Кадзуо Исигуро

НОКТЮРНЫ: пять историй о музыке и сумерках

Звезда эстрады

В то утро — весна в Венеции только-только начиналась — я разглядел среди сидевших туристов Тони Гарднера. Мы целиком отработали первую неделю на площади: это было, сознаться, настоящим облегчением после того, как долгими часами приходилось играть в душной глубине кафе, загораживая дорогу посетителям, если те направлялись к лестнице. В то утро дул свежий ветерок, тент вокруг нас то и дело хлопал, но все мы чувствовали себя на взводе, так что, думаю, это сказалось и на нашей музыке.

Говорю так, будто я и впрямь постоянно играю в каком-то оркестре, А на самом деле я из тех «цыган» (так нас называют музыканты), которые кочуют по площади, пособляя, если нужно, то одному, то другому ансамблю в трех местных кафе. Чаще всего играю здесь, в кафе «Лавена», а бывает, в хлопотливый денек, пристроюсь к парням в «Кваддри», перейду на подмогу во «Флориан» — и через площадь вернусь обратно в «Лавену». Я в ладах со всеми, где только ни приткнусь, — с официантами тоже, и в любом другом городе уж точно бы закрепился на одном месте. Но тут, в городе, помешанном на прошлом и на традициях, все шиворот-навыворот. Гитаристы вообще-то желанны повсюду. Но здесь? Что, гитара?! Владельцы кафе сразу настораживаются. Нет, гитара — это больно уж современно, туристам она не по нраву. Осенью я обзавелся старинной джазовой гитарой с овальным резонаторным отверстием, на какой мог бы играть Джанго Рейнхардт[1], и с ней за рок-музыканта меня мало кто примет. Стало чуточку полегче, но хозяевам кафе все равно не угодить. Дело в том, что если ты гитарист — будь хоть самим Джо Пассом[2], а на этой площади прописаться тебе не дадут.

Тут еще вмешивается такая малость: я не итальянец — и уж тем более не венецианец. Та же история и с верзилой чехом, который играет на альтовом саксофоне. Нас хорошо принимают, музыканты всегда в нас нуждаются, но вот официально мы вроде как не в списке. Играйте и молчите себе в тряпочку — иного от владельцев кафе и не услышишь. Тогда, мол, туристам не разобрать, что вы не итальянцы. Оденьтесь поприличней, наденьте темные очки, волосы зачешите назад — никто разницы и не увидит, только рот не раскрывайте.

Но мне, в общем, жаловаться не на что. Все три оркестра на площади, особенно когда им приходится, соперничая между собой, играть под тентами одновременно, не могут обойтись без гитары — без мягких, приглушенных, но явственных аккордов, размеренно повторяемых на фоне всего звучания. Вы, наверное, думаете, что если три оркестра заиграют враз на одной и той же площади, то останется только уши заткнуть. Нет, на площади Святого Марка пространства вдоволь. Прогуливаясь по ней, турист слышит, как позади него замирает одна мелодия, а впереди постепенно нарастает другая, будто он настраивает радиоприемник. Вот что туристам не надоедает, так это классика — всякие там инструментальные переложения популярных мотивов. Ну да, это же площадь Святого Марка: наимодные попсовые шлягеры им ни к чему. Им все время хочется чего-то знакомого: или допотопного номера Джули Эндрюс[3], или темы из нашумевшего фильма. Помню, как прошлым летом, переходя из оркестра в оркестр, я за один день сыграл музыку из «Крестного отца» целых девять раз.

Так или иначе, а тем самым весенним утром, когда мы играли перед довольно людным сборищем, я и увидел Тони Гарднера, который сидел за чашкой кофе один, прямо перед нами — метрах в шести от нашего тента. Знаменитости на площади для нас не в новинку, переполоха они у нас не вызывают. Разве что по окончании пьесы перекинемся между собой вполголоса словечком-другим. Гляньте, да это же Уоррен Битти[4]. Смотрите-ка, да это Киссинджер[5]. А вон та женщина — та самая, что снималась в картине, где люди меняются лицами. Мы к мировым светилам привыкли. Как-никак ведь это же площадь Святого Марка. Но на этот раз, едва я понял, что перед носом у меня сидит Тони Гарднер, все вышло иначе. Я прямо-таки не на шутку разволновался.

Тони Гарднер был любимцем моей матери. Раньше, у меня на родине, еще при коммунистах, доставать его пластинки было непросто, но мать собрала из них приличную коллекцию. Мальчиком я однажды поцарапал одну из этих драгоценностей. Квартира у нас была тесная, а в таком возрасте на месте не усидишь, особенно морозной порой, когда на улицу не выйти. Я взялся перепрыгивать с нашего диванчика в кресло и обратно, но промахнулся и задел проигрыватель. Иголка со скрежетом перепахала пластинку (до компакт-дисков было еще далеко), мать выскочила из кухни и накинулась на меня с руганью. Мне стало ужас как не по себе — и не оттого, что мать раскричалась, а скорее потому, что это была одна из пластинок Тони Гарднера, а я знал, как много она для нее значила. И понимал, что теперь на его негромкий голос, напевавший американские песни, наложатся потрескивания и щелчки. Годы спустя, когда я работал в Варшаве и освоился с черным рынком, где торговали пластинками, я заменил матери все ее заигранные вдрызг альбомы Тони Гарднера, включая и тот, мной поцарапанный. Потратил я на это три года с лишком, но упорно доставал пластинки одну за другой и всякий раз, когда отправлялся навестить мать, привозил ей новую.

Теперь вам понятно, почему я так разволновался, когда узнал, что это Тони Гарднер собственной персоной, всего лишь в шести от меня метрах. Поначалу я глазам не мог поверить — и чуть не запоздал на целый такт с переменой аккорда. Тони Гарднер! Узнай об этом моя дорогая матушка, что бы она сказала! Ради нее, ради ее памяти, я должен был подойти к нему и выдавить из себя хотя бы два слова — и что за дело, если партнеры начнут потешаться и сравнивать меня с посыльным из гостиницы.

Но я, конечно же, не ринулся к нему опрометью, расшвыривая на пути столики и сиденья. Надо было закончить нашу программу. Это превратилось, сознаться, в настоящую пытку: оставалось еще три-четыре номера, и каждую секунду я думал только о том, что Тони Гарднер вот-вот встанет и удалится. Однако он одиноко и спокойно посиживал себе на месте, смотрел в чашку и помешивал кофе, будто и вправду недоумевал, что это такое ему принесли. Выглядел он как всякий другой американский турист — в бледно-голубой рубашке с короткими рукавами и в просторных серых брюках. Его волосы, очень темные, глянцевитые на конвертах с пластинками, стали теперь почти белыми, но ничуть не поредели и были безукоризненно причесаны на прежний фасон. Когда я впервые его заметил, он держал темные очки в руке (иначе я вряд ли бы его узнал), но пока наш концерт продолжался, а я не сводил с него глаз, он надел очки, потом снял и снова надел.

Вид у него был озабоченный — и мне стало досадно из-за того, что наше исполнение ему безразлично.

Концерт окончился. Я поспешил из-под навеса, не говоря ни слова партнерам, и пробрался к столику Тони Гарднера, но меня вдруг охватила паника: я понятия не имел, с чего начать разговор. Я встал столбом у него за спиной, однако шестое чувство подсказало ему обернуться и взглянуть на меня — наверное, сработала многолетняя привычка общаться с поклонниками: тут я представился и пустился объяснять, как им восхищаюсь; сказал, что играю в ансамбле, который он только что слушал, и что моя мать была от него без ума; все это я выпалил на одном дыхании. Он выслушал меня с серьезным видом, поминутно кивая, словно был моим доктором. Я тараторил без умолку, а он только время от времени вставлял: «Правда? Неужели?» Наконец я решил, что пора от него отстать и уже двинулся было прочь, но тут Тони Гарднер произнес:

— Значит, родом вы из коммунистической страны. Туго вам, должно быть, пришлось.

— Это все в прошлом. — Я беззаботно пожал плечами. — У нас теперь в стране свобода. Демократия.

— Рад слышать. И эта команда, что сейчас для нас играет, ваша. Садитесь. Хотите кофе? — Я попытался объяснить, что вовсе не хочу навязываться, но в голосе мистера Гарднера послышалась нотка настойчивости: — Нет-нет, садитесь. Так вы говорите, вашей матушке нравились мои записи?

Пришлось сесть и рассказать кое-что еще. О матери, о нашей квартире, о черном рынке, где торговали пластинками. Названий альбомов я не помнил и потому принялся описывать картинки на конвертах, какими они запали мне в память, и всякий раз при этом Тони Гарднер поднимал вверх палец и произносил что-нибудь вроде: «Ага, это, должно быть, "Непревзойденный Тони Гарднер"». Мы оба уже вроде бы вошли во вкус этой игры, но тут взгляд мистера Гарднера скользнул в сторону, я живо повернулся и увидел женщину, которая подходила к нашему столику.

Она была из числа тех американских дам — изысканных, элегантно одетых, изящно причесанных, с тонкой фигурой, — которым не дашь их лет, пока не увидишь вблизи. Издали я мог бы принять ее за фотомодель из глянцевого журнала мод. Но когда она уселась рядом с мистером Гарднером и вздела темные очки на лоб, стало ясно, что ей все пятьдесят, если не больше. Мистер Гарднер обратился ко мне:

— Это Линди, моя жена.

Миссис Гарднер одарила меня улыбкой, явно натянутой, затем спросила мужа:

— И кто это? Ты завел себе приятеля?

— Да, лапочка. Я с удовольствием скоротал время за разговором с… Простите, дружище, не знаю вашего имени.

— Ян, — быстро ответил я. — Но друзья зовут меня Янеком.

Линди Гарднер спросила:

— То есть ваше уменьшительное имя длиннее полного? Такое бывает?

— Лапочка, давай без грубостей.

— Разве это грубость?

— Милая, не стоит издеваться над чужим именем. Будь умницей.

Линди Гарднер взглянула на меня с обескураженным видом:

— Вам понятно, о чем он толкует? Я что, вас оскорбила?

— Нет-нет, миссис Гарднер, — возразил я, — нисколько.

— Он вечно внушает мне, будто я грубо обращаюсь с публикой. Но я вовсе не грубиянка. Я что, вам сейчас нагрубила? — И к мистеру Гарднеру: — С публикой, дорогуша, я разговариваю непринужденно. Такой уж у меня обычай. В жизни никому не грубила.

— Хорошо, лапочка, хорошо, — согласился мистер Гарднер, — давай не будем делать из мухи слона. Так или иначе, этот человек вовсе не из публики.

— Ах, вот как? И кто же он? Твой давно потерянный племянник?

— Полегче, лапочка. Этот человек — наш коллега, музыкант, профессионал. Он только что помогал нам приятно провести досуг. — Мистер Гарднер указал на наш тент.

— Прекрасно! — Линди Гарднер вновь повернулась ко мне. — Вы только что там играли? Ну да, это прелесть что такое. На аккордеоне, не так ли? Одно слово — прелесть!

— Большое вам спасибо. Я, собственно, гитарист.

— Гитарист? Да вы шутите! Я всего лишь минуту назад за вами наблюдала. Вы сидели вон там, справа, рядом с контрабасистом, и расчудесно наигрывали на аккордеоне.

— Прошу прощения, но на аккордеоне играет Карло. Такой лысый толстяк…

— Вы уверены? Вы надо мной не подтруниваете?

— Лапочка, я уже тебе сказал. Незачем человеку грубить.

Мистер Гарднер не выкрикнул эти слова, но голос у него внезапно напрягся, и фраза прозвучала жестко, после чего наступила странная пауза. Ее прервал сам мистер Гарднер, кротко заметив:

— Лапочка, извини. Я вовсе не хотел тебе перечить.

Он протянул руку и, ухватив ладонь миссис Гарднер, стиснул ее в своей. Я почему-то ожидал, что рука отдернется, но вместо того миссис Гарднер придвинулась со стулом поближе к мужу и положила вторую ладонь на сплетенную пару. Так они просидели две-три минуты: мистер Гарднер поник головой, а миссис Гарднер поверх его плеча устремила пустой взгляд через площадь на базилику, хотя глаза ее, казалось, ничего не видели. Оба, похоже, забыли не только обо мне (я сидел напротив), но и обо всех, кто был на площади. Наконец миссис Гарднер проговорила, едва слышно:

— Все хорошо, дорогуша. Я сама виновата. Взяла и расстроила тебя ни с того ни с сего.

Они еще немного так посидели, не разнимая рук. Потом миссис Гарднер вздохнула, высвободила свои руки и посмотрела на меня. Она смотрела на меня и до того, но на этот раз ее взгляд был иным. Я вдруг ощутил ее обаяние. У нее внутри словно имелась шкала с разметкой от нуля до десяти, и применительно ко мне она в этот момент решила задержать стрелку на цифре шесть или семь, я и вправду остро это прочувствовал, и если бы она попросила меня сейчас о чем-нибудь — скажем, пересечь площадь и купить ей цветы, — я сделал бы это с радостью.

— Янек, — повторила она. — Это ваше имя, верно? Простите меня, Янек. Тони прав. Я не должна была разговаривать с вами в таком тоне.

— Миссис Гарднер, ну что вы, не беспокойтесь, пожалуйста…

— И я помешала вашей беседе. Держу пари, беседовали вы о музыке. Знаете что? Я сейчас уйду, а вы еще побеседуйте.

— Лапочка, для чего же тебе уходить? — вмешался мистер Гарднер.

— Да нет, есть для чего, дорогуша. Смерть как хочется заглянуть в магазин «Прада». Я и подошла-то сюда сказать тебе, что задержусь дольше, чем собиралась.

— Хорошо, лапочка. — Тони Гарднер впервые выпрямился и глубоко вздохнул. — Побудь там столько, сколько захочется, — пока не надоест.

— Уж я отведу себе там душу. А вы, музыканты, всласть наговоритесь. — Миссис Гарднер встала и тронула меня за плечо. — Всего вам наилучшего, Янек.

Мы проводили ее взглядом, а потом мистер Гарднер стал расспрашивать меня о жизни музыкантов в Венеции — и поподробнее об оркестре в кафе «Кваддри», который как раз в эту минуту начал выступление. В мои ответы он как будто не очень вслушивался, и я уже готов был с извинениями попрощаться, как вдруг он произнес:

— Дружище, у меня к вам предложение. Давайте-ка я изложу свой план, а вы скажете «нет», если он придется вам не по вкусу. — Он подался вперед и понизил голос: — Знаете что? Впервые мы с Линди оказались здесь, в Венеции, в наш медовый месяц. Двадцать семь лет тому назад. И, несмотря на все счастливые воспоминания, какие у нас связаны с этим городом, мы ни разу сюда не возвращались — во всяком случае, вместе. И вот, задумав эту поездку — поездку особую, — мы договорились, что непременно проведем несколько дней в Венеции.

— У вас годовщина, мистер Гарднер?

— Годовщина? — удивленно переспросил он.

— Простите. Я так подумал потому, что вы назвали поездку особой.

Мистер Гарднер озадаченно наморщил лоб, а потом расхохотался громким раскатистым смехом, и мне внезапно вспомнилась пластинка, которую мать слушала постоянно: где-то посередине песни Тони Гарднер произносит несколько слов — что-то насчет того, как ему нет дела до женщины, его бросившей, и дальше следует этакий сардонический смех. Именно таким смехом мистер Гарднер сейчас, сидя на площади, и рассмеялся:

— Годовщина? Да нет, какая там годовщина?

Впрочем, мое предложение отчасти с этим связано. Мне захотелось чего-нибудь очень романтического. Хочу исполнить для Линди серенаду. По-настоящему, в венецианском стиле. Вот тут-то и понадобится ваше участие. Вы сыграете на гитаре, а я спою. Исполню для нее серенаду в гондоле, которая медленно проплывет под ее окном. Мы арендуем палаццо недалеко отсюда. Окна спальни выходят на канал. В сумерках это получится идеально. Фонари на стенах дают достаточно света. Мы с вами-в гондоле, Линди подходит к окну. Исполним все ее любимые номера. Затягивать надолго необязательно, вечерами все еще бывает довольно прохладно. Три-четыре песни, я так думаю. Хорошее вознаграждение будет вам обеспечено. Что скажете?

— Мистер Гарднер, большей чести я и представить себе не могу. Я уже говорил вам, какое важное место вы занимаете в моей жизни. Когда вы собираетесь это сделать?

— Если не будет дождя, то почему бы не сегодня вечером? Примерно в половине девятого. Обедаем мы рано и к этому часу вернемся к себе. Я выдумаю какой-нибудь предлог, чтобы уйти, и встречусь с вами. С гондольером я договорился, мы проплывем по каналу и задержимся под нашим окном. Все получится идеально. Что скажете?

Думаю, вы согласитесь, что о таком я и мечтать не мог. И к тому же сама идея выглядела совершенно дивной: супружеская пара — ему седьмой десяток, ей за пятьдесят, — а поведут себя как влюбленные тинейджеры. Идея, сознаться, представилась мне такой дивной, что я почти напрочь, хотя и не до конца, забыл о только что разыгравшейся передо мной сцене. Хочу лишь сказать, что уже тогда, где-то втайне, догадывался: все пройдет не совсем так гладко, как изобразил это мистер Гарднер.

Мы с ним еще посидели и обсудили все детали: что именно из своего репертуара он выберет, какие тональности предпочитает и прочее. Подошло время возвращаться под тент — исполнять очередную программу, поэтому я встал, пожал мистеру Гарднеру руку и пообещал, что не подведу.

Когда я отправился на встречу с мистером Гарднером, на вечерних улицах было темно и тихо. В те дни, стоило мне подальше отлучиться с площади Святого Марка, я неизменно сбивался с дороги, а потому вышел с изрядным запасом времени, и хотя мостик, названный мистером Гарднером, был мне хорошо известен, я все равно на несколько минут опоздал.

Он стоял прямо под фонарем — в мятом темном костюме и в рубашке, расстегнутой на три или четыре пуговицы, так что виднелась волосатая грудь. Я начал было извиняться за опоздание, но он возразил:

— Что такое пара минут? Мы с Линди женаты двадцать семь лет. Что такое пара минут?

Раздраженности в его голосе не слышалось, однако настроение у него было подавленное, даже сумрачное — и уж никак не романтическое. Позади плавно покачивалась на воде гондола: гондольером оказался Витторио, а я его недолюбливал. Со мной Витторио держится неизменно дружелюбно, но я-то знаю (знал и тогда), что он всюду разносит всякие пакости: плетет кому попало полнейшую чушь о людях вроде меня, которых он называет «чужаками из новоиспеченных государств». Вот почему в ответ на его братское с виду приветствие я только слегка кивнул и молча дождался, пока он поможет мистеру Гарднеру войти в гондолу. Затем передал ему мою гитару (я взял с собой испанскую, а не ту — с овальным резонаторным отверстием) и тоже забрался на борт.

Мистер Гарднер долго устраивался поудобнее на носу лодки и в какой-то момент всей тяжестью опустился на сиденье так резко, что мы едва не перевернулись. Но он этого, кажется, не заметил и по-прежнему глядел в воду, когда мы отчалили.

Минут пять мы плыли в тишине — мимо темных зданий, под низкими мостами. Наконец мистер Гарднер стряхнул с себя задумчивость и сказал:

— Послушайте, дружище. Я знаю, мы уже условились о том, что именно будем сегодня исполнять. Но я вот о чем подумал. Линди нравится песня «Когда до Финикса доеду». Много лет назад я тоже ее записал.

— Да-да, мистер Гарднер. Моя мать всегда считала, что ваше исполнение лучше, чем у Синатры. И даже лучше, чем у Глена Кэмпбелла в известной записи[6].

Мистер Гарднер кивнул и опустил голову, и я так и не увидел, что выражало его лицо. Витторио, перед тем как обогнуть угол, испустил клич гондольеров.

— Я много раз пел ей эту песню, — проговорил мистер Гарднер. — Знаете, мне кажется, что она рада будет услышать ее сегодня. Мелодия вам знакома?

Я уже успел вынуть гитару из футляра и сыграл несколько тактов.

— Давайте дальше, — сказал мистер Гарднер. — С ми-бемоль. У меня в альбоме именно так.

Я взял аккорды в этой тональности, и мистер Гарднер, пропустив чуть ли не целую строку, негромко, вполголоса запел — казалось, слова он помнит нетвердо. Однако голос его отлично резонировал над безмолвным каналом. Звучал, по правде говоря, лучше некуда. И на мгновение я вновь почувствовал себя мальчиком: вот я лежу в тесной квартирке на ковре перед матерью, а она сидит на диване — не то измученная, не то убитая горем, а в углу комнаты крутится на проигрывателе пластинка Тони Гарднера.

Мистер Гарднер внезапно умолк и заявил:

— О'кей. Исполним «Финикс» в ми-бемоль. Затем, наверное, «Я влюбляюсь слишком легко»[7], как мы и наметили. А закончим «За мою малышку»[8]. Этого достаточно. Дольше она не станет слушать.

Он, казалось, снова погрузился в свои мысли, и мы медленно плыли сквозь тьму под мерные всплески весла Витторио.

— Мистер Гарднер, — не выдержал я, — можно у вас спросить? Миссис Гарднер ожидает этого концерта? Или это будет чудесным сюрпризом?

Мистер Гарднер тяжело вздохнул:

— Думаю, придется отнести его к разряду чудесных сюрпризов. — Потом добавил: — Кто знает, как она к этому отнесется. Не исключено, что до последней песни и не доберемся.

Витторио обогнул еще один угол, и вдруг раздались смех и музыка: мы проплывали мимо большого, ярко освещенного ресторана. Все столики, как видно, были заняты, по залу суетились официанты, посетители шумно веселились, хотя в это время года от канала и веяло холодком. После безмолвия и темноты, которую мы покинули, вид ресторана вызвал неожиданную растерянность. Возникло ощущение, будто это мы неподвижно застыли на набережной, а сверкающая огнями лодка с праздничной публикой проплывает мимо нас. Я заметил, что кое-кто бросил взгляд в нашу сторону, но особого внимания мы не привлекли. Когда ресторан остался позади, я сказал:

— Забавно. Вообразите, как всполошились бы все эти туристы, узнай они, что в проплывшей мимо лодке сидит не кто иной, как легендарный Тони Гарднер!

Витторио, плохо понимавший по-английски, все же уловил смысл моей реплики и хохотнул. Но мистер Гарднер отозвался не сразу. Мы снова окунулись в темноту, продвигаясь по узкому каналу мимо тускло освещенных дверных проемов, и тут он обронил:

— Дружище, вы родом из коммунистической страны. И потому вам не очень понятно, как тут все обстоит.

— Мистер Гарднер, но моя страна больше не коммунистическая. Мы теперь свободные люди.

— Простите. Против вашей нации я ничего не имею. Вы — прекрасный народ. Надеюсь, добьетесь мира и процветания. Но вот что, дружище, я собирался вам разъяснить: видите ли, раз вы оттуда родом, то, вполне естественно, до сих пор еще многого не понимаете. Точно так же и я многого не понял бы в вашей стране.

— Думаю, вы правы, мистер Гарднер.

— Вот сейчас мы проплыли мимо ресторана. Если бы вы подошли к посетителям и задали вопрос: «Слушайте, кто-нибудь из вас помнит Тони Гарднера?», наверное, некоторые — может быть, даже и большинство — ответили бы, что да, помнят. Как сказать? Но при виде нашей гондолы, даже если бы меня узнали, разве это кого-нибудь очень бы взволновало? Вряд ли. Вилки никто бы не отложил, задушевных разговоров при свечах никто бы не прервал. Да и чего ради? Подумаешь, какой-то там эстрадный певец из доисторической эпохи.

— Ни за что не поверю, мистер Гарднер. Вы — классик. Как Синатра или Дин Мартин[9]. У вас есть такие достижения, которые никогда не устареют. Куда там нынешним поп-звездам.

— Вы слишком добры ко мне, дружище. Понимаю, вы движимы лучшими чувствами. Но сегодня вечером — особенно сегодня — не время надо мной шутить.

Я собирался запротестовать, но что-то в голосе мистера Гарднера заставило меня замолчать. Мы продолжали плыть в безмолвии. Честно говоря, только тогда я начал раскидывать мозгами, во что, собственно, втянулся и чем в итоге обернется вся эта затея с серенадой. В конце концов, дело я имею с американцами. Кто его знает: быть может, стоит только мистеру Гарднеру запеть, как миссис Гарднер высунется из окна с винтовкой и уложит нас на месте.

Наверное, мысли Витторио крутились в том же направлении: когда мы проплывали под фонарем на стене дома, он оглянулся на меня с таким видом, будто хотел сказать: «Ну и чудачину мы с тобой везем — верно, amico?[10]» Но я никак на это не отозвался. Не желал я объединяться с ним и ему подобными против мистера Гарднера. Витторио убежден: приезжие вроде меня только и делают, что обирают туристов, засоряют каналы — и вообще до основания разрушают этот клятый город. Порой если он не в духе, то клеймит нас как грабителей — обвиняет даже в насилии. Однажды я прямо его спросил: точно ли он распространяет о нас такие слухи, но он поклялся, что это сплошное вранье. Какой из него расист, если у него тетушка-еврейка, которую он обожает не меньше матери? Но вот однажды, когда я коротал время между выступлениями, опершись на мост в Дорсодуро, внизу проплывала гондола. В ней сидели трое туристов, а над ними нависал Витторио с веслом и во всеуслышание проповедовал вот этот самый бред. С тех пор видеться мы видимся, но товарищеского расположения он от меня не дождется.

— Поделюсь с вами маленьким секретом, — вдруг заговорил мистер Гарднер. — Насчет выступлений. Как профессионал с профессионалом. Секрет самый простой. Необходимо знать — что именно, неважно, но необходимо хоть что-то знать о ваших слушателях. Какую-то черточку, которая в ваших глазах отличает именно этих слушателей от вчерашних. Скажем, выступаете вы в Милуоки. Нужно спросить себя: а чем именно эти слушатели непохожи на других, что в них такого особенного? Чем они отличаются от слушателей в Медисоне? Если на ум ничего не приходит, напрягите извилины — и вас осенит. Так: Милуоки, Милуоки… В Милуоки готовят неплохие свиные отбивные. Свиные отбивные вполне сгодятся — пустите их в ход, когда выйдете на сцену. Слушателям, конечно, ни слова о свиных отбивных, но пока поете — пускай свиные отбивные сидят у вас в голове. Помните: слушатели, которых вы перед собой видите, — это те самые ценители отличных свиных отбивных. Когда дело доходит до свиных отбивных, они держат марку на высоте. Понятно, куда я клоню? В результате вы оказываетесь с публикой накоротке: перед знакомыми слушателями выступать легче. Вот и весь мой секрет. Делюсь с вами как профессионал с профессионалом.

— Спасибо огромное, мистер Гарднер. Мне такие мысли и в голову не приходили. Такую подсказку — да еще от вас — я запомню накрепко.

— Итак, сегодняшним вечером, — заключил мистер Гарднер, — мы выступаем перед Линди. Линди будет нашей публикой. Вы ведь хотели бы кое-что о ней разузнать?

— Конечно же, мистер Гарднер. Очень и очень хочу.

Следующие минут двадцать, пока наша гондола медленно кружила по каналам, мистер Гарднер рассказывал. Иногда переходил чуть ли не на шепот, будто разговаривал сам с собой. Потом, когда мы проплывали мимо фонаря или на нас падал отсвет из окна, он вспоминал обо мне и погромче спрашивал: «Вам понятно, о чем я толкую, дружище?» — или что-нибудь вроде этого.

Супруга мистера Гарднера, по его словам, была родом из небольшого городка в штате Миннесота на американском Среднем Западе. От школьных наставниц ей постоянно влетало, так как на уроках она не выпускала из рук журналы с кинозвездами на обложках.

— Эти дамы никак не могли взять в толк, что Линди строила грандиозные планы на будущее. И взгляните на нее сейчас. Богата, красива, изъездила весь мир. А тамошние учителки — где они сегодня? Какую жизнь ведут? Полистай же они тогда немного усердней глянцевые журналы, дай побольше воли мечтам — и, кто знает, быть может, им тоже перепала бы хоть капелька из того, чем обладает Линди.

Девятнадцатилетней она добралась автостопом до Калифорнии, стремясь попасть в Голливуд. Но вместо этого застряла на окраине Лос-Анджелеса — устроилась подавальщицей в придорожной закусочной.

— И вот что удивительно, — рассказывал мистер Гарднер. — Вышло так, что лучшего места, чем эта закусочная — обычная забегаловка на обочине, — она для себя и не могла придумать. Там постоянно, с утра до вечера, толклись девушки, распираемые амбициями. Они назначали там встречи: их собиралось семь, восемь или целая дюжина, они заказывали кофе с хот-догами и часами болтали без устали.

Девушки эти — немногим старше, чем Линди, — съехались из разных уголков Америки и провели в окрестностях Лос-Анджелеса не меньше двух, а то и трех лет. В закусочную они стекались обменяться сплетнями и жалостливыми историями, обсудить тактику действий и держать под надзором успехи каждой.

Но главной приманкой заведения была Мег — женщина за сорок, напарница Линди.

Девушки считали Мег своей старшей сестрой — кладезем мудрости. В прошлом она ничем от них не отличалась. Стоит уяснить, что девушки эти легкомыслием не страдали, а были по-настоящему амбициозными и целеустремленными. Думаете, они, как все прочие, трещали о тряпках, туфлях и косметике? Конечно да. Но не просто о тряпках, туфлях и косметике, а о том, как с их помощью заполучить в мужья какую-нибудь звезду. Обсуждали новый фильм? Метили в мюзик-холл? Еще бы. Разговор велся о холостых певцах и кинозвездах, а также кто из них неудачно женат и кто близок к разводу. И вот Мег, знаете ли, могла выложить им все эти данные сполна — и в придачу еще много-много всяких сплетен. Мег прибилась к этой закусочной задолго до них. Что касается заманивания звезды в брачные сети — ей ведомы были все правила, все уловки. Линди подсаживалась к компании и впитывала услышанное, словно губка. Тесная забегаловка, где перехватывали хот-доги, стала для нее Гарвардом, Йельским университетом. Девятнадцатилетняя девчушка из Миннесоты? Сейчас меня пробирает дрожь от одной мысли, что могло с ней стрястись. Но ей подфартило.

— Мистер Гарднер, — сказал я, — извините, что вас перебиваю. Но если эта Мег так досконально обо всем знала, то как же получилось, что сама она не вышла замуж за знаменитость? С какой радости ей надо было разносить сосиски в этой закусочной?

— Хороший вопрос, только вы не вполне улавливаете, как тут все обстоит. Положим, у самой этой наставницы — Мег — случилась осечка. Но суть в том, что у нее перед глазами были те, кто добился цели. Понимаете, дружище? Когда-то она сама была одной из этих девушек, видела успех одних и провал других. Разглядела и ловушки, и подводные камни, и золотые ступени лестницы, ведущей наверх. Мег могла пересказать этим девушкам все подробности, а они ловили каждое ее слово. И кое-кто делал выводы. Линди, к примеру. Как я уже сказал, это был ее Гарвард. Именно там она стала той, какая есть. Там она обрела силу, в которой нуждалась позднее — и нуждалась позарез. Целых шесть лет ей пришлось дожидаться, прежде чем завоевать первую награду. Можете себе вообразить? Шесть лет требовалось маневрировать, разрабатывать планы, занимать боевую позицию. Много раз быть отброшенной вспять. Впрочем, и в нашей профессии дело обстоит именно так. Нельзя сникнуть и сдаться после двух-трех первых провалов. А девушкам, которые отступились от борьбы, несть числа. И где они теперь? Замужем за ничтожествами в глухих углах. И лишь немногие, подобно Линди, извлекают уроки из каждого срыва, становятся сильнее, крепче и вновь берутся за оружие — боевито, напористо. По-вашему, Линди не доводилось страдать от унижений? Даже при ее красоте и очаровании? Людям невдомек, что красота — это еще не самое главное. Используешь ее не так, как надо, — и тебя запишут в шлюхи. Но, как бы то ни было, спустя шесть лет Линди в конце концов поймала свой шанс.

— То есть встретила вас, мистер Гарднер?

— Меня? Нет-нет. Я выступил на сцену не сразу. Она вышла замуж за Дино Хартмана. Никогда не слышали о Дино? — Мистер Гарднер криво усмехнулся. — Бедняга Дино. Думаю, пластинки Дино и коммунистических странах большим успехом не пользовались. Но в ту пору имя его гремело. Он много пел в Лас-Вегасе, у него было несколько золотых дисков. Да, Линди выпал тогда крупный выигрыш. Когда мы впервые встретились, она была за ним замужем. Умудренная годами Мег разъясняла обычный ход вещей. Конечно, случается, что девушке повезет с первого раза — и она прямиком попадает на самую верхушку, став женой светила вроде Синатры или Брандо. Но, как правило, все происходит иначе. Девушке надо привыкнуть к мысли, что сначала ей придется выйти из лифта на втором этаже и там пофланировать. Привыкнуть к тамошнему воздуху. Тогда, не исключено, в один прекрасный день она невзначай столкнется с обитателем пентхауса, который спустился на минутку вниз — к примеру, за какой-нибудь пустячной вещицей. И этот малый ей предложит: слушай, а почему бы тебе не подняться со мной на верхний этаж? Линди знала, как положено действовать. Выходя замуж за Дино, она не давала слабины, не умаляла свои честолюбивые замыслы. А Дино отличался порядочностью. Мне он всегда нравился. Вот почему я, хотя и потерял голову, едва увидев Линди, никаких действий не предпринял. Вел себя безукоризненно как истинный джентльмен. Позже выяснилось, что именно это и придало Линди еще больше решительности. Господи, ну как не преклоняться перед такой девушкой! Должен сказать вам, дружище, что как раз в то время я был звездой самой первой величины. Наверное, именно тогда ваша матушка меня и слушала. А звезда Дино начинала стремительно закатываться. Многим эстрадным певцам пришлось тогда туго. Все вокруг менялось. Подростки слушали «Битлз», «Роллинг стоунз». Бедняга Дино: его манера слишком походила на стиль Бинга Кросби. Он попробовал выпустить альбом с босановой, но слушатели учинили над ним потеху. Определенно настал тот момент, когда Линди пора было сматывать удочки. В такой ситуации никто не смог бы нас осудить. Думаю, что даже и сам Дино нас не винил. И тогда я начал действовать. Вот таким образом Линди и вознеслась в пентхаус.

Поженились мы в Лас-Вегасе, в отеле для нас наполнили ванну с шампанским. Сегодня мы сыграем песенку «Я влюбляюсь слишком легко». Знаете, почему я именно ее выбрал? Хотите узнать? Вскоре после свадьбы мы оказались в Лондоне. Позавтракали и поднялись в номер, а горничная делала там уборку. Мы с Линди были тогда похотливы, будто кролики. Входим в номер и слышим, как гудит пылесос, однако саму горничную не видим: она за перегородкой. Прокрадываемся на цыпочках, будто дети, понимаете? Проскальзываем в спальню, затворяем дверь. Заметно, что в спальне горничная уже прибралась — и, скорее всего, сюда не вернется, хотя полной уверенности в этом нет. Так или иначе, а нам все едино. Сбрасываем с себя одежду и занимаемся на кровати любовью, а горничная все это время за дверью перемещается по номеру, не подозревая, что мы уже тут как тут. Говорю вам, похоть накрыла нас с головой, но едва мы опомнились, то все это показалось нам настолько забавным, что мы еле-еле сдерживали смех. После любви мы лежали, не разнимая объятий, горничная все еще продолжала возиться; и знаете что — она вдруг начала петь! Выключила пылесос и принялась распевать во все горло — но, черт подери, каким же мерзопакостным голосом! Мы хохотали без удержу, зажимая себе рты, а она умолкла и включила радио. И кого же мы услышали? Самого Чета Бейкера: он пел «Я влюбляюсь слишком легко»[11] своим дивным, неспешным, сочным голосом. И мы с Линди лежим в постели рядышком, слушая его пение. Чуть погодя я начинаю подпевать, негромко так: Чет Бейкер — по радио, Линди — в моих объятиях. Вот так оно все и было. И вот почему мы исполним эту песню сегодня вечером. Не знаю, впрочем, вспомнит ли она хоть что-то. Откуда мне знать?

Мистер Гарднер замолчал, и мне было видно, как он утирает слезы. Витторио снова обогнул угол, и я сообразил, что мы во второй раз проплываем мимо ресторана. Казалось, веселятся там пуще прежнего, а в углу играл теперь пианист — мой знакомый по имени Андреа.

Когда мы вновь окунулись в темноту, я начал:

— Мистер Гарднер, это не мое дело, я понимаю. Но я не мог не заметить, что между вами и миссис Гарднер не все ладно. Хочу вам сказать, что кое-что в этом смысле мне знакомо. Моя мать частенько сидела пригорюнившись — примерно как вы сейчас. Она думала, что нашла себе пару: радовалась и сообщала мне, что такой-то парень станет моим новым папой. Поначалу я ей верил. Потом понял, что ничему такому не бывать. Но моя мать продолжала верить в это до самого конца. И всякий раз, когда ей становилось не по себе — быть может, как вам, — знаете, как она поступала? Ставила на проигрыватель вашу пластинку и подпевала. Долгими зимними вечерами в нашей малюсенькой квартирке она усаживалась на диван, поджав под себя ноги, и со стаканчиком в руке потихоньку вам подпевала. Иногда — я хорошо помню это, мистер Гарднер, — наши соседи снизу принимались барабанить в потолок, особенно когда вы исполняли ваши лучшие вещи в быстром темпе вроде «Страстных надежд» или «Смеялись все». Я смотрел во все глаза, но она как будто ничего не замечала, а слушала только вас, кивая в такт, и шевелила губами, повторяя слова. Мистер Гарднер, вот что я хочу вам сказать. Ваша музыка помогала моей матери пережить трудные минуты — и наверняка помогла миллионам других. И разве не справедливо, что она должна помочь и вам? — Я осмелился на ободрительный смешок, однако прозвучал он громче, чем мне того хотелось. — Можете рассчитывать на меня сегодня, мистер Гарднер. Я вложу в игру все свое умение. Постараюсь дать фору любому оркестру, вот увидите. А миссис Гарднер нас услышит — и как знать? Быть может, между вами все снова наладится. Всякой супружеской паре приходится переживать трудные времена.

Мистер Гарднер улыбнулся:

— Вы славный малый. Очень вам признателен, что пришли мне на выручку. Но на разговоры времени нет. Линди сейчас у себя в номере. Вижу, там зажегся свет.

Мы приблизились к палаццо, мимо которого проплывали, наверное, раза два, и теперь я понял, почему Витторио все время кружил. Мистер Гарднер следил, не загорится ли свет в одном из окон, и если там было темно, мы шли на новый круг. Теперь же окно на третьем этаже было освещено, ставни распахнуты, и снизу виднелась часть потолка темными деревянными балками. Мистер Гарднер подал знак Витторио, но тот уже поднял весла, и наша гондола медленно продрейфовала прямо под окна палаццо.

Мистер Гарднер встал, отчего лодка вновь угрожающе покачнулась, и Витторио поспешил восстановить наше равновесие. Потом мистер Гарднер позвал, но как-то очень уж нерешительно: «Линди?! Линди?» Потом гораздо громче: «Линди?»

Чья-то рука распахнула ставни пошире, на узком балкончике показалась неясная фигура. Невдалеке от нас на стене палаццо висел фонарь, однако светил он скудно, и вырисовывался только силуэта миссис Гарднер. Но я все же заметил, что она успела за эти часы уложить волосы — вероятно, к обеду.

— Это ты, дорогуша? — Она перегнулась через балконную решетку, — Я уж думала, тебя похитили или невесть что еще. Заставил меня волноваться!

— Не говори глупостей, лапочка. Что могло случиться в таком городе, как этот? Во всяком случае, я оставил тебе записку.

— Дорогуша, никакой записки я не видела.

— Я оставил тебе записку. Именно для того, чтобы ты не волновалась.

— И где же она, эта записка? Что в ней было сказано?

— Лапочка, я не помню. — В голосе мистера Гарднера послышалось недовольство. — Обычная записка, только и всего. Ну ты знаешь, что всегда пишут — пошел за сигаретами или что-нибудь вроде этого.

— И ты сейчас именно этим там занят? Покупаешь сигареты?

— Нет, лапочка. Тут совершенно другое. Я собираюсь для тебя спеть.

— Это что, шутка?

— Нет, лапочка, это не шутка. Это Венеция. Именно так здесь и поступают.

Мистер Гарднер широким жестом обвел нас с Витторио, словно наше присутствие служило тому доказательством.

— Дорогуша, мне на балконе немного зябко стоять.

Мистер Гарднер тяжело вздохнул:

— Тогда можешь послушать меня и из помещения. Возвращайся в комнату, лапочка, и устраивайся поудобнее. Не закрывай только окно — и тогда прекрасно все услышишь.

Миссис Гарднер еще некоторое время смотрела вниз, а мистер Гарднер, вскинув голову, глядел на нее, и оба молчали. Потом миссис Гарднер вернулась в комнату, и мистер Гарднер разочарованно нахмурился, хотя она поступила в точности по его совету. Он опустил голову и снова вздохнул: мне показалось, что он засомневался, стоит ли приступать к делу. Поэтому я сказал:

— Давайте, мистер Гарднер, будем начинать. Начнем с песни «Когда до Финикса доеду».

Я тихонько проиграл короткое вступление, без ритмического аккомпанемента: дальше мог вступить голос, но эти аккорды могли затихнуть и сами собой. Я постарался вложить в звучание картинку Америки — невеселые придорожные бары, широкие нескончаемые магистрали; вспомнилась, думаю, мне и моя мать: я, бывало, вхожу в комнату и вижу, что, она, сидя на диване, разглядывает конверт от пластинки с изображением американской дороги или, предположим, певца за рулем американского автомобиля. Одним словом, я постарался сыграть это короткое вступление так, чтобы моя мать сразу определила, что оно доносится из того самого мира — мира, изображенного на конверте с ее пластинкой.

Но прежде чем до меня это дошло, прежде чем я плавно ритмизировал игру, мистер Гарднер запел. В гондоле на ногах он стоял довольно нетвердо, и я опасался, что он в любой момент может потерять равновесие. Однако голос его оказался именно таким, каким я его запомнил, — мягким, заметно хрипловатым, но настолько полнозвучным, будто передавался через невидимый микрофон. И как у всех лучших американских певцов, в голосе его слышалась усталость — даже некоторая неуверенность, словно это пел человек, которому непривычно таким вот способом раскрывать свое сердце. Эта манера присуща всем настоящим звездам эстрады без исключения.

В этой песне говорится о странствиях и разлуках. Мужчина-американец покидает возлюбленную. Пока он поочередно минует разные города, любимая не выходит у него из головы: в каждом куплете звучит то или иное название — Финикс, Альбукерке, Оклахома; машина катит и катит вперед по длинной дороге — моей матери так поездить не довелось. Если бы так же легко расставаться с пережитым — вот о чем она, наверное, думала. Если бы так же переживать печаль…

Песня закончилась, и мистер Гарднер сказал:

— О'кей, перейдем сразу к следующей. «Я влюбляюсь слишком легко».

Мистеру Гарднеру я аккомпанировал впервые, и мне приходилось постоянно быть начеку, однако справились мы неплохо. После того, что он рассказал мне об этой песне, я не сводил глаз с окна, но миссис Гарднер не выдавала себя ничем — ни движением, ни звуком. Эта песня тоже подошла к концу, и нас обступила безмолвная темнота. Где-то поблизости, судя по звуку, сосед растворил ставни — наверное, чтобы лучше слышать. Но из окна миссис Гарднер не доносилось ничего.

Песню «Только он для моей малышки» мы исполнили в очень медленном темпе, практически безо всякого нажима, а потом снова наступила тишина. Мы продолжали глядеть на окно — и наконец (прошло, наверное, не меньше минуты) что-то оттуда послышалось. Приходилось скорее догадываться, но ошибки быть не могло. В глубине комнаты миссис Гарднер всхлипывала.

— Получилось, мистер Гарднер! — шепнул я. — У нас получилось. Мы ее растрогали.

Но мистер Гарднер радости не выказал. Он устало тряхнул головой, опустился на сиденье и обратился к Витторио:

— Обогните здание. Пора по домам.

Когда гондола снова двинулась, мне почудилось, что мистер Гарднер отвел взгляд в сторону, словно стыдился нашей затеи, и я подумал: а что, если все это было злой шуткой? Быть может, все эти песни означают для миссис Гарднер что-то ужасное. Поэтому я отложил гитару и, наверное, немного приуныл; в таком настроении наш путь и продолжался.

Наконец мы вышли в широкий канал, и тотчас же мимо пролетело водное такси, по воде побежали волны. Но до фасада палаццо мистера Гарднера было уже рукой подать, и пока Витторио подводил гондолу к причалу, я сказал:

— Мистер Гарднер, когда я был маленьким, я только о вас и думал. А сегодняшний вечер для меня особенный. Если мы с вами просто попрощаемся и никогда больше не увидимся, я знаю, что весь остаток жизни буду ломать себе голову. Поэтому прощу вас, мистер Гарднер, объясните мне. Вот сейчас, только что — миссис Гарднер плакала от радости или от огорчения?

Я думал, что ответа не дождусь. В тусклом освещении сгорбленная фигура мистера Гарднера маячила на носу лодки. Пока Витторио вязал узел, он негромко проговорил:

— Полагаю, концерт доставил ей удовольствие. Но, конечно же, она была и расстроена. Мы с ней оба расстроены. Двадцать семь лет — немалый срок, однако по окончании этой поездки мы расстанемся. Это наше последнее совместное путешествие.

— Очень жаль слышать это, мистер Гарднер, — осторожно вставил я. — Наверное, многие браки подходят к концу, даже двадцатисемилетние. Но вы, по крайней мере, способны расстаться необычно. Провести отпуск в Венеции. Петь, стоя в гондоле. Не так много супружеских пар расстается по-мирному.

— А почему бы нам не расстаться по-мирному? Мы все еще любим друг друга. Вот почему она там, в комнате, плакала. Потому что до сих пор любит меня так же сильно, как и я ее.

Витторио шагнул на набережную, однако мы с мистером Гарднером остались в темноте. Я ждал, что он скажет еще что-нибудь, и не ошибся. Немного помолчав, он продолжил:

— Я уже говорил вам, что влюбился в Линди с первой же минуты, едва ее увидел. Но ответила ли она мне тогда взаимностью? Сомневаюсь, вставал ли вообще перед ней такой вопрос. Я был звездой для нее имело значение только это. Я был воплощением ее мечты, которую она лелеяла в далеком прошлом, в той убогой закусочной. Любит она меня или нет — к делу не относилось. Но после двадцати: семи лет супружеской жизни случаются иногда забавные повороты. Множество пар начинают с пылкой взаимной любви, потом надоедают друг другу — и все оканчивается ненавистью. А иногда происходит обратное. Прошло несколько лет, и мало-помалу Линди меня полюбила. Сначала я отказывался этому верить, но в конце концов не оставалось ничего другого. Легонько коснется моего плеча, когда мы встаем из-за стола. Она в другом конце комнаты — и вдруг глянет на меня, а на губах у нее мелькнет улыбка, хотя смешного ничего нет: это она попросту дурачится. Готов биться об заклад, что и она была очень удивлена случившимся, но что произошло — то произошло. Спустя пять или шесть лет мы обнаружили, что вместе нам хорошо. Мы думаем друг о друге, заботимся. Повторю: да, мы люби ли друг друга. Любим друг друга и по сей день.

— Не понимаю, мистер Гарднер. Тогда почему же вы и миссис Гарднер расстаетесь?

Мистер Гарднер в очередной раз вздохнул:

— Как вам это осознать, дружище, если учесть, откуда вы родом? Но вы сегодня отнеслись ко мне так душевно, что я попытаюсь вам растолковать. Суть в том, что имя мое больше не гремит, как прежде. Возражайте не возражайте, но в наших краях от этого никуда не денешься. Мое имя теперь мало что значит. Я мог бы покорно с этим смириться и отступить в тень. Жить былой славой. Или же сказать: нет, со мной еще не все кончено. Иными словами, дружище, устроить камбэк. Многие, даже в худшем положении, так и поступают. Но эта затея не из легких. Надо быть готовым ко многим переменам — порой тяжелым. Переменить что-то в себе. Переменить даже то, что любишь.

— Мистер Гарднер, значит, вы и миссис Гарднер должны расстаться из-за вашего возвращения на сцену?

— Взгляните на тех, кто вернулся — и вернулся с успехом. Взгляните на представителей моего поколения, которые опять на виду. Едва ли не всякий из них в новом браке. Во втором, иногда в третьем. И каждый под ручку с молодой женой. Мы с Линди становимся посмешищем. К тому же существует одна молодая особа, на которую я положил глаз, а она — на меня. Линди понимает все. Поняла раньше меня: быть может, еще в те времена, когда в закусочной выслушивала Мег. Мы все с ней обсудили. Она знает, что наши дорожки должны разойтись.

— И все-таки я не понимаю, мистер Гарднер. Страна, откуда вы с миссис Гарднер родом, не может настолько отличаться от всего остального мира. Именно поэтому, мистер Гарднер, именно поэтому те песни, которые вы пели все эти годы, близки и дороги людям повсюду. Даже там, где я жил раньше. И о чем говорят все эти песни? Если двое разлюбят друг друга и должны расстаться, то это печально. Но если они продолжают друг друга любить, они должны оставаться всегда вместе. Вот о чем говорят эти песни.

— Мне понятно, о чем вы толкуете, дружище. И вам это должно резать слух, знаю. Но дела обстоят именно так. И послушайте, Линди эта ситуация тоже небезразлична. Для нее лучше всего, если мы расстанемся именно сейчас. Ей до старости еще ой как далеко. Вы же ее видели, она по-прежнему красивая женщина. Ей нужно преуспеть сейчас, пока еще есть время. Время обрести новую любовь, заключить новый брак. Ей нужно преуспеть сейчас, пока еще не слишком поздно.

Не знаю, что бы я на это ответил, но мистер Гарднер, захватив меня врасплох, сказал:

— Ваша мать. Догадываюсь, что она так и не преуспела.

Я задумался, потом подтвердил:

— Да, мистер Гарднер. Она так и не преуспела. Не дожила до перемен в нашей стране.

— Грустно. Уверен, она была чудной женщиной. Если вы говорите правду и моя музыка помотала ей почувствовать себя счастливой, это для меня значит очень многое. Грустно, что она не преуспела. Я не хочу, чтобы такое случилось и с моей Линди. Никак нет, сэр. Только не с моей Линди. Я хочу, чтобы Линди преуспела.

Гондола, покачиваясь на волнах, слегка ударялась о кромку причала. Витторио тихонько окликнул мистера Гарднера, протянул ему руку, и он, чуть помедлив, встал с сиденья и перешагнул на берег. Пока я выбирался на набережную со своей гитарой (просить одолжений у Витторио и кататься с ним бесплатно я не собирался), мистер Гарднер вынул бумажник.

Витторио, видно, был доволен расчетом: со своими привычными сладкими фразочками и ужимками он забрался в гондолу и отплыл в темноту.

Мы проводили его взглядом, и мистер Гарднер поспешил всунуть мне в руку пачку банкнот. Я начал возражать, что это несуразно много, что, по существу, это он оказал мне великую честь, но он и слышать ни о чем не желал.

— Нет-нет, — настаивал он, отмахиваясь, будто ему хотелось поскорее избавиться не просто от денег, но и от меня, от этого вечера — и, быть может, от целого периода своей жизни.

Он направился в сторону палаццо, однако, сделав несколько шагов, остановился и оглянулся на меня. Всюду — на улочке, где мы стояли, и над каналом — царила тишина, только где-то далеко бормотал телевизор.

— Вы отлично сегодня играли, дружище, — проговорил он. — У вас превосходное туше.

— Благодарю вас, мистер Гарднер. А вы великолепно пели. Великолепно — как всегда.

— До нашего отъезда я, возможно, загляну на площадь. Послушать, как вы играете с вашей командой.

— Надеюсь, мистер Гарднер.

Но больше я его не увидел. Спустя несколько месяцев, осенью, узнал, что мистер и миссис Гарднер развелись: один из официантов в кафе «Флориан» где-то об этом прочитал и рассказал мне. Новость заставила меня вспомнить весь тот вечер, и мне вновь сделалось немного грустно. Потому как мистер Гарднер показался мне славным малым, и случился там камбэк или нет, но, как ни погляди, он один из великих певцов и навсегда таким останется.

(Перевод С. Сухарева)

И в бурю, и в ясные дни

Как и я, Эмили любила старые бродвейские песенки. Ей больше нравились быстрые ритмы, такие как «Щека к щеке» Ирвинга Берлина[12] и «Начинается танец» Кола Портера[13], я же склонялся к сладостно-грустным балладам: «Настал дождливый день» или «Я никогда не думал». Однако во многом наши вкусы сходились, да и в любом случае это было тогда настоящим чудом: в университетском кампусе на юге Англии обнаружить человека, который разделяет подобное пристрастие. Нынешние молодые люди, похоже, всеядны в отношении музыки. Мой племянник, который этой осенью пойдет в университет, переживает как раз период увлечения аргентинским танго. Кроме того, он охотно слушает Эдит Пиаф и еще все до кучи инди-роковые группы. В наши дни вкусы были определенней. Мои соученики делились на два больших лагеря: хипповатые в одеждах-размахаях — эти любили «прогрессивный рок», и опрятные твидовые мальчики и девочки — они называли диким грохотом все, что не относится к академической музыке. Временами можно было наткнуться и на приверженца джаза, но каждый раз это оказывался так называемый кроссовер: бесконечные импровизации без всякого почтения к исходным темам — красивым, профессионально написанным мелодиям песен.

Так что было немалой удачей встретить кого-то, кто ценит «Большую американскую книгу песен». Как и я, Эмили собирала пластинки с точными, без изысков, вокальными интерпретациями самых известных песен — такие диски нередко можно было купить по дешевке в лавках старьевщиков, куда их сдавали ровесники наших родителей. Ее любимцами были Сара Воэн[14] и Чет Бейкер. Моими — Джули Лондон[15] и Пегги Ли[16]. И оба мы очень прохладно относились к Фрэнку Синатре и Элле Фицджеральд. Тогда, в первый год, Эмили жила при колледже и держала у себя в комнате портативный проигрыватель, какие были распространены в те дни. Он походил на большую шляпную коробку, имел поверхность из голубого кожзаменителя и один встроенный громкоговоритель. Чтобы увидеть само проигрывающее устройство, нужно было откинуть крышку. Звук был по нынешним меркам примитивный, но мы, помнится, проводили над проигрывателем долгие счастливые часы, трепетно снимая иглу с одной дорожки и перенося на другую. Нам нравилось проигрывать разные варианты одной и той же песни, а потом спорить о словах или вокальном исполнении. Действительно ли строчка звучит иронично или это придумал певец? Как лучше петь «Джорджия у меня в памяти»[17]: подразумевая под «Джорджией» женщину или американский штат? Мы испытывали особое наслаждение, когда нам попадались вещи вроде «И в бурю, и в ясные дни» в исполнении Рэя Чарльза[18] — где текст был вроде бы радостный, но само пение разрывало сердце.

Привязанность Эмили к этим пластинкам была такой очевидной и глубокой, что я каждый раз вздрагивал, услышав, как она с другими студентами обсуждает какую-нибудь выпендрежную рок-группу или очередного пустопорожнего барда из Калифорнии. Временами, говоря о каком-нибудь «концептуальном» альбоме, она употребляла те же выражения, что и в наших беседах о Гершвине или Гарольде Арлене[19], и я, чтобы не выдать раздражения, кусал себе губы.

Едва поступив в университет, Эмили остановила выбор на Чарли, а то, думаю, при своих тогдашних стройной фигуре и красивом личике оказалась бы в осаде целой толпы поклонников. Но она была не из тех, кто любит кокетничать направо и налево; Чарли так уж Чарли, а всем остальным претендентам ничего уже не светит.

— Только для этого Чарли мне и нужен, — заявила она мне однажды абсолютно серьезно, но когда я на нее вылупился, прыснула: — Шучу, дурачок. Да я его обожаю без памяти, лапочку моего Чарли.

Чарли был в университете моим лучшим другом. На первом курсе мы были неразлучны, через него я и познакомился с Эмили. На втором курсе Чарли с Эмили сняли часть дома в городе, и хотя я их посещал, наши с Эмили споры за проигрывателем остались в прошлом. Прежде всего, когда ни заявись, я заставал у них других студентов, которые смеялись и болтали, новомодная стереосистема непрерывно изрыгала рок, и нужно было ее перекрикивать.

Мы с Чарли все эти годы оставались близкими друзьями. Мы могли подолгу не видеться, как случилось однажды, но это в основном потому, что нас разделяло расстояние. Я не один год прожил здесь, в Испании, жил также в Италии и Португалии, Чарли же всегда базировался в Лондоне. Забавно: можно подумать, будто я состоятельный космополит, а Чарли домосед. На самом деле Чарли постоянно летает по важным делам — в Техас, Токио, Нью-Йорк, я же годами сижу сиднем где-нибудь в сыром углу и оцениваю тесты по грамотности или наговариваю в замедленном темпе все те же диалоги на английском. Меня-зовут-Рэй. А-как-зовут-тебя? У тебя-есть-дети?

Когда я, окончив университет, только брался за преподавание английского, такая жизнь пришлась мне по вкусу. Словно продлились университетские годы. По всей Европе множились языковые школы, а что до рутины и чересчур плотного расписания, в юности это не так страшно. Торчишь без конца в барах, заводишь массу друзей и чувствуешь себя частью гигантской мировой системы. Встречаешь людей только-только с курсов английского — кто из Перу, кто из Таиланда, — и кажется, мог бы при желании странствовать по всему миру: через знакомых легко получишь работу даже в самом отдаленном уголке. И вечно принадлежишь к надежному, ветвистому семейству странствующих учителей, обмениваешься за выпивкой сплетнями про бывших коллег, придурочных директоров школ и чудаковатых чиновников Британского совета.

На исходе восьмидесятых пошли разговоры, что можно заработать кучу денег преподаванием в Японии, и я стал строить планы, однако так их и не осуществил. Подумывал я и о Бразилии, даже прочел несколько книг о культуре этой страны и послал запрос на бланк заявления. Но в такой дали мне все же не случилось побывать. Юг Италии, на краткий срок Португалия, потом опять Испания. А дальше, не успеешь оглянуться, тебе уже сорок семь, люди, с которыми ты начинал, давно уже вытеснены другим поколением, которое обменивается другими сплетнями, оглушает себя другим дурманом и слушает другую музыку.

Чарли с Эмили тем временем поженились и обосновались в Лондоне. Чарли сказал мне однажды, что, когда у них будут дети, меня попросят к одному из них в крестные отцы. Но этого не случилось. Я имею в виду, детей так и не появилось, а теперь, вероятно, уже поздно. Должен признаться, я был немного разочарован. Мне, наверное, воображалось, что, когда я сделаюсь крестным отцом их ребенка, между их жизнью в Англии и моей — за границей протянется хотя бы тонкая ниточка.

Как бы то ни было, в начале лета я отправился к ним в Лондон погостить. Договаривались мы об этом задолго, и когда я за пару дней до визита позвонил, чтобы подтвердить договоренность, Чарли сказал, что у них обоих «все прекрасно». Вот почему я мог твердо рассчитывать, что после предыдущих, не лучших в моей жизни месяцев проведу время в неге и уюте.

Собственно, выходя в тот солнечный день из местного метро, я думал о том, какие приятные дополнения приобрел, наверное, интерьер «моей» спальни со времени предыдущего визита. За многие годы я почти всегда заставал там какие-нибудь перемены. Однажды это была какая-то светящаяся электронная штуковина в углу, в другой раз — полная смена всего убранства комнаты. И уж неизменным правилом было готовить «мою» спальню, как номер в шикарном отеле: на кровати полотенца, на тумбочке коробка печенья, на туалетном столике набор компакт-дисков. Несколько лет назад Чарли провел меня в спальню и с небрежной гордостью защелкал переключателями, отчего тут и там — над изголовьем кровати, над гардеробом и так далее — стали вспыхивать крохотные замаскированные лампочки. Еще один щелчок выключателя — и на обоих окнах с громким жужжанием стали закрываться жалюзи.

— Слушай, Чарли, ну на что мне сдались жалюзи? — спросил я тогда. — Когда я просыпаюсь, мне хочется глядеть в окно. Вполне бы хватило обычных занавесок.

— Жалюзи швейцарские, — сказал Чарли, словно это все объясняло.

Но на этот раз Чарли, провожая меня наверх, что-то приборматывал, и уже в комнате я сообразил, что это он извиняется. Такой я видел спальню впервые. Постель была не застелена, матрас, весь в пятнах, лежал криво. На полу громоздились журналы и книжки в бумажных обложках, связки старой одежды, валялись хоккейная клюшка и опрокинутый репродуктор. На пороге я помедлил, оглядывая все это, а Чарли тем временем расчищал место, чтобы поставить мою сумку.

— У тебя такой вид, словно ты собираешься потребовать управляющего, — с горечью заметил он.

— Нет, нет. Просто очень уж непривычное зрелище.

— Беспорядок, я знаю. Беспорядок. — Чарли присел на матрас и вздохнул. — Я думал, уборщицы приберут. Но они, конечно же, оставили все как есть. Почему — бог знает.

Он поник головой, но немного погодя внезапно вскочил на ноги.

— Слушай, давай пойдем куда-нибудь на ланч. Я оставлю Эмили записку. Поедим не спеша, а когда вернемся, у тебя в комнате, да и во всей квартире, будет порядок.

— Но нельзя же просить Эмили, чтобы она прибрала все-все.

— А, ну не сама же. Позовет уборщиц. Она знает, как до них добраться. У меня так даже их телефона нет. Ну, пойдем поедим. Три блюда, бутылка вина — все как полагается.

То, что Чарли называл своей квартирой, на самом деле представляло собой верхние два этажа четырехэтажного стандартного дома на комфортабельной, однако чересчур оживленной улице. Выйдя наружу, мы тотчас убедились, что она забита людьми и транспортом. Минуя магазины и офисы, я пришел следом за Чарли в нарядный итальянский ресторанчик. Мы не делали предварительного заказа, однако официант дружески приветствовал Чарли и провел нас к столику. Оглядевшись, я заметил вокруг множество мужчин при галстуках и костюмах — явных бизнесменов, но утешился тем, что Чарли одет так же небрежно, как я. Он, должно быть, угадал, о чем я думаю, и, усевшись, сказал:

— Э, да ты отстал от столичной жизни, Рэй. Между тем здесь все поменялось. Ты слишком долго жил за границей. — Таким громким голосом, что мне сделалось не по себе, он добавил: — Это у нас вид людей, добившихся успеха. Все другие выглядят как менеджеры средней руки. — Потом он наклонился ко мне и заговорил тише: — Слушай, нам нужно поговорить. Я хочу попросить тебя кое о чем.

Я уж и запамятовал, когда в последний раз Чарли требовалась моя помощь, но кивнул как ни в чем не бывало и приготовился слушать. Чарли повертел в руках меню и отложил в сторону.

— Говоря по правде, мы с Эмили сейчас на перепутье. Собственно, мы в последнее время друг друга избегаем. Вот почему ее не было, когда ты приехал. Боюсь, теперь тебе придется общаться с нами по отдельности. У нас тут как в пьесе, где актер играет сразу две роли. В одной комнате в одно и то же время нас не застанешь. Как дети малые, да?

— Вижу, я приехал не очень вовремя. Прямо после ланча я выселяюсь. Остановлюсь в Финчли у своей тетки Кейти.

— Да о чем это ты? Ты меня не слушаешь. Я ведь только что сказал. Хочу тебя кое о чем попросить.

— Я думал, ты имел в виду…

— Нет, дурачина, выселяться нужно мне. Я должен сегодня днем вылететь на совещание во Франкфурт. Примерно на два дня, вернусь самое позднее в четверг. А ты тем временем побудь у нас. Ты сгладишь острые углы, страсти улягутся. И тут появляюсь я, радостно здороваюсь, целую жену в щечку, словно за последние два месяца ничего такого не происходило, и в доме снова мир.

Тут подошла официантка принять заказ, а когда она ушла, Чарли вроде бы не захотел возвращаться к той же теме. Он засыпал меня вопросами о моей жизни в Испании и после каждого ответа, хорошего или плохого, кисло улыбался краешком рта, словно я подтверждал его худшие опасения. Я пытался было рассказать Чарли, как усовершенствовался в кулинарии — как практически в одиночку приготовил рождественский стол для четырех десятков студентов и преподавателей, — но он прервал меня на полуслове:

— Послушай меня. В твоем положении надеяться не на что. Тебе нужно подать в отставку. Но прежде ты должен подыскать себе другую работу. Этот унылый португалец — используй его как посредника. Получишь должность в Мадриде, потом откажешься от квартиры. Это первое, что следует сделать. Он вытянул руку и принялся, давая инструкции, отсчитывать по пальцам. Принесли еду, но пара пальцев еще оставалась, и Чарли продолжал отсчитывать, пока не закончил. Только после этого мы принялись за ланч, и Чарли сказал:

— Предвижу, что ты ничего этого не сделаешь.

— Ну что ты, идеи очень здравые.

— Ты вернешься к себе, и все пойдет по-старому. Через год мы снова встретимся и ты будешь ныть и жаловаться на то же самое…

— Я не жаловался…

— Знаешь, Рэй, посторонние могут только советовать. С определенного момента ты должен сам взять на себя ответственность за свою жизнь.

— Хорошо, обещаю. Но ты говорил, тебе что-то от меня нужно.

— А, да. — Чарли задумчиво жевал. — Честно говоря, именно поэтому я тебя и пригласил. Конечно, я очень рад тебя повидать и все такое. Но главное, да, я хотел тебя попросить об одной услуге. В конце концов, ты мой самый давний друг, с детских лет…

Внезапно Чарли вновь принялся жевать, и я с удивлением заметил, что он потихоньку плачет. Я потянулся через столик и тронул Чарли за плечо, но он продолжал не глядя закидывать себе в рот макароны. Выждав минуту или две, я снова тронул его за плечо, но с тем же результатом. Явилась с веселой улыбкой официантка, чтобы выписать счет. Когда мы оба заверили, что всем довольны, и она удалилась, Чарли как будто пришел в себя.

— Хорошо, Рэй, слушай. Просьба моя проще некуда. Я хочу всего-навсего, чтобы ты несколько дней погостил у Эмили, развлек ее. Вот и все. Пока я не вернусь.

— И всего? Просишь меня присмотреть за ней, пока тебя не будет?

— Именно. Но, скорее, это она станет за тобой присматривать. Ты ведь гость. Я наметил для тебя программу. Приобрел билеты в театр и прочее. Вернусь самое позднее в четверг. Твоя задача — привести Эмили в хорошее настроение и не дать ей скиснуть. И когда я вернусь, скажу: «Привет, дорогая» — и обниму ее, она отзовется: «О, привет, дорогой, добро пожаловать домой, как съездил?» — и тоже меня обнимет. И все у нас пойдет как прежде. До того, как началась эта жуткая история. Такова твоя задача. Проще некуда.

— Буду рад сделать все, что в моих силах. Но вот что, Чарли: разве она сейчас в настроении развлекать гостей? Вы, очевидно, переживаете кризис. Она, Должно быть, расстроена не меньше твоего. Честно говоря, я не понимаю, зачем нужно было меня приглашать именно сейчас.

— Да что тут непонятного? Я пригласил тебя, потому что ты мой самый давний друг. Ну да, друзей у меня полно. Но когда понадобилось, я подумал и решил, что, кроме тебя, положиться не на кого.

Пришлось сказать, что я тронут. Но все же я чувствовал: что-то тут не так, чего-то он не договаривает.

— Было бы понятно, если бы ты пригласил меня, когда вы оба будете дома, — сказал я. — Механизм такой. Вы с друг другом не разговариваете, поэтому приглашаете гостя, чтобы разрядить атмосферу. Вы стараетесь держаться любезно, и лед начинает таять. Но раз тебя не будет, все это не имеет смысла.

— Просто сделай, о чем я прошу, Рэй. Мне кажется, это сработает. Ты всегда поднимал Эмили настроение.

— Поднимал настроение? Знаешь, Чарли, я хочу тебе помочь. Но, быть может, ты просчитался. Потому что, если говорить начистоту, даже в лучшие времена не бывало такого, чтобы я поднимал Эмили настроение. В последние разы, когда я тут гостил, ей… ей явно надоело.

— Вот что, Рэй, положись на меня. Я знаю, что делаю.

Когда мы вернулись, Эмили была дома. Признаюсь, я был поражен тем, насколько она сдала. Мало того что она с прошлого моего визита сильно прибавила в весе; ее лицо, прежде исполненное безыскусной привлекательности, отчетливо потяжелело, вокруг рта нарисовались брюзгливые складки. Эмили сидела на софе в гостиной и читала «Файненшл таймс». Когда мы вошли, она с довольно хмурой миной поднялась на ноги.

— Рада тебя видеть, Рэймонд. — Клюнув меня в щеку, Эмили села. Держалась она так, что у меня возникло сильное желание пространно извиниться за то, что вторгся к ним в неподходящее время. Но не успел я открыть рот, как она хлопнула ладонью по софе, указывая, куда мне сесть. — Ну, Рэймонд, садись рядом и отвечай на мои вопросы. Я хочу услышать во всех подробностях про твое житье-бытье.

Я сел, и Эмили, совсем как Чарли в ресторане, устроила мне допрос. Чарли тем временем собирал вещи, входил и выходил, разыскивая очередной предмет. Я заметил, что они с Эмили не глядят друг на друга, но, вопреки словам Чарли, чувствуют себя в одной комнате вполне непринужденно. И, хотя они друг к другу не обращались, Чарли временами в странной, отстраненной манере вмешивался в разговор. К примеру, когда я объяснял Эмили, как трудно найти себе соседа по квартире, чтобы меньше платить за аренду, Чарли крикнул из кухни:

— Его нынешняя квартира просто не рассчитана на двоих! Она рассчитана на одного, только вот Рэймонду она не по карману!

Эмили не отозвалась, но, очевидно, приняла его слова к сведению, потому что добавила затем:

— Рэймонд, ну и выбрал же ты квартиру!

Такое продолжалось минут двадцать: Чарли бросал реплики, поднимаясь по лестнице или проходя через кухню. Чаще всего, выкрикивая какое-нибудь замечание, он называл меня в третьем лице. Внезапно Эмили сказала:

— Честно, Рэймонд, ты даешь себя использовать всем и каждому. Что этой мерзкой языковой школе, что домохозяину, который тебя обирает, а тебе хоть бы хны. Связался с пустоголовой девицей — без алкоголя она жить не может, но сама себе на бутылку не зарабатывает. Ты как будто нарочно досаждаешь тем, кому ты все еще не совсем безразличен!

— А такие скоро повыведутся! — прокричал Чарли из прихожей. Я расслышал, что он уже выволок туда чемодан. — Вести себя как юнец, когда ты лет десять как вышел из этого возраста, — ладно, почему бы и нет? Но вести себя как юнец на пороге пятидесятилетия?

— Мне только сорок семь…

— Что ты хочешь сказать этим «только»? — Учитывая, что я сидел рядом, Эмили говорила слишком громко. — Только сорок семь. Вот это «только», Рэймонд, и испортило тебе жизнь. Только, только, только. Я только делаю, что могу. Мне только сорок семь. Еще немного, и тебе стукнет только шестьдесят семь, и ты будешь метаться как проклятый, не зная, куда преклонить свою дурью башку!

— Ему бы задницу надрать хорошенько, — прокричал Чарли с лестницы. — Вправить мозги куда надо, чтобы не рыпался!

— Рэймонд, почему бы тебе не остановиться как-нибудь и не спросить себя, кто ты есть? — продолжала Эмили. — Когда ты вспоминаешь о своих задатках, разве тебе не делается стыдно? Посмотри, какую жизнь ты ведешь! Это… это просто бесит! От тебя с ума можно сойти!

В дверном проеме возник одетый в плащ Чарли, и супруги принялись кричать на меня одновременно. Потом Чарли замолк, объявил, что уходит (словно бы потеряв со мной терпенье), и исчез.

С его уходом Эмили остановила свою обличительную речь, и я, воспользовавшись этим, встал и сказал:

— Прости, я пойду за Чарли, подсоблю ему с багажом.

— На кой мне твоя помощь? — отозвался Чарли из прихожей. — У меня всего один чемодан.

Тем не менее он дал мне проводить его на улицу и оставил сторожить чемодан, пока сам ловил на обочине такси. Машины все не показывались, и Чарли тревожно наклонился, вытягивая руку.

Я подошел к нему.

— Чарли, мне кажется, это не сработает.

— Что не сработает?

— Эмили меня прямо-таки ненавидит. А мы и получаса не пробыли вместе. Что же будет через три дня? С чего ты взял, что, вернувшись, застанешь в доме мир и благодать?

Еще не закончив фразу, я кое о чем догадался и замолк. Заметив это, Чарли обернулся и вгляделся в меня.

— Думаю, — произнес я наконец, — мне понятно, почему тебе понадобился именно я.

— А-а. Возможно ли: Рэй смекнул, в чем дело?

— Да, похоже на то.

— Ну и что это меняет? Моя просьба к тебе все та же, в точности та же. — У Чарли на глаза снова навернулись слезы. — Помнишь, Рэй, как Эмили всегда говорила, что она в меня верит? Год от года повторяла. Я верю в тебя, Чарли, у тебя все получится, ты такой талантливый. Три или четыре года назад я это все еще от нее слышал. Знаешь, как это было тяжело? Я неплохо успевал. И сейчас успеваю. Очень даже неплохо. Но она думала, что мне назначено стать… бог знает, президентом треклятого земного шара… бог знает! А я обыкновенный парень, который неплохо успевает. Но ей это непонятно. Оттого-то все у нас и пошло наперекосяк.

Погруженный в свои мысли, он медленно двинулся по тротуару. Я быстро вернулся к чемодану и покатил его на колесиках. На улице было по-прежнему людно, и, чтобы не отстать от Чарли и не задеть пешеходов, мне приходилось лавировать. Но Чарли, не обращая на меня внимания, шагал с той же скоростью.

— Она считает, я не старался. Но я старался. Я очень даже неплохо успеваю. Бескрайние горизонты — это для молодых. Но когда войдешь в наш возраст, нужно, чтобы у тебя была перспектива. Вот что вертится у меня в голове всякий раз, когда Эмили за меня принимается. Перспектива, ей нужна перспектива. И я все повторяю себе: я неплохо успеваю. Посмотри, как достается другим твоим с Эмили знакомым. Посмотри на Рэя. Посмотри, как он просрал свою жизнь. Эмили нужна перспектива.

— И вот ты решил позвать в гости меня. Чтобы стать мистером Перспективой.

Наконец Чарли остановился и посмотрел мне в глаза.

— Не пойми меня неправильно, Рэй. Я не говорю, будто ты жуткий неудачник или что-то вроде. Понятное дело, ты не наркоман и не убийца. Но, нужно признать, если сравнить с моими, твои достижения выглядят бледно. Вот почему я прошу именно тебя, прошу оказать мне услугу. Мы на грани разрыва, я в отчаянии, мне нужна твоя помощь. Да и о чем таком я прошу, боже мой? Просто будь таким же славным, как всегда. Не больше и не меньше. Сделай это для меня, Рэймонд. Для меня и для Эмили. Наши отношения еще не наладились, я знаю. Просто не уезжай никуда, пока я не вернусь, и веди себя как обычно. Разве это такая уж невыполнимая просьба?

Я глубоко втянул в себя воздух.

— Ладно, если ты думаешь, что это поможет. Но ведь Эмили рано или поздно догадается?

— С чего бы? Ей известно, у меня во Франкфурте важное совещание. В ее глазах все выглядит естественно. Она присматривает за гостем, вот и все. Она любит этим заниматься и к тебе хорошо относится. Гляди-ка, такси. — Чарли отчаянно замахал рукой, водитель подъехал, Чарли схватил мою руку — Спасибо, Рэй. Ты нас выручишь, я не сомневаюсь.

Вернувшись, я застал совершенно другую Эмили. Она встретила меня и впустила в квартиру так, словно я был престарелым, немощным родственником. Она ободряюще улыбалась, бережно поддерживала меня за локоть. Когда я согласился выпить чаю, Эмили провела меня на кухню, усадила за стол и пару секунд озабоченно разглядывала. Наконец она произнесла мягким тоном:

— Прости, Рэймонд, что я так на тебя набросилась. Я не имела права говорить с тобой подобным образом. — Отвернувшись к плите, Эмили продолжила: — Мы уже не соученики, с тех пор прошли годы. Вечно об этом забываю. Ни с одним другим приятелем я не позволила бы себе такого тона. Но, глядя на тебя, я словно переношусь в те времена и забываю о настоящем. Ей-богу, не принимай это близко к сердцу.

— Нет-нет. Я вовсе не принял это близко к сердцу.

Я все еще обдумывал наш с Чарли разговор, и, вероятно, вид у меня был отсутствующий. Наверное, Эмили неправильно это истолковала: тон у нее сделался просто сахарным.

— Мне так жаль, что я тебя расстроила. — Она аккуратно выложила передо мной на тарелку сухое печенье. — Дело в том, Рэймонд, что в те дни мы могли говорить тебе абсолютно все, что угодно; ты просто усмехался, оба мы хохотали, и все превращалось в шутку. Глупо было с моей стороны воображать, будто ты такой, как прежде.

— Собственно, я примерно такой и есть. И я не обиделся.

— Я не отдавала себе отчета в том, — говорила Эмили, очевидно, не слушая меня, — насколько ты изменился. Насколько близко ты подошел к краю.

— Слушай, Эмили, ей-богу, я вовсе не так плох…

— Мне кажется, прошедшие годы тебя напрочь иссушили. Ты напоминаешь человека, стоящего на краю пропасти. Легонький толчок — и ты сломаешься.

— Свалюсь, ты хотела сказать.

Эмили возилась с чайником, но тут обернулась, чтобы снова на меня взглянуть.

— Нет, Рэймонд, не говори в таком тоне. Даже в шутку. Не желаю слышать ничего подобного.

— Нет, ты не поняла. Ты сказала, я сломаюсь, но если я стою на краю пропасти, то я свалюсь, а не сломаюсь.

— Ох, бедняга. — Эмили по-прежнему как будто не вдумывалась в мои слова. — От прежнего Рэймонда у тебя осталась одна видимость.

На сей раз я счел за лучшее воздержаться от ответа, и мы молча стали ждать, пока закипит чайник. Эмили приготовила чай на одного и поставила передо мной чашку.

— Мне очень жаль, Рэй, но я должна вернуться в контору. Там назначены два совещания, я не могу их пропустить. Если бы я знала, как с тобой обстоят дела, я бы не бросила тебя одного. Перенесла бы встречи на другое время. Но сейчас не могу. Меня ждут. Бедняга Рэймонд. Что же ты станешь здесь делать, один-одинешенек?

— Я отлично проведу время. Не сомневайся. Я, собственно, подумывал: почему бы не приготовить обед, пока тебя не будет? Ты, пожалуй, не поверишь, но из меня получился изрядный кулинар. Когда нужно было приготовить угощение на Рождество…

— Это очень мило с твоей стороны, что ты хочешь помочь. Но, думаю, будет лучше, если ты сейчас отдохнешь. В конце концов, готовить на чужой кухне — дело непростое. Давай-ка устраивайся как дома, прими ванну с травами, послушай музыку. А насчет обеда позабочусь я, когда приду.

— Ни к чему тебе после рабочего дня браться за кухонные хлопоты.

— Нет, Рэй, отдыхай давай. — Эмили положила на стол визитную карточку. — Здесь обозначен мой прямой телефон и мобильный тоже. Сейчас мне необходимо уйти, но ты звони в любое время. И помни: не взваливай на себя никакую работу, пока я не вернусь.

Дома, у себя в квартире, я как-то разучился отдыхать. Когда я сижу дома один, меня начинает одолевать беспокойство — все кажется, будто пропускаешь где-то какую-то важную встречу. Но стоит мне остаться одному в чужом жилище, меня охватывает приятное ощущение покоя. Самое милое дело — взять первую попавшуюся под руку книжку и расположиться на незнакомой софе. В точности так я и поступил, когда за Эмили закрылась дверь. Во всяком случае, я успел прочитать пару глав из «Мэнсфилд-парка»[20], а затем минут на двадцать меня одолела дремота.

Когда я проснулся, квартиру заливало послеполуденное солнце. Встав с софы, я принялся потихоньку совать нос туда-сюда. Может, пока мы с Чарли подкреплялись, тут действительно побывали уборщицы либо Эмили прибралась сама; так или иначе, большая гостиная выглядела безупречно. К чистоте добавлялись стильная отделка, современная дизайнерская мебель, предметы искусства — хотя недоброжелатель заметил бы, что все это слишком очевидно бьет на эффект. Я прошелся по книгам, осмотрел коллекцию компакт-дисков. Мне постоянно попадались на глаза рок и классика, но, немного поискав, я обнаружил в темном углу небольшое отделение, посвященное Фреду Астеру[21], Чету Бейкеру, Саре Воэн. Меня удивило, что Эмили заменила компакт-дисками лишь малую часть своих любимых виниловых пластинок, но я не стал об этом особенно задумываться, а перешел в кухню. Я стал шарить по шкафам в поисках сухого печенья или шоколада и тут заметил на кухонном столе небольшую записную книжечку. Ее пухлый пурпурный переплет резко выделялся среди ровных минималистских поверхностей кухонной мебели. Когда Эмили в большой спешке собиралась на работу, она вывалила на стол, за которым я пил чай, содержимое своей сумочки и потом сложила его обратно. Очевидно, записная книжка осталась на столе по недосмотру. Но тут же мне пришла другая мысль: эта пурпурная книжечка — что-то вроде тайного дневника, и Эмили оставила ее намеренно, чтобы я заглянул внутрь; по той или иной причине она не решилась открыться мне вслух и прибегла к такому способу поделиться своими переживаниями.

Я постоял, не спуская глаз с книжечки. Потом протянул руку, просунул указательный палец в середину и осторожно раскрыл страницу. Увидев убористый почерк Эмили, я отдернул палец и отошел от стола. Я говорил себе, что не имею права туда соваться, пусть даже Эмили, не подумав, оставила книжечку специально для меня.

Вернувшись в гостиную, я сел на софу и прочитал еще несколько страниц из «Мэнсфилд-парка». Но выяснилось, что в этот раз мне никак не сосредоточиться. Мысли возвращались к пурпурной книжечке. Что, если Эмили действовала не импульсивно, а обдуманно? Если она не один день об этом размышляла. Старалась, сочиняла, чтобы я прочитал?

Прошло еще десять минут, я вернулся в кухню и постоял, глядя на пурпурную книжку. Потом сел на то же место, где в прошлый раз сидел за чаем, потянул к себе книжечку и открыл.

Прежде всего я очень быстро понял: если бы это был дневник, которому Эмили поверяла свои сокровенные мысли, книжка лежала бы в другом месте. Передо мной был, самое большее, нарядный вариант еженедельника: под каждой датой Эмили заносила несколько заметок для памяти; в некоторых случаях это были скорее пожелания. Одна заметка, сделанная жирным фломастером, гласила: «Если ты еще не позвонила Матильде, ТО КАКОГО ЧЕРТА??? Звони!!!»

Другая: «Дочитай треклятого Филипа Рота[22]. Верни его Марион!»

Листая дальше, я набрел на запись: «В понедельник приезжает Рэймонд. О горе, горе».

Еще через пару страниц: «Рэй будет завтра. Как пережить?»

И наконец, под текущей датой, наряду с напоминаниями о рутинных делах: «Купить фруктов к приезду Кислого Фрукта».

Кислый Фрукт? Я не сразу понял, что эти слова относятся ко мне. Я пытался перебирать другие возможности — клиент? водопроводчик? — но, судя по дате и контексту, вынужден был признать, что иных серьезных кандидатур не имеется. Внезапно у меня захватило дух от самой несправедливости такого прозвища, и я, не сознавая, что делаю, смял в руке обидную страницу.

Я обошелся с ней не особенно свирепо, даже не разорвал. Я просто импульсивным движением сомкнул пальцы. Через мгновение я овладел собой, но, разумеется, было уже поздно. Разжав кулак, я обнаружил, что не только эта страница, но и две последующие пали жертвой моего гнева. Я попытался их разгладить, но они опять сворачивались, словно сделаться бумажным шариком было их заветным желанием.

Несмотря на это, я в панике разглаживал и разглаживал пострадавшие листки. Мне оставалось только признать, что все усилия бесполезны и следы своего деяния скрыть не удастся, но тут где-то в комнатах зазвонил телефон.

Я решил не отвечать: голова была занята тем, что же теперь делать. Однако включился автоответчик, и я услышал голос Чарли, оставлявшего сообщение. То ли мне почудилась в этом звонке спасительная соломинка, то ли просто захотелось с кем-нибудь поделиться, но я опрометью ринулся в гостиную и сгреб со стеклянного кофейного столика телефон.

— А, так ты на месте. — В голосе Чарли прозвучало легкое раздражение оттого, что ему не дали договорить.

— Чарли, послушай. Я сейчас сделал большую глупость.

— Я звоню из аэропорта. Рейс задерживается. Хочу позвонить в транспортную фирму во Франкфурте, они должны послать за мной такси, но я забыл номер телефона. Мне нужно, чтобы ты мне его продиктовал.

Он начал давать инструкции, где найти телефонную книжку, но я его прервал:

— Слушай, я сейчас сделал глупость. И не знаю, как быть дальше.

Ненадолго Чарли замолк. Потом сказал:

— Ты, должно быть, думаешь, Рэй… Ты, должно быть, думаешь, что у меня есть другая. Что я затем и свалил из дома. Мне пришло в голову, что ты, наверное, так подумаешь. В конце концов, из всего, что ты наблюдал, можно сделать именно такой вывод. Из того, как вела себя Эмили, когда я уезжал, и из всего прочего. Но ты ошибаешься.

— Да, я тебя понял. Но я хотел с тобой поговорить о другом….

— Усвой это, Рэй. Ты ошибаешься. Нет другой женщины. Я еду во Франкфурт на совещание о смене нашего агентства в Польше. Вот куда я еду.

— Хорошо, понял.

— Такого не было, чтобы я ходил налево. Я и не глядел ни на кого другого — то есть всерьез не глядел. Это правда. Чистейшая правда, черт побери!

Чарли перешел на крик, хотя, быть может, он просто перекрикивал шум в зале отправления. Потом он замолчал, и я прислушался, стараясь определить, не плачет ли он снова, но в трубке звучали только шумы аэропорта.

Внезапно Чарли проговорил:

— Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь: ладно, о другой женщине речь не идет. А как насчет другого мужчины? Признайся, ты об этом думаешь? Ну давай, говори!

— Да нет же. Мне и в голову никогда не приходило заподозрить, что ты гей. Даже в тот раз, после выпускного экзамена, когда ты упился вусмерть и стал изображать…

— Заткнись, дурло! Другой мужчина — в смысле, любовник Эмили, вот я о чем! Любовник Эмили — существует в природе таковой хмырь? Я об этом речь веду. И ответ, по моему разумению: нет, нет и нет. За все эти годы я ее изучил вдоль и поперек. Но штука вот в чем: изучив ее вдоль и поперек, я и еще кое-что способен раскумекать. А именно: она начала об этом подумывать. Верно-верно, Рэй, она засматривается на других мужчин. Вроде этого хмыря Дэвида Кори!

— Кто это?

— Адвокатишка чертов, юла юлой. Процветает весь из себя. Как именно процветает, мне известно до мелких подробностей: Эмили все уши прожужжала.

— Ты думаешь… они встречаются?

— Да нет же, ты что, меня не слушал? Ничего такого нет — пока! Да и не светит ей ничего от этого Дэвида Кори. Он женат — женат на очаровашке, которая работает на «Конде Наст»[23].

— Тогда тебе нечего бояться…

— Есть чего, потому что имеется еще Майкл Эддисон. И Роджер Ванденберг, восходящая звезда в «Меррил Линч»[24]. Всемирный экономический форум без него ни года не обходится…

— Пожалуйста, Чарли, послушай. У меня тут неприятность. Мелкая, конечно. Но все же неприятность. Выслушай, прошу.

Наконец мне удалось рассказать, что произошло. Я ничуть не покривил душой, разве только немного приукрасил действительность, говоря о своей убежденности, что Эмили оставила для меня доверительное послание.

— Ну да, я сглупил, — добавил я под конец. — Но книжка была оставлена прямо там, на кухонном столе.

— Ага. — Чарли приметно успокоился. — Понятно. Сунулся.

Чарли рассмеялся. Ободренный, я засмеялся тоже.

— Наверное, я принимаю эту историю слишком близко к сердцу. В конце концов, это же не личный дневник. Записная книжка, только и всего.

Я осекся, потому что Чарли не умолкал и смех его сделался похож на истерику. Потом он остановился и выпалил напрямик:

— Если Эмили узнает, она тебе яйца оторвет.

Наступило секундное молчание, я слушал шумы аэропорта.

Чарли продолжил:

— Лет шесть назад я и сам открыл эту книжку или другую, тогдашнюю. Случайно, пока сидел в кухне, а Эмили занималась стряпней. Понимаешь, говорил что-то и машинально ее раскрыл. Эмили тотчас заметила и высказала недовольство. То есть она как раз сказала, что оторвет мне яйца. У нее в руках была скалка, и я ляпнул, что это не самый подходящий инструмент. Тогда она сказала: скалка в следующую очередь. Сначала оторвет, а потом раскатает.

В трубке прозвучало объявление о начале посадки.

— И что мне, по-твоему, делать? — спросил я.

— А что тебе остается? Разглаживай дальше страницы. Может, она не заметит…

— Я пытался, но толку никакого. Заметит как пить дать…

— Слушай, Рэй, у меня прямо голова трещит. Я вот что пытаюсь тебе внушить: все те мужчины, которыми бредит Эмили, — это не потенциальные любовники. Она просто ими восхищается, потому что видит в них совершенство. А их изъянов она не замечает. Они ведь… животные. В любом случае у них с ней ничего общего. Хоть смейся, хоть плачь, но штука вся в том, что в глубине души она любит меня. Все еще любит. В этом я уверен.

— Итак, Чарли, ты не знаешь, что мне посоветовать.

— Не знаю! И знать не хочу! — Чарли опять сорвался на крик. — Усвой, и все тут! Ты в своем самолете, я в своем. И который из них разобьется, это мы увидим!

Тут Чарли отключился. Я плюхнулся на софу и набрал в грудь воздуха. Я сказал себе, что не надо делать из мухи слона, однако внутри нарастало тошнотворное ощущение паники. В голове роились идеи. Одна состояла в том, чтобы попросту пуститься в бега, прервать всякую связь с Чарли и Эмили и только через несколько лет послать им осторожное, взвешенное письмо. Но даже и в тогдашнем своем состоянии я счел этот план чересчур уж отчаянным. Более удачный план состоял в том, чтобы тесно пообщаться с бутылками в баре и к приходу Эмили упиться в хлам. Тогда можно будет заявить, что я просмотрел ее дневник и надругался над ним в алкогольном угаре. Собственно, будучи пьяным и невменяемым, я мог бы даже взять роль пострадавшей стороны: раскричаться, расписать, как горько я обижен, прочитав о себе такое, и это слова человека, на чью любовь и дружбу я всегда полагался, вспоминая о них в самые горькие моменты своей одинокой жизни в чужой стране. С практической точки зрения этот план имел определенные преимущества, однако что-то в нем, на самом его донышке, куда я даже не хотел заглядывать, убеждало меня в том, что он неприемлем.

Вскоре зазвонил телефон и вновь послышался голос Чарли. Когда я снял трубку, он заговорил намного спокойнее, чем прежде.

— Я уже у выхода, — сказал Чарли. — Прости, что немного дал волю нервам. Со мной всегда так в аэропорту. Успокаиваюсь только при выходе на взлетную полосу. Рэй, мне тут пришла в голову идея. Относительно нашей стратегии.

— То есть?

— Да, нашей общей стратегии. Тебе ясно, конечно же: это не тот случай, чтобы как-то приглаживать истину, стараясь показаться в лучшем свете. Невинная спасительная ложь здесь никак не уместна. Нет, нет. Ты ведь не забыл, какое тебе дано поручение? Я на тебя полагаюсь, Рэй: веди себя, как тебе свойственно. Наша стратегия того и требует.

— Но послушай, мне тут едва ли светит явиться в глазах Эмили великим кумиром…

— Да, ты верно оцениваешь ситуацию, и я тебе благодарен. Но мне сейчас пришло в голову вот что. Есть одна деталь, эдакая малюсенькая подробность в твоем репертуаре, которая сейчас может помешать. Рэй, Эмили вбила себе в голову, что у тебя хороший музыкальный вкус.

— А…

— Об этом она ведет речь в тех редких случаях, когда ставит тебя мне в пример. Это единственная деталь, которая может помешать тебе исполнить назначенную роль. Обещай, Рэй, не говорить с Эмили на эту тему.

— О, бога ради…

— Ну, сделай мне одолжение, Рэй. Я ведь не многого прошу. Просто не заговаривать о ее любимой ностальгической эстраде. А если разговор затеет она, играй в молчанку. Только это мне и нужно. А в остальном веди себя как обычно. Рэй, я ведь могу на тебя положиться?

— Да, наверное. Так или иначе, это все теория. Похоже, этим вечером нам вообще не придется разговаривать.

— Хорошо! Заметано. А теперь вернемся к твоему небольшому затруднению. Тебе будет приятно узнать, что я о нем подумал. И нашел выход. Ты слушаешь?

— Да, слушаю.

— К нам время от времени заглядывает одна пара. Анджела и Солли. Люди неплохие, но не будь они соседями, мы вряд ли бы подружились. Так или иначе, заглядывают они частенько. Без предупреждения, на чашечку чаю. Так штука вот в чем. Появляются они днем, в разное время, когда прогуливают Хендрикса.

— Хендрикса?

— Это Лабрадор, вонючая псина, неслух, настоящий людоед. Но Анджеле и Солли эта мерзкая тварь заменяет ребенка, которого у них нет. Или которого до сих пор не завели — вполне вероятно, они еще не слишком старые. Но нет, им больше по душе Хендрикс, лапочка сладенькая. И когда они являются, лапочка Хендрикс, как самый злостный бандит, разрушает здесь все, до чего доберется. Опрокинул торшер? Ничего-ничего; как ты, лапочка, испугался? Вот такие дела. А теперь слушай. С год назад у нас была дома одна дико дорогая подарочная книга с художественными фотографиями: юные пидоры позируют в североафриканских крепостях. Эмили нравилось держать ее открытой на определенной странице: она думала, фотографии хорошо сочетаются с софой. Стоило перевернуть страницу — сразу скандал. Но год назад пришел Хендрикс и изжевал всю книгу. Именно так: вонзил в глянцевую фотографию клыки и, пока мамочка уговаривала его разжать зубы, сожрал добрых два десятка страниц. Ну, улавливаешь, зачем я тебе это рассказываю?

— Да. То есть лазейку-то я вижу, но…

— Ладно, придется разложить по полочкам. Скажешь Эмили вот что. В дверь позвонили, ты отозвался. На пороге была эта парочка с Хендриксом, он рвался с поводка. Они представились: Анджела и Солли, друзья хозяев, хотим чашку чаю. Ты их впускаешь, Хендрикс срывается с поводка, набрасывается на записную книжку. Вполне правдоподобно. Ну что? Почему не слышу благодарностей? Или вам, сэр, не по вкусу такой вариант?

— Спасибо тебе большое, Чарли. Я просто обдумываю. Для начала: а что, если эти люди в самом деле явятся? То есть когда Эмили уже вернется?

— Ну да, такое возможно. Скажу одно: это будет значить, что тебе очень-очень не повезло. Говоря «они заглядывают частенько», я имел в виду максимум раз в месяц. Так что кончай выискивать проколы и кланяйся мне в ноги.

— Но, Чарли, странно получится: чтобы собака накинулась именно на записную книжку и именно на эти страницы?

Чарли вздохнул в трубку:

— Вот уж не думал, что придется разобъяснять все до мелочей. Понятное дело, тебе нужно будет подготовить антураж. Опрокинешь торшер, рассыплешь в кухне сахар. Устроишь ералаш, как устроил бы Хендрикс. Постой, объявляют посадку. Я должен идти. Свяжусь с тобой уже из Германии.

Пока я слушал Чарли, у меня возникло чувство, какое бывает, когда кто-то рассказывает тебе сон или объясняет, откуда взялась вмятина на дверце его машины. План был очень хороший, даже остроумный, но я не представлял себе, как буду все это вкручивать Эмили, и мне становилось все тревожней. Однако когда Чарли положил трубку, я остался под гипнотическим влиянием его звонка. Пусть я понимал, что это дурость, но руки-ноги уже трудились, подготавливая предложенный Чарли «выход».

Я стал устраивать на полу торшер. Стараясь ничего им не задеть, я для начала снял абажур и криво насадил его обратно, только когда торшер уже лежал. Снял в книжной полки вазу, положил ее на ковер и рассыпал вокруг сухие травы, стоявшие в вазе. Присмотрел удобное местечко около кофейного столика, чтобы «опрокинуть» корзинку для бумаг. Я двигался как сомнамбула. В успех предприятия я не верил, но процедура оказалась успокоительной. Потом, вспомнив, что весь этот вандализм затеян ради ежедневника, я перешел в кухню.

Немного подумав, я вынул из буфета сахарницу, поместил ее на стол рядом с пурпурной книжечкой и стал медленно наклонять, пока оттуда не посыпался сахар. Мне не сразу удалось привести сахарницу в равновесие, чтобы она не скатилась на пол, но в конце концов я справился. Паника к тому времени уже улеглась. Не скажу, что я полностью успокоился, но осознал, во всяком случае, как глупо было заводить себя на пустом месте.

Вернувшись в гостиную, я улегся на софу и взялся за Джейн Остин. После нескольких строчек меня одолела усталость, и, сам того не сознавая, я погрузился в сон.

Проснулся я от звонков. Когда автоответчик заговорил голосом Эмили, я встал и взял трубку.

— Бог мой, Рэймонд, так ты дома. Как твои дела, дорогой? Как себя чувствуешь? Успел отдохнуть?

Я заверил, что отдохнул и даже поспал.

— Ох, бедный! Небось неделями не высыпался как следует, а тут только прикорнул, как я звоню, бужу тебя! Прости ради бога! И еще я должна извиниться, Рэй: придется тебя разочаровать. Тут на работе запарка, хочешь не хочешь нужно посидеть. Застряла на час как минимум. Ты без меня продержишься?

Я повторил заверение, что блаженствую и ни в чем не нуждаюсь.

— Что ж, голос у тебя действительно окреп. Ты уж прости, я должна зарыться в дела. Будь как дома, что понадобится — все бери. Пока, дорогой.

Я положил трубку и потянулся. Начали сгущаться сумерки, и я прошелся по квартире, зажигая свет. Потом я стал разглядывать «порушенную» гостиную и чем больше глядел, тем более неубедительным казался устроенный мною беспорядок. Внутри вновь зародилась паника.

Снова затренькал телефон. На этот раз звонил Чарли. По его словам, он находился во франкфуртском аэропорту, возле багажной карусели.

— Сдохнешь, пока дождешься. Ни одной сумки пока не выехало. Как ты там? Мадам еще не вернулась?

— Нет еще. Слушай, Чарли. Этот твой план. Он не сработает.

— Ты это о чем? Только не говори, что ты занимался пустыми размышлениями, вместо того чтобы действовать.

— Нет, я все сделал, как ты сказал. Устроил кавардак, но неубедительный какой-то. На собачьи проделки не похоже. Похоже на художественную инсталляцию.

Чарли ненадолго примолк, видимо сосредоточившись на карусели.

— Понимаю твои затруднения. Чужая собственность. Не поднимается рука. Послушай, я назову несколько вещей, которых, по мне, лучше бы не было. Слушаешь, Рэй? Я хочу, чтобы ты разбил дурацкого фарфорового буйвола. Он стоит у CD-проигрывателя. Подарок от этого хмыря, Дэвида Кори, после его поездки в Лагос. Начни с него. Да мне ничего не жалко. Переколоти хоть все!

— Чарли, я думаю, тебе нужно успокоиться.

— Ладно, ладно. Эта квартира переполнена хламом. Похоже на нашу нынешнюю семейную жизнь. Переполнена старым хламом. А эта пухлая красная софа. Знаешь, Рэй, о которой я говорю?

— Да. Я на ней только что прикорнул.

— Ей давно место на помойке. Почему бы не вспороть ее и не раскидать по комнате набивку?

— Чарли, ты должен взять себя в руки. Похоже, у тебя и в мыслях нет мне помочь. Ты мною пользуешься, чтобы дать выход своему гневу и раздражению…

— Не неси ерунды! Конечно же, я стараюсь помочь тебе. И план мой, конечно же, хороший. Что угодно даю, он сработает. Эмили на дух не переносит этого пса и Анджелу с Солли тоже, она обрадуется любому поводу возненавидеть их еще больше. Слушай. — Чарли внезапно понизил голос почти до шепота: — Я дам тебе самую верную подсказку. Секрет, который убедит Эмили лучше всего. Нужно было сразу об этом подумать. Сколько у тебя осталось времени?

— Около часа…

— Отлично. Слушай внимательно. Запах. В этом вся штука. Пусть в квартире пахнет собакой. С порога Эмили замечает этот запах, хотя бы подсознательно. Входит в комнату, видит на полу осколки фарфорового буйвола — подарок от дражайшего Дэвида, видит набивку чертовой красной софы…

— Вот что, я вовсе не обещал…

— Да слушай же! Видит следы разрушения и немедленно, сознанием или подсознанием, связывает их с собачьим запахом. Ты не успеешь и рта открыть, как у нее перед глазами встанет Хендрикс с его художествами. В этом-то и вся прелесть!

— Чарли, ты сам не знаешь, что несешь. Ну ладно, а запах псины я откуда возьму?

— А вот как состряпать собачий запах мне известно в точности. — Чарли говорил все тем же возбужденным шепотом. — Мне это известно в точности, потому что мы стряпали состав с Тони Бартоном в шестом классе. У Тони был рецепт, но я его усовершенствовал.

— Это еще зачем?

— Зачем? А затем, что состав вонял скорее капустой, чем псиной.

— Нет, я хотел сказать, зачем тебе вздумалось… Ну ладно, забудь. Можешь мне продиктовать, если не придется выходить и покупать набор реактивов.

— Хорошо. Наконец ты взялся за ум, Рэй. Бери ручку. Записывай. А, вот он наконец.

Чарли, должно быть, засунул телефон в карман: я слышал только, как бурчало у него в животе. Потом снова раздался его голос:

— Мне нужно идти. Так что записывай. Готов? Берешь средних размеров кастрюльку. Она, наверное, стоит на плите. Наливаешь пинту воды. Добавляешь два кубика говяжьего бульона, десертную ложку тмина, столовую ложку красного перца, две столовые ложки уксуса и побольше лаврового листа. Все понятно? Суешь туда кожаную туфлю или ботинок, вверх подошвой, чтобы ее не замочить. Иначе будет пахнуть горелой резиной. Включаешь газ, доводишь жидкость до кипения, даешь покипеть на медленном огне. И очень скоро ты учуешь запах. Ничего такого уж страшного. Исходный рецепт Тони Бартона включал в себя садовых слизняков, но этот не такой забористый. Псина как она есть. Знаю, у тебя на языке вертится вопрос, где взять ингредиенты. Все травы и прочее ищи в буфете на кухне. А в чулане под лестницей найдешь старые ботинки. Ботинки, не сапоги. Я имею в виду сношенную пару, высокие полуботинки. Повседневные, я из них не вылезал. Теперь они на выброс. Возьми один из них. В чем дело? Вот что, Рэй, сделай, как сказано, ладно? Целее будешь. Говорю же, Эмили страшна в гневе. Ну, мне пора. Да, и не забудь. Не вздумай похваляться своими обширными музыкальными познаниями.

Наверное, дело было в полученных мною инструкциях — пусть сомнительных, но все же четких и ясных: положив телефонную трубку, я сразу успокоился и настроился по-деловому. План действий вырисовывался вполне определенно. Я пошел в кухню, включил свет.

Кастрюля «среднего размера» и вправду стояла на плите, готовая к использованию. Я налил полкастрюли воды, поставил на конфорку. Проделывая это, я сознавал, что, прежде чем продолжить, должен кое с чем разобраться. А именно — нужно было знать в точности, каким я располагаю временем.

Я вернулся в гостиную, к телефону, и набрал рабочий номер Эмили.

Подошла ее помощница и сообщила, что Эмили на совещании. Тоном добродушным, но решительным я начал настаивать, чтобы помощница вызвала Эмили с совещания, «если она действительно там». Вскоре послышался голос Эмили:

— Рэймонд, в чем дело? Что-то случилось?

— Нет-нет. Я просто хотел узнать, как ты там.

— Рэй, у тебя голос какой-то странный. В чем дело?

— Какой такой странный? Я просто хочу знать, когда ты вернешься. Знаю, по-твоему я бездельник, но все же распорядок дня для меня кое-что значит.

— Ладно-ладно, Рэймонд, незачем сердиться. Сейчас прикину. Похоже, через час… Может, через полтора. Мне ужасно жаль, но у нас действительно запарка…

— От часа до девяноста минут. Отлично. Это все, что мне нужно было знать. Ладно, скоро увидимся. Теперь можешь возвращаться к работе.

Возможно, Эмили хотела что-то добавить, но я положил трубку и, стараясь не терять решительный настрой, поспешил обратно в кухню. Собственно, я даже развеселился и уже не понимал, что заставило меня прежде так пасть духом. Порывшись в буфете, я выставил аккуратным рядом возле конфорки нужные травы и специи. Отмерил их, бросил в воду, размешал и отправился разыскивать ботинок.

В чулане под лестницей скрывалась целая груда сношенной обуви. Немного там покопавшись, я обнаружил, несомненно, ботинок из той самой пары: особо потрепанный образчик с древними отложениями грязи по краю каблука. Подхватив ботинок двумя пальцами, отнес его в кухню и аккуратно поместил в воду, так чтобы подошва глядела в потолок. Зажег средний огонь, сел на стол и принялся ждать, пока закипит вода. Когда телефон снова зазвонил, мне не хотелось оставлять кастрюльку без присмотра, однако голос Чарли в автоответчике упорно что-то бубнил. Наконец я прикрутил огонь и подошел к телефону.

— Что ты там говорил? — спросил я. — Похоже, жаловался на что-то, но я был занят и пропустил.

— Я в отеле. Всего лишь трехзвездочном. Совсем обнаглели! Такая большая компания! Моя комната размером со стенной шкаф!

— Но ты там будешь всего пару ночей…

— Слушай, Рэй, я прежде немного покривил душой. Это нечестно с моей стороны. В конце концов, ты оказываешь мне услугу, стараешься удружить, помирить нас с Эмили, а я тебе басни плету.

— Если ты про рецепт собачьего запаха, то поздно спохватился. Я уже запустил процесс. Ну, какую-нибудь лишнюю травку я добавить смогу…

— Если я не был с тобой до конца честен, это оттого, что я не был честен и с самим собой. Но теперь, уехав из дома, я смог лучше все осмыслить. Рэй, я говорил, что у меня никого нет, но это не совсем правда. Есть эта девушка. Да-да, девушка: самое большее чуть за тридцать. Очень озабочена тем, как в развивающемся мире обстоят дела с образованием и как навести справедливость в международной торговле. На самом деле речь не идет о сексуальном влечении — оно всего лишь побочный продукт. Главное — ее незапятнанный идеализм. Мне вспомнилось, какие мы сами были прежде. Помнишь, Рэй?

— Прости, Чарли, но, сколько помню, идеалистом ты не был. Вот эгоистом и гедонистом — это да…

— Согласен, все мы были тогда те еще разгильдяи. Но где-то внутри у меня всегда сидел другой человек и хотел выйти наружу. Именно это меня к ней и влечет…

— Чарли, когда это было? Когда оно случилось?

— Что случилось?

— Этот адюльтер.

— Не было никакого адюльтера! Ничего похожего на секс между нами не было. Я даже за столом с ней не сидел. Я просто… Просто я устроил так, чтобы не терять ее из виду.

— Что ты этим хочешь сказать? — Я тем временем переместился обратно в кухню и стал наблюдать за отваром.

— Ну, я не терял ее из виду. Договаривался о встречах.

— То есть она девушка по вызову?

— Нет-нет, говорю же, между нами ничего не было. Нет, она стоматолог. Я к ней ходил, изобретал предлоги: там зуб побаливает, там с десной не так. Понимаешь, растягивал лечение. И конечно, Эмили в конце концов просекла. — Чарли вроде бы давился рыданиями. Потом плотину прорвало. — Она доискалась… доискалась…потому что я чересчур увлекся зубными нитями! — Чарли перешел едва не на крик. — Она сказала: с тобой в жизни такого не было, чтобы ты не расставался с флостиком!

— Но это же бессмыслица. Чем лучше следишь за зубами, тем меньше поводов обращаться к зубному врачу…

— Ни о каком таком смысле я не думал. Я просто хотел ей угодить!

— Послушай, Чарли, ты с ней не встречался вне кабинета, не был с ней близок, так в чем проблема?

— Проблема такая: мне нужен был кто-то, кто бы извлек на свет это мое второе «я», запрятанное внутри…

— Чарли, послушай. Я вот со времени твоего последнего звонка стал намного спокойней. И, честно говоря, тебе тоже следует успокоиться. Обсудить все мы сможем, когда ты вернешься. А теперь мне нужно готовиться, ведь через какой-нибудь час вернется Эмили. У меня процесс в самом разгаре. Наверное, это и по моему голосу заметно.

— Ну и дела, чтоб тебя! У него, видишь ли, процесс в самом разгаре. Отлично! Друг называется…

— Чарли, ты не иначе расстроен из-за неудачного номера в отеле. Но ты должен успокоиться. Взглянуть на вещи в перспективе. И набраться мужества. А у меня сейчас процесс в самом разгаре. Вот разберусь с собачьей историей, тогда смогу по полной тебе подыграть. «Эмили, — скажу я, — до чего же я жалок, Эмили, ты только посмотри. И ведь я не особенный, таких людей большинство. Но Чарли, он совсем не такой. Чарли, он из другой оперы».

— Нельзя такое говорить. Очень уж ненатурально звучит.

— Тьфу, дурень, да не такими же словами. Положись на меня. Я держу ситуацию под контролем. Так что успокойся. А теперь я должен идти.

Я положил трубку и присмотрелся к кастрюльке. Состав вскипел, пар шел вовсю, но запаха особенного не ощущалось. Я прибавил огня, чтобы кипело сильнее.

Тут мне захотелось свежего воздуха, а поскольку из кухни имелся выход на плоскую крышу, которую я не успел обследовать, я шагнул туда.

Вечерний воздух был напоен ароматом, словно не в Англии в начале июня. Если бы не прохладный ветерок, я бы мог подумать, что вернулся в Испанию. В небе еще не сгустилась тьма, но звезды уже зажигались. За стенкой, что огораживала участок, виднелись бесчисленные окна и соседские задние дворики. Во многих окнах светились огоньки; дальние, если присмотреться, казались продолжением звездного неба. Дворик на крыше был невелик, но определенно внушал романтическое настроение. Воображению представлялась вышедшая прогуляться теплым вечером пара: вокруг кипит городская суета, а они прогуливаются под ручку меж горшков с кустиками и беседуют о повседневных делах.

Я задержался бы на крыше подольше, но расслабляться не следовало. Я вернулся в кухню, прошел мимо кипящей кастрюльки и остановился на пороге гостиной — осмотреть сделанное ранее. Самая большая ошибка, как я понял, заключалась в том, что я подошел к задаче не так, как сделала бы тварь, подобная Хендриксу. Ключом к решению было сделаться Хендриксом и посмотреть на мир его глазами.

Подойдя к делу с таких позиций, я убедился в несостоятельности не только собственных мер, но и многих советов Чарли. Возможно ли, чтобы резвый пес извлек из залежей звуковоспроизводящего оборудования маленькую статуэтку буйвола и разбил ее? Идея вспороть софу и раскидать кругом набивку тоже была чистейшей глупостью. Для этого Хендриксу понадобились бы острые как бритва клыки. Опрокинутая сахарница в кухне годилась вполне, но что касалось гостиной, подход нужно было полностью пересмотреть.

Я вошел в комнату согнувшись, чтобы видеть ее в том же ракурсе, что и Хендрикс. Тут же передо мной возникла очевидная цель: пачка глянцевых журналов на кофейном столике, и я, двигаясь по той же траектории, что и предполагаемая собачья морда, столкнул их на пол. Приземлившиеся журналы составили картину вполне убедительную. Ободрившись, я опустился на колени, открыл один из них и смял страницы таким образом, чтобы Эмили бросилось в глаза сходство с ежедневником. Но на этот раз результат меня разочаровал: след человеческой руки приметно отличался от следа собачьих клыков. Я повторил свою прежнюю ошибку, недостаточно отождествив себя с Хендриксом.

Я опустился на четвереньки, наклонил голову и впился в страницы зубами. Вкус был парфюмерный и нельзя сказать чтобы неприятный. Я открыл, примерно на середине, еще один журнал и повторил процедуру.

Техника, как я начал понимать, требовалась примерно такая, как в ярмарочной игре, когда нужно, не пользуясь руками, кусать плавающие в воде яблоки. Наиболее пригодны легкие, жующие движения нескованными челюстями; при этом страницы топорщатся и хорошо мнутся. С другой стороны, слишком сконцентрированный укус просто дырявит бумагу, не давая нужного эффекта.

Я с головой ушел в обдумывание этих тонкостей и, наверное, потому не сразу заметил Эмили, которая стояла в прихожей и разглядывала меня из-за дверного проема. Осознав, что она дома, я ощутил вначале не страх или неловкость, а скорее обиду: с какой стати она явилась без единого слова предупреждения. Несколько минут назад я звонил ей в контору именно затем, чтобы избежать неприятной ситуации, в которую в итоге попал, — припомнив это, я увидел в себе жертву намеренного обмана. Вероятно, по этой причине я не вскочил тут же на ноги, а ограничился усталым вздохом. Услышав его, Эмили вошла в комнату и очень бережно положила руку мне на спину. Не знаю, опустилась ли она на колени, но следующие слова она произнесла мне в самое ухо:

— Рэймонд, я вернулась. Давай-ка сядем, ладно?

Эмили осторожно вытягивала меня в стоячее положение, и я едва сдерживался, чтобы не стряхнуть с себя ее руки.

— Все-таки странно, — сказал я. — Четверть часа назад ты собиралась идти на совещание.

— Верно. Но после твоего звонка мне стало понятно, что я нужнее дома.

— Что значит «нужнее»? Эмили, пожалуйста, ни к чему меня поддерживать, я ведь не валюсь с ног. Что значит «я нужнее дома»?

— Из-за твоего звонка. Я поняла, о чем он говорил. Это был призыв о помощи.

— Ничего подобного. Я просто хотел… — Тут я осекся, заметив, что Эмили удивленно оглядывает комнату.

— О, Рэймонд, — пробормотала она едва слышно.

— Я тут немного напакостил. Я бы прибрался, но ты слишком рано вернулась.

Я потянулся к опрокинутому торшеру, но Эмили меня удержала.

— Это ерунда, Рэймонд. В самом деле ерунда. Позднее приберемся вдвоем. Сядь лучше и успокойся.

— Слушай, Эмили, я понимаю, это твой дом. Но почему ты подкралась так тихо?

— Я не подкралась, дорогой. Я звонила, но тебя как будто не было. Тогда я наведалась в туалет, а когда вышла… ты оказался на месте. Но зачем эти подробности? Не в них дело. Я здесь, и мы посвятим вечер отдыху. Садись, Рэймонд, будь добр. Я приготовлю чай.

Говоря это, Эмили уже направлялась в кухню. Я возился с абажуром торшера, и, когда сообразил, что она там застанет, было уже поздно. Я прислушался, но в кухне было тихо. Наконец я насадил абажур и шагнул в кухню.

В кастрюльке по-прежнему бурлил отвар, подошва ботинка смотрела в потолок, ее обтекал пар. Запах, который я до сих пор едва улавливал, в кухне сделался куда заметней. Он был довольно едкий и отдавал карри. Но прежде всего он напоминал запашок, которым шибает в нос, когда после долгой прогулки сдернешь с ноги потную обувь.

Эмили стояла поодаль от плиты, вытягивая шею, чтобы с безопасного расстояния разглядеть, что делается в кастрюле. Зрелище как будто поглотило ее целиком, и когда я, давая о себе знать, потихоньку хихикнул, она не то что не обернулась, но даже не скосилась на меня.

Я протиснулся за ее спиной и сел на кухонный стол. Наконец Эмили с добродушной улыбкой повернулась ко мне.

— Мило придумано, Рэймонд, ужасно мило.

Словно бы притянутый помимо воли, ее взгляд снова скользнул к плите.

Я увидел опрокинутую сахарницу… ежедневник, и на меня навалилась бесконечная усталость. Чаша терпения внезапно переполнилась, и я решил, что нужно выйти из игры и во всем признаться. Набрав в грудь воздуха, я начал:

— Слушай, Эмили. Допускаю, обстановка в доме могла показаться тебе странной. Это все из-за твоего ежедневника. Вот этого. — Я открыл пострадавшую страницу и показал Эмили. — Я в самом деле виноват, и мне очень стыдно. Я случайно открыл книжечку и смял страницу. Вот так.

Я изобразил, правда, без прежней злобы, как сминаю страницу, и посмотрел на Эмили.

К моему удивлению, она лишь скользнула по книжке мимолетным взглядом и вновь обернулась к кастрюльке.

— О, да это все лишь записная книжка. Ничего личного. Не беспокойся об этом, Рэй. — Она шагнула к кастрюльке, чтобы изучить ее получше.

— Что ты этим хочешь сказать? То есть как это — не беспокойся? Как ты можешь такое говорить?

— Да в чем дело, Рэймонд? Это обычная записная книжка, чтобы чего-нибудь не забыть.

— Но Чарли сказал, ты просто взорвешься!

Я вознегодовал еще больше: судя по всему, Эмили даже не держала в голове запись, относившуюся ко мне.

— Правда? Чарли сказал, что я разозлюсь?

— Да! По его словам, ты однажды пригрозила оторвать ему яйца, если он сунет нос в эту книжечку!

Я не знал, чему приписать удивленный взгляд Эмили: то ли моим словам, то ли прежнему созерцанию кастрюльки. Она присела со мной рядом и ненадолго задумалась.

— Нет, — проговорила Эмили наконец. — Речь шла о чем-то другом. Ага, вспоминаю. Приблизительно год назад Чарли из-за чего-то расстроился и спросил, как я поступлю, если он покончит с собой. Он просто меня проверял — у него кишка тонка для самоубийства. Но он спросил, и я ответила, что в таком случае оторву ему яйца. Больше я ему ничего такого не говорила. То есть я не бросаюсь поминутно этим выражением.

— Не понимаю. Если он покончит с собой, ты ему такое устроишь? После того?

— Рэймонд, это была фигура речи. Я просто объясняла, насколько мне не нравится его намерение. Чтобы знал, как я его ценю.

— Да я о другом. Если бы ты сделала это после, ты бы его таким образом не удержала, верно? Но может, ты и права, это бы…

— Рэймонд, давай забудем об этом. Забудем, и все. У меня осталось со вчерашнего дня полкастрюли запеченной баранины. Вчера было вкусно, а сегодня будет еще вкуснее. И можно открыть бутылочку бордо. Ты, вижу, начал что-то готовить — очень мило с своей стороны. Но поужинаем уж запеченной бараниной, ладно?

Объясниться я был бессилен.

— Да-да, хорошо. Запеченная баранина. Это грандиозно. Да-да.

— А… а вот это мы пока отставим в сторону?

— Да-да, пожалуйста. Оставь, да.

Я поднялся с места и вышел в гостиную, где, разумеется, царил прежний беспорядок, но я чувствовал себя не настолько бодрым, чтобы взяться за уборку. Я лег на софу и уставился в потолок. Потом вошла Эмили, я ее заметил и подумал, что она направляется в прихожую, но она стала возиться в Дальнем углу с музыкальной аппаратурой. В комнату полились чувственные аккорды струнных, меланхолические вздохи духовых и голос Сары Воэн, певшей «Возлюбленного».

Мне сделалось спокойно и приятно. Сопровождая кивками медленный ритм, я закрыл глаза. Мне припомнилось, как много лет назад, в колледже, у Эмили, мы с нею больше часа спорили о том, правда или нет, что Билли Холидей всегда исполняла эту песню лучше, чем Сара Воэн[25].

Тронув меня за плечо, Эмили протянула мне бокал красного вина. Поверх делового костюма на ней был надет фартук с оборочками. Себе она тоже взяла бокал, села на дальний край софы, у меня в ногах, и сделала глоток. Потом с помощью пульта управления приглушила звук.

— День был просто ужас, — проговорила она. — Я не о работе, хотя там все вверх дном. Я об отъезде Чарли и всем вообще. Не думай, будто мне это не обидно: между нами нелады, а он улепетывает за границу. И в довершение всего ты наклюкался сверх всякой меры. — Эмили протяжно вздохнула.

— Нет, что ты, Эмили, все не так плохо, как ты думаешь. Прежде всего, Чарли просто души в тебе не чает. А я — у меня все прекрасно. Ей-богу прекрасно.

— Враки.

— Нет, в самом деле… Я прекрасно себя чувствую.

— Я о том, что Чарли якобы души во мне не чает.

— А-а, вот что. Ну, если ты считаешь это враками, ты очень и очень ошибаешься. Мне ведь известно: Чарли влюблен в тебя как никогда.

— Откуда ты можешь это знать, Рэймонд?

— Я это знаю потому… ну, прежде всего, он сам что-то такое говорил мне за ланчем. Может, не в точности этими словами, но я так понял. Слушай, Эмили, я знаю, у вас сейчас непростые отношения. Но ты, пожалуйста, помни о главном. А именно, что Чарли по-прежнему очень тебя любит.

Эмили вновь вздохнула.

— Знаешь, я сто лет не слушала эту пластинку. Из-за Чарли. Когда я включаю подобную музыку, он тут же начинает ворчать.

Мы ненадолго замолкли, слушая Сару Воэн. Во время инструментальной паузы Эмили сказала:

— Наверное, Рэймонд, тебе у нее больше нравится другая версия той же песни. Только под фортепьяно и бас.

Я не ответил, а лишь немного приподнялся, чтобы было удобнее пить.

— Спорю, это так, — продолжала Эмили. — Тебе больше нравится другая версия. Правда, Рэймонд?

— Ну, не знаю. Честно говоря, я не припоминаю эту другую версию.

Я почувствовал, что Эмили отодвинулась на край софы.

— Ты это не всерьез, Рэймонд.

— Хочешь смейся, но я в последнее время редко слушал такого сорта музыку. Собственно, у меня почти все выветрилось из памяти. Даже не назову точно, что это за песня. — Я слегка усмехнулся, но, наверное, усмешка вышла не вполне естественной.

— Что ты такое городишь? — В голосе Эмили внезапно прорезалось раздражение. — Это просто смешно. Забыть ты мог только в одном случае: если тебе сделали лоботомию.

— Воды немало утекло. Все меняется.

— О чем ты говоришь? — В этих словах мне послышалась нотка испуга. — Не может все так сильно поменяться.

Мне до зарезу нужно было сменить тему. И я произнес:

— Очень жаль, что у тебя на работе все вверх дном.

Эмили никак на это не отозвалась.

— И что же ты хочешь сказать? Что больше не любишь такие песни? Хочешь, чтобы я выключила, да?

— Нет-нет, Эмили, пожалуйста, мелодия приятная. Она… навевает воспоминания. Прошу, давай снова посидим мирно и спокойно.

Эмили опять вздохнула. Когда она заговорила, голос ее смягчился:

— Прости, дорогой. Я совсем забыла. Мне ни в коем случае не надо было на тебя кричать. Ради бога, извини.

— Нет-нет, все нормально. — Я сел. — Знаешь, Эмили, Чарли — порядочный парень. Очень порядочный. И он тебя любит. От добра добра не ищут, знаешь ли.

Эмили пожала плечами и отпила еще вина.

— Наверное, ты прав. Мы уже немолоды. И друг друга стоим. Можем считать, что нам повезло. И все же вечно недовольны. Не знаю почему. Ведь когда я задумываюсь, то прихожу к выводу, что на самом деле мне не нужен никто другой.

Она еще немного потянула вино и послушала музыку.

— Знаешь, Рэймонд, допустим, ты на вечеринке с танцами… Играют, к примеру, медленный танец, твой партнер как раз тот, с кем тебе хочется быть, и предполагается, что все остальное в комнате должно исчезнуть. Но оно почему-то не исчезает. Не исчезает, и все. Ты знаешь, что никто тут и в подметки не годится твоему партнеру. И все же… комната заполнена народом. Вас не оставляют в покое. Кричат, машут руками, выделываются, чтобы привлечь твое внимание. «О, неужели это все, что тебе нужно?! Ты заслуживаешь лучшего! Посмотри туда!» Вроде бы все время слышишь такие крики. И вот настроение портится и танцевать спокойно со своим парнем уже не получается. Понимаешь, о чем я, Рэймонд?

Подумав, я отозвался:

— Ну, мне не так повезло, как вам с Чарли. У меня нет такого партнера, как у тебя. Но до некоторой степени я тебя понимаю. Трудно понять, на чем остановиться. На ком остановиться.

— Ты чертовски прав. Больше всего мне хочется, чтобы они от меня отстали, эти непрошеные советчики. Отстали и дали нам жить как живем.

— Знаешь, Эмили, я вовсе не привирал. Чарли души в тебе не чает. Он так расстроен, что вы в последнее время не ладите.

Сидя ко мне спиной, Эмили надолго замолчала. Сара Воэн запела свою красивую, но, быть может, слишком медленную версию «Апреля в Париже»[26], и Эмили вздрогнула, словно услышав оклик. Потом она повернулась ко мне и покачала головой.

— Я не могу с этим смириться, Рэй. Не могу смириться с тем, что ты больше не слушаешь такую музыку. В старые времена мы снова и снова крутили все эти пластинки. На маленьком проигрывателе, который мне подарила мама перед поступлением в университет. Как ты мог забыть?

Я встал и, не выпуская из рук бокал, шагнул к окну-двери. Глядя на крышу, я понял, что глаза у меня полны слез. Я открыл дверь и вышел наружу, чтобы вытереть их тайком от Эмили, но она последовала за мной, так что, может быть, что-то и заметила, не знаю.

Теплый вечерний воздух ласкал кожу, Сара Воэн и ее оркестр просочились за нами. Звезды сияли еще ярче, чем прежде, мигающие огоньки в домах все так же казались продолжением звездного неба.

— Люблю эту песню, — проговорила Эмили. — Ты, наверное, ее забыл, как и предыдущую. Но если ты даже ее не помнишь, танцевать-то под нее ты все же способен?

— Да. Способен, пожалуй.

— Мы могли бы походить на Фреда Астера и Джинджер Роджерс.

— Ага, могли бы.

Опустив бокалы на каменную столешницу, мы начали танцевать. Особой ловкости мы не выказывали, то и дело стукались коленками, но я тесно прижимал к себе Эмили и всеми органами чувств воспринимал ее одежду, волосы, кожу. Держа ее в объятиях, я снова отметил, насколько она прибавила в весе.

— Ты прав, Рэймонд, — шепнула она мне в ухо. — Чарли хороший. Нам нужно помириться.

— Да. Обязательно.

— Ты настоящий друг, Рэймонд. Что бы мы без тебя делали?

— Рад, если так. Я ведь ни на что другое не гожусь. По правде, проку от меня никакого.

Эмили резко дернула меня за плечо.

— Не говори так, — прошептала она. — Никогда не говори. — Чуть помолчав, она повторила: — Ты, Рэймонд, самый настоящий друг.

Это был «Апрель в Париже», версия 1954 года, от Сары Воэн, партию трубы исполнял Клиффорд Браун[27]. Так что я знал: это долгая запись, на добрых восемь минут. И меня это радовало, так как я знал еще, что после окончания песни мы бросим танцевать и пойдем в дом есть запеченную баранину. И еще я подозревал, что, поразмыслив, Эмили все же решит, что мой поступок с ее ежедневником не заслуживает столь легкого прощения. Мог ли я быть в чем-то уверен? Но по крайней мере в ближайшие несколько минут нам ничто не грозило, и мы могли продолжать свой танец под звездным небом.

(Перевод Л. Бриловой)

Молверн-Хиллз

Ту весну я провел в Лондоне и, хотя не все задуманное было осуществлено, внес в свою жизнь приятное разнообразие. Однако неделя шла за неделей, близилось лето, и мной начало овладевать привычное беспокойство. Прежде всего возникла легкая паранойя: я стал опасаться, что вновь наткнусь где-нибудь на своих прежних университетских приятелей. Слишком часто уже, когда я бродил по Кэмдену или копался по мегасторам Уэст-Энда в дисках, на которые все равно не было денег, ко мне подходили однокашники с их вечными вопросами, как мне живется, после того как я оставил университет и отправился на поиск «счастья и богатства». Не то чтобы я стеснялся рассказывать о своих достижениях. Дело в том, что, за немногими исключениями, никто из них не был способен понять, в каких случаях на данном этапе я мог назвать прожитые несколько месяцев успешными, а в каких нет. Как уже было сказано, я осуществил не все, что задумал, однако то, что не было осуществлено, относилось, пожалуй, к долгосрочным целям. И все эти прослушивания, даже самые неудачные, представляли собой немалую ценность. Едва ли не во всех случаях я выносил из них опыт, знания о лондонской сцене или о музыкальном бизнесе в целом.

Иные из этих прослушиваний имели чисто профессиональный характер. Ты являлся на товарный склад или в перестроенный гараж, там был менеджер (иногда его заменяла подруга кого-нибудь из музыкантов), он узнавал, кто ты, и просил подождать, предлагал чай, а за стенкой грохотала репетирующая группа. Однако в большинстве случаев прослушивания проходили более хаотично. Собственно, когда наблюдаешь, как подходит в делу большая часть групп, становится ясно, почему вся музыкальная сцена в Лондоне гниет на корню. Время от времени мне случалось миновать несколько кварталов типовых домиков в предместье, взобраться со своей гитарой по лестнице и оказаться в затхлой комнате, где на полу громоздятся матрасы и спальные мешки, а музыканты едва открывают рот и избегают смотреть тебе в глаза. Я пел и играл под их пустыми взглядами, пока кто-нибудь не останавливал меня приблизительно такой фразой: «Ага, хватит. Спасибо, конечно, но это не совсем наш жанр».

Вскоре выяснилось, что многие из этих парней при прослушивании робеют или испытывают неловкость, но стоит завести какой-нибудь посторонний разговор, как они раскрепощаются. Тут-то я и собрал массу полезной информации: где находятся интересные клубы, каким еще группам нужен гитарист. Бывало, мне прямо-таки давали наводку. Как уже было сказано, с пустыми руками я не уходил никогда.

В целом буквально всем нравилась моя игра на гитаре, а про пение многие говорили, что бэк-вокалист из меня выйдет неплохой. Однако скоро я убедился в том, что есть два фактора, говорящих не в мою пользу. Во-первых, у меня не было оборудования. Многим группам требуется кто-то с электрогитарой, усилителями, микрофонами, желательно на колесах, а еще чтобы мог с ходу вписаться в концертный график. Я же был на своих двоих, с акустической, к тому же дрянной, гитарой. Так что, как бы им ни нравились мои ритмы или голос, выход был один — указать мне на дверь. И с этим не поспоришь.

Гораздо труднее было примириться со вторым главным препятствием — и, надо сказать, узнав о нем, я немало удивился. Оказалось, неладно то, что я сам пишу для себя песни. Я просто не мог этому поверить. Играю обычно в неопрятной квартире перед кружком пустых лиц, заканчиваю, почти полминуты длится тишина, а потом кто-нибудь спрашивает эдак подозрительно: «И чей же это был номер?» Говорю, что мой собственный, и все — занавес опускается. Кто-то пожимает плечами, кто-то трясет головой, кто-то обменивается лукавыми улыбками, потом выслушиваю очередной отказ.

Когда это произошло в энный раз, я не выдержал и сказал:

— Слушайте, ничего не понимаю. Вы что, хотите вечно играть одни каверы? И даже если это предел ваших мечтаний, то откуда, вы думаете, берутся песни? Ага, верно. Их кто-то сочиняет.

Но парень, к которому я обращался, поглядел на меня пустыми глазами и отозвался:

— Не обижайся, приятель. Все потому, что вокруг стадами бродят идиоты, которые пишут песни.

Тупость этой позиции, характерной, по-видимому, для всей английской музыкальной сцены, и натолкнула меня на вывод, что она если не прогнила окончательно, то, во всяком случае, подверглась коренному вырождению и, несомненно, отражает тем самым процессы, происходящие во всей музыкальной индустрии сверху донизу.

Поняв это, а также задумавшись о том, что чем ближе лето, тем труднее мне становится отыскивать себе крышу над головой, я решил: как бы ни был привлекателен Лондон (университетские дни меркли при сравнении), надо бы на время с ним расстаться. И я позвонил своей сестре Мэгги, которая вместе с мужем держит кафе в районе Молверн-Хиллз. В результате все согласились, что лето я проведу у них.

Мэгги старше меня на четыре года, она вечно обо мне печется, так что я знаю: она будет счастлива меня видеть. Я сказал бы даже, она обрадовалась случаю сделать для меня что-то сверх программы. Когда я говорю, что ее кафе расположено в холмах Молверн-Хиллз, я имею в виду не город Грейт-Молверн или населенные пункты по шоссе А, а сами холмы. Это отдельно стоящее здание викторианских времен, обращенное к западу. При хорошей погоде можно устроиться с чаем и пирожным прямо на террасе кафе и любоваться широкой панорамой Херефордшира. Зимой Мэгги и Джеффу приходится закрываться, но летом в кафе всегда полно народу, прежде всего местных: они паркуют автомобили сотней ярдов ниже, на автостоянке «Уэст оф Ингланд», и как есть, в сандалиях и цветастых платьях, ковыляют в гору. Заглядывают и группы пеших туристов, с картами и основательным снаряжением.

Мэгги сказала, что они с Джеффом не смогут платить мне жалованье, и я был не против: тем меньше от меня будут требовать. И однако же, поскольку мне полагались койка и кормежка, я негласно становился третьим человеком в штате. Условия были не вполне прояснены, и потому Джефф (он в особенности) с самого начала не знал, как поступать: то ли вытурить меня вон за безделье, то ли извиняться, что возлагает на гостя какие-то поручения. Но скоро у нас выработались достаточно определенные взаимоотношения. Работа была нетрудная (особенно я навострился готовить сэндвичи), и я временами должен был напоминать самому себе, ради какой главной цели выехал за город. А именно: я собирался вернуться осенью в Лондон с несколькими новейшими песнями.

Я от природы ранняя пташка, но тут же убедился, что завтрак в кафе равносилен кошмару: одному подай вот такие яйца, другому — вот эдакие тосты, и все в итоге переваривается и подгорает. И я взял себе за правило раньше одиннадцати не появляться. Пока внизу творился кавардак, я открывал у себя в комнате большое окно-фонарь, усаживался на широкий подоконник и, любуясь живописными далями, брался за гитару. После моего прибытия погода по утрам стояла особенно ясная, и у меня возникало восхитительное ощущение, будто можно смотреть в окно бесконечно и, когда я касаюсь струн, звуки долетают во все концы страны. И лишь повернувшись и высунувшись из окна, я видел внизу террасу кафе и снующих туда-сюда посетителей с собаками и детскими стульчиками на колесах.

Я не был чужим в этих местах. Мы с Мэгги выросли в нескольких милях отсюда, в Першоре, и родители часто водили нас гулять на холмы. Прогулки эти не особенно мне нравились, и, когда подрос, я стал от них отказываться. Но в то лето я чувствовал, что на всей земле нет места краше, что и прежде, и сейчас меня связывают с этими холмами невидимые нити. Может, причина отчасти заключалась в том, что наши родители разошлись и уже довольно давно серенький домик напротив парикмахерской перестал быть «нашим» домом. Как бы то ни было, знакомую по детству клаустрофобию сменила к тому времени привязанность к этим местам и даже ностальгия.

Я повадился бродить по холмам чуть ли не каждый день, а когда не предвиделось дождя, брал с собой гитару. Особенно я полюбил Столовый и Крайний холмы в северном конце гряды, которые обходили стороной экскурсанты. Иногда там не попадалось вообще ни души, и я бывал часами предоставлен собственным мыслям. Я словно бы впервые открывал для себя холмы, и новые песни так и теснились в голове, просясь наружу.

Но работать в кафе было совсем другое дело. Готовишь салат — и тут слышишь чей-то голос или видишь, как приближается к стойке чье-то лицо, и мигом оказываешься в прошлом. Частенько ко мне подходили старые знакомые родителей и пытали меня насчет моих дел. Приходилось вешать им на уши лапшу, пока они не поймут, что лучше оставить меня в покое. Обычно они отступались со словами вроде: «Ну что ж, по крайней мере, ты хоть чем-то занят» — и при этом указывали кивком на ломтики хлеба и нарезанные помидоры, а потом уносили чашку с блюдцем к себе за столик. А то появлялся кто-то из школьных знакомых и заговаривал новым, «университетским» голосом: разбирал по косточкам умными словами очередной фильм про Бэтмена или заводил речь о настоящих причинах мировой бедности.

На самом деле я ничего не имел против. Некоторых из этих людей я даже искренне бывал рад видеть. Но в то лето забрела в кафе и одна особа, при виде которой у меня внутри похолодело. Мысль убежать в кухню пришла слишком поздно — я уже был замечен.

Эта особа была миссис Фрейзер, или Ведьма Фрейзер, как мы ее называли. Я узнал ее, как только она с грязным маленьким бульдогом вошла в кафе. Мне захотелось сказать ей: «С собаками нельзя», хотя посетители, покупавшие что-то навынос, никогда не оставляли собак снаружи. Ведьма Фрейзер была моей учительницей, когда я ходил в школу в Першоре. К счастью, она ушла из школы еще до моего перехода в шестой класс, но тем не менее все мои школьные воспоминания омрачены ее тенью. Если не считать миссис Фрейзер, в школе было не так уж плохо, но она с самого начала заимела на меня зуб, а чем может защитить себя одиннадцатилетний ребенок? Она прибегала к тем же уловкам, что все злонамеренные учителя: к примеру, задавала мне на уроке как раз те вопросы, на которые, как она догадывалась, я не знал ответа, или поднимала меня на смех перед всем классом. Впоследствии каверзы сделались более изощренными. Помню, однажды, когда мне было четырнадцать, новый учитель, мистер Трэвис, как-то в классе перебросился со мной шутками. Пошутил не надо мной, а вместе со мной, весь класс смеялся, и я был доволен. Через пару дней я шел по коридору и навстречу мне попался мистер Трэвис с нею. Она меня остановила и устроила мне разнос то ли за домашнее задание, то ли за что-то еще. Идея была в том, чтобы внушить мистеру Трэвису, будто я «хулиган», и если он отнес меня к числу мальчиков, достойных его уважения, то совершил тем самым большую ошибку. Не знаю отчего — может, из-за солидного возраста миссис Фрейзер, — другие учителя не догадывались, что она собой представляет. Они все принимали за истину каждое ее слово.

В тот день, войдя в кафе, Ведьма Фрейзер явно меня заметила, но не улыбнулась и не окликнула. Заплатила за чашку чаю и пакет печенья с кремом и отправилась на террасу. Я думал, на том все и кончится. Но чуть погодя она вернулась, поставила на прилавок пустую чашку и блюдце и сказала: «Раз вы не желаете убрать со стола, я сама принесла посуду». Эти слова она сопроводила взглядом немного более долгим, чем принято в таких случаях, — взглядом, в котором было, как встарь, написано: эх, смазать бы тебя по роже, — и удалилась.

Вся моя прежняя ненависть к старой мегере воспрянула ото сна, и когда вернулась Мэгги, я просто кипел. Она сразу это заметила и спросила, в чем дело. На террасе сидело несколько посетителей, но внутри никого не было, и я дал себе волю, обзывая Ведьму Фрейзер самыми распоследними, заслуженными ею словами. Дав мне успокоиться, Мэгги сказала:

— Она больше никакая не учительница. Она просто грустная старая дама, которую оставил муж.

— Ничего удивительного.

— Но ты мог бы ее хоть немного пожалеть. Ушла с работы, думала пожить в свое удовольствие, и тут муж бросает ее ради женщины помоложе. А теперь ей приходится в одиночку содержать гостиницу, которая, как говорят, вот-вот прогорит.

Я от души порадовался этим известиям. Вскоре я и думать забыл о Ведьме Фрейзер, потому что вошла группа посетителей и нужно было приготовить для них гору салата из тунца. Но через несколько дней, болтая с Джеффом на кухне, я узнал от него дополнительные подробности — к примеру, как муж Ведьмы Фрейзер, сорока с лишним лет, уехал со своей секретаршей, как гостиница Фрейзеров вначале работала неплохо, а теперь земля полнится слухами, что клиенты требуют обратно деньги или же отказываются от номера сразу по прибытии. Однажды я видел эту гостиницу: помогал Мэгги делать покупки в мелкооптовом магазине, и мы проезжали мимо. Гостиница Ведьмы Фрезер располагалась прямо по пути, на Элгар-рут. Это было довольно основательное строение с гранитной облицовкой и вывеской «Молверн-Лодж».

Но хватит уже о Ведьме Фрейзер. Я вовсе не зациклен на ней и ее гостинице. Все это я изложил единственно из-за того, что случилось позднее, когда приехали Тило и Соня.

Джефф в тот день отправился в Грейт-Молверн, и мы с Мэгги вдвоем держали оборону. Время ланча миновало, самая горячка кончилась, но, когда вошли фрицы, у нас еще было по горло работы. Услышав их акцент, я тут же сказал себе: «Фрицы». Я не расист. Просто, когда стоишь за прилавком и надо запоминать, кто не выносит свеклы, кому нужно побольше хлеба, чей заказ в чей счет вписывать, поневоле отмечаешь в людях типичные черты, присваиваешь им клички, фиксируешь физические особенности. Козья Морда заказывает крестьянский бутерброд и два кофе. Уинстон Черчилль с женой — багеты с тунцом и майонезом. Такая технология. Так что Тило и Соня были для меня фрицы.

День выдался очень жаркий, но все же большинство посетителей, англичане, предпочитали сидеть на террасе, иные даже загорали в стороне от тентов. Фрицы, однако, прятались в помещении. На обоих были широкие, верблюжьего цвета штаны, кроссовки и футболки, но выглядели они при том даже нарядно, как случается с континентальными жителями. Я предположил, что им за сорок, может, чуть за пятьдесят, — тогда я особо не присматривался. За ланчем они тихонько беседовали и выглядели как обычная приятная пара средних лет из Европы. Посидев немного, мужчина встал и принялся ходить по залу, разглядывая старую выцветшую фотографию дома 1915 года, которая висела у Мэгги на стене. Потом он раскинул руки и проговорил:

— Чудесная у вас здесь местность! У нас в Швейцарии много красивых гор. Но здесь все по-другому. Здесь холмы. Вы их называете холмами. Они очаровательны по-своему, такие плавные, приятные.

— А, так вы из Швейцарии. — Мэгги произнесла это самым любезным тоном. — Мне всегда хотелось там побывать. Альпы, фуникулеры — звучит как сказка.

— Конечно, красот в нашей стране немало. Но тут, в этой местности, свое особое очарование. Мы так давно мечтали побывать в этой части Англии. Только об этом и говорили — и вот добрались! — Мужчина радостно засмеялся. — Это настоящее счастье!

— Замечательно. Надеюсь, вы хорошо проведете время. Надолго сюда?

— У нас в запасе еще три дня, потом нужно возвращаться на работу. Нас сюда тянуло уже много лет, с тех пор, как мы посмотрели чудесный документальный фильм про Элгара[28]. Он любил эти холмы, изъездил все на велосипеде. И вот наконец мы здесь!

Мэгги еще немного поболтала с ним о том, какие места в Англии пара уже посетила и какие стоит посетить в ближайшей окрестности, — так беседуют обычно с туристами. Таких разговоров я слушал миллион, могу и сам их вести более или менее в автоматическом режиме, поэтому дальше я стал отвлекаться. Я усвоил только, что фрицы на самом деле швейцарцы и путешествуют во взятом напрокат автомобиле. Мужчина все повторял, что Англия — прекрасная страна, что все, с кем он здесь имел дело, были исключительно вежливы, и громко хохотал в ответ на любое высказывание Мэгги, хотя бы отдаленно напоминавшее шутку. Но я, как уже было сказано, отвлекся, сочтя приезжих довольно занудной парой. Я снова сосредоточил на них внимание чуть позднее, когда заметил, что мужчина все время пытается вовлечь в разговор свою жену, а та молчит, уставившись в путеводитель, и словно бы вообще этого разговора не замечает. Только тогда я и стал к ним присматриваться.

Загар у обоих был ровный и натуральный, не в пример нашим местным, напоминавшим потных лобстеров; фигуры, несмотря на возраст, подтянутые и спортивные. Волосы у мужчины были седые, но блестящие, прическа безупречно аккуратная, хотя напоминавшая немного стиль семидесятых — парней из «Аббы», например. Женщина была очень светлой, до белизны, блондинкой, лицо, с легкими складками у рта, носило отпечаток строгости. Если бы не эти складки, она сошла бы, с учетом возраста, за красавицу. Как уже было упомянуто, муж все время пытался вовлечь ее в разговор.

— Конечно, моей жене очень нравится Элгар, и ей было бы любопытно посетить дом, где он родился.

Молчание. Или:

— Должен признаться, я не большой любитель Парижа. Предпочитаю Лондон. Вот Соня, та любит Париж.

Ни слова.

Каждый раз, произнося что-то в этом духе, мужчина поворачивался в угол к жене, и Мэгги волей-неволей тоже приходилось переводить туда взгляд, но жена не поднимала глаз от книги. Мужчину это особенно не смущало, он продолжал весело болтать. Наконец он снова раскинул руки и произнес:

— Простите, я удалюсь ненадолго — полюбоваться этим великолепным пейзажем!

Он вышел и стал прогуливаться по террасе у нас на виду. Потом он скрылся. Жена все так же сидела в уголке и читала путеводитель, и Мэгги, выждав время, подошла к столику и начала убирать. Женщина не обращала на нее ровно никакого внимания, но тут моя сестра взяла со стола тарелку, на которой оставался крохотный огрызок булочки. Внезапно захлопнув книгу, посетительница произнесла гораздо громче, чем требовалось:

— Я еще не закончила!

Мэгги извинилась и оставила ее наедине с огрызком, к которому, как я заметил, женщина не притрагивалась. Проходя мимо, Мэгги бросила на меня взгляд, и я в ответ пожал плечами. Немного погодя сестра очень вежливо осведомилась у женщины, не желает ли та чего-нибудь еще.

— Нет. Ничего не нужно.

По тону женщины я понял, что ее лучше оставить в покое, но Мэгги руководствовалась своими привычками. С видом искренней заинтересованности она спросила:

— Вам все понравилось?

Секунд пять-шесть женщина читала, словно ничего не слыша. Потом снова положила книгу и пристально уставилась на мою сестру.

— Раз уж вы спрашиваете, я отвечу. Еда была вполне сносная. Лучше, чем во всех этих ужасных местных забегаловках. Но притом нам пришлось ждать тридцать пять минут, чтобы получить какой-то сэндвич и салат. Тридцать пять минут.

Только тут я понял, что женщина кипит от ярости. Не той ярости, которая мигом вскипает и мигом же остывает. Нет же, эта женщина находилась на точке кипения уже давно. Ее гнев был того сорта, что напоминает зубную боль: свербит и свербит, крайности не достигает, и выхода ей не видно. Мэгги, с ее ровным характером, эти симптомы были незнакомы, и она, вероятно, подумала, что жалоба основана хоть на каком-то реальном поводе. Потому она извинилась и начала оправдываться:

— Видите ли, при таком наплыве посетителей…

— Но ведь подобное случается каждый день? Разве нет? Каждый день летом в хорошую погоду сюда валом валит народ? Так? Тогда почему бы к этому не подготовиться? Самое обычное обстоятельство — и застает вас врасплох. Вы это мне хотели сказать?

Женщина смотрела на сестру, но когда я вышел из-за прилавка и остановился подле Мэгги, перевела взгляд на меня. Может, у меня было такое выражение лица, но я увидел, что она распалилась еще больше. Обернувшись и обнаружив, что я рядом, Мэгги принялась тихонечко меня отталкивать, но я не отступал и по-прежнему глядел женщине в глаза. Она должна была знать, что у Мэгги имеется поддержка. Бог знает, до чего бы мы дошли, но тут вернулся супруг женщины.

— Вид замечательный! Замечательный вид, замечательный ланч, замечательная страна!

Я ждал, пока он заметит, на что наткнулся, но он если и заметил, то не принял всерьез. Улыбнувшись жене, он произнес по-английски (ради нас, видимо):

— Соня, тебе просто необходимо полюбоваться. Пройдись хотя бы до конца соседней маленькой тропки!

Ответив что-то по-немецки, Соня вернулась к путеводителю. Ее супруг прошел в глубину комнаты и обратился к нам:

— Мы собирались сегодня ехать в Уэльс. Но в Молверн-Хиллз так чудесно, что мне захотелось оставшиеся три дня провести тут. Если Соня согласится, я буду на вершине блаженства!

Он перевел взгляд на жену, та пожала плечами и что-то добавила по-немецки, муж засмеялся, как обычно, громко и искренне.

— Отлично! Она согласна! Все улажено. В Уэльс мы больше не едем. Поселимся до конца отпуска в вашем округе!

Он лучезарно улыбался, и Мэгги сказала что-то ободряющее. Увидев, что его жена прячет книгу и собирается уходить, я испытал облегчение. Мужчина тоже вернулся к столику, забрал свой рюкзачок и надел на плечо. Потом спросил Мэгги:

— Вы не могли бы нам порекомендовать небольшую гостиницу где-нибудь неподалеку? Не слишком дорогую, но удобную и уютную. И, если возможно, чтобы присутствовал аромат Англии!

Мэгги была немного обескуражена и медлила с ответом, произнося бессмысленные фразы вроде: «А что именно вам требуется?», и тут я вставил поспешно:

— Самое лучшее место поблизости — гостиница миссис Фрейзер. По дороге на Вустер. Называется «Молверн-Лодж».

— «Молверн-Лодж»! Судя по названию, как раз то, что нужно!

Мэгги отвернулась с неодобрительным видом и прикинулась, что убирает со столиков, я же тем временем расписывал подробно, как найти гостиницу Ведьмы Фрейзер. Затем пара двинулась к выходу: мужчина широко улыбался и повторял слова благодарности, женщина ни разу не обернулась.

Мэгги смерила меня усталым взглядом и покачала головой. Я засмеялся:

— Скажи только, что эта женщина и Ведьма Фрейзер не заслужили друг друга! Грех упускать такой случай.

— Тебе все хиханьки. — Мэгги протиснулась мимо меня в кухню. — А мне здесь жить.

— Ну и что? Ты в жизни больше не увидишь этих фрицев. А если Ведьма Фрейзер дознается, что ты порекомендовала приезжим ее гостиницу, она вряд ли станет жаловаться, так?

Мэгги покачала головой, но на этот раз не удержалась от улыбки.

Далее публика рассосалась, вернулся Джефф, и я решил, что с чистой совестью могу удалиться. Наверху я сел с гитарой в фонаре и погрузился с головой в наполовину сочиненную песню. И тут (мне показалось, что времени прошло всего ничего) внизу началась суета — публика явилась к чаю. Если начнется настоящая запарка, как обычно и случалось, Мэгги непременно попросит меня спуститься, что будет нечестно, на сегодня я свое отработал. А потому я счел за лучшее улизнуть в холмы и продолжить сочинение там.

Никем не замеченный, я вышел через черный ход и тут же возрадовался свежему воздуху. Солнце припекало изрядно, к тому же я нес футляр с гитарой, но как нельзя кстати дул ветерок.

Моей целью был вполне определенный уголок, который я обнаружил на прошлой неделе. Нужно было вскарабкаться по крутой тропе за домом, потом одолеть более плавный наклон, и через несколько минут обнаруживалась эта скамья. Я обрадовался находке не только потому, что оттуда открывался фантастический вид. Главное, это не было перекрестье троп, куда из последних сил выбираются туристы с измученными детьми и усаживаются с тобою рядом. С другой стороны, это было место не совсем уединенное: время от времени появлялся очередной пешеход, бросал обычное: «Привет!», иногда отпускал шуточку по поводу гитары и шагал без остановки дальше. Я вовсе не имел ничего против. Вроде как публика, а вроде и нет — самое то, чтобы немного подстегнуть воображение.

Просидев с полчаса, я заметил, что очередные прохожие, миновавшие меня с кратким приветствием, встали невдалеке и наблюдают. Мне это не понравилось, и я сказал с оттенком сарказма:

— Все нормально. Деньги кидать не требуется.

В ответ послышался знакомый самозабвенный хохот: подняв глаза, я увидел фрица, который шагнул обратно к скамье.

В мозгу у меня мелькнула мысль, что супруги сходили к Ведьме Фрейзер, поняли, что я их наколол, и намерены поквитаться. Но тут я заметил, что не только мужчина, но и женщина весело улыбается. Оба вернулись к скамье и остановились передо мной. Солнце уже садилось, и краткий миг я видел только их силуэты на фоне яркого небосклона. Тут супруги подошли ближе, и я обнаружил, что оба они не сводят глаз с гитары, на которой я продолжал играть. С таким радостным изумлением люди смотрят иной раз на младенцев. Еще более меня поразило, что женщина отбивала ногой такт. Я засмущался и прекратил игру.

— Ой, сыграйте еще! — промолвила женщина. — Прелесть что за мелодия.

— Да, — подхватил ее супруг, — просто чудо! Мы ее услышали издалека. — Он показал рукой. — Мы были там, на гребне, и я сказал Соне: «Послушай, музыка!»

— И пение, — добавила женщина. — Я говорю Тило: «Слушай, где-то поют». И я была права? Вы ведь только что пели?

У меня никак не укладывалось в голове, что эта улыбающаяся женщина — та самая, которая задала нам жару за ланчем, и я вгляделся в супругов пристальней: вдруг я их перепутал. Но одежда была та же самая, и хотя у мужа немного растрепало ветром прическу в стиле «Аббы», ошибки быть не могло. Так или иначе, он произнес:

— Похоже, вы тот самый джентльмен, который подавал нам ланч в этом восхитительном ресторане.

Я не стал отрицать. Женщина сказала:

— Эта мелодия, которую вы только что пели. Я слышала ее наверху, в начале ее едва-едва доносило ветром. Мне понравилось затухание звука в конце каждой строки.

— Спасибо. Я над ней как раз работаю. Еще не закончил.

— Так это ваше собственное сочинение? Вы, наверное, очень одаренный человек! Пожалуйста, напойте опять эту мелодию, как в тот раз.

— Знаете, — вмешался мужчина, — когда вы будете эту песню записывать, скажите продюсеру, она должна звучать так. Вот так! — Он обвел жестом простертый внизу Херефордшир. — Скажите, вам требуется такой саунд, такая звуковая среда. Тогда публика услышит вашу песню, как слышали мы, когда спускались по склону: подхваченную ветром…

— Но только чуть отчетливей, — добавила женщина. — А то слушатели не разберут слова. Но Тило прав. Должен быть намек, что песня исполняется на природе. Ветер, эхо.

Они так восторгались, словно встретили на холмах второго Элгара. Хотя сперва я сомневался, но потом не мог не оттаять.

— Ну да, — подтвердил я, — по большей части эта песня написана здесь, не удивительно, что она несет на себе местный отпечаток.

— Да, да, — закивали оба супруга.

И женщина добавила:

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Спойте при нас. Эта песня — просто чудо.

— Хорошо, — согласился я, стараясь говорить небрежным тоном. — Хорошо. Если вам так хочется, я спою для вас. Правда, не ту незаконченную песню. Другую. Но только я не смогу петь, если вы по-прежнему будете стоять у меня над душой.

— Конечно-конечно, — обрадовался Тило. — Как же мы не подумали. Мы с Соней привыкли выступать в условиях самых странных и нелегких, вот и стали глухи к потребностям других музыкантов.

Оглядевшись, он опустился на щетинистую траву вблизи тропы, спиной ко мне и лицом к пейзажу. Соня ободряюще мне улыбнулась и села рядом с мужем. Тот немедленно обнял ее за плечи, она склонилась к нему. Можно было подумать, что меня нет, а они милуются себе, созерцая предвечерний сельский ландшафт.

— Ну, поехали.

Я запел песню, которой обычно открывал прослушивание. Голос я устремлял к горизонту, но смотрел на Тило и Соню. Лиц мне было не видно, но, судя по тому, что уютно обнявшиеся супруги ни разу не шелохнулись, я понял: они получают удовольствие от концерта. Когда я закончил, они обернулись с широкими улыбками и зааплодировали, будя эхо в окрестных холмах.

— Фантастика! — воскликнула Соня. — Бездна таланта!

— Блестяще, блестяще! — вторил ей Тило.

Я слегка смутился и сделал вид, будто подстраиваю гитару. Когда я наконец поднял глаза, супруги по-прежнему сидели на траве, но развернувшись так, чтобы меня видеть.

— Вы музыканты? — спросил я. — Я хочу сказать — профессиональные музыканты?

— Да, — подтвердил Тило, — наверное, нас можно так назвать. Мы с Соней исполняем дуэты. Выступаем в отелях, ресторанах. На свадьбах, вечеринках. По всей Европе, хотя предпочитаем Швейцарию и Австрию. Мы этим зарабатываем себе на жизнь, так что да, мы профессионалы.

— Но главное, — подхватила Соня, — мы играем потому, что верим в музыку. И вы, я вижу, тоже верите.

— Если я потеряю веру в свою музыку, то прекращу играть. — Помолчав, я добавил: — Мне тоже хотелось бы заниматься музыкой профессионально. Это, должно быть, очень неплохая жизнь.

— И правда неплохая, — согласился Тило. — Мы очень счастливы, что этим занимаемся.

— Послушайте, — спохватился я, несколько неожиданно меняя тему. — Вы были в той гостинице? О которой я говорил?

— Какие же мы невежи! — воскликнул Тило. — Так увлеклись вашей музыкой, что совсем забыли вас поблагодарить. Да, мы там были, и нам все понравилось. К счастью, нашлись свободные номера.

— Как раз то, чего мы хотели, — добавила Соня. — Спасибо.

Я снова сделал вид, будто сосредоточенно перебираю струны. И затем проговорил как бы вскользь:

— Подумайте: я знаю еще один отель. По-моему, он лучше, чем «Молверн-Лодж». Наверное, вам было бы неплохо перебраться туда.

— О, да мы уже обжились, — ответил Тило, — распаковали вещи. Кроме того, гостиница нас вполне устраивает.

— Да, но… Дело в том, что раньше, когда вы меня спрашивали, я не знал, что вы музыканты. Думал — банкиры или что-то вроде.

Оба так захохотали, словно я отмочил невероятную шутку.

— Нет-нет, мы не банкиры, — сказал Тило. — Хотя не единожды об этом жалели!

— Я говорю о том, что есть другие гостиницы, гораздо лучше подходящие артистическим натурам. Пока не познакомишься с человеком поближе, трудно порекомендовать ему подходящий отель.

— Спасибо, что беспокоитесь о нас. Но, право, не стоит. Мы прекрасно устроились. Кроме того, люди не такие уж разные. Что банкиры, что музыканты — все мы в конечном счете хотим от жизни одного и того же.

— Знаешь, а я в этом не уверена, — вмешалась Соня. — Вот наш юный друг — мне кажется, он не так уж жаждет работать в банке. Он мечтает о другом.

— Может, Соня, ты и права. Но все равно, наша гостиница вполне нам подходит.

Я склонился над струнами и проиграл для себя коротенькую музыкальную фразу. Все молчали. Потом я спросил:

— А какого рода музыку вы играете?

Тило пожал плечами:

— Мы вдвоем владеем несколькими музыкальными инструментами. Оба играем на клавишных. Я питаю слабость к кларнету. Соня очень недурная скрипачка и к тому же великолепно поет. Пожалуй, лучше всего нам удается швейцарская народная музыка, только исполняем мы ее в современной манере. Местами даже суперсовременной, я бы сказал. Мы черпаем вдохновение у великих композиторов, следовавших тем же путем. У Яначека[29], например. У вашего Воана-Уильямса[30].

— Но в последнее время, — вмешалась Соня, — мы не так часто исполняем подобную музыку.

Они обменялись взглядами, в которых я уловил некоторое напряжение. Но тут же на лицо Тило вернулась его обычная улыбка.

— Да, как указывает Соня, мы живем в реальном мире и в большинстве случаев приходится играть то, что нравится публике. Поэтому мы исполняем многие известные хиты. «Битлз», «Карпентерз»[31]. Некоторые более поздние песни. То, что пользуется спросом.

— А что насчет «Аббы»? — ляпнул я и тут же об этом пожалел.

Но Тило как будто не уловил насмешки.

— Да, кое-что. «Танцующая королева». Это всегда имеет успех. Собственно, в «Танцующей королеве» я и сам немного подпеваю. Соня подтвердит: голос у меня ужасный. Потому мы беремся за эту песню не раньше, чем посетители приступят к еде, — тогда они уж точно не сбегут!

Тило, как обычно, громко рассмеялся, Соня тоже засмеялась, но тише. Мимо пронесся на бешеной скорости байкер, затянутый в подобие гидрокостюма, и мы проводили глазами стремительно удаляющуюся черную фигуру.

— Я был однажды в Швейцарии, — сказал я наконец. — Летом, года два назад. В Интерлакене. Останавливался на молодежной турбазе.

— А, Интерлакен. Красивое место. У иных швейцарцев вызывает усмешку. Заповедник туристов, говорят они. Но мы с Соней любим там выступать. На самом деле это просто чудесно: играть летним вечером в Интерлакене, радовать публику со всего света. Надеюсь, вы хорошо провели там время.

— Да, это было великолепно.

— В Интерлакене есть ресторан, где мы каждым летом даем несколько концертов. Играем лицом к столикам — их, разумеется, в такое время ставят снаружи. И мы, выступая, видим туристов: как они закусывают и беседуют под звездным небом. А за туристами виден обширный луг, где днем приземляются парапланы, а по вечерам вдоль Хёэвега зажигаются фонари. А если взглянуть еще выше, увидишь и стену Альп по ту сторону луга. Очертания Айгера, Мёнха, Юнгфрау. В воздухе разлиты приятное тепло и наша музыка. Когда мы там, я всегда чувствую, что нам повезло. Да, по-моему, мы выбрали себе хорошее занятие.

— Этот ресторан, — заговорила Соня. — В прошлом году управляющий заставил нас выступать в полных национальных костюмах, и это в такую жару. Мне приходилось несладко, и мы сказали: к чему эти громоздкие жилеты, шарфы, шляпы? Какая разница? Чем хуже наши блузы, изящные и притом как раз в швейцарском стиле? Но управляющий сказал: либо надевайте полные костюмы, либо выступления не будет. Нам, мол, выбирать. Сказал и удалился.

— Но, Соня, какую работу ни возьми, везде одно и то же. Любой наниматель навязывает тебе униформу. И у банкиров точно так же! А в нашем случае это, по крайней мере, то, во что мы верим. Швейцарская культура. Швейцарские традиции.

И снова между супругами возникла некая неопределенная неловкость, но продолжалось это недолго. Вскоре оба заулыбались, вновь уставившись на мою гитару. Мне показалось, что молчание затянулось, и я произнес:

— Думаю, мне бы это понравилось. Выступать в разных странах. Нужно все время учитывать характер аудитории, не расслабишься.

— Да, — согласился Тило, — это хорошо, что публика у нас самая разная, и не только европейская. В итоге мы изучили множество разных городов.

— К примеру, Дюссельдорф, — сказала Соня.

Ее голос слегка изменился, сделался резче, и я снова узнал в ней женщину, знакомую по кафе. Но Тило вроде бы ничего не заметил и беспечно промолвил, обращаясь ко мне:

— В Дюссельдорфе сейчас живет наш сын. Он вашего возраста. Может, чуть старше.

— Мы в этом году побывали в Дюссельдорфе, — сказала Соня. — У нас там был назначен концерт. Не такой, как обычно, — это был случай поиграть нашу любимую музыку. И вот мы позвонили ему, нашему сыну, нашему единственному отпрыску, чтобы известить о своем приезде. Он не взял трубку, и мы оставили сообщение. Потом еще и еще. Ответа не было. Мы приехали в Дюссельдорф, оставили еще несколько сообщений. Говорили: мы здесь, в твоем городе. Прежнее молчание. Тило говорит: не волнуйся, может, он придет вечером на концерт. Но он не пришел. Конец концерта, переезд в другой город на новое выступление.

Тило то ли хмыкнул, то ли усмехнулся.

— Быть может, Петер еще маленьким сверх меры наслушался нашей музыки! Бедный ребенок — выслушивать день за днем все репетиции.

— Нелегко это, наверное, — музыкантам растить детей, — предположил я.

— У нас только один, — отозвался Тило, — так что мы обошлись малой кровью. Ну и конечно, нам повезло. Когда нужно было отправляться на гастроли и взять ребенка с собой не получалось, бабушки и дедушки охотно брались нам помочь. А когда Петер подрос, мы устроили его в хорошую школу-интернат. И снова нас выручили старшие. Нам самим эта школа была не по карману. Так что нам очень повезло.

— Да, повезло, — вмешалась Соня. — Только вот Петер эту школу ненавидел.

Прежняя благоприятная атмосфера определенно начала портиться. Чтобы разогнать тучи, я поспешил ввернуть:

— Как бы то ни было, вы оба, судя по всему, получаете удовольствие от своей работы.

— Да, это верно, — отозвался Тило. — Работа для нас все. И тем не менее в отпуск-то хочется. Знаете ли, это за три года наш первый настоящий отпуск.

От этого мне снова сделалось нехорошо на душе, и я подумал, не завести ли вновь разговор о переселении в другую гостиницу, но это выглядело бы смешно. Оставалось надеяться, что Ведьма Фрейзер на сей раз проявит себя не с худшей стороны. И я сказал:

— Если хотите, я сыграю вам ту, первую песню. Обычно я незаконченных песен не исполняю. Но все равно вы ее уже слышали, так что я не против показать, что пока получилось.

На лицо Сони вернулась улыбка.

— Да, — сказал она, — пожалуйста, дайте нам послушать. Такая красивая мелодия.

Пока я готовился к игре, супруги снова пересели ко мне спиной. Однако на этот раз они не стали обниматься, а нарочито выпрямили спины и заслонились ладонями от солнца. Пока я играл, они сохраняли удивительную неподвижность и вместе со стелившимися позади длинными вечерними тенями напоминали парные скульптуры на выставке. Поскольку конца у песни не было, игра завершилась на неопределенной ноте, и первое время супруги не шевелились. Потом они расслабились и зааплодировали, но, пожалуй, не так восторженно, как раньше. Тило, бормоча комплименты, поднялся на ноги и помог встать Соне. И только тут по их движениям стало заметно, что они уже не первой молодости. Но, может, и просто устали. Как я понял, они прошли изрядное расстояние, прежде чем встретили меня. Как бы то ни было, мне показалось, что встали оба не без труда.

— Вы устроили нам незабываемый концерт, — говорил Тило. — Нынче мы туристы, наше дело сидеть сложа руки и слушать! До чего же приятно!

— С удовольствием послушала бы эту песню опять, когда она будет готова. — Судя по голосу, Соня говорила искренне. — Может, когда-нибудь доведется услышать ее по радио. Кто знает?

— Да, — кивнул Тило, — и тогда мы с Соней будем исполнять для наших слушателей свою версию! — В воздухе прокатился его громкий хохот. Потом он с легким поклоном добавил: — Мы трижды вам обязаны за сегодняшний день. Великолепный ланч. Великолепная гостиница. И наконец — великолепный концерт здесь, на холмах!

Когда они прощались, меня так и подмывало открыть им правду. Признаться, что я намеренно послал их в худшую из здешних гостиниц, и посоветовать, пока не поздно, уносить оттуда ноги. Но после таких сердечных рукопожатий эти слова никак не слетали у меня с языка. Супруги направились вниз по склону, я остался на скамье один.

Когда я спустился в кафе, оно уже успело закрыться. Мэгги с Джеффом походили на выжатые лимоны. Сообщая, что не помнит второго такого хлопотливого дня, Мэгги, казалось, испытывала удовольствие. Но Джефф, когда мы уселись в кафе ужинать разными остатками, упомянул о том же самом в недовольном тоне: они, мол, так жутко надрывались, а чем был занят я, вместо того чтобы помогать? Мэгги спросила, как я провел день, но я, дабы не углубляться в дебри, не стал упоминать Тило и Соню, а рассказал, что поднимался на Сахарную Голову — поработать над песней. Она поинтересовалась, продвинулся ли я, и я заверил, что очень продвинулся. Джефф раздраженно вскочил и, оставив на тарелке недоеденный ужин, вышел. Мэгги притворилась, будто ничего не замечает, и была права: вскоре Джефф вернулся с жестянкой пива и, по большей части молча, стал читать газету. Мне не хотелось сеять раздор между сестрой и зятем, поэтому я вскоре, извинившись, отправился наверх дописывать песню.

Если днем моя комната имела вид самый вдохновляющий, то вечером дело обстояло совершенно иначе. Прежде всего, занавески не задергивались до конца, и стоило мне в жару открыть окно, чтобы не задохнуться, как на огонек слетались насекомые со всей округи. А огонька всего-то и было, что голая лампочка, свисавшая с потолка. Когда я ее включал, на пол ложились мрачные тени, усиливая сходство комнаты с подсобкой, которой она, собственно, и являлась. В тот вечер мне требовался свет, чтобы записать слова, если придут на ум. Но в спертом воздухе я долго не выдержал, в конце концов пришлось выключить лампочку, отдернуть занавески и широко открыть окно. Потом я, как ранее в дневные часы, уселся с гитарой в фонаре.

Так я провел приблизительно час, наигрывая различные варианты связующего пассажа, но тут раздался стук и в дверь просунула голову Мэгги. Дело, конечно, происходило в темноте, но внизу на террасе горело охранное освещение, и я хотя бы приблизительно различал ее черты. Мэгги неловко улыбалась, и я подумал, что она сейчас попросит меня спуститься и им подсобить. Войдя и закрыв за собой дверь, Мэгги сказала:

— Прости, мой милый. Но Джефф сегодня совсем заработался, просто валится с ног. И теперь говорит, что хочет спокойно посмотреть кино?

Она произнесла это именно так, с вопросительной интонацией, и я не сразу понял: она просит, чтобы я перестал играть.

— Но я работаю над важным сочинением.

— Знаю. Но он действительно устал как собака и говорит, что твоя гитара ему мешает.

— Джеффу пора понять, что не он один работает, у меня тоже есть работа.

Сестра как будто задумалась. Потом глубоко вздохнула:

— Наверное, мне не стоит доносить это до Джеффа.

— Почему? Почему тебе не донести? Пора ему знать.

— Почему? Да потому, что ему это не больно понравится. И я сомневаюсь, что он рассматривает твою работу наравне со своей.

Онемев, я мог только смотреть на Мэгги. Потом сказал:

— Что за вздор ты говоришь. Ну зачем ты мелешь такой вздор?

Мэгги устало покачала головой, но не произнесла ни слова.

— Нет, я не пойму: зачем ты мелешь такой вздор? И как раз тогда, когда у меня дела пошли в гору.

— У тебя дела пошли в гору? Правда, милый? — Мэгги вглядывалась в меня сквозь сумерки. — Ну ладно, — сказала она наконец. — Не стану с тобой спорить. — Она повернулась к двери. — Спустись к нам, если хочешь, — добавила она с порога.

Оцепенев от ярости, я глядел на закрывшуюся дверь. Я различил приглушенный звук телевизора, который доносился снизу. Даже в тогдашнем своем состоянии я понимал какой-то частью мозга, что сердиться нужно не на Мэгги, а на Джеффа, который с самого моего приезда только и делал, что под меня подкапывался. И все же я злился именно на сестру. За все время, что я у них пробыл, она, в отличие от Тило и Сони, ни разу не попросила меня спеть. Неужели я слишком многого требовал от собственной сестры, тем более что, как мне вспомнилось, она подростком очень любила музыку? И вот она является, прерывает меня, когда я работаю, и несет этот вздор. Стоило мне повторить в уме ее слова: «Ладно, не стану тебе мешать», и во мне заново вскипал гнев.

Я слез с подоконника, отложил гитару и растянулся на своем матраце. И какое-то время вглядывался в пятна света на потолке. Ясно, что зазвали меня сюда под лживыми предлогами; все, что им было нужно, — это обзавестись дешевой рабсилой на горячий сезон — олухом, которому и платить не обязательно. А моей сестре и невдомек, что я пытаюсь достичь чего-то большего по сравнению с ее муженьком-идиотом. Поделом им будет, если я оставлю их тут кашу расхлебывать и прямиком направлюсь в Лондон. Я проворачивал все эти мысли в голове снова и снова — наверное, час с лишком, а потом немного успокоился и решил, что ночь уж как-нибудь перекантуюсь.

Спустившись, как обычно, после того, как закончилась суета с завтраком, я не очень-то с ними обоими разговаривал. Поджарил себе тосты, налил кофе, прихватил остатки омлета и уселся в углу кафе. Все то время, пока я угощался, голову сверлила мысль, что на холмах мне непременно попадутся Тило и Соня. И хотя это означало, что придется выслушать много чего о гостинице Ведьмы Фрейзер, я поймал себя на том, что хочу опять с ними увидеться. Ведь если даже условия проживания там оказались невыносимы, они сроду не заподозрят, что я по злобе их туда направил. Вывернуться можно будет по-всякому.

Мэгги и Джефф, как видно, ожидали, что я снова приду им на выручку с утренней запаркой, но я решил дать им урок: пусть учатся считаться с людьми. Поэтому, позавтракав, я поднялся наверх за гитарой и улизнул из дома через черный ход.

Снова начало припекать, и, пока я взбирался по тропинке к моей скамье, пот ручьями лил у меня по лицу. Хотя за завтраком Тило и Соня не выходили у меня из головы, тут я забыл о них начисто и, одолев последний склон, не без удивления обнаружил, что на скамье в одиночестве сидит Соня. Она тотчас меня заметила и помахала мне рукой.

Я по-прежнему чувствовал себя по отношению к ней настороже — особенно в отсутствие Тило — и сидеть с ней рядом особым желанием не горел. Однако она, широко улыбнувшись, подвинулась, как бы освобождая для меня место, так что выбора у меня не оставалось.

Мы поздоровались и какое-то время посидели молча, не говоря ни слова. Поначалу это казалось естественным: и потому, что я не сразу отдышался, и потому, что вокруг было на что поглядеть. Туманная дымка, да и облачность были плотнее, чем накануне, однако, если напрячь зрение, за границей Уэльса можно было различить Черные горы. Дул довольно ощутимый, но приятный ветерок.

— А где же Тило? — спросил я наконец.

— Тило? О… — Соня приложила руку козырьком к глазам, потом показала пальцем. — Он там. Видите? Вон там. Тило там.

В отдалении я увидел фигурку — в зеленой вроде бы футболке, с белой панамой на голове, которая двигалась вверх по склону по направлению к Вустерширскому маяку.

— Тило решил прогуляться, — пояснила Соня.

— А вы не захотели к нему присоединиться?

— Нет. Решила побыть здесь.

Соня ничуть не походила сейчас на раздраженную посетительницу кафе, однако не имела ничего общего и с дружески участливой собеседницей, какой она была вчера. Что-то явно назревало, и я приготовился держать оборону касательно Ведьмы Фрейзер.

— Кстати, — начал я, — я немного подработал ту песню. Хотите послушать?

Соня поколебалась, потом сказала:

— Если не возражаете, то давайте не сейчас. Видите ли, мы с Тило только что крупно поговорили. Можете назвать это размолвкой.

— О да, конечно. Мне очень жаль.

— И вот он отправился прогуляться.

Мы снова помолчали, и я со вздохом произнес:

— Наверное, все это по моей вине.

Соня обернулась ко мне:

— По вашей вине? С чего вы взяли?

— Вы поссорились из-за того, что весь ваш отпуск пошел кувырком. А виноват в этом я. Все дело в гостинице, ведь так? Не очень-то она годится, верно?

— Гостиница? — недоуменно переспросила Соня. — Гостиница. Что ж, кое-какие недостатки там есть. Но в целом гостиница как гостиница, не хуже многих других.

— Но вам же бросились в глаза эти недостатки, разве нет? От вас ведь ничего не укрылось. Наверняка не укрылось.

Соня подумала над моими словами, потом кивнула:

— Вы правы, недостатки я заметила. Тило, впрочем, нет. Тило, конечно же, посчитал гостиницу шикарной. Ух, как нам повезло — только от него и слышалось. Повезло наткнуться на этакую гостиницу. Вот сегодня мы завтракали. Для Тило завтрак — просто чудо, лучше некуда. Я говорю: Тило, не глупи. Завтрак дрянной. И гостиница дрянная. А он говорит: нет-нет, мы настоящие счастливчики. Тогда я взорвалась. И выложила владелице все свои претензии. Тило меня уводит прочь. Предлагает пройтись. Мол, тебе от этого станет лучше. Пришли сюда. Тило говорит: Соня, погляди на эти холмы — красота-то какая. Разве нам не подфартило набрести в отпуск на этакое местечко? Эти холмы, говорит он, даже много прекрасней тех, какие он себе воображал, когда мы слушали Элгара. И спрашивает меня: что, разве не так? Я, возможно, опять вспылила. Нет, говорю я, эти холмы не настолько прекрасны. Не такими я их себе представляю, слушая музыку Элгара. Холмы Элгара величественны и исполнены тайны. А тут — всего-навсего какой-то парк. Вот это все я Тило и высказала, и тут настал его черед обозлиться. Он говорит: в таком случае я буду гулять сам по себе. Говорит: между нами все кончено, мы ни в чем не можем друг с другом согласиться. Да, Соня, говорит он, между нами все кончено. Только его и видели! Ну, вот и все. Вот почему он там, а я здесь. — Соня вновь загородила себе глаза рукой — понаблюдать за продвижением Тило.

— Я очень, очень сожалею, правда, — проговорил я. — Если бы только я с самого начала не отправил вас в эту гостиницу…

— Бросьте. Гостиница тут ни при чем. — Соня подалась вперед, чтобы получше разглядеть Тило. Потом с улыбкой повернулась ко мне, и мне почудилось, будто в глазах у нее блеснули слезы. — Скажите мне вот что. Сегодня вы тоже собираетесь сочинять новые песни?

— Планирую. Или хотя бы закончить ту, над которой работаю. Ту самую, что вы слушали вчера.

— Чудесная песня. А чем вы займетесь потом, когда покончите здесь с сочинением песен? Есть у вас дальнейшие планы?

— Вернусь в Лондон и соберу группу. Этим песням нужна правильная группа — иначе они не прозвучат.

— Заманчиво. Желаю вам удачи.

Помолчав, я тихонько добавил:

— Но, опять-таки, можно и не трепыхаться. Не такая уж это простая задача, как вы понимаете.

Соня не ответила, и я подумал, что она не расслышала, так как опять повернула голову, чтобы следить за Тило.

— Знаете, — проговорила она наконец, — когда я была помоложе, ничто не могло вывести меня из себя. А теперь меня все раздражает. Не понимаю, как со мной такое случилось. Хорошего в этом мало. Так-так, Тило, скорее всего, сюда не вернется. Пойду в гостиницу и подожду его там.

Соня поднялась со скамьи, не отрывая взгляда от далекой фигурки.

— Досадно, — сказал я, тоже вставая с места, — что у вас вышла ссора в отпуске. А вчера, когда я для вас играл, вы, казалось, были вполне счастливы.

— Да, момент выпал славный. Спасибо вам за это. — Внезапно Соня с сердечной улыбкой протянула мне руку. — Так славно было с вами познакомиться.

Мы обменялись рукопожатием — но вяловатым, как пожимают руку женщинам. Соня пошла своей дорогой, но потом остановилась и оглянулась на меня:

— Если бы Тило был здесь, он бы вам сказал: никогда не отчаивайтесь. Он, конечно же, сказал бы, что вам нужно поехать в Лондон и попытаться собрать группу. Вас непременно ждет успех. Вот что Тило вам сказал бы. Это в его духе.

— А что сказали бы вы?

— Мне бы хотелось сказать то же самое. Потому что вы молоды и талантливы. Но у меня такой уверенности нет. Жизнь приносит немало разочарований. Когда везет, о чем только не мечтаешь… — Соня снова улыбнулась и пожала плечами. — Но я не должна этого говорить. Я для вас не лучший пример. Кроме того, я вижу, что вы во многом напоминаете Тило. Постигнут вас разочарования, вы все равно будете держаться. Будете повторять, как он: ну и счастливчик же я… — Несколько секунд Соня вглядывалась в меня, словно старалась запомнить, как я выгляжу. Ветерок развевал ее волосы, отчего она выглядела старше, чем обычно. — Удачи вам, и побольше, — заключила она.

— Вам тоже, — сказал я. — Надеюсь, вы помиритесь.

Соня в последний раз помахала мне рукой и, спускаясь по тропинке, скрылась из виду.

Я вынул гитару из футляра и присел на скамейку. Играть я не начинал, потому что смотрел вдаль, на Вустерширский маяк и на крохотную фигурку Тило на склоне. Может, оттого, что солнечные лучи били как раз в эту часть холма, я различал его теперь гораздо яснее, чем раньше, хотя он удалился на большее расстояние. Он ненадолго приостановился — наверное, оглядывая окружавшие его холмы, словно бы пытался заново их оценить. Потом продолжил путь.

Я немного повозился с песней, но как-то рассеянно: мысли крутились в основном вокруг того, какую мину состроила Ведьма Фрейзер, когда Соня набросилась на нее нынче утром. Потом я понаблюдал за облаками, полюбовался простором внизу и заставил себя сосредоточиться на песне — и особенно на связующем пассаже, который мне никак не давался.

(Перевод Л. Бриловой)

Ноктюрн

Еще два дня тому назад Линди Гарднер жила со мной по соседству. Вы, поди, думаете, если Линди Гарднер была моей соседкой, так я, значит, обитаю в Беверли-Хиллз, а сам какой-нибудь продюсер, киноактер или там музыкант. Что ж, оно верно: да, музыкант. Но хоть я и играл за спинами двух-трех исполнителей, о которых вы наслышаны, в главной лиге, как это называют, все же не состою. Мой менеджер, Брэдли Стивенсон, — уже не первый год мой близкий, по-своему, друг, считает, будто все нужное для высшей лиги во мне есть. Нужное не для сессионного музыканта высшей лиги, а такого, чье имя постоянно мелькает в заголовках. Ерунда, что настоящие саксофонисты больше не попадают в заголовки, заявляет он, и начинает перечислять имена. Маркус Лайтфут. Сильвио Таррентини. Да ведь все они играют в джазе, возражаю я. «А ты кто — разве не джазмен?» — спрашивает он. Но джазмен я только в самых сокровенных снах. А в реальности — если лицо у тебя не забинтовано сплошь, как сейчас, — просто играю от случая к случаю на теноровом саксофоне: бывает, что пригласят в студию звукозаписи или когда группа лишится постоянного саксофониста. Хотят поп-музыки — играю поп-музыку. Ритм-энд-блюз? Отлично. Реклама автомобилей, выходная тема для ток-шоу — пожалуйста. Джазмен я теперь только тогда, когда сижу у себя в закутке.

Я бы охотней играл в гостиной, но жилье у нас построено за гроши, и потому соседи по всему коридору начинают возникать с жалобами. Вот я и превратил нашу маленькую комнату в репетиционный зал. Размерами она вроде стенного шкафа: едва втиснется офисное кресло, зато я наладил там звукоизоляцию с помощью пенопласта, решеток для яиц и старых конвертов с мягкой прокладкой, которые мой менеджер Брэдли рассылает из своей конторы. Хелен, моя жена, когда мы были еще вместе, завидев, как я направляюсь туда с саксофоном, смеялась и говорила: «Уж не в сортир ли ты пошагал», и так оно порой мне и казалось. То есть, сидя в этой душной полутемной клетушке, я занимался тем, до чего сроду никому и дела не будет.

Вы, наверное, уже догадались, что Линди Гарднер вовсе не жила рядом с квартирой, о которой идет речь. Не было ее и в числе соседей, барабанивших в дверь, стоило мне заиграть вне моей клетушки. Под словами «жила по соседству» имеется в виду кое-что другое, а что именно — я сейчас поясню.

До позавчерашнего дня Линди снимала соседний номер тут, в этом шикарном отеле: лицо у нее, как и у меня, было замотано бинтами. Линди, разумеется, принадлежит поблизости просторный комфортабельный дом с нанятой прислугой, потому доктор Борис ее и отпустил. С точки зрения медиков, ей, вероятно, можно было уйти и пораньше, но тут явно учитывались другие факторы. Вернись она домой, ей, например, вряд ли удалось бы успешно скрываться от телекамер и колумнистов, промышляющих сплетнями. К тому же я подозреваю, что громкая репутация доктора Бориса основывается на процедурах, не стопроцентно легальных, и потому он укрывает своих пациентов здесь, на засекреченном этаже этого отеля, где они изолированы от прочих постояльцев и штатной обслуги отеля, а им самим строго-настрого наказано покидать номер только при крайней необходимости. Если бы вы могли заглянуть за все эти скорбные повязки, то за неделю опознали бы тут больше звезд, чем за месяц в «Шато Мармон».

И как же так вышло, что особа моего пошиба очутилась тут, среди миллионеров и кинозвезд, а лицо мне переменила городская знаменитость? Заварил всю эту кашу мой менеджер Брэдли, который в высшей лиге тоже не состоит, да и на Джорджа Клуни похож ничуть не больше, чем я. Впервые он заговорил об этом несколько лет тому назад — сначала вроде бы в шутку, но всякий раз, когда заводил ту же речь снова, делался все серьезней. Вкратце суть его слов сводилась к тому, что внешность у меня уродливая. А именно это и мешает мне пробиться в высшую лигу.

— Погляди на Маркуса Лайтфута, — говорил он. — Погляди на Криса Бугоски. Или на Таррентини. Обладают ли они уникальным звучанием, как ты? Нет. Твоей проникновенностью? Твоей нежностью? Владеют ли они хотя бы наполовину твоей техникой? Нет. Но выглядят они как надо, и потому все двери для них открыты.

— А как же Билли Фогель? — возражал я. — Страшнее черта, однако преуспевает хоть куда.

— Билли уродлив, верно, но при этом сексуален — эдакий гламурно плохой парень А ты, Стив, ты… Ты скучный неудачник — и только. Уродлив, но не в ту сторону. Послушай, ты ни разу не подумывал принять какие-то меры? К хирургам, что ли, пойти?

Дома я пересказал весь этот разговор Хелен в надежде, что он тоже ее позабавит. Поначалу мы и впрямь отпустили в адрес Брэдли пару-другую шуточек. Она подошла ближе, обняла меня и сказала, что для нее, по крайней мере, красивее меня нет никого на свете. А дальше как бы призадумалась и замолчала, а когда я спросил, что с ней такое, она ответила — да нет, все хорошо. Потом добавила, что не исключено — то есть не совсем исключено: кто знает, быть может, Брэдли отчасти и прав. Быть может, мне стоит прикинуть, есть ли смысл принять какие-то меры.

— И нечего на меня так смотреть! — взвизгнула она. — Все это делают. А для тебя — для тебя это профессиональная необходимость. Кто хочет стать шикарным водителем — идет и покупает себе шикарный автомобиль. В твоем случае то же самое.

Но тогда я эту идею попросту выкинул из головы, хотя и начал свыкаться с образом «уродливого неудачника». Главное, денег у меня было кот наплакал. Собственно, к тому моменту, когда Хелен завела речь о шикарных водителях, наш долг составлял девять с половиной тысяч долларов. Хелен тем и отличалась. Многое мне в ней нравилось, но уметь начисто позабыть о нашем истинном финансовом положении и замышлять новые крупные траты — в этом была вся Хелен.

Деньги деньгами, а вот что меня начнут полосовать — это мне совсем не нравилось. Это не очень-то для меня. Однажды — мы с Хелен тогда только-только сошлись — она позвала меня с собой на пробежку. Стояло морозное зимнее утро, джоггер из меня никакой, однако от Хелен я был как в угаре, и мне хотелось ее впечатлить. Мы пустились трусцой вокруг парка, я от нее не отставал, как вдруг бацнулся носком о что-то твердое, торчавшее из земли. Нога заныла, хотя и не очень, но когда я снял кеду, стянул носок и увидел, что ноготь на большом пальце оторвался и торчит, будто в фашистском приветствии, мне стало плохо: затошнило — и я взял да и вырубился. Так уж я устроен. А потому ясно, что от пластической хирургии я не в восторге.

К тому же, сами понимаете, тут было дело принципа. Да, я уже упоминал, что вовсе не ратую за Цельность артистической личности. За деньги готов играть любую жвачку. Но это предложение было совершенно иного рода, а гордость я еще не до конца растерял. В одном Брэдли был прав: я вдвое талантливее многих и многих у нас в городе. Похоже только, что особого значения талант теперь не имеет. Все сводится к имиджу, товарности, мельканию на журнальных обложках, в телевизионных шоу, к участию в вечеринках и к тому, с кем ты обедаешь. Мне от всего этого тошно. Я — музыкант, и с какой стати должен вляпываться в эту дребедень? Почему мне нельзя просто играть максимально хорошо, насколько я умею, и совершенствоваться, пускай и у себя в клетушке, — и может быть, когда-нибудь (давайте только предположим) настоящие знатоки музыки меня услышат и оценят мою игру. На кой ляд мне пластический хирург?

На первых порах Хелен, казалось, смотрела на вопрос точно так же, и эта тема какое-то время в наших разговорах не всплывала. То есть до того самого времени, пока она не позвонила мне из Сиэтла и не объявила, что она от меня уходит и будет жить с Крисом Прендергастом — ее школьным знакомцем, который владеет сейчас сетью преуспевающих закусочных по всему штату Вашингтон. Я за последние годы не раз встречался с этим Прендергастом: он даже у нас однажды обедал, но ничего подобного мне и в голову не приходило. «А все из-за твоей звукоизоляции внутри шкафа, где ты сидишь, — заметил тогда Брэдли. — Штука обоюдоострая». Пожалуй, он тут попал в точку.

Но мне не хочется особенно распространяться насчет Хелен и Прендергаста: нужно только лишь пояснить, какое отношение они имели к ситуации, в какой я оказался. Вы, поди, вообразили, что я покатил на побережье, накрыл счастливую парочку с поличным и визит к пластическому хирургу сделался необходимым вследствие сурового мужского разговора с моим соперником. Звучит романтично, но нет — на самом деле все произошло совсем не так.

А произошло оно так: спустя несколько недель после звонка Хелен появилась в нашей квартире, чтобы организовать пересылку своих вещей. Пока она с ними возилась, вид у нее был невеселый: тут мы все же бывали иногда счастливы. Мне думалось, она вот-вот заплачет, но нет: она методично упаковывала свои пожитки в аккуратные связки. День-два — и кто-нибудь их заберет, сказала она. А потом, когда я направился с саксофоном к себе в закуток, она подняла голову и тихо позвала:

— Стив, послушай. Не ходи туда. Нам нужно поговорить.

— Поговорить? О чём?

— Стив, бога ради.

Я снова пристроил саксофон в футляр, мы пошли в нашу кухоньку и сели за стол, лицом к лицу. Тут Хелен мне все и выложила.

Решения своего она не переменит. С Прендергастом она счастлива: к нему она неровно дышала еще со школьных времен. Но от разрыва со мной у нее душа побаливает, тем более что сейчас карьера у меня не на высоте. Обмозговав ситуацию, она поделилась мыслями со своим новым сожителем, и он тоже мне сочувствует. Он якобы сказал: «Нехорошо, что Стиву так дорого обходится наше счастье». Договорились, что Прендергаст оплатит для меня услуги лучшего хирурга в городе.

— Правда-правда, — подтвердила Хелен, когда я тупо на нее уставился. — Он так и сказал. Оплатит все расходы. Все больничные счета, реабилитацию, все-все. Услуги лучшего хирурга в городе.

Как только с лицом у меня наладится, ничто не будет меня тормозить, добавила Хелен. Я сразу попаду в топ, да и как может быть иначе, при моем-то таланте.

— Стив, что ты на меня так уставился? Предложение — лучше некуда. И кто его знает, не передумает ли он за полгода. Соглашайся прямо сейчас — сделай себе ценный подарок. Потерпишь неудобства недельку-другую, а потом — бац! Взлетишь на седьмое небо — или еще выше!

Спустя четверть часа, уже в дверях, Хелен взяла тон посуровей:

— Ну и что ты хочешь этим сказать? Что рад просидеть в этой клетушке весь остаток жизни? Что тебе по вкусу быть круглым неудачником?

С этими словами она и ушла.

На следующий день я заглянул к Брэдли в офис узнать, не подвернулось ли для меня хоть что-то, и мимоходом упомянул о состоявшемся разговоре и ожидая, что мы посмеёмся вместе. Однако он даже не улыбнулся:

— Так этот парень богач? И готов нанять для тебя лучшего специалиста? А что, если Крепо? Или даже самого Бориса?

Тут и Брэдли завел ту же песню, втолковывая мне, что надо воспользоваться этой возможностью, а если я ее упущу — то, считай, мне хана. Я хлопнул дверью, но он позвонил мне попозже в тот же день и опять начал гнуть свое. Если меня смущает само предложение, сказал он, если оно задевает мою гордость и мне невмоготу снять трубку и сообщить Хелен: мол, хорошо, ладно, пускай, пускай твой бой-френд выпишет крупный чек, раз уж без этого мне не обойтись — что ж, тогда он, Брэдли, охотно проведет все переговоры за меня. Я послал его куда подальше и бросил трубку. Однако через час он позвонил снова. Сказал, что раскинул мозгами что к чему, а я идиот, потому как не сделал этого сам.

— Хелен прекрасно все распланировала. Подумай о ее положении. Она тебя любит. Но появляться с тобой на публике, знаешь ли, удовольствие не ахти. Внешность у тебя — сам знаешь. Ей хочется, чтобы ты что-нибудь предпринял, а ты ни в какую. И что ей делать? Но тогда она изобретает великолепный ход. Предельно тонкий. Я, как профессиональный менеджер, могу им только восхищаться. Она сбегает с этим парнем. Допустим, ее всегда к нему тянуло, но, по сути, она его совсем не любит. Парень по ее наущению платит за твою новую внешность. Как только ты преобразишься — она к тебе возвращается, теперь ты красавец, она по тебе изголодалась и ждет не дождется, чтобы поскорее появиться с тобой в ресторане…

Тут я перебил Брэдли и сказал, что хотя за годы знакомства с ним привык к глубинам, куда он готов нырнуть, лишь бы меня в чем-то убедить ради своей профессиональной выгоды, но с этой уловкой он забрался в такую леденящую бездну, где тьма кромешная и где еще дымящийся лошадиный навоз смерзнется за секунду. А насчет дерьма, то если он, по натуре своей, как я понимаю, не в состоянии в нем не копаться, то разумней будет с его стороны подсовывать мне такой сорт, которым я мог бы хоть на минуту заинтересоваться. И снова повесил трубку.

В последующие недели работы у меня становилось все меньше, и всякий раз, когда я навещал Брэдли узнать, нет ли чего новенького, он отвечал примерно так: «Трудно помогать тому, кто сам себе помочь не желает». В итоге я начал смотреть на всю эту затею более прагматично. Хочешь не хочешь, а без пропитания далеко не уедешь. Если же в конечном счете мою игру услышит больше людей, так ли уж это плохо? И как быть с моими замыслами организовать когда-нибудь свой собственный джаз-банд? Каким образом иначе все это может устроиться?

И вот, примерно месяца через полтора после того, как Хелен явилась ко мне со своим предложением, я ненароком обронил в разговоре с Брэдли, что заново его обдумываю. Этого было для него вполне достаточно. Он тотчас взялся за дело: подолгу висел на телефоне и вел переговоры — громко и возбужденно. Надо отдать ему должное: слово он сдержал и целиком взял на себя миссию посредника, так что мне ни разу не пришлось унижаться перед Хелен и уж тем более общаться с Прендергастом. Временами Брэдли даже ухитрялся создать иллюзию, будто устраивает для меня какую-то сделку и у меня есть что предложить противоположной стороне. Но при всем при том меня, что ни день, донимали сомнения. Когда событие все-таки произошло, то произошло оно неожиданно. Брэдли мне позвонил и сказал, что у доктора Бориса в последнюю минуту отменился один заказ и я должен прибыть по такому-то адресу в тот же день к половине четвертого, со всеми вещами. Наверное, тут я затрясся как осиновый лист: помнится, Брэдли рявкнул в трубку, чтобы я взял себя в руки, а он заедет за мной самолично; потом он отвез меня по извилистой дороге в огромный дом на Голливудских холмах, где мне вкололи обезболивающее, точно герою рассказа Раймонда Чандлера.

Спустя два дня меня доставили сюда, в этот отель на Беверли-Хиллз, — под покровом темноты, через черный ход — и тайком прокатили в коляске по коридору, где мы совершенно изолированы от обыденной гостиничной жизни.

В первую неделю лицо у меня болело, вливания анестезирующих средств вызывали тошноту. Спать приходилось на подложенных подушках, то есть спал я очень мало, а оттого, что сиделка упорно затемняла комнату, я потерял ощущение времени и не знал, какой когда час. И все же чувствовал я себя совсем не плохо. Настроение у меня было приподнятое, оптимизм бил через край. Я полностью полагался на доктора Бориса: ему, в конце концов, кинозвезды вверяли всю свою дальнейшую карьеру. Больше того: я знал, что со мной он сотворил шедевр; при виде моего лица — лица неудачника — в нем проснулись самые дерзкие амбиции; ему сразу вспомнилось, почему он выбрал именно эту профессию, и он вложил в меня все свое мастерство. Когда повязки снимут, в зеркале передо мной предстанут безупречно точеные черты — слегка брутальные, однако способные передавать малейшие оттенки настроения. Специалист с репутацией доктора Бориса не мог не взвесить тщательнейшим образом требования, необходимые для серьезного джазового музыканта, и провести различие между ним и, скажем, телерепортером. Может, он даже придал мне ту неопределенную, но неотразимую обаятельность, какая была свойственна молодому Де Ниро или Чету Бейкеру, пока его еще не сгубили наркотики. Я думал о будущих своих альбомах, о составе участников, которых найму к себе в группу. Я ощущал себя победителем и просто не верил, что раньше колебался, пойти мне на это или нет.

На второй неделе воздействие наркотиков кончилось, и я впал в депрессию, мучаясь одиночеством и пришибленностью. Сиделка Грейси впустила в комнату немного света, хотя шторы приподнимала лишь наполовину, и мне разрешили прохаживаться из угла в угол в халате. Я вставлял в аудиосистему «Банг и Олуфсен» один компакт-диск за другим и нарезал круги по ковру, поминутно останавливаясь у зеркала на туалетном столике, чтобы вглядеться в жутковатого забинтованного монстра, который наблюдал за мной через узкие смотровые отверстия.

Именно тогда я впервые и узнал от Грейси, что соседний номер заняла Линди Гарднер. Сообщи она мне эту новость пораньше, пока я купался в эйфории, я прыгал бы от радости. И наверное, воспринял бы ее как первый признак того, что вступил в мир гламура. Но теперь, когда настроение у меня было на нуле, известие показалось мне настолько отвратительным, что вызвало очередной приступ тошноты. Если вы принадлежите к толпе поклонников Линди, прошу прощения за все, что тут будет изложено. Так или иначе, но если в тот момент кто и олицетворял для меня всю пошлость и пакость мира, то это была Линди Гарднер: особа с ничтожным талантом — да-да, давайте посмотрим правде в глаза, она наглядно продемонстрировала актерскую беспомощность и даже не прикидывалась, будто обладает какими-то музыкальными способностями, но тем не менее ухитрилась прославиться с помощью телевидения и глянцевых журналов, которые наперебой помещали на обложках ее улыбающуюся физиономию. Недавно, проходя мимо книжного магазина, я заметил, как у входа змеится очередь: решил было, что туда заявилась какая-нибудь шишка вроде Стивена Кинга — и что же? Оказалось, это Линди: раздает автографы на своей недавней автобиографии, кем-то за нее написанной. И как всего этого ей удалось достичь? Да обычным способом, разумеется. Правильные любовные связи, правильные замужества, правильные разводы. Все, что вело к правильным журнальным обложкам, к правильным ток-шоу и ко всяким таким радиопередачам типа той, какую я случайно услышал (не помню названия), где Линди советовала, как одеться для первого важного свидания после развода или что делать, если заподозришь супруга в гомосексуализме, и так далее. Вокруг толкуют о ее звездности, но это наваждение объясняется очень просто. Частым мельканием на телеэкранах и на глянцевых обложках, бессчетными фотоснимками на премьерах и на вечеринках, где она красовалась под ручку с легендарными личностями. И вот она тут, за соседней дверью, — поправляется, как и я, после пластической операции, сделанной доктором Борисом. Никакая другая новость не символизировала бы столь выразительно степень моего нравственного падения. Еще неделю назад я был джазовым музыкантом. А теперь — всего лишь жалкий проныра с лицом, изрезанным ради того, чтобы пролезть вслед за Линди Гарднер в мир никчемной гламурной популярности.

Последующие дни я старался убивать время за чтением, но никак не мог сосредоточиться. Лицо под повязками местами пульсировало, местами жутко зудело; временами меня бросало в жар, нападала клаустрофобия. Очень хотелось поиграть на саксофоне, и мысль о том, что пройдет еще не одна неделя, прежде чем можно будет подвергнуть лицевые мускулы такому напряжению, вконец вгоняла меня в уныние. Потом я нашел способ, как удачнее всего скоротать день: попеременно то слушал компакт-диски, то изучал буклеты с нотами (я прихватил с собой пачку разных аранжировок и сольных партий, над которыми работал у себя в закутке) и мурлыкал импровизации себе под нос.

В конце второй недели, когда и телом, и душой я немного окреп, сиделка, понимающе улыбаясь, вручила мне конверт со словами: «Не всякий день случается такое получать». Из конверта выпал листок гостиничной почтовой бумаги — и, поскольку он сейчас у меня перед глазами, процитирую написанное дословно:

Грейс сообщила мне, что эта светская жизнь Вас совсем замаяла. Меня тоже. А что, если Вы меня навестите? Сегодня в пять часов вечера — не слишком ранний час для коктейлей? Доктор Б. алкоголь мне запретил — надеюсь, Вам тоже. Придется ограничиться содовой и «Перье». Чтоб ему провалиться! Приходите в пять — иначе я умру с горя.

Линди Гарднер

То ли скука меня заела окончательно, то ли настроение чуточку поднялось, то ли неудержимо потянуло покалякать с другим заключенным. То ли не было во мне достаточной прививки против гламура… Так или не так, но, несмотря на все те чувства, какие я испытывал к Линди Гарднер, ее послание меня слегка взволновало, и я, словно со стороны, услышал свою обращенную к Грейси просьбу передать Линди, что в пять буду у нее.

Линди Гарднер была еще больше замотана бинтами, чем я. Мне, во всяком случае, оставили незакрытой макушку, и волосы оттуда торчали подобно пальмам в оазисе среди пустыни. А вот голову Линди доктор Борис запаковал полностью, придав ей форму кокосового ореха — с прорезями для глаз, носа и рта. Куда девалась пышная копна ее светлых волос, непонятно. Голос ее, впрочем, не был, вопреки ожиданиям, очень уж приглушен и показался мне таким же, что и по телевизору.

— Ну и как вы все это находите? — спросила Линди. В ответ на мои слова, что все не так уж плохо, она произнесла: — Стив. Можно мне вас так называть? Мне все о вас рассказала Грейси.

— Да? Надеюсь, о худшем она промолчала.

— Я знаю, что вы музыкант. И подаете большие надежды.

— Она прямо так вам и сказала?

— Стив, расслабьтесь. Я хочу, чтобы в моем обществе вы чувствовали себя непринужденно. Да, иным знаменитостям нравится, когда публика вытягивается перед ними по струнке. Это придает им в собственных глазах больше веса. Но я этого терпеть не могу. Мне хочется, чтобы вы обращались со мной, будто я ваш близкий друг. Как-как вы сказали? По-вашему, все не так уж плохо?

У Линди было значительно просторнее, чем у меня: собственно, номер состоял из нескольких комнат, а мы расположились напротив друг друга на парных белых диванах; разделял нас низкий кофейный столик из дымчатого стекла, сквозь которое виднелась его опора из мореного дерева. На столике были разбросаны глянцевые журналы и стояла корзина с фруктами, все еще обернутая целлофаном. Как и у меня, высоко под потолком работал кондиционер (от повязок лицо преет), и через приспущенные шторы пробивалось закатное солнце. Горничная принесла мне стакан воды и чашку кофе (там и там торчали соломинки: иначе нам ничего не сервировали) и вышла из комнаты.

Отвечая на вопрос Линди, я признался, что самое здесь для меня тяжкое — это невозможность поиграть на саксофоне.

— Но вам же понятно, почему Борис вам это запретил, — сказала Линди. — Только представьте: если вы подуете в свой инструмент раньше положенного времени, клочья от вашего лица разлетятся по всей комнате.

Идея показалась Линди страшно забавной, и она замахала на меня рукой, будто именно я отпустил эту остроту, приговаривая: «Да будет вам, хватит, сколько можно!» Я тоже рассмеялся и потянул кофе через соломинку. Потом Линди пустилась в рассказы о разных своих друзьях, недавно перенесших пластические операции: как это все обстояло, по их словам, и какие забавные случаи с ними приключались. Все до единого из тех, кого она упоминала, были знаменитостями или связаны со знаменитостью брачными узами.

— Итак, вы играете на саксофоне, — Линди вдруг переменила тему. — Хороший выбор. Это чудесный инструмент. Знаете, что я говорю всем молодым саксофонистам? Советую им слушать прежних профессионалов. Я знала одного саксофониста — тоже, как вы, подающего большие надежды; так он не очень-то слушал всех этих давних мастеров. Уэйна Шортера[32] и прочих. Я ему сказала: вы от прежних профессионалов научитесь многому. Может, это и не так потрясающе, но прежние профессионалы дело знали туго. Стив, вы не против, если я что-нибудь поставлю? Показать вам, о чем я веду речь?

— Нет-нет, ничуть не против. Но, миссис Гарднер…

— Прошу вас, называйте меня просто Линди. Мы тут все равны.

— Хорошо, Линди. Я только хотел уточнить, что не так уж и молод. Мне, собственно, скоро исполнится тридцать девять.

— Неужели? Ну что ж, все равно это еще молодость. Но вы правы: я думала, вы гораздо моложе. С этими эксклюзивными масками, которыми нас Борис наградил, разобраться не так-то просто, верно? По рассказам Грейси я посчитала вас эдаким подающим большие надежды юношей: быть может, родители оплатили операцию, чтобы способствовать вашему оглушительному дебюту. Простите мою ошибку.

— Грейси сказала, что я подаю большие надежды?

— Не придирайтесь к ней. Она сказала, что вы музыкант, и я спросила, как вас зовут. А когда заметила, что ваше имя мне незнакомо, она пояснила: «Это потому, что он еще только подает большие надежды». Вот и все. Э, но послушайте, какая разница, сколько вам лет? У прежних профессионалов учиться никогда не поздно. Мне хочется, чтобы вы послушали вот это. Думаю, вам будет интересно.

Линди направилась к шкафчику и вернулась с компакт-диском в руках:

— Вы это оцените. Саксофон здесь — само совершенство.

В номере у Линди стояла точно такая же аудиосистема «Банг и Олуфсен», что и у меня, и вскоре пространство наполнило сочное звучание струнных. Еще несколько тактов — и сквозь него прорезался дремотный, напоминающий Бена Уэбстера[33] теноровый саксофон и далее повел за собой оркестр. При малом знакомстве с предметом вы бы могли даже принять это вступление за те, какие делал Нельсон Риддл для Синатры[34]. Но затем возник голос, который принадлежал Тони Гарднеру. Песня (я сразу ее вспомнил) называлась, кажется, «Снова в Калвер-Сити» — баллада, особого успеха не имевшая, а теперь ее вообще никто не исполняет. Тони Гарднер не прерывал пения, саксофон следовал за ним, отвечая на каждую строку. Все было легко предугадать заранее, а песня в целом отдавала слащавостью.

Впрочем, через минуту-другую я перестал уделять особое внимание музыке: Линди, впав в мечтательность, медленно танцевала передо мной в такт мелодии. Двигалась она свободно и изящно (к телу хирургический нож явно не прикасался); фигура у нее была стройная, ладная. Надето на ней было, скажем так, нечто среднее между ночной сорочкой и платьем для коктейлей: смахивающее на халат медсестры и в то же время довольно эффектное. К тому же я мысленно пытался кое-что для себя прояснить. У меня сложилось довольно четкое впечатление, что Линди недавно развелась с Тони Гарднером, но поскольку во всей стране я последний, до кого доходят сплетни о шоу-бизнесе, то мне невольно подумалось, что я что-то напутал. А иначе с какой стати Линди танцует вот так, завороженная музыкой, и явно ею упивается?

Тони Гарднер ненадолго умолк, струнные нарастили звучание, вступило соло пианиста. Тут Линди как будто вернулась на землю. Перестала кружиться, щелкнула дистанционным пультом, потом села на диван напротив меня.

— Разве это не изумительно? Понимаете, о чем я?

— Да, это было прекрасно, — откликнулся я, не вполне уверенный, говорим мы только о саксофоне или нет.

— Ваши уши, между прочим, вас не обманули.

— Простите?

— Я говорю о певце. Это именно тот, о ком вы подумали. Если он мне больше не муж, это вовсе не означает, что я не могу слушать его записи, ведь так?

— Разумеется.

— А какой чудный саксофон. Теперь вам понятно, почему мне хотелось, чтобы вы его послушали?

— Да, исполнитель прекрасный.

— Стив, а у вас есть какие-то записи? То есть записи вашей игры?

— Конечно. У меня в номере есть несколько компакт-дисков.

— В следующий раз, дорогуша, когда вы ко мне придете, захватите их, пожалуйста, с собой. Мне так хочется послушать вашу игру. Обещаете?

— Хорошо, если это не вгонит вас в скуку.

— Нет-нет, не вгонит. Надеюсь, вы не сочтете меня надоедой. Тони вечно повторял, что я надоеда, оставь людей в покое, но знаете, мне кажется, это у него был снобизм. Многие знаменитости полагают, что они должны интересоваться только другими знаменитостями. Я никогда так не думала. Я в каждом вижу возможного друга. Возьмите Грейси. Мы с ней сдружились. Со всей домашней прислугой я тоже на дружеской ноге. Видели бы вы меня на вечеринках. Все до одного толкуют между собой о последних фильмах и всяком таком. И только я одна шушукаюсь с официанткой или с барменом. Разве это надоедливость — как, по-вашему?

— Нет, ничуть. Но послушайте, миссис Гарднер…

— Линди.

— Линди. Послушайте, быть в вашем обществе — это словно в сказку попасть. Но эти транквилизаторы меня вконец измотали. Мне, пожалуй, надо пойти прилечь.

— Ох, вы неважно себя чувствуете?

— Ничего страшного. Просто от этих лекарств…

— Вот незадача! Но когда вам станет получше, приходите непременно. И принесите свои записи. Договорились?

Мне снова пришлось заверить Линди, что я чудесно провел время и опять ее навещу. Когда я шагнул за порог, она спросила:

— Стив, а вы играете в шахматы? Я худший на свете игрок, но у меня прелестнейшие шахматы. Мне их на прошлой неделе принесла Мэг Райан[35].

У себя в номере я достал из мини-бара бутылочку кока-колы, сел за письменный стол и уставился в окно. За ним расстилался розовый закат. Располагались мы почти на самом верху, и мне хорошо было видно, как вдалеке по автостраде катились автомобили. Спустя несколько минут я позвонил Брэдли — и хотя секретарша долго держала меня на линии, он в конце концов взял трубку.

— Как лицо? — озабоченно осведомился он, словно интересовался благополучием любимой животины, оставленной на мое попечение.

— Откуда мне знать? Я все еще Человек-невидимка.

— У тебя все хорошо? А то голос какой-то… упавший.

— Это я павший. Вся эта затея ошибочна. Теперь я это понимаю. Все зря.

Брэдли немного помолчал, потом спросил:

— Операция оказалась неудачной?

— Операция, не сомневаюсь, удачная. Провально все то, к чему она приведет. Этот проект… Ему никогда не осуществиться так, как ты говорил. Зачем только я тебе позволил себя уломать?

— Да что с тобой такое? Ты словно в депрессии. Чем это тебя накачали?

— Я прекрасно себя чувствую. Голова даже яснее, чем была долгое время раньше. В том-то и вся беда. Я вижу теперь все насквозь. Твой проект… Мне надо было тогда уши заткнуть.

— В чем дело? Какой проект? Послушай, Стив, все проще простого. Ты очень талантливый артист. Когда пройдешь через все это — будешь заниматься тем, чем занимался всегда. А сейчас нужно всего лишь устранить одно препятствие, вот и все. Никакого моего проекта…

— Послушай, Брэдли, мне тут плохо. И плохо не физически. Я осознал теперь, что с собой натворил. Это было заблуждение, мне следовало больше уважать себя.

— Стив, с чего ты так завелся? Что-то там случилось?

— Да, черт подери, случилось. Потому я и звоню: мне нужно, чтобы ты меня отсюда вызволил. Мне нужно перебраться в другой отель.

— В другой отель? А кто ты такой? Наследный принц Абдулла? Чем тебе не по нраву этот отель?

— Не по нраву тем, что моя соседка — Линди Гарднер. Она только что меня к себе пригласила и собирается еще не раз приглашать. Вот это мне и не по нраву!

— Твоя соседка — Линди Гарднер?

— Слушай, я больше этого не вынесу. Я только-только от нее, и чего мне стоило это выдержать. А теперь она предлагает играть с ней в шахматы на доске Мэг Райан…

— Стив, ты говоришь, Линди Гарднер — твоя соседка? Ты с ней общался?

— Она поставила запись своего мужа! Черт, сейчас, кажется, поставила другую. Вот до чего я докатился. Дальше некуда.

— Стив, уймись, давай все сначала. Стив, брось молоть что ни попадя, объясни толком. Объясни, каким манером ты стакнулся с Линди Гарднер?

Я постарался немного успокоиться, а потом коротко описал, как Линди меня к себе пригласила и как оно все обстояло.

— Ты ей не нагрубил? — не успел я закончить, поспешил спросить Брэдли.

— Нет, не нагрубил. Держал в себе. Но больше я туда не ходок. Мне нужен другой отель.

— Стив, не нужен тебе другой отель. Линди Гарднер? Ты перевязан — и она тоже в бинтах. Ближайшая соседка. Стив, такой случай выпадает раз в тысячу лет.

— Ничего подобного, Брэдли. Это круг ада. Шахматы Мэг Райан — да боже упаси!

— Шахматы Мэг Райан? И как они выглядят? Все фигуры — ее копия?

— И она хочет послушать мои записи! Настаивает, чтобы я в следующий раз притащил с собой диски!

— Хочет послушать… О господи, Стив! С тебя еще не сняли повязки, а у тебя уже все на мази. Она хочет послушать твои записи?

— Брэдли, я обращаюсь к тебе за помощью. Ну ладно, все у меня ахово, вытерпел операцию — поддался на твои уговоры, идиот — поверил твоим басням. Но мириться со всем этим я не желаю. Не желаю торчать тут еще две недели с Линди Гарднер. Прошу, забери меня отсюда — и немедля!

— Никуда я тебя оттуда не заберу. Понимаешь ли ты, какая важная птица эта Линди Гарднер? Знаешь ли, с какими людьми она водится? И что может сделать для тебя одним-единственным телефонным звонком? Да, с Тони Гарднером она сейчас в разводе. Это ни шиша не меняет. Завлеки ее к себе в упряжку — и с новым лицом перед тобой откроются все двери. Ровно две секунды — и ты в высшей лиге.

— Никакой высшей лиги, Брэдли, не будет, потому как я туда и шага не сделаю и не хочу, чтобы какие-то двери передо мной открывались — разве что благодаря моей музыке. Не верю ни одному твоему слову, не верю этой дури с проектом…

— Тебе, полагаю, не стоит так уж кипятиться. Меня очень волнуют твои швы…

— Брэдли, очень скоро мои швы перестанут тебя вообще волновать — и знаешь почему? Я сорву с себя эту маску мумии, растяну пальцами рот до ушей и докуда мне вздумается! Слышишь, Брэдли?

Я услышал его вздох. Потом он сказал:

— Ладно, утихомирься. Утихомирься. Ты пережил немалый стресс. Это понятно. Не хочешь сейчас видеться с Линди, готов упустить сокровище, которое плывет в руки, — хорошо, я вхожу в твое положение. Но будь вежлив, ладно? Придумай подходящее извинение. Не сжигай за собой никакие мосты.

После разговора с Брэдли мне заметно полегчало, и вечер я провел довольно мирно: посмотрел до середины один фильм, а потом послушал Билла Эванса[36]. Наутро после завтрака появился доктор Борис в сопровождении двух медсестер: ушел довольный. Чуть позже, около одиннадцати, меня навестил барабанщик по имени Ли, с которым я играл в театральном оркестре в Сан-Диего несколько лет тому назад. Пойти ко мне его наладил Брэдли, также занимавшийся его делами.

Ли — славный парень, и я был рад с ним повидаться. Он пробыл у меня час с лишком, мы обменялись новостями о наших общих друзьях: кто где играет, а кто собрал вещички и махнул в Канаду или в Европу.

— Худо, что из нашей прежней команды вокруг мало кто остался, — проговорил Ли. — Славно было проводить время вместе, а теперь кто где — ищи-свищи.

Он рассказал мне о своих последних ангажементах, оба мы посмеялись над разными историями, случившимися в Сан-Диего. Под конец визита Ли спросил:

— А что с Джейком Марвеллом? Как ты это понимаешь? В странном мире мы живем, правда?

— Еще бы, — отозвался я. — Но опять-таки, Джейк всегда был отличным музыкантом. И вполне заслуживает то, что имеет.

— Да, но странно все-таки. Помнишь, каким Джейк был тогда? В Сан-Диего? Стив, ты бы мог сковырнуть его со сцены одним пальцем. А теперь погляди-ка на него. Просто везенье или что другое?

— Джейк всегда был отличным парнем, — сказал я. — Что касается меня, то я только рад, если кто-то из саксофонистов получает признание.

— Признание — это верно. И к тому же прямо здесь, в этом отеле. Постой-ка, у меня это с собой. — Ли порылся в сумке и достал потрепанный экземпляр «Лос-Анджелес уикли». — Ага, вот. Музыкальная премия Саймона и Уэстбери. Джазмен года. Джейк Марвелл. Так, и когда будет это позорище? Завтра в танцевальном зале. Можешь прогуляться вниз и присутствовать на церемонии. — Ли отложил газету и покачал головой. — Джейк Марвелл. Джазмен года. Кто бы подумал — а, Стив?

— Нет, вниз я, пожалуй, не пойду, — сказал я, — Но стаканчик за его здоровье пропущу.

— Джейк Марвелл. Ну и ну, что ж это — мир перевернулся или как?

Примерно через час после ланча зазвонил телефон. Линди.

— Фигуры на доске расставлены, дорогуша. Готовы сыграть партию? Только не отказывайтесь: я на потолок лезу от скуки. Ах да, и не забудьте сейчас прихватить с собой те самые диски. До смерти хочется вас послушать.

Я повесил трубку и уселся на край постели, пытаясь понять, как вышло, что я дал слабину. По существу, у меня даже и намека не прозвучало на отказ. Может, это была элементарная бесхребетность. Или же то, что Брэдли внушал мне по телефону, повлияло на меня сильнее, чем я предполагал. Но времени для раздумий не было: следовало решить, какая из моих записей произведет на Линди наибольшее впечатление. Всякие авангардные штучки заведомо исключались — вроде тех, что я записал в прошлом году в Сан-Франциско с электрофанкерами.

В итоге я выбрал один-единственный компакт-диск, надел свежую рубашку, набросил сверху халат и отправился в соседний номер.

На Линди тоже был халат, однако такой, что в нем она могла бы без особого смущения появиться на кинопремьере. На низком стеклянном столике, конечно же, были расставлены шахматы: мы сели, как и в прошлый раз, напротив друг друга и начали партию. Может, оттого, что руки у нас были заняты, теперь чувствовал я себя раскованней. За игрой разговор шел о том о сем: о различных телевизионных шоу, о любимых европейских городах Линди, о китайской кухне. Громких имен упоминалось гораздо меньше, сама Линди казалась спокойней. После какой-то паузы она спросила:

— А знаете, чем я занимаюсь, чтобы окончательно тут не свихнуться? Хотите, выложу вам мой главный секрет? Только никому ни слова — даже Грейси, обещаете? Делаю полночные вылазки. Только внутри здания, но оно такое громадное, что блуждать по нему можно до скончания дней. А глубокой ночью — это потрясающе. Вчера бродила, наверное, битый час. Ухо нужно держать востро: персонал и по ночам шмыгает туда-сюда, но меня ни разу не засекли. Чуть где зашуршит — я бегом прятаться. Однажды уборщики меня на секунду заприметили, но я мигом укрылась в тени! Это так взбадривает. День-деньской сидишь будто в тюрьме, а тут ты на полной свободе — такое чудо. Как-нибудь возьму с собой вас, дорогуша. Чего только вы не увидите! Бары, рестораны, конференц-залы. Изумительный танцевальный зал. И нигде ни души, всюду темно и пусто. И я наткнулась на одно место — сплошная фантастика, что-то вроде пентхауса, наверное, это будет номер люкс для президента. Отделан он еще только наполовину, но я сумела туда войти и провела там минут двадцать — может, и полчаса, поразмышляла там о всяком. Э-э, Стив, все правильно? Если я пойду сюда и заберу вашего ферзя?

— Ой, да. Думаю, все так. Прозевал. Слушайте, Линди, а вы куда сметливей в игре, чем себя изобразили. И куда мне теперь деться?

— Ладно, давайте сделаем так. Поскольку вы гость, а я вас явно отвлекла своими разговорами, прикинусь, будто ничего не заметила. Правда, это будет честно с моей стороны? Скажите, Стив, не припомню, спрашивала ли уже вас об этом. Вы ведь женаты, верно?

— Да.

— И как ваша жена ко всему этому относится? То есть это ведь совсем недешево. На эти деньги она могла бы не одну пару туфель себе купить.

— Она согласна. Собственно, это и была ее идея, с самого начала. А вот кто из нас сейчас считает ворон?

— Ах ты боже мой. Игрок из меня все же никудышный. Не хочу совать нос не в свои дела, но скажите: а она часто вас навещает?

— На самом деле не приходила ни разу. Но так уж мы договорились, еще раньше.

— Да?

Линди выглядела озадаченной, поэтому я добавил:

— Это может показаться странным, понимаю, но мы оба так решили.

— Так-так. — Помолчав, Линди сказала: — И что, получается, что вас никто здесь не навещает?

— Почему же? Посетители бывают. Вот как раз сегодня утром приходил один. Музыкант, с которым мы вместе работали.

— Да? Отлично. Знаете, дорогуша, я сроду не была уверена, как именно ходят эти слоны. Если я что-то напутаю, вы мне подскажете, хорошо? Жульничать не в моих правилах.

— Конечно. — Я продолжил: — Приятель, который сегодня ко мне приходил, сообщил мне одну новость. Немного странную. Из-за совпадения.

— И что?

— Несколько лет назад в Сан-Диего мы оба знавали одного парня-саксофониста по имени Джейк Марвелл. Может, вы о нем слышали. Он теперь в люди выбился. А тогда, во времена нашего знакомства, он ничего из себя не представлял. Пройдоха из пройдох. Умел, что называется, очки втереть. Держать инструмент толком не научился: вечно пальцы у него в клапанах вязли. Недавно слышал его — и не один раз, так он вперед ни чуточки не продвинулся. Но ему здорово повезло, и теперь он пошел в гору. Клянусь вам, лучше, чем прежде, играть он не стал — ну ни на кончик мизинца. А что за новость, угадаете? Этот самый Джейк Марвелл завтра получает солидную музыкальную премию — прямо здесь, в этом отеле. Назван джазменом года. Ну не дикость ли, а? Сколько вокруг талантливых саксофонистов, а награду решили вручить Джейку! Я заставил себя умолкнуть и, оторвавшись от шахматной доски, со смешком более примирительным тоном добавил:

— Что ж тут поделаешь?

Линди сидела выпрямившись и не сводила с меня глаз:

— Скверно, скверно. А этот Джейк, вы говорите, полное ничтожество?

— Простите, но тут мое дело сторона. Хотят вручить премию Джейку, так почему бы и не вручить?

— Но если он никуда не годится…

— Другие ничем не лучше. Я просто так говорю. Извините, но лучше пропустить мои слова мимо ушей.

— Ах да, кстати, я вспомнила. Вы принесли с собой свои записи?

Я показал на компакт-диск, лежавший рядом со мной на диване:

— Не знаю, будет ли вам это интересно. Слушать вовсе не обязательно…

— О нет, обязательно — и очень даже. Дайте-ка взглянуть.

Я передал Линди компакт-диск:

— С этими ребятами я играл в Пасадене. В основном стандарты — старый свинг, немного босановы. Ничего особенного, я принес только потому, что вы просили.

Линди, изучая коробку компакт-диска, поднесла ее близко к глазам, потом отодвинула подальше.

— Это вы на снимке? — Она снова приблизила коробку к глазам. — Мне, знаете ли, любопытно, как вы выглядите. Или, точнее сказать, как выглядели.

— Я там второй справа. В гавайской рубашке. Держу гладильную доску.

— Вот этот? — Линди впилась взглядом в компакт-диск, потом взглянула на меня. — Ого, да вы просто милашка. — Но произнесла она это вяло — голосом, лишенным убедительности. Мне даже послышалась в нем нотка жалости. Впрочем, она тут же поправилась: — О'кей, давайте же послушаем!

Когда она двинулась к «Банту и Олуфсену», я сказал:

— Девятая дорожка. «Ты рядом»[37]. Там я солирую.

— Итак, слушаем «Ты рядом».

Я остановил выбор на этой дорожке после некоторого раздумья. Музыканты в том составе были перворазрядные. По отдельности каждый из нас питал более дерзкие амбиции, но объединились мы с вполне сознательной целью исполнять качественный ходовой материал, какой требуется публике за ужином. Наша трактовка песни «Ты рядом» — а в ней мой саксофон от начала и до конца ведет главную партию — отстояла не очень-то далеко от епархии Тони Гарднера, однако я всегда искренне ею гордился.

Вы, быть может, думаете, что эту песню уже исполняли на все возможные лады. Что ж, послушайте нашу запись. Послушайте, скажем, второй припев. Или хотя бы тот момент, когда мы заканчиваем бридж, и ансамбль переходит от полууменьшенного септаккорда третьей ступени к малому мажорному септаккорду шестой ступени с пониженной ноной, и я иду вверх интервалами, которые и сыграть-то вроде невозможно, а потом держу светлую, нежнейшую ноту си-бемоль. Думаю, там есть оттенки, выражающие страстное желание и печаль, какие вам вряд ли до того приходилось встречать.

Так что можно сказать, я не сомневался, что эту запись Линди одобрит. И первые две-три минуты казалось, что она ей нравится. Загрузив компакт-диск, она не села на диван, а, как и в прошлый раз, когда ставила запись мужа, принялась мечтательно раскачиваться под медленный размеренный ритм. Но потом ее движения перестали вторить ритму, и она застыла на месте, спиной ко мне, со склоненной головой, словно пыталась сосредоточиться. Поначалу я не счел это дурным знаком. И только после того, как Линди прошла к дивану и села на место — хотя музыка звучала еще вовсю, — я понял: что-то неладно. Из-за повязок я, разумеется, не мог проследить за выражением ее лица, но то, как она тяжело опустилась на диван, будто туго набитый манекен, сулило недоброе.

Едва композиция закончилась, я взял пульт и нажал на стоп. Все то время, которое показалось вечностью, Линди не пошевелилась, сохраняя напряженную и неловкую позу. Потом, немного подтянувшись, принялась вертеть в руках шахматную фигуру.

— Очень мило, — произнесла она. — Спасибо, что дали мне послушать.

Фраза прозвучала шаблонно, но Линди, похоже, и не имела ничего против.

— Быть может, это не совсем в вашем вкусе.

— Нет-нет. — Голос у Линди был негромкий, бесцветный. — Это очень мило. Спасибо, что дали мне послушать. — Она поставила фигуру на доску и сказала: — Ваш ход.

Я посмотрел на доску, стараясь припомнить, на чем игра прервалась. Чуть помолчав, осторожно спросил:

— Быть может, эта песня — у вас связано с ней что-то особенное?

Линди вскинула голову, и я ощутил, как под бинтами лицо у нее вспыхнуло гневом. Но ответила она прежним спокойным тоном:

— Эта песня? Ничего у меня с ней не связано. Совершенно ничего. — Внезапно она рассмеялась — коротким, недобрым смехом. — Ах да, вы имеете в виду, не связана ли эта песня с ним, с Тони? Нет-нет. Он никогда ее не исполнял. А вы играете очень мило. Вполне профессионально.

— «Вполне профессионально»? Что под этим понимать?

— Я хочу сказать… что это вполне профессионально. Примите это как комплимент.

— Профессионально?

Я встал с дивана, пересек комнату и вынул диск из проигрывателя.

— С чего это вы так взъярились? — Голос у Линди звучал по-прежнему отстраненно и холодно. — Я сказала что-то не то? Простите. Я старалась быть вежливой.

Я вернулся к столику, вложил диск обратно в коробку, но садиться не стал.

— Так мы будем доигрывать партию? — спросила Линди.

— Если не возражаете, у меня дела. Надо позвонить по телефону. Разобраться с бумагами.

— С чего это вы так взъярились? Не понимаю.

— Нисколько я не взъярился. Время поджимает, вот и все.

Линди все-таки поднялась с дивана, чтобы проводить меня до двери, где мы и расстались, обменявшись сухим рукопожатием.

Я уже упоминал, что после операции сон у меня разладился. В тот вечер меня вдруг охватила усталость, я лег пораньше, крепко проспал несколько часов, но глубоко за полночь проснулся и заснуть снова уже не смог. Поворочавшись в постели, встал и включил телевизор. Показывали фильм, который я смотрел в детстве; я пододвинул кресло и, приглушив звук, досмотрел оставшуюся часть. Потом понаблюдал за двумя проповедниками, которые старались перекричать друг друга перед бесновавшейся публикой. На душе у меня, в общем, было хорошо. На расстоянии миллиона миль от внешнего мира чувствовал я себя вполне уютно. Поэтому, когда зазвонил телефон, сердце у меня из груди едва не выпрыгнуло.

— Стив, это вы?

Звонила Линди. Голос у нее звучал странно, и я подумал, уж не выпила ли она.

— Да, это я.

— Час поздний, я знаю. Но только что, проходя мимо, увидела у вас под дверью полоску света. Решила, что у вас тоже нелады со сном, как и у меня.

— Пожалуй, что так. Соблюдать режим не получается.

— Да-да, это верно. Именно так.

— У вас все хорошо? — спросил я.

— Конечно. Все хорошо. Даже очень. Теперь мне стало ясно, что Линди не пьяна, но установить точно, что с ней, у меня не получалось. Вряд ли она была чем-то особенно взбудоражена: просто ей не спалось и, возможно, ее волновало что-то такое, что ей хотелось мне сказать.

— У вас вправду все хорошо? — переспросил я.

— Да, все хорошо, но… Послушайте, дорогуша, мне хочется кое-что вам передать.

— Передать? Что именно?

— Лучше я промолчу. Мне хочется, чтобы это был сюрприз.

— Звучит заманчиво. Хорошо, я зайду и возьму — может, после завтрака?

— А я-то надеялась, что вы зайдете и заберете прямо сейчас. То есть это сейчас у меня, а вы не спите, и я не сплю. Час поздний, я понимаю, но… Послушайте, Стив, о том, что было чуть раньше, что произошло. У меня такое чувство, что я должна объясниться.

— Пустяки! Я вовсе ничего…

— Вы на меня вскинулись из-за того, что подумали, будто мне не понравилась ваша музыка. Но это совсем не так. На самом деле все обстоит наоборот, в точности наоборот. Что вы мне проиграли — запись той песни «Ты рядом»? Она у меня из головы не выходит. Нет, не из головы — из сердца. Из сердца она у меня никак не выходит.

Я не знал, что сказать, и не успел еще подобрать слова, как Линди снова заговорила:

— Так вы зайдете? Прямо сейчас? И тогда я вам толком все объясню. А самое важное… Нет-нет, молчу. Это должен быть сюрприз. Приходите — и увидите. И опять захватите с собой тот диск. Ладно?

Едва отворив дверь, Линди забрала у меня диск, точно я был мальчиком-рассыльным, потом схватила за запястье и втянула в комнату. На ней был прежний эффектный халат, но на сей раз выглядела она не совсем безупречно: одна пола халата свисала ниже другой, а к вырезу на груди, на краю повязок, прилипла какая-то пушинка.

— Вы, я так понимаю, только что с вашей ночной прогулки, — начал я.

— Я так рада, что вы на ногах. Не знаю, как дождалась бы утра. А теперь слушайте: я ведь уже сказала, что приготовила для вас сюрприз. Надеюсь, он вам понравится. Думаю, непременно понравится. Но сначала надо, чтобы вы почувствовали себя непринужденно. Давайте снова послушаем вашу песню. Напомните — какая там дорожка?

Пока я усаживался на привычное место, Линди возилась с проигрывателем. В комнате стоял полумрак, воздух освежал приятной прохладой. Затем «Ты рядом» зазвучала чуть ли не на полную громкость.

— Вам не кажется, что мы потревожим соседей? — спросил я.

— Да ну их. Дерут с нас дорого, так что это не наша проблема. Но тише, тише! Давайте слушать!

Линди, как и раньше, начала раскачиваться под музыку, однако на этот раз не остановилась после первого куплета. Наоборот: по мере продолжения песни она как будто уходила в нее все глубже, вытянув руки перед собой, словно обнимала ими воображаемого партнера по танцу. Когда песня закончилась, Линди выключила проигрыватель и замерла неподвижно, стоя спиной ко мне в дальнем углу комнаты. Она простояла так, казалось, очень долго, а потом подошла ко мне.

— Не знаю, что и сказать, — проговорила она. — Это потрясающе. Вы чудный, чудный музыкант. Вы — гений.

— Спасибо вам.

— Я это сразу поняла. Правда-правда. Потому и повела себя так. Сделала вид, что мне не нравится, притворилась злюкой. — Линди села на диван лицом ко мне и вздохнула. — Тони вечно мне за это выговаривал. Но я всегда так поступала, тут уж я ничего не могу с собой поделать. Стоит мне столкнуться с человеком, ну, по-настоящему талантливым, с таким, кого наделил даром сам Господь Бог, и мне никак не удержаться: мое первое побуждение — поступить именно так, как я поступила с вами. Не знаю, что это, может, просто ревность. Вот порой вы видите вокруг себя женщин, и все они какие-то невзрачные. И вдруг в ту же комнату входит красавица: их от этого корчит, они готовы глаза ей выцарапать. Когда я встречаю кого-нибудь, кто похож на вас, со мной происходит то же самое. В особенности если такое случается неожиданно — как это было сегодня — и застает меня врасплох. То есть вот вы тут сидите, я принимаю вас за обыкновенного человека из публики, а потом вдруг… вдруг оказывается, что вы совсем не такой. Понимаете, о чем я? Во всяком случае, я пытаюсь вам втолковать, почему я раньше повела себя так гадко. У вас были все основания на меня вскинуться.

В тишине глубокой ночи мы оба помолчали.

— Что ж, я вам признателен, — проговорил я наконец, — признателен вам за эти слова.

Линди внезапно выпрямилась:

— А теперь сюрприз! Погодите здесь минутку, не двигайтесь.

Она направилась в соседнюю комнату, и я слышал, как она там выдвигает и задвигает ящики комода. Вернулась она, держа перед собой обеими руками какой-то предмет — но что именно, понять было нельзя из-за наброшенного на него шелкового платка. Линди остановилась посередине комнаты.

— Стив, я хочу, чтобы вы подошли и взяли это. Это должно выглядеть как церемония награждения.

Я растерянно поднялся с дивана. Когда я приблизился к Линди, она сдернула платок и протянула мне блестящую безделушку из бронзы:

— Вы полностью этого заслуживаете. Это ваше. Джазмен года. А может, и всех времен. Примите мои поздравления.

Линди вложила безделушку мне в руки и легонько поцеловала меня в щеку сквозь повязку.

— Благодарю вас. Вот уж действительно сюрприз. Очень приятный на вид. А что это такое? Аллигатор?

— Аллигатор? Да ну, что вы! Это парочка целующихся херувимов — и премиленькая.

— А-а, да, теперь я вижу. Что ж, Линди, спасибо. Даже не знаю, что и сказать. В самом деле красотища.

— Аллигатор!

— Простите. Это мне так показалось оттого, что у одного из них нога больно уж далеко вытянута. Теперь вижу. В самом деле красотища.

— Так, это ваше. Вы этого достойны.

— Я тронут, Линди. Право же, тронут. А что тут такое внизу написано? Не взял очки.

— Там написано: «Джазмен года». А что другое могло быть там написано?

— Там так и написано?

— Конечно, именно так.

Я вернулся к дивану со статуэткой в руках, сел и задумался.

— Послушайте, Линди, — помолчав, сказал я. — Я об этом экземпляре, который вы мне сейчас преподнесли. Но разве возможно такое — да нет, — чтобы вы натолкнулись на него во время одной из ваших ночных прогулок?

— Возможно. Конечно же, возможно.

— Понятно. Но разве возможно — да нет, — что это настоящая награда? То есть тот самый приз, который собирались вручить Джейку?

Линди ответила не сразу. Потом, не меняя застывшей позы, сказала:

— Разумеется, настоящая. Какой был бы смысл преподносить вам какое-нибудь старое хламье? Должна была свершиться несправедливость, а теперь восторжествовала истина. И это главное. Да-да, дорогуша, вот так. Вам же ясно, что только вы достойны этой награды.

— Ценю ваше мнение. Но это… это, э-э… что-то вроде кражи.

— Кражи? Не вы ли вчера сказали, что этот Джейк полное ничтожество? Что он шарлатан? А вы гений. Кто же здесь готовится стать вором?

— Линди, где в точности вы наткнулись на эту штуку?

Линди пожала плечами:

— Так, в одном месте. Где я бываю. Можно назвать это офисом.

— Сегодня вечером? Вы подобрали это сегодня вечером?

— Ну конечно же, сегодня вечером. Вчера вечером об этой награде я еще ничего не слышала.

— Так-так. И это было, скажем, час тому назад?

— Час. А может, и два. Откуда мне знать? Гуляла какое-то время. Ненадолго заглянула в мой президентский номер.

— Господи боже.

— Слушайте, да кому какое дело? О чем вы волнуетесь? Потеряли эту штуку — найдут себе другую. Может, у них целый шкаф ими набит. Я преподнесла вам то, чего вы достойны. Неужели вы собираетесь отказаться от этой награды — а, Стив?

— Я не отказываюсь от нее, Линди. Ваше признание, почет и все такое — я принимаю безоговорочно, я поистине счастлив. Но вот это — это ведь подлинный приз. Нам необходимо вернуть его на место. Мы должны положить его на то самое место, где вы его нашли.

— Да пошли они! Кому это надо?

— Линди, вы недостаточно это обдумали. Что вы предпримете, когда все это выйдет наружу? Вообразите только, какой шум поднимется в прессе! Сплетни, скандал! Что скажут ваши поклонники? Идемте скорее. Нужно добраться до места, пока все еще спят. Вы должны показать мне в точности то место, где нашли эту штуку.

Линди вдруг показалась мне ребенком, которому сделали выговор. Она вздохнула:

— Да, дорогуша, наверное, вы правы.

Как только мы договорились вернуть приз на место, в Линди проснулась бережливость собственницы: все то время, пока мы спешно пробирались по коридорам необъятного, погруженного в сон отеля, она крепко прижимала статуэтку к груди. Я следовал за Линди по потайным лестницам, черным ходам, мимо саун и торговых автоматов. Нигде не видно было ни души. Потом Линди прошептала: «Сюда», и мы протолкнулись через тяжелые двери в темное пространство.

Удостоверившись, что мы тут одни, я включил фонарик, который прихватил с собой из номера Линди, и посветил по сторонам. Мы попали в танцевальный зал, однако если бы вам вдруг вздумалось там потанцевать, вы постоянно натыкались бы на обеденные столики с парными стульями: каждый столик был накрыт белой льняной скатертью. С потолка свисала помпезно-вычурная люстра. В дальнем углу виднелось возвышение — достаточно просторное, надо думать, для внушительного шоу, но сейчас сцена была задрапирована. Посередине зала красовалась забытая стремянка, а к стене был прислонен вертикальный пылесос.

— Тут явно намечается вечеринка, — заметила Линди. — На четыреста или на пятьсот персон?

Я прошел в глубь зала и обвел лучом фонарика вокруг себя:

— Наверное, именно здесь все и должно происходить. Вручать Джейку награду будут, видимо, здесь.

— Конечно, здесь. Там, где я нашла это, — Линди выставила статуэтку напоказ, — была еще целая куча других. «Лучшему дебютанту». «Ритм-энд-блюзовый альбом года». И всякое такое. Событие предполагается грандиозное.

Теперь, когда глаза мои приспособились к темноте, я смог разглядеть зал и сцену получше, хотя фонарик светил совсем слабо. Вообразил, как все это будет выглядеть позже. Все собравшиеся модно одеты: тут и представители звукозаписывающих компаний, видные промоутеры, целое скопище шишек шоу-бизнеса; все смеются, отпускают друг другу комплименты, льстиво-искренне аплодируют всякий раз, когда распорядитель называет имя спонсора; при появлении лауреатов хлопают еще громче, на сей раз с приветственными возгласами. Вообразил я и Джейка Марвелла: как он стоит на сцене, высоко подняв свой трофей, — с той же самодовольной улыбкой, какую неизменно изображал в Сан-Диего, если по окончании соло публика одобрительно ему хлопала.

— Может, мы и промахнулись, — сказал я. — Может, вовсе и не нужно возвращать приз. Может, надо выкинуть его в мусор. И все остальные награды туда же.

— Вот как? — Линди опешила. — Вы собираетесь так сделать, дорогуша?

Я вздохнул:

— Нет, пожалуй, что нет. Но это принесло бы… удовлетворение, разве нет? Все награды скопом отправить в отбросы. Держу пари, что все эти призеры — сплошь шарлатаны. Держу пари, что среди этой толпы таланта едва хватит, чтобы начинить булочку для хот-дога.

Я ждал, что Линди на это скажет, но ответа долго не было. Когда же она заговорила, то в голосе у нее появилась новая, несколько суровая нотка:

— Откуда вам известно, что среди них нет талантов? Откуда вам известно, что никто из них не заслуживает награды?

— Откуда мне известно? — Внезапно на меня накатило раздражение. — Откуда мне известно? Ну что же, давайте разберемся. Комиссия экспертов сочла Джейка Марвелла выдающимся джазменом года. И кого еще в этом роде они собираются чествовать?

— Но что вам известно об этих призерах? Даже об этом самом Джейке. Почем знать, быть может, он действительно всерьез потрудился, чтобы достичь того, чего достиг?

— Что-что? Уж не заделались ли вы его фанаткой?

— Я просто высказываю свое мнение.

— Ваше мнение? Это и есть ваше мнение? Право, удивляться мне нечему. Оказавшись тут на минутку, я позабыл, кто вы такая.

— И что следует под этим подразумевать? И как вы смеете разговаривать со мной таким тоном?

Я понял, что хватил через край, и поспешил вставить:

— Ладно, извините. Меня немного занесло. Давайте же разыщем этот офис.

Линди молчала: я повернулся к ней, но угадать, что она сейчас думает, было непросто.

— Линди, где же этот офис? Нам нужно его найти.

Помедлив, она показала статуэткой на заднюю часть зала и стала пробираться туда между столиками, по-прежнему молча. Когда мы приблизились к двери, я на секунду-другую приложил к ней ухо и, ничего не услышав, осторожно ее открыл.

Мы очутились в длинном узком пространстве, расположенном, как показалось, параллельно танцевальному залу. Откуда-то сочился непогашенный свет, так что мы могли ориентироваться без помощи фонарика. Это явно был не тот офис, который мы искали, а что-то вроде подсобного, типа кухонного, помещения. По обеим сторонам тянулись рабочие столы, а проход посередине был достаточно широк для персонала, готовившего блюда для подачи гостям.

Но Линди это место было, очевидно, знакомо: она быстрыми шагами целеустремленно направилась вперед. Примерно на полпути она вдруг задержалась с тем, чтобы изучить один из подносов с выпечкой, оставленный на столе.

— Ого, да это булочки! — К ней полностью вернулось прежнее хладнокровие. — Какая жалость, что все они накрыты целлофаном. А умираю от голода. А ну-ка, посмотрим, что здесь.

Линди шагнула немного дальше и приподняла над латкой огромную, куполообразную крышку:

— Гляньте-ка сюда, дорогуша. Выглядит очень заманчиво.

Она склонилась над крупной жареной индейкой и, вместо того чтобы снова накрыть латку крышкой, отложила ее в сторону.

— Как вы думаете, они возмутятся, если я оторву для себя ножку?

— Думаю, возмутятся — и даже очень. Ну и черт с ними.

— Индейка прямо-таки здоровенная. Хотите, поделюсь ножкой с вами?

— Конечно, почему бы нет?

— Отлично. Ну-ка, ну-ка.

Линди потянулась к индейке, но вдруг выпрямилась и обернулась ко мне:

— Так что все-таки там следовало подразумевать?

— Где что и под чем следовало подразумевать?

— Под вашими словами. Когда вы сказали, что удивляться вам нечему. Насчет моего мнения. К чему все это было?

— Сожалею о сказанном. Я вовсе не хотел вас обидеть. Просто подумал вслух, вот и все.

— Подумали вслух? А почему бы не подумать вслух еще немного? Если я предположила, что некоторые из призеров получают свои награды заслуженно, то разве это такое уж нелепое утверждение?

— Послушайте, я всего лишь сказал, что награды в итоге достаются не самым достойным. Вот и все. Но вы, как видно, знаете лучше. По-вашему, на самом деле все не так…

— Иные из них, быть может, трудились до седьмого пота, чтобы достичь того, что имеют. И вероятно, заслуживают хоть какого-то признания. Беда с такими, как вы, в том, что раз уж Бог наделил вас особым даром, то вы считаете, будто получили право делать что угодно. Что вы лучше всех прочих, что всякий раз достойны выступать в первом ряду. Не понимаете, что множеству людей просто не так повезло, как вам, и им приходится из кожи лезть в борьбе за место под солнцем…

— Так, по-вашему, я баклуши бью? По-вашему, целыми днями прохлаждаюсь в тенечке? Да я работаю как вол, надрываюсь из последних сил, чтобы добиться чего-то стоящего, чего-то прекрасного, и кто получает признание? Джейк Марвелл! И всякие такие вроде вас!

— Да как, черт побери, вы смеете? Каким боком я к этому причастна? Меня, что ли, сегодня награждают? И кто когда хоть какую-то сучью премию мне присуждал? И хоть раз, даже в школе, разве мне хоть одну паршивую грамоту вручали за пение, танцы и прочую дрянь? Нет! Только фигу с маслом! Мне только и оставалось, что глазеть на всех вас — всяких ничтожеств, которые лезли вперед, хватали призы, а орава родителей им аплодировала…

— Никаких премий? Никаких премий? Поглядите на себя! У кого слава? У кого шикарное жилье?..

В этот момент кто-то повернул выключатель, и мы, моргая, уставились друг на друга в резком и ярком свете. Сюда тем же путем, что и мы, вошли двое мужчин, и теперь они направлялись к нам. Ширина прохода позволяла им идти бок о бок. Громадный чернокожий был одет в форму гостиничного охранника: в руке он держал рацию, которую я вначале принял за пистолет. Рядом с ним семенил невысокий человек с гладкой темной шевелюрой, одетый в светло-голубой костюм. Оба особого почтения к нам не выказывали. Они остановились в ярде-другом от нас, и низкорослый извлек из кармана пиджака удостоверение личности.

— Департамент полиции Лос-Анджелеса, — проговорил он. — Мое имя Морган.

— Добрый вечер, — произнес я.

Некоторое время охранник и полицейский разглядывали нас молча, потом коп спросил:

— Вы постояльцы отеля?

— Да, — ответил я, — постояльцы.

Спиной я ощутил прикосновение мягкого халата Линди. Она взяла меня за руку и встала рядом со мной.

— Добрый вечер, господин полицейский, — протянула она сонным, медоточивым голосом, совершенно ей несвойственным.

— Добрый вечер, мэм, — отозвался коп. — Вы по какой-то особой причине в такой час на ногах?

Мы оба враз начали отвечать, но расхохотались. Наши собеседники, однако, ни малейших признаков веселья не обнаружили.

— Не спится что-то, — заявила Линди. — Решили немного прогуляться.

— Прогуляться, — повторил коп и оглядел залитый слепящим светом зал. — Наверное, искали чего-нибудь перекусить.

— Именно так, господин полицейский. — Голос у Линди все еще разительно не походил на обычный. — Слегка проголодались: уверена, с вами по ночам тоже такое случается.

— Вероятно, что-то с доставкой в номера не заладилось, — заметил коп.

— Да-да, именно, — поддакнул я.

— Меню стандартное, — продолжал коп. — Стейки, пиццы, гамбургеры, трехслойные сэндвичи. Знаю: сам только что заказывал в круглосуточной службе питания. Но вам, наверное, такая еда не по вкусу.

— Да нет, вы же понимаете, в чем тут вся штука, — пояснила Линди. — Главное — подурачиться. Потихоньку пробраться на кухню и перехватить кусочек чего-нибудь запретного, помните, в детстве, я думаю, вас тоже подмывало?

По виду наших собеседников не заметно было, что это их хоть сколько-нибудь тронуло.

— Сожалею, что причиняю вам беспокойство, — проговорил полицейский. — Но, как вы понимаете, вход постояльцам сюда закрыт. Кроме того, только что обнаружена пропажа кое-каких вещей.

— Неужели?

— Да. Вы сегодня вечером ничего странного или подозрительного не заметили?

Мы с Линди переглянулись, и она выразительно мотнула головой.

— Нет, — сказал я. — Ничего подозрительного мы не видели.

— Совсем ничего?

Охранник подошел к нам почти вплотную и еле протиснулся грузным телом между нами и буфетной стойкой. Я сообразил, что, пока его напарник заговаривает нам зубы, он планировал проверить на близком расстоянии, не прячем ли мы что-нибудь на себе.

— Да, совсем ничего, — подтвердил я. — А что, собственно, вы имеете в виду?

— Сомнительных лиц. Необычную возню.

— Господин полицейский, — потрясенно обратилась к нему Линди, — вы хотите сказать, что номера были взломаны?

— Не совсем так, мэм. Однако некоторые ценные предметы исчезли.

Затылком я ощутил, как охранник позади нас переминается с ноги на ногу.

— Так вот почему вы оказались здесь, среди нас, — продолжала Линди — Чтобы защитить нас и наше имущество.

— Совершенно верно, мэм. — Коп слегка повел глазами, и у меня создалось впечатление, что он обменялся взглядом с охранником за нашими спинами. — Так что если заметите что-то необычное, пожалуйста, немедленно вызовите охрану.

Разговор, казалось, был исчерпан, и полицейский посторонился, чтобы освободить нам дорогу. Я с облегчением двинулся вперед, но Линди вмешалась:

— Наверное, мы нехорошо поступили, отправившись сюда за едой. Думали угоститься какой-нибудь печенюшкой, но потом решили, что готовится званый вечер и стыдно его портить.

— В отеле вполне приличная служба доставки, — заметил коп. — Круглосуточная.

Я дернул Линди за рукав, но ее, по-видимому, охватил приступ мании, на которую часто ссылаются, описывая преступников: когда их неудержимо влечет пощекотать себе нервы риском разоблачения.

— А вы сами себе что-нибудь заказали, господин полицейский?

— Конечно.

— И как вам?

— Очень сносно. Рекомендую и вам поступить так же.

— Давайте позволим этим джентльменам продолжить их расследование, — сказал я Линди, дергая ее за рукав.

Но она даже не пошевелилась.

— Господин полицейский, можно мне задать вам один вопрос? Вы не возражаете?

— Задавайте.

— Вот вы сейчас говорили о том, что следует обратить внимание на что-то необычное. А вы сами что-то необычное заметили? Я нас имею в виду?

— Не понимаю, о чем вы, мэм.

— Например, то, что у нас обоих лица полностью забинтованы? Вы это заметили?

Полицейский внимательно в нас вгляделся, словно желал удостовериться в справедливости сказанного. Потом сказал:

— Честно говоря, заметил, мэм, да. Но мне не хотелось затрагивать вас персонально.

— О да, понимаю, — кивнула Линди и спросила, обратившись ко мне: — Весьма тактично с его стороны, не правда ли?

— Идемте, — повторил я, с силой потянув ее за собой.

Пока мы дошли до выхода, спиной я постоянно ощущал, что оба они смотрят нам вслед.

Мы прошли через весь танцевальный зал, сохраняя внешнее спокойствие. Но стоило нам оказаться за высокой вращающейся дверью, нас охватила паника, и мы бросились вперед чуть ли не опрометью. Руки мы все еще не расцепили и потому, пока Линди тащила меня за собой, на каждом шагу спотыкались и сталкивались. Но потом она втолкнула меня в служебный лифт, и только когда двери сомкнулись и кабина поехала наверх, Линди меня отпустила, а сама прислонилась спиной к металлической стене и начала издавать странные звуки, похожие на похрюкивание: я не сразу уяснил, что таким бывает истерический смех, доносящийся из-под бинтов.

Едва мы вышли из лифта, Линди снова взяла меня под руку:

— Ну вот мы и спасены. А теперь я вас кое-куда поведу. Там просто ого-го. Видите? — Она показала мне карточку-ключ. — Посмотрим, на что она пригодится.

С помощью карточки Линди отворила дверь с надписью: «Доступ закрыт», затем другую дверь, предупреждавшую: «Опасно. Не входить». Мы очутились в помещении, где пахло краской и штукатуркой. Со стен и с потолка свисали кабели; холодный пол, весь в пятнах, был чем-то испачкан. Было довольно светло, так как одна стена состояла целиком из стекла, неприкрытая ни жалюзи, ни занавесками, и наружное освещение наполняло пространство желтоватыми пятнами. Этаж был выше нашего: перед нами, будто мы смотрели с вертолета, расстилался вид на автостраду и окружающие окрестности.

— Здесь будут новые президентские апартаменты, — пояснила Линди. — Мне нравится сюда заходить. Тут пока ни выключателей нет, ни ковров. Но помаленьку тут все обустраивается. Первый раз, когда я сюда попала, вообще было почти все голо. А сейчас уже понятно, как все будет выглядеть. Вот даже диван поставили.

Посередине комнаты громоздилось ложе, целиком закутанное простыней. Линди подошла к нему, будто к старому другу, и устало на него плюхнулась.

— Это мои фантазии, конечно, но я чуточку в них верю. Будто эти апартаменты готовятся для меня. Потому-то я сюда и пробираюсь. Тут все мое. И эти стены мне помогают. Помогают лепить будущее. Тут был сплошной хаос. А взгляните теперь? Что-то образуется. И что-то великолепное. — Линди похлопала по простыне рядом с собой. — Присаживайтесь, дорогуша, передохните. Я совсем замаялась. Вы, поди, тоже.

Диван — или что там скрывалось под простыней — оказался необычайно удобным, и не успел я в нем утонуть, как на меня нахлынула усталость.

— Ох, да меня вконец сморило, — проговорила

Линди и навалилась всей тяжестью мне на плечо. — Правда, тут здорово? А ключ я нашла в прорези, когда первый раз сюда заявилась.

Мы помолчали, и меня начало клонить в сон. Однако я вдруг вспомнил и позвал:

— Линди!

— Мм?

— Линди. А что с этой наградой?

— С наградой? Ах да, награда. Я ее спрятала. А что с ней было еще делать? Знаете, дорогуша, вы ведь в самом деле ее заслужили. Надеюсь, для вас это кое-что значит — то, как я сегодня вам ее преподнесла. Это не было простым капризом. Я все обдумала. И обдумала как следует. Не знаю — может, для вас это пустяк. Не знаю, будете ли помнить об этом через десять лет или через двадцать.

— Конечно же, буду. И значит эта награда для меня немало. Но, Линди, вы говорите, что ее спрятали — а где? Где вы ее спрятали?

— Мм? — Линди снова засыпала. — Спрятала в единственно возможном месте. Сунула в индейку.

— Сунули в индейку?

— Я проделала то же самое, когда мне было девять лет. Я тогда спрятала в индейке цветной шарик сестры. Это и навело меня на мысль. В секунду сообразила, верно?

— Что верно, то верно. — Усталость меня одолевала, но все же я заставил себя встряхнуться. — Линди, но хорошо ли вам удалось ее спрятать? А вдруг полицейские ее уже нашли?

— Вряд ли. Наружу ничего не торчит, если вы это имеете в виду. С какой стати им вздумается заглядывать внутрь? Я запихивала награду туда, держа ее за спиной — вот так. Пихала и пихала. Оглянуться, чтобы проверить, было нельзя: иначе бы эти парни заинтересовались, чем это я там занимаюсь. Нет-нет, это не простой каприз, знайте. Когда я приняла решение вручить вам этот приз. Я долго над этим думала — и всерьез. И вправду надеюсь, он для вас хоть что-то значит. Господи, мне нужно поспать.

Линди привалилась ко мне, и через секунду я услышал, как она похрапывает. Обеспокоенный, не повредит ли ее послеоперационному лицу такая поза, я осторожно пристроил ее голову так, чтобы она не придавливала щекой мое плечо. А потом тоже задремал.

Очнулся я словно от толчка и увидел, что в огромном окне перед нами начинает светать. Линди по-прежнему крепко спала, поэтому я осторожно высвободился, встал и потянулся. Подошел к окну, посмотрел на белесое небо и автостраду далеко внизу. Что-то такое было у меня в голове, когда я засыпал: я попытался припомнить, но мысли только путались без толку. Потом вдруг вспомнил, шагнул к дивану и растормошил Линди.

— Что такое? Что там еще? Что вам нужно? — пробормотала она, не открывая глаз.

— Линди, — сказал я. — Награда. Мы забыли о награде.

— Я вам уже объяснила. Она в индейке.

— Ладно, но послушайте. Полицейские, может, и не сообразили заглянуть в индейку. Но рано или поздно кто-то на эту статуэтку наткнется. Может, как раз сейчас индейку и разрезают.

— Ну и что? Обнаружат, что статуэтка там. И что из того?

— Обнаружат — и доложат о грандиозной находке. А потом этот коп нас вспомнит. Вспомнит, что мы стояли именно там, вплотную к этой индейке.

Линди как будто почти стряхнула с себя сон:

— Да-да. Понимаю, о чем вы.

— Пока этот трофей остается в индейке, нас могут обвинить в преступлении.

— В преступлении? Что еще за преступление?

— Неважно, как вы это назовете. Нам нужно вернуться и вытащить статуэтку из индейки. Неважно, куда мы после этого ее денем. Но там, где она находится сейчас, быть ее не должно.

— Дорогуша, вы вправду уверены, что нам это необходимо сделать? Я сейчас такая разбитая.

— Необходимо, Линди. Если оставить все так, как оно есть, беды нам не миновать. И представьте только, как эту историю раздуют в прессе.

До Линди эта мысль дошла, она слегка распрямилась и подняла на меня глаза:

— Хорошо. Давайте туда вернемся.

На этот раз по коридорам разносились голоса, слышалось гудение пылесоса, но мы вернулись в танцевальный зал, ни с кем не столкнувшись. Теперь тут было гораздо светлее, и Линди указала на вывешенную возле двойной двери надпись буквами из пластика: «Ассоциация чистильщиков бассейнов. Торжественный обед».

— Немудрено, что мы не смогли отыскать офис, где лежат все награды, — заметила Линди. — Это другой танцевальный зал.

— Неважно. То, что нам нужно, здесь.

Мы пересекли танцевальный зал и на цыпочках вошли в подсобку. Как и раньше, тут горел тусклый свет, однако прибавился и естественный, проникавший через вентиляционные окошки. Никого не было видно, но, бросив взгляд на длинные буфетные стойки, я понял, что мы влипли.

— Похоже, тут кто-то побывал, — сказал я.

— Ага. — Линди направилась по проходу, осматриваясь по сторонам. — Да, похоже на то.

Все, что мы видели, — хлебницы, подносы, коробки с печеньем, плоские блюда с крышками в форме купола — куда-то исчезло. Вместо них, расставленные на равных промежутках, высились аккуратные стопки тарелок с салфетками.

— Так, всю еду отсюда унесли, — сказал я. — Вопрос в том — куда?

Линди прошла вперед еще немного, потом обернулась ко мне:

— Помните, Стив, когда мы здесь стояли — еще до того, как вошли охранники? У нас с вами завязалась дискуссия.

— Да, помню. Но к чему снова об этом? Знаю, я слегка зарвался.

— Ладно, проехали. Но куда же подевалась индейка? — Она снова огляделась вокруг. — Знаете что, Стив? В детстве мне ужасно хотелось стать балериной или певицей. Я старалась изо всех сил — господи, как я старалась! — но надо мной только посмеивались, и я думала: как жесток этот мир. А когда подросла, то поняла, что это совсем не так. То есть, если бы даже вы были, подобно мне, лишены благословения свыше, для вас все равно оставался шанс: вы все равно сумели бы найти место под солнцем, вам не нужно было бы ограничиваться только стремлением быть на виду. Это было бы не так-то легко. Вам пришлось бы попотеть и отмахнуться от сплетен. Но все равно шанс бы у вас оставался.

— Что ж, вам как будто все это удалось.

— Мир удивительно устроен. Знаете, я думаю, что это было очень дальновидное решение. Со стороны вашей жены, я хочу сказать. Посоветовать вам сделать пластическую операцию.

— Давайте оставим мою жену в покое. Послушайте, Линди, а куда, по-вашему, ведет этот ход?

В дальнем углу помещения, где заканчивался ряд буфетных стоек, виднелись три ступеньки, ведущие к зеленой двери.

— Почему бы не проверить? — спросила Линди.

Мы с той же осторожностью отворили и эту дверь,

и я на какое-то время совершенно потерял ориентировку. Темно было — хоть глаз выколи, и всякий раз, пробуя повернуться, я упирался лбом не то в плотную ткань занавеса, не то в брезент. Линди, державшая фонарик, копошилась где-то впереди вроде бы с большим успехом. Споткнувшись, я вывалился в какое-то темное пространство. Линди меня там ждала, посвечивая фонариком мне под ноги.

— А я это заметила, — проговорила она шепотом. — Вы не любите о ней говорить. О вашей жене то есть.

— Это не совсем так, — ответил я тоже шепотом. — А где мы?

— И она ни разу вас не навестила.

— Это потому, что, если точнее, мы сейчас не вместе. Раз уж вам так надо знать.

— Ох, простите. Я вовсе не собиралась совать нос не в свои дела.

— Не собирались?

— Ого, дорогуша. Поглядите-ка! Вот она! Мы ее нашли!

Линди показывала на стол, стоявший невдалеке от нас. Он был накрыт белой скатертью, на нем бок о бок возвышались два серебряных купола.

Я подошел к первому и опасливо снял крышку. Конечно же, внутри покоилась упитанная жареная индейка. Я нащупал нутро и всунул туда палец.

— Там ничего нет.

— Нужно забраться поглубже. Я протолкнула ее очень далеко. А эти индейки куда крупнее, чем вы думаете.

— Говорю вам, там ничего нет. Посветите-ка сюда фонариком. Проверим другую. — И я так же осторожно снял крышку со второй индейки.

— Знаете, Стив, я думаю, это неправильно. Не нужно смущаться говорить об этом.

— О чем?

— О том, что вы в разводе с женой.

— Я разве сказал, что мы в разводе? Неужели я так сказал?

— Я подумала…

— Я сказал, что если точнее, то мы не вместе. Это разные вещи.

— По-моему, одно и то же…

— Нет, не одно и то же. Это временное явление, что-то вроде испытания. Ага, тут что-то есть. Вот она.

— Так почему же вы ее не вытащите, дорогуша?

— По-вашему, я не пытаюсь вытащить? Ух ты! Неужто нужно было запихивать ее так далеко?

— Шшш! Сюда кто-то идет…

На первых порах определить, сколько их там, было трудно. Потом голос приблизился, и я догадался, что это всего-навсего один человек, который непрерывно говорил по мобильнику. Мне также стало ясно, где мы находимся. Сначала мне чудилось, будто мы забрели в непонятные дебри за кулисами, а на самом деле мы стояли на самой сцене, и от танцевального зала нас отделял только занавес у меня перед носом. Человек с мобильником, получалось, направлялся через танцевальный зал прямо к сцене.

Я шепнул Линди, чтобы она выключила фонарик, и мы окунулись в темноту. Линди сказала мне на ухо: «Давайте валить отсюда», и я услышал, как она на цыпочках от меня удаляется. Я снова попробовал извлечь статуэтку из индейки, но теперь опасался шуметь, а главное — пальцам не удавалось ни за что уцепиться.

Голос в темноте все приближался, пока я не ощутил, что этот человек стоит прямо передо мной.

— …это не мои проблемы, Ларри. Фирменный знак на карточках с меню нам необходим. Не моя забота, как ты с этим справишься. О'кей, займись этим сам. Правильно: делаешь все сам и приносишь их сюда тоже сам, а как будешь выкручиваться — мне до лампочки. Приволоки карточки сюда сегодня утром, самое позднее — в девять тридцать. Нам это до зарезу нужно. Столики выглядят что надо. Их тут полным-полно, поверь мне. О'кей. Получение я оформлю. Хорошо, хорошо. Да. Займусь оформлением прямо сейчас.

Произносивший последние фразы голос перемещался в сторону. Говоривший повернул, должно быть, какой-то выключатель на стене зала, потому что прямо надо мной вспыхнул яркий свет и послышалось слабое жужжание, словно заработал кондиционер. Но почти сразу же стало ясно, что никакой это не кондиционер: у меня перед носом начал раздвигаться занавес.

За всю мою карьеру дважды случалось так, что вот я на сцене и должен играть соло, но вдруг до меня доходит, что я не знаю, с чего начать, в какой я тональности и какова последовательность аккордов. Оба раза я застывал на месте, будто в стоп-кадре, пока кто-нибудь из оркестрантов не приходил на выручку. Случалось это всего дважды за всю мою двадцатилетнюю с лишком профессиональную карьеру. Именно такую реакцию вызвали у меня вспыхнувший над головой прожектор и шелохнувшийся занавес. Я прямо-таки застыл на месте. И странным образом чувствовал полнейшую невозмутимость. Меня только слегка разбирало любопытство: что же я увижу там, за занавесом.

А увидел я танцевальный зал и с выигрышной наблюдательной точки на сцене лучше мог оценить расстановку столиков: они были выстроены двумя параллельными рядами до самого конца. Из-за яркого прожектора у меня над головой зал был как бы в тени, однако я хорошо различил люстру и расписной потолок.

Человек с мобильником оказался лысым толстячком в светлом костюме и рубашке с открытым воротом. Повернув выключатель, он, вероятно, сразу же отошел от стены и сейчас стоял примерно на одной линии со мной. Мобильник он прижимал к уху, и, судя по выражению лица, можно было предположить, что он внимательно вслушивается в речь собеседника. Однако, похоже, не очень, поскольку взгляд его был прикован ко мне. Он не сводил с меня глаз, а я с него, и так могло продолжаться до бесконечности, если бы он не бросил в телефон — очевидно, в качестве объяснения, почему он умолк:

— Все нормально. Нормально. Тут какой-то человек. — После паузы толстячок продолжил: — Я сначала подумал, тут что-то другое. А это человек. С забинтованной головой, в халате. Вот и все, сейчас мне понятно. У него в руке не то цыпленок, не то еще что-то.

Выпрямившись, я инстинктивно стал, дергая плечами, поднимать руки. Правая рука все еще увязала в индейке по самое запястье, и посудина с грохотом рухнула на стол. Но мне, во всяком случае, теперь не надо было таиться, и я без всякого стеснения энергично принялся за дело, пытаясь выдернуть руку вместе со статуэткой. Толстячок тем временем продолжал говорить по мобильнику:

— Да, все в точности так, как я описал. А теперь он хочет стряхнуть цыпленка долой. Ого, и что-то из него вытаскивает. Эй, приятель, что это у тебя? Аллигатор?

Вопрос он адресовал мне с восхитительным хладнокровием. Но теперь статуэтка была у меня в руках, а индейка с глухим стуком шлепнулась на пол. Я поторопился скрыться в темноте за кулисами, и вслед мне донеслись слова толстячка — видимо, его ответ собеседнику:

— Откуда, черт подери, мне знать? Наверное, это какой-то фокус.

Не помню, как мы добрались до своего этажа. Я опять запутался в складках занавесей, свисавших со сцены, и Линди вытянула меня оттуда за руку. Дальше мы пронеслись по отелю, уже не заботясь, поднимаем ли шум и кто нас видит. Где-то на полдороге я пристроил статуэтку на подносе с доставленным в номер заказом, среди остатков чьего-то ужина.

Снова оказавшись в номере Линди, мы плюхнулись на софу и зашлись в хохоте. Хохотали до тех пор, пока в изнеможении не повалились друг на друга. Линди встала, шагнула к окну и подняла шторы. За окном было светло, хотя утро выдалось пасмурное. Линди подошла к шкафчику, смешала напитки («сексуальнейший в мире безалкогольный коктейль») и подала мне бокал. Я думал, она сядет рядом, но она не спеша вернулась к окну, отпивая из своего бокала.

— Вам уже не терпится, Стив? — спросила она, помолчав. — Поскорее бы сняли повязки, да?

— Да, пожалуй.

— Даже на прошлой неделе я не особенно об этом задумывалась. Казалось, это еще так не скоро. Но теперь уже вот-вот.

— Верно, — согласился я. — Мне тоже кажется, что совсем недолго. — Потом тихо добавил: — Боже ты мой!

Линди сделала глоток и поглядела в окно.

— Э-э, дорогуша, — услышал я, — да что с вами?

— Все хорошо. Мне нужно выспаться, только и всего.

Линди пристально в меня всмотрелась:

— Послушайте, Стив, все будет отлично. Борис — лучший специалист. Вот увидите.

— Угу.

— Ну так что с вами такое? Знаете, у меня это уже третья операция. Вторая у Бориса. Все будет преотлично. Выглядеть вы будете просто потрясающе. А ваша карьера… Взмоете отсюда ввысь ракетой.

— Может быть.

— Никаких «может быть»! Разница будет просто огромной, поверьте мне. Вы появитесь во всех журналах, на телевидении.

Я промолчал.

— Ну-ну, давайте же! — Линди приблизилась ко мне. — Выше нос! Вы больше на меня зуб не имеете, нет? А славная команда из нас нынче получилась, правда? И знаете, что я вам еще скажу? Впредь я не собираюсь покидать вашу команду. Вы чертовски талантливы, и я намерена постараться, чтобы все у вас сложилось как надо.

— Бесполезно, Линди. — Я покачал головой. — Бесполезно.

— С какой стати бесполезно? Я поговорю с людьми. С теми, кто может сделать для вас уйму всяческого добра.

Я снова помотал головой:

— Спасибо вам. Но все это без толку. Ни к чему. Пустой номер с самого начала. Незачем мне было слушаться Брэдли.

— Ну-ну, держитесь. Пусть я теперь и не замужем за Тони, но в городе у меня масса добрых друзей.

— Конечно, Линди, я знаю. Но все равно смысла нет. Видите ли, Брэдли — это мой менеджер, он меня и втравил в эту затею. Я идиот, что его послушался, но деваться было некуда. Зашел в полный тупик, и тут-то он и развил свою теорию. Твердил, будто этот план разработала моя жена, Хелен. На самом деле, мол, она меня не бросает. Нет, все это лишь часть хитроумного замысла. Поступает она так исключительно ради меня, чтобы дать мне возможность попасть к пластическому хирургу. А когда повязки снимут и у меня будет новое лицо, она ко мне вернется и все снова прекрасно устроится. Вот это Брэдли мне и втолковал. Даже когда он все это нес, я понимал, что все это полная чепуха, но что я мог поделать? Хоть какая-то надежда брезжила. Брэдли за это и ухватился, ухватился крепко-накрепко, такой уж он из себя. Пошляк до мозга костей. Заботит его только выгода. Лишь бы я выбился в высшую лигу. И какое ему дело, вернется ко мне Хелен или нет?

Я умолк, и Линди тоже долгое время не произносила ни слова, а потом сказала:

— Послушайте, дорогуша, не перебивайте. Я надеюсь, что ваша жена к вам вернется. А если нет, что ж, придется вам поискать новые перспективы. Может, она и замечательная, но жизнь так богата, что одной любви бывает мало. Вам нужно отсюда выбраться, Стив. Такие, как вы, в общей массе не растворятся. Поглядите на меня. Снимут с меня повязки — и что: неужели я буду выглядеть так, как выглядела двадцать лет тому назад? Не уверена. Много воды утекло с моего развода и замужества. И все же я собираюсь так или иначе отсюда выбраться и попробовать заново. — Линди подошла ко мне вплотную и потрепала за плечо. — Ну-ну. Вы просто-напросто устали. Поспите — и вам станет гораздо лучше. Послушайте меня. Борис — лучший специалист. Он нас обоих сделает новыми людьми. Вот увидите.

Я поставил бокал на стол и поднялся с софы:

— Думаю, вы правы. По-вашему, Борис — лучший специалист. И команда из нас сегодня получилась отличная.

— Не просто отличная, а превосходная!

Я шагнул вперед, обнял Линди за плечи и поцеловал ее в обе забинтованные щеки:

— Вам тоже нужно хорошенько выспаться. Я скоро к вам загляну, и мы еще сыграем в шахматы.

Однако после того утра виделись мы мало. Раздумывая над этим позже, я решил, что тогда, ночью, наговорил такого, за что следовало бы извиниться или, по крайней мере, попытаться объяснить. Но тогда, едва мы вернулись в номер Линди и оба покатывались на софе от хохота, снова заводить об этом разговор было как-то неуместно или даже совсем ни к чему. При расставании утром я считал, что тот этап мы оба давно миновали. Уже тогда я подметил, с какой легкостью Линди умела переключаться с одного на другое. Может, позднее ей все опять вспомнилось и она снова на меня обозлилась. Кто знает? Так или иначе, хотя я и ждал в тот день ее звонка, она так и не позвонила, не позвонила и на другой день. Вместо этого спустя еще день я через стенку слышал, что она включила на полную громкость записи Тони Гарднера.

Когда же в конечном итоге я к ней все-таки зашел — дня через четыре или около того, Линди держалась приветливо, но отстранение. Как и в первый раз, много распространялась о своих друзьях-знаменитостях, однако и словом не обмолвилась о том, что подтолкнет их помочь мне с продвижением карьеры. Меня это, впрочем, не волновало. Мы начали партию, но у Линди непрерывно звонил телефон, и она уходила говорить по нему в спальню.

А позапрошлым вечером Линди постучала ко мне в дверь и сообщила, что скоро освободит номер. Борис ею доволен и согласился снять повязки у нее дома. Мы дружески попрощались, но это выглядело так, словно настоящее прощание уже состоялось — тем утром, сразу после нашей эскапады, когда я обнял ее за плечи и поцеловал в обе щеки.

Вот такова история того, как я побыл соседом Линди Гарднер. Желаю ей всего наилучшего. Что касается меня, то мне до разоблачения ждать еще шесть дней — и гораздо дольше до того времени, когда мне разрешат подуть в мундштук. Но я уже привык к такому образу жизни и коротаю оставшийся срок с удовольствием. Вчера мне позвонила Хелен: спросила, как у меня дела, а когда я сказал ей, что свел знакомство с Линди Гарднер, она была прямо-таки поражена.

— А разве она не вышла снова замуж? — спросила Хелен. А когда я внес уточнение, спохватилась: — Ага, точно. Я, должно быть, ее с той, другой, спутала. Ну, ты знаешь. Как там ее зовут?

Мы много болтали еще о разной ерунде: что она смотрела по телевизору и как ее подруга заходила к ней с ребенком. Потом Хелен сказала, что Прендергаст обо мне спрашивал, но при этих словах голос ее заметно напрягся. И у меня чуть не вырвалось: «Алло! Я не ошибся — ты упоминаешь бойфренда с ноткой раздражения?» Но я этого не сказал. Просто попросил передать ему привет, и больше она о нем не заговаривала. Скорее всего, мне так всего лишь показалось. Насколько я понимаю, она меня подзуживала рассыпаться по отношению к нему в благодарностях.

Перед окончанием разговора я обронил: «Люблю тебя», но таким небрежным, обыденным тоном, каким прощаются по телефону с супругой. Хелен сделала паузу — секунды на две-три — и произнесла те же слова тем же тоном. Потом повесила трубку. Бог знает, что все это означало. Теперь ничего не остается делать, как только дожидаться, когда снимут повязки. А что потом? Может, Линди и права. Может, как она говорит, мне нужно поискать новые перспективы, а жизнь так богата, что одной любви бывает мало. Может, и в самом деле для меня настал поворотный пункт и впереди меня ждет высшая лига. Может, Линди и права.

(Перевод С. Сухарева)

Виолончелисты

После ланча мы играли тему из «Крестного отца» уже третий раз, поэтому я блуждал взглядом по туристам, сидевшим на пьяцце, пытаясь определить, кто из них присутствовал на предыдущем исполнении. Люди не против послушать любимую мелодию повторно, однако злоупотреблять этим не следует, а то как бы публика не заподозрила, что у тебя маловат репертуар. И все же в это время года можно особенно не стесняться. Уже веет осенью, становится ветрено, кофе дорогущий, вот посетители и не засиживаются подолгу. Как бы то ни было, именно поэтому я изучал лица слушателей на пьяцце и в результате углядел среди них Тибора.

Он махал рукой — сначала я подумал, что нам, но потом понял, что официанту. Тибор постарел, погрузнел, однако узнать его было нетрудно. Я слегка толкнул локтем Фабиана, сидевшего с аккордеоном справа от меня, и указал ему на юношу, но лишь кивком: руки у меня были заняты саксофоном. И только когда я оглядел ребят, до меня дошло, что с того лета, когда мы познакомились с Тибором, в группе остались я да Фабиан.

Ну да, с той поры минуло все семь лет, и однако же у меня екнуло сердце. Когда играешь с кем-то каждый день, то привыкаешь видеть в оркестре свою семью, а на остальных его членов смотришь как на братьев. И если кто-то выбывает из состава, хочется по-прежнему держать с ним связь, чтобы, куда б его ни занесло, в Венецию там или в Лондон, он слал оттуда открытки, а может, и фотографию оркестра, с которым сейчас выступает, — как пишут обычно домой, в родную деревню. Поэтому такие встречи остро напоминают о том, как быстро все меняется. Как вчерашние твои закадычные приятели завтра становятся чужими людьми, живут кто где в Европе и играют тему из «Крестного отца» и «Осенние листья»[38] на площадях и в кафе, где ты не побываешь никогда.

Номер закончился, и Фабиан недовольно на меня покосился: мой толчок локтем пришелся на самый его «персональный пассаж» — не то чтобы соло, но один из тех редких моментов, когда замолкают скрипка и кларнет, я выдуваю тихое сопровождение, а мелодию ведет аккордеон Фабиана. Вместо объяснения я указал на Тибора, который теперь, сидя под тентом, помешивал кофе, и Фабиан как будто не сразу его узнал. Наконец он проговорил:

— А, ну да, парень с виолончелью. Интересно, он все еще не расстался с той американкой?

— Ну что ты, — отозвался я. — Забыл, что ли? Эта история закончилась еще тогда.

Фабиан пожал плечами и уставился в ноты; мы приступили к следующему номеру.

Мне было досадно, что Фабиан так равнодушен, однако я предположил, что он никогда особенно и не интересовался молодым виолончелистом. Фабиан, он, знаете ли, всю жизнь выступал только в кафе и ресторанчиках. Не то что Джанкарло, наш тогдашний скрипач, или Эрнесто, басист. Они все же обучались музыке систематически и потому наблюдали за Тибором как зачарованные. Может, даже завидовали чуточку тому, что Тибор получил первоклассное музыкальное образование, что у него все впереди. Но, честно говоря, мне думается, им это нравилось: взять под опеку такого вот Тибора, заботиться о нем, а то и подготавливать к будущему, чтобы ему легче было пережить разочарование.

То, семилетней давности, лето выдалось необычайно жарким, и даже мы у себя, в своем городе, временами чувствовали себя как на Адриатике. Целых четыре месяца мы работали вне помещения, под тентом кафе, выходящим на пьяццу, где стояли столики, и, скажу я вам, хоть рядом жужжали два или три электровентилятора, зной донимал нас немилосердно. И все же по этой самой причине деньги к нам текли рекой: туристов было видимо-невидимо; многие прибывали из Германии и Австрии, но местные тоже спасались от жары на берегу. Как раз в то лето мы стали замечать среди них русских. Сегодня никому нет до них особого дела — туристы как туристы. Но тогда они были в диковинку и им оглядывались вслед. Одеты они были чудно, ходили как новички по школе. Впервые мы увидели Тибора, когда у нас был перерыв и мы подкреплялись в кафе за большим столом, специально для нас отведенным. Тибор сидел поблизости и поминутно вскакивал, чтобы убрать с солнца виолончель.

— Посмотри-ка на него, — сказал Джанкарло. — Русский юноша, изучает музыку, жить не на что. И что же он делает? Отправляется в кафешки на главной площади — тратить последние деньги.

— Дуралей, конечно, — подхватил Эрнест — Однако дуралей романтический. Такому и голод нипочем, лишь бы скоротать весь день в свое удовольствие здесь, на площади.

Фигура у Тибора была сухощавая, волосы рыжеватые, на носу сидели немодные очки в огромной оправе, делавшие его похожим на панду. Он приходил изо дня в день, и, не помню уже, как это получилось, мы стали болтать с ним в перерывах между номерами. А иногда, если он являлся к вечернему выступлению, мы потом подзывали его и угощали вином и гренками.

Вскоре мы узнали, что Тибор венгр, а не русский и что он старше, чем выглядит, поскольку обучался уже и в Королевской академии музыки в Лондоне и — два года — в Вене у Олега Петровича. Вначале ему приходилось трудно, но потом он приладился к старому маэстро с его легендарными приступами гнева. Покидая Вену с несколькими приглашениями в кармане от престижных, хотя и небольших концертных залов Европы, Тибор смотрел в будущее с уверенностью. Но потом концерты из-за низкого интереса публики стали отменять, Тибору пришлось исполнять не то, что нравится, за отель нужно было дорого платить или довольствоваться самыми жалкими условиями.

В нашем городе проводятся хорошо организованные фестивали искусства и культуры, в одном из которых Тибор решил принять участие, чтобы поправить свои дела, тем более что один старый приятель из Королевской академии пригласил его погостить бесплатно летом в своей квартире. Тибору, по его словам, очень нравился наш город, но с деньгами у него было туго, и хотя он время от времени давал сольные концерты, нужно было крепко задуматься о том, куда податься дальше.

Послушав раз, другой, третий о его затруднениях, Джанкарло и Эрнесто решили, что неплохо бы что-нибудь для него сделать. Таким образом состоялось знакомство Тибора с господином Кауфманом из Амстердама, который приходился Джанкарло дальним родственником и имел связи в гостиничном мире.

Я хорошо запомнил этот вечер. Было еще начало лета, господин Кауфман, Джанкарло, Эрнесто и все прочие, в том числе и я, сидели под крышей, в задней комнате кафе, и слушали, как Тибор играл на виолончели. Юноша понимал, наверное, что главный слушатель у него господин Кауфман: любопытно вспоминать, сколько старания он в тот вечер вкладывал в игру. Он явно был нам очень благодарен и радовался обещанию господина Кауфмана, вернувшись в Амстердам, сделать для него все возможное. Когда говорят, что с Тибором в то лето произошла перемена к худшему, что он, себе же во вред, стал не в меру задирать нос и все это по вине той американки, в этом есть, пожалуй, доля истины.

Тибор заметил эту женщину утром, за первой чашкой кофе. На пьяцце в это время царила приятная прохлада: кафе в ранние часы отчасти затенено, мостовая еще мокрая, после того как коммунальные работники польют ее из шланга. Тибор не позавтракал и поэтому с завистью следил за тем, как женщина за соседним столиком несколько раз заказывала коктейли из соков, а потом, по какому-то капризу (еще не было и десяти), — порцию сваренных на пару мидий. Ему чудилось, что женщина, со своей стороны, тоже бросает на него взгляды, но он об этом особо не задумывался.

«Она была симпатичная, даже красивая, — рассказывал он нам тогда. — Но старше меня лет на десять — пятнадцать. С какой бы стати думать, будто это неспроста».

Тибор выбросил ее из головы и собирался уже восвояси, чтобы пару часов позаниматься, пока не явится на ланч сосед и не включит этот свой радиоприемник, но вдруг увидел ту женщину: она стояла прямо перед ним.

Женщина улыбалась во весь рот и держалась так, словно они уже знакомы. Не будь Тибор от природы застенчив, он бы поздоровался. Женщина похлопала его по плечу, словно бы он не выдержал испытания, но все же она его прощает, и сказала:

— Я слушала на днях ваше выступление. В Сан-Лоренцо.

— Спасибо, — отозвался он, понимая, как глупо прозвучал такой ответ. Поскольку с лица женщины не сходила улыбка, он добавил: — Ну да, в церкви Сан-Лоренцо. Верно. В самом деле, я там выступал.

Женщина засмеялась и внезапно опустилась на стул напротив.

— Вы говорите так, словно ангажементов у вас столько, что и не упомнишь. — В ее голосе прозвучала легкая насмешка.

— Если вам так показалось, значит, я ввел вас в заблуждение. Концерт, который вы посетили, был моим единственным за два месяца.

— Но вы же только начинаете. Получить хоть какое-нибудь приглашение — это уже хорошо. И потом, слушателей собралась целая толпа.

— Толпа? Всего-то двадцать четыре человека.

— Дело было днем. Для дневного концерта совсем не плохо.

— Жаловаться, конечно, грех. И все же толпы там не было. Так, несколько туристов, явившихся от нечего делать.

— О, не будьте так строги. В конце концов, там была я. В числе этих туристов.

Тут Тибор покраснел, потому что не собирался ее обижать, и женщина, тронув его за руку, улыбнулась:

— Вы же только начинаете. Больше слушателей, меньше — пусть это вас не волнует. Разве вы для этого играете?

— А как же? Для кого я играю, если не для слушателей?

— Я не о том. Я вот что хочу сказать: на этом этапе вашей карьеры совершенно неважно, два десятка слушателей присутствует в зале или две сотни. А знаете почему? У вас есть главное!

— Главное?

— Ну да. Несомненно. У вас есть… потенциал.

Тибор едва не фыркнул, но удержался. Упрекать следовало не женщину, а скорее самого себя: он ожидал услышать «талант» или по меньшей мере «способности» и тут же осознал, насколько был самонадеян. Но женщина продолжала:

— На нынешнем этапе ваше дело — ждать, чтобы на концерт пришел не кто-нибудь, а вполне определенный человек. А он может оказаться и в числе тех двух десятков, что присутствовали в прошлый вторник…

— Там было двадцать четыре человека, не включая организаторов…

— Пусть двадцать четыре. Я говорю о том, что на нынешнем этапе количество слушателей не важно. Важен один-единственный человек.

— Из фирмы звукозаписи? Вы об этом?

— Звукозаписи? Нет-нет. Это придет своим чередом. Нет, я имела в виду человека, который приведет вас к успеху. Человека, который послушает вас и поймет, что вы не очередная хорошо натасканная посредственность. Что вы та куколка, из которой, стоит приложить немного труда, появится бабочка.

— Понятно. А вы, случаем, не тот самый человек?

— Как же! Вижу, вы высоко себя ставите. И однако не похоже, что столь уж многие оспаривают друг у друга честь сделаться вашим наставником. Во всяком случае, не люди моего уровня.

Тут Тибор заподозрил, что совершает величайший промах, и вгляделся в женщину внимательней. Она успела снять солнечные очки, и он убедился, что лицо у нее доброе, однако в данную минуту выражает недовольство и чуть ли не раздражение. Он не сводил с нее взгляда, силясь ее узнать, но наконец сдался и произнес:

— Простите ради бога. Вы, наверное, известный музыкант?

— Я Элоиза Маккормак, — объявила женщина с улыбкой и протянула ему руку.

К несчастью, это имя ничего не говорило Тибору и что делать дальше, было непонятно. Сначала ему пришло в голову изобразить удивление, и он даже проговорил:

— В самом деле? Ну и ну.

Но, сообразив, что это ложь и — мало того — за нею очень скоро последует разоблачение, он собрался с духом, выпрямился и сказал:

— Мисс Маккормак, я очень польщен знакомством с вами. Понимаю, вы будете удивлены, однако примите во внимание мой возраст, а также то, что я вырос за железным занавесом, в стране, принадлежавшей к Восточному блоку. Меня и сегодня бесполезно спрашивать об иных политиках и кинозвездах, известных на Западе всем и каждому. Поэтому вы должны меня простить: я не представляю себе в точности, кто вы такая.

— Что ж… хвалю за откровенность. — В тоне её тем не менее явственно слышалась обида, и энтузиазма заметно поубавилось.

После неловкой паузы Тибор вновь спросил:

— Вы ведь выдающийся музыкант?

Женщина кивнула, взгляд ее блуждал по площади.

— Еще раз прошу прощения. Для меня большая честь, что на моем выступлении побывал такой человек. А позвольте спросить: на каком инструменте вы играете?

— Как и вы, — живо отозвалась она, — на виолончели. Потому-то я и пришла. Не могу удержаться, даже если концерт самый незначительный, как в вашем случае. Не могу пройти мимо. Наверное, мной руководит ощущение миссии.

— Миссии?

— Не знаю, как еще это назвать. Мне хочется, чтобы все виолончелисты играли хорошо. Красиво. А они так часто играют дурно.

— Простите, но разве вина за дурное исполнение лежит непременно на виолончелистах? Или вы имеете в виду всех музыкантов?

— Может, другие инструменты тоже. Но я сама виолончелист, вот и прислушиваюсь к виолончели и если замечаю какие-нибудь дефекты… Знаете, на днях я обратила внимание на молодых людей, которые играли в вестибюле муниципального музея; народ спешил себе мимо, но я была вынуждена остановиться и послушать. И все, что мне оставалось делать, — это удержать себя, а то бы я подошла к ним и выложила, что думаю.

— Они фальшивили?

— Не совсем. Но… это было не то. Полнейшее не то. Но ладно, я хочу слишком многого. Понятно, не к каждому нужно применять те же требования, что и к себе. Наверное, это были обычные учащиеся, не более того.

Женщина впервые откинулась на спинку стула и перевела взгляд на фонтан в центре пьяццы, где шумно возилась, норовя столкнуть друг друга в воду, кучка детей. Наконец Тибор сказал:

— Наверное, то же желание одолевало вас и во вторник. Желание подойти ко мне и дать совет.

Женщина улыбнулась, но сразу сделалась очень серьезной.

— Верно, так и есть. Потому что я узнала в вас себя, какой была когда-то. Прошу прощения, не примите мои слова за грубость. Но, честно говоря, ваш нынешний путь не совсем верный. И, когда я вас слушала, мне ужасно хотелось помочь вам найти правильную дорогу. Найти как можно скорее.

— Должен оговорить: я учился у Олега Петровича.

Выложив это, Тибор стал ждать, что она ответит. Он был удивлен, когда заметил, что женщина старается скрыть улыбку.

— Да, Петрович. В свое время он был весьма приличным музыкантом. Знаю, ученики Петровича до сих пор убеждены, что он заметная величина. Но в наши дни многие из нас считают его идеи, весь его подход… — Она покачала головой и развела руками. Заметив, что Тибор, внезапно онемевший от негодования, не сводит с нее взгляда, женщина снова тронула ладонью его руку. — Но довольно, молчу. У меня нет права. Оставлю вас в покое.

Женщина встала, и Тибор сразу остыл: он был добродушен по натуре и не умел долго сердиться. К тому же слова женщины о его старом учителе затронули в душе Тибора глубинную болезненную струну — мысли, которые он не осмеливался не то что высказать, но даже до конца продумать. Когда Тибор вновь посмотрел на женщину, взгляд его выражал скорее смущение, чем гнев.

— Ну вот, — начала она, — вы сейчас, наверное, слишком сердиты, чтобы подумать о том, что я сказала. Но мне бы хотелось вам помочь. Если вы решите, что готовы к разговору, я остановилась вот там. В «Эксцельсиоре».

«Эксцельсиор» был самый большой в городе отель, и стоял он прямо напротив, на той стороне пьяццы. Показав его Тибору, женщина улыбнулась и направилась в ту сторону. Тибор провожал ее взглядом: у фонтана в центре площади она внезапно обернулась, спугнув несколько голубей, помахала ему рукой и пошла дальше.

Назавтра и через день Тибор неоднократно ловил себя на том, что думает об этой встрече. У него всплывало в памяти, как женщина скривила губы, когда он с гордостью назвался учеником Петровича, и он снова ощущал прилив злости. Поразмыслив, Тибор понял, что дело не в самом старом учителе. Просто он привык думать, что имя Петровича окружено почетом и его ученикам всегда обеспечены внимание и уважение; иными словами, он привык рассчитывать на это имя как на свидетельство, которым можно похвалиться. И обеспокоился он именно оттого, что это свидетельство, похоже, утрачивало силу.

Тибор помнил также о приглашении, сделанном женщиной напоследок, и не раз, сидя на площади, обращал взгляд в дальний ее конец, где виднелся величественный портал отеля «Эксцельсиор», у которого то и дело тормозили такси и лимузины.

В конце концов, на третий день после разговора с Элоизой Маккормак, Тибор пересек пьяццу, вошел в мраморный вестибюль и попросил портье вызвать мисс Маккормак по внутреннему телефону. Тот позвонил, назвал имя Тибора и после кратких переговоров передал ему трубку.

— Простите ради бога, — произнес ее голос — Я забыла тогда спросить, как вас зовут, и не сразу поняла, кто это пришел. Но я вас, конечно же, помню. Признаюсь, я много о вас думала. Мне уйму всего хотелось бы с вами обсудить. Но знаете, давайте организуемся правильно. Виолончель при вас? Нет — ну конечно. Тогда почему бы вам не вернуться через час — ровно через час, и на этот раз с виолончелью? Я буду ждать.

Когда Тибор вновь явился в «Эксцельсиор», портье тут же указал ему на лифты и добавил, что мисс Маккормак его ждет.

Хотя дело происходило днем, Тибор ощущал некоторую неловкость, заходя в ее комнату, но он успокоился, когда увидел просторный номер, где о расположении спальни можно было только догадываться. Деревянные ставни на высоком окне-двери были распахнуты, трепетавшая на ветру тюлевая занавеска не помешала Тибору убедиться в том, что с балкона открывается вид на пьяццу. Сама комната, со стенами из нетесаного камня и темным дощатым полом, напоминала монастырскую келью; ее суровую простоту смягчали отчасти только цветы, диванные подушки и старинная мебель. По контрасту женщина была одета в футболку, тренировочные брюки и кроссовки, словно только что вернулась с пробежки. Гостя она встретила без особых церемоний, не предложила ни чаю, ни кофе, а сразу сказала:

— Сыграйте для меня. Что-нибудь из того, что играли на концерте.

Она указала на глянцевый стул с прямой спинкой, поставленный точно в центре комнаты, Тибор сел и вынул из футляра виолончель. Хозяйка, против его ожиданий, уселась боком к Тибору, перед одним из больших окон, и все время, пока он настраивал инструмент, смотрела прямо перед собой, в пустоту. Когда он начал играть, она не изменила позы и по окончании первой пьесы не проронила ни слова. Тибор быстро перешел ко второй пьесе, потом к третьей. Минуло полчаса, минул час. Сумрачная комната с чистой акустикой, рассеянный солнечный свет, что проникал сквозь колыхавшийся тюль, шум пьяццы в качестве звукового фона, а главное, присутствие хозяйки — все это придало исполнению Тибора новую глубину и смысл. К концу часа он уверился в том, что вполне ответил ожиданиям слушательницы, однако когда последняя пьеса была сыграна, она немного помолчала, повернулась к Тибору и произнесла:

— Да, как с вами обстоят дела, мне в точности понятно. Будет нелегко, но задача вам под силу. Определенно под силу. Давайте начнем с Бриттена. Сыграйте его снова, одну только первую часть, и мы поговорим. Вместе все и проработаем, понемногу за раз.

Когда Тибор это услышал, первым его желанием было запаковать инструмент и удалиться восвояси. Но тут другой природный импульс — то ли простое любопытство, то ли нечто более глубокое — заставил его забыть о гордости и вновь взяться за пьесу, указанную женщиной. Через несколько тактов та остановила Тибора и заговорила, и ему снова захотелось выйти за порог. Он решил про себя из вежливости потерпеть этот непрошеный урок еще минут пять, не больше. Но потом обнаружил, что просидел и эти пять минут, и следующие. Он играл еще, женщина что-то говорила. В первый миг ее слова, исполненные самонадеянности и чересчур отвлеченные, вызывали отторжение, но, постаравшись к ним приладиться, Тибор достигал поразительного результата. Так незаметно прошел еще час.

— Я как будто бы что-то увидел, — объяснял он нам. — Сад, где я еще не бывал. Он был там, вдали. На пути встречались всякие помехи. Но впервые — он был там. Сад, не виданный мною прежде.

Когда Тибор наконец покинул отель и направился через пьяццу к кафе, солнце уже садилось. Без меры счастливый, он позволил себе маленькое удовольствие: миндальное пирожное со взбитыми сливками.

В последующие несколько дней Тибор ходил в отель как на работу и каждый раз на обратном пути чувствовал себя если не окрыленным, как после первого визита, то, во всяком случае, исполненным новой энергией и надеждами. Комментарии мисс Маккормак становились все более резкими, человек посторонний усмотрел бы в них даже избыточный апломб, но Тибору теперь не приходило в голову применять к ним такую мерку. Он боялся теперь одного: что придет время ей уезжать, и эта мысль не давала ему покоя, тревожила сон, отравляла радость, когда он шел через площадь после очередного вдохновляющего занятия. Но каждый раз, когда он пробовал расспросить мисс Маккормак, ответ следовал неопределенный и не слишком обнадеживающий. «О, пока меня не выживут отсюда холода», — ответила она однажды. А в другой раз сказала: «Не уеду, пожалуй, пока не надоест».

— Но она-то сама какова? — допытывались мы. — Какова она за виолончелью?

Когда этот вопрос был задан в первый раз, Тибор толком ничего не ответил. Пробормотал что-то вроде: «Она с самого начала представилась мне как виртуоз» — и поменял тему разговора. Но поняв, что мы не отстанем, он со вздохом начал объяснять.

Собственно, Тибору уже на первом занятии хотелось послушать игру мисс Маккормак, но он был слишком запуган, чтобы обратиться к ней с такой просьбой. Его не особенно смутило то, что в комнате мисс Маккормак не обнаружилось никаких следов виолончели. Нет ничего противоестественного в том, чтобы отправиться в отпуск без инструмента. Опять же, инструмент — хотя бы взятый напрокат — мог находиться в спальне, за закрытой дверью.

Однако с каждым новым визитом в номер мисс Маккормак его подозрения набирали силу. Он старался выбросить их из головы, так как к тому времени перестал уже сомневаться в полезности визитов к ней. Сам факт, что мисс Маккормак его слушает, все более высвобождал из-под спуда его творческое воображение; до и после дневных занятий он ловил себя на том, что мысленно проигрывает пьесу, представляет себе, что скажет его наставница, как помотает головой, нахмурится, ободряюще кивнет, а то и (высшая награда), заслушавшись очередным пассажем, прикроет глаза и начнет бессознательно имитировать движения его рук. И все же подозрения его не оставляли, и вот однажды, когда он вошел, дверь спальни оказалась приоткрытой. Виднелись каменные стены, уголок средневековой кровати со столбиками — виолончели не было нигде. Возможно ли, чтобы виртуоз, даже во время отпуска, так долго не прикасался к инструменту? Но и этот вопрос Тибор постарался изгнать из своего сознания.

Лето продолжалось, разговоры Тибора с мисс Маккормак все более затягивались; после занятий они нередко отправлялись вместе в кафе, она заказывала для него кофе, пирожные, а иной раз и сэндвич. Говорили они уже не только на музыкальные темы, хотя в конце концов беседа неизменно возвращалась к музыке. К примеру, мисс Маккормак расспрашивала его о девушке-немке, с которой он сблизился в Вене.

— Но имейте в виду, она не была моей подружкой, — заверял он. — Ничего подобного между нами не было.

— Вы хотите сказать, что между вами не было физической близости? Это не значит, что вы не были в нее влюблены.

— Нет, мисс Элоиза, это не так. Мне она нравилась, это верно. Но мы не были влюблены друг в друга.

— Однако вчера, играя мне Рахманинова, вы вспоминали какое-то чувство. Это была любовь, романтическая любовь.

— Нет-нет, ерунда. Она была замечательная девушка, но мы не любили друг друга.

— Но этот пассаж был сыгран как воспоминание о любви. Вы так молоды, но познали уже разлуку, одиночество. Именно потому вы так и играете третью частью. Обычно виолончелисты вкладывают в нее радость. Но в вашем исполнении слышится не радость, а воспоминание о навеки ушедшем радостном времени.

Подобные беседы происходили не раз, и Тибору частенько хотелось в свою очередь тоже задать вопрос. Однако точно так же, как он за все время учебы не осмелился задать ни одного личного вопроса Петровичу, у него и теперь не хватало смелости поговорить со своей наставницей о чем-нибудь существенном. Он ограничивался пустяками (повод давали ее случайные обмолвки): какую жизнь она ведет в Портленде, штат Орегон, как три года назад переехала туда из Бостона, как не любит Париж «из-за печальных воспоминаний, с ним связанных», но ни разу не расспрашивал ее подробней.

Мисс Маккормак смеялась теперь чаще, чем в первые дни их знакомства, и взяла за привычку брать Тибора под руку, когда они, выйдя из «Эксцельсиора», пересекали пьяццу. Именно в это время мы стали обращать на них внимание. Это была забавная пара: Тибор выглядел много моложе своих лет, его спутница напоминала то заботливую мать, то, по словам Эрнесто, «кокетливую актрису». До разговора с Тибором мы, как водится между оркестрантами, немало о них судачили. Когда они под ручку шествовали мимо, мы переглядывались и шептали: «Ну, как по-твоему? Из гнездышка да на солнышко?» Но, всласть обсосав эту мысль, мы пожимали плечами: неправдоподобно, не похожи они на любовников. И когда мы познакомились с Тибором и он начал рассказывать о своих дневных визитах в номер мисс Маккормак, никому из нас даже в голову не пришло поддразнить его или обронить игривый намек.

Однажды днем, когда Тибор сидел с мисс Маккормак на площади, угощаясь кофе с пирожными, она заговорила о претенденте на ее руку. Его звали Питер Хендерсон, он был успешный бизнесмен, торговал в штате Орегон снаряжением для гольфа. Еще не старик, но шестью годами старше Элоизы. От первого брака он имел двоих детей, но все вопросы, их касающиеся, были улажены полюбовно.

— Теперь вам известно, что я здесь делаю. — У нее, впервые при Тиборе, вырвался нервный смешок. — Прячусь. Питер понятия не имеет, где я. Наверное, это жестоко с моей стороны. Во вторник я ему звонила, сказала, что я в Италии, но в каком городе — скрыла. Он рвал и метал — и, пожалуй, был прав.

— Ах вот что, — проговорил Тибор. — Вы проводите лето, размышляя о своем будущем.

— Не совсем. Просто прячусь.

— Вы не любите этого Питера?

Мисс Маккормак пожала плечами:

— Он неплохой человек. И не скажу, что другие поклонники выстроились ко мне в очередь.

— Этот Питер… Он любит музыку?

— Ну… Там, где я сейчас живу, он вполне сойдет за меломана. Во всяком случае, он ходит на концерты. А после, в ресторане, говорит массу приятных слов о том, что мы прослушали. Так что, пожалуй, да. Он любит музыку.

— Но он… ценит вас?

— Он знает, что жить с музыкантом-виртуозом бывает непросто. — Мисс Маккормак вздохнула. — Эта проблема сопровождает меня всю жизнь. Вам тоже придется нелегко. Но выбирать не приходится. Так уж нам с вами написано на роду.

Больше мисс Маккормак не упоминала Питера, но этот разговор привнес в их с Тибором отношения новую струю. Когда Тибор заканчивал игру и оба молча размышляли или когда они сидели на пьяцце и мисс Маккормак задумывалась, глядя в сторону мимо соседних тентов, неловкости не чувствовалось. Тибор понимал: им не пренебрегают, а, напротив, радуются его присутствию.

Однажды, когда Тибор сыграл пьесу, мисс Маккормак попросила его повторить небольшой пассаж из финала — всего восемь тактов. Он исполнил просьбу, но заметил, что мисс Маккормак все еще немного хмурится.

— Это звучало не по-нашему. — Она тряхнула головой. Как обычно, она сидела в профиль перед большим окном. — Все остальное было неплохо. Остальное было по-нашему. Но этот пассаж… — Мисс Маккормак передернула плечом.

Тибор сыграл отрывок заново, иначе, хотя не знал в точности, к чему следует стремиться, и не удивился, когда мисс Маккормак опять помотала головой.

— Простите, — сказал он. — Вы не очень понятно выразились. Я не понимаю, что такое «по-нашему».

— Вы имели в виду, чтобы я сыграла сама? Вы это хотели сказать?

Речь ее звучала спокойно, но когда мисс Маккормак повернулась к Тибору лицом, он ощутил, что между ними возникла неловкость. Глядя на него упорно, чуть ли не с вызовом, мисс Маккормак ждала ответа.

Наконец он отозвался:

— Нет. Я попробую сыграть еще раз.

— Но вы ведь задаете мысленно вопрос, почему я не сыграю сама? Почему не возьму у вас инструмент и не покажу, чего добиваюсь.

— Нет… — Надеясь выглядеть безразличным, Тибор помотал головой. — Нет. Думаю, наша обычная процедура — как раз то, что надо. Вы даете устные указания, я играю. Иначе бы я только и делал, что копировал. Ваши слова как бы открывают для меня окошки. Если бы вы играли сами, окошки бы не открылись. Я бы копировал, и только.

Мисс Маккормак подумала и кивнула:

— Наверное, вы правы. Ладно, постараюсь выражаться яснее.

Дальше она стала рассуждать о разнице между концовками и подводящими пассажами. Когда Тибор заново сыграл необходимые такты, она улыбнулась и одобрительно кивнула.

И все же после этой краткой размолвки на их занятия легла какая-то тень. Может, она существовала и раньше, но теперь была выпущена из бутылки. В другой раз, когда они сидели на площади, Тибор стал рассказывать о том, как прежний владелец его виолончели приобрел себе инструмент путем обмена за несколько пар американских джинсов: дело происходило во времена Советского Союза. Рассказ подошел к концу, мисс Маккормак поглядела на Тибора со странной полуулыбкой и произнесла:

— Инструмент хороший. С красивым голосом. Но мне трудно судить: я к нему и пальцем не прикоснулась.

Тибор понял, что беседа сворачивает на прежние рельсы, и быстро отвел взгляд в сторону.

— Для музыканта вашего уровня такой инструмент не подходит. Он и меня сейчас не вполне устраивает.

Оказалось, ему уже больше не расслабиться при разговоре с мисс Маккормак; мешало опасение, что она перейдет наскоком к той же теме. Даже в ходе самой приятной беседы его разум оставался на страже, чтобы вовремя занять оборону. Как бы то ни было, вечно выворачиваться не представлялось возможным, и Тибор стал просто изображать из себя глухого, когда мисс Маккормак произносила что-то вроде: «Насколько было бы легче, если бы я могла просто сыграть вам этот отрывок!»

К концу сентября (в воздухе уже веяло прохладой) Джанкарло позвонил из Амстердама господин Кауфман: открылась вакансия на место виолончелиста в небольшом камерном ансамбле, который выступал в пятизвездочном отеле в центре города. Четырежды в неделю ансамбль играл по вечерам на балконе в столовой зале, и еще на музыкантов возлагались иные «необременительные, не связанные с музыкой» обязанности в других помещениях отеля. Предоставлялись питание и жилье. Господин Кауфман немедленно вспомнил о Тиборе, и место было ему обещано. Мы не стали медлить и в тот же вечер, в кафе, сообщили Тибору эту новость и, думаю, все как один были поражены тем, как прохладно он ее воспринял. Прежде, когда мы договорились с мистером Кауфманом о его «прослушивании», Тибор был настроен совершенно иначе. Джанкарло — так тот просто разозлился.

— И над чем тут так долго ломать голову? — спросил он юнца. — Чего ты еще ждешь? Приглашения в Карнеги-холл?

— Я благодарен, ты не думай. И все же мне нужно подумать. Играть для публики, пока она чешет языками и набивает желудок? И потом, эти самые иные обязанности. Достойно ли это такого музыканта, как я?

Джанкарло никогда не отличался сдержанностью: если бы мы его не остановили, он сгреб бы Тибора за грудки и проорал ему в лицо все, что о нем думает. Кое-кто из нас даже счел необходимым принять сторону юноши: указать, что, в конце концов, это его собственная жизнь и он не обязан браться за работу, к которой не лежит душа. Постепенно страсти поутихли, и Тибор даже начал признавать, что в этой работе есть и хорошие стороны — если считать ее временной. Еще он заметил, довольно бестактно, что по окончании туристического сезона наш город сделается стоячим болотом. Амстердам, по крайней мере, культурный центр.

— Я обдумаю это дело как следует, — заключил он. — Ты будешь так добр сказать господину Кауфману, что я сообщу о своем решении через три дня?

Едва ли Джанкарло это понравилось — он ведь ожидал самой восторженной благодарности, но все же он пошел звонить господину Кауфману. За весь вечер, пока велся этот разговор, никто ни разу не упомянул Элоизу Маккормак, однако все понимали, что все сказанное Тибором было продиктовано ее влиянием.

— Из-за этой женщины у него теперь гонора полные штаны, — сказал Эрнесто, когда Тибор ушел. — Ну, пусть явится такой надутый в Амстердам. Там ему в два счета пообломают рога.

Тибор не рассказывал Элоизе о том прослушивании у господина Кауфмана. Несколько раз он собирался, но всегда отступал. Чем больше крепла их дружба, тем большим предательством представлялось Тибору, что он всерьез думал о чем-то подобном. Само собой, Тибор не собирался ни советоваться с Элоизой, ни даже обронить хотя бы намек. Но хранитель тайны из него был никакой, и решение не проговориться привело к неожиданным последствиям.

Тот день был не по сезону теплым. Тибор, как обычно, пришел в отель и стал играть новые пьесы, которые в это время разучивал. Но не прошло и трех минут, как Элоиза его остановила:

— Что-то у тебя не так. Я это поняла, едва только ты вошел. Я теперь изучила тебя вдоль и поперек, даже то, как ты стучишься в дверь, о многом мне говорит. А уж когда ты заиграл, мне стало ясно окончательно. Скрыть не получится, даже и не пытайся.

Тибор сник и, опустив смычок, собирался уже чистосердечно во всем признаться, но она, остановив его жестом, сказала:

— Есть кое-что, о чем нельзя больше молчать. Ты скрытничал, но это бесполезно. Я хочу обсудить это. И всю прошлую неделю хотела.

— В самом деле? — удивился Тибор.

— Да, — кивнула она и развернула стул, впервые за все время садясь лицом к Тибору. — Я не собиралась тебя обманывать. В последние недели мне приходилось нелегко, а ты вел себя как настоящий друг. Для меня было бы ударом, если бы ты решил, будто я сыграла с тобой дешевую шутку. Нет, пожалуйста, на этот раз не надо меня останавливать. Я хочу высказаться до конца. Если ты мне прямо сейчас дашь виолончель и попросишь что-нибудь сыграть, я откажусь. Не потому, что инструмент недостаточно хорош, — ничего подобного. Но если ты подумал, что я обманщица, выдаю себя за того, кем не являюсь, то ты ошибаешься. Посмотри, чего мы вместе добились. Разве это не доказывает, что я никакая не обманщица? Да, я говорила, что я виртуоз. Но позволь объяснить, что я имела в виду. Я имела в виду, что я с рождения была наделена особым даром, таким же, как твой. И тебе, и мне дано нечто, чего большинство других виолончелистов никогда не достигнет, сколь бы упорно они ни занимались. Впервые услышав тебя в церкви, я сумела распознать этот дар. Ты, наверное, так или иначе обнаружил его во мне. Именно это в первый раз привело тебя ко мне в отель… Таких, как мы, считаные единицы, Тибор, и мы умеем друг друга распознать. Тот факт, что я еще не научилась играть на виолончели, ничего не меняет. Ты должен понять: я действительно виртуоз. Но такой, которого еще предстоит раскрыть. Ты тоже еще не до конца раскрыт, этим я и занималась последние несколько недель. Помогала тебе высвободиться из оболочки. Но я тебя не обманывала. У девяноста девяти процентов виолончелистов под оболочкой ничего нет, раскрывать нечего. И потому такие, как мы с тобой, должны помогать друг другу. Нас ведь так мало, и если судьба сведет нас где-нибудь в толпе на площади, нельзя разойтись в разные стороны.

В глазах у Элоизы блеснули слезы, но голос оставался твердым. Она замолкла и снова отвернулась.

— Значит, вы считаете себя особо одаренной виолончелисткой, — заключил Тибор после недолгого молчания. — Виртуозом. Что до нас, прочих, мисс Элоиза, нам следует набраться духу и, как вы выражаетесь, раскрывать себя, не имея понятия, есть ли что-нибудь под оболочкой. Но вы о самораскрытии не заботитесь. Вы не делаете ничего. И все же так уверенно называете себя виртуозом…

— Пожалуйста, не сердись. Знаю, это смахивает на легкое безумие. Только все это правда. Моя мать распознала мой дар, когда я была еще крохой. По крайней мере, за это я ей благодарна. Но учителя, которых она мне находила — в четыре года, в семь и наконец в одиннадцать лет, — никуда не годились. Мама об этом не догадывалась, но я знала. У меня был инстинкт, с самого детства. Я знала, что должна защищать свой дар от людей, которые, пусть с самыми благими намерениями, могут его безвозвратно погубить. Так что я от них отказалась. Ты должен был поступить так же, Тибор. Твой дар — это драгоценность.

— Прошу прощения, — прервал ее Тибор, на этот раз более мягким тоном. — Вы говорите, что в детстве играли на виолончели. Но сейчас…

— С одиннадцати лет я не прикасалась к инструменту. С того самого дня, когда объяснила маме, почему не стану дальше заниматься с мистером Ротом. И она поняла. Она согласилась, что лучше сидеть сложа руки и ждать. Главное — сохранить в целости мой дар. Быть может, мое время еще придет. Иногда мне кажется, я слишком поздно отказалась от занятий. Сейчас мне сорок один. Но, по крайней мере, я не погубила то, что было мне дано от рождения. За эти годы какие только мне не встречались учителя; все уверяли, что мне помогут, но я видела их насквозь. Порой бывает трудно разобраться — даже таким, как мы, Тибор. Они ведь… профессионалы, эти учителя, мастера заговаривать зубы. Слушаешь и вначале попадаешься на удочку. Ну, думаешь, наконец-то нашелся такой, кто поможет, он из наших. А потом видишь: ничего подобного. В таких случаях нужно проявить силу характера и отказаться наотрез. Запомни, Тибор, самое лучшее всегда — подождать. Временами мне бывает не по себе оттого, что я все еще держу под спудом свой талант. Но я не испортила его, а это главное.

Потом Тибор сыграл две разученные пьесы, но рабочее настроение ни к нему, ни к его наставнице не вернулось, и урок закончился раньше обычного. Они попили на пьяцце кофе, обменялись несколькими фразами, и наконец Тибор сообщил, что собирается на несколько дней уехать из города. Ему всегда хотелось осмотреть окрестности, объяснил Тибор, так что он организовал себе небольшие каникулы.

— Полезное дело, — спокойно согласилась Элоиза. — Но только не задерживайся надолго. У нас еще масса работы.

Тибор заверил ее, что будет отсутствовать не больше недели. Тем не менее при расставании она держалась несколько беспокойно.

Говоря об отпуске, Тибор немного приврал: он еще ничего не организовал. Но после расставания с Элоизой он пошел к себе и сделал несколько телефонных звонков, чтобы заказать койку в молодежном общежитии, находившемся в горах близ умбрийской границы. Вечером он увиделся с нами в кафе, рассказал о предстоящей поездке (мы надавали ему массу противоречивых советов, где побывать и что осмотреть) и довольно робко попросил Джанкарло известить господина Кауфмана, что он согласен на предлагаемую работу.

— А что мне еще делать? — сказал он нам. — Вернусь я с совсем уж пустыми карманами.

Загородные каникулы Тибора прошли неплохо. Нам он рассказывал не очень много: что познакомился с туристами из Германии и что потратил в тратториях больше, чем мог себе позволить. Через неделю он вернулся заметно посвежевший, но обеспокоенный тем, не успела ли Элоиза Маккормак, пока он отсутствовал, уехать из города.

Толпы туристов к тому времени начали редеть, в кафе официанты ставили снаружи, между столиками, обогреватели. В день своего возвращения Тибор в привычный час отправился с виолончелью в «Эксцельсиор» и был рад убедиться, что Элоиза не только его ждала, но явно по нему скучала. Она тепло его приветствовала, но в приливе чувств не стала, подобно другой хозяйке, усердно потчевать гостя, а тут же усадила его на стул и со словами «Сыграй мне! Ну же! Играй давай!» принялась нетерпеливо распаковывать виолончель.

День они провели замечательно. Вначале Тибор боялся, как бы после ее «признания», сделанного накануне его отъезда, что-нибудь не разладилось, однако напряжение тут же исчезло, и атмосфера установилась еще более благоприятная, чем прежде. И даже когда он завершил пьесу и Элоиза, закрыв глаза, долго и строго критиковала исполнение, Тибор не обижался, а только впитывал старательно каждое ее слово. Назавтра и через день сохранилась та же непринужденная, временами даже шутливая обстановка, и Тибор чувствовал, что никогда в жизни не играл лучше. Недавний разговор они не затрагивали даже намеком, и Элоиза не расспрашивала Тибора о его загородных каникулах. Беседа касалась исключительно музыки.

На четвертый день после своего прибытия Тибор из-за нескольких мелких неприятностей, в том числе протекшего бачка в туалете, не успел в «Эксцельсиор» к обычному часу. Когда он проходил мимо кафе, уже наступали сумерки, официанты зажигали в стеклянных плошечках свечи, а мы уже исполнили пару номеров из своего обеденного выступления. Тибор помахал нам рукой и слегка прихрамывающей (из-за виолончели) походкой поспешил через площадь дальше, к отелю.

Ему бросилось в глаза, что портье немного поколебался, прежде чем позвонить мисс Маккормак. Открыв дверь, Элоиза поздоровалась приветливо, но несколько необычным тоном и, не дав ему произнести ни слова, быстро добавила:

— Тибор, рада тебя видеть. Я как раз рассказывала о тебе Питеру. Ну да, Питер наконец меня разыскал! — Обернувшись, она воскликнула: — Питер, он пришел! Тибор пришел. А с ним и виолончель! Когда Тибор вошел, со стула поднялся с улыбкой высокий, немного неуклюжий мужчина с седеющими волосами, в неяркой рубашке поло. Он крепко пожал Тибору руку:

— О, наслышан-наслышан. Элоиза убеждена, что из вас выйдет суперзвезда.

— Питеру упорства не занимать, — говорила Элоиза. — Я не сомневалась: в конце концов он меня разыщет.

— От меня не спрячешься. — Питер придвинул Тибору стул, налил бокал шампанского из ведерка со льдом на шкафчике. — Давайте, Тибор, помогите нам отпраздновать наше воссоединение.

Потягивая шампанское, Тибор заметил, что стул, случайно выбранный Питером, оказался его прежний, «виолончельный». Элоиза куда-то исчезла, Тибор с Питером, с бокалами в руках, вели беседу. Питер держался дружелюбно и без конца задавал вопросы. Каково было Тибору расти в таком месте, как Венгрия? Был ли он поражен, когда впервые попал на Запад?

— Мне бы тоже хотелось уметь играть, — сказал Питер. — Вы счастливчик. Вот бы мне поучиться. Но, наверное, время уже ушло.

— Учиться никогда не поздно, — отозвался Тибор.

— Вы правы. Учиться никогда не поздно. «Время ушло» — это всегда только предлог. Я вот занятой человек и вечно говорю себе: «Я слишком занят, чтобы изучить французский, освоить музыкальный инструмент, прочитать "Войну и мир"». Обо всем этом я мечтал с детства. Элоиза в детстве училась музыке. Наверное, она вам говорила.

— Говорила. Как я понимаю, она богато одарена от природы.

— О да. Это подтвердит всякий, кто ее знает. Она такая восприимчивая. Вот ей бы и учиться. А у меня пальцы — как сосиски. — Питер вытянул руки и рассмеялся. — Мне бы хотелось играть на пианино, но куда с такими руками? С ними только землю копать, чем и занимались мои предки, несколько поколений. Но эта женщина, — он указал бокалом на дверь, — у нее есть восприимчивость.

Наконец из двери спальни показалась Элоиза в темном вечернем платье, увешанная драгоценностями.

— Питер, не докучай Тибору, — проговорила она. — Он не интересуется гольфом.

Питер воздел ладони и умоляюще взглянул на Тибора:

— Ну скажите, Тибор, разве я помянул хоть единым словом гольф?

Тибор сказал, что пойдет: не хочет задерживать пару, собравшуюся на обед. Оба запротестовали, а Питер сказал:

— Посмотрите на меня. Похож я на человека, одетого к обеду?

Тибор находил, что вид у Питера более чем приличный, однако ожидалось, что он усмехнется, и он усмехнулся.

Питер добавил:

— Нельзя, чтобы вы ушли, не сыграв что-нибудь. Я столько слышал о вашей игре.

Смущенный, Тибор взялся было за футляр виолончели, но тут вмешалась Элоиза. Она говорила твердым, каким-то изменившимся голосом:

— Тибор прав. Время не ждет. В этом городе, если не придешь в ресторан вовремя, столик за тобой не сохраняют. Питер, отправляйся переодеваться. Может, и побреешься? Я провожу Тибора. Мне нужно поговорить с ним наедине.

В лифте они обменивались дружескими улыбками, но молчали. Они вышли наружу: пьяцца была расцвечена вечерними огнями. Местные ребятишки, вернувшиеся с каникул, пинали мяч и играли в догонялки вокруг фонтана. Вечерняя passeggiata была в полном разгаре, и, думаю, ветер доносил туда, где они стояли, звуки нашего концерта.

— Ну вот, — произнесла наконец Элоиза. — Он меня нашел и, надо полагать, заслуживает награды.

— Он очень обаятельный человек, — кивнул Тибор. — Вы прямо сейчас собираетесь вернуться в Америку?

— Через несколько дней. Думаю, вернусь.

— Вы собираетесь пожениться?

— Полагаю, так. — Бросив на Тибора мимолетный серьезный взгляд, Элоиза отвела глаза. — Полагаю, так, — повторила она.

— Желаю счастья. Он очень добрый. И любит музыку. Для вас это важно.

— Да. Это важно.

— Только что, пока вы одевались, мы говорили не о гольфе, а об уроках музыки.

— В самом деле? Уроках для него или для меня?

— Для обоих. Но, как бы то ни было, вряд ли в Портленде, штат Орегон, найдется много учителей, способных давать вам уроки.

Элоиза рассмеялась.

— Я уже говорила: людям вроде нас с учителями приходится трудно.

— Да. Понимаю. За последние несколько недель я стал понимать это еще яснее. — Тибор добавил: — Мисс Элоиза, прежде чем мы расстанемся, я должен вам кое-что рассказать. Я скоро уезжаю в Амстердам, мне предложили место в крупном отеле.

— Швейцара?

— Нет. В составе небольшого камерного ансамбля. Мы будем играть в столовом зале. Развлекать за едой постояльцев отеля.

Глядя внимательно на Элоизу, Тибор заметил, как в ее глазах загорелся и потух огонек. Она тронула его за руку и улыбнулась.

— Что ж, удачи. — И добавила: — Эти постояльцы. Их ждет большое удовольствие.

— Надеюсь.

Они еще немного задержались у отеля, стоя по обе стороны громоздкой виолончели, прямо за лужей света, лившегося из окон.

— И еще я надеюсь, — добавил Тибор, — вы будете счастливы с мистером Питером.

— Я тоже на это надеюсь. — Элоиза опять рассмеялась. Потом чмокнула Тибора в щеку и на мгновение приобняла. — Береги себя.

Тибор поблагодарил. Не успев опомниться, он увидел, как Элоиза пошла обратно в «Эксцельсиор».

Вскоре после этого Тибор уехал из нашего города. Когда мы с ним в последний раз выпивали, он явно был очень благодарен Джанкарло и Эрнесто за работу и всем нам за дружеское отношение, но мне все равно показалось, что он держался немного отчужденно. Это заметил не только я, хотя Джанкарло по обыкновению принял теперь сторону Тибора и сказал, что юноша перед новым ответственным шагом в жизни слегка нервничает.

— Нервничает? С чего бы это?

Эрнесто ответил:

— Все лето Тибор только и слышал, что он большой талант. Работа в отеле унижает его достоинство. Общение с нами тоже унижает его достоинство. В начале лета он был славный парнишка. Но после того, как он побывал в руках у той женщины, я рад, что мы от него избавимся.

Как я уже сказал, происходило это семь лет назад. Джанкарло, Эрнесто — все, кроме меня и Фабиана, — снялись с места. Долгое время я не вспоминал про юного венгерского маэстро, пока не заметил его на пьяцце. Узнать его было не особенно трудно. Правда, он прибавил в весе и накопил жирок вокруг шеи. Когда он подзывал пальцем официанта, я разглядел — или мне почудились — в его жесте нетерпение и бесцеремонность, свойственные человеку, некоторым образом ожесточившемуся. Но не исключаю, что я ошибся. В конце концов, я видел его только мельком. В любом случае, я не нашел в нем прежнего такта и характерного для молодых людей стремления доставлять радость окружающим. Качеств, надо сказать, нелишних в этом мире.

Я подошел бы и поговорил с Тибором, но к концу нашего выступления его и след простыл. Насколько мне известно, в другие дни он здесь не появлялся. Одет он был в костюм — не парадный, но повседневный, — из чего можно заключить, что он работает где-то в конторе. Может, у него были дела поблизости или он вернулся в наш город, чтобы вспомнить старое время, — кто знает? Если он появится снова и у меня как раз будет перерыв, я подойду и поговорю с ним.

(Перевод Л. Бриловой)

Примечания

1

Джанго Рейнхардт (Жан Батист Рейнхардт, 1910–1953) — джазовый гитарист из Франции, основатель уникального стиля джаз-мануш (цыганский джаз).

Примечания подготовлены Александром Гузманом.

2

Джо Пасс (Джозеф Энтони Пассалаква, 1929–1994) — влиятельный гитарист, автор классического учебника джазовой импровизации.

3

Джули Эндрюс (р. 1935) — английская актриса и певица, прославилась исполнением главных ролей в фильмах «Мэри Поплине» (1964) и «Звуки музыки» (1965); лауреат премий «Эмми», «Грэмми», «Золотой глобус», «Оскар».

4

Уоррен Битти (р. 1937) — популярный актер, секс-символ Голливуда, снимался в фильмах «Великолепие в траве» (1961), «Бонни и Клайд» (1967), «Маккейб и миссис Миллер» (1971), «Небеса могут подождать» (1978), «Дик Трейси» (1990), «Багси» (1991) и др.

5

Киссинджер, Генри Альфред (р. 1923) — американский дипломат, эксперт в области международных отношений, государственный секретарь США в 1973–1977 гг., лауреат Нобелевской премии мира 1973 г.

6

…«Когда до Финикса доеду». <…> Моя мать всегда считала, что ваше исполнение лучше, чем у Синатры. И даже лучше, чем у Глена Кэмпбелла… — «By the Time I Get to Phoenix» — песня Джимми Уэбба, впервые исполненная Джимми Риверсом в 1965 г. и двумя годами позже ставшая хитом в исполнении кантри-певца Глена Кэмпбелла (р. 1936); Фрэнк Синатра записал ее в 1968 г. Также ее исполняли Дин Мартин, Берл Айвз, Соломон Берк, Айзек Хейс (18-минутный соул-вариант), Ник Кейв и многие другие — зафиксировано несколько тысяч кавер-версий.

7

«Я влюбляюсь слишком легко» — «I Fall in Love too Easily» — песня Жюля Стайна и Сэмми Кана, ставшая хитом в исполнении Фрэнка Синатры в 1945 г. Также ее исполняли Тони Беннет, Майлз Дэвис, Билл Эванс, Херби Хэнкок, Кит Джаррет, Сара Воэн, Дайна Шор, Линда Ронстадт и многие другие.

8

«За мою малышку» — «One for My Baby (and One More for the Road)» — песня, написанная Гарольдом Арленом и Джонни Мерсером для мюзикла «The Sky's the Limit» («Предела нет», 1943), где исполнялась Фредом Астером. В 1947 г. стала хитом в исполнении Фрэнка Синатры. Также ее исполняли Перри Комо, Билли Холидей, Элла Фицджеральд, Этта Джеймс, Джули Лондон, Марлей Дитрих, Розмари Клуни, Марвин Гэй, Бетт Мидлер, Вили Нельсон, Сильвестр Сталлоне, Игги Поп, Робби Уильяме и многие другие.

9

Дин Мартин (Дино Пол Крочетти, 1917–1995) — певец-крунер и актер.

10

Друг (ит.).

11

И кого же мы услышали? Самого Чета Бейкера: он пел «Я влюбляюсь слишком легко»… — Вышеупомянутую песню «I Fall in Love Too Easily» трубач Чет Бейкер (1929–1988) впервые записал в 1953 г.; это был его первый вокальный опыт.

12

…«Щека к щеке» Ирвинга Берлина… — Ирвинг Берлин (1888–1989) — американский композитор российского происхождения (родился в Тюмени), автор 900 песен, 19 мюзиклов и музыки к 18 фильмам. Песня «Cheek to Cheek» была написана им для киномюзикла «Top Hat» («Цилиндр», 1935), где ее исполнил Фред Астер.

13

…«Начинается танец» Кола Портера… — Кол Портер (1891–1964) — популярный автор эстрадных песен. Песню «Begin the Beguine» написал в 1935 г., и первое время она считалась чересчур длинной и сложной. Стала хитом в 1938 г. в исполнении оркестра Арти Шоу, также ее исполняли Элла Фицджеральд, Марио Ланца, Либераче, Джанго Рейнхардт, Сэмми Дэвис-мл., Хулио Иглесиас, Пит Таунсенд и многие другие.

14

Сара Воэн (1924–1990) — одна из величайших джазовых вокалисток XX века, наряду с Билли Холидей и Эллой Фицджеральд.

15

Джули Лондон (Гейл Пек, 1926–2000) — американская актриса и певица с характерным хрипловатым голосом.

16

Пегги Ли (Норма Делорис Эгсторм, 1920–2002) — американская певица, актриса, автор песен; впервые прославилась в начале 1940-х гг. записями с оркестром Бенни Гудмена, с ним же снималась в фильме «Сестра его дворецкого» (1943).

17

«Джорджия у меня в памяти» — «Georgia on My Mind» — песня, написанная Хоаги Кармайклом и Стюартом Горреллом в 1930 г. В 1960 г. стала большим хитом в исполнении Рэя Чарльза, в 1979 г. — гимном штата Джорджия.

18

…«Ив бурю, и в ясные дни» в исполнении Рэя Чарльза… — «Come Rain or Come Shine» — песня, написанная Гарольдом Арленом и Джонни Мерсером в 1946 г. для мюзикла «St. Louis Woman» («Женщина из Сент-Луиса»). Рэй Чарльз записал ее в 1959 г. Также ее исполняли Билли Холидей, Сара Воэн, Фрэнк Синатра, Джек Керуак, Билл Эванс, Барбра Стрейзанд, Доктор Джон, Эрик Клэптон, Марлен Дитрих и многие другие.

19

Гарольд Арлен (Хамм Арлук, 1905–1986) — популярный композитор, автор более 500 песен; прославился музыкой к фильму «Волшебник страны Оз» (1939).

20

«Мэнсфилд-парк» — роман Джейн Остин, опубликован в 1814 г.

21

Фред Астер (Фредерик Аустерлиц, 1899–1987) — актер театра и кино, танцор, хореограф и певец, партнер Джинджер Роджерс (1911–1995) в десяти фильмах.

22

Филип Рот (р. 1933) — американский писатель, современный классик. Из более чем тридцати его книг к настоящему моменту (2009) по-русски выходили тринадцать: «Прощай, Коламбус» (1959, рус. пер. 1994 и 2008), «Она была такая хорошая» (1967, рус. пер. 1991), «Случай Портного» (1969, рус. пер. 1994 и 2003), «Моя мужская правда» (1974, рус. пер. 2002), «Профессор желания» (1977, рус. пер. 1994 и 2009), «Театр Шаббата» (1995, рус. пер. 2009), «Американская пастораль» (1997, рус. пер. 2007), «Мой муж — коммунист» (1998, рус. пер. 2007), «Людское клеймо» (2000, рус. пер. 2005), «Умирающее животное» (2001, рус. пер. 2009), «Заговор против Америки» (2004, рус. пер. 2008), «Обычный человек» (2006, рус. пер. 2008), «Возмущение» (2008, рус. пер. 2008). (Повесть «Грудь» 1972 г., вышедшую в серии «Эротический роман» издательства «Полина» в 1993 г., не учитываем.)

23

«Конде Наст» — американский издательский дом, объединяющий журналы «Vogue», «Vanity Fair», «Glamour», «GQ», «Wired», «The New Yorkep» и др.; основатель — Конде Монтроз Наст (1873–1942).

24

«Меррил Линч» — американский инвестиционный банк, основан в 1914 г.

25

…голос Сары Воэн, певшей «Возлюбленного»… правда или нет, что Билли Холидей всегда исполняла эту песню лучше, чем Сара Воэн. — «Lover Man (Oh Where Can You Be?)» — песня, написанная Джимми Дэвисом, Роджером Рамиресом и Джеймсом Шерманом в 1941 г. для Билли Холидей. Сара Воэн впервые исполнила свою версию в 1945 г., причем в записи принимали участие Диззи Гиллеспи и Чарли Паркер. Также песня исполнялась Эллой Фицджеральд, Эттой Джеймс, Барброй Стрейзанд и многими другими.

26

…Сара Воэн запела свою… версию «Апреля в Париже»… — «April in Paris» — песня, написанная Верноном Дьюком и Э. Харбургом в 1932 г. для мюзикла «Walk a Little Faster» («Шагай чуть быстрее»). Исполнялась Луисом Армстронгом, Каунтом Бейси, Биллом Эвансом, Чарли Паркером, Фрэнком Синатрой, Билли Холидей, Телониусом Монком, Эллой Фицджеральд и многими другими.

27

Клиффорд Браун (1930–1956) — влиятельный, несмотря на свою короткую жизнь, джазовый трубач.

28

Элгар, Эдвард Уильям (1857–1934) — английский композитор-романтик, автор множества ораторий, симфоний, камерных сочинений, инструментальных концертов и песен; член Ордена заслуг, рыцарь Великого Креста, в 1924 г. назначен Мастером королевской музыки.

29

Яначек, Леош (1854–1928) — чешский композитор и музыковед-этнограф, активно использовал в творчестве песенные и танцевальные традиции Моравии.

30

Воан-Уильямс, Ральф (1872–1958) — британский композитор и органист, дирижер и общественный деятель; внучатый племянник Чарльза Дарвина и правнучатый — Джозайи Веджвуда (основателя Веджвудской фабрики фарфора). Сыграл важную роль в возрождении интереса к британской музыке XVI–XVII веков и народной музыке, в начале XX века зафиксировал в этнографических экспедициях множество песен и баллад, в том числе такие популярные, как «The Outlandish Knight» (среди ее исполнителей — А. Л. Ллойд, Ник Джонс, Ширли Коллинз, Мартин Карти, Bellowhead).

31

«Карпентерз» (The Carpenters) — популярный дуэт в составе Карен Карпентер и ее брата Ричарда Карпентера. Выпустил в 1969–1983 гг. одиннадцать альбомов, суммарные продажи которых превысили к настоящему времени сто миллионов экземпляров (с учетом синглов).

32

Уэйн Шортер (р. 1933) — американский саксофонист и композитор, в 1959–1964 гг. играл с Артом Блейки, в 1964–1970 гг. — с Майлзом Дэвисом, в 1971–1985 гг. — в группе Weather Report. Многие из его композиций стали стандартами.

33

Бен Уэбстер (1909–1973) — влиятельный американский тенор-саксофонист эпохи свинга, в 1930-е гг. играл в оркестре Кэба Кэллоуэя, в 1930-1940-е — у Дюка Эллингтона; с 1964 г. в Европе.

34

…могли даже принять это вступление за те, которые делал Нельсон Риддл для Синатры. — Нельсон Смок Риддл-мл. (1921–1985) — известный руководитель оркестра и аранжировщик, работал в 1950-1960-е гг. на лейбле «Кэпитол» с такими исполнителями, как Элла Фицджеральд, Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Нэт Кинг Коул, Джуди Гарленд, Пегги Ли, Розмари Клуни и др., а уже в 1980-е гг. — с Линдой Ронстадт (на лейбле «Эсайлем»). Лауреат «Оскара» за музыку к выпущенной в 1974 г. экранизации романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби».

35

Мэг Райан (р. 1961) — популярная актриса, снимается преимущественно в романтических комедиях и мелодрамах.

36

Билл Эванс (1929–1980) — один из наиболее значимых джазовых пианистов I960—1970-х гг.

37

«Ты рядом» — «The Nearness of You» — песня, написанная Хоаги Кармайклом и Недом Вашингтоном в 1938 г. и немедленно ставшая хитом в исполнении оркестра Глена Миллера. Также ее исполняли Пол Анка, Джеймс Браун, Пэт Бун, Ширли Бэсси, Сара Воэн, Джуди Гарленд, Стэн Гетц, Диззи Гиллеспи, Стефан Грапелли, Нора Джонс, Доктор Джон, Сэмми Дэвис-мл., Розмари Клуни, Нэт Кинг Коул, Джули Лондон, Джерри Маллиган, Чарли Паркер, Кит Ричарде, Фрэнк Синатра, Барбра Стрейзанд, Род Стюарт, Элла Фицджеральд с Луисом Армстронгом, Дайна Шор и многие другие.

38

…играют тему из «Крестного отца» и «Осенние листья»… — Музыку к «Крестному отцу» Ф. Ф. Копполы написал итальянский композитор Нино Рота. «Autumn Leaves» — популярная песня, написанная Жозефом Косма и Жаком Превером в 1945 г. (как «Les feuilles mortes» — «Мертвые листья»); английский текст написал в 1947 г. Джонни Мерсер. Исполнялась Эдит Пиаф в 1950 г. в обеих версиях, в 1956 г. исполнена Нэтом Кинг Коулом как заглавная тема одноименного фильма с Джоан Кроуфорд.

39

Гулянье (ит.).

Content

Кадзуо Исигуро
НОКТЮРНЫ: пять историй о музыке и сумерках

Звезда эстрады

И в бурю, и в ясные дни

Молверн-Хиллз

Ноктюрн

Виолончелисты

Примечания