сзади бегущего виднелась еще тень и слышались крики о помощи.

Зиновий инстинктивно посторонился, прижался к толстому дереву. Вор приближался. Что делать? Задержать?.. А вдруг он… Но это же жулик! Жулик! Он что-то украл у женщины… В тусклом свете фонаря Зиновий увидел, как что-то блеснуло в руке подбегавшего. «Нож! Если я задержу — он ударит!» Ноги вмиг ослабели. «Нож! Нож!» — выстукивало сердце где-то около горла. Но, когда бегущий поравнялся, он, против своей воли, отшатнулся от спасительного дерева и выставил ногу вперед.

Бегущий со всего маху упал на тротуар, проехал на животе по льду и ткнулся головой в другое дерево. Блестящий предмет вылетел из его рук, скользнул по льду, свалился на дорогу.

Сам не зная зачем, Зиновий бросился к человеку. То ли хотел поднять, помочь, то ли задержать, не дать подняться. И остановился пораженный. Упавший схватился за голову, будто пытался вырвать себе волосы, собрав их в пучок… «Фантомас!» — догадался Зиновий. Парню удалось сорвать с головы капроновый чулок, в котором он почта ничего не видел. И Зиновий отступил к забору. Перед ним был Сазон…

Сазон тоже узнал его. Секунду, ошеломленные встречей, они смотрели друг на друга. Потом Сазон вскочил, ойкнул и, припадая на ушибленную ногу, побежал в подъезд дома.

«Через проходной двор, — догадался Зиновий. — А там его сам черт не найдет. Догнать?..» Но он не тронулся с места.

— Сумочка! Где сумочка?! — крикнула подбежавшая женщина.

— Тетя Галя?..

— Зиночка?! — не меньше его удивилась Галина Николаевна.

Зиновий вспомнил о том, что что-то выскользнуло из рук Сазона.

Пошарил у бордюра и наткнулся на сумочку. Блеснула дужка замка.

— Эта? — задал он дурацкий вопрос. Будто ночью на дороге могли валяться десять сумочек.

— Эта! — Галина Николаевна, торопясь, открыла ее, обрадовалась — Все тут. Зарплата! Премиальные! Сашкино пальто… Зиночка, как ты здесь оказался?.. А куда делся тот?.. Кто это?

— Не знаю, — отворачиваясь, солгал Зиновий.

— Да будь он неладен! Утопленник проклятый!.. Главное, сумка! Как ты сумел отнять?!

— Он сам бросил…

На улице было темно. Возбужденная событиями, Сашина мама не заметила, как то краснеет, то бледнеет лицо Зиновия.

НЕОЖИДАННОЕ РЕШЕНИЕ

(или продолжение прерванного педсовета)

О том, что произошло с Зиновием Угловым в этот вечер, не знали ни учителя, ни директор. По-прежнему светились лишь окна учительской на втором этаже — там шел педсовет, там решалась его судьба.

Объявив перерыв, завуч вслед за другими вышла в коридор. Увидела объявление: «Товарищи преподаватели! 30/XII в 19 ч. состоится заседание педсовета. Повестка дня…»

— Так. Остался только один вопрос, — снимая объявление, сказала она. — Что-то нам Алевтина Васильевна скажет?

— А что нового она может сказать в вопросе об Углове? — удивленно спросила Елизавета Серафимовна.

— О! Вы еще недостаточно ее знаете, — ответила завуч.

Учителя прохаживались по коридору парами, стояли группами у подоконников, вели негромкие разговоры. Подойдя к одиноко стоявшей у окна учительнице, Владимир Демидович спросил:

— Елизавета Серафимовна, простите за нескромность. Вы давно работаете в школе?

— Вообще-то педагогический стаж у меня двадцать лет и пять месяцев, — гордо ответила она. — А что?

— Да так. А интересно, в каких школах вы работали?

— Ну, этого сразу и не вспомнишь. Сейчас посчитаю, — вспоминая, она морщила лоб и загибала пальцы на руке.

Старый физик из-под кустистых бровей бросал лицо, то на руки. Сначала в его глазах мелькали смешливые искорки. Но по мере продолжения счета веселинки погасли.

— Вот посчитала. В одиннадцати школах. И еще три года на руководящей работе в учительском райкоме профсоюза.

— В одиннадцати? — переспросил физик. — И не надоело?

— Сказать по правде — да. Вот выслужу пенсию…

— Я не о том, — грустно сказал физик. — Не надоело вам из школы в школу бегать?

— Ну, знаете! — вспыхнула Елизавета Серафимовна. — Бывают же всякие обстоятельства.

— Да, да, — покивал седой головой Владимир Демидович. — А хотите, я скажу… Нет. Не так. Я все равно вам скажу, — он усмехнулся — Я старый человек. Меня молнии из глаз не пугают… Сорок лет жизни я отдал школе. И сожалею, что не одной, а двум. Но первой школы я не застал в живых, когда вернулся с фронта. Фашисты сначала устроили в ней конюшню, а потом, отступая, сровняли с землей… Мне не нужно загибать пальцы, чтобы сказать, кому я отдал свое сердце. И скажу вам по секрету: я стяжатель! Я ростовщик! Я отдаю свою любовь детям не бескорыстно! Нет. Я живу на проценты от этой любви. Я живу и умру богачом… А вы? Вы ведь не приросли сердцем ни к одному коллективу…

Елизавета Серафимовна чувствовала, что больше не выдержит, убежит. Но он уловил и это движение ее души, сказав:

— Не уходите во гневе. Ведь никто не скажет вам правды так, так я. Вы красивая, полная сил женщина. Но вы нищенски бедны и одиноки. Это страшно. Не держите свое сердце в кубышке, зарытой в землю.

Когда объявили, что перерыв окончен, Елизавета Серафимовна, покинув физика, чуть не бегом кинулась к учительской.

— А Владимир-то Демидович того… с приветом! — шепнула она завучу и покрутила пальцем у виска.

— Что вы! Он мудрец! — горячо возразила завуч. — Мы все советуемся с ним в самых сложных случаях…

— Здравствуйте, товарищи! — входя, сказала Алевтина Васильевна. — Я не всех сегодня видела. Извините, что задержала вас. Я этот грех сейчас исправлю. Знаю, что торопитесь. Новый год не ждет. Завтра в школу придут только дежурные. По графику. Остальным… ну вы и без меня знаете, что делать дома.

Учителя засмеялись, зашумели радостно.

— Теперь об Углове, — лицо директора стало строгим. — Я посоветовалась с товарищами и пришла к выводу, что вопрос этот с повестки дня надо снять. Предлагаю на очередном педсовете заслушать отчет об учебно-воспитательной работе в шестом «б». Поручить комиссии во главе с Владимиром Демидовичем провести проверку и выступить на педсовете с содокладом… Вам, Елизавета Серафимовна, нужно серьезно подготовиться. Будут какие возражения, товарищи?

— Нет. Правильно! — откликнулись учителя.

— Тогда объявляю педсовет закрытым. Желаю всем хорошего праздника. До свидания, товарищи, в новом году!..

Удрученная Елизавета Серафимовна надевала шубу, а сама думала: «Что сулит этот отчет на педсовете? Во всяком случае, ничего хорошего. Уж этот одержимый Владимир Демидович представит дело так, будто я во всем виновата… Да разве один физик такой!.. Все они тут какие-то одержимые… Все против меня!.. Как тут можно работать?.. Заискивать перед мальчишками?.. Нет уж, увольте! Не могу! Да и не хочу!.. Все нервы вымотали…»

На пороге школы в лицо ей хлестнул резкий порыв ветра с колючей ледяной крупой. Елизавета Серафимовна зажмурилась, отвернулась и, подгоняемая ветром, пошла вниз под гору.

Снова, в который уже раз, вспомнились настойчивые просьбы мужа: «Уходи, Лиза… Уходи… Я мигом найду тебе другую, спокойную работу… Ну хочешь, в библиотеку…»

На улице никого. Только она да ветер. Ветер свистит в ушах, холодными струйками обвивает шею, леденит ноги в негреющих капроновых чулках. Заломило виски. Гнев и обида отступили. На смену им пришло чувство одиночества, неуютности, растерянности. Захотелось скорей очутиться дома. «А разве это так уж плохо? — подумала она. — Может, и правда — в библиотеку?..»

Она шла под гору все быстрей и, дойдя до трамвайной остановки, как девчонка, загадала: «Если сразу подойдет первый — пойду в библиотеку! Хватит с меня…»

Из-за поворота появился трамвай. Сквозь летящую снежную крупу она никак не могла разглядеть, какой же это номер. Только когда вагон подошел вплотную, увидела на световом табло крупную единицу и обрадовалась: «Через пятнадцать минут я уже буду дома… В тепле… Правильно англичане говорят: „Мой дом — моя крепость“».

НОВОГОДНИЕ СЮРПРИЗЫ

Без десяти десять Елизавета Серафимовна вошла в школу. Никого из ее класса не было. Она забеспокоилась. Выходила на крыльцо. Спрашивала швейцара. «Сговорились и не пришли! — кипела она от возмущения. — Ну, а что же староста и эта… Липкина? Как они могли поддаться!..» В половине одиннадцатого Елизавета Серафимовна пошла докладывать директору о новом ЧП…

Утром тридцать первого декабря ребята из шестого «б» долго топтались в вестибюле. Мальчишки баловались, гоняли по полу баночку из-под сапожного крема. Девочки сбились в кружок, обсуждали последние происшествия. Ждать надоело.

— Мы пошли в снежки играть! — заявил Ваня Савченко.

— Надо ждать Елизавету Серафимовну! — потребовала Сильва.

— А может, она до вечера не придет! А нам загорать, да?!

— И нам домой надо! — поддержали девочки. — Маме помогать. До Нового года сидеть, что ли?!

Сильва и Зойка стали у двери, загораживая всем дорогу.

— Зойка! — позвала Саша. — Идем со мной! А вы подождите, ребята. Мы быстро, — и они побежали в канцелярию.

— Вот и все ясно! — возвращаясь, весело крикнула Саша. — Зоя, бери семь девочек. Тряпки у нянечек. Панели мыть будете. Так? Давай, давай! Не задерживай!.. Мальчики! Вы — монтажники-высотники! Обмести потолки и стены. Натянуть ниточки. Повесить снежинки и шарики. Бригадиры — Сережа и Женя. Вперед!

— Вперед! — подхватили мальчишки и побежали за лестницами. Через пять минут все работали. Осталась одна Сильва.

— А ты чего ждешь? — спросила Саша.

— Так я же вот, — распахнув пальто, она показала красивое, с блестками, платье. — Я не думала панели мыть.

— Ну так иди снежинки делай!

— А на платье вата нацепляется…

— Тогда, знаешь что, — рассердилась Саша — Иди-ка ты, Сильва, домой. Только девочек расхолаживаешь!

— Командирша какая нашлась! Ну и уйду!..

— Жень! Я заходила к Зинке. Никого нет. У вас работы еще много. Так вы поднажмите, а? А потом побежим Зинку искать.

— Ага, Саша. Монтажники не подведут…

— Через час Алевтина Васильевна подошла к «бэшникам». Девочки уже мыли руки. Мальчишки, сидя верхом на лестницах под самым потолком, развешивали последние «снежинки» и пели:

А мы монтажники-высотники

И с высоты вам шлем привет!

— Молодцы, — осмотрев все, похвалила директор. — И сделали хорошо, и, главное, работаете дружно. А кто у вас командир?

— Саша командир! — закричали сверху мальчишки.

— Иди сюда, — позвала директор. — Ты староста?

— Староста смылась! У нее платье заграничное! — засмеялись «монтажники». — Мы Сашу командиром выбрали.

— Спасибо, Саша. И вы все молодцы! Я очень довольна…

Спустя час в кабинет директора вошла Елизавета Серафимовна.

— У меня снова ЧП! — сказала она. — Весь мой класс не явился уборку. Но я дознаюсь, кто их подговорил…

— Эх, Елизавета Серафимовна, — вздохнула директор — О людях нужно думать лучше. А о маленьких людях — тем более… Вы ведь вчера сами перенесли уборку на восемь часов… Класс пришел вовремя и задание выполнил прекрасно. Я в приказе объявлю им благодарность. А отдельно — Саше Магакян. Отличный организатор…

Зиновий вышел из дому рано. Тянуло к друзьям. Но, вспомнив, что было вчера, он стороной миновал школу. Долго стоял, затерявшись в толпе, у громадной елки на Театральной площади. Бродил по заснеженному парку. Многие аттракционы убраны. А самолет тут. Опущенная вниз стрела противовеса вознесла его, и застыл самолет в зените вверх колесами. Теперь не опустится на землю до самой весны. Зиновий уходил все дальше от дома. Шел и думал об одном: как быть?.. Когда ноги в легких туфлях застывали, он заходил погреться в какой-нибудь магазин.

В четыре часа уже стемнело. Город показывал свое новогоднее убранство. Зиновий любовался маленькими нарядными елочками в витринах, мерцанием надписей, каскадами разноцветных огней. Мимо, обгоняя его, и навстречу спешили хозяйки с набитыми до отказа сумками, мужчины с оттопыренными карманами. Ребята, девчонки — смеялись, кидались снежками.

Все торопились. Только ему некуда было спешить. Идти домой? Но что он скажет маме? Чем порадует?.. И снова шагал по взбудораженному, веселому городу. Потом он заметил: людей поубавилось. К восьми стало еще меньше. А когда часы на Театральной площади показали десять, на улицах почти никого не осталось. Все уже там, у праздничных столов…

Зиновий представил маму. Одну в пустом доме. К горлу подкатил тугой комок. Он махнул рукой и заспешил по Нахичеванскому вниз. На углу Социалистической в ярком кругу света под фонарем приплясывала какая-то фигура. «Чудак! Чего топчется?» — подумал он. И тотчас человек кинулся к нему:

— Зинка! Чтоб ты пропал! Я себе все ноги обморозил. Куда ты задевался? — размахивая руками, кричал Женя.

— А ты чего тут?

— Чего-чего! — передразнила Саша, подбегая от Державинского. — По всему городу с утра, как дурачки, бегаем!

— Так вы меня, ребята?.. Новый год же…

— Ходит, оглобля… где-то… а ты тут волнуйся, как дура! — вытирая варежкой лицо и отворачиваясь, крикнула Саша.

— Ты плачешь? — растерянно спросил он.

— Нужен ты нам!.. Чтоб еще плакать! — выкрикнула она и бросила Зиновию в лицо пригоршню снега. — Бей его, Женька! Бей!

В минуту Зиновий стал белым, как дед Мороз. Женя с Сашей повалили его в сугроб и не давали подняться.

— Дай слово, что не сбежишь больше! Тогда отпустим.

Зиновий, смеясь, поклялся. Они отряхнули друг друга.

— Ну все, — сказала Саша. — Теперь по домам. Нас уже там ругают, наверно…

— Зиночка! — обрадовалась мама. — Наконец-то!

— Мама! Мамочка! Ты извини меня. Я все сейчас расскажу!..

И он рассказал. Про оценки и про журнал.

Мама слушала молча и, не отрываясь, смотрела на подвижное, все время меняющееся лицо сына. И, наверно, если бы она вдруг оглохла и не услышала ни слова, то и тогда бы она по его лицу, глазам, жестам поняла все.

Зиновий замолчал и, будто сбросив громадную, непосильную ношу, устало прикрыл глаза.

— Я верю тебе, сынок. Спасибо, что ты тоже веришь своей матери. Когда ты сам будешь отцом, поймешь, какое это счастье… И еще. Я знаю, что правда все равно победит. Хочешь, я тоже признаюсь тебе… Мне на завод звонила Алевтина Васильевна. А потом мы много говорили о тебе. Вот здесь, за этим столом. Так что я уже все знаю. И она теперь знает о тебе многое. И верит… Ну, хватит об этом! Ведь сегодня праздник.

— Мама, ты подожди! — вскочил Зиновий. — Я сейчас! — и бросился в чем был во двор. Разыскал в летней кухне припрятанный подарок и вновь вбежал в комнату. — Поздравляю тебя с днем рождения. Это тебе. Бери, — и заставил маму тотчас надеть красивые черные туфли с золочеными колечками.

— Теперь, Зиночка, моя очередь. Вот, сынок, тетрадь папина с записями… О войне. О жизни. Он просил тебе отдать, когда подрастешь. Я вижу — время…

Мама накрыла стол. Зиновий зажег лампочки на елке. Время приближалось к двенадцати.

— Мамочка, пусть сегодня все будет так, как при папе, — он метнулся к радиоле. По комнатам поплыли знакомые звуки вальса. Зиночка одернул на себе пиджак, перешитый из папиного, и поклонился маме. Они медленно пошли в танце вокруг елки. Мама, подняв лицо, смотрела на сына: «Большой. Совсем большой стал. Боже мой, как похож! Точная копия — Ваня в юности…»

А мужественный, чуть с хрипотцой баритон пел:

С берез неслышен, невесом слетает желтый лист.

Старинный вальс «Осенний сон» играет гармонист.

Вздыхают, жалуясь басы, и, словно в забытьи,

Стоят и слушают бойцы, товарищи мои…

ПРИКАЗ САМОМУ СЕБЕ

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

В первый день зимних каникул Женя вышел утром из дому и замер у дверей. Морозец совсем небольшой. Ветра никакого. Мириады крупных снежинок медленно, будто нехотя, опускались на землю. Они падали давно. Тротуары, только что очищенные дворниками, тотчас покрывались пушистым ковром. Шеренги акаций в таком ослепительно-белом убранстве, что на них больно смотреть. Карнизы, балконы домов потеряли строгие формы, стали воздушными, сказочными. А снег все шел и шел. Сквозь белую пелену на противоположной стороне улицы Энгельса виднелась сверкающая стеклом и пластиком громада детского универмага «Солнышко». По мягкой дороге неслышно катили автобусы, машины с белыми снежными шапками на крыше.

Не успел Женя сделать и десятка шагов к кинотеатру «Ростов», как в кепку ударил снежок. Тотчас другой раскололся на груди, запорошил лицо снежными брызгами.

— Что за дурацкие шутки! — оборачиваясь, крикнул он и увидел хохочущую Зойку с третьим снежком в руках.

— Ах ты так, Липучка! Так на тебе!.. На… Получай!

Зойка в новеньком светло-сером пальтишке скакала на тоненьких ножках, ловко увертывалась от его снежков и хохотала. Прохожие смотрели на них и улыбались.

— И мимо!.. И мимо!.. Эх ты, снайпер!.. Опять мимо.

Женя подбежал и почти в упор бросил три снежка:

— Вот тебе! Что? Мимо?!.. Вот!.. Вот! — первый снежок сбил с нее шапочку с помпоном, второй попал в затылок. Она вдруг обернулась, и третий ударил прямо в лицо. Тоненькая фигурка Зойки болезненно изогнулась. Прижав к лицу руки, она медленно побрела к заснеженной скамейке.

Горячая волна стыда опалила Жене щеки.

— Что ж ты стоишь, как памятник?! — окликнул мужчина в полковничьей папахе. — Обидел девочку, так беги извинись.

Женя благодарно глянул на него и кинулся к скамейке.

— Зойка!.. Зоя! Я не хотел. Больно? Ну, покажи, — он оторвал руку Зойки от лица и увидел размазанную по щеке кровь. Наверно, в снежок попал кусочек льда. Женя выхватил платок и стал вытирать ей лицо. Но кровь все сочилась. Тогда он схватил Зойку за руку и потащил за собой.

— Куда ты?! — уперлась она.

— К нам! У нас йод есть. Идем!..

Лифт мигом доставил их на седьмой этаж. А через пять минут после оказания первой помощи инцидент был забыт совершенно.

Зойка в новом праздничном платье на цыпочках передвигалась вслед за Женей по квартире от одного чуда техники к другому. Особенно ей понравились самооткрывающаяся дверь и «лентяйчик». Она раз пять просила открыть дверь при помощи портфеля. И каждый раз, когда дверь бесшумно отворялась, от восторга хлопала в ладоши. Зойкины зеленые глаза сияли.

— Какая чудесная непосредственная девочка! — улыбаясь, шепнул наблюдавший за ней дедушка. — Ты, гляди, не обижай ее.

— Что ты, дедушка, — тоже шепотом ответил Женя и покраснел.

— А можно «лентяйчик» мне почистит? — робко попросила она. Поставила ногу в отверстие и потянулась к черной кнопке.

— Что ты делаешь?! — крикнул Женя.

— А что?! — испуганно отдернула руку Зойка.

— Так туфли желтые, а кнопку нажимаешь черную. И они враз черными станут. Жми вон ту, коричневую.

Зажужжали внутри моторчики, зашоркали щетки. Зойкины и без того чистые туфли залоснились светлым глянцем. Она в восторге запрыгала и даже погладила «лентяйчика»:

— Умница… Жень! У вас как в правдашнем дворце из сказки. А твой папа, раз он все придумал, как добрый волшебник.

Ну ты скажешь! — смутился Женя. — Не все он. Многое другие придумали. А он только переделал по-своему…

Когда часы пробили двенадцать, Зойка ахнула:

— А кино! В полпервого «Зеленый фургон» в «Ростове»!

— Так и я хотел! — вспомнил Женя. — Билеты взять себе и Зинке с Сашей. А тут ты со снежками налетела.

Зойкины глаза погрустнели. Она потянулась к вешалке за пальто. Сказала тихо, ни к кому не обращаясь:

— Я два билета взяла. Но Сильва же не успеет теперь, она три часа собираться будет… Придется продать…

— Зачем продавать?! — вмешался дедушка. — Вот и сходите вместе. Тем более — ты проштрафился. Барышне нос расквасил.

— Ну, дедушка! — возмутился Женя.

— Ладно-ладно, Женька! Не фыркай! Вот бери. Тут и на билеты, и на конфеты хватит. А ну, марш отсюда!

Зойка с Женей в момент оделись и, перепрыгивая через три ступеньки, побежали вниз по лестнице.

Дедушка, Павел Устинович, так разрекламировал Зойку, что и мама, и папа захотели непременно ее увидеть.

— Когда придет Зоя? — спросила мама.

— Откуда же я знаю! — смутился Женя.

— А ты, дружок, — вмешался папа, — вообще-то ее приглашал?

— Что ты, Миша! — усмехнулся дедушка, кивнув в сторону Жени, не знавшего, куда деться от этого разговора. — Наш Евгений Михайлович — современный молодой человек. У них только деловые контакты. Расквасил нос девочке — и пожалуйста! В дом пригласил! Вот набьет ей синяк под глазом, может, тогда снова пригласит. А без дела ни-ни!

— Дедушка! — взмолился Женя. — Ну, я же не знал!..

— А вот будешь знать! — сделав свирепое лицо, сказал папа, сунул Жене пальто с шапкой: — Надевай, гусар, свой плащ да беги исправлять ошибку, — и подтолкнул к двери.

— Так я же не знаю, где она живет! Дом знаю, а квартиру — нет, — возвращаясь, с надеждой выкрикнул Женя.

— Ерунда! — решил папа, снова выпроваживая его за дверь. — Язык до Киева доведет… — Взрослые глянули друг на друга и расхохотались. Но вдруг снова бесшумно отворилась дверь. В щель просунулась голова Жени:

— Папа, можно тебя на минуточку?

— Ну что еще? — спросил папа, выходя на площадку.

— А что я ей говорить буду?

— Ну, сын! Ты меня удивляешь. Скажи что-нибудь. Извинись. Пригласи к нам. Пообещай показать что-нибудь интересное.

— Так я ей уже все показал.

— Ой, гусар! Ты меня уморишь… Ну… скажи: по телевизору передача, какой никогда не будет. А цвет!.. А звук какой!..

— Правда! — обрадовался Женя. — Цветного у них нет…

— Экая зеленоглазость! — проводив Зойку в гостиную, восхищенно сказал папа дедушке. — Ну, просто черноморская глубина у белых скал при полном штиле. Поразительно!

Женя поспешно шмыгнул вслед за Зойкой. «И что они в ней нашли?! — досадовал он. — Глаза как глаза. Такие у кошек бывают». Но когда оживленная, счастливая Зойка, разговаривая с мамой, повернулась лицом к окну, Женя глянул и притих. Никогда не видел Зойку такой! А глаза!.. Луч солнца нырнул в изумрудную морскую глубину, осветил ее и будто потерялся, растворился в ней, так и не достигнув дна…

— Мы тебя, Зоенька, таким цветом угостим! — пообещал папа. Телевизор, набирая силу, загудел. Но вдруг светлый прямоугольник стремительно сжался в одну яркую точку, и экран погас.

— Ну что, факиры? — насмешливо спросила мама. — Угостили?

— Да тут, Наташенька, понимаешь… — начал объяснять папа.

— Понимаю. У трех инженеров телевизор всегда калека. Так?.. Идем, Зоенька, ко мне. Они три часа будут спорить, пока кто-нибудь в сердцах не трахнет телевизор кулаком. И назло инженерам он заработает. А они скажут: починили.

— Они не обиделись? — оглядываясь на двери, спросила Зойка.

— Еще чего! — засмеялась мама, усаживая ее на тахту. — А меня они, знаешь, как дразнят? «Инженер по мини-юбкам». Или еще хуже: «Мини-инженер!» Терплю. Я ведь в Доме моделей работаю… Смеются. А не поймут, барбосы, что без нас стояли бы они у своих расчудесных ЭВМ в меховых распашонках времен каменного века. Ведь изобрести для себя приличные штаны они не догадались бы, правда?!

Зойка, представив себе эту картину, хохотала до слез.

— Чудесное у тебя платьице. Готовое покупали или шили?

— Мама шила. А фасончик мы вместе придумали.

— Так она прекрасный модельер! Ты познакомь меня с ней обязательно. А вышивка чья? — спросила Наталья Ивановна.

— Это я вышивала, — смутилась Зойка.

— Слушай, да ты просто умница! Такой тонкий рисунок…

Не успели они и поговорить как следует, как приоткрылась дверь, и в щель ворвались громкие звуки «Выходного марша».

— Цирк! — крикнула Наталья Ивановна. — Бежим, Зоя! Я же говорила: ребята у меня отличные инженеры. Вмиг починили!

За каникулы Зойка приходила еще несколько раз в гости. И Женя теперь с удивлением вспоминал, что когда-то считал Зойку дурой набитой. Нет. Зойка совсем не дура. С каждым днем в ней открывались все новые и новые достоинства.

Дедушка с удовольствием учил Зойку играть в шахматы. Женю как инструктора он сразу забраковал:

— Какой ты учитель? Ты — мучитель! Сплошное рычание. Так ты у нее совсем к игре охоту отобьешь. Уж лучше я сам.

Мама дважды брала Зойку с собой в Дом моделей. Она возвращалась оттуда такой счастливой, так расхваливала все увиденное, что никто не мог смотреть на Зойку без улыбки.

Папа каким-то чудесным образом угадал Зойкины склонности и, как когда-то Жене, стал подсовывать ей книжки. Да так ловко, что она глотала их одну за другой и просила:

— Еще, Михаил Павлович! Еще какую-нибудь такую.

И он находил. Совсем не такую, как предыдущая. Но Зойка не замечала этого. Прочитав, говорила:

— Вот такую я и хотела! Как вы угадали?..

Дело дошло до того, что, когда уже давно прошли каникулы, Зойка, которая в математике всегда была «гадалкой», прочитав очередную книгу «Задачи древних», сказала:

— Так это же так интересно!

— Что? — не понял Женя.

— Математика! — с уважением произнесла Зойка. — А я и не знала, что она так нужна людям. Как же без нее раньше жили?!..

«ЕСЛИ ГОРА НЕ ИДЕТ К МАГОМЕТУ…»

Десятого января состоялось совещание при директоре.

— Ну что, господа военный совет?! — сказала Алевтина Васильевна. — Профукали и эту военную игру!.. Знаете, я больше в районо моргать не пойду… Пойдет кто-нибудь из вас…

Классные руководители сидели, как провинившиеся школьницы. В глаза директору не смотрел никто. А она продолжала:

— А как наступали?!.. Так только кислое молоко возят. Инвалиды какие-то, а не школьники!.. Стреляли — хуже некуда. Дошло до строевой песни — так и тут кто в лес, кто по дрова. Позор! Ну объясните мне: почему так? Я жду…

Учительницы молчали. И вдруг, как выстрел, щелкнуло сиденье. Вскочила классный руководитель пятого «г» Нина Владимировна, бывшая выпускница школы. Она преданными глазами глянула на директора и сказала, волнуясь:

— Алевтина Васильевна! Мы ведь очень старались!..

Алевтина Васильевна невольно улыбнулась. Правда. Они очень старались, но… снова предпоследнее место в районе…

Когда же, наконец, приедут ее ребята?! Как долго тянутся годы, когда так ждешь и так надеешься…

Давно тревожит Алевтину Васильевну вопрос: как направить буйную, взрывную энергию мальчишек по нужному руслу? И главное — кто это может сделать?..

Школа на хорошем счету в городе. Часто проводятся вечера, викторины, конференции. Работают исторические, литературные, драматические кружки. Но с каждым годом все меньше мальчишек принимает в них участие. И наоборот, все растет количество ЧП. Один за другим проходят педсоветы, совещания. Но дело от этого не улучшается…

Лет пять назад, вымотанная разбирательством очередных сюрпризов, Алевтина Васильевна пришла к своему старому учителю.

— Алечка! Вот умница! — радостно встретил ее Владимир Демидович. — Располагайся. Я сейчас.

Она осмотрелась. Все, как всегда. Везде чистота и порядок. На столике — свежие журналы и книги по педагогике, физике, математике с аккуратными пометками хозяина на полях. «Когда он все это успевает? — снова удивилась она. — Мне бы такую организованность и работоспособность!» В комнате ничего лишнего. На стене большой портрет молодой красивой женщины с роскошной русой косой, уложенной короной, с чистым выпуклым лбом. Портрет сначала кажется обыкновенным, но вглядись — и поневоле начнешь улыбаться. Взгляд женщины всюду следует за тобой, где бы ты ни находился. Что-то доброе, задорное, искристое излучают ее глаза, губы, все лицо. Какой же она была в жизни!

Это портрет жены Владимира Демидовича. Весной сорок третьего года фашисты сожгли ее в печи Бухенвальда… А он узнал об этом только в сорок пятом, вернувшись с фронта… Он писал письма, исколесил полстраны и разыскал-таки сына и дочь в детдоме на далеком Урале. Это помогло пережить горе. Не было ее, но была семья… Потом дети выросли и уехали далеко. Теперь у них свои дети. А Владимир Демидович остался один…

— Ну вот и я! — он появился в черном отутюженном костюме. Ворот рубашки сверкал белизной.

— Опять вы из-за меня переодевались! Зачем?

— Нет, Алечка! Гость — дело святое. А скоро и чай поспеет.

Угощать чаем — нерушимая традиция хозяина. Владимир Демидович очень любил этот напиток и знал в нем толк. Один из его многочисленных учеников, капитан дальнего плавания, привозил ему лучшие сорта чая из Индии, Китая, с Цейлона. Владимир Демидович смешивал их, по-своему заваривал — получался такой чудесный по вкусу и запаху коктейль, что не откажешься.

— Ну почему так с мальчишками? — пожаловалась она.

— Ты сама знаешь, Алечка, — он глянул на нее чистыми, не помутневшими за долгую жизнь глазами. — Причин много… Тут и Академии педагогических наук есть над чем призадуматься. Жизнь меняется, условия. А с ними — и люди, и дети их. Ты не обижайся на старика… Женщина-учитель всегда немножко квочка. Она любит своих цыплят. Но… — он метнул на нее озорной, какой-то мальчишеский взгляд, — но главный ее воспитательный принцип: «Ко-ко-ко! Не ходите далеко!» — и изобразил встревоженную курицу, распустившую крылья.

— А что?! Очень похоже! — рассмеялась Алевтина Васильевна.

— Но мир не умещается под квочкиным крылом. Вот и возникает противоречие, — продолжал он. — Цыплят тянет к голубой речке, к темному лесу. А квочке везде видится опасность… Наконец, им нужно учиться драться! А то заклюет соседский петушок-задира. Квочка-мама только прятаться научит. А защищаться — нет! Тут уж дело петушиное!..

— Но школа — не крыло наседки! — возразила она.

— Правильно, — улыбнулся он и тотчас всплеснул руками: — Заговорил-таки! Чай простыл. Я свеженького налью…

И только когда она выпила горячего, ароматного чая и отведала всего, Владимир Демидович вернулся к теме:

— Характер мальчишкам нужен мужской. Чтоб умел постоять за правду и за себя. Да и драться уметь — не последнее дело.

— Ну уж это, Владимир Демидович, вы, пожалуй, того…

— Нет, не «того», Алечка! На свете мы не одни… А в армии такой хлюпик — обуза. Да вспомни: каких жертв нам стоила война. Нужно было уметь драться. Насмерть. Ненавидеть врага насмерть. И, даже умирая, побеждать!..

— Да. Это ужасно. Как вспомню своих братьев Павлика и Алешу.

— Такие ребята были… — с горечью сказала она.

— Вот. Были… И не стало их, чтобы эти, что у тебя в школе, жили!.. Так разве имеем мы право, чтобы эти вырастали хуже, слабее, трусливее тех, кто заплатил за сегодняшний день такой ценой?! — он решительно встал из-за стола — Мальчишки должны расти мужественными, а не женоподобными. Нужны учителя-мужчины. Молодые, сильные, смелые! Чтобы было кому преподать мальчишкам уроки мужества…

— Но эту проблему нам не решить самим!

— Как сказать, Алечка. Если жить с взглядом с завтрашний день… Да. Ты помнишь, я с делегацией учителей был в Японии. Видела бы ты, что творится там в школьном дворе на перемене! Ты бы в ужас пришла. Какой-то клубок вырвавшихся на волю бесенят!.. Но на уроке эти сорванцы — образец дисциплины и уважения к учителю. А у нас чуть что — сразу паника. Караул! ЧП!..

В школе четверо мужчин: Владимир Демидович, два учителя труда и дворник дядя Вася, а женщин около ста — наследие времен, когда эта школа была женской. Шли годы, старые заслуженные учительницы уходили на пенсию. Нужна смена.

— Пришлите учителей-мужчин, — просила Алевтина Васильевна в районном и: городском отделах народного образования.

— Где ж их взять! — отвечали ей. — Из институтов приходят одни девушки. Профессию учителя стали считать женской…

— Кто придумал такую чушь! — возмущалась она. — В школе половина мальчишек. Я, что ли, или Мария Павловна, высунув язык, будем играть с ними в «казаков-разбойников», лазать по оврагам и прыгать с вышки в воду вниз головой?!

Товарищи смеялись, сочувствовали, но помочь ничем не могли..

— Ну что же, Алечка, — посоветовал ей тогда Владимир Демидович. — Говорят: если гора не идет к Магомету, значит, Магомет должен идти к горе. Будущих водителей пацанячьей братии нужно готовить самим…

Алевтина Васильевна стала внимательно присматриваться к старшеклассникам. Искала и находила юношей с ярким педагогическим талантом. Тонко, чтобы не спугнуть, подготавливала к мысли, что их призвание — воспитывать мальчишек.

Четыре года назад проводила в путь Сергея Бойченко. Ох, как жаль было. Когда еще в школе будет такой комсомольский вожак! Два года подряд был он для Алевтины Васильевны и взрослеющим сыном, и помощником. Ему, неутомимому выдумщику и организатору, верили, за ним шли три сотни комсомольцев школы.

Окончив школу, вместе с Сергеем ушли и братья Жихаревы, Игорь и Олег, оба здоровые, никогда не унывающие, чудесные волейболисты и гимнасты, страстно влюбленные в спорт.

Сергей Бойченко, успешно сдав экзамены, стал студентом Второго Московского педагогического института. А братья Жихаревы добились осуществления мечты — уехали в Ленинград в институт физической культуры имени Лесгафта.

Алевтина Васильевна вместе с Владимиром Демидовичем и ближайшими помощниками упорно готовили смену. Потом, окончив школу, уходили и другие одаренные юноши и девушки. Кто вернется?.. Но она была уверена: тот, кто вернется, будет учителем не по случаю, а по призванию. Именно тут, в школе, раскроется его главный, такой редкий человеческий талант.

Но с особой тревогой она ждала тех трех первых. Далеко залетели ребята. Сначала писали часто. Потом — реже. Но летом, на каникулах, обязательно заходили в школу.

— Не передумали? — с тревогой спрашивала директор.

— Нет! Железно! — смеялись выросшие, возмужавшие студенты…

Вот и последний год пошел. Давненько нет писем. Оно и понятно: сессии, подготовка к госэкзаменам… Но все же…

Тревожно на душе у директора. А вдруг передумают?!..

ДОРОГИЕ ПОДАРКИ

Однажды утром еще в начале декабря Адель Спиридоновна, усадив Валерку за стол, торжественно объявила:

— Я решила сделать тебе подарок, о котором ты давно мечтаешь. Ну зачем мне деньги на сберкнижке? Ведь не у чужих живу. Да и жить-то осталось немного. Куплю-ка я тебе мопед.

— Умница, бабуленька! Чего ж деньги зря пропадают. А мопед — это здорово! Ни у кого нет, а у меня будет! — Валерка сорвал бабушку со стула и закружил по комнате.

— Хватит, Валерочка! Хватит! — взмолилась бабушка и, переведя дух, поставила условие: — Только чтобы ни одной тройки и в полугодии и за весь шестой класс! Договорились?

И Валерка пообещал:

— Да я что хочешь сделаю, а мопед заработаю!..

Третьего января они с бабушкой выбрали в магазине «Динамо» мопед. Двое молодых людей привезли и втащили его на второй этаж. Валерка, вооружившись инструкцией, тотчас принялся осваивать новую технику. Но сразу же, разбивая ящик, он молотком прибил палец. И поэтому только руководил бабушкой, которая терла части мопеда до зеркального блеска.

Узкий, темный коридор коммунальной квартиры с появлением мопеда стал совершенно непроходимым. Вечером соседи чертыхались, натыкаясь на предметы, сдвинутые со своих мест. А Валерка то и дело выскакивал в коридор и кричал:

— Осторожно! Не толкните мопед!.

Через два дня он принес канистру, наполненную горючим. Пулеметная стрельба мотора всполошила жильцов. Коридор заволокло вонючим дымом. Пришлось открыть двери настежь. Соседки ругались и грозили пожаловаться в милицию. Но Валерка не обращал на них никакого внимания. Однако вечером третьего дня к ним зашел кузнец с завода «Красные зори» Дубровин:

— Добрый вечер, соседи. Это ваша тарахтелка в коридоре? — спросил он, сдвинув к переносице кустистые с проседью брови.

— Вы имеете в виду мопед? — уточнил папа.

— Так вот. Раз уж втащили сюда, то пусть стоит. Но чтоб ни одного звука я не слышал. Чай тут квартира, а не гараж.

— Позвольте, Семен Семенович, — вступилась за Валерку бабушка. — Ребенок только опробовал двигатель.

— Так вот. Еще раз заведете — не обижайтесь. В милицию жаловаться не пойду. А просто возьму вот этими руками и выброшу вашу керосинку в окно. Вот так.

— Вы не имеете… — тонким с перепугу голосом начал папа.

— Имею! — перебил Дубровин. — Это вы не имеете. Ни стыда, ни совести!.. Все. Я предупредил, — и, круто повернувшись, вышел.

Сколько ни возмущались Сундуковы, а испытания мопеда пришлось отложить до весны, когда для мопеда построят сарайчик.

И все равно Валерка ликовал: теперь мальчишки сами прибегут. Каждый захочет покататься на мопеде! И останутся Ученый Шкилет с очкариком одни, как прежде.

Разрумянившись от мороза, Зойка шла домой. Мыслями она была еще там, в большой квартире Карпенко. Какие они все хорошие! И Женя, и папа с мамой, и дедушка. Кажется, что знакома с ними давно-давно и они совсем свои, как родные.

Дома ее считали маленькой. В классе и на улице дразнили Липучкой, обзывали «гадалкой» и «дурой набитой»… Зойка не обижалась. Она привыкла считать других умнее себя. Но ей хотелось быть нужной, интересной другим. И, чтобы поддержать интерес к себе, Зойка, как пчела, порхала от одного к другому, по крупицам собирала увиденное и услышанное, дополняла воображением и тут же безвозмездно раздавала подружкам.

А в семье Карпенко на нее смотрели как на равную. Им не нужны ее сенсационные новости. Зато интересует она сама. Женины папа, мама, дедушка видели в ней что-то хорошее, чего она сама в себе не замечала. И Зойке очень хотелось вот так, сразу, вырасти, поумнеть, быть достойной этого внимания.

Раньше она не дружила с мальчиками. Лучшей подружкой была Сильва… Стоп! Как же это? Она уже три дня не видела Сильву. Может, заболела?.. Ведь ни разу не позвонила по телефону…

Зойке стало стыдно, и она побежала к Сильве. Запыхавшись, остановилась у двери. Хотела вытереть ноги. Глянула вниз и попятилась. Поверх резинового коврика лежала постилка, испятнанная грязными подошвами. Неужели?.. Зойка приподняла край и на обратной сторона на голубом атласе увидела яркие, вышитые шелком цветы, тоже испятнанные грязными ногами. Это был ее подарок Сильве, диванная наволочка, которую Зойка вышивала целых четыре месяца.

От обиды выступили слезы. Вспомнились слова Эльвиры Карповны: «Такой вышивке место на художественной выставке! Мы очень будем ее беречь!..» Зойка вытерла кулаком слезы и медленно пошла на улицу. К подъезду подкатила сверкающая никелем «Волга» Сильвиного папы. Зойка перешла на другую сторону улицы, но не выдержала и около угла обернулась.

Из подъезда вышли Сильва, Валерка и две девочки. Смеясь, усаживались в машину. Донесся звонкий голос Сильвы:

— Только, пожалуйста, поскорей. Мы в цирк опаздываем.

Зойка пыталась понять: как же так? Лучшая подружка и так обидела… Хотела написать Сильве, что она не подружка, если так поступает… Хотя зачем письмо? Просто, когда начнутся занятия, совсем не будет замечать, даже пересядет на другую парту… Но утром, когда горечь обиды немного унялась, решила: «Нет. Сильва хорошая. Это ее мама во всем виновата. Сильва, наверно, не знает. Пойду и сама спрошу».

Лишь после третьего звонка дверь открыла заспанная Сильва:

— Что ты трезвонишь в такую рань! Сон перебила.

— Так уже десять часов!.. Я хотела спросить…

— Ну спрашивай скорей.

— Зачем это?.. — краснея, спросила Зойка, показав под ноги.

— О чем ты? — удивилась Сильва. — А-а, эта тряпка? Она мне самой не нравится. И тебе? Так ты подтверди. А то я маме сколько раз говорила: сюда нужен коврик. Знаешь, из соломки плетеной. Красиво. Так говори же: зачем ты пришла?

Зойка отшатнулась, будто ее ударили и, не спуская глаз со злого лица Сильвы, шагнула вниз по лестнице. Губы ее болезненно кривились и повторяли одно и то же:

— Она ничего не помнит… Ничего не помнит… Ничего…

— Да что я должна помнить? Я ничего не должна тебе!..

А когда Зойка быстро побежала вниз по лестнице, она недоуменно пожала плечами:

— Совсем ненормальной стала! — и громко захлопнула дверь.

«ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ НАЧИСТОТУ…»

Уходила из школы Елизавета Серафимовна незаметно.

Утром пятого января она зашла в канцелярию, увидела физика, звонившего по телефону, брезгливо поморщилась и, будто не замечая его, подошла к секретарю. На столе уже ожидала ее потрепанная трудовая книжка. Она поблагодарила секретаря, спрятала книжку в сумочку и хотела выйти, но физик сказал:

— Здравствуйте, Елизавета Серафимовна! Куда же вы теперь? Неужто в тринадцатую школу путь держите?

— Что вы, Владимир Демидович! Я уточнила по трудовой книжке… и, оказывается, тринадцатой, несчастливой, была как раз ваша школа. Прощайте, — и, гордо вскинув голову, вышла.

Идя к Жене, Зойка обязательно два-три раза покатается на лифте. Нравилось необычное ощущение: и страшно, и радостно одновременно. В такие минуты Зойка чувствует себя немножко Валентиной Терешковой, и каждый раз, когда лифт начинает стремительное движение вверх, ока чуть приседает и, как Гагарин, говорит: «По-е-хали!» Навстречу, как звездные миры, стремительно надвигаются один за другим ярко освещенные этажи. Мелькнут россыпью ярких ламп и исчезнут внизу. А корабль все летит, летит, раздвигая тьму ночи, прорываясь в неизведанное…

И вдруг — щелк! Последний толчок в пятки. С железным лязгом кабина замирает на седьмом этаже. Зойка вздыхает и выходит. Мигнув красным огоньком, кабина проваливается в бездну. Лишь медленно струящиеся канаты да бесшумно ползущие вверх броневые плиты противовесов говорят о том, что чудесный снаряд, вознесший ее сюда, еще в падении, еще в пути.

Зойка и сама, может, рискнула бы сейчас падать в бездну, но боялась надписи: «Перевозка груза вниз воспрещается!» И она козленком скачет вниз с кручи высотою в сто тридцать шесть ступенек. Все быстрей и быстрей, чтобы снова, нажав заветную кнопку, вознестись на гордую высоту.

Но сегодня Зойке некогда. Едва на пороге появился Женин дедушка, она резанула пулеметной очередью, в которой исчезли слоги, паузы и знаки препинания:

— Палстиндражедом!

— Что ты сказала? — он вопросительно приподнял брови.

— Палстиндражедом! — снова протарахтела Зойка.

— Девочка моя дорогая, — засмеялся Павел Устинович. — Я такого языка не изучал. Переведи, пожалуйста.

— Сказать медленно? — догадалась Зойка.

— Вот именно, — подтвердил он. — Уменьшить темп стрельбы.

— Я сказала: Павел Устинович, здравствуйте! Женя дома?

— Здравствуй! Женя в шахматном клубе. Но ты заходи. Мы с тобой партийку в шахматы сыграем. А там и он подойдет.

— Со мной неинтересно играть. Я понимаю, — вздохнула она.

— Что ты, Зоенька! Мне с тобой всегда интересно.

— Правда? Вот хорошо! — обрадовалась Зойка.

Они уселись за шахматный столик, но едва сделали по паре ходов, как Зойка не выдержала:

— Я ведь за чем пришла. Я посоветоваться пришла. А Женьки нет. А я ждать не могу. Можно я с вами посоветуюсь?

— Отчего же, Зоенька. Если ты мне доверяешь…

— Ой, Павел Устинович! Я вам так доверяю! Так доверяю! Вот послушайте, что у нас случилось. Елизавета Серафимовна ушла из школы. Совсем! Представляете?.. А я думаю…

Войдя, Женя увидел на доске следы едва начатой партии. А довольные друг другом дедушка и Зойка пили чай с вареньем.

— С алычевым? — завистливо спросил он. — И я с вами.

— Зоенька, простим невеже, который здороваться забывает?

— Простим. Но зато про наш разговор ничего не скажем.

— У тебя секрет и минуты не удержится! — усмехнулся Женя.

— И нет! Ты еще плохо меня знаешь! — гордо ответила Зойка.

Когда Лидия Николаевна после зимних каникул первый раз зашла в шестой «б», все уже стояли. По тому, как дружно и радостно ответили на ее приветствие, по возбужденным лицам, затаенным улыбкам, сразу поняла: они что-то затеяли.

— Садитесь, — сказала она. Но никто не сел. Лишь отвернулась к стене Сильва Орлова да хотел опуститься на скамью Сундуков. Но Ваня, напоминая уговор, легонько кольнул его пером. Валерка зашипел от негодования и снова выпрямился.

Что же вы стоите? Садитесь, — повторила учительница.

Но они, переглядываясь и улыбаясь, продолжали стоять.

— Ну чего там… Саша, говори, — раздался свистящий шепот.

— Лидия Николаевна! — решилась Саша. — Вы… нет. Мы… Класс просит: будьте нашим классным руководителем. Пожалуйста, а?

От неожиданности учительница даже сделала шаг назад. Зрачки за стеклами пенсне метнулись из стороны в стороны.

— Пожалуйста!.. Лидия Николаевна… Мы вас хотим. Мы будем вас слушаться… Вот увидите! — закричали со всех сторон. А кто-то тонким девчачьим голосом выкрикнул — Мы хорошие!

— Хорошие? — Лидия Николаевна улыбнулась. — Точно, как у Ильфа и Петрова, — и, посерьезнев, сказала: — Большое вам спасибо за доверие. Но это не просто. Осенью меня избрали секретарем партийной организации школы. А это очень серьезная работа. Мне нужно подумать, взвесить свои силы.

— Вы справитесь! — решительно поддернув очки, сказал Женя. — Мы вам хорошо помогать будем! Правда. Пусть ребята скажут.

— Будем! Будем! — закричал класс.

— Я верю вам. Но посоветоваться мне все равно нужно…

Все решилось на следующий день. Зойка всполошила класс:

— Ура-а-а! Алевтина Васильевна подписала! Лидия Николаевна уже наша классная!.. Я пошла за справкой. А у секретаря на столе приказ лежит. На машинке напечатанный…

— Ну вот, — после уроков сказала Лидия Николаевна классу, — теперь мы с вами стали еще ближе. И союз наш надолго, пока я не провожу вас в большой, взрослый мир… Подумаем, как сделать, чтобы жить нам было весело, а учиться и работать интересно… И договоримся сразу: пионерский отряд — ваш. Работать в нем вы будете сами. А я помогу, когда вам это будет нужно. Но ведь всего никто не знает. Будем искать вместе интересные дела. И чтобы от них не только вам, но и другим польза была. Вот и давайте поговорим начистоту! Что мешает?..

— Лидия Николаевна! — вскочила Зойка. — Мне первой сказать надо! Пока я решительная… и не забыла ничего.

— Ну говори, раз нужно, — разрешила учительница.

— Я скажу. Отряд у нас не работает совсем. И никому не интересно. Одних двоечников обсуждаем. В других классах вон как хорошо! И весело. А у нас плохо…

— Гля! — крикнул Сундуков. — Так ты сама председатель!

— Я себя и критикую! — оборвала его Зойка. — Никакой я не председатель. Вот! Меня Елизавета Серафимовна назначила. А я не умею… Вот Саша умеет! Ее надо выбрать… А тебя, Сундук, тоже надо из совета дружины выгнать!.. Ну скажите, Лидия Николаевна, разве можно ему там быть, если он подлый?!..

— Кто подлый? Я?! — вскочив, крикнул Валерка.

Но ребята сразу посадили его на место. Все закричали. Один за другим стали выступать ребята и девочки. Еще двое звеньевых заявили, что не умеют работать… Когда страсти немного улеглись, встала Лидия Николаевна:

— Говорили вы несколько резковато. Но в основном верно. Предлагаю сегодня ничего не решать. Вы очень возбуждены. Подумайте хорошенько, посоветуйтесь. А в пятницу на сборе решите, кто будет руководить звеньями и отрядом, чем будем заниматься дальше…

УЗЕЛ

Зиновий и зимой твердо придерживался порядка, установленного им еще с лета. Тогда он вставал вместе с солнцем. А теперь — задолго до него, ровно в шесть. Он успевал сделать зарядку, минут пять, «чтоб проветрить мозги», по системе йогов постоять на голове, принести воды и растопить печку, сделать часть уроков, и только тогда из-за пригорка в конце Очаковской всплывало маленькое заспанное зимнее солнце. Хорошо! Когда поднимаешься так рано, то и день кажется большим. Столько дел успеваешь переделать! Все получается быстро и, главное, легко, весело, будто само собой.

Хорошо, что теперь нечего скрывать от мамы. История с журналом стала забываться. Хотя сам он ничего не забыл, всё надеялся: найдется журнал или тот, кто его взял. И еще хотелось узнать, какой подлец поставил ему двойки по зоологии…

Когда Мария Павловна после окончания зимних каникул узнала, в чем дело, она возмутилась:

— Никаких двоек! Я тебе своей рукой поставила пять!

— Так в журнале две двойки было! — настаивал Зиновий.

— Это абсурд! Я помню твою контрольную и этот прекрасный рисунок жука в разрезе. Опять не веришь?.. Идем, я покажу.

В учительской она достала пачку работ. Полистала и вынула два двойных листка из тетради.

— Вот смотри! Тут пять. И тут, за жука, пятерка. Убедился?

— А можно я их себе возьму?.. Спасибо, Мария Павловна!..

Все бы было хорошо. Но вот Сазон… Как в сказке Алексея Толстого псы-полицейские неотступно преследовали деревянного человечка, так Сазон гонялся за Зиновием. После того случая с сумочкой Сазон не давал ему покоя. Поджидал около школы или на Державинском, затаившись в подъезде. Выручали только длинные ноги Зиновия. Ребята смеются:

— Тебе Сазон привет передал!.. Поймаю, говорит, убью!..

Много раз уже приходилось сидеть после уроков в школе и высматривать в окно: ушел ли Сазон со своей компанией.

Стыдно перед ребятами, а особенно — перед Сашей. Но как только оказывался один перед Сазоном, вся решимость куда-то пропадала. Особенно боялся засунутой в карман руки. Зиновий знал: там всегда лежит здоровенный складной нож. Сазон когда-то показывал, как умеет владеть ножом. Намекал, что уже приходилось пускать его в дело… Может, хвастал?.. Но как только Зиновий видел эту руку, нырнувшую в карман, страх охватывал его, и ноги сами уносили от опасности… А Сазон после каждой неудачи становился все злей и настойчивей. Гнался с дружками чуть не до самого дома… И ведь когда-то получится так, что бежать будет некуда. А что тогда?..

Сазон совсем извелся. Желтая кожа обтянула скулы. Глаза запали зрачки из глубины смотрели настороженно, недоверчиво. А то вдруг глаза начинали метаться, перескакивать с предмета на предмет, никак не могли остановиться, успокоиться. По ночам его преследовали кошмары. То он оказывался на краю черной пропасти. Выбиваясь из сил, цеплялся за траву, полз. Еще чуть — и он спасен! Но над ним склонялось смеющееся лицо Алика: «Сазончик хочет жить?.. А долг?!» Тяжелый башмак бил прямо в лицо. Захлебываясь от ужаса, Сазон летел вниз… и просыпался. Вскакивал, еще не в силах отделить явь от сна, бросался к окну и с ужасом видел, что оно забрано железной решеткой.

— За что-о-о?! Не хочу за решетку! — в исступлении кричал он, хватаясь за раму.

— Что ты, Гришенька! Очнись! — успокаивала его перепуганная тетка. — Окно это. Окно! Нету никакой решетки…

Зачерпнув ледяной воды, он пил, цокая зубами, не чувствуя холода. Ложился. И едва засыпал, наваливался новый кошмар…

А иногда начиналось так: темноглазая девчонка с широкими сросшимися бровями протягивала ему руку, звала:

— Идем, Гриша, к нам. Я помогу тебе. Идем!

Он шел и оказывался в светлой комнате. А рядом, касаясь плечом, сидела она. Ему очень хотелось не осрамиться перед ней. И он решал задачи, быстро и ловко. А девчонка радовалась:

— Гриша! Ты можешь быть отличником! — и хлопала в ладоши.

— А чего? Мог бы. Захочу — и буду.

— А ты захоти. Захоти! — просила она…

И тут повторялось все сначала. Откуда-то появлялся Алик. Гнался за ним с ножом и кричал: «Отличником захотел?! Я вмиг из тебя жмурика сделаю!..» Сазона били, хватали за горло… Он вскакивал и, опрокидывая табуретки, бежал по комнате, пока не натыкался на стену и не просыпался окончательно. Тетка просила сходить к доктору, он грубо обрывал ее, снова забирался под одеяло и твердил: «Будь ты проклят! Будь проклят!.. И зачем только я с тобой связался!..»

Это началось прошлой весной. Сазону и Грачу нужны были деньги… Целых сто двадцать рублей! Именно за столько согласился продать старую лодку знакомый сторож с Зеленого острова. А без лодки какая ж рыбалка?! Курам на смех. Но где добыть столько за две недели? А больше он ждать не будет.

Продажа бутылок, найденных в парке и в контейнерах для мусора, дала двадцать рублей тридцать шесть копеек. Неделю перепродавали билеты у кинотеатра «Ростов». Это оказалось выгодным. Капитал их возрос до семидесяти шести рублей. Но на седьмой день они еле унесли ноги от дружинников. Макулатура и цветной металл дали всего около трех рублей. Тогда Сазон взялся за Сундука и выколотил у него «в счет будущей работы» две десятки. Итак, сколотили сто рублей. Но сторож уперся. Поверить в долг не соглашался никак:

— Давай все или я кому другому загоню. Многие добиваются.

Что делать? Ведь уведут лодку из-под самого носа!..

И тогда они решились на это. Облюбовали автомат по продаже газировки на углу Кировского и Пушкинской. Вечером, выждав, когда стемнело и на улице близко никого не было, Грач, привстав на цыпочки, сунул в замок тонкую железку и стал крутить. Но дверца не открывалась. Тогда Сазон, оставив свой пост, пришел на помощь. Сунул в щель отвертку и нажал изо всех сил. Внутри что-то хрустнуло, и дверца подалась. Торопясь, мешая друг другу, они пытались вынуть кассеты. Но железные ящички с медяками никак не вынимались…

— Ах вы проходимцы! — раздалось вдруг за спиной, и здоровенный дядька схватил обоих за шиворот. Они пытались вырваться. Да где там. Стали собираться люди, подняли крик:

— Такие молокососы, а уже жулики!.. Дать им!.. В милицию!..

— Что случилось? Пропустите, граждане! — раздался строгий окрик. — Я начальник заводской дружины. Это мой микрорайон.

Сазон глянул искоса. Увидел высокого парня с красивым строгим лицом с красной повязкой на рукаве спортивного костюма, какие носят мастера спорта и тренеры. «Пропали!» — подумал он.

Парню объяснили, в чем дело. Он выслушал и сказал:

— Ясно, Спасибо, граждане, за помощь. Я доставлю их в отделение. Приятного вам отдыха! — взял их с Грачом за пояса и повел через дорогу к парку имени Первой Конной армии.

Войдя в темную аллею, парень оглянулся и сказал:

— Кранты. Первое действие окончено… Ну, шпана, чего сопли распустили?.. Садитесь да рассказывайте биографию.

Сазон подморгнул Грачу: молчи, мол, «покупает».

— Да-а. Крепко вас напугали сознательные граждане!.. Тогда начнем с другого конца. Жрать хотите? Пива хотите?..

Через полчаса они уже сидели на скамейке парка близ ларька, уминали бутерброды с колбасой и прихлебывали пиво.

— Ну что ж, давайте знакомиться официально, — сказал парень. — Обожаю демократию. Зовите меня на «ты» и просто Алик.

Сазон с Грачом тоже назвались. Алик пожал им руки:

— Очень приятно! Люблю самостоятельных. Ну, за дружбу!..

В головах мальчишек поплыл легкий туман. Они, уже не таясь, рассказывали своему спасителю о себе. Привирали. Хвастали.

— Что автомат!.. Мы еще не то сделать можем!..

— Треплетесь! — подзадоривал Алик. — Вот я вас выручил. И пивом пою. А вы?.. Попаду в беду, так и как звать забудете…

— Мы?! За кого ты нас принимаешь?.. Алик! Да мы с Грачом!.. Скажи ему, Грач… скажи… Мы все для тебя сделаем!..

— Ну-ну. Посмотрим… А вас, чижики, от пива развезло. Пошли. Я провожу. Да и посмотрю, где вы живете…

Лодку они так и не купили. Отсоветовал Алик:

— На что нам старое корыто! Слушай меня. Через год мы такую моторку отхватим, что и катера рыбнадзора не угонятся…

И они старались, поручения Алик давал легкие. Отнести сверток или чемоданчик по адресу, отправить посылку или телеграмму, передать записку. А за эти пустяки платил щедро.

В мае Алика с его грузовиком отправили помогать подшефному совхозу. И он взял с собой Сазона… Вот где было раздолье! На обильных совхозных харчах Сазон раздобрел, округлился. Делай, что хочешь. Кури не таясь. Пристрастился к пиву.

К привычным делам прибавилось еще одно. Когда поздним вечером Алик пригонит груженую машину, нужно ехать с ним то в утонувший во тьме хутор, то на базу или склад, а то и к спиртзаводу. Ехали обычно с потушенными фарами. Алик высаживал его где-нибудь недалеко от места назначения, давал фонарик:

— Появится на дороге какая холера, мигнешь два раза. Если мент — четыре. Да не проворонь — голову оторву!..

Но все шло как по маслу. Сазон видит в темноте, как кошка… Так же тихо, фыркая мотором, из темноты появлялась машина. Он влезал в кабину, и довольный Алик говорил:

— Порядок. Главное — не теряться! Держись меня — не пропадешь… На вот на пиво, — и давал трояк, а то и пятерку.

А днем на бескрайней степной дороге, где нет ни светофоров, ни постов ГАИ, Алик иногда давал Сазону вести грузовик, а сам подремывал рядом… Вцепившись в баранку обеими руками, ощущая, как громадная машина слушается малейшего движения, видя, как под колеса летит сухая пыльная земля проселка, Сазон чувствовал себя сильным, умелым, счастливым…

После возвращения из совхоза дела Алика, как видно, пошли худо. От прежней его веселости не осталось и следа. Он без конца ругал «проклятых фараонов», которые «так и наступают на пятки». А однажды, захмелев, скрипя зубами, сказал:

— Горло буду рвать гадам!.. Все, что за лето заработал, в одну ночь сгинуло… Облапошили, как тетю Мотю… Ну, я еще у Суслика спрошу. Я вам не фраер какой-нибудь…

Кто виноват, милиция или дружки Алика, спросить побоялся.

В эти дни на афишах кинотеатров появилось это слово: «Фантомас». Сазон раз десять посмотрел картину. Знал уже наизусть все трюки неуловимого сверхчеловека. А по вечерам, натянув на голову капроновый чулок, он с компанией мальчишек пугал в парке гуляющих девчат.

Однажды, выполнив поручение Алика, он вместе с запиской выдернул из кармана и чулок. Алик сразу увидел:

— А это что? В магазине спер?

Сазон рассказал о своих похождениях. Алик заинтересовался. Пошел с ним в кино и просмотрел сразу две серии.

— Вот это картина! — похвалил он. — Побольше бы таких… Жаль только: нет у нас того разворота… То ли дело за границей. — А придя домой, приказал Сазону: — Ну-ка надень на морду!

Сазон надел. Он осмотрел его и одобрил:

— Век живи — век учись! Гениальная вещь! Рожа, как у утопленника. Родная мама с двух шагов не узнает!..

В конце августа Алик, передавая чемоданчик, приказал:

— Толкнешь на туче. Деньги позарез нужны. Да не торгуйся!

Но в Таганроге на толкучке прижимистая баба-скупщица предложила за все вещи пятьдесят рублей. Сазон возмутился.

— А ты что думал? Тыщу?! — насмешливо сказала торговка. Иди вон менту предложи. Он тебе поболе отвалит…

«Чем такие вещи за полсотни отдавать, — решил Сазон, — лучше сам носить буду. А отдам Алику из своих». Так он и сделал. Глупо сделал. И, конечно, попался. Хорошо еще, что в милиции сумел выкрутиться. Сказал, что на толкучке купил. А что краденое оказалось, так он ни при чем…

От милиции-то выкрутился, а вот от Алика — никак. Держит, как клещами. Теперь он взялся за Сазона с Грачом всерьез.

— Хватит на моей шее сидеть!.. Жрать, пить мастера! А работать кто будет? Дядя?!.. Приучайтесь к делу настоящему…

Что это за дела, Сазон уже понимал. Не маленький. Вором он им за что не будет!.. Но Алик не отставал. Перед самым Новым годом предъявил ультиматум:

— Чтоб завтра двести рубликов как штык были! Тут тебе не сберкасса. Мне самому позарез нужны!

— Откуда столько? — удивился Сазон.

Но Алик быстро, будто читал по бухгалтерской книге, напомним когда и сколько Сазон брал в долг за эти семь месяцев. Может, и приврал где, да разве сейчас все вспомнишь.

— Где же я возьму столько?! — испугался Сазон. — Нету у меня.

— А нету, так добудь. На наш век дураков хватит. Что ты придуриваешься! Сумку у бабы вырвать не можешь?

— А если поймают?

— Так на своем краю действуй. Сам хвалился, что все проходные дворы, как свой карман, знаешь.

— А на своем краю узнать могут, — упирался Сазон.

— Ну и дурак! Напялишь чулок — и порядок! — и, видя, что Сазон сомневается, а может, заподозрив еще что, Алик сказал притворно-ласково — Сазончик. Миленький. Только без дураков. Я же тебя, знаешь, как люблю… Ты помнишь Суслика?..

У Сазона по спине побежали мурашки. Еще бы он не помнил! Костю Суслова с Крепостного, веселого гитариста, здоровяка, который одной рукой подбрасывал и ловил на лету двухпудовую гирю, нашли за Доном с четырьмя ножевыми ранами в спине. Неделю назад, не приходя в сознание, он умер в «неотложке»…

И он решился. Выследит тетку с деньгами. Вырвет сумку. Отдаст долг. И уедет к бабке Насте на Украину. Пусть Алик ищет…

И вот из-за этого Шкилета все сорвалось… Сазон ненавидел их обоих. Алика — потому что заставит воровать и тогда не миновать тюрьмы. Зиновия — за то, что уличил его в воровстве, за то, что стоит только Шкилету сказать — и все. Прощай воля… Он гонялся за Зиновием, испытывал наслаждение, когда видел, как в страхе удирает Шкилет… Он понимал, что так продолжаться вечно не может, и все-таки преследовал Углова с настойчивостью фанатика.

Все спуталось, закрутилось, затянулось в узел. И нет сил развязать его, и нет мочи терпеть дальше…

ОСАДА

Зима долго топталась на подступах к городу. Под покровом ночной темноты врывалась на улицы, сковывала льдом лужи, развешивала белые карнизы на крышах домов, засыпала землю снегом.

Люди выскакивали из трамваев и троллейбусов, как в омут, бросались в круговерть метели и, подняв воротники, рысцой разбегались по домам. Опустевшие холодные трамваи, спотыкаясь на стыках рельсов, перезваниваясь охрипшими от стужи звонками, тоже спешили укрыться за толстыми стенами депо… В полночь зима торжествовала: победа! Никакого движения. Город тих и бел…

Но наступало утро, и все преображалось. Тысячи людей топтали снег ногами, стада автомобилей превращали его в серое месиво. Мощные машины стальными щетками, громадными лопатами сметали его с дорог, тротуаров, грузили в самосвалы, выбрасывали за черту города. Поднималось позднее солнце, от Черного моря дули теплые ветры — и таяли сосульки, исчезали сугробы, вновь под ногами горожан чернели тротуары.

Так продолжалось долго, весь декабрь. Зима уже подумывала: не бросить ли эту затею? Пусть себе непокорный город остается в осени!.. Но однажды, сделав еще одно усилие, зима победила. И к великой радости ребятни, никакими силами людей и машин уже не совладать с нею…

Есть люди, мечтающие об Африке и Рио-де-Жанейро. Чудаки! А вот мальчишки с Кировского и Журавлева, с Крепостного и Державинского убеждены: живущие там, где нет зимы, — несчастные люди.

Едва к концу рабочего дня утихает движение автомашин, на спуски к Дону высыпают мальчишки на коньках и санках. Стремительно несется под полозьями скользкая зимняя дорога:

— Эй-ей-ей! Берегись!.. Расшибу! — летят друг за другом санки, сталкиваются. На них налетают еще и еще. Смех. Визг: «Куча мала!» На снегу копошатся лихие наездники. Перепутались полозья, руки, ноги. А сверху уже кричат им:

— Эй! Чукмари!.. Кончай ночевать!.. Всю дорогу загородили!

Но когда, может уже в двадцатый раз, запыхавшись, взбираются на гору, вдруг кто-нибудь, будто невзначай, бросит:

— А в школе уже, наверно, конец уроков.

— Точно. Айда в школу! — подхватит другой.

И вскоре на спуске остается одна малышня.

Школа тянет к себе, как магнит. И тех, которые учились в ней раньше, и тех, у кого в школе друзья и товарищи. И даже тех, кто в ней никого не знает, но зато живет неподалеку и, имея уйму свободного времени, не знает, куда его деть, хочет поразмяться, позабавиться.

Каждый из них в отдельности не хулиган и зла к школе не имеет. Но когда эта братва соберется вместе да еще если среди них найдется кто-либо, имеющий зуб на школу, на одного из ее обитателей, — тогда держись!.. Сознание независимости от школы, ее строгих порядков и желание во что бы то ни стало показать эту независимость нередко доводят до крайностей…

С началом зимы чуть не каждый вечер школу стискивает кольцо осады. Выходящих в упор расстреливают снежками. Двор оглашается визгом, призывами о помощи. Особенно достается девчонкам. За ними охотятся, толкают в сугробы, кормят снегом, трут щеки, сыплют за шиворот… Многие, так и не пробившись через заслон, все в снегу, вновь вскакивают в вестибюль, отряхиваются и ни за что не хотят покидать школу.

Среди осаждающих много учеников первой смены, поэтому, когда выходят пожилые учительницы и начинают увещевать собравшихся, те лишь немного отступают в тень, чтобы не быть узнанными, но не уходят. Выскочивших вслед за учительницей догоняют на улице… Однако стоит наблюдателю, дежурящему у окна, крикнуть:

— Атас! Алевтина! — как двор моментально пустеет.

Алевтина Васильевна видит лишь истоптанный вокруг снег, дверь и стену вестибюля, исклеванную сотнями снежков. Она идет к воротам, на улицу — никого. Только из-за угла выглянет на миг и тотчас спрячется чья-то физиономия. Девчонки выскакивают из ворот и разбегаются во все стороны.

— Безобразие! — сердится Алевтина Васильевна. — Не могу же я каждый день дежурить у ворот!..

Смена уселась за парты. Шум затих. «Теперь поработаю», — подумала Алевтина Васильевна и стала читать проекты программ, присланных из облоно. Но вскоре в дверь постучали.

— Да-да! — ответила она, не отрывая глаз от бумаги.

Кто-то вошел. Присутствие постороннего беспокоило.

— Говорите же. Я вас слушаю! — Ей не ответили. Алевтина Васильевна наконец подняла глаза и тотчас вскочила. Перед ней, плутовато улыбаясь, стояли братья Жихаревы. — Какая неожиданность! А я-то… Олег! Игорь! Садитесь в эти кресла. Хотя нет. Секундочку, Дайте я вас хорошенько рассмотрю… Хо-ро-ши! Вот теперь идите поближе и рассказывайте. Я так переволновалась. Думаю: может, что случилось?

— У нас все в порядке, — ответил Игорь. — Вот перед госэкзаменом к вам в гости. В июне конец. Получим дипломы и…

— Что «и»? Что «и»? — испугалась директор.

— И к вам преподавателями физвоспитания, — успокоил Олег.

— Если, конечно, школа пришлет в институт запрос на нас, — лукаво улыбаясь, добавил Игорь.

— Да что вы такое говорите?! За запросом дело не станет. Я договорилась в гороно! Как вы меня испугали… Ребятки, а что Сережа Бойченко? С тех пор как он стал мотогонщиком, у меня душа не на месте. Не разбился бы.

— Ой, Алевтина Васильевна! Извините, совсем забыли, — вскочил Игорь. — Вчера только говорили с ним в Москве. С гонками все в порядке. Он стал кандидатом в мастера. И еще он хотел вам сюрприз сделать. Сдал досрочно все экзамены и отчеты по педпрактике. Думал госэкзамены — досрочно. Но начальство уперлось. Вот и придется ему торчать в Москве до июня.

— Игорь, — остановил его брат, — дай лучше Сережкино письмо.

Пока Алевтина Васильевна читала шесть страниц, исписанных мелким, убористым почерком, лицо ее сначала хмурилось, потом посветлело. Под конец она смеялась.

— Нет. Мне просто везет в жизни! Я очень счастливая. Какие же прекрасные ребята! Да мы такие дела завернем!

Смущенные похвалой, студенты потупились.

— Подумайте только. Он пишет, что не хочет полгода сидеть сложа руки. И что же он делает?.. Готовится сдать экстерном весь курс пионерской работе. Говорит, что историком быть всегда успеет. Вот: «История наука неторопливая. А я, пока молод, пока силушка в жилушках играет, хочу работать старшим пионервожатым в школе. Тут, думаю, принесу больше пользы». Ну что скажете? Золото, а не парень! Как только придет Сережа, так отпущу Аллу в институт иностранных языков. Каждый день просит…

За дверями звенели звонки. Гулом океанского прибоя глушили перемены, и вновь наступала тишина. А они все говорили…

Олег и Игорь близнецы, но внешне мало похожи. Олег темноволосый, кареглазый, неторопливый в движениях. У Игоря большие серые глаза под длинными ресницами, светлые волосы, порывистый темперамент южанина. Оба рослые, крепко сбитые. От них веет светлой, нерастраченной доброй силой.

Потом братья с Алевтиной Васильевной ходили по школе. Уселись втроем на низеньких гимнастических скамейках в физкультурном зале, говорили о том, что надо в нем переоборудовать, что купить.

— Все будет! — закрывая блокнот, пообещала директор. — Только поскорей приезжайте. Мальчишки заждались…

Вдруг дверь распахнулась и вбежала Нина Владимировна.

— Нина! — бросились к ней Олег и Игорь. — Что с тобой?

Волосы ее были в снегу, а на пальто прилипли два белых комка — следы от попавших в спину снежков.

— Алевтина Васильевна! Это какое-то… — чуть не плача, говорила она. — Я провожала свой класс. А они вот… Как девчонку, снежками… Я кричу, а они смеются…

Все трое улыбнулись. Растерянная маленькая Нина Владимировна и правда была похожа на девчонку-старшеклассницу.

— Вот видите, — направляясь к двери, сказала директор. — И так каждый вечер. Осада… Придется идти самой и разгонять.

— Что вы, Алевтина Васильевна! Разрешите нам уладить это, — попросили братья Жихаревы, загораживая ей дорогу.

— А как?

— Очень просто! Клин клином вышибают!

— Но ведь может получиться драка?!

— Нет. Мы организуем бой снежками. Игра же!.. На свежем воздухе… Ну что вы боитесь?.. Ведь мы учителя. Педагогику на «пять» сдали. И психологию… — наседали на нее братья.

— Ребята! Девочки! Вам не надоело прятаться?!

Шум в переполненном вестибюле стих. Все обернулись к центру и с интересом рассматривали двух рослых молодых людей в синих шерстяных тренировочных костюмах.

— А что делать? Они хулиганы!.. Их много!

— А вас разве меньше?! — громко спросил светловолосый.

— Так они снежками бьют!.. И кормят…

— А кто вам не дает?! И вы — снежками!

— Так они и выйти не дадут!

— Дадут! Мы их самих с двух сторон в клещи возьмем.

— А вы кто? Бригадмилы?

— Нет. Мы ваши физруки… только с нового учебного года.

— Вот здорово! — закричали вокруг. — А как вас зовут?

— Меня — Игорь… Владимирович. А его — Олег Владимирович. Ну так что? Будем и дальше прятаться?.. Или дадим бой?

— Дадим!.. Мы им покажем, как снегом кормить!..

Через несколько минут обитатели вестибюля, побросав портфели и папки, разделившись на два батальона, во главе с физруками выскользнули из школы через запасные выходы…

Уже месяц, как Сазон уклоняется от встречи с Аликом. Теперь дома хоть не появляйся: то пацана подошлет, то сам под окнами заявится. И ходит Сазон по бесконечным улицам города запахнувшись в просторный теткин ватник, надвинув на глаза купленную по случаю морскую фуражку-мичманку, сметая с тротуара снег широченными, не по росту длинными брюками клеш. Обходит подальше милиционеров и вздрагивает каждый раз, когда почудится ему среди прохожих фигура Алика. Возвращается домой он теперь не по своей улице, а проходными дворами. Вот жизнь!..

И сегодня, двадцатого января, покатавшись на санях с горы по Державинскому, он пошел не домой, а к кинотеатру «Первомайский» — может, удастся попасть в кино? Не доходя до Крепостного, он чуть не толкнулся с Аликом. В последний миг разглядел в толпе его рыжую дубленку, скакнул за тумбу, оклеенную афишами, и перебежал на ту сторону Энгельса, едва успев увернуться от взвизгнувшей тормозами громады троллейбуса. Сердце бешено колотилось. «Чуть не влип!.. Черт с ним, с кино! — подумал он и припустил к школе. — Во дворе не найдет. Снежками побалуемся. А может, и Шкилета прихвачу…»

Алик решил во что бы то ни стало найти Сазона. Обошел все места, где обычно бывал его недавний помощник. Нет. Заглянул домой — на двери замок. Тогда он остановил пацана на улице:

— Будь другом. Скажи, где Сазона найти. Позарез нужен.

— Ясное дело, где! Под школой. Девок лупить будем…

И Алик вслед за ним пошел к воротам школьного двора.

Когда прозвенел звонок с пятого урока, Сазон предупредил:

— Братва! Отойди дальше… Еще! Пусть думают, что никого нет. А когда вылезут, вот тут мы и дадим!

Показались мальчишки. Переговариваясь, пошли к воротам. Двор молчал… Выскочили три девчонки, поглядели, крикнули в двери:

— Выходите, девочки! Никого нет!

И только когда в двери повалили десятки девчонок, двор ожил, издались воинственные крики. Стая снежков, мелькнув под фонарем, ударила по выходящим. С визгом бросились они назад. Кто-то упал. В дверях образовалась пробка. Со всех сторон бежали мальчишки, били снежками, толкали в сугроб, сыпали снег за шиворот… Пробиться воротам удалось немногим. Большинство скрылось за дверями. А победители смеялись, делились впечатлениями, готовились к новой атаке.

— Ленька! Смотри Алевтину не прозевай! — наказывал Сазон дежурному у окна. — А на остальных нам наплевать…

Но вышло по-другому. Из-за угла вдруг появилась толпа школьников. Сначала они бежали молча, потом закричали «Ура-а-а!» и ударили во фланг разбойничьей армии Сазона. Сотни снежков замелькали в воздухе. Удар был настолько неожиданным и сильным, что противник опешил. Вмиг в каждого из дружков Сазона попало по два-три снежка. Пока кинулись за боеприпасами, новый залп ударил по ним. Сазоново войско дрогнуло и бросилось к воротам. Но и оттуда с визгом и криком, с криком «Ура-а-а! Бей хулиганов!» выскочило еще около сотни школьников, в основном девчонок. По бегущим в упор хлестнула колючая волна снежков. Войско Сазона заметалось. Отовсюду били белые шарики.

Отстреливаясь, петляя из стороны в сторону, проваливаясь в глубоком снегу, прикрывая лица руками, врассыпную бежали они к забору. Но везде их настигали снежки и били, били, били!

Хохочущие девчонки поймали своего злейшего врага — длинноносого, смуглого, как цыганенок, Тольку Грача и воткнули его головой в сугроб. Еле вырвавшись, Грач, брыкая ногами в огромных валенках, загребая руками, «плыл» по снегу от своих преследовательниц в самую гущу голых кустов акации.

Кое-где мальчишки постарше пытались пустить в ход кулаки. Но Олег Владимирович и Игорь Владимирович были начеку:

— Назад! — кричали они. — Не вступать в рукопашную! Бить с дальней дистанции прицельным огнем!

Девчонки послушно отступали и обрушивали на драчуна такой шквал снежков, что он, ослепленный, потеряв ориентировку, не хотел уже ничего, только бы вырваться из этого снежного ада, добраться до забора.

Сазону повезло. Когда ударил правый клин клещей братьев Жихаревых от запасного выхода, он находился на правом фланге войска. Только два снежка чуть задели его. Отбиваясь, он отбежал к воротам и первым увидел левый клин клещей во главе с Олегом Владимировичем. За контейнером для мусора Сазон обнаружил чей-то запас снежков и бился до последней возможности. Но когда он, расстреляв боеприпасы, снова выглянул из-за железной коробки, в него попали сразу десятка полтора снежков. Сбили мичманку, запорошили глаза.

Прикрываясь полой ватника, Сазон последним покинул поле боя. Забежав за трансформаторную будку, он протер глаза и прямо перед собой увидел Алика. Сазон шарахнулся в сторону, но Алик схватил за полу ватника и ударил в лицо…

— Зинка! На помощь! — услышал Зиновий крик подбегавшей Саши и остановился. — Там дядька какой-то Сазона бьет!

Углов моментально разыскал Олега Владимировича и с ним вместе бросился в угол двора. Прижав Сазона к бетонной стене будки, парень в рыжей дубленке бил его кулаком в живот.

— Прекрати! — закричал, подбегая, Олег Владимирович.

— Уйди, гад! — ощерился Алик. — Учу вот. Хулигана.

— Но Олег перехватил его руку, рванул и отбросил от Сазона.

— Ах ты так! — рассвирепел Алик, поднимаясь. — Я ж из тебя щас жмурика сделаю! — и сунул руку в карман дубленки.

— Олег! Нож! — крикнул, появляясь с другой стороны будки, Игорь Владимирович. — Прикрой пацана. Я сам! — и пошел на Алика.

— Лучше уйди! Уйди! — закричал Алик.

Но Игорь резко шагнул вперед, будто падая на него, скользнул вправо. Алик вскрикнул от боли и выронил в снег что-то блестящее. А Игорь Владимирович уже завернул ему руку за спину и приказал Зиновию:

— Пошарь в карманах! Может, еще что есть…

Зиновий вынул из его кармана стальной кастет. Алик пытался вырваться, ругался, грозил. Но Игорь предупредил:

— Ну-ну! Без фокусов! Рука-то у тебя не железная. Еще сломаю случайно… И брось ругаться. Дети вокруг…

Олег Владимирович остановил на улице «Волгу» и в сопровождении двух ребят отправил Сазона в «неотложку».

Алика провели в канцелярию школы. Вскоре, вызванные по телефону, приехали работники милиции.

— Старый знакомый! — лейтенант подозвал старшину. — Ну-ка, обыщите его хорошенько.

Когда все из карманов выложили на стол, лейтенант удивился:

— И все? Никакого оружия?

— Вот возьмите кастет. У него был, — сказал Зиновий.

— И вот это, — Игорь Владимирович протянул лейтенанту блестящий предмет длиной с авторучку.

— Я думал, это нож, — разочарованно сказал Зиновий. — А это просто железка какая-то.

— Железка?! — усмехнулся лейтенант. — Смотри-ка, парень. — Он сделал что-то, и изнутри с силой выбросилось тонкое хищное лезвие ножа. — Такой «железкой» быка убить можно!..

Когда уводили Алика, Олег Владимирович спросил старшину:

— Что за птицу мы задержали?

— Ого! Опасный преступник…

На другой день во дворе школы построили высокий снежный обелиск. Облили водой. И стал он как мраморный. Сквозь прозрачный слой льда просвечивала дощечка с четкой надписью:

«Помните,

что произошло здесь после пятого урока

20 января 1968 года».

А на макушку обелиска положили потерянные бежавшими кепки.

Школьники проходили мимо и смеялись. Вскоре кепки исчезли. Видно, тайком забрали хозяева. Тогда на их место водрузили драную шапку, найденную в мусорнике.

Прошла неделя, вторая. Давно уехали в Ленинград сдавать госэкзамены завтрашние преподаватели физвоспитания Олег и Игорь Владимировичи. Уехали, чтобы вернуться в школу навсегда.

А обелиск все стоит. Доску с надписью не тронул никто. И девчонок, выходящих из школы вечером, тоже никто больше не трогал. Видно, «клин» братьев Жихаревых накрепко засел в памяти тех, кто еле унес отсюда ноги двадцатого января.

КОСТИК, ЛЕНОЧКА И ШЕСТОЙ «Б»

В пятницу на сборе председателем совета отряда выбрали Сашу. Женю назначили редактором «боевого листка». А Зиновий стал вожатым октябрят во втором классе «в», где учился Костик Симочкин.

Второклассники, которым Костик уже десять раз рассказывал о своем друге, окружили Зиновия и сразу засыпали вопросами: «Правда, что у тебя есть собственная лодка?.. Настоящая?.. А ты нас покатаешь?.. Ты Костику законный катер сделал! С моторчиком! А нам сделаешь?.. А нас на тот год примут в пионеры?.. А ты в футбол играешь?.. И нас научишь?.. А девочек?! Девочек тоже научишь?..»

Когда число вопросов перевалило за два десятка, а Зиновию не дали и рта раскрыть, он вдруг вскинул вверх руки, сделал испуганное лицо и, перекрывая все голоса, закричал:

— Кар-ра-у-у-ул!..

От неожиданности октябрята вытаращили глаза и смолкли.

— Я в вопросах утонул! — закончил Зиновий.

Они захохотали так, что в двери заглянула обеспокоенная уборщица. А Зиновий, оглядев их лукавые физиономии, сказал:

— Все правильно. Но зачем нам сейчас футбол и глиссеры, когда зима на дворе?.. Вы что, в снежки играть не любите?

— Любим!.. Еще как!.. — закричали они.

— Так чего мы сидим в духоте? Айда строить крепость!

Через пять минут октябрята уже наперегонки мчались к большому двору, где летом была детская площадка…

Дружба октябрят с вожатым крепла. А Костик так и ходил за Зиновием хвостом. Даже домой к нему являлся чуть не каждый день. То решить задачку, то рассказать о новостях в классе, а то и просто так — посмотреть, что Зиновий делает.

Однажды вечером он пришел с портфелем. Зиновий удивился:

— Ты заниматься?.. Поздно ведь. Что у тебя в портфеле?

— А это… просто так… — мямлил Костик и вдруг, собравшись с духом, выпалил: — Ты игрушки чинить умеешь?

— Смотря какие: Если не очень сложно.

— Нет, Зин! Не сложно! — выхватил из портфеля безрукую целлулоидную куклу. — Вот, Нинка оторвала… чуточку.

— Чуточку?! — усмехнулся Зиновий. — Утром сделаю. Ладно?

— Ага. Ладно! Я завтра забегу!..

Через два дня Костик опять принес куклу. Зиновий и эту починил. Еще через день — сразу две куклы!

— Слушай, Костик! Не морочь мне голову! — рассердился Зиновий. — Что у твоей сестренки их сто штук?.. И все разные?.. Говори, где берешь, а то я починять не буду.

Костик хмурился, сопел, но, припертый к стене, рассказал.

В позапрошлом году расстался Костик со своим детским садом «Солнышко», но до сих пор шефствует над ним. Есть там у него подружка, Леночка Загорская. Костик убежден, что таких девочек больше нигде на свете нет. Какая она умная!.. И читает по-печатному, хотя на полтора года младше Костика. И танцует лучше всех. Никогда не дразнится и не жалуется воспитательнице. Не боится мышей и лягушек… Вот только драться не умеет никак. Поэтому, прощаясь с детсадом, Костик обошел самых заядлых драчунов и, сунув им под нос крепкий смуглый кулачок, заявил: «Леночку тронешь — могила! Чуешь, чем пахнет?!»

За два года Леночка сильно вытянулась, даже Костика чуточку перегнала. В сентябре она тоже пойдет в первый класс. И забот у Костика теперь прибавилось, потому что назначили Леночку ответственной за игровой уголок в младшей группе. Значит, надо следить, чтобы все игрушки в порядке были. Костик помогает Лене. То книжку-гармошку подклеит, то куклячью мебель гвоздиками сколачивает. А недавно как начали куклы ломаться!

— Они нарочно их ломают! — сердился Костик.

— Что ты! — возразила Лена. — Просто они не знают, как нельзя играть. Они ведь еще маленькие!

— Я вот сам посмотрю! — пригрозил Костик и вскоре зашел в малышовскую группу. Что такое?! Сидят две девчонки и ревут. А на коленях у них куклы с оторванными ногами.

— Это ты кукле ноги отвинтила? — строго спросил у одной.

— Я-а-а не вин-ти-и-ла-а! Я только танцевать ее учила-а-а.

— И ты оторвала? — спросил у другой.

— И нет! Они сами. Я куклу шпагат учила делать. А они сами взяли и оторвались! — и тоже ревет во весь голос.

Вот и поговори с такими. Они совсем ничего не понимают. И пришлось Костику нести к Зиновию сразу две куклы.

— Теперь понятно! Только врать не надо. — Зиновий сменил резинку, завязал на концах узелки, воткнул в них гвоздики, продел в дырочки — и готово! Могут куклы танцевать снова. — Слушай. А у них есть еще поломанные игрушки?

— Ого! Полная кладовая всякого поломанного.

— Вот здорово! Починим им все игрушки. У нас же мастерская!

Когда на совете отряда Зиновий с Костиком рассказали о детском саде и своем предложении, ребята обрадовались:

— Вот это настоящее дело! Все пацаны согласятся.

— Почему только мальчишки? — возразила Саша. — А девочки?

— Мы всех куклят переоденем! Лучше новых будут. Правда, Зойка?

— Еще как! Мальчишки и шить-то не умеют.

— Мы не умеем?!.. А стулья починять или по железу что-нибудь вы умеете?

— Ладно, — примирила их Саша. — Всем дела хватит.

— Ни фига… — начал Ваня и вдруг перебил сам себя: — Алло! А горка у них есть?.. Так давайте сделаем. Пусть катаются!..

Утром следующего дня из школы вышли Саша с Зиновием и Зойка с Женей и Ваней. Впереди, то убегая, то путаясь под ногами, жеребенком скакал Костик. Он вел шефский совет в детский сад «Солнышко»… А вечером на экстренном сборе отряда разгорелись такие споры, каких со времени пропажи журнала не было. Все вносили предложения, хотели высказаться. Пришлось ограничить время для выступлений. Женя, который вел сбор, глядел на новенькие часы, премию горкома физкультуры молодому шахматисту-разряднику, и останавливал очередного оратора:

— Три минуты прошло… И это уже говорили другие. — Под конец и сам взял слово — Тут кричат «Весь класс!» А я не согласен. Пусть каждое звено шефствует над одной группой…

— Правильно! — поддержали ребята. — Посоревнуемся.

— Я очень рада, что вы беретесь за большое нужное дело. Что нашли его сами. Это по-пионерски! — похвалила Лидия Николаевна. — Но помните — это не кампания, ну, вроде сбора макулатуры. И, если некоторые думают, что о детсаде через месяц можно забыть, они ошибаются. Тогда лучше не начинать… Вот вы приходите к ним, делаете что-то. Они смотрят на вас как на больших, взрослых людей, которые все могут, все умеют. Они верят вам! Не обманите же их доверия…

По вечерам в школьных мастерских застучали молотки, зашоркали рубанки. Пахло сосновой стружкой, клеем, грушевой эссенцией. Мебельный и игрушечный цехи во главе с лучшими мастерами класса Зиновием и Сережей набирали темп.

Появилась и «готовая продукция» — починенные стульчики, санки, столики. На подоконниках расселись перенесшие операцию, повеселевшие куклы, медведи, зайцы и даже слоны. Но сидят они тут недолго. Прибегает главный модельер и закройщик костюмерного цеха зеленоглазая Зойка с помощницами. Они бережно на руках несут выздоравливающих в кабинет домоводства.

А там — народу полно. «На огонек» заглянули подружки из соседних классов да так и осели здесь. Очень понравилось. Пулеметной трескотней заливаются швейные машины. Рябит в глазах от разноцветных лоскутов. Щекочет ноздри запах краски и горячих утюгов. Снуют девчоночьи руки с иголками. Лязгают ножницы. Разноголосый гул. И вдруг в дальнем углу Нина Копылова низким грудным голосом начинает:

Издалека долго

Течет река Волга,

Течет река Волга

Конца и края нет…

— Нинка-то! Как Зыкина! — восторженно шепчут девочки.

За окнами темень. Беснуется ветер, хлещет по стеклам колючим снегом. А тут свет. Тепло. Общая работа. И песня…

В воскресенье шестой «б» полдня провел во дворе детского сада. Устали ужасно. Зато утром в понедельник они видели, как обрадовались малыши, завизжали и бросились рассматривать двор, чудесно преобразившийся за один день.

Вместо непроходимых сугробов — ровные утрамбованные площадки, прочерченные четырьмя узкими зеркалами «скользочек». Разгонись и лети на ногах до самого конца!.. По углам возвышались снежные горки для саночников. И сами санки, отремонтированные, с разноцветными яркими планками, с раскатанными до блеска полозьями, ждали рядом. Хватай за веревочку и катись с горы долго-долго.

Малыши окружили большую снежную бабу посреди двора.

— Какая смешная!.. А что у нее в руке?.. Волшебная палочка?

Веселая снежная баба с черными озорными угольками глаз под еловыми веточками бровей улыбалась красным ртом и, высоко задрав желтый морковный нос, плясала. Одна рука упиралась в бок, другая была поднята над головой. Только в руке вместо платка — круглая палочка. А на палочке дощечка прибита.

— А дощечка для чего?

— Это же кормушка для птиц! — объяснил Костик.

Потом все бросились обновлять снежные горки и «скользочки». Шестиклассники помогали им. Разрешали конфликты. Подавали наверх санки, чтобы скорей шла очередь. И сами не терялись. С гиканьем мчались на прямых ногах по ледяным дорожкам…

Едва уговорила Саша одноклассников в это утро уйти из детского сада. Шефство шефством, а уроки учить надо.

ШАГ ВПЕРЕД

Пионеров шестого «б» похвалили по школьному радио, поместили заметку в стенгазете. Правда, сообщение было маленькое. Но ребята поодиночке и группами несколько раз спускались на первый этаж, чтобы еще раз прочитать заметку. Полтора года их только ругали, о них говорили на педсоветах, на линейке. А тут вдруг похвалили. «Бэшники» ходили именинниками.

— Не зазнаетесь? — спросила Лидия Николаевна, когда, окружив ее в вестибюле, они рассказали о приятных новостях.

— Что вы!.. С таким председателем, как Саша, не очень-то зазнаешься!.. И с таким редактором!.. Зверь, а не редактор!

— А вы что хотели?! — воинственно поддернув очки, сказал Женя. — «Боевой листок» должен быть зубастым!

— Ага! Как крокодил!.. Чужие хвалят, а ты про хорошее молчишь!.. А чуть что — разрисует так, что смотреть тошно!..

— Про хорошее вы сами кричите! — отбивался Женя. — А про плохое кто говорит?!.. «Боевой листок» — зеркало класса!

— Кривое твое зеркало! — не унимались ребята.

— Мальчики, — сделав нарочито строгим лицо, сказала Лидия Николаевна. — Раз редактор плохой, давайте другого выберем!

— Не надо! — хором закричали мальчишки. — Таких «боевых листков» ни у кого нет… Весь второй этаж читать ходит!.. Еле выгонять успеваем!.. Женька — законный редактор!

— Ну вот! — засмеялась Лидия Николаевна. — То «зверь», то «законный». Какой же он?!

— Законный!.. И зверь… Крокодил! — хохотали мальчишки. — Нам только такой и нужен…

Шефский совет расширял круг своей деятельности. Накануне пятидесятилетия Советской Армии шестой «б» сначала дал концерт самодеятельности в детском саду «Солнышко», а потом выступил в госпитале инвалидов Отечественной войны.

Перед началом волновались ужасно. Со страхом смотрели на пожилых людей, пришедших на протезах и костылях, приехавших в креслах на больших колесах и привезенных товарищами на носилках установленных на хирургические «каталки».

В зале пахло йодом, лекарствами, крепким табаком. Преобладали голубой и белый цвета. Голубой — это цвет мирных пижам и халатов бывших бойцов. А белое — все остальное: забинтованные руки, ноги головы, гипсовые «сапоги» и корсеты…

Будто и не закончилась война победой двадцать три года тому назад. Будто эти люди попали в госпиталь прямо оттуда, с передовой самой жестокой и кровавой войны.

Давно уже битые фашистские танки и пушки перелили в мирный металл. А прошедшая война, которая ребятам казалась далекой историей, вдруг приблизилась, стала ощутимой, реальной. Эта война, засевшая осколками, пулями, болями в телах бывших бойцов, продолжает и сейчас калечить, мучить и даже убивать людей…

Неуверенно, робко начали концерт. Но успех получился такой, о каком пионеры и мечтать не могли. Зрители хлопали в ладоши. А имеющие только одну незабинтованную руку находили здоровую ладонь товарища и аплодировали вместе. Стучали об пол костылями и палками. Кричали: «Молодцы!.. Повторить!..»

Больше часа не отпускали их ветераны войны. Хор вновь и вновь исполнял «Землянку», «Давай закурим…» и другие фронтовые песни. Особенно понравилось им, как пела низким грудным голосом Нина Копылова, и стихи, которые прочел Углов.

Зиновий и сам не думал, что начнет со вступления. Но когда увидел людей в бинтах, среди которых, возможно, были и те, кто знал отца, воевал или лежал с ним в госпитале, он сказал:

— Товарищи бойцы. Может, вам эти стихи не понравятся. Их сочинил боец, папин товарищ, который умер от ран через два года после победы… Он не успел стать настоящим поэтом. Но стихи эти очень любил мой отец… он тоже умер от ран тут, в этом госпитале, двадцать девятого июля шестьдесят шестого года… — Зиновий замолчал. Он боялся заплакать.

Зал тоже молчал. Никто не шелохнулся. Тогда в первом ряду встал, опираясь на костыли, седой боец и попросил:

— Читай, сынок… Что делить?.. Читай.

И Зиновий глухим от волнения голосом начал:

Детство пролетело.

Юность отзвенела.

За плечами страшная война.

Раны залечили…

Нет. Мы не забыли…

В памяти всплывают имена:

Тех, с кем шли мы рядом,

Тех, кого снарядом

Разметали тол и меленит.

Смелых,

сильных,

бравых,

Тех, кому по праву

Слава

шелком алым шелестит.

Тех, кто в день проклятый

У границ гранатой

Встретил смерть, не отступил назад.

Кто с полком пехоты

Грудью шел на доты,

Заслонил Москву и Ленинград…

Воевали вместе,

Вместе пели песни,

Радовались солнечным лучам,

Вместе — раны, беды,

Но до Дня Победы

Многим не пришлось дойти друзьям.

От твердыни волжской

К площади Кремлевской

На Парад Победы

шли через Берлин.

У врага отняты

Черные штандарты,

Там,

у Мавзолея,

брошены в пыли.

Пролетели годы,

Бури и невзгоды,

Но навек героев

память сохранит,

Смелых,

сильных,

бравых,

Тех, кому по праву

Слава

шелком алым шелестит.

Он кончил. А зал молчал. Долго. И снова встал тот боец:

— Не обижайся, сынок. Но хлопать… не можно. Война перед глазами… Большим поэтом стал бы тот солдат. Прочти его еще.

Зиновий прочел два стихотворения: «Солнце догорает» и «Его внесли в землянку на шинели». Когда отзвучала последняя строчка, лица людей, сидящих в зале, будто приблизились. На глазах у многих он увидел слезы. Зиновию вдруг представилось невероятное: там, в зале, сидит его папка.

Зиновий заплакал и убежал за кулисы. И тогда зал загремел аплодисментами, застучал костылями и палками об пол.

Кому они аплодировали? Погибшему поэту? Стихам его?.. Или чтецу-мальчишке?.. Если ему, то за что?.. За то, что хорошо прочитал? Или за то, что верен памяти своего отца?..

Через пять дней после праздника в школу пришло письмо:

«Товарищ директор! Большое спасибо за то, что прислали к нам с концертом ваших пионеров из шестого класса „б“.

Объявите им перед строем нашу благодарность. И, если это не помешает их занятиям, пусть приходят хотя бы раз в два-три месяца. Хорошие у вас ребята растут. Душевные и серьезные, а не такие, каких приходится встречать на улице, — разгильдяи и пустопорожние… И пусть приходят просто так, не обязательно с концертом. Нам очень интересно знать, как они учатся, как растет наша смена. Еще раз спасибо вам.

По поручению инвалидов Отечественной войны 7-й и 8-й палат.

П. К. Костин, Н. С. Кротов, X. И. Захаров».

Алевтина Васильевна, не знавшая о выступлении, удивилась и обрадовалась. Просьбу выполнила — прочла письмо на линейке. А потом, оставшись с классом с глазу на глаз, сказала:

— Ребята. В похвале ветеранов войны есть не только то, чего вы достойны сейчас, но и аванс за то, какими вы должны стать. Ведь знают они о вас далеко не все… Вот вы придете к ним. И что же остается? Лгать! Им лгать?!.. Хорошее начало у вас уже есть. Но этого мало. Нужно упорно двигаться дальше. Так станете вы такими, какими они хотят вас видеть?.. Решайте.

Класс, ошеломленный таким поворотом дела, молчал. Директор хотела еще что-то сказать. Но вперед шагнул Зиновий.

— Я решил. Стану! — хрипло сказал он.

— И я! И я! — одновременно шагнули вперед Женя и Саша.

— И мы!.. Стану!.. Я тоже… И я!.. Стану! — один за другим говорили ребята, делая шаг вперед. Через минуту уже все стояли посреди коридора и выжидающе смотрели на директора.

— Спасибо, — неожиданно тихо сказала Алевтина Васильевна. Лицо ее дрогнуло. Она круто повернулась и быстро пошла по коридору. Не оборачиваясь, бросила: —Идите… В класс идите…

Войдя в класс, они увидели Валерку и Сильву.

— А почему вы тут? — удивилась Саша.

— Мы в госпитале не были, — за обоих ответила Сильва. — К чужой славе не примазываемся.

— Какая ж ты, Сильва! — возмущенно сказала Саша. — И потом ты ведь староста класса. Ты должна…

— Ничего я тебе не должна! — раздраженно крикнула Сильва. — Я должна отлично учиться! Я и учусь. Не то что некоторые, активные… А если не нравлюсь, выбирайте другого старосту!

— А ты не строй из себя! — вдруг крикнул Стасик. — Ишь, цаца какая! И выберем!.. Никакая ты не староста!..

В класс вошла Мария Павловна, и все кинулись по местам.

Вечером после уроков к Зиновию прибежала Саша:

— Зинка! Совсем забыла. Лидия Николаевна советует делать политинформации. Раз в неделю. А то никто газет не читает. Только по телеку кино смотрят да мультики. Сделаешь?

— Почему я? Может, кто лучше сделает.

— Не говори глупостей. Я и то не все успеваю. А другие и подавно. Ты постарайся. Ладно? Вот тебе газеты, — и она положила на стол увесистую пачку. — Читай…

Зиновий и правда знал о том, что творится в мире, лучше, чем его одноклассники. А началось все после разговора с Дубровиным.

Еще летом, когда мама была в санатории, как-то зашел к нему Семен Семенович и прямо у калитки спросил:

— Читал в газете, что с вьетнамскими детьми делают?!

— Нет, — смутился Зиновий. — У меня была «Пионерская правда». Еще папа выписал. Так она в декабре кончилась.

— Что ты, сынок! — изумился Семен Семенович. — Разве можно сейчас жить без газеты?! Кругом такое творится!.. Нет, Зиновий. С газетой и глаз ясней. Кумекаешь, что к чему. И злость в тебе кипит против тех… И сил прибавляется. Чувствуешь себя со всем рабочим людом Земли в одном строю. И гордость за наши дела аж поднимает тебя, вроде крылья дает…

Стыдно стало Зиновию от слов дяди Семена. Побежал и купил газету. «Комсомолец» попался. Газета понравилась… С тех пор он каждый день в ларьке на углу Нахичеванского и Энгельса покупал свежий номер «Комсомольца».

Странное дело. Ведь и раньше, еще с первого класса, он слышал от Александры Михайловны, а потом по радио и от отца о Вьетнаме, об Африке, о том, что империалисты грозят войной. Но только теперь, когда стал ежедневно читать газету, разрозненные сведения, представления вдруг стали объединяться, крупнеть, и вот уже перед глазами со страниц газет вставал весь мир! Сложный и загадочный. В мире этом, не прекращаясь ни на минуту, шла борьба. Гремели войны. Умирали от голода дети. Становилось страшно. И стыдно, когда вспоминал, как в буфете и по коридорам футболят чуть надкушенный пирожок или булку…

Особенно внимательно читал о Вьетнаме и потом пересказывал друзьям. И они решили написать письмо. Два вечера спорили, пока не вышло как надо. Отправили его в «Пионерскую правду» с просьбой переслать ребятам вьетнамской школы.

Прошло полгода, а ответа все не было. Друзья решили, что письмо затерялось в дороге. Да и не мудрено — ведь там война!..

Политинформация была назначена на тринадцатое марта. А двенадцатого Сашу вызвали к директору. Она вернулась, когда класс уже сидел за партами. Со всех сторон к ней поворачивались головы, слышался шепот: «Ну что?.. Что случилось?..»

— Скажи им, Саша, — разрешила Лидия Николаевна. — А то они умрут от любопытства.

— Письмо нам из Вьетнама, — сказала Саша.

— Ура-а-а! — разразился класс криком. — Что там? Что пишут?

— А вот это уже дело долгое, — остановила их учительница. — Потерпите. Я же терплю…

Как только прозвенел звонок, все бросились к Саше: — Читай!.. Ну читай же!

— Да нельзя его читать. Ничего непонятно. Я уже у старшеклассников была. Буквы латинские, а написано по-вьетнамски.

— У-у-у! — загудели разочарованно. — А что же делать?!

— Как — что? — удивился Зиновий. — Найти, кто знает вьетнамский! Вон в мединституте студенты из Алжира, из Сирии, из Йемена даже есть. Неужели никого не найдется из Вьетнама?!

— Точно!.. Правильно! Найти надо!..

— Дай-ка мне письмо, — сказал Женя. — Мы с папой сделаем штук шесть снимков 18 на 24. Не срисовывать же по буковке!

— Голова! — одобрили Женьку ребята.

Тут же создали шесть групп из добровольцев. Распределили, кто в какой институт идет. Саша уточнила задание:

— В лепешку разбейтесь, а чтоб завтра переводчик был! К часу!

Жене с Зойкой повезло. В коридоре университета девушки указали на худого скуластого паренька в больших очках.

— А вон товарищ из Вьетнама.

— Ван, — коротко представился паренек, протягивая им руку.

Женя с Зойкой объяснили, зачем пришли. Глаза Вана быстро побежали по строкам письма. Лицо стало строгим.

— Там война, — сказал он, закончив читать. — Детям много трудно. Я немножко хорошо знаю русский язык, — и смущенно улыбнулся. — Но я сделаю. — И тут же, склонившись над подоконником, стал писать. Временами перо надолго замирало. Ван хмурился. По нескольку раз повторял одно и то же вьетнамское слово. Потом улыбка озаряла лицо — вспомнил. И снова писал корявые, еще непривычные для него русские буквы…

Узнав, что письмо переведено, а Зиновий готов к политинформации, директор и Лидия Николаевна решили по-своему: вечером в актовом зале собрали все шестые классы.

Перед столькими людьми Зиновий никогда не выступал, поэтому чувствовал себя неловко. Но потом успокоился.

Шумевший вначале зал постепенно затихал. Высокий русоволосый мальчишка, изредка заглядывая в блокнот, будто и не говорил ничего нового. Но вот так собранные, поставленные рядом факты заставляли задуматься. Оказывается, пока они учатся, резвятся на переменах, смотрят мультики, в мире совершаются чудовищные преступления. Триста семьдесят пять миллионов людей живут на грани голодной смерти. И переходят эту грань — умирают ежедневно восемьдесят тысяч человек! И каждый четвертый из них — ребенок. Это же страшно! Каждую секунду умирает человек только потому, что у него сегодня и вчера и еще раньше не было во рту ни кусочка хлеба…

Письмо вьетнамских школьников прочла Саша:

— «Дорогие друзья из Советского Союза!

Мы много раз читали ваше письмо. Какие вы счастливые! Вы учитесь в большой красивой школе, ходите в кино, занимаетесь спортом, смотрите телевизор, надеваете новую одежду, а летом отдыхаете на берегу теплого моря.

Нам все это кажется прекрасной сказкой, потому что, когда мы родились, уже шла война. Нашими первыми игрушками были автоматные гильзы, а утром нас будило не солнце, а рев американских самолетов и вой падающих бомб.

Раньше мы жили в Хайфоне, но американцы каждый день бомбят его. И всех детей вывезли в джунгли. Вот уже несколько лет мы живем тут и учимся. Школа у нас не такая, как у вас. Под навесом из пальмовых ветвей стоят наши парты. Тут же мы вырыли траншеи, ведущие в укрытия, чтобы спрятаться в них при бомбежке. Рядом со школой есть огромное дерево. На нем расположен сигнальный пост. Как только вдали появляются американские самолеты — дежурный бьет в колокол, и мы прячемся.

Но мы не только учимся. Мы выполняем все, что поручают нам старшие. Маскируем орудия, ремонтируем разбитые бомбами дороги, помогаем убирать урожай риса и овощей, плетем из жгутов крепкой рисовой соломы шляпы, которые хорошо защищают голову от осколков американских шариковых бомб.

Мы живем дружно и помогаем друг другу. В прошлом году во время бомбежки нашему другу Чану повредило ногу. Но все равно он учится. Целый год мы носили его в школу на руках.

Дорогие друзья! Мы все верим, что вьетнамский народ прогонит с нашей земли захватчиков. И тогда настанет мир, и тогда мы сможем жить счастливо, как вы. И мы снова будем есть, что захотим, одеваться, как нам нравится. Мы свободно будем петь песни о нашей прекрасной родине — Вьетнаме.

И вот в этот день мы пригласим верных друзей посетить нашу страну и будем гулять, играть и веселиться, не боясь ни пуль, ни бомб. Мы сядем на мирные самолеты и посетим ваш героический Советский Союз. Ле Суан Тинь. Ку Тхи Туэт. Минь Хань…» и другие.

Всего под письмом пятнадцать подписей, — закончила Саша.

После чтения письма, криков и сумбурных речей решили:

1. Послать вьетнамским товарищам письмо.

2. Объявить месячник по сбору металлолома и макулатуры. Провести на подшефных заводах концерты. Все заработанные деньги перечислить в фонд борющемуся Вьетнаму.

3. Объявить сбор тетрадей, карандашей и других письменных принадлежностей и потом отослать их пионерам Вьетнама.

— Вот так «бэшники»! — расходясь, завидовали пионеры других отрядов. — А говорили, что они хуже всех классов!..

— Кто хуже? Мы?! — притворно удивлялись ребята из шестого «б». — Нам только начать трудно было… А теперь!..

КАПЛЕЙ БЕРЕЗИН

Пятнадцатого марта перед концом второго урока по школьному радио передали: «Классам выходить строиться на линейку!»

Коридор гудел. Классы перемешались. Школьники говорили, смеялись. Учительницы пытались навести порядок, но их голосов не было слышно. Попробуй перекричи шестьсот человек!

Никто не заметил, когда подошла завуч с каким-то военным. Она показала на свое горло, перевязанное бинтом, и спросила:

— Извините. Вы можете их построить?

— Так точно! Могу. Разрешите выполнять?

Она кивнула. И тотчас раздался низкий, с хрипотцой, казалось, не очень громкий голос, однако заполнивший все пространство от пола до потолка без остатка:

— Внимание!.. Слушай мою команду!..

Шум исчез. Мгновенно испарился. Будто слова, смех, звуки помчались вспять, исчезли в гортани говоривших, не забыв при этом накрепко захлопнуть за собой рот… Все удивленно смотрели на коренастого человека с мужественным обветренным лицом, одетого в красивую форму морского офицера.

— Поклассно… в четыре шеренги… ста-а-а-новись! — и после небольшой паузы — На-аправо равняйсь!

Никогда еще так старательно не равнялись. Этот темноглазый офицер никому не сделал замечания, но каждому казалось, что строгий, требовательный взгляд обращен именно на него.

В конце коридора появилась директор. И, как гром, грянуло:

— Смир-рно! Рав-нение на… середину! — Четко печатая шаг, моряк подошел к директору и, вскинув руку к фуражке, доложил: — Товарищ директор! Экипаж… — По рядам прокатился смешок. Моряк мгновенно поправился: — Классы второй смены вверенной вам школы на линейку, посвященную предварительным итогам третьей четверти, построены! Докладывает каплей… Березин. — Он так быстро произнес «капитан-лейтенант», что два первых слова слились в одно. Снова вспыхнул смех. На все лады повторялось непонятное слово: «Каплей… Ха! Ха!.. Его зовут Каплей?.. Каплей…»

Улыбнулась и Алевтина Васильевна:

— Пожалуйста, дайте им команду «вольно».

— Воль-но-о! — прогремело под сводами коридора. И сам моряк, чуть ослабив мышцы, сразу стал каким-то своим, домашним и тоже позволил себе улыбнуться.

Так весело приступил к выполнению своих обязанностей только что назначенный в школу военруком бывший капитан-лейтенант Военно-Морского флота Петр Никитович Березин.

А линейка пошла своим чередом. Директор и завуч говорили о том, что еще можно и нужно сделать за оставшееся время, чтобы успешно закончить третью четверть.

Никогда больше Петр Никитович не называл классы «экипажем» а себя «каплеем». На следующий день он уже снял форму и ходил в гражданском костюме. Но за глаза ребята все равно называли его уважительно и чуть шутливо: «Наш каплей».

Едва вытерпев до конца линейки, ближе всех стоявшие мальчишки шестого «б» кинулись к военруку. Уже через пять минут они знали, что по военному делу будут изучать уставы, устройство автомата и карабина, учиться стрелять.

— Когда у нас начнется военное дело? — спросил Углов.

— А в каком вы классе? — поинтересовался военрук.

— В шестом.

— Значит, через два года. В девятом.

— У-у-у! Это долго. Мы сейчас хотим… Хоть стрелковый кружок бы!.. Или автомат изучать.

— Чуть потерпите. Столько дел сразу! Вот огляжусь немного, и для вас что-нибудь придумаем, — пообещал военрук.

— Счастливые старшеклассники! — сказал Стасик с завистью. — А нам все говорят: маленькие!

— Э-э, нет, браток! Я не так сказал. Это по программе с девятого. А мы с вами к «Зарнице» готовиться будем.

— Правда? Вы нас готовить будете?! — обрадовались ребята.

— Так точно! — засмеялся военрук. — Если вы крепко стараться сбудете, так мы еще на классное место в районе выйдем.

Мощные электрические звонки поглотили все звуки. Только голос военрука прорывался сквозь эту завесу.

— Эге! Как колокол громкого боя на корабле! — и крикнул шутливо: —Боевая тревога!.. Все наверх!.. По местам стоять!

— Есть, по местам стоять! — вразнобой закричали мальчишки, бросаясь к дверям своих классов.

«На раскачку» он не потратил ни одного дня. Уже шестнадцатого марта девятиклассники занимались военным делом.

Сразу же обнаружилась исключительная способность Петра Никитовича сходиться с людьми, отыскивать себе добровольных помощников. Заведующие кабинетами, не скупясь, отдали для нужд военного дела электропровода, пробирки, лампы, плексиглас.

Постарался и дядя Вася. Хотя кругом были лужи и грязь, асфальтированная площадка во дворе стала сухой и чистой. Проводить строевые занятия на ней — одно удовольствие. Даже прижимистая завхоз школы, у которой и веника не выпросишь, приоткрыла для военрука свои кладовые. А мальчишки так и крутились около, надеясь получить от военрука задание, и старались выполнить его толково и быстро, по-военному.

На весенних каникулах был объявлен аврал. Спешно оборудовали военный кабинет, комнату для хранения оружия. Старшеклассники сооружали пирамиды для карабинов и автоматов, стеллажи, пособия. Мальчишки, как муравьи, тащили из длиннющего подвала всякий хлам, помогали оборудовать тир для стрельбы из пневматических и малокалиберных винтовок.

— Эх, наглядности мало! — пожаловался Петр Никитович.

— А что нужно? — спросил Зиновий. — Может, мы сделаем?

— Схемы нужны электрифицированные! Вам это не по зубам.

— Поч-чему же? — вмешался Женя. — Покажите. У нас ребята на детской технической станции всякое делают. Попробуем.

— Ну, ребята! — обрадовался военрук. — Если сделаете — в вашу честь дадим салют наций — двадцать один залп из орудий главного калибра! — и объяснил, что нужно сделать.

К первому апреля основные работы были закончены. Алевтина Васильевна, осмотрев все, удивилась:

— Ну и хватка у вас, Петр Никитович!

— Флотская, товарищ директор! — смеялся военрук.

В коридоре у военного кабинета повесили плоский ящик. Под прозрачным плексигласом — красочный рисунок пистолета-пулемета системы Калашникова в натуральную величину. Справа — столбец названий частей и два провода со штекерами. Один штекер втыкают в гнездо с названием части автомата, другим — притрагиваются к контакту на рисунке, где эта часть находится. Указал верно — в награду тебе мигнет красная звездочка. Ошибся — изнутри ящика недовольно рявкнет зуммер, что-то очень похожее на сердитое: «Нет! Нет!»

К ящику перед уроками и на переменах не протолкнуться. Шумит, смеется толпа мальчишек. Мигает красная звездочка. Рявкает зуммер. Крики: «Гляди! Три раза подряд угадал!.. Стас! Докажи „гэшникам“!.. Гля! Видали? Мы автомат не похуже вас знаем! Чего лезешь? Моя очередь!.. Эх, мазила! Ну, куда ты тычешь?! Это же приклад, а не магазин!..»

Мальчишки шестого «б» ходили довольные. Такую радость ребятам сделали. Это ничуть не хуже салюта наций.

ВЕРБОХЛЕСТ

После четвертого урока завуч отпустила шестой «б» домой. Заболела учительница рисования. Зиновий, Саша, Женя и Зойка вышли из школы вместе и остановились на углу.

— Красота какая! — оглядываясь вокруг, радовалась Саша.

— А воздух?! — сказал Зиновий. — Весной пахнет. Когда в школе, так и не видишь ничего, не чувствуешь.

— И фиалками пахнет, — добавила Зойка, — в парк бы!

— Стойте, братцы! В «Первомайском» же сегодня «Человек-амфибия»! — вспомнил Женя. — До начала еще час. Идем?

— А деньги? — спросил Зиновий.

— У меня есть. Вы бегите домой, а я куплю билеты, чуть перекушу, чтоб мама не ругала, и буду ждать у входа. Идет?

Все согласились с Женей. Занятия, шефская работа, пионерские дела так захлестнули, что они уже и не помнили, когда были в кино.

В отличном настроении Зиновий с Сашей шли по просыхающему тротуару. Весна уже в разгаре. Великан тополь ронял свои сиреневые сережки. Зиновий подхватил несколько на лету и повесил Саше на уши. Она смеялась, мотала головой и косила глазами на сережки.

Вдруг на другой стороне улицы Зиновий увидел Сазона с компанией. Радость сразу съежилась. В груди похолодело от недоброго предчувствия. Сейчас что-то случится…

Больше двух месяцев не встречался с ним Зиновий. И ни разу за это время страх не закрадывался в душу. Зиновий думал, что навсегда победил страх. Да и кого бояться? Дела идут хорошо. Его уважают мальчишки и не только своего класса. После того, как баскетболисты шестого «б» вдруг выиграли у сборной шестых-седьмых классов соседней школы со счетом 23 на 17 и 12 очков из них принес команде Зиновий, он целых две недели был самой популярной личностью на втором этаже… А октябрята вообще считали его самым сильным в школе.

И вдруг — опять Сазон. «Но я же решил! Я дал слово не бояться. Дал слово… Это стыдно. Стыдно!» — убеждал себя Зиновий, стараясь собраться, напрячь волю. Он хотел принять суровый, независимый вид. Но по мере того как все меньше шагов оставалось до Сазона, который успел уже перебежать дорогу и стать на их пути, решимости Зиновия куда-то улетучивалась, руки и ноги становились бессильными, непослушными, а на лице появилась жалкая заискивающая улыбка.

Он будто сквозь вату слышал, как продолжает смеяться и что-то говорить Саша, но не понимал ни слова. Он напрягал силы, чтобы согнать эту дурацкую улыбку. Даже потер рукой возле губ, но ничего не мог с ней поделать.

А Сазон уже в трех шагах. Надвинув на лоб мичманку, сунул одну руку в карман широченных брюк клеш, а другую спрятал за спину. Смотрит в упор немигающими глазами.

— Чо лыбишься, Шкилет?! Думаешь, длинный, так испугаюсь?

— Я ничего, — ответил Зиновий, продолжая улыбаться.

— Или думаешь, раз ты с девкой, так я не трону?.. А ну танцуй лезгинку!

— Отстань, Сазон! Мы же тебя не трогаем, — сказала Саша.

— Дай им, Сазон! Дай!.. Пусть танцуют! — кричали с той стороны улицы его дружки.

— А вот я трону! Сегодня вербохлест — бей до слез! — Сазон вздернул из-за спины руку с длинной красной лозой, усеянной пушистыми «лапками» почек.

Но Зиновий все смотрел на вторую руку, так и не вынутую из кармана. Опомнился лишь, когда лоза хлестнула по выставленной вперед руке. Он отскочил. Но Сазон ударил еще и еще. Ожгло шею и руки, которыми он закрыл лицо.

В том, что произошло дальше, Зиновий не отдавал себе отчета. Он закричал что-то несуразное и побежал прочь от Сазона, от своего позора, от рабского страха. Только на углу вспомнил: «А Саша?!» Обернулся на миг. То, что он увидел, обожгло сильней, чем лоза… Саша, вырвав лозу, обеими руками, яростно хлестала Сазона по рукам, по ногам, по шее. Сазон, крича что-то, перемахнул через загородку газона и помчался от нее через дорогу.

Вмиг оценив увиденное и ужаснувшись тому, что исправить, вернуть назад уже ничего нельзя, Зиновий ойкнул и, не разбирая дороги, понесся еще быстрей.

Что-то кричали вслед мальчишки. Но он не остановился. Влетел во двор. Увидел открытую дверь. Нет! Нет! Сейчас он не мог, не должен видеть никого. Даже маму… Пробежал в сарай, заперся на крючок. Без сил опустился на поленницу и сидел, качаясь из стороны в сторону, как от нестерпимой зубной боли, глотая слезы… Потом слез не стало, а он все сидел и думал, думал! Говорил сам с собой. Поклялся не отступать… и убежал. Сашу одну оставил… А Саша, девочка, не испугалась. Сазон сам убежал от нее… Разве можно завтра пойти в школу? Увидеть ребят? Сашу?.. Как же теперь жить?..

Он слышал, как прибежала Саша. Мама ответила, что Зиночка еще не приходил… Потом Саша пришла вместе с Женей. Звучали их громкие взволнованные голоса. А мама спокойно говорила, что он, наверно, зашел к кому-нибудь из мальчишек…

Стемнело. А он так и не принял решения. В дверь постучали. Он затаился. Но за стеной послышался спокойный голос мамы:

— Пора ужинать, Зиночка. Иди, — прошуршали по дорожке шаги, хлопнула дверь, и все смолкло…

За ужином мама ничего не спрашивала. Рассказывала о забавных случаях на работе. Советовалась с ним, как распорядиться деньгами скорой получки.

Зиновий сходил за папкой, забытой в сарае. Глянул на письменный стол и удивился. Посреди лежала раскрытая тетрадь с папиными записями. А чтобы она не закрылась, листы придавило тяжелое мраморное пресс-папье.

«Я же ее всегда в ящик прячу, — подумал Зиновий. — Неужели забыл? Нет. Вчера вечером клал на место… Может, мама?»

Через приоткрытую дверь кухни было видно, как мама моет посуду. Слышались негромкие слова песни:

У границы тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят…

Так ничего и не спросив, он стал читать строчки, написанные папиным угловатым почерком. Сначала было что-то о бригаде слесарей. Как лучше расставить рабочих, чтобы сборка шла чуть ли не вдвое быстрей… И вдруг глаза Зиновия, будто столкнувшись с преградой, дрогнули, а потом побежали по строчкам все быстрей. Дочитал отчеркнутый карандашом абзац и стал читать снова уже медленно, стараясь вникнуть в каждое слово:

«Помню, мой комиссар полка говорил в самые тяжелые дни июля 1941 года: „Потерпел поражение не тот, кто отступил. Бывают такие обстоятельства, что не отступить сегодня нельзя. Но завтра он, использовав малейшую возможность, нанесет врагу тройной урон… Потерпел поражение тот, кто, отступив, потерял мужество, потерял веру в свою силу, в нашу правду, в неизбежность победы. Он уже не боец. Он побежден навеки. Он еще жив, но для нашего дела он мертв…“»

«А я?! Я какой?.. И разве я побежден навеки?..» — Мысли Зиновия метались. Где выход?.. Когда-то он мечтал стать сильным. Работал физически, занимался физкультурой, набивал мозоль. Теперь он сильнее всех в классе. Но этого, оказывается, мало. Мало! Нужно быть смелым… А разве он всегда был трусом?.. Тогда, когда Сундук с Грачом били Женю. Или совсем давно, когда он в бурю переплыл Дон… Мальчишки даже завидовали его смелости. А вот Сазона… Ну почему он боится Сазона? Ударит ножом?.. Но ведь где-то в глубине души Зиновий знал: не ударит. Побоится. Тем более при всех… Так почему убежал?.. Привык бояться?.. Значит, той смелости, что в нем просыпалась иногда, мало! Нужно, чтобы она была всегда. А как это сделать?.. Нужно не терять мужества, пишет отец и говорит его комиссар… А было ли у него мужество?.. И что это такое «мужество»?!..

Ужасно разболелась голова. Мысли путались. Завтра же нужно перечитать всю тетрадь отца! Может, там он найдет ответ?..

Уже лежа в постели, пожелав маме спокойной ночи, он сказал:

— Мама… я думаю — ты самая удивительная мама. Таких, наверно, больше ни у кого нет… Откуда ты все знаешь?

— Из жизни, сынок, — чуть погодя, ответила из своей комнаты мама. — У меня была трудная, но очень интересная жизнь… И еще я встретила много хороших людей, — она снова помолчала. — А самым моим лучшим другом был он, наш папка…

ПРИКАЗ САМОМУ СЕБЕ

По привычке Зиновий проснулся рано. Вспомнил весь кошмар вчерашнего дня. «Заболеть бы… — мелькнула трусливая мысль. Зиновий отгонял ее, но она возвращалась снова и снова. — А через несколько дней все и забыли бы…» Он стал прислушиваться к себе. Может, у него жар? Или голова болит?.. Вчера сильно болела. Кажется, и сейчас… Сказать маме?

— Что же ты не встаешь, сынок? — опередила она. — Ведь не спишь давно. А зарядка? Уроки… И воды нет — ведра пустые.

Зиновий вскочил. Как же он мог забыть про воду? Обычно с вечера приносил. Ведь доктор запретил маме поднимать тяжелое!

Он сделал зарядку, принес воды. Хотел растопить печь.

— Не надо, — сказала мама, — занимайся, пока я завтрак приготовлю, — а уходя на работу, будто продолжила давний разговор: — В любом деле, сын, первый шаг важен. Самый первый… Ничего. Переможешь. Слабохарактерных в нашем роду не было.

Едва мама ушла, прибежала Зойка Липкина. Затараторила, запрыгала на тоненьких ножках, как воробей-непоседа:

— Я, знаешь, Зин, зачем пришла?.. Я ни за что бы не пришла. Но просто ужас! Просто ужас! Задачку ту, что Лидия Николаевна диктовала, я на листок записала. И представляешь: его нигде нет! Я так расстроилась!.. Дай переписать.

Пока он искал тетрадь, Зойка прыгала по комнате от папиного охотничьего ружья к клетке с чижами, от нее — к модели парусника, от парусника — к аквариуму с рыбками. Нашумев, Зойка также стремительно исчезла.

— Зойка! Вернись! А задача? — крикнул вслед Зиновий.

— Не надо, Зин! — пританцовывая у калитки, смеялась Зойка. — Я вспомнила: листок в дневнике! За обложкой лежит! — и убежала.

Спустя полчаса тихо отворилась дверь, раздалось:

— Тук-Тук-Тук! Кто в тереме живет?!

Зиновий обернулся и вскочил. У порога, улыбаясь, стояла Саша:

— Зин, ты математику сделал?

— Сде-елал, — с трудом выдавил он.

— Так дай задачу, что Лидия Николаевна… Ну что ты на меня так смотришь? — смутилась она.

— Нет. Я ничего, — опустил глаза Зиновий.

— Спасибо, Зин. Я побежала, — заторопилась Саша и уже со двора крикнула — Смотри, не удирай! В школу вместе пойдем!

Обрадованный Зиновий все еще ходил по комнате, когда в дверь бочком протиснулся Женя:

— Здравствуй, Зин! Я это… знаешь, зачем пришел?

Знаю! — ухмыляясь, гаркнул Зиновий. — Ты пришел переписать условие задачи, которую диктовала Лидия Николаевна.

Правильно, — Женя растерянно топтался на пороге. — А откуда ты знаешь?… Так ты дашь?

— Дам! — перебил Зиновий. — По шее тебе дам за вранье!

— Странно… значит, это не оригинальное решение, — огорченно вздохнул Женя. — А я думал…

— Еще бы. Зойка и Саша уже приходили за условием. Понял?

Они глянули друг другу в глаза и расхохотались…

Когда покончили с уроками, Зиновий спросил:

— Жень, ты помнишь картину «Гений Дзюдо»?

— Еще бы! Законная… Да ведь мы вместе смотрели.

— Вместе. Только без тебя я еще четыре раза смотрел.

— А зачем столько? Там же две серии!

— Надо было… Только никому ни звука!.. Понимаешь, я все смотрел, как они обезоруживают при нападении с ножом… Приемчик — во! Я тренировался… Знаешь, что? Возьми вот пенал и бей меня, будто это нож. А я буду обороняться. Ладно?

— Ладно, — нехотя, согласился Женя. — А зачем?

— «Зачем-зачем». Ну, а если вдруг Сазон с ножом…

Они отодвинули стулья и стали друг против друга. Зиновий без ничего, а Женя с трубочкой алюминиевого пенала в руке.

— Ну нападай, нападай! Бей меня ножом!

Женя замахнулся. Зиновий быстрым движением перехватил его руку у запястья, рванул в сторону и одновременно дал подножку. Женя громко ойкнул, выронил «нож» и грохнулся на пол.

— Получилось! — радостно крикнул Зиновий и смолк: из-под очков друга катились слезы. — Женька!.. Неужели так больно?

Женя, придерживая руку, еле поднялся.

— Лапы, как железные… Ведь я не Сазон тебе… Дернул, балда, изо всей силы. Как я теперь писать буду?.. Огнем горит.

— Ну, прости! Я же не хотел. Я только чуть… — Зиновии обмотал руку Жени мокрым полотенцем, суетился вокруг него.

Перед тем как идти в школу, Зиновий попросил:

— Идем во двор. Я тебе покажу что-то.

— Опять дзюдо? — недоверчиво буркнул Женя.

— Что ты! Я тебя и трогать не буду, — успокоил Зиновий.

Во дворе он показал на приставленную к дому лестницу:

— Я, чтоб не бояться, упражнение себе придумал. Зимой в сугроб прыгал. А теперь — на опилки. С половины прыгнешь?

— Что я, сумасшедший! — испугался Женя. — И ты не смей. Свернешь себе шею! Обалдел! Тут же метра три будет!

Но Зиновий уже кошкой взлетел по лестнице на крышу дома и, не раздумывая, прыгнул на кучу опилок, насыпанных у стены.

— Ну, Зинка! — восторженно выдохнул Женя, подбегая. — Я бы ни за что не прыгнул! — и тотчас рассердился — Так чего ты его боишься?!.. Я бы ему!.. Он бы сам от меня бегал!..

— Ладно, — буркнул Зиновий. — Собирайся. Сейчас Сашка нагрянет. Смотри, не проговорись.

Все свободное от уроков время Зиновий читал папину тетрадь. Это не был дневник, но и не мемуары фронтового разведчика, кавалера ордена Славы трех степеней сержанта Ивана Углова. Нельзя назвать это и просто деловыми записками лучшего мастера судоремонтного завода «Красные зори» или заметками заместителя секретаря парткома о людях и делах завода.

Тут было все. Самое главное из того, что пережил, передумал. И о чем тревожился, мечтал, чем жил последние двадцать лет бывший солдат, старый кадровый рабочий, коммунист Иван Васильевич Углов. И все это: свой опыт, мысли, свою веру — он завещал сыну.

С той памятной новогодней ночи, когда мама передала Зиновию папину тетрадь, он бережно страницу за страницей читал записи. И дошел почти до половины. Но теперь он листал ее и вперед и назад, искал только то, что относится к войне… Где же еще, как не там, росли, закалялись в огне мужчины.

И вот… Что это? Строки подчеркнуты красным карандашом, будто предназначались специально для него. Неужели отец знал, что ему это потребуется… и нарочно подчеркнул?..

«Еще в школе, — писал отец, — задолго до войны у нас в классе ребята часто спорили о смелости. Много говорили ерунды. Потом и сам понял: смелость — не баловство, не озорство, не бесшабашность. Смелость начинается с правды. С борьбы за нее при любых обстоятельствах. Смелым может быть человек, который никогда не был в бою, не прыгал с парашютной вышки и не бросался в огонь, чтобы спасти ребенка. Но доведись ему — он все это сделает, он готов к тому…

И в школе, и на заводе, и потом уже в армии не раз приходилось слышать: „Ну что с него спрашивать? Кишка тонка. Разве он виноват, что родился трусом!.. А вот другой с рождения храбрец. Ему все почем. Он не знает страха…“

Ерунда все это! Трусами не родятся! Как не родятся и храбрецами. Смелым или трусом человек становится! Нет таких людей, которые не знали бы страха, кому неизвестно чувство самосохранения… Уж мы-то, фронтовики, прошедшие войну насквозь, знаем это точно. Все дело в воле! А волю нужно в себе воспитывать. И не вдруг, а прямо с детства. Волю может воспитать любой! Хотя это дело не скорое и непростое. Но зато как прекрасно быть волевым! Быть, хозяином своего тела, своего слова, своих поступков…»

Зиновий читал, не отрываясь. Отец, которого уже нет с ним рядом, учил, как стать сильным, волевым, настоящим мужчиной.

Потом он читал другие места, воспоминания о боях, о фронтовых товарищах и вдруг на одной из последних страниц наткнулся на эту запись:

«Мне опять стала сниться война. Сколько лет не снилась. А теперь — каждую ночь. Может, потому, что болит сердце? Проклятая железка!.. Позавчера ходил в госпиталь. Хирург сказал: „Оперировать будем только в самом крайнем случае…“ А по испуганным глазам молоденькой операционной сестры понял, что шансов выжить у меня один на тысячу. Вот так-то…

Оля что-то подозревает. Но молчит. Умница! Научилась не задавать ненужных вопросов. Так-то лучше. Зиновий бормочет во сне. И улыбка у него от уха до уха. Видно, снится что-то радостное. Неделю назад ему исполнилось одиннадцать лет.

А у меня каждую ночь война. Будто листаю странички старого календаря. И вижу прошедшее со стороны. Вот все пытаюсь выдать один вопрос. Когда я стал настоящим бойцом?..

Конечно, еще не тогда, когда давал присягу на верность Родине и получил винтовку. Тогда я был мальчишкой…

Может, тогда, когда вместе с ротой поднялся в свою первую в жизни атаку?.. Нет. Едва ли хватило бы у меня сил выскочить из окопа, оторваться от земли, если бы впереди не бежал, размахивая пистолетом, командир, не маячили сутулые спины поднявшихся ранее товарищей…

А может, это случилось там, в старой траншее, когда за поворотом в упор столкнулся с оловянными, побелевшими от страха глазами фашиста и сумел опередить его? Нет. Я бы не опередил, не крикни сержант Неделин: „Коли гада!“. И снова погиб бы через каких-то двадцать секунд, не прыгни Коля Приходько на шею дюжему фельдфебелю, выскочившему из ниши за моей спиной…

Или в бою около Мозыря, когда весь день остатки полка отбивались от впятеро превосходившего противника?.. Но как было не устоять, если за спиной, в землянке, лежал раненый командир полка. Если в разгар боя он сам ложился к горячему „максиму“ и, словно косой, срезал атакующих гитлеровцев. Там воля старого большевика-командира стала и нашей волей. И она победила…

Вспомнил!.. Это случилось чуть позже, уже в июле сорок первого… Всю ночь мы отступали. Мы — это тринадцать красноармейцев — все, что осталось от нашей части. Вчера вечером, уже в конце боя, меня ранило. Осколок прошил левую руку чуть ниже локтя. Сержант Костя Суровцев, перевязывая рану, сказал::

— Ну вот, Ваня. Когда выпишешься из госпиталя, мы уже немца назад турнем. Наступать-то веселей будет.

А через несколько минут последний залп затихающего к ночи боя лишил нас командира. Взрывом искорежило пулемет, а Суровцеву осколком снесло полчерепа.

Шли близ дороги по окраине леска. Жались друг к другу. Из оружия — одни винтовки. У меня осталось девять патронов. Поделились по одному. Говорить боялись: а вдруг немцы?! Да и не было о чем. Еды, курева — ни крошки. Донимает раненая рука. Отставать стал. Продрался через кусты и вдруг полетел вниз, ударился головой обо что-то твердое… А когда очнулся и выбрался из ямы — вокруг никого… Где ж в такой темноте найти. Может, и звали, да я не слышал…

Теперь шел уже, не таясь, по дороге: в лесу далеко не уйду — ноги в траве путаются, за корни цепляются. Когда спустился под гору, перешел мост через речушку, на востоке сереть начало. А сил совсем не осталось. Свернул в сторону и на опушке лет.

Разбудили птицы. Возятся на ветках, голоса пробуют. Значит, вот-вот солнце взойдет. Сначала на них разозлился. Война идет. От границы сколько людей свои головы сложили!.. Земля дыбом становится… А им хоть бы что — поют!..

Зарделись верхушки деревьев — солнце взошло. Каждая росинка как драгоценный камень горит. Повернулся к речке. Из-за деревьев мост виден. Совсем недалеко, метров четыреста. А над водой туман колышется. От самого моста большущий луг тянется. Весь ромашками зарос — белым-бело.

И вспомнился такой же луг… У крохотной речушки наткнулись мы на него с Олей в горах. Кажется, сто лет прошло. Это было еще до войны в пионерском лагере. Ромашки с огромными белыми лепестками на крепких высоких стеблях были ей до пояса. Я хотел нарвать букет. Но Оля не разрешила:

— Такую красоту губить?! Как можно!.. Другие придут — тоже полюбуются. Возьмем по одной. Самой красивой…

А сейчас вон с той горки скатятся танки с крестами, искромсают ромашковый луг и, лязгая, поползут дальше: убивать, жечь, втаптывать в землю.

В горле все пересохло. Попить бы. А немцы?.. Ну, думаю, довоевался! На своей земле всего боишься: цветок сорвать, воды в речке попить, просто встать во весь рост! И такое зло меня взяло, что в глазах потемнело. „Встань! — приказал я себе. — Встань! Перестань, трястись за свою шкуру!..“ И тело послушалось приказа: я встал, напился из речки, нарвал листьев „солдатской травы“ — подорожника, приложил к ране и вновь забинтовал руку. Пошел к лесу и вдруг ноги будто в землю вросли. Из кустов прямо мне в глаза пушка смотрит…

Просека, выходящая почти к дороге, вся воронками авиабомб исклевана. Среди искромсанных взрывами деревьев разбросаны трупы лошадей, опрокинутые зарядные ящики, пушки и люди, люди… Окликнул: может, живые есть?.. Нет. Никто не отозвался…

Сколько вокруг винтовок, снарядов, пушек… И место ведь какое удобное. Крутой берег речки. Взорвать бы мост. Тут таких дел наворочать можно. Ахнуть по немцам!

— „Ахать“ — то кто будет? Ты? Калека с одной рукой?! — язвительно шепчет во мне какой-то голос.

— Я… Больше некому, — отвечаю ему. — Я боец.

— Ты не боец. Ты раненый. Кто с тебя спросит?..

— Я не могу уйти…

— Ушли же товарищи ночью. Уноси ноги и ты… Вон лошадь совсем близко ходит. Поймай! Что ты медлишь?.. Беги!..

— Но тут есть оружие! Пушки! Они остановят танки.

— Разве ты артиллерист? Кто прикажет?… Ты сам себе командир… Никто никогда не узнает. Беги… и ты будешь жить! Разве это плохо — жить?! Вернуться домой. Увидеть отца, Олю…

— Нет!!! — сжав зубы так, что хрустнуло что-то и зазвенело в ушах, крикнул я голосу. — Я знаю, кто ты! Ты — страх! Плевал я на тебя. Я солдат… Плевал я на тебя. Я боец!.. И я командир. Сам себе командир. Я, а не ты!.. И я себе приказываю: остановись! Дай по зубам этой сволочи! Ты пятишься от самой границы. Остановись! Дай по зубам…

И голос замолк… Боль в руке притупилась..

Сейчас я думал не о себе. Не о том, что будет со мной. Я думал: что надо сделать? Сейчас. Немедленно. Не только для себя, для всех!.. И не только думал. Я уже делал. Снял с убитого капитана пистолет „ТТ“ с кобурой. Пригодится, Подобрал бинокль. Приволок лоток со снарядами к сорокапятимиллиметровой пушке, которую увидел первой. Покрутил барабанчики прицела — ни черта не получается! „Дубина! — ругаю себя. — Год с артиллеристами рядом жил — не научился“. А стрелять-то надо! Открыл затвор. Глянул в сверкающую трубу орудийного ствола и увидел кружочек неба. Покрутил маховик — ствол опустился. Покрутил другой — пополз вправо, пока не увидел в дыру сосну, стоявшую у моста. Вот теперь порядок! Загнал снаряд в казенник… И тотчас с пригорка скатились три мотоцикла! Проехали по мосту, порыскали вправо-влево и умчались по дороге вперед… Потом появился танк. Когда он заслонил ствол сосны, я рванул спуск. Пушка дернулась. За мостом у танка взметнулась земля. „Эх! Промазал!“ — думаю. Танк попятился, но его стало разворачивать боком. Гусеницу подбил! Глянул в дырку ствола, чуть поправил и ударил опять. Взрыв, будто консервную банку, отбросил башню в сторону. „Есть! — кричал я. — Есть один! Давай, гад, следующий…“

— Товарищ командир! — крикнули вдруг над ухом.

Обернулся — боец стоит. Совсем молоденький.

— Кто ты? Артиллерист? — спрашиваю.

— Красноармеец Свиридов Алексей, — говорит. — Подносчик снарядов. Как бомбить стали, меня сразу контузило. Оклемался, гляжу: все мертвые лежат. Я в чаще сховался. А как пушка вдарила, сюда прибег… Так вы один, товарищ командир? Я думал — подмога подоспела.

У ног красноармейца стояли ручной пулемет Дегтярева и коробка с магазинами. Но больше, чем пулемету, я ему обрадовался. Живая душа… Русская.

— Чудак, — говорю, — не один я. Теперь нас двое! Тащи снаряды. Вперемешку стрелять будем. Бронебойным и осколочным.

А у немцев, видно, пехота подъехала. Застучали пулеметы с высокого берега. Хлещут по кустам. Отбежали мы с Алешей от пушки, сыпанули несколько очередей из „Дегтярева“ и снова сменили позицию. Тут еще двое бойцов из чащи выползли. Один в голову раненый, у другого лицо все коркой засохшей крови покрыто.

— Заряжающий Алымов. А он — Семенихин Петр, Наводчик. Щеки осколком навылет пробило. Говорить не может, а, так ничего…

Вчетвером подкатили вторую „сорокапятку“ к опушке. Семенихин оказался классным наводчиком. Минут за двадцать отыскал и подавил три или четыре огневых точки фрицев.

И тут на нашем берегу вдруг заработал пулемет, застучали винтовки. Испугался я сначала: „Неужто мотоциклисты вернулись? Ударят в спину!..“ Прислушался. Свои! Наш „максим“ бьет. Экономно. Короткими очередями… Откуда ж вы, родные мои?! Да как вовремя! Немцы по ту сторону моста пытались речку форсировать. Вот наши им и всыпали… Глянул на пушку Семенихина, а у него в расчете уже четверо. Еще двое из лесу вышли.

Приказал Алымову перейти к моему орудию. Артиллерист же. Лучше моего кумекает. Пока он за снарядами побежал, я — к пушке., И тут как рвануло поблизости. „Танк немецкий вдоль берега за деревьями подкрался, — успел подумать я. — Сейчас снова ударит…“

Пришел в себя уже в госпитале. Как попал, ума не приложу. А через неделю к нам в палату новенького положили. Глянул. Алеша! Боец тот, что первым на подмогу пришел… Когда чуть окреп он, сам позвал меня к себе:

— Не прошли танки, товарищ командир!

— Какой я командир, — говорю. — Рядовой я, как и ты.

— Нет, — отвечает, — там вы самый большой командир были.

— Ну ладно. Как вы там?

— Да как. Уперлись… Когда вас ранило, вскоре и подмога пришла. Из лесу еще раненые вышли. Три орудия подняли. Ночью саперы мост рванули… Так на Веселушке и споткнулись фрицы.

— На какой такой Веселушке? — спрашиваю.

— Да на речке той, командир! Маленькая, а споткнулись…

Через полтора месяца я снова был в своей дивизии.

— Хочешь в свой полк, Углов? — спросили в штабе.

Я опешил. Ведь полк погиб на моих глазах. Лишь горстка измученных людей вырвалась из кольца. Да и те едва ли дошли до своих… Но я ошибся. Трое из тех, последних, что уходили вместе со мной ночью, не просто бежали. Они вынесли знамя полка. Поэтому мой полк жил!.. Перед строем возрожденного полка генерал вручил награды его ветеранам. Тем трем. И мне — медаль „За отвагу“…»

Зиновий долго не мог заснуть в эту ночь. Вот, оказывается, что главное: приказ самому себе!.. И не думать, что будет с тобой. Думать о том, что ты должен сделать. Сейчас сделать. Немедленно! И страх отступит…

НА ЗЕЛЕНОМ СПУСКЕ

Он делал уроки, а сам все время думал: «Есть ли во мне та сила, что была у папы?» Наконец, не выдержал. Оглянувшись на окна, достал и надел гимнастерку отца.

Из зеркала испуганными глазами глядел скуластый подросток с птичьей шеей, в гимнастерке с орденами и медалями, висевшей на худых плечах, как на вешалке. Он принимал разные позы, хмурил брови, то таращил, то прижмуривал глаза, взбадривал свою фантазию. Нет! Изображения сурового бойца не получалось. Отдельно жила гимнастерка фронтовика. И отдельно — он, школьник, тринадцатилетний подросток.

Зиновий вздохнул, снял гимнастерку, хотел повесить в шкаф. Но передумал и долго рассматривал боевые награды отца.

Вот и «За отвагу» — «самая трудная медаль», как говорил папа. Тогда его удивляло: затертая, с щербинками и царапинами медаль с изображенным на ней танком и тремя летящими самолетами отцу дороже, милее, чем сверкающий золотом и эмалью новенький орден. «Почему?» — не раз спрашивал Зиночка.

— Нос не дорос. Поумнеешь — тогда поймешь, — отшучивался отец.

А вчера ночью, прочитав о бое на Веселушке, он понял. Там в самом начале войны, отец отдал приказ самому себе, стал настоящим бойцом. И эта награда в дни отступления — действительно самая трудная…

«А что если мне?» — мелькнула дерзкая мысль. Он осторожно снял «самую трудную медаль» отца. Расстегнул рубашку и, торопясь, замирая от малейшего шороха, приколол ее изнутри на левой стороне груди. «Хорошо. Булавку прикрывает карманчик. Никто не заметит. Только я знать буду…». Едва он успел застегнуть ворот, как забарабанили в окно. Он кинулся к двери.

На крыльце стояли Костик и еще три октябренка.

Выскочив во двор после уроков, Костик вспомнил: он же забыл похвастаться авторучкой, что подарила тетя Люба.

— Смотрите, ребята, что у меня есть! Такой ни у кого нету!

— Покажи! — кинулись к нему мальчишки. — У-у-у!.. А у меня не хуже! В полосочку!.. А у меня с золотым колпачком!

На первый взгляд, ручка была ничем не примечательна. Из золотой пластмассы, с широким алюминиевым пояском. Только чуть но толще обычной. Но Костик возмутился:

— Сравнил тоже!.. Она же ереванская! Четырехцветная! Вот эту зеленую палочку сдвинешь — зеленым пишет. Вот эту — синим, эту черным. А вот самая главная — красным!

— Чего ты нам палочки показываешь?! Ты пописать дай! Может, она и не работает совсем!

— Не ра-бо-та-ет?!.. А ну идем!

За трансформаторной будкой они положили на стопку кирпичей тетрадку и стали пробовать. Сначала — буквы. Потом рисовать начали. Здорово получается. Костик нарисовал синий дом с красной трубой и черным дымом. Стал зеленые деревья рисовать. И вдруг — раз! Кто-то выхватил чудесную авторучку.

Костик вскочил. А она уже в руках большого мальчишки с белым чубом, выбившимся из-под морской фуражки-мичманки.

— Отдай! Мне тетя из Еревана прислала! — кинулся Костик. Но мальчишка в мичманке щелкнул его по лбу и оттолкнул А дружки чубатого потребовали у товарищей Костика:

— Ну-ка, вынимай! Ручки у нас украли?!

— Мы не крали!.. У нас свои! — оправдывались второклассники.

— Давай, давай! Не задерживай! — торопили их.

Перепуганные мальчишки раскрыли портфели.

— Гляди! А говорит: не крал! А это что?!.. У меня точно такая была, — отбирая авторучку, нахально врал смуглый мальчишка с длинным носом, похожим на клюв.

— Это мне бабушка подарила! — хныкал пацан.

— Я тебе дам бабушку! Спёр, так молчи!.. — в полминуты три авторучки из портфелей перекочевали в карман длинноносого. Большие мальчишки перелезли через забор, пригрозив:

— Только пискните! Поймаем — головы оторвем!..

Четверо ограбленных второклассников, растирали кулаками слезы и думали об одном: что они дома скажут? Костик тоже поплакал, а потом сказал:

— Пошли к нашему вожатому! Зин им как даст!..

Октябрята рассказали, что с ними случилось.

По приметам Зиновий сразу определил, что это Сазон, Грач и их компания. Еще не зная, что и как сделает, он пообещал:

— Не плачьте, ребята. Завтра или послезавтра все авторучки вам вернут. Как миленькие! Идите домой.

— А как же без ручек?! Влетит же! — сказал Костик.

«И правда, влетит, — подумал Зиновий. — Пока дома разберутся, что к чему… Как же быть?»

— А какие у вас самописки были? — опросил он.

— У меня, как твоя, что на столе. Красная, — заявил один.

— Так бери ее! Пока твою выручим, — решил Зиновий, отдавая свою авторучку обрадованному мальчишке.

Когда остальные тоже описали приметы, Зиновий предложил:

— Вы тут подождите. Я сейчас! — и выбежал из дому.

Через две минуты он был уже у Саши. А еще через полчаса, обегав живущих поблизости одноклассников, Зиновий и Саша вручили октябрятам авторучки, похожие на те, что у них отняли.

Повеселевшие мальчишки разбежались по домам.

— Придется мне к Сазону идти, — тихо сказал Зиновий.

— И не думай! На совете решим, — встревожилась Саша.

— Но ведь октябрята мои. Я их вожатый. Значит…

— А ты чей? Наш! Значит, и октябрята наши, — не уступала Саша. — Собирайся. Все равно уже скоро в школу.

Хотя до звонка было еще полчаса, весь актив шестого «б» был уже во дворе. Они отошли за угол здания. Саша рассказала о происшествии. Все возмутились, закричали:

— Сазон с Грачом совсем обнаглели!.. Собраться вместе да набить им морды!.. Забыли бой двадцатого января? Так напомнить!.. Отнять ручки!.. Не давать октябрят трогать!..

Совет решил: 1. На большой перемене два звена идут домой к Сазону, два — к Грачу. И потребовать, чтоб вернули. 2. Каждый день к концу уроков у второклассников приходить по пять человек во двор и смотреть, чтобы их не обижали…

Но операция сорвалась. Ни во время большой перемены, ни после уроков Сазона и Грача дома не нашли. Тогда тут же, около дома Сазона, решили: не отдадут за три дня — сообщим в милицию.

— А не заругает Лидия Николаевна за то, что мы вот так… все сами? — забеспокоилась Зойка.

— Ее в школе нет. Не ждать же до завтра! — сказал Женя.

— Она хочет, чтобы мы были самостоятельными, — поддержала Саша. — Вот мы сами и решили. Все правильно.

Но все получилось совсем по-другому. Придя домой, Зиновий увидел Семена Семеновича Дубровина.

— Давно жду, — пробасил кузнец. — Выручай, брат. Заболел в цеху парень, что стенгазету разрисовывает. А завтра, хоть лопни, нужно выпустить к перерыву «молнию».

— Я нарисую! — обрадовался Зиновий. — Только я не очень…

— Нам «очень» не надо! — перебил дядя Семен. — Только ты постарайся часам к девяти, а то не успеем…

Утром, в начале девятого, едва закончив заголовок, Зиновий скатал «молнию» в трубочку и пошел на завод.

От крайних домов на горе вниз к Дону идет крутой Зеленый спуск. На нем местами еще держится серая прошлогодняя трава, но уже набирает силу молодая зелень. По спуску, то сходясь вместе, то разбегаясь в стороны, в обход громадных глыб ракушечника, выпирающих из земли, вьется несколько тропинок, протоптанных нетерпеливым и ногами мальчишек, которые всем другим основам геометрии предпочитают свою: прямая есть кратчайшее расстояние между родимым домом и любимым Доном.

И какое значение имеет крутизна! Одолеть ее, идя от Дона, не так уж трудно. А от дома вниз — еще лучше. Летишь, как на крыльях… Никакая тебя сила не остановит… Пусть те, кто постарше, обходят по пологому Кировскому или Державинскому спускам.

На самой крутой, восточной, стороне спуска из горы, как огромное темное око, выглядывает труба городского коллектора. Ранней весной и осенью из нее бьет мощный фонтан дождевой воды, скатившейся с улиц города, и кипящий белой пеной водопад, прыгая по ступеням в два человеческих роста, устремляется вниз к Дону… Давно уже умчались вешние воды. И сейчас все это сооружение, если посмотреть, издали, кажется беломраморной великаньей лестницей, ведущей в город на горе.

Это одно из любимых мест своенравной низовской братии. Тут в любое время года можно жечь костры. Лежа на траве, любоваться простором Задонья или слушать о необыкновенных приключениях удачливых людей, лихих браконьеров. Тут без вмешательства взрослых можно решить давно затянувшийся спор: кто сильней.

И поэтому же «чистюли» и «маменькины сынки» обходили Зеленый спуск стороной, как можно дальше.

Но Зиновий об этом совсем не думал. Главное — скорее отдать дяде Семену «молнию», и он пошел кратчайшим путем.

У крайних домов увидел вдруг Грача. Зиновий так и скакнул вперед, боялся, что тот исчезнет. Но Грач сам окликнул:

— Эй, Шкилет! Купи авторучку.

«Значит, не знает, что мы искали его и Сазона», — подходя, подумал Зиновий и ответил небрежно:

— Небось, барахло какое-нибудь.

— Барахло?!.. Гляди. Первый сорт! И недорого.

Зиновий рассматривал красную авторучку. Она точно как та, его которую он вчера отдал второкласснику.

— А другого цвета есть? Эта мне что-то не того…

— Хорошая ручка, — недовольно сказал Грач. — На, смотри другую, — и протянул черную с золотистым колпачком.

— Ну чего ты трусишься? — подзадорил Зиновий. — Давай все чтоб выбирать из чего было.

— Кто трусится? Я?! — «клюнул» Грач. — Вот еще одна.

Приметы и этой авторучки совпадали точно. Зиновий еле сдержался. Но спросил незаинтересованно:

— Грач, а нет у тебя такой… знаешь, чтоб разноцветным писала?

— Ишь чего захотел! Есть, да не про вашу честь. Сазонова.

— Жалко… Может, я все гуртом взял бы.

— Меньше трояка за нее не возьму! — предупредил Грач.

— Чего ты торгуешься? Покажи. Понравится — возьму.

Грач не устоял. Блеснув нахальными глазами, у лее подсчитал: «По рублю за три. Да за четырехцветную. Ого! Шесть рублей».

— Ля! Разохотился! — и протянул четырехцветную авторучку с алюминиевым пояском на зеленом корпусе. Облизывая от нетерпения губы, спросил: — И сколько ты за все даешь?

— А сколько ты заплатил? — спросил Зиновий, пряча ручки.

— А тебе что?! — почуял недоброе Грач. — Давай назад!

— А дулю с маком не хотел?! — прорвался Зиновий. — У пацанов поотнимал, хапуга! Да за это, знаешь, что?!..

Грач кинулся с кулаками… Но Зиновий, отбросив трубочку с «молнией», рубанул его ребром ладони по руке. Грач взвыл и, отбежав на безопасное расстояние, кричал, всхлипывая:

— Щас тебе, Шкилет, гроб будет! Я Сазону скажу! Он тебя…

Сазон налетел так внезапно, что Зиновий не заметил, откуда он появился. Успел лишь отклониться, и кулак противника только сбил кепку. Зиновий пробежал чуть по спуску и остановился: «А клятва?! Я же приказал себе!..» Он чувствовал, как в папину самую трудную медаль колотится сердце.

— Давай авторучки! — орал, догоняя, Сазон. — Пополам разорву!..

— Не… отдам, — запинаясь, сказал пришедший в себя Зиновий.

— Так получай, зараза! — кулак Сазона, нацеленный в лицо противника, попал в воздух. Сазон потерял равновесие и упал, перелетев через присевшего вдруг Зиновия. Он вскочил и, ругаясь, бросился вновь… А Зиновий, как боец в кинокартине «Гений Дзюдо», перехватил его руку еще вверху, рванул влево и дал подножку. Ошеломленный Сазон прокатился по склону несколько метров и, с трудом встав, упрямо полез наверх. Но Зиновий уже сам спускался к нему. Снова перехватил руку и бросил на землю… Задыхаясь от злобы, Сазон дернул Зиновия за ноги. Они покатились наискосок под гору, нещадно колотя друг друга…

— Сазон!.. Обрыв! Убьешься!!! — в ужасе закричали сверху.

И было чего испугаться. Борясь, они подкатились к гигантской ступеньке коллектора. Еще шаг — и они сорвутся с трехметрового обрыва на следующую цементную площадку.

Скосив глаза, Сазон увидел обрыв и стал вырываться:

— Пусти, дурак!.. Пусти!.. Убьемся!..

Но Зиновий не отпускал. Он ни за что на свете не отпустил бы его. Страха не было. Пусть сорвутся!.. Пусть, что угодно!

— Будешь?.. Будешь… пацанов, скажи! — требовал Зиновий, сжимая его на самом краю обрыва.

— Чокнутый!.. Брось же, гад! — уже во все горло орал Сазон.

— Дай слово!.. Дай! Ну, трус, дай! — упрямо твердил Зиновий.

— Будь ты проклят!.. Даю… Идиот!.. Ну сказал же… не буду! — Отпусти! — с расширенными от ужаса глазами хрипел Сазон.

И тогда он отпустил. Тяжело дыша, стояли друг против друга. Заправляя выбившуюся из штанов рубашку, Зиновий говорил:

— Смотри. Ты слово дал… И еще… я не боюсь… Понял?.. А ты боишься, что я скажу, как ты сумочку… у Сашиной мамы… Но я не скажу. Понял?..

Ошеломленный случившимся и особенно последними словами, Сазон съежился и вдруг опустился на камень. Дрожали ноги…

Зиновий поднялся наверх, разыскал трубочку с «молнией», кепку и вернулся назад. Сазон приподнял голову:

— Слушай, ты… а она… ну, Сашка, знает?

— Я же сказал: никому… — Зиновий стал на край цементной ступени коллектора, где несколько минут назад барахтался в обнимку с Сазоном, и прыгнул на следующую ступень… потом — еще ниже. И, размахивая бумажной трубочкой, понесся по косогору вниз к Дону все быстрей и быстрей.

Разинув рты, мальчишки смотрели вслед.

— Совсем чокнутый! — злобно сказал Грач. — Жить ему надоело, — и вдруг спросил у Сазона: — А ты прыгнул бы?

— Чи-во-о?!.. Я тебе щас как прыгну! — обозлился Сазон. Дружки попятились подальше от разгневанного атамана.

Зиновий вернулся с завода и повесил папину медаль на место. Он уже доделывал уроки, когда в комнату вошел Женя. Увидев на столе четыре авторучки разных цветов, Женя удивился. Протер очки. Разглядел синяк на лбу и припухшее ухо друга. Молча подошел к Зиновию и серьезно пожал руку…

— Зин, трудно было? — спросил он, когда уже вышли из дому.

— Трудно, — глянув ему в глаза, честно ответил Зиновий. — Но я думал, что будет трудней… Теперь все!

— Я знал, Зин, что ты победишь…

КРАХ «ВЕЛИКОГО КОМБИНАТОРА»

Валерка нервничал. Мопед, как и избрание его когда-то в совет дружины, не произвел впечатления на ребят.

Даже Стаська Филиппов, узнав о мопеде, только и сказал:

— Дуракам счастье!.. Ну, ты возись со своей чихалкой, а мне на ДТС пора. Мы там такую модель ракетоносца делаем! Закачаешься! По радио управляться будет!

Мальчишки все такие гордые стали. Хотел Валерка задобрить их, позвал ситро попить в буфете. Так Сережка отрезал:

— Подлизываешься?.. Мы лучше чистенькой! Из фонтанчика.

Но самое главное, что тревожило Валерку, — это «Договор». Дважды за это время он висел на волоске. Первый раз перед Новым годом. Но Валерка тогда сказал, что родительского собрания не будет, потому что украли журнал. Елизавета Серафимовна сама поставила четвертные и отдала дневники на руки. «Вот. Смотрите сами!» — сказал он маме и предъявил «дневник-двойник».

Второй раз ему просто повезло. 31 марта маму, как опытного врача-терапевта, послали в командировку проводить медосмотр поступающих в военное училище. Второго апреля она по телефону сообщила, что задерживается, и приказала папе пойти на родительское собрание вместо неё.

«Уж теперь все откроется», — с ужасом думал Валерка. Но вече ром, просматривая газету, папа обнаружил, что скоро начнется отложенная позавчера встреча хоккеистов ЦСК и «Динамо».

— Успею! Пока соберутся… — решил он и включил телевизор. Удобно устроился в кресле и забыл обо всем на свете. Валерка вместе с ним кричал «Шайбу!», комментировал острые моменты…

Папа вспомнил только тогда, когда Николай Озеров стал прощаться с телезрителями, Глянул на часы и подскочил: после начала собрания прошло уже полтора часа.

— Что ж ты меня не предупредил?!

— Так мы же вместе смотрели!.. А хочешь, я сбегаю в школу и принесу дневник. Скажу, что ты заболел. Ну, какая разница? Что на собрании, то и в дневнике будет.

— Беги, — разрешил папа. — А то я пока оденусь…

Валерка сунул под тужурку «дневник-двойник», заполненный Сазоном, и выбежал из дому. Походив по улицам минут двадцать, он вернулся и положил дневник перед отцом.

— Молодец! — похвалил папа. — Быстро смотался. Адель Спиридоновна еще из гостей не вернулась. А то бы Капе непременно доложила… Держи. Это от меня лично, — и дал пять рублей…

А позавчера Валерку огорошил Сазон. После уроков, не найдя его у школы, Валерка, разозлившись, пошел к нему домой.

— Ты почему не пришел? — прямо с порога начал Валерка.

— А ты мне что? Мент, чтоб допросы снимать? Тебе надо — ты и ходи! Понял? — рассердился Сазон. — Хорошо, что сегодня притопал. А завтра я тю-тю! В общем, уезжаю.

— Да я ничего, — сразу сбавил тон Валерка. — А как же я?

— Вот, видишь. А еще хвост поднимаешь! — засмеялся Сазон. — Я тебе как главбух на заводе. Расписался — получай денежки. Не расписался — шиш под нос!..

— Ты надолго? Мать дневник ведь потребует.

— Недельки на две… А может, на месяц. Как понравится.

— Что же я дома скажу?! — совсем испугался Валерка.

— Ага. Без меня тебе труба… Ладно уж. Выручу. Поставлю за три недели вперед. А чтоб не заметили, склеим маленько по краям. Когда нужно будет — подержишь над чайником, они и отклеятся. Я так письма соседской Тоньки читал. Обхохочешься… Только за эту мелочь я потеть не согласный. Понял? Вот сколько поставлю пятерок, столько и рубликов гони!

— Что ты! — взмолился Валерка. — У меня столько нету!

— А нету, так и катись отсюда!

Валерка перепугался, стал упрашивать. И Сазон принялся за дело. Когда он проставил все оценки за три недели вперед, Валерка протянул двадцатипятирублевую бумажку:

— Только у меня крупные. Вот. Давай сдачи.

— За мной не пропадут! — Сазон спрятал деньги в карман.

— Так ты мне еще с прошлого раза должен!

— Отцепись, Сундук. Видишь, человеку деньги на дорогу нужны. В общем, кому я должен — всем прощаю! Бери свой дневник и сматывайся, пока я добрый… — и выпроводил за двери.

— Ну, подожди! — идя домой, ругал Сазона Валерка. — Я тебе покажу!.. Наживаешься на мне… Ишь, капиталист проклятый!..

В раздевалке Валерка подслушал разговор Углова с Карпенко.

— Погорю я сегодня, Женька, как швед под Полтавой.

— А что случилось?

— Да я сегодня начал с примеров. А там же такие вычисления. На страницу. Потом Костик заявился… А дошел до задачи — ни тпру, ни ну! Гляжу — в школу пора. Если Лидия Николаевна спросит — отхвачу «пару» как пить дать…

«Ага! — злорадно подумал Валерка. — Не все мне страдать… Сегодня тебе, Шкилет, Лидочка, может, и кол влепит!» — и мысли его лихорадочно заработали в этом направлении…

В классе была абсолютная тишина. На уроках Лидии Николаевны вообще был, как она говорила, «только рабочий шум». Но сегодня на задней парте, раскрыв толстую бухгалтерскую книгу с надписью «Посещение уроков», сидела директор.

Лидия Николаевна не суетилась, не старалась показать перед директором все с лучшей стороны. Было, как всегда.

— Ну, примеры проверять не будем, там только вычисления. А как у нас со смекалкой?.. Ты, хочешь, Магакян? Хорошо. А еще кто? — спросила Лидия Николаевна. — Углов. Ты, кажется, хотел?

— Я?!.. Нет, — холодея, ответил Зиновий. И честно признался: Я совсем… не решил эту задачу.

— Не решил? — удивилась учительница. — А мне говорили… Ну это не важно, — сама себя оборвала она. — Может, попробуешь?.. Разберемся вместе. Я вижу, в классе не все разобрались.

Чувствуя слабость в ногах, Зиновий пошел к доске. «Собраться!.. Собраться! — твердил он себе, словно заклинание. — Я могу решить! Могу! Только нужно собраться…» Сам не слыша собственного голоса, он прочел условие задачи.

— Так не годится! Четко, громко прочти еще раз!

Он снова прочел… И вдруг будто что-то щелкнуло в мозгу. Решение показалось удивительно простым. Еще не полностью доверяя себе, он начал рассуждение.

— Так, так, — закивала головой учительница. — Смелей.

Шаг за шагом Зиновий в пять минут «расщелкал» задачку. Саша, улыбаясь, показывала ему большой палец.

— Молодец! — сказала учительница. — Так что же тебе поставить?

— Пять!.. Пять!.. — дружно подсказал класс, довольный таким счастливым концом, ибо многие совсем не решили задачи, а у других, кроме Саши и Жени, ответы получились самые фантастические.

Учитывая, что это, так сказать, экспромт, — быть посему! — улыбнулась Лидия Николаевна, отдавая дневник Зиновию.

Не успело улечься радостное оживление, как она сказала:

— Ну, а теперь пойдет отвечать Валерий Сундуков.

Валерка, ерзавший за партой в ожидании расплаты за свою ложь, вскочил, испуганными глазами уставился на учительницу:

— По-почему Сундуков?.. Вы же только в субботу…

— Да. Но в субботу ты получил двойку Иди, Валерий, иди! Вопрос тебе тот же, что и в субботу. Да захвати дневник.

Валерка стал рыться в портфеле. Уронил книги на пол. Затолкал их в парту и пошел с дневником к доске… Урока он явно не знал. Надеяться не на кого. На уроке математики вообще не подсказывали. А теперь, когда тут директор, тем более…

— Ну, садись, — грустно сказала учительница, — а ведь обещал…

Пока Валерка шел к парте Лидия Николаевна открыла дневник и… Весь класс увидел, как она начала краснеть. Зарозовели щеки вспыхнуло все лицо. Она сняла пенсне, протерла и снова глянула в дневник. Теперь у нее стала красной даже шея.

— Лидия Николаевна, что с вами? — обеспокоено спросила директор, направляясь к столу.

А Валерка с лихорадочной поспешностью рылся в книгах. Не верил себе и снова искал. Залез под парту. Но и там ничего не было. Впопыхах, по ошибке, он отдал «дневник-двойник»!..

— Та-ак! Одно к одному!.. — пролистав фальшивый Валеркин дневник, изукрашенный пятерками, сказала Алевтина Васильевна. — Я и не знала, Сундуков, что ты круглый отличник!

Но классу прокатились удивленно-насмешливые возгласы:

— Круглый отличник?!.. Сундук — отличник!.. Вот дает!..

— Лидия Николаевна, я возьму его с урока. Мне нужно выяснить еще один важный вопрос… Вылезай из-под парты, Сундуков!

Красный, вспотевший, Валерка покинул свое убежище. И пока он шел по бесконечно длинному коридору к кабинету директора, в висках стучало: «Еще один вопрос… важный вопрос!.. О чем она?.. О чем?!..»

— Сундуков, где классный журнал? — спросила Алевтина Васильевна.

Валерка испуганно икнул, шарахнулся назад, но уперся спиной в закрытую им же дверь. Страх сковал его… Но это продолжалось всего несколько секунд… Когда дома припирали Валерку к стене и деваться было некуда, он применял испытанный способ — просто закатывал истерику. Его начинали успокаивать, совали лекарства… А потом все постепенно забывалось… Теперь Валерке терять было нечего. Он понимал это. И, мобилизовав все свое нахальство, сам перешел в наступление:

— Вы на меня наговариваете! Мне стыдно!.. Я буду плакать!.. Я нервный! — кричал он, пытаясь выдавить из глаз слезы. Но слез, как назло, не было.

Алевтина Васильевна молча смотрела, как он беснуется, потом тихо сказала:

— Нет, Сундуков. Твоим нервам может позавидовать любой. А стыд отскакивает от тебя, как горох от шкуры бегемота. Я могу вызвать врача. Он даст тебе валерьянки. Но и тогда ты не уйдешь от ответа. Зачем ты взял классный журнал?

— Я не брал!!!

— Не кричи. И слушай. Тебе просто помог случай. Все могло выясниться тогда же. Тетя Поля подобрала вот этот лист из журнала в туалете и положила в тумбочку. А потом забыла. Нашла его только вчера и передала мне…

От страха лицо Валерки позеленело. Наглость слетела с него, как шелуха с луковицы. Директор знает всё!.. И какой-то холодный, безучастный к происходящему участок мозга выдавал все время один сигнал: «Кайся!.. Кайся!..»

На последней декабрьской контрольной Сильва вдруг пересела на место Зойки. И оказалось: у Валерки вариант № 1, а у Сильны № 2. Он сунул записку: «Выручай!» Но Сильва только отмахнулась. Сама сидит красная, как рак. Тогда он подсмотрел начало у Савченко. Но Лидия Николаевна строго посмотрела на него. Пришлось решать самому…

После контрольной спросил ответ у мальчишек. У них было не так. Он бросился к Магакян:

— Саша! Ну, родненькая, пожалуйста! Скажи ответ…

Саша удивленно вскинула на него глаза:

— Ничего подобного. Ответ: две тысячи километров в час.

— Врешь! — испуганно крикнул Валерка, но сам понял: это правда. Он пропал! Задача не вышла. Двух примеров тоже не решил. Значит, двойка. Значит, прощай мопед?!.. Ни за что! Нужно немедленно найти Сазона. Он поставит отметки и дело сделано. Покажет бабуле дневник — и мопед его!..

Два дня он искал Сазона. Но тот как сквозь землю провалился. А двадцать седьмого, еще до уроков, Сильва сказала:

— Тебе за контрольную «пара». Мне и то еле «трояк» поставила.

Валерка пал духом. Даже не огрызался на шутки по поводу своей расцарапанной физиономии. Что-то нужно сделать! Но что?!..

Уже на уроке рисования он решился. Вместе с Сильвой последним вышел из класса. В щель двери учительской видел, как Елизавета Серафимовна взяла у Сильвы журнал и поставила в шкаф. Он проводил Сильву до вестибюля и вдруг «вспомнил»:

— Ой, я ручку забыл. Ты иди. Я догоню, — и вновь побежал на второй этаж. Навстречу спускалась Елизавета Серафимовна. Он сделал вид, что поджидает кого-то. Попрощался. Едва она скрылась, Валерка вмиг был у двери учительской. Заглянул. Никого! Метнулся к шкафу, схватил журнал и скрылся в туалете.

Он хотел немедленно порвать его в клочья, выбросить в унитаз. Тогда никто не найдет. Стал вырывать листы и вдруг почувствовал: на него кто-то смотрит. Обернулся и замер. В дверях стояла уборщица тетя Поля:

— Ты чего впотьмах копаешься? Домой пора.

— Я сейчас… я это, — забормотал он, спеша затолкнуть журнал в портфель, пока она не успела зажечь свет. Уронил. Стал поспешно подбирать листки с полу. Кое-как втиснул в портфель и кинулся из туалета… Тетя Поля что-то кричала ему вслед, но он не обернулся. Скорей из школы! Уничтожить журнал… И все! Кто докажет?..

— Ты все рассказал? — спросила директор. — Ничего не забыл?

— А что еще? Про дневник? Так это не я… это..

— Нет. Я и без тебя знаю, что это работа Васильченко. Двое таких вот, вроде тебя, еще в прошлом году попались. Двойки по зоологии Углову ты ставил?

— Что вы! — возмутился Валерка и даже приподнял голову: — скажу… если вы никому не скажете.

— Ты мне условий не ставь! — отрезала директор.

— Я скажу. Скажу! Совсем это не я… Это Орлова… и письма на машинке она… Меня накажут? Да? — захныкал Валерка. — Я не хотел!.. Что мне сделают?.. Исключат из школы?..

— Так, как ты себя наказал, как наказали себя твои родители… так вас никто не накажет, — грустно сказала директор.

Валерка испугался непонятных слов. Надо немедленно купить прощение любой ценой! Он подался вперед:

— Я еще много про ребят знаю!.. И про девчонок… что никто не знает, Я вам все скажу! Все!..

— Остановись, — совсем негромко сказала Алевтина Васильевна. Но в ее голосе Валерке почудилось что-то такое, что он сразу смолк и попятился. — Исключать не будем. Куда тебя такого?.. Иди в класс… — когда Сундуков, обрадованный тем, что так легко отделался, кинулся к двери, она, будто думая вслух, устало закончила фразу: — А то ты еще до матери родной доберешься… не постесняешься…

После собрания Валерка выскочил из класса, будто из бани. Никогда так не доставалось. Все против него. Все!.. Схватив свою поролоновую куртку, он хотел незаметно улизнуть из раздевалки. Но Зойка показала на него пальцем и крикнула:

— Глядите! Великий комбинатор потерпел крах! Сматывается!

С легкой руки Стасика в классе как раз было повальное увлечение книгой Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Ее читали все. Потому слова Зойки встретили хохотом.

Валерка съежился и пулей вылетел в двери.

СКАНДАЛ В БЛАГОРОДНОМ СЕМЕЙСТВЕ

На улице его догнала ватага мальчишек-пятиклассников:

— Гляди, Сундук!.. Это правда, что ты журнал спер?..

— А идите вы! — огрызнулся Валерка и повернул в противоположную сторону. Но, пройдя с полсотни шагов, чуть не наткнулся на: своих «бэшников» и метнулся в темный подъезд.

— Да ничего на него не подействует! — горячилась Зойка.

— А совесть?! Должна же у него совесть быть?!..

— У кого? У Сундука? — насмешливо спросил Стаська. — Да он родился бессовестным!

— Так не бывает! — возразил Углов. — Бессовестными, как и трусами, не рождаются, а становятся! Это точно. Так отец говорил. А вот почему? Не знаю.

— А я знаю! — вмешалась Магакян. — Родители ему все позволяют. Вот Валерка и привык думать, что он — пуп Земли… Но сегодня мне его что-то жалко стало. Как же жить… одному?..

— Еще чего! — возмутился Сережка. — Сундука только пожалей. Так он тебе и на голову сядет…

Голоса стали глуше и замолкли вдали. Валерка выбрался из подъезда, дошел до Первомайского сада и сел на скамейку в темном углу. Домой рано. Знал по опыту: лучше подольше задержаться. Будут метаться по комнатам, выбегать на улицу бабушка и мама. Поволнуются. Станут помягче. Тогда не так влетит. И еще нужно подумать: как представить все случившееся так, будто виноваты другие, а он — не очень уж сильно.

Валерка по привычке стал смекать, на кого бы свалить вину. Кто заставил его украсть журнал? Сильва, пересевшая на контрольной, или математичка, влепившая двойку? Сбежавший Сазон или бабушка обещанием мопеда?..

Потом мысли вернулись к подслушанному разговору. Ему вдруг стало тоскливо, одиноко… Но это прошло. Валерка вновь обозлился: «Ишь чего захотели! Чтоб я все делал по-ихнему. А если я не хочу?! Если я хочу, как хочу, делать?! И буду! Буду!..»

Захотелось есть. Вынул из портфеля здоровенный бутерброд. Съел у кинотеатра две порции мороженого, запил газировкой и снова вернулся на скамейку. Неожиданно поплыли в памяти слова: «Человек бессовестным становится!» Кто: это сказал?.. А-а-а, Шкилет… Совсем нос задрал. Грач говорил, что он Сазона чуть с обрыва не сбросил. Сазон теперь сам Шкилета боится… И Валерке стало обидно: такой замухрышка был. А теперь, гляди, какой сильный стал. Никого не боится. Везет же людям!..

Так ничего и не придумай, и половине одиннадцатого он пошел домой. И вдруг вспомнил: «Так, Алевтина ведь сказала, что из школы не выгонит! Чего ж моим предкам еще нужно?!..»

— Где ты был?! — закричала мама, едва он переступил порог.

— На собрании…

— Врешь! — тонким петушиным голосом выкрикнул папа. — Мы уже три часа назад пришли от директора! Где ты был, оболтус?!

«Теперь я пропал!» — подумал Валерка.

Разъяренный папа бегал по комнате:

— Щенок!.. Опозорил на весь свет!.. Жулик! — он подскакивал к Валерке, тряс перед его носом ремнем: — Излуплю, как сидорову козу!.. Что ты наделал?!.. Меня… ты понимаешь, меня будут обсуждать на месткоме! Теперь это модно!.. О боже мой! — хватался он за голову! — Я же говорил:: бабское воспитание до добра не доведет! — и снова метался по комнате, опрокидывая стулья.

Бабушка, утонув в глубоком кресле, тихо плакала, пила из рюмки валерьянку и даже не пыталась выручить Валерку.

— Почему ты такой?! — не помня себя, плача, еще громче папы кричала мама: — Ты посмотри! У нас в семье все трудятся. Один ты ничего не хочешь делать!.. Мы освободили тебя от всех забот. Ни в чем тебе не отказываем. Требуем только одного: учись хорошо! Это тебе нужно! Чтобы тебе в жизни было легко… А ты?.. Неблагодарный! Бессовестный!.. Откуда у тебя эта жестокость?! Неуважение к родителям?! Ну скажи мне: откуда?!..

Валерка долго стоял посреди комнаты. Потом сел на стул в углу. А они все кричали… Разве мог Валерка ответить на вопрос: откуда? Кажется, он всегда был таким. И никто не осуждал его за это… И без всякой видимой связи с происходящим Валерке вдруг вспомнились разные случаи из его детства… Вот он принес в дом маленького котенка с голубыми глазами. Валерка чувствовал себя героем! Он спас котенка. Отнял у мальчишек, швырявших в него камнями.

— Мамочка! Ты же доктор. Полечи! Ему лапку ударили…

— Сейчас же выкинь эту дрянь! — сделав страшные глаза, закричала мама. — От него будут глисты!.. У него блохи!..

Прижавшись лбом к оконному стеклу, Валерка плакал, видя, как маленький котенок мок в углу двора под дождем, поджимал ушибленную лапку и кричал, звал его на помощь…

Однажды Валерка слонялся по комнатам, думая, чем бы заняться. И вдруг ему в голову пришла прекрасная мысль:

— Вот все обрадуются, когда увидят!

В прихожей под вешалкой стояла заляпанная грязью обувь взрослых. Валерка кинулся на кухню, притащил ведро с водой. Надел бабушкин фартук и так же тщательно, как это делала она, вымыл всю обувь, вытер насухо и долго до глянца натирал щеткой. Потом вымыл руки с мылом и стал ждать.

Первым пришел папа. Ничего не заметив, сел читать газету.

— Папа! Иди сюда. Посмотри, — не выдержал Валерка.

— Ну что? — спросил он, продолжая читать.

— Да ботинки же! Видишь?!

— Да? — равнодушно протянул он. — Хорошо бабушка почистила.

— Так это вовсе не бабушка! Это я! — гордо объявил Валерка.

— Бабушка заставила?! — возмутился папа. — Безобразие!

— Да нет же! Она и не знает. Это я сам придумал!

— Ну, знаешь!.. — недовольно сказал папа. — Удивил ты меня. Столько у тебя прекрасных игрушек!.. Так нет! Он вздумал в помоях возиться, — ушел к себе и снова уткнулся в газету.

«Ничего ты не понимаешь! — думал обиженный Валерка. — Вот придут мама с бабушкой…»

Но когда они пришли, поднялся крик:

— Всю эту грязь!.. Своими руками?!.. Мама, сейчас же вымой его. Переодень!..

А бабушка, вытирая Валерке слезы, объясняла:

— Глупенький. Ты ведь маленький. Успеешь еще наработаться.

Но самое страшное было утром. Во дворе его обступили мальчишки.

— Чистильщик! Чистильщик! — кричали они хором.

— А ну почисть! — подняв к его носу грязный башмак, потребовал хулиганистый Степка. — Чисть! Копейку дам…

Влетев на кухню, Валерка сорвал с себя одежду, топтал ее ногами и кричал перепуганным маме и бабушке:

— Гадкие!.. Вруньи!.. Гадкие, все!..

Несколько дней взрослые ходили вокруг него на цыпочках, выполняли любые желания… А мальчишки до самой школы дразнили чистильщиком…

Много их было всяких случаев… От всех этих воспоминаний Валерке стало еще хуже, чем от обидных слов мамы и папы. Он вдруг почувствовал себя снова маленьким и беспомощным…

То ли ему стало жалко того котенка, то ли себя… Валерка заплакал и ушел в свою комнату.

НИКАКИХ «НО»!

Прибежав после собрания домой, Сильва расплакалась.

Мама, узнав, что ее обидели, бросилась в школу, пообещав:

— Я их там сейчас разбомблю! Успокойся, моя красавица!.. — но вернулась она довольно быстро и расстроенная — Не знаю, какал муха укусила директрису? Не подступишься… Никакого тебе индивидуального подхода ни к ребенку, ни к родителям… Мы ведь не безвестные какие-то!.. Ну, ничего! Вот придет папа — я его проинформирую. А тогда посмотрим!

— Не пойду я в эту школу! — выкрикивала Сильва. — Они мне завидуют… Переведи в другую… Я лучше в Дон брошусь!..

— Что ты, Сильвочка! Как можно говорить такое?! — ужаснулась мама. — Они еще сами извиняться будут.

— Не нужны мне извинения!.. Я их ненавижу! Ненавижу!

— Ну хорошо, хорошо, доченька. Переведу, — успокаивала мама. Папа пришел с завода, когда Сильва уже спала. А когда проснулась — он уже опять уехал на работу.

— К вам можно? — приоткрыв дверь директорского кабинета спросил высокий смуглолицый человек лет сорока пяти с красивой уже начинающей седеть шевелюрой.

— Товарищ Орлов! — воскликнула Алевтина Васильевна. — Пожалуйста.

— Так что тут случилось с моей дочерью? — спросил Орлов, опускаясь в кресло. — Из объяснений жены я не все понял.

— Случай неприятный, Иннокентий Фомич. Вернее, это затянувшаяся болезнь, которая вот так вдруг вышла наружу… — Алевтина Васильевна коротко сообщила об истории с журналом, фальшивыми двойками и анонимными письмами. — Я советую: поговорите еще с Лидией Николаевной. Она знает Сильву лучше меня…

Лидию Николаевну он застал в классе не одну. Вокруг стола сидели пионеры — совет отряда решал свои неотложные дела.

— Здравствуйте, Иннокентий Фомич! — первой вскочила Зойка и объяснила остальным — Это папа Сильвы…

После непродолжительного разговора в коридоре Лидия Николаевна вдруг взглянула на него в упор и спросила: — Товарищ Орлов, вы смелый человек?

— Ну… — смутился он, — был на фронте… награды имею.

— Я немножко не о том, — улыбнулась учительница. — В общем, зачем нам, коммунистам, в прятки играть. Я предлагаю: поговорите с ними, — она кивнула на двери класса. — Это такие ребята!.. Я могу рассказать о вашей дочери как об ученице. А они знают ее как человека. Во всех проявлениях. Большинство учится с ней с первого класса. Ну? Решайтесь!..

Узнав, что от них требуется, члены совета отряда зашумели:

— А чего рассказывать?.. Папа ее лучше нас знает… А может, не лучше! Папа на работе, а она с нами… Можно… Расскажем.

— Как же я? — смутилась Саша. — Папа Сильвы может подумать…

— Очень просто, — пришел на выручку Зиновий, — мы тебя лишим слова. И я могу не говорить, раз она мне двойки ставила.

— Тогда совет буду вести я, — встал Женя. — И базар не поднимать. А чтобы товарищ Орлов не подумал, что мы наговариваем, пусть Саша сбегает за письмами.

— Так долго же! Пока туда да обратно, — сказала Зойка.

— Можно мне? — спросил Орлов. — У выхода моя машина стоит. Вы, Саша, скажите шоферу пусть он вас свозит, а потом — в гараж;

— Повезло Саше, — вздохнула Зойка. — На машине покатается.

Разговор сначала не клеился. Но потом разговорились. А вскоре вернулась Саша. Орлов читал письма и морщился. Точно. Это писала Сильва на его портативной «Эрике». Ее шрифт. «Но как же она могла писать такое?!» — недоумевал отец…

Через час Орлов снова зашел в кабинет директора.

— Ну вот, — вздохнул он. — Поговорили. Ребята Сильве такую «рентгеноскопию» сделали, что диву даешься… Куда только жена смотрела?.. Видно, за дочь надо самому браться.

— Да, Иннокентий Фомич, лучше самому, — мягко сказала директор. — И, пожалуйста, поменьше балуйте ее.

— Нет уж. Теперь все! Строгий режим. Порядок. И отчетность, — Орлов помолчал и, чуть улыбнувшись, спросил: — Алевтина Васильевна, скажите по секрету, как у вас такие «рентгенологи» получаются. Просто зависть берет.

— Растим, Иннокентий Фомич. И ваша Сильва должна быть с ними. Такой же… Если, конечно, упираться не будет, как прежде…

— Иннокентий, ты был в школе? — открыв дверь, спросила жена. — Надеюсь, ты поставил на место эту директоршу? Вообразила себя…

— Был, — ответил Орлов. — Сильва дома?

— Конечно… Да, ты знаешь. Твой шофер Валя стал ужасным грубияном. Час назад звоню в гараж, чтобы отвезти Сильвочку в спецполиклинику, так он отвечает: «Рабочий день кончился. Меня тоже ждут дети». Возмутительно!

— Так вот, Эльвира, — сдерживая себя, сказал он. — В гараж больше не звони. Никогда! Запомни: машина для служебных надобностей. А ты пока что не директор завода, а домохозяйка. Будет нужно — вызови такси.

— Как же это?.. Что с тобой, Иннокентий?!

— А вот так: ни-ко-гда! Позови Сильву и приди сама, — он круто повернулся и прошел в кабинет.

— Ты звал, папа? — Сильва вошла в костюме, плотно обтянувшем ее фигуру, села, свободно откинувшись на подушки дивана.

— «Какая она взрослая, — подумал отец. — Уже девушка! Но почему?.. Ах, да! Ведь она на год старше одноклассниц. Но тогда тем более. И спрашивать с нее нужно строже».

— Почему ты сегодня не была в школе?

— Ах, Иннокентий. Но вчера же в классе было это ужасное судилище. Сильвочка так взволнована, — ответила за нее мама. — И потом, какая разница. Ей нельзя оставаться в этой школе.

— Я тебя спрашиваю! Почему ты не была в школе? — повторим он, будто и не слышал слов жены. — Ты больна?

— Нет, — озадаченная строгим тоном отца, заерзав на диване, ставшем вдруг неуютным, ответила Сильва. — Но мама же говорила… Я не могу больше их видеть!

— А вот они могут! Беспокоятся!. Думают — ты заболела.

— Крокодиловы слезы! — возмущенно сказала она.

— Вот как?! Ты считаешь, что они виноваты перед тобой?

— Ну не я же…

— Хорошо! — Папино лицо стало строже, между бровями пролегла глубокая складка. — Предположим на минутку, что это так. А теперь, дочь моя, ответь не им, а мне. Только честно и без полутонов, Только «да» или «нет». Так вот. Спрашиваю: ты писала эти паршивые записки Саше Магакян еще в пятом классе?

— Но почему ты думаешь…

— Я не думаю. Я знаю. Написаны они на листках из моего блокнота. Значит, писала?

— Да… — побледнев, ответила Сильва.

— Ты печатала эти пасквили о Саше на моей машинке?

— Да… — Сильва совсем опустила голову.

— Ты ставила Углову двойки в журнал?

— Да… но Валерка…

— О Валерке после… Ты не пошла в госпиталь инвалидов Отечественной войны, хотя тебе доверили вести концерт?

— Да… но…

— Никаких «но»! Подвела в последнюю минуту… Ты просила Валерку рассказывать другим о Саше всякую дрянь?

— Он подлец! Он же обещал…

— Вот тут ты права… Ну, что? Напомнить, как ты жестоко оскорбила Нину, мальчиков Капустина и Савченко и еще…

— Не надо!.. Не надо! — согнувшись на диване, рыдала Сильва.

— Так кто же должен обижаться? — выждав, пока Сильва немного успокоится, спросил отец. — И ты еще их ненавидишь? За что? За то, что сказали правду!.. Откуда у тебя это высокомерие? Кто ты? Княжна?.. Где ты живешь?.. Кто тебе дал право плевать на дружбу товарищей!.. Ты возомнила, что лучше их, умнее!.. Нет! Ты — хуже! Мне больно это сознавать, ведь ты моя дочь. Я говорил с ними. Я буду счастлив, если ты станешь такой…

— Это тебе Сашка наговорила.

— Нет. Она лучше, честней тебя. Она даже рта не раскрыла.

— Значит, Углов!

— Нет. Он не такой, как твой друг Валерка. Он сам лишил себя слова.

— Иннокентий, дорогой! Сильвочка так взволнована, — все-таки вмешалась мама. — Давай отложим разговор на завтра.

— Нет! Вот платок. Вытри слезы, Сильва, и слушай внимательно… Во всем виновата ты сама. И я виноват… Ну с мамой мы после поговорим… Так вот. Завтра ты идешь в школу, — отчеканивая слова, сказал отец. — В форме! Поняла?.. Никаких костюмов из Парижа, высоких каблуков, парикмахерских причесок и побрякушек! Скромно. Как все… И постарайся жить так, чтобы товарищи снова тебе поверили и полюбили. Это не для них — для тебя будет наградой… Не вздумай задабривать, они гордые — поймут и возненавидят. Будь настоящей. А я помогу тебе…

Уже из своей комнаты Сильва слышала, как папа спросил:

— Эльвира, куда вы дели эту… ну как ее… наволочку, что Зоя подарила Сильве на день рождения?

Мама долго думала, наконец вспомнила:

— Наверно, в баке для тряпья. Об нее ноги вытирали…

— И я, дурак, вытирал, наверно! Отвыкли смотреть, по чему топчемся… Так вот. Найди ее. Выстирай — чтоб лучше некуда. И наденешь мне на диванную подушку.

— Но, Иннокентий, — растерялась мама. — Кому она нужна?

— Мне нужна! Понятно? Пусть всегда напоминает…

«ТЫ НЕ НАШЕЛ ИСКРУ?..»

Сазон сидел у окна и из-за занавески смотрел на улицу. Отсюда видно всех, кто идет в школу. Вон Жорка Стороженко, Володька и Шурка. С ними Сазон до четвертого класса учился. А учился-то Жорка как? Хуже него! Вот потеха была: тянет мать Жорку за руку на дополнительные занятия. А он упирается, чуть не плачет… Но переполз-таки в пятый… А вот Сазон остался. Тогда как раз Альберт появился. Пьянки пошли. Мать посадили… А теперь к Жорке на серой козе не подъедешь! Восьмой кончает… Вот бы Сазону восьмой… Пошел бы на курсы шоферов…

Вон «тройка» из шестого «б» бежит: Сережка, Стаська и Ванька. Хохочут, черти! Чего им так весело?.. А ничего пацаны, дружные.

Вот наконец! Легкой, стремительной походкой, вся подавшись вперед, идет Саша. Так и кажется, что вот-вот побежит. И куда она всегда спешит?.. Сазон долго смотрит ей вслед. Вот это девчонка, не то что другие. Веселая! Как она «дурака» на два делила! Обхохочешься. И никого эта Сашка не боится!.. Как она тогда его лозой лупила, когда Шкилет удрал. Кажется, что и сейчас горят рубцы от ее ударов… Но никакого зла к ней не было. Было что-то совсем другое…

Мимо окон пошли сплошным потоком. Сквозь открытую форточку донесся школьный звонок. Улица опустела. И Сазону стало не по себе. Не хотелось даже идти в кинотеатр «Первомайский», где сегодня дежурила знакомая билетерша.

Да и с кем бы он пошел? Самостоятельных ребят на улице почти не осталось. Старших — кого в ремесленное, кого на завод устроили. А младших — в школу. Теперь за них взялись так, что и не пикнут! Чуть что — родителей в завком или в местком зовут, а то и на детскую комиссию райсовета. Ну а они, ясное дело, на пацанов налегают. Грача и то за парту усадили. Приехал его дядька, лейтенант с Дальнего Востока. И такого понарассказывал, что Грач спит и видит себя офицером-пограничником. А в училище только с десятилеткой принимают. Вот он и зубрит теперь, ни одного дня не пропускает. Даже щенка-овчарку завел и возится с ним все свободное время. Я ее, говорит, выучу и пограничникам подарю.

Алевтина Васильевна пробовала и его в школу вернуть. И тетку вызывала, и в открытках приглашала Сазона для разговора. А раза три даже математичка Лидия Николаевна домой приходила. Но Сазон сидел в хате, как мышь, будто его и дома нет.

И чего им надо? Чтоб опять с малявками в пятый класс сел? Да не будет этого никогда!.. Лучше работать пойдет!

Но с работой тоже не получалось. Он побывал уже на всех окрестных заводах. А ответ везде один: «Мал еще. Учиться надо. Вдруг по глупости куда сунешься?.. Беды с тобой не оберешься…»

Иногда Сазон принимался мечтать. Вот он сам по учебникам та здорово подготовился, приходит в школу и говорит: «Алевтина Васильевна, посадите меня в восьмой класс». Она удивляется: «Как в восьмой? Ведь ты не учился…» — «А вы спросите!» И собралось учителей полон класс. И давай спрашивать. А он как начал, как начал! Все так глаза и пораскрывали. И посадили его в восьмой… А потом на перемене Саша встретилась: «Ты опять учишься? В пятый пошел?» — «Нет, я восьмой заканчиваю! Хочешь, помогу по математике?..» А она так рот и раскрыла…

Раза два он даже брался решать задачи. И радовался, что не забыл. Но потом натыкался на трудную и бросал.

Сазон каждый день твердил, что ни за что не вернется в школу. Но когда видел идущих за окном ребят, с которыми учился раньше, когда вслед за далеким звонком пустела улица, он чувствовал себя одиноким, покинутым, никому не нужным…

В ворота школы въехала грузовая автомашина. Водитель выше из нее и закрыл ворота. «Чудак, — подумал Сазон, — зачем закрыл? Все равно выезжать». Но шло время, а ворота не открывались. «Что он там в нашем дворе делает? — недоумевал Сазон. Подождал еще немного и решил: — Пойду гляну».

Пригнувшись, Сазон у самой стены прошмыгнул мимо окон директорского кабинета, завернул за угол и присвистнул. Ворота громадной стальной коробки, которую все называли гаражом, но где завхоз испокон веков хранила бочки с краской и всякий хозяйственный инвентарь, теперь раскрыты настежь. Гараж был чистым и пустым. А около него — грузовая автомашина. Крышка капота поднята. Человек в комбинезоне копается в моторе. Сазон подошел ближе. Водитель поднял голову. «Военрук», — узнал Сазон… Петр Никитович глянул на его мичманку и подмигнул:

— Порядок! Второй моряк пожаловал. Держись, камбуз!.. Искра вот пропала. Ты не нашел искру, парень?

Сазон засмеялся традиционной шоферской шутке. Спросил:

— Может, вам помочь?

— Добро. Подай-ка ключ. Проверим свечи…

Сазон с усердием принялся помогать. И все у него получалось быстро, толково. Недаром же он три месяца прожил среди шоферской братии в совхозе. Они работали и, будто невзначай, прощупывали друг друга:

— С урока выгнали?

— Не-е. Я сам ушел… совсем… А эта машина наша будет?

— Ага. Школьная. Вот подладить малость…

Минут через пятнадцать они знали друг о друге достаточно. Петр Никитович понял, кто его помощник. Наслышан был о его «художествах». Но традиционных учительских вопросов не задавал. Сазон тоже понимал, что военрук о нем знает. И то, что он не читает морали, а разговаривает по-мужски, просто и бесхитростно, как с равным, вызывало симпатию и доверие.

Прозвенел звонок на перемену. Сазон встрепенулся. Набегут пацаны. Встречаться с ними сейчас ему не хотелось. И он отправился за угол гаража.

— Ты куда, Гриша? — спросил его Петр Никитович.

— А ну их! — махнул рукой Сазон.

— Ага. Верно. Я тоже пока перекур устрою.

Когда двор снова опустел, работа возобновилась.

— Так что? Твердо решил быть шофером?

— Так это ж работа! — восторженно сказал Сазон.

— Ну и правильно! Мужское дело, — одобрил Петр Никитович. — Только уж быть — так классным! Не извозчиком… У меня друг закадычный, Вовка Журавлев. Так он — ас! Водитель-механик. Я его все на море тянул. А он ни в какую. «У всякого, — говорит, — своя искра… Твоя — на море сердце греет. А моя — вот тут, за баранкой, на бескрайних дорогах. И другого мне счастья не надо… А без искры что? Мотор мертвый». Не слыхал про него?.. В прошлом году ему орден дали. Где он только не побывал! В Болгарии, Венгрии, Австрии…

Сазон слушал и представлял себя на месте этого Журавлева. Он ведет громадный многотонный фургон по горной дороге. У самых колес за бетонными столбиками бездонная пропасть. А ему хоть бы что!.. Он отогнал видение и спросил о главном:

— А машина-то в школе для чего?

— Кружок организуем. Учиться ездить будут.

— А кто учить будет, вы?

— Нет. У меня своих дел по горло.

— А кто тогда? В школе же одни бабы! — выпалил Сазон. Смутился и поправился: — Ну, женщины, что ли, учить будут?

— Так это с нового учебного года. А в июле мужиков в школе прибавится. Придут два мировых парня. Физруки. Они тут, знаешь, что зимой устроили?

— Знаю, — буркнул Сазон. Уж он-то никак не мог забыть бегства своего войска под натиском батальонов братьев Жихаревых. Но не забыть ему и другого: не появись тогда эти физруки, что бы с ним сделал Алик? И он спросил с надеждой: — Так учить физруки будут?

— Нет. Старший вожатый.

— Алла! — засмеялся Сазон.

— Да нет. Из института приезжает парень. Мотогонщик. Кандидат в мастера. Будет вместо Аллы. Ну и кружок вести — тоже. Он тут был комсомольским секретарем. Бойченко его фамилия.

— Серега! — восторженно крикнул Сазон. — Это же такой парень!

— Мы с ним вместе… Он дедом Морозом был, а я — его помощником. Нам даже премию дала Алевтина Васильевна…

— Ну вот видишь! Руководитель свой человек. Значит, тебе место в кружке обеспечено, — сказал военрук. Но увидев, как помрачнело лицо помощника, предложил — Всех дел сразу не переделаешь, Шабаш! Загоним машину да пошли руки мыть.

— Нет. Я лучше дома помою. До свиданья, — попрощался Сазон. Встреча с директором совсем не входила в его планы. И еще ему хотелось почему-то скорее остаться одному. — Я еще приду!.. Завтра! — крикнул он, поворачивая за угол.

«НАВВАРТА МАСР!»

В классе новое увлечение. Когда Саша на собрании говорила, что у ребят не должно быть двоек, Зиновий, только что прочитавший книгу о боях советских летчиков в Испании в 1936 году, с места подтвердил:

— Правильно. Но пассаран!

— Что? — переспросила Саша.

— «Но пассаран» — это по-испански: они не пройдут!.. Ну, двойки не пройдут в журнал и дневник, — объяснил Зиновий.

Испанская фраза всем очень понравилась. И пошло! Каждый день в классе кто-нибудь обязательно произнесет фразу на непонятном языке: немецком, греческом или даже латинском.

— Что это такое? — спрашивали открывателя.

— Отгадайте! — смеялся он и, проманежив приятелей несколько уроков, наконец, открывал тайну.

Если перевод нравился, фраза входила в словарь «бэшников». Ею пользовались. Хохотали, глядя на вытаращенные глаза непосвященных. А дома рылись в словарях, справочниках, журналах, выискивали что-нибудь позаковыристей.

Но всех перещеголял Женя. Когда Стасик, всегда бывший с математикой не в ладу, вдруг блестяще ответил Лидии Николаевне и получил первую в жизни пятерку, Женя сказал:

— Ой, Стаська! Навварта Маср!

Все засмеялись, а Лидия Николаевна спросила:

— И что же это означает, Женя?

Очень не хотелось Жене так скоро открывать тайну. Но что поделаешь: не откажешь же любимой учительнице!

— Это у египтян такой обычай. Другу дорогому, гостю желанному при встрече и расставании говорят: «Навварта Маср!», что означает; «Ты озарил Египет!»

— Прекрасный обычай! — одобрила Лидия Николаевна. — Почаще бы вы «озаряли Египет», как сейчас это сделал Стасик.

Отныне тех, кто получил пятерку, сделал что-то хорошее для всех или подал толковую мысль, награждали дружеским выкриком: «Навварта Маср!» А тем, кто оскандалился, не оправдал надежд, говорил просто по-русски: «Нет. Ты не озарил Египет».

Женя с Зиновием перед началом уроков в пионерской играли шахматы, когда влетела взволнованная Зойка!

— Сидите?.. А там посылка из Вьетнама! У директора лежит.

Они побежали. Но Алевтина Васильевна посылку не отдала:

— Скоро звонок. Потом у вас шесть уроков. Завтра возьмет. Ведь там, наверно, письмо. А как читать будете?..

После уроков кинулись в университет, искать товарища Вана.

В девять утра в пионерской комнате Саша разрезала мешковину; которой был обшит ящичек. Вынула письмо и еще что-то.

— Что это?! — все приподнялись со стульев.

— Я не знаю… — сказала Саша.

— Дай сюда! — вскочил Зиновий. Он развернул засохший пальмовый лист. Ребята увидели в его руках кусок металла величиной с ладонь с острыми рваными краями.

— Осколок, — тихо сказал Зиновий. И вслед за ним это слово почему-то шепотом повторили все: «Осколок… осколок…»

— Откуда?! — взволнованно спросила Зойка товарища Ван. Остальные тоже повернулись к нему и ждали.

— Я про-чи-ту вам, — растягивая слова, с акцентом сказал Ван.

«Дорогие советские друзья!

Мы уже отвечали на ваше дружеское письмо. А теперь шлем вам посылку.

У нас большое горе. Три дня назад американский самолет прокрался за облаками и так внезапно напал на нашу школу, что не успели спрятаться, когда начали рваться бомбы… Восемнадцать наших товарищей убито и шесть ранено. Зенитчики сбили его ракетами. Бомбардировщик упал и взорвался в тысяче чыонгах[1] от нашей школы. Посылаем вам осколок сбитого американского самолета как символ борьбы и непреклонной воли нашего народа победить. Вьетнам будет свободным!..»

К концу письма Ван читал все медленнее, чаще ошибался. Туп желваки вздувались на его скулах, гневно блестели глаза.

Всем захотелось пожать ему руку, сказать какие-то хорошие слова. И он жал им руки, говорил взволнованно:

— Да. Я уверен! Вьетнам победит… О! Наша страна прекрасна!.. Да. Спасибо… Советский народ — лучший друг Вьетнама…

Потом всех потянуло посмотреть, потрогать этот обгорелый, искореженный кусок металла с мелкими вдавленными буквами: «Made in USA». — «Сделано в США». Это все, что осталось от самолета-убийцы, «летающей крепости» — Б-52. Но другие, еще не сбитые, летают! Может, вчера, сегодня, сейчас ловят в прицелы затерянную в джунглях школу, больницу, деревенские хижины…

— Надо ответить, написать письмо, — предложила Нина.

— Ответить мало, — сказал Женя. — Надо сделать что-то такое!

— Послать письмо президенту! — выкрикнула Зойка. — Пусть не трогают школы!

— Правильно! Пусть убираются из Вьетнама!.. Пусть президент ответит!.. Так он тебе и ответит!.. А что?.. Адрес не знаем, не дойдет!.. Чего там! Так и напишем США, Белый дом, Президенту… Только побольше марок наклеить — тогда дойдет! — кричали ребята.

— А посылки во Вьетнам отослали? — спросил Стасик.

— Нет еще, — сказал Сережка. — Да сколько там. Всего триста рублей выручили за металлолом и бумагу. Этого же мало.

— Мало! — поддержали его. — Если бы каждый класс столько!

— Стойте! — вскочил Зиновий. — Нужно самим заработать.

— Сказал!.. Заработать… А где заработаешь?

— Есть где! — настаивал Зиновий. — Вчера из совхоза приехал Семен Семенович. Они там машины ремонтировали. В совхозе нужно это… ну к проволочкам ветки виноградные подвязывать. А рабочих — кот наплакал. Вот бы нам туда! Ведь подшефный…

— А что?! Махнуть всем классом! — загорелись мальчишки.

— А кто нас отпустит?

И тут только все вспомнили о классном руководителе.

— Лидия Николаевна! — окружили ее ребята. — Нужно поехать! Деньги заработаем — отошлем во Вьетнам!..

— Горячие головы! Раз-два — и поехали. Это же не в кино сходить. Не понравилось — ушел с сеанса. Сейчас шумите, а завтра, может, полкласса раздумает.

— Нет! Не раздумаем!

— Ну вот что. Вы дома поговорите. А я пока почву прощупаю.

— Хорошо! Только вы недолго щупайте…

Родители большинства согласились. Остальных ходили уговаривать целыми делегациями. И когда везде договорились, вдруг выяснилось, что Алевтина Васильевна против…

Это ошеломило их. Но только на два урока. А потом началась осада директорского кабинета. Отпрашивались с урока «на минутку», бежали на первый этаж и, просунув голову в двери, уговаривали: «Алевтина Васильевна, а мы уже не маленькие — через месяц — семиклассники… А уроки мы там делать будем…»

— Эт-то что за комедия! — прикрикнула на них директор. — Вместо того чтобы учиться, бегают тут по одному…

Тогда утром, до занятий, явились всем классом. Заполнили коридор. Пока директор не пришла, давали наставления делегации.

— Вы на политику нажимайте. Вьетнаму, мол, помощь нужна! Осколок покажите! Пусть пощупает… И газеты!.. Хоа Ван Мыну тоже тринадцать было, а он уже пятьдесят карателей уничтожил… А мы что?.. И про учебу… Не отстанем. Пусть не боится!..

— А если совсем соглашаться не будет, — таинственно сказал Зойка, — напомните, как она сама на фронт сбежала. И раненых спасала. И ей орден дали! А нам так и в совхоз нельзя?!

— Откуда ты это знаешь?

— На избирательном участке в автобиографии прочитала. Вот!

— А она не обидится?.. А то все дело испортим.

— А чего обижаться? Правда ведь. Если она сознательная…

— Я сознательная, — раздался насмешливый голос за спиной.

Они мигом обернулись и смолкли. Сзади стояла Алевтина Васильевна. Зойка ойкнула и спряталась за спину Жени.

— Лучше бы дома уроки учили, чем митинговать, — сказала она. Но, увидев помрачневшие физиономии «бэшников», широко улыбнулась и спросила: — Так когда же вы хотели ехать?

— Можно?!.. Разрешаете?!.. Ура-а-а!.. Алевтина Васильевна, Навварта Маср! — восторженно закричали они.

ОКОЛО ШКОЛЫ

Второго мая в начале десятого, наискосок от школы, прямо у Сазонова двора, остановились две большие грузовые машины. А к школе стали подходить «бэшники», одетые по-дорожному, с рюкзаками и чемоданчиками. Родители окружили директора и Лидию Николаевну, выясняли подробности, записывали адрес.

Зиновий, выбранный ребятами и утвержденный директором командиром рабочего отряда, переходил от группы к группе, составлял списки, распределял по машинам. В отцовских бриджах и сапогах, тужурке-штормовке, подпоясанный солдатским ремнем, он и внешне походил на командира. Говорил коротко, уверенно. Его слушались ребята, то и дело подходили посоветоваться.

Сазон глянул в окно. Удивился. Хотел выйти на улицу, но увидел Алевтину Васильевну и Сашу, переходящих дорогу, шмыгнул в калитку и стал смотреть в щелку. Когда мимо проходил Зиновий, он окликнул:

— Угол!.. Куда это вы? Гулять, что ли, собрались?

— А-а, Гришка! Здоров… Нет, Мы это… в совхоз едем работать. Чтоб деньги во Вьетнам послать, — смущенный не меньше Сазона, ответил Зиновий. Со встречи на Зеленом спуске они не виделись.

— Гля! А девки?

— А что? Это не так уж… виноградные лозы подвязывать… Ну я побегу. Надо по машинам распределять.

— Деловые все стали, — буркнул Сазон, закрывая калитку.

Тетка, узнав, куда едут ребята, затронула больное:

— Вот. Был бы как все, тоже б поехал. Поработал. На свежем воздухе как хорошо!.. Чем штаны по парадным протирать.

— Ты чего мне в душу лезешь?! — так и взвился Сазон. — На свежем воздухе! — передразнил он. — Тут и так тошно!.. Нужен я им, как собаке пятая нога!..

— А ты бы, Гриша, с директоршей поговорил, — не отставала тетка. — Она женщина добрая, обходительная. Повинился бы…

Сазон заткнул уши. Но тетка подсела рядом, уговаривала:

— Пойди, Гришенька… Посмотри на товарищей. Чего сычом глядишь? Не съедят, чай. Вместе учились… Хочешь, я попрошу?..

— Не смей! — вскочил Сазон. — Никуда я не пойду!.. — но потом он как-то незаметно для себя, машинально, застегнул старенький морской китель на все пуговицы и пошел на улицу.

Теперь Сазон не скрывался. С ним здоровались мальчишки и девочки. Он с готовностью отвечал, начинал разговор. Но они спешили. Укладывали вещи в машины, бежали что-то спросить у Лидии Николаевны, у Зиновия. Только он стоял без дела и, чувствуя неловкость, переминался с ноги на ногу.

Уже все сидели в машинах, когда откуда-то вынырнул Углов:

— Гришка! Махнем с нами, а?!

Сазон вздрогнул, подозрительно глянул ему в глаза. Но не увидел в них ни насмешки, ни подвоха. Зиновий смотрел прямо, доброжелательно и чуть смущенно.

— А можно?! — вскинулся Сазон. И тотчас обмяк: — Не разрешит же Алевтина Васильевна… И ваша классная.

— Что ты! Лидия Николаевна сама про тебя спрашивала.

Сазон не успел ответить, как увидел Алевтину Васильевну. Она смотрела прямо на него и улыбалась. Подошла вплотную и, повернув его к себе лицом, сказала тихо:

— Только, Гриша, без этого… а? Углов за тебя ручается и ребята просили. Так ты не подведи…

— Что вы, Алевтина Васильевна! — глухо ответил он и впервые за столько времени глянул ей в глаза. — Я понимаю… Так я побежал?! Возьму мешок, чтоб соломой набить, и ватник. Я щас!..

Ровно в десять машины посигналили и тронулись. Запели девочки. Ребята подхватили. Песня окрепла, набрала силу:

Пусть я других моложе.

Я — человек труда.

Если не я-то кто же?

Если не сейчас-то когда?..

Люди, идущие к началу большого концерта на Театральной площади, расступались, давали машинам дорогу и тотчас смыкались, заполняя всю улицу, махали им вслед руками…

Спустя полчаса, когда дворник дядя Вася уже смел в кучу бумажки, обрывки воздушных шаров, стаканчики из-под мороженого, брошенные вчера беспечным праздничным людом, во двор вошел Валерка Сундуков с огромным рюкзаком. Следом шли мама с чемоданом и бабушка с раскладушкой. Он огляделся и сказал:

— Вот видишь, мама, мы первые! А ты боялась, что опоздаем.

— Кто это первый? — заинтересовался дядя Вася. — Все уехали.

— Как?!.. Почему нас не подождали?! — возмутилась мама.

— А семеро одного не ждут, барышня, — ответил дворник. — Да какой из него работник, если за ним двое чемоданы носят!..

— Вот видишь, бабушка! — сердито сказал Валерка. — Это ты виновата. Целый час свои котлеты жарила…

ПРОСТАЯ РАБОТА

Зиновий проснулся, увидел спящего на соседней койке Сазона и вспомнил все… Глянул на папины часы, которые вчера, в день рождения, рано утром подарила ему мама. Пять часов!.. По длинному коридору совхозного общежития он побежал мимо комнат, занятых девочками, слетел по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж оказался во дворе. Посмотрел направо — за крышей столовой уходи на покой белый диск луны. Глянул влево и дух захватило. За домам поселка, за лесополосой, в степи, всплывало большущее ярко-оранжевое солнце… Хорошо!.. Он сделал зарядку, умылся ледяной водой из колодца и пошел будить горниста.

Заспанный Стасик долго тер глаза и, шатаясь, как лунатик, пошел к выходу. Через минуту тишину вспорол звук горна.

В общежитии взвизгнули койки, заскрипели половицы, послышались голоса, захлопали двери. Командир глянул на часы и улыбнулся. Ровно половина шестого. Первый рабочий день трудового отряда начался точно по распорядку.

Едва соскочили с машин на усадьбе первого отделения совхоза, из домика вышла рослая смуглолицая молодая женщина в стеганке в пестром шелковом платочке на голове:

— Здравствуйте! Вот хорошо! Как раз вовремя приехали. А то виноград открыли, а подвязывать некому, — и улыбнулась, сверкая ровными белыми зубами.

От этой улыбки, от приветливого тона всем стало весело. По дороге гадали: «А какой бригадир?.. Вдруг строгий дед. Как начнет придираться!» А оказалось вот кто!

— А как вас зовут?

— Маша, — снова улыбнулась она, — а по отчеству — Михайловна… Так вы уже на бригады разделились?.. Хорошо. По десять?.. Как раз подходяще. Идемте за мочалой — и на свой участок.

Набрав жгутов коротко порезанного мочала, они гурьбой пошли за бригадиром через лесополосу, одетую уже в зеленую листву, к полю, по краям которого стояли цементные столбы-опоры. От них куда-то далеко-далеко шагали такие же белые опоры с проволокой, натянутой на них, как струны.

— Вот и наше поле, — сказала бригадир и сразу же начала объяснять — Работа простая. Делаем первую, сухую подвязку… Сразу ищите корень. Ага, нашли. Правильно! А от него лозы пошли. Вяжете их к нижней проволоке, — движения ее были плавны, неторопливы, но через несколько минут пять кустов были готовы.

Зойка бросила мочало и тоже стала подвязывать. Бригадир работала и успевала замечать каждый промах Зойки:

— Нет. Не в кучу. А веером, веером… Так. Берете мочало. Одной нитки вполне достаточно… Охватываете лозу петелькой… Теперь делаете «восьмерку»… Зачем? А чтоб лозу не перетягивать. Вот. И вяжете узлом. Раз и второй. Второй — для прочности. А то ветер подует и все ваши узлы развяжет…

Ребята старательно повторяли ее движения, слушали объяснения. Потом она развела бригады по участкам, предупредив:

— Если нужно что, гукните! Я тут на поле буду, услышу…

Сначала не ладилось: прислонил лозу к проволоке — мочало выронил, потянулся за ним — лоза упала… Потом наловчились. Продвигались каждый по своему ряду, перекликаясь:

— Ваня! У меня шестнадцатый куст! А у тебя?.. Восемнадцать? Ох, хитрец! Обогнал. Ну, я сейчас тоже поднажму…

Мария Михайловна поспевала везде. Помогала, вновь показывала, как сделать лучше и скорее. Побывала на ряду у каждого…

В конце работы болела поясница, гудели ноги, руки, как плети. Брели к домику, как старухи, цепляясь ногами за комья земли. Пока ждали машины, Зиновий с Марией Михайловной обошел участки бригад и записал в блокнот, кто сколько сделал. Ехали в поселок молча. Даже говорить не хотелось. Пообедав в столовой, пришли в общежитие и повалились на койки.

— Как же я завтра работать буду? — со страхом говорила Нина Копылова. — Такая здоровая девчонка и так устала. Просто стыдно…

— Ничего, — успокоила девочек Лидия Николаевна. — Первый день — самый трудный. Вот отдохнете чуть — лучше станет.

И верно. Проспав два часа, все почувствовали себя намного лучше. Затеяли во дворе игры и даже немножко потанцевали под баян Сережи Капустина. Танцы прервала Лидия Николаевна:

— Ну так. Отошли? Размялись?.. А теперь берите тетради, учебники и марш в красный уголок заниматься.

Вечером в комнате мальчиков Зиновий стал оформлять большой лист для учета работы. Но рисунок не получался. Он стирал и начинал снова. Подошел Сазон. Постоял за спиной. Присвистнул презрительно и решительно толкнул его в бок:

— Сматывайся отсюда.

— Почему?

— Потому, что кончается на «у»… С тебя художник, как с Бобика телевизор! Сам сделаю… Ты командир? Вот и командуй…

Перед самым отбоем в коридоре на стене появился большой лист с красивым заголовком: «Как мы работаем». На итоги стыдно было смотреть. Норму выполнили только командир и Сазон. А меньше всего кустов подвязали Сильва Орлова и Женя Карпенко. Но сам лист был оформлен замечательно. Фамилии выписаны красиво. Линии ровненькие. А главное — рисунок! Перед лесополосой, из-за которой выглядывал домик бригады, уходя вдаль, тянулись стройные ряды опор с проволокой. Вдоль них угадывались фигурки работающих. А на переднем плане, присев на корточки, девочка подвязывала к проволоке лозы.

— Точно, как на нашем участке!.. А девчонка, как живая!..

— Девочки! — ахнула Нина. — Так это же Саша Магакян! Точно!

— И совсем не похожа! — вспыхнула Саша и отошла от стены. Но все видели — точная Саша.

— Ладно, — сконфузился Сазон. — И никакая не Саша. А просто так. Намалевал, что вышло…

На второй день норму выполнили больше половины. На третий почти все. А десять человек дали около полутора норм!

Такой усталости, как в первый день, ни у кого не было. Привыкли. Втянулись. Ехали с работы с песнями. Тут же, на колесах, репетировали номера ко Дню Победы. А с обедом справлялись за пятнадцать минут. И никто не бросал недоеденную порцию.

ТАЙНЫ, ТАЙНЫ…

В совхозе Сазону понравилось. Не то, что в школе. И еда что надо. Работа ладилась. Его похвалили на линейке. Ребята относятся хорошо. Чего еще надо? Казалось даже, что он и не расставался со своим классом на целый год…

Но в первый же день после работы, после еды и отдыха, все собрали книги, тетради и пошли в красный уголок заниматься. А Сазон остался один. Гулять одному не хотелось. Он походил по пустому коридору, остановился у красного уголка.

За дверью Саша Магакян громким уверенным голосом читала условие задачи. Сазон соображал, как ее решить, по ничего не придумал. Потом, рассуждая вслух, стала решать Саша. И он удивился, до чего все просто!.. Стал повторять в уме, но не сумел даже поставить вопросы. Он ужасно рассердился, обозвал себя «тупоумным бараном», ушел в комнату мальчиков и повалился на кровать.

Мысли сначала были беспорядочные. А потом, в который уже раз, стал думать о классном шофере Журавлеве, который исколесил дороги страны, а теперь так вот, запросто, ездит за границу, будто он какой-нибудь дипломат или министр… Сазон постепенно все выспросил у Петра Никитовича о его друге. Оказывается, Журавлев и техникум автодорожный окончил, и языкам иностранным учился!.. И навалилась на Сазона тоска. Хоть волком вой. Не быть ему никогда таким, как Журавлев. Никогда не поведет он тяжелую машину по горным дорогам Австрии, не увидит чужих городов!.. И из-за чего?.. Из-за ерунды! Из-за того, что нет у него восьми классов! Будь они неладны!..

А в пятый, пусть хоть вся милиция будет тащить, он ни за что не пойдет!..

В таком состоянии и нашла его Лидия Николаевна.

— Гриша, почему ты лежишь?

— А что мне делать?! — вскочив, крикнул он. — Заниматься? А зачем? Зачем?! Чтоб опять третий год в пятом примерчики решать?.. Да пусть я сдохну!..

— Но ты мог бы сам…

— Сам? Да?!.. Вам хорошо говорить!.. Вас всякие там папочки-мамочки за ручку водили! А у меня!.. А я!..

— Я не о том. Но раз уж ты о папочках-мамочках заговорил, — грустно усмехнулась Лидия Николаевна, — тогда послушай.

Она на миг прикрыла лицо руками, а когда отняла их, Сазон удивился. Такой ее в школе никогда не видел. Черты лица стали резкими. Взгляд добрых близоруких глаз — острым, пронзительным. Она будто сразу постарела на много лет.

— Так вот… В июле сорок первого, в день, когда мне исполнилось одиннадцать лет, я осталась сиротой. Мама, бабушка, сестры, Женя и Нина, погибли при налете немцев на наш эшелон…

Через несколько лет я узнала, что папа, который был пограничником, погиб еще раньше их…

Сазону стало неловко за свой упрек. А она продолжала:

— Три года я была в детском доме… А в сорок четвертом, когда исполнилось четырнадцать, пошла на завод, стала токарем. Точила снаряды. Ну, я и сейчас, видишь, ростом не велика. А тогда, чтобы работать могла, мне мастер под ноги ящик поставил. Да не одна я такая была… Заготовки тяжеленные. Мы с девчонками их вдвоем на станке устанавливали. Потом уж и одна научилась. Так вот и работала… А как только война кончилась, в вечернюю школу пошла. Образование-то у меня какое? Три класса до войны, да четвертый и пятый, с грехом пополам, — в детдоме. Ну и решили мы с двумя подружками все, что за войну упустили, догнать!.. Вот тут-то и началось. В семь часов — на завод. Потом — на занятия в школу. А после — уроки до двух, до трех делаем. Так и засыпали над тетрадками. А в шесть — девчонки будят: пора в столовку да опять на работу бежать. И так три года!.. Но в сорок восьмом мы все-таки десятый класс окончили. Все трое…

— Как же, Лидия Николаевна?! — перебил Сазон. — Ведь вы говорили, что в сорок пятом у вас только пять классов было. А в сорок восьмом — уже десять?!

— Ну так что ж. Шестой — седьмой и восьмой — девятый мы один год проходили. Я ж говорила: мы решили догнать все, что война отняла.

Сазон был ошеломлен. Оказывается, Лидия Николаевна в пятнадцать лет, как и он, имела только пять классов. Как и он осталась без родителей… Нет. У него хоть тетка есть…

— Так это когда было! — вздохнул Сазон. — Разве разрешат…

— А что разрешать-то?! — резко сказала она. — Здоровый, неглупый парень. Говорят, даже смелый. А вздыхает! Ждет, когда его кто-то за шиворот тащить будет! А сам не можешь?!

Если бы так говорил кто другой, Сазон, наверно, нагрубил бы ушел. Но она могла. Она имела право так говорить!.. И он молчал. С ее резких слов было обидно и неловко. И вместе с тем на душе светлело. В груди росло какое-то веселое упрямство. Хотелось доказать, что он совсем не такой.

— Тебе не хватает одного — мужества! Не удивляйся. Слушай. Я приходила к тебе в январе, в феврале, в марте. А ты все прятался! Да-да, прятался — соседи сказали. Ты не узнал даже: зачем я приходила. А трусливо шмыгал в двери и молчал.

Ну это было уже слишком! В этом Сазона никто не обвинял.

— Я не трус! — крикнул он.

— А вот это и еще: настоящий ли ты парень, есть ли у тебя мужской характер — доказать надо! — сказала она. — Я хотела предложит тебе: догоняй свой класс. Была уйма времени. Целых восемь месяцев! Но ты разбазарил их, прячась за дверью.

— И теперь уже ничего нельзя?! — испугался он.

— Можно! Только трудней. Есть до сентября почти сто двадцать дней. Это много! В школе рабочей молодежи в году ненамного больше. Но они же еще и работают!.. За пятый ты материал в основном знаешь! Только повторить. Значит, остается — шестой. В школе все лето работают учителя по разным предметам. Они охотно помогут…

— Лидия Николаевна! Так правда можно?!.. В седьмой?!..

— Правда, Гриша. Только при условии, если ты будешь учиться так, как сейчас работаешь. И если характера хватит.

— Лидия Николаевна!.. Да если!.. Да как же это!.. — кричал Сазон, мечась по комнате. — Да я как зверь буду!

— «Как зверь» не надо, Гриша! — засмеялась Лидия Николаевна. — Трудно станет — зверь убежит. А человек — нет. Он своего добьется!.. И раз ты решил, не теряй ни одного часа. Вот тетрадка. Вот задачи. Решай. А через час я зайду, проверю. Но без помощников. Сам решай.

— Что вы, Лидия Николаевна! Только это… чтобы никто…

— Тайна?.. Ну пусть будет тайна. Договорились.

Слово Лидия Николаевна сдержала: не сказала никому.

Но на второй день во время занятий Зойка побежала за книгой, забытой Женей, в комнату мальчиков. Дверь оказалась запертой на крючок. Зойка не выдержала, глянула в замочную скважину и увидела, что Сазон занимается… Узнав об этом, Зиновий, Саша и Женя взяли у Зойки страшную клятву, что она не проговорится. И решили: Сазону обязательно нужно помочь…

После работы Сазон вдруг обнаружил в своей тумбочке стопку учебников за шестой класс, пяток чистых тетрадей и одну общую в клеенчатом переплете. Открыл ее и обрадовался. Мелким стремительным почерком в ней, урок за уроком, с самого первого сентября, были записаны все задачи и примеры. «Чья?» — подумал он. Но надпись на титульном листе была тщательно выскоблена.

Стал задачи решать, что Лидия Николаевна задала. Одно удовольствие: шпарь сразу из тетради готовое решение.

Он разделался таким образом с двумя задачами и вспомнил: «Лидии Николаевне слово дал, что без этого… А как сдавать буду?.. — В конце концов решил: — Загляну в тетрадь только тогда, когда совсем решить не смогу». И спрятал ее от соблазна подальше под матрац.

Особенно трудно было Сазону первые дни. Все время приходилось подглядывать то в учебник, то в ту тетрадку.

— У-у-у, баран твердолобый! — сам себя ругал он, стуча по лбу. — Все бы тебе хаханьки!.. Сам думай! Сам!..

И правда: голова с каждым днем думала все лучше. Многое всплывало в памяти само собой. А по географии и зоологии он пересказывал Лидии Николаевне целые главы.

— Ну и память у тебя! — похвалила она. — Только смотри, Гриша. Взялся ты горячо. Не остынь скоро. Соблазнов много: то погулять захочется, а то какая-нибудь фантазия в голову придет.

— Нет, Лидия Николаевна! У меня, знаете, какой характер?!.. Железный! Вцеплюсь, как бульдог… За четыре месяца два года догнать?!.. Да я есть не буду, спать не буду, а догоню!..

Пятого мая вечером собрался экстренный совет отряда. А на утренней линейке Зиновий зачитал «приходо-расходную книгу». Оказалось, что заработали за три дня двести сорок пять рублей, а на еду потратили сто пятьдесят шесть. Командир спросил:

— Что же мы пошлем во Вьетнам?.. Что будем делать, ребята?!..

Поднялся шум, посыпались предложения… И решили так: подъем делать в пять, тогда можно выезжать первыми, а не ждать, пока машины развезут рабочих совхоза. Это сэкономит не меньше часа. Продлить работу на час. Но договориться: пусть на поле привозят что-нибудь перекусить. И еще: просить директора, чтобы в столовую отпускали продукты из кладовой совхоза, а не из треста столовых. Это сократит расходы на питание…

Все утро Лидия Николаевна потратила на «утрясание» этих вопросов. Но зато приехала в поле к одиннадцати часам не с пустыми руками. Тут же, в лесополосе, ребята выпили по кружке густого молока и съели по здоровенному ломтю пахучего, еще теплого хлеба. Перекусив, разлеглись отдохнуть на разостланной соломе, бросив сверху куртки и пальто. Прорепетировали инсценировку к концерту. Послушали транзистор.

Когда время перерыва прошло, Зиновий шепнул Стасику.

Тревожный сигнал горна мигом поднял всех на ноги.

— «Бэшники»! — закричал командир. — На виноградники! Ура!

— Корсары! На абордаж! За мной! — поддержал Сазон и первым побежал к виноградникам. За ними кинулись остальные.

— Какой у вас народ, Лидия Николаевна! — похвалила бригадир. — Ведь устают же. Вижу. А нос не вешают.

В последний день, девятого мая, работали особенно дружно. Когда приехали машины, девочки закричали:

— Принесло вас! Не могли хоть на полчаса опоздать?!

— Вам не угодишь, девчата! — смеялись шоферы.

Прощаясь с веселой тетей Машей, девчонки кинулись ее целовать. Мальчишки солидно протягивали бригадиру руку.

— Приезжайте еще! — говорила она. — Я вам лучшие участки приготовлю!.. — и долго махала им рукой вслед.

Вечером в честь Дня Победы дали рабочим совхоза такой концерт, что сами удивились. Так хорошо никогда не выступали.

— Да вы же настоящие артисты! — похвалил директор совхоза. После концерта большинство осталось смотреть кино. А Зиновий с Женей и Саша с Зойкой решили попрощаться с поселком. Обошли все знакомые места и остановились на пустыре за общежитием. Дальше, за дорогой, начинались поля.

— Бр-р-р! — передернула плечами Саша. — Что-то холодно.

— Так давайте костер разожжем! — предложил Зиновий.

— Костер! Костер! — запрыгала Зойка. — Как в лагере!

Костер загорелся от одной спички. «Папина школа!» — с гордостью подумал Зиновий. Огонь быстро набирал силу. Пламя лизало палки, чуть влажные от вчерашнего дождя. Потрескивало. Все согрелись и замолчали. Каждый думал о чем-то своем.

Зиновий лег на куртку и глядел в небо… Ночь светлая. По небу облака. Луна высвечивает. Облаков много. Они бесформенные, с рваными краями. Кажется, что это вовсе не небо, а необозримо широкая река ранней весной. А по реке идут изломанные льдины, разделенные извилистыми полосками темной воды… Дышится легко. И от этого вида, от холодного, промытого дождями воздуха в душу входит какая-то спокойная радость, зачарованность. Ждешь чего-то хорошего, ясного.

— Ребята, — тихонько окликнул он товарищей, — давайте дружить долго-долго. Папа говорил, что дружба с детства — самая крепкая… И чтоб друг другу никогда не врать…

— Конечно, — откликнулись Женя с Зойкой.

А Саша спросила:

— Открой тайну. Зачем ты тогда в школу вернулся? Когда журнал…

— Скажу, — помолчав, ответил он. — Портсигар папин забыл с папиросами. Я ведь тогда курить хотел научиться.

— Вот дурак!

— Чего ж ты ругаешься. Не курю я!.. Тогда ребята смеялись, что не умею. Вот я и притащил. А потом за батарею в туалете спрятал.

— Ладно. Чего сейчас об этом, — вмешался Женя. — А помните, как за нами кто-то следил, когда мы с КИБом шли?

— И конфеты подбросили. Сейчас бы их сюда! — вздохнула Саша.

— И тебе, Женька, записки писали, что тебя отлупить хотят, — вспомнил Зиновий, — Вот бы узнать кто?!

— Я, — тихо произнесла Зойка и встала.

— Что «я»? — спросил Женя.

— Все я! — ответила она, отворачиваясь. — И шла за вами в дождик. И записки тебе писала. И конфеты… — тоже я.

— Зачем?! — удивился Женя.

— Зачем, зачем! Раззачемкался! — выкрикнула Зойка. Отошла от костра и из темноты: — За тебя боялась. Вот!

Женя хотел что-то сказать, но закашлялся. Зиновий стал подбрасывать в костер. А Саша позвала:

— Зой! Иди сюда. Садись на мое пальто, — усадила ее, обняла за плечи и предложила: — Давайте подумаем, кто кем будет?

— А ты кем хочешь? — спросила Зойка.

— Точно не знаю. Наверно, учительницей. Очень люблю маленьких хорошему учить. А ты?

— Я… — замялась Зойка, — девчонки говорят: это не фонтан. А я не согласна. Знаешь, когда я беру материю и начинаю думать, как разрезать и сшить, как это красиво получится, у меня аж мурашки по пальцам бегут! И весело становится, просто петь хочется!.. Мы с Женькой даже поругались раз. Но все равно я буду портнихой. Делать красивые платья, красивые вышивки. Разве плохо? А потом буду еще учиться и, может, стану модельером, как Женина мама… А теперь пусть Женька скажет.

— Я?.. Ну, кибернетика — очень интересно. И математика с физикой… Да вот пока закончу школу, наверно, выберу!

— А я не буду кончать десять классов, — сказал Зиновий.

— Как не будешь?! — вскрикнул Женя. — Не хочешь учиться?

— Да нет. Учиться хочу. Но все равно после восьмого пойду в ремесленное, а потом — на завод. Знаете, как это здорово — делать своими руками! Самоходные баржи, как папа. Или станки. Или автомобили. Но чтобы увидел машину и сказал: это моя! Я ее сделал… Вот даже в мастерских школьных. Обработаешь деталь, возьмешь в руки. А она блестящая, гладкая такая, красивая и теплая, будто живая!..

— Мудришь ты, — пробурчал Женя. — С твоими способностями.

— Нет, Жень! Ты не думай. Там голова ой-ей как нужна! Вот отец. Сколько он знал! И умел все. К нему инженеры за советом приходили… А учиться я буду. В вечерней. Потом на заочном.

— Зачем же время терять?! — не унимался Женя.

— А ты посчитай. Четыре — в школе, пять лет — в институте…

— Ну так что ж! — перебил Женя. — Всем так.

— Нет, Жень… У тебя одно, а у меня — другое. Мама у меня одна. И я мечтаю: пойду на завод. Принесу первую настоящую получку и скажу: «Мама. Теперь я буду работать. А ты отдохни…» Думаешь, легко ей?.. Никто не знает. Один я знаю. Придет с работы. Улыбается, Хлопочет. А ночью, когда думает, что я заснул, в коридор выйдет и там лекарство свое от сердца пьет…

Утром ребята, смеясь, подталкивая друг друга, подходили к столу бухгалтера, находили на громадном листе свою фамилию и расписывались. Шутка ли! Первая зарплата!.. Но денег не брали, а выбегали на улицу, где их уже ожидали машины.

— Ну, что получилось? — спросил бухгалтера директор совхоза.

— Да что. Молодцы! — похвалил он. — Заработали шестьсот девяносто один рубль двенадцать копеек. Минус двести девяносто два рубля и ноль две копейки за питание. Итого на руки триста девяносто девять рублей десять копеек.

— Округли до четырехсот. И премию сто рублей за добросовестную работу. Я приказ вот уже подписал, — сказал директор.

— Охотно прибавлю, — улыбнулся главный бухгалтер. — Получите. Новенькими, — и протянул деньги Лидии Николаевне.

— Нет-нет. Вот командир отряда, — указала она на Углова.

Волнуясь, Зиновий пересчитал пачку новеньких красных десятирублевых купюр с портретом Владимира Ильича Ленина. Завтра на них купят необходимые вещи и посылками отошлют детям Вьетнама. Зиновий улыбнулся своим мыслям… Он выбежал на улицу, валится на посадочную эстакаду у машин, в которых уже сидели все, помакал деньгами над головой и объявил:

— Ребята! Ровно пятьсот!

— Ура-а-а! — в восторге закричали «бэшники». — Вот это здорово!.. Столько, сколько вся школа!

— Командир отряда… — громко сказал Ваня, взмахнув рукой. И все дружно выкрикнули: — Навварта Маср!

— Лидия Николаевна! — во все горло гаркнул Сазон.

— Навварта Маср! — подхватили ребята.

— Рабочему отряду шестого «б»! — крикнул Зиновий.

— Навварта Маср!!! — трижды в восторге повторили «бэшники»…

1969–1974 гг. г. Ростов-на-Дону

Примечания

1

Чыонг — мера длины, равная 4 м. (вьетн.).

Content

Юрий Александрович Дьяконов
Приказ самому себе

ЗИНОЧКА

КЛАССНЫЙ ЖУРНАЛ

ПРИКАЗ САМОМУ СЕБЕ

Примечания