Генри Лайон Олди

Дитя Ойкумены

Обыватель завидует нам, телепатам. Втайне он мечтает: вот мне бы!.. Сохнет от горя: почему не я? Строит планы: уж я бы!.. С той же страстью, заслуживающей лучшего применения, обыватель завидует миллиардерам, чей капитал достался им по наследству, без всяких усилий. Иногда кажется, что предел мечтаний большинства – замочная скважина, в которую они станут подглядывать без разрешения, пуская слюни. Там, в замочной скважине – десятки способов разбогатеть, сотни возможностей прославиться, тысячи шансов отомстить. Бедные дети! – глупые, жадные, любимые…

Ваша зависть взаимна.

Тераучи Оэ, «Шорох в листве»

Пролог

Рыбки, подумала Анна-Мария.

Семихвосты-радужники с Ютаса-IV. Бахромчатые сомики. Павлинцы с мордами изумленных дурачков. Оранжево-белые паяцы, похожие на детские варежки, резвились меж щупальцами фиолетовых актиний. Мимо них с величайшей осторожностью проплывали рыбы-стилеты – извивы трехгранных тел, дрожь «зазубрин». У самого дна висели челноки-змееглавцы, темные, как музейный грош – и сонные, как студент на утренней лекции. Их яркие гребни топорщились венцом.

Цепочки пузырьков. Колыханье водорослей, блеск ракушек…

Герцог Раухенбаум, заведующий кафедрой ценольбологии, отличался своеобразным, чтобы не сказать – экстравагантным вкусом. Когда герцог пойдет на повышение, думала Анна-Мария, и кафедра достанется мне, я всё переделаю. В первую очередь – аквариум. В моем кабинете всё будет иначе.

– Плющ! – не повышая голоса, велела она.

На окне дрогнули густые плети. Сверкнув желтой окантовкой, шевельнулись звездчатые листья. Угол наклона каждого листа изменился, соответствуя режиму ожидания. В просветы заглянуло солнце. Еще полчаса, максимум – час, и оно скроется за буковой рощей.

– Открыть окно!

Плющ расползся в разные стороны, освобождая пространство. Стекло раскололось посередине – и створки ушли в стену. Еще одна прихоть Раухенбаума. Когда кабинет отойдет в наследство Анне-Марии, плющ будет просто исчезать. Без раздражающего копошения. Если, конечно, Анна-Мария оставит плющ. Дикий виноград куда симпатичней. Осенью на нем повисают лоснящиеся, иссиня-черные грозди…

Она покормила рыбок. Необязательный, но успокаивающий процесс. Пситеры рекомендуют: антистресс и всё такое. «Кормить с руки – труд невелик, но в нем находишь сердцевину тех превращений, что царят в душе безмолвно и смущенно…» Когда-то ей пришлось заучить монолог Принца наизусть. Трагедия «Черный замок»; глупая, сентиментальная девчонка.

Смейтесь, кому смешно.

За окном дремал университет. Учебные корпуса – пряничные домики в море зелени. Общежития, пустые в это время года. Над рекой – дома преподавателей. Студенты разлетелись на каникулы. Лекторы в отпусках. Те немногие, кто подобно Анне-Марии еще возился с заочниками, вечера проводили с семьей, а не в кабинетах. Чудаки, задерживающиеся после рабочего дня, были наперечет. К примеру, граф Якоби – форономик галактического масштаба, автор «Реперной триджизации кварков», молодящийся щеголь. Он курил в лаборатории напротив, на балконе третьего этажа, с таким видом, словно заседал в Королевском совете Ларгитаса.

В ответ мыслям Анны-Марии граф приосанился и подкрутил усы. Прошлой зимой Якоби решил приударить за коллегой, и стоило большого труда остаться друзьями. Почему ты до сих пор не замужем, спрашивает мама. Что ей ответить? Свобода? Наука? Карьера?

«Пора домой. Надо вызвать роборикшу…»

По странной ассоциации с мамой, Анна-Мария вспомнила свою первую лекцию. Она вышла на кафедру, оглядела притихшую аудиторию – тех, кто сидел в зале, и тех, чьи лица выстроились в ряд на гиперактивной панели… Введение в курс. Заученные, единственно верные слова вдруг показались чужими. Их предстояло сотворить заново.

– Как вам известно, наука делится на две империи: космологию и ноологию. Ноология, как духовная дисциплина, в свою очередь делится на два королевства: философско-ноотехнические науки и общественные науки…

Ей быстро удалось собрать внимание.

– …подответвление этногенетических наук включает в себя две науки 1-го порядка: номологию, то есть правоведение, и политику. Политику составляют две науки 2-го порядка: теория власти и ценольбология, иначе наука об общественном счастье. Граф Раухенбаум будет читать вам сравнительную ценольбологию, чей предмет – изучение условий, способствующих счастью общества и индивидов. Я же возьму на себя курс фундаментальной ценольбогении – изучение причин, рождающих эти условия…

Великий Космос, как летит время! Другие выходят к первокурсникам со словами: «Наука делится на две империи…» Диссертация, титул, повышение; монографии, методические работы. Статьи в академических журналах. Признание коллег. Уважение герцога, скупого на похвалу. Дни, месяцы, годы. Мечта о часе, когда Анна-Мария сменит аквариум в кабинете – и плющ уступит место винограду.

Ей ли не знать причины, рождающие условия для счастья?

Внешний датчик наблюдения сыграл мелодию из «Вернись, Адель». Челеста, бас, флейта. Кто-то приближался к кабинету. Уборщица, ясное дело. Катит впереди себя дез-комбайн, меняя на ходу настройки…

– Прошу прощения. Это кафедра ценольбологии?

В дверях стоял молодой офицер. Белый китель, золото погон. Шнуры с серебряными наконечниками. Кортик с витой рукоятью. На кокарде – атакующий сокол. Капитан-лейтенант ВКС Ларгитаса, сделала вывод Анна-Мария. Ее дядей по отцу был контр-адмирал Рейнеке, старый холостяк, души не чаявший в племяннице. Знаки различия она выучила раньше азбуки.

– Да. Вы кого-то ищете?

Капитан смотрел на Анну-Марию так, как в жизни не бывает, и быть не может. Даже вспотел, бедняга. В смятении сдвинул фуражку на затылок. Лихой, мальчишеский чуб выбился наружу, заполоскался на сквозняке. Знамя покорности – сдаюсь на милость…

– Я? Ищу, конечно…

«Нашел, – читалось на простоватом лице. – Уже нашел».

– Беата ван Фрассен… хотел спросить…

– Ван Фрассен? У нас такая не преподает. Я бы знала.

– Заочница… я сегодня прилетел на Ларгитас, в отпуск…

– Ваша невеста?

– Сестра. Я надеялся узнать, где она поселилась.

– Свяжитесь с сестрой по коммуникатору.

– Не отвечает. Скорее всего, занимается. Не хочет, чтоб отвлекали.

«Или уединилась с любовником», – подумала Анна-Мария. Она неплохо представляла нравы заочников, снимавших напряжение от сессии.

– Вы тоже заочница? Аспирант?

– В обоих случаях – нет.

– Кавалерственная дама?

– Вы льстец, капитан. Я уж и забыла, когда была кавалер-дамой…

– Только не говорите мне, что вы декан факультета! Я всё равно не поверю.

– Не скажу. Я – графиня Рейнеке. Заместитель заведующего кафедрой.

– Графиня? – капитан усмехнулся. У него была славная, открытая улыбка. – В ваши годы? В таком случае я адмирал. Знаете, я поначалу нервничал. Беата жаловалась, что здешние мэтры – звери. С клыками и когтями. Вот, думаю, явлюсь на кафедру, не понравлюсь… Потом кто-нибудь Беату на зачете – раз, и в пепел. Это хорошо, что я встретил вас. Вы шутите, значит, всё в порядке.

Он младше меня лет на десять, прикинула Анна-Мария. Когда возбужден, делается болтлив. Ладная фигура. Слово из дешевых логосериалов – ладная. Но в данном случае – очень точно. Жаль, рост маловат.

– По-вашему, я не гожусь в графини?

– Отлично годитесь. Лет через двадцать.

– Это комплимент?

– Это констатация факта.

Оправившись от первого потрясения, капитан на глазах превращался в записного сердцееда. Надо сказать, без особого успеха. Сердцееды не краснеют. И уж точно нет у сердцеедов таких милых, таких детских ямочек на щеках.

– Уже легче. Сперва я решила, что это – мнение о моих профессиональных способностях. Хорошенькую карьеру вы мне напророчили…

– Я…

– Не смущайтесь. Обождите, я сейчас узнаю. Запрос!

Голосфера на столе мигнула россыпью огоньков.

– Беата ван Фрассен, место регистрации?

Акуст-линза прокашлялась басом. Все-таки герцог Раухенбаум был большим оригиналом. При Анне-Марии линза приобретет дивное сопрано. И навсегда забудет про кашель. Это уже решено.

– Второе общежитие, – доложила информателла. – Комната семь, первый этаж.

– Видите, как просто? Спешите к сестре, капитан.

Он не уходил.

– Ценольбология? Что вы преподаете, моя графиня?

– Общественное и индивидуальное счастье, – Анна-Мария вновь почувствовала себя на первой лекции. Если честно, приятное ощущение. – Его условия и причинно-следственные связи. Вот вы, капитан… Что вам нужно для счастья?

– Чтобы вы согласились поужинать со мной, – без запинки отбарабанил он.

– Хорошо.

– Вы согласны?

– Нет. Хорошо в том смысле, что примем ваш ответ за основу. Это условие вашего сиюминутного счастья. Довольно глупое условие, замечу.

– Уж какое есть, – обиделся капитан.

– Что за причина породила это условие?

– Вы мне нравитесь, графиня.

– Охотно верю. Мой дядя утверждал, что его офицерам в первый день отпуска нравятся все женщины, включая статую Отчаяния на Картском мемориале.

– Ваш дядя?

– Контр-адмирал Рейнеке.

При упоминании контр-адмирала он содрогнулся. Слава бежала далеко впереди Рейнеке Кровопийцы. Говорили даже, что на завтрак контр-адмирал ест жилистых штабс-обер-боцманов, вымачивая их в боцманских слезах. Анна-Мария знала, что это ложь. Дядя предпочитал капитан-лейтенантов.

Таких, как этот красавчик.

– Вернемся к вашему счастью, капитан. Причина – я вам нравлюсь. Условие достижения – мое согласие на ужин с вами. Я вас верно поняла?

– Да! Вы согласны?

– Ни в коем случае. Вы не сдали зачет. Причину я еще готова принять, усилив ее сексуальным напряжением после длительного воздержания…

Румянец на щеках капитана стал пунцовым.

– Но условие… Согласно основам ценольбологии, то, что вы назвали в качестве условия – один из внешних стимулов желания. Я соглашусь, и вам для счастья сразу понадобится угостить меня вином. Заглянуть мне в декольте. Танцевать со мной. Далее счастье, этот ненасытный монстр, потребует от вас пригласить меня в отель. Или напроситься ко мне в гости.

– Похоже, графиня, я бездарно провалил зачет.

– Именно так. Ваше лже-счастье – динамический процесс. Он неудовлетворим в принципе. А мы в первую очередь говорим о подлинном, фундаментальном счастье. Его условия определяются одним-единственным словом.

– Каким же?

Он ждал – и дождался.

– Ограничение.

– Вы шутите?

– Ничуть. Я вам нравлюсь. Вы желаете обладать мной. Немедленно. Но мешает ограничение: мораль, сомнение в моем согласии, уголовная ответственность за насилие… Допустим, все ограничения сняты. Допустим, вы повалили меня на пол и достигли цели. Будете ли вы счастливы?

– Да что вы такое говорите? Разумеется, нет!

– Ответ принят. Вы будете удовлетворены. А счастливы вы сейчас. В эту самую минуту. Из-за ограничений. Превращающих в счастье каждую поблажку. Я заговорила с вами – счастье. Вы распускаете павлиний хвост – счастье. Надеетесь, рассчитываете, строите планы – счастье. Дальше углубляться не стану, вы – офицер космофлота, а не мой студент. Просто задумайтесь и ответьте: я права?

– Я буду ждать вас внизу, – ответил он.

– А ваша сестра?

– Мы вместе навестим мою сестру, графиня. А потом пойдем ужинать.

– А если я замужем?

– Это не имеет значения.

Ограничения, подумала Анна-Мария. Разница в возрасте. Сплетни: интрижка с молодцом-офицериком. Косые взгляды в спину. А, катись оно всё в черную дыру…

– Я ухожу, – сообщила она кабинету, дивясь самой себе, той, какую не знала до сегодняшнего дня. Знакомство было головокружительным, как обморок. – Отключить питание. Взять под охрану!

– До свиданья, графиня, – ответила информателла. – Удачного вечера.

Проекция оконного плюща исчезла, трепеща листьями. Стекло приобрело цвет спелой вишни. Погасли огни рабочей сферы. Вздрогнул аквариум. Рыбки начали рассасываться одна за другой, превращаясь в крохотные радуги. Павлинцы и семихвосты, стилеты и паяцы, бахромчатые сомики, змееглавцы – всё обратилось в сияющий калейдоскоп, завертелось, растворилось…

Погасло.

Вирт-аквариум перешел в режим ожидания. «Корм благополучно утилизирован», сообщала надпись на панели. И второй строкой: «„Jala-Maku XVI“, комплект декоративный».

– Пойдемте, мой герой. Я провожу вас к общежитию.

– Ужин? – напомнил он.

– И не надейтесь. Поужинаете с сестрой.

– Ограничение, – рассмеялся капитан. – Да, я помню.

Медовый месяц они провели на Китте. Теодор и Анна-Мария ван Фрассен. Он уговорил ее взять фамилию мужа. Он мог веревки из нее вить, хотя со стороны казалось, что бравый Теодор – чистый подкаблучник. «Ван Фрассен? – спросил у племянницы контр-адмирал Рейнеке, получив приглашение на свадьбу. – С „Громобоя“? Смотри, милочка, тебе с ним жить…»

В устах дяди это была высшая похвала. Если уж Рейнеке Кровопийца не нашел для капитан-лейтенанта ни одного оскорбительного замечания… Прямая дорога в академию, не меньше.

Синее море. Желтый песок. Бунгало в тени пальм. Ему – тридцать два. Ей – сорок три. Кому какое дело? Коралловые рифы. Рыбалка с антиграв-платформ. Батутеннис на пляже. Теодор – чемпион ВКС. Его удар в заднем сальто бесподобен. Завидуйте. Не пытайтесь флиртовать – глаза выцарапаю. Темнокожие гитаристы. Нежность струн. Флейты во мраке. Страсть. Покой. Смех. Это ненадолго. Три недели, больше нельзя. Ему – на корабль. Ей – в университет.

Ограничение.

Условие настоящего счастья.

Здесь, на Китте, она приняла зачаточную таблетку. Хотела ребенка. Медицина Ларгитаса – лучшая медицина Ойкумены – давно лишила женщин, родившихся на этой благословенной планете, их вечных проблем. Никаких критических дней. Никаких вредных последствий. Всё хорошо, организм бодр, а любовь не требует унылых предосторожностей. Если же решилась – пилюли «Флерлевит» к твоим услугам.

Кого желаете, спрашивал рекламный вкладыш. Мальчика? Девочку? Близнецов? Близнецы – это слишком, подумала Анна-Мария, засыпая. Мама всегда мечтала о внучке.

Рядом сопел утомленный Теодор.

Часть первая

Ларгитас

Глава первая

Свадьба в детском саду

I

Элиза Солингер дунула на вирт-сенсор. Кокон голосферы, окружавший девушку, сделался прозрачным. Сквозь игровую площадку, где резвилась средняя группа, проступили стены кабинета дист-контроля. Необходимости менять проницаемость сферы у Элизы не было. Ей просто нравилось слоистое восприятие. Когда мир вокруг тебя раздваивается, растраивается, расчетверяется – и ты оказываешься во всех мирах одновременно…

Детская забава? Под «детскую забаву» в Педагогическом выделен спецкурс – три семестра. А у виртуальщиков в Институте Вторичных Реальностей – вообще пять. Курт рассказывал. По слоистому восприятию у Элизабет было «отлично». Три слоя – в полном объеме, и до пяти – визуально. Говорят, гении вроде Монтелье способны удерживать без смешения до двенадцати слоев. Девушка тихонько вздохнула. Ничего, три-пять – тоже неплохо. В конце концов, Монтелье – не просто знаменитый режиссер, но еще и телепат. Глупо завидовать кенгуру, что он прыгает лучше тебя. Вглядевшись в происходящее на площадке, она усилила фронтальный звук, отодвинув на задний план струнный квартет, исполнявший «Прелюдии» Ван Дер Линка.

– Свадьба! Свадьба!

– Давайте лучше в пиратов!

– В пиратов мы вчера играли. А сегодня – свадьба!

– Тогда – на корабле! В космосе!

– Чур, я жених! Капитан корабля – жених!

– А я невеста!

– Нет, я невеста!

– А у меня папа – капитан корабля!

– А у меня сестра женилась! Я на свадьбе была!

– Ну и что?

Улыбаясь, Элиза наблюдала за перепалкой. Эмо-доминантный конфликт, второй уровень. Конфликты до третьего уровня включительно идут детям на пользу. Пусть учатся отстаивать свое мнение, проявлять качества лидера, приводить аргументы…

Ага, кажется, договорились.

Куклы-полиморфы пришли в движение, меняя облик. Один из биомехов превратился в мужественного капитана. Другой – в красавицу-невесту. Воспитательница убавила фронтал. Остались лишь самозабвенные трели чернохвостки, поющей в листве магнолии. Птицы – умиротворение для детской психики и замечательный контрапункт к Ван Дер Линку.

Четвертая Прелюдия – ее любимая.

В детсадовских проекторах стояли ограничители. Вздумай Элиза параллельно с наблюдением за воспитанниками посмотреть фильм или поболтать с подругой через вирт – ничего бы не вышло. С внешней сетью проектор связывали целевые служебные каналы, а во внутренней памяти книги и фильмы отсутствовали. Только фоновая музыка, да программа ароматерапии.

Интерактивный голограф уже создал копию кают-компании, какие бывают на круизных лайнерах. Толпились, разбившись на группки, преобразившиеся куклы, суетились автомат-стюарды, столы ломились от деликатесов, а на обзорниках полыхал фейерверк звезд. Верховодила игрой, звонко выкрикивая команды, курносая девчушка с россыпью конопушек на пухлых щеках. Регина ван Фрассен, дочка заведующей кафедрой в университете. Шесть лет назад графиня Рейнеке стремительно вылетела – иначе и не скажешь! – замуж за молодого офицера ВКС Ларгитаса. Однако научную работу графиня не только не бросила, но даже продвинулась по службе, заняв кабинет герцога Райхенбаума – тот ушел на повышение в качестве декана факультета этногенетики.

Плод романтического марьяжа удался на славу. Регина-непоседа, Регина-проказница, умница Ри! Оставалось гадать, в кого пошла дочка: в отца или в мать? В «космического волка» или в «звезду науки»? Вот и сейчас: добилась курносая своего!

Отстояла роль невесты…

«Ограничение, – писала мать „невесты“ в „Границах контактов“, рекомендованных Министерством образования будущим педагогам, – составляет один из важнейших аспектов жизненного опыта. Оно определяет, характеризует и выделяет рамки отношений. Ограничение является уникальной формой непосредственных взаимоотношений. В межличностных отношениях (в особенности если речь идет о детях) ограничения задают область, в рамках которой стимулируется рост личности…»

– А я – главный канонир!

– Нет, я! Я из плазматора…

Кукольная свадьба разворачивалась как по нотам. Успокоившись, Элиза погрузилась в глубины собственного «я». Здесь у нее разворачивалось действо, ничуть не менее интересное, чем свадьба – но для детского просмотра категорически нерекомендованное. Любопытно, удастся ли повторить всё это «в реале»? Надо будет попробовать.

Вряд ли Курт станет возражать!

II

– …Чур, я жених! Капитан корабля – жених!

Ура, свадьба! Кос-ми-чес-ка-я! Надоели эти пираты дурацкие.

– А я невеста!

– Нет, я невеста!

Опять эта задавака Труди всё портит!

– Нет, я! Я первая сказала!

– А ты не чурнулась! Я невеста! Чур, я!

– А у меня папа – капитан корабля!

Что, съела?!

– А у меня сестра женилась! Я на свадьбе была!

– Ну и что?

– Я знаю, как женятся! А ты не знаешь!

– Я тоже знаю…

– Не знаешь! Незнайчик! Незнайчик!

Труди заскакала вокруг Регины на одной ноге, обидно высунув язык. Мама говорит, что хорошие девочки так себя не ведут.

– А девочки не женятся! Они замуж идут!

– Незнайчик!

– А невесты язык не показывают!

– Показывают! Всё равно я невеста!

Труди продолжала скакать, как заведенная. Регина надулась. Мальчишки на них внимания не обращали. Они были заняты важным делом: делили оставшиеся должности на корабле.

– …чур я старший помощник!

– А я – главный канонир!

– Нет, я! Я из плазматора…

– А давай, ты моей сестрой будешь? – смилостивилась Труди, запыхавшись. – Будешь на меня украшения надевать, да? Фату держать?

– Не хочу – сестрой! Хочу невестой! Я первая…

– Я твоей сестрой буду!

Рядом тут же оказалась Флосси, преданно заглядывая в рот Труди.

– А всё равно капитан на тебе жениться не захочет! – нашлась Регина. – Ты язык показываешь. На таких не женятся.

– А вот и женятся! Вот и женятся! Это он на тебе жениться не захочет! Конопашка-замарашка, конопашка-замарашка!

– А ты!.. Ты языкашка-заплевашка!

Это слово Регина сама придумала. Труди на миг растерялась, не найдя, что ответить. Воспользовавшись паузой, Регина перешла в наступление:

– А давай у Ника спросим, на ком он хочет жениться! У жениха всегда спрашивают!

– Давай! Он меня выберет!

Хитрюга Труди состроила такое умильное личико, что даже Регина уверилась: Ник, дурак, выберет эту дразнюку. Но отступать было поздно. Сама предложила, никто не заставлял! Что же делать?

Волшебное слово!

Вчера мультинянь читал Регине на ночь сказку. Вообще-то Регина и сама умела читать… Но у мультиняня куда лучше выходит! Под музыку и с выражением. Сказка была про мальчика-помогальчика, который всем помогал. Друзьям помогал, врагам помогал, папе с мамой помогал. И сестре-вреднючке, и дедушке – герою войны. Только у него ничего не получалось. И тогда к нему прилетела добрая фея из Центра Галактики, где живут феи, и научила волшебным словам: «Инити-финити-крамс!» «Эти слова за тебя работать не будут, – предупредила мальчика фея. – Ты всё должен делать сам. Но едва ты произнесешь волшебные слова, у тебя всё получится».

Мальчик был послушный. Он не ленился всё делать сам, и всегда говорил волшебные слова. И у него всё стало получаться! А когда он вырос, то стал великим ученым, его избрали королем, и он женился на главной красавице Вселенной.

Регина тоже всё сама сделает. Главное – сказать волшебные слова!

Инити-финити-крамс!

– Ник, ты хочешь, чтобы я была невестой.

Регина сказала это быстро-быстро, не дав Труди и рта раскрыть. Она не спрашивала Ника – она объявляла свое желание с полной уверенностью в результате. Зачем спрашивать? Волшебные слова не подведут.

– Ага, хочу! – обрадовался Ник.

Труди опешила:

– А я?

– А ты будешь моей сестрой! Двоюродной. Подержишь мою фату!

– Хорошо, – согласилась Труди. – Подержу.

И моргает, совсем как Флосси.

– А ты, Флосси… Ты будешь мамой жениха, вот!

Я добрая, подумала Регина. Я не то что Труди. Быть мамой жениха даже лучше, чем двоюродной сестрой невесты. Словно услышав ее мысли, Флосси радостно заулыбалась. Конечно, это лучше!

Мальчишки уже поделили, кто кем будет. Регина не возражала. Только Густава-драчуна, который упрямился и кричал, что он пират, она назначила коком. Зачем ей пираты на свадьбе? А кок на корабле – главный человек. Так папа говорит, а папа всё знает. Густав очень-очень захотел быть коком. Регина на всякий случай повторила волшебные слова – и, войдя во вкус, определила трех девочек в «дальние родственницы». Ей понравилось, как это звучит: «дальние родственницы». По-взрослому, честно-пречестно.

Никто не возражал.

Месяц назад папа прилетел в отпуск, и повел жену с дочкой на живой концерт, в филармонию. Мама опасалась, что Регина запросится домой, но Регина не запросилась. Она сидела и слушала. И даже почти не разговаривала. Всего один раз громко спросила: почему дядя с палочкой ни на чем не играет? Это фейная палочка? Папа ей шепотом объяснил, что дядя – ди-ри-жер. Он тут главный. Управляет оркестром, как папа – кораблем, и палочкой показывает, кому как играть.

Дядя ди-ри-жер Регине очень понравился. Она спросила у мамы: бывают ли тети ди-ри-жеры? Мама на нее зашикала, но все-таки ответила: бывают. Регина сразу решила, что когда вырастет, станет тетей ди-ри-жером. Будет командовать музыкантами.

– Свадьба!

Она ди-ри-жи-ро-ва-ла детьми, а дети, слушая ее, управляли куклами. Вот жених с невестой выходят к гостям. Гости хлопают в ладоши, поздравляют, дарят подарки. Мама жениха приглашает всех за стол. Кок-Густав перечисляет всякие вкусности: шоколадное мороженое, земляничное мороженое, мороженое-полифрукт, пирожные с цукатами, с кремом, с орешками куна-куна, с мангориновой глазурью…

А потом Ник вдруг взял ее под руку. Как взрослую тетю. Как… невесту! Он смотрел на нее по-особенному, как папа на маму, и сопел тоже по-особенному. И все дети выстроились в точности, как куклы, и поздравляли их с Ником, и…

На миг Регина растерялась.

Ник заплакал.

III

На площадке раздался плач. Сгустив сферу, воспитательница убрала стены кабинета и усилила фронтал с приближением. На всё это у нее ушло не более двух секунд.

Ник Зоммерфельд в испуге пятился от Регины ван Фрассен. Малыш рыдал, размазывая кулаками слезы по лицу. Внезапно он бросился прочь – не разбирая дороги, бледный от паники. С размаху налетел на Густава; оба растянулись на аморт-ковролоне, Густав наугад ткнул кулаком, промахнулся…

«Кажется, не ушиблись», – машинально отметила Элиза.

Мгновением позже до нее дошла категорическая неправильность происходящего. Из детей лишь двое мимоходом покосились на упавших – и тут же отвернулись. Остальные вообще не обратили внимания на инцидент, поглощены игрой. Ник и Густав поднялись на ноги, улыбнулись, как если бы ничего не произошло, и деревянной походкой двинулись обратно. Ник больше не плакал. Густав – случай из ряда вон выходящий! – не желал продолжать драку. Сердце Элизы дало сбой, и вдруг застучало, как движок на форсаже. Девушка поняла, что происходит, так ясно, с такой ледяной, обжигающей уверенностью, как если бы сталкивалась с нештатной ситуацией десять раз на дню. На деле же Элизе Солингер, кавалер-даме дошкольной педагогики, приходилось видеть нечто, подобное «космической свадьбе», лишь в записи. Воспитателей предупреждали: вероятность очень низка – но не равна нулю.

Инструкции она помнила назубок. Систему – в аварийный режим. Заблокировать все выходы с площадки. Заблокировать двери в кабинете дист-контроля. Ни в коем случае не выходить к детям. Не позволить ребенку, кем бы он ни был и какой бы предлог не выдумывал, войти к воспитательнице. Теперь – сенсор экстренного вызова. Элиза полагала, что ей никогда не придется им воспользоваться…

Правый верхний сектор голосферы налился ядовитой зеленью.

– Дежурный службы Т-безопасности слушает.

– Детский сад «Солнышко», университетский городок Роттенбург. Воспитатель Элизабет Солингер. Ситуация 3-а! Повторяю: ситуация 3-а!

– Я слышу вас, госпожа Солингер, – изображение не проявилось. – Успокойтесь. Продолжайте наблюдать за происходящим. Сейчас я подключусь к вашему инфо-каналу. Меры безопасности приняты?

– Да.

Элиза постаралась взять себя в руки. Голос срывался, в нем звучали слезы. Что подумает о ней дежурный? Она, кавалер-дама с магистерской степенью, истерит как девчонка-первокурсница…

– Я заблокировала площадку.

– Вы всё сделали правильно. Специалист уже вылетел к вам. Будет на месте через двадцать минут. Ждите. Сами ничего не предпринимайте. Действуйте строго по инструкции. Дети не выглядят измученными? Истощенными?

– Нет.

– Приступы типа эпилептических?

– Да что вы!

– Я – ничего. Так как насчет приступов?

– Нет.

– Если начнутся, задайте вентиляционный режим «колыбель». Повторяю: «колыбель». Это поддержит их.

– Хорошо.

– Что сейчас делают дети?

– Играют.

– Во что?

– В свадьбу. На космическом корабле.

– Жених, невеста, гости? Экипаж с поздравлениями?

– Да. Вы скорее… я прошу вас…

– Не волнуйтесь. Всё будет в порядке. Следуйте инструкциям.

– Я…

– Спасибо за оперативный вызов.

И дежурный отключился, хотя Элизе больше всего на свете хотелось, чтобы в акуст-линзе продолжал звучать этот спокойный, располагающий к себе голос. Он прав: инструкции писали знатоки кризисных ситуаций. Значит, осталось уведомить заведующую – и ждать. Великий Космос! Ждать целых двадцать – уже девятнадцать – минут… Как ни банально это звучит, они показались девушке вечностью. Умение сохранять хладнокровие, не в силах что-либо предпринять, не числилось среди многочисленных достоинств Элизы Солингер.

Кусая губы, она до рези в глазах всматривалась в «свадьбу». Ни одна свадьба не вызывала у нее такого живейшего интереса. Должно быть, когда Курт наконец решится подарить ей кольцо, и они пойдут под венец, счастливая невеста при каждом шаге будет вздрагивать, озираясь по сторонам. Кто вокруг? Кто этот священник? Кто эта женщина, мать Курта? Человек ли? Кукла?

Своей ли волей Курт отвечает: «Да!»?

Кто стоит за происходящим? Семнадцать малышей. Ника она исключила сразу. Кто из шестнадцати? Труди? Регина? Явный лидер сегодня. Слишком явный… Из ангара к детям подкатила автотележка с соками. Все принялись угощаться. Кто вызвал тележку? Густав? А может, всем заправляет тихоня Франек? Одиннадцать минут. Проклятая чернохвостка! Заливается, как ни в чем не бывало. Хоть бы уже заткнулась наконец! Дежурный сказал: всё будет в порядке. Десять минут. Скоро приедет специалист. Девять с половиной. «Пусть всё обойдется! Пожалуйста!» – шепотом попросила девушка, сама не зная – кого.

Много лет спустя Элиза ван Деникен, в девичестве – Солингер, баронесса дидактики, мать троих детей, выросших и даже подаривших Элизе внуков, найдет в архивах Роттенбургского информатория голографические снимки воспитанников «Солнышка». Будет там и печально запомнившаяся ей группа, за три дня до «космической свадьбы». Баронесса ван Деникен просидит, разглядывая детские лица, далеко за полночь. Густав Вольф, Регина ван Фрассен, Ник Зоммерфельд, Гертруда Шпильман, Маргарита Речицки…

«Всё в порядке?» – спросит Курт, седой и грузный.

Да, кивнет она.

«Иди спать. Тебе завтра рано вставать…»

Во сне Элиза увидит свадьбу. И проснется с криком – ей почудится, что сердце остановилось, и кровь не течет по жилам, и нет ни души, ни памяти, ни чувств, потому что биомеханической кукле ничего этого не надо.

IV

Экстренный вызов застал Фердинанда Гюйса в аквапарке.

В глубине уединенного грота он самозабвенно целовался с Агнессой. Кажется, все-таки с Агнессой. У Гюйса была отвратительная память на женские имена. Зато все остальное у него было – лучше некуда. Хоть в горах, хоть на гравиплане; хоть в кастрюле с супом, приди Гюйсу блажь затащить красотку туда. Обнявшись, они зависли в сапфировой толще воды, превратились в четвероногое, двухголовое существо. Чтобы головы оставались над поверхностью, парочка, шевеля ногами, волнообразно изгибалась в такт. Движения более всего напоминали соитие. Гюйс не сомневался: до этого тоже дойдет. Но, разумеется, не в гроте.

Приличия надо соблюдать, как бы ни хотелось безумств.

Они познакомились четверть часа назад, в бассейне для прыжков. Загорелая девчонка закрутила с соседней вышки двойной оборот, войдя в воду почти без всплеска. Гюйс оценил. Дождавшись, пока смуглянка вынырнет, он ответил тройным винтом. Нырять Фердинанд учился на Сякко, у ловцов прыгающих жемчужниц, и до сих пор не забыл этого искусства. Вне сомнений, девчонка заранее положила на него глаз. Из купальника выскакивает, лишь бы обратить на себя внимание.

Что ж, он не против подыграть.

Гюйс знал, какое впечатление производит на женщин. И без стеснения пользовался преимуществами, какие дала мать-природа. Красавец-атлет (нечего хмыкать!) с фигурой античной статуи (да-да!..) и взглядом эстрадного магнетизера. Ему было под сорок, но редко кто давал Гюйсу больше тридцати.

– Классно прыгаешь! – подольстилась смуглянка.

– Ты тоже. Я аж залюбовался.

Даже сквозь загар было видно, как зарделись ее щеки.

– Да ну, пустяки… Ух ты! Эмпат?

Только сейчас девушка разглядела татуировку на крыльях носа Гюйса – «визитную карточку» ментала-ларгитасца. По характеру узора специалист легко определил бы, кто перед ним: эмпат, телепат или психир. Но специалисты плавали в других омутах.

– Подымай выше! – рассмеялся Фердинанд. – Телепакт.

Не все знали, что это сокращение означает: «телепат активный». Девица, судя по ее реакции, знала. Или прикидывалась сведущей.

– Вау! Класс! Я – Агнесса.

– Красивое имя.

«Эта банальность никогда не вызывает возражений», – подумал Гюйс.

– А как зовут тебя?

– Фердинанд.

– Тоже ничего. Давай синхрон прыгнем?

– Какой?

– Два оборота. Я передний, ты – задний. Без разбега.

– По хлопку?

– Ага! Хлопок – твой.

– Договорились.

Они поплыли к вышкам, выбрались из воды и принялись карабкаться на самый верх. Гюйс по опыту знал: реакция на татуировку ментала делит женщин на два ярко выраженных типа. Одни мгновенно закрывают все ворота, как крепость при виде вражеского авангарда, и спешат ретироваться под любым благовидным предлогом. Другие с восторгом распахивают глаза, словно двери – настежь, и…

Дальше бывает по-разному.

В том, как будет развиваться знакомство с Агнессой, он не сомневался. Известно, какие слухи о телепатах ходят среди экзальтированных дамочек. «О-о, это чудо! Он же всё угадывает. Любое желание, любую прихоть! Мы с ним такое вытворяли!». По большей части любительницы острых ощущений сами себя в этом убеждали. Редкий ментал нарушал запрет, снимая пси-блок во время любовных игр. Но Фердинанд не спешил разубеждать своих многочисленных партнерш.

Грех лишать женщину приятных иллюзий!

Они замерли на краю досок. Гюйс видел: Агнесса ждет команды. Он дважды взмахнул рукой: внимание! готовность! – и на третьем взмахе хлопнул себя ладонью по бедру. В воду они вошли одновременно: редкий случай для несработавшихся партнеров. Агнесса ему положительно нравилась. Вынырнув, оба, не сговариваясь, поплыли через бассейн наперегонки – и встретились под мини-водопадом, смеясь и отфыркиваясь.

– Здорово!

– Ага!

Через пять минут он знал о ней все, и даже больше. Студентка первого курса, факультет молекулярной биологии; живет в общежитии. Прилетела из Циммерберга, с другого полушария Ларгитаса. Ей восемнадцать, прыжками в воду увлекается со школы… Агнесса тараторила без умолку. Гюйс на мгновение ослабил блок, с осторожностью карманника скользнув в разум девушки. Насчет возраста могла и соврать, а с малолетками связываться – себе дороже! Нет, правда: совершеннолетняя…

Через десять минут они оказались в гроте.

V

Запястье пронзил электрический зуд. Сработал биосенсор связного имплантанта. Проклятье! Как не вовремя…

Он с сожалением оторвался от губ Агнессы.

– Извини, срочный вызов.

– Что? Зачем?

– Требуется моя помощь.

Девушка не обиделась. Напротив, в глазах ее читался восторг. Еще бы! Едва познакомилась с телепатом, и тут же – ЧП! Настоящее приключение! Ее новый парень спешит на помощь терпящим бедствие…

– А можно мне…

– Нельзя.

– Жаль…

Похоже, отметил Гюйс, она из тех, кто любит немножко грубости.

– Свяжись со мной вечером. Или завтра. Номер запомнишь?

– Да!

Он действительно хотел увидеться с ней еще раз. И сопроводил последовательность цифр и букв легчайшим, как пух, внушением. Пусть номер отпечатается в памяти Агнессы. А уж связаться с ним, или нет – ее выбор.

Без крайней нужды Гюйс старался не нарушать Закон о допустимых пси-воздействиях. Доказать подобное нарушение – даже в пси-суде! – проблематично, но закон есть закон. Выскользнув из грота, он, словно глиссер, устремился к краю бассейна. Сел на бортик, активировал связь в приват-режиме, переведя левый, нано-модифицированный хирургами-офтальмологами глаз на «фасеточное» восприятие.

В одном из раскрывшихся секторов возник Т-дежурный.

– Детский сад «Солнышко». Первичная активация. Захват группы.

– Ребенок?

Вопрос был не праздный. Случалось, накатывало и на взрослых. Три года назад учительница химии на контрольной по углеводородам спонтанно превратила весь класс в отличников. Первый случай прорыва в двадцать девять лет. Ночью перед контрольной она потеряла девственность. Специалисты говорили, что это ни при чем, но Гюйс-то понимал…

– Да.

– Возраст?

– 5–6 лет.

Он поморщился. Самый непредсказуемый возраст. Ментальная мощность скачет кузнечиком; понимания – ноль. Плюс азарт, упрямство, резкие смены настроения… Придется попотеть. Хорошо еще, у совсем малышей прим-активация встречается редко. Прошлой осенью был уникальный случай: купировали трехлетку. Вот где кровавый кошмар! Втроем еле справились, чтоб не вывихнуть сопляку мозги…

– Объект установлен?

– Нет.

– Ладно, разберусь на месте.

– Оптимальный маршрут – в навигаторе твоего мобиля. Включай автопилот. Расчетное время в пути – 13 минут 32 секунды.

– Что там сейчас происходит?

– Дети играют. Всей группой.

– В войну?

Только бы не война, взмолился Гюйс. И вопль его души был услышан.

– В свадьбу.

– Картинка есть?

– Есть.

– Давайте. На меня, и в параллель – на приемник мобиля.

– Сделано.

Вихрем он влетел в раздевалку. На душ времени не оставалось. Скоростная сушка. Тридцать секунд. Фен. Укладка номер три. Минута. Сойдет. Пока горячие потоки воздуха приводили в порядок его кудри, в трех фасетках левого глаза Гюйса разворачивалось дубль-действо. Дети и куклы. Куклы и дети. Куклы и… куклы.

Кто из семнадцати?

Невеста?

Жених?

Капитан лайнера?

На заднем сиденье мобиля, вспомнил Гюйс, лежат подарки – купил племяннице на день рожденья. Сегодня крошке Виктории исполнилось шесть лет. Букет «звоночков»-гладиолусов в вегетативной упаковке, нано-конструктор «Семейное счастье» и набор интерактивных пупсов. Исключительно кстати! До вечера, если всё пройдет гладко – суеверный Гюйс дернул себя за кончик носа, чтоб не сглазить удачу – он успеет купить Виктории новые подарки. И уж поверьте, выберет те, что подороже! А расходы запишет в графу «служебные» – пусть Т-шники компенсируют.

На бегу натягивая футболку, он нырнул в мобиль, который при виде хозяина предупредительно поднял дверцу. Палец ткнулся в папиллярный детектор защиты. Приборная панель мигнула, вторично опознав хозяина. Автопилот. Развертка изображения.

– Поехали! Площадка заблокирована?

– Да, – отозвался дежурный. – Воспитательница действовала строго по инструкции.

– Хорошо.

За окнами мелькали, утопая в зелени, жилые коттеджи. Надвинулась плексаноловая громада спорткомплекса. Сверкнуло, отразив солнце, зеркало водохранилища. Вскоре зона рекреации осталась позади. Прямо по курсу выросли университетские корпуса. Дорога ушла влево. Редкие мобили прижимались к обочине, уступая дорогу спортивному «Вег-Шнеллеру» Гюйса. Именно для таких случаев машину телепата оснастили системой «приорити», которая сейчас «горланила» на третьем уровне оповещения.

Включать экстрим-четвертый Гюйсу еще не доводилось.

Мобиль затормозил у ворот из металлопласта, стилизованного под старинное литье. Листья, цветы, короны и единороги складывались в причудливый орнамент. За такими воротами просто обязан стоять замок со спящей челядью, принцессой и драконом! Готов ли ты, храбрый рыцарь Фердинанд, столкнуться с живой химерой – принцессой и драконом в одном лице? Как усмирить чудовище, не повредив ребенку, если они оба – суть одно?

Это вам не копьем махать, господа хорошие!

Сказочным рыцарям было не в пример проще. Мой меч – твоя голова с плеч! Или жаркое из рыцаря, если не повезло. В детском саду этот героический номер не пройдет. Все участники сказки должны не просто остаться в живых. Ни царапины, ни ссадины; ни остаточного неврозика – шрама, зудящего на дождь до глубокой старости…

Эй, рыцарь! Справишься?

По обе стороны от ворот тянулась голографическая стена крепости, увитая натуральным виноградом. Лозы держались на подпорках, спрятанных в голограмме. Створки ворот разошлись сами, со зловещим скрипом. Вооружившись подарками, Гюйс двинулся по дорожке вглубь парка.

Здесь.

Воздух, насыщен стеклистыми нитями, едва заметно колебался. Блокировка площадки. Силовое поле. Пакет с подарками и букет перекочевали в левую руку. Гюйс извлек из кармана универсальный ключ – по долгу службы он всегда носил его с собой – коснулся сенсора, и мерцание померкло.

Ключ имел ряд дополнительных функций. В частности, в него был встроен мини-татуатор – для экспресс-татуировки свежевыявленных менталов. Гюйс ощутил периферийную бурю чувств: волнение, миг изумления, испуг, надежда… Воспитательница. Ключа она не заметила, вот и удивилась: как незнакомец прошел через блок-поле? Судя по яркости эмоций – молоденькая. И впечатлительная.

Познакомиться?

Потом. Сейчас – работа.

– Поздравляю новобрачных! Извините за опоздание: мой катер потерпел аварию в поясе астероидов. Мне пришлось сражаться с хищными флуктуациями! Я разорвал их на части голыми руками. И вот я здесь! Со мной – подарки молодым…

– Подарки! Это мне! Я – невеста!

Конопатая девчушка сорвалась с места и вприпрыжку помчалась к Гюйсу, нарочно задержавшемуся на краю площадки. Больше никто из детей не обернулся. Даже «жених», которому, по идее, тоже полагался подарок. Фасеточный нано-глаз телепата уже передавал в службу Т-безопасности изображение бегущей девочки.

«Объект определен. Проведите идентификацию».

VI

Вызов застал Анну-Марию на собрании Ученого совета.

Запястье правой руки, на котором она носила коммуникатор, оформленный под гранатовый браслет, слегка покалывало. Значит, кто-то незнакомый. Вызовы мужа сопровождались приливом тепла; родителей и дяди – мягким поглаживанием. Рабочие – вибрацией разного рода. Она давно научилась по ритму, словно по стуку чужого сердца, различать: коллеги, проректор, факультетский секретарь…

– …в заключение вышесказанного ходатайствую от имени факультета о переводе на казенный кошт таких студентов-инопланетников, как Лела Шахиан, Томаш Новак, Бат Каллерво, Ю Чен… индекс успеваемости… 3-я ступень ассимиляции…

Доклад герцога Раухенбаума вчера согласовали на кафедрах. Чистая формальность – огласить список инопланетников, чей талант и упорство позволили им прорваться в святая святых, в систему обучения Ларгитаса, сделав первый шаг к виду на жительство, а там, если хватит усердия, и к гражданству.

– …также ходатайствую о выделении стипендии Буче Ионеску и Гвидо Доминго… 4-я ступень ассимиляции…

Анна-Мария сжала пальцы в кулак. Откликаясь, коммуникатор создал объемный иллюзатор размером с коробочку для обручальных колец. Кулак сжался плотнее – переработка речи абонента в текстовый вариант. Не хватало еще, чтобы в унисон с докладом герцога вдруг раздался бас налогового инспектора, решившего обсудить с графиней нюансы ее декларации, или мерзкий фальцет адвоката Штейнеров, обслуживающего древний спор об участке земли над Тихой… И все-таки, кому она понадобилась, да еще без отлагательств?

Что-то с дочерью?

– …передать в Королевский совет ходатайство о присвоении кавалерских титулов, дающих право на гражданство Ларгитаса, студентам-инопланетникам, с отличием закончившим магистратуру…

И, неприятным контрапунктом вторя баритону Раухенбаума, побежали слова в дымке иллюзатора:

«Говорит представитель службы Т-безопасности, старший инспектор Фрейрен. Срочно явитесь в детский сад „Солнышко“. Повторяю: срочно явитесь…»

Сперва Анна-Мария не поняла и разозлилась. Что значит: срочно? Она не девочка, чтобы срывать ее с места. Злость была броней, принявшей на себя первый удар. Осознание беды, явившись следом, уязвило не так остро, как могло бы.

Т-безопасность. Детский сад.

«Что с Региной?» – обработал коммуникатор беззвучный вопрос хозяйки. Умному аппарату хватило еле заметных колебаний голосовых связок.

«Ваша дочь в безопасности. Ее здоровью ничего не угрожает».

«Буду в „Солнышке“ через полтора часа. У меня заседание».

«Повторяю: срочно явитесь в детский сад. Индекс требования: А-164/3Р».

Анна-Мария вздрогнула. Впервые – сильная, самостоятельная женщина – она пожалела, что Тео нет на Ларгитасе. Мужа она видела редко: отпуски, когда Теодор прилетал к семье, да с десяток кратких внеплановых визитов. Всё остальное время корвет-капитан ван Фрассен – в звании его повысили прошлой зимой – проводил на «Громобое», в районе дислокации эскадры. Графиня привыкла жить одна. Любила она мужа по-прежнему, но страсть утихла, вписавшись в график: радость встреч и спокойствие разлук. Измен со стороны Анны-Марии не было, хотя возможности имелись. Наука, дочь; университет. 2-я Государственная премия за «Границы контактов»…

Ограничения определяют рамки отношений.

Ограничения гарантируют физическую и эмоциональную безопасность.

Ограничения связывают идеалы с реальностью.

Ограничения позволяют выразить негативные чувства без страха перед возмездием.

Ограничения – основа стабильности и состоятельности.

И вот: внезапный удар по мироустройству. Тщательно выстроенная система ограничений – крепость, в которой заключалось счастье графини ван Фрассен – дала трещину. Кажется, жизнь подбросила еще одно непредвиденное ограничение. Индекс, названный инспектором, позволял встать и публично прервать доклад Раухенбаума. Нет, это лишнее.

«Выезжаю. Скоро буду».

Пальцы легли на сенсоры коммуникатора.

«Вынуждена покинуть заседание, – послание адресовалось Беате Трайден, факультетскому секретарю. – Проблемы с дочерью. Извинитесь за меня перед герцогом. Мое мнение вам известно; если что, озвучите. Разрешаю воспользоваться моей карточкой для голосования».

Спускаясь в лифте, она гнала прочь холодную, липкую мысль:

«Что я скажу Тео?»

Анна-Мария чувствовала себя виноватой.

VII

– А почему на свадьбе не играет музыка?

– Музыка! Музыка! – захлопала в ладоши Регина.

Бравурный «Марш первооткрывателей», грянув из акуст-линз, ввел в замешательство не только Гюйса. Регина тоже сморщила носик:

– Не такую! Танцевательную!

Марш сменился модным вальсонетом «Вернись ко мне».

– Другую! – девочка, рассердясь, топнула ножкой. Танцевать вальсонет она не умела. – Веселую!

С третьего раза эстет-компилятор угадал: на площадку выплеснулся зажигательный ритм «синт-вэйва», щедро сдобрен раскатами тубароллы. Регина запрыгала, ликуя. Остальные дети сонно переминались с ноги на ногу. На лицах их начало проступать недоумение.

Рано!

Нельзя рвать связи так резко.

– Танцуют все! – провозгласил Гюйс, подавая пример.

– Все, все! – поддержала Регина.

«Я не враг тебе. Не соперник. Мы играем вместе. Ведь правда, дитя? Ты не против, если дядя тебе чуть-чуть поможет?»

Дети задвигались живее, лица их просветлели. Продолжая выплясывать вокруг Регины, Гюйс открылся сильнее. Раскинул «сигнальную сеть», проникая в сознания детей, накрывая группу колпаком личного пси-восприятия. Всех, кроме Регины. Этот танец ты пропустишь, крошка. Если ты почувствуешь присутствие дяди Фердинанда там, где никого чужого быть не должно – дело пойдет насмарку.

Ох и наплела, дурища!

Трудно держаться на грани, не сбрасывая до конца шелуху. Не впускать в себя калейдоскоп чужих образов. Не проваливаться в изнаночную реальность, где – зеленые холмы, шелест олив, звуки флейты. Видеть, слышать, чувствовать. Расплетать, распутывать сиреневые нити… лозы… щупальца… Осторожно! – не дерни, брат, не повреди. Вливай по капле умиротворение… память о веселой игре, где всё было здорово, но ты утомлена, дитя мое, и друзья твои утомились, и нежные подруги, и пора отдохнуть… скоро тихий час…

На какой-то миг он всё же провалился.

Холмы – от горизонта до горизонта. Бугрится мышцами шкура спящего зверя. Зеленая шерсть травы идет волнами. Стонет земля от страсти под ласками ветра. Выгорела бирюза небес над головой. Налилась прозрачностью – до звона, до одурения. Пляши, Фердинанд Гюйс! – красавец-мужчина, атлет в венке из одуванчиков. Темно-синяя кожа. Смеющийся взгляд. Длинные пальцы музыканта.

Мохнатые ноги козла.

Не бывает таких ног. Даже у модификантов. И кожа его на самом деле – светлая. Но это не важно. Шелестит, шепчет в дремоте олива. Вторит шелесту флейта из черного дерева, с костяным мундштуком. Быстры пальцы Гюйса. Ласково дыхание. Неистощимо вдохновение. Нежится флейта под его поцелуями. Волшебным кольцом, воронкой над утонувшей ладьей кружится хоровод нагих юношей и дев, обступив флейтиста. И лишь одна, соперница, отойдя в сторонку, ласкает свою – другую! – флейту.

Это ее хоровод. Это она зачаровала всех. И не шелесту оливы вторит флейта Гюйса, но мелодии златокудрой девы. Она здесь хозяйка.

Хозяйка, да?

Дыши со мной, хозяйка. Пляши со мной, хозяйка. Спеши за мной, хозяйка.

Сыграем колыбельную на два голоса?

– …гости устали, малышка. Мы ведь здорово потанцевали?

– Здорово! – зевая, соглашается девочка.

– Гостям надо отдохнуть. И жениху с невестой нужен отдых.

– Ага…

У нее слипаются глаза.

– На космическом корабле очень строгий распорядок.

– Знаю… мой папа – капитан…

– Твой папа – капитан, он тебе рассказывал. На корабле тихий час. Гостям пора спать. И команде пора спать. И жениху с невестой…

Он легко подхватил ее на руки. Вздох, улыбка, и Регина уже крепко спала.

От корпуса к ним бежали воспитатели.

VIII

В детском саду ее не пустили к дочери.

– К детям нельзя, – пряча глаза, сказала дежурная. – Тихий час.

– Я настаиваю!.. нет, я требую!..

– Извините. У меня распоряжение заведующей.

Пунцовая от стыда за то, что приходится отказывать матери, она лично встретила графиню у входа, хотя могла бы ограничиться интер-связью. На лице дежурной, укрыт за газовой вуалью смущения, читался восторг. Она уже предвкушала, как станет рассказывать о происшествии: мужу, приятельницам, соседям; свяжется с мамой, отдыхающей на водах в Трепте…

Дежурная еще не знала, что именно произошло. Но душой чуяла: это оно, условие для ее личного языкатого счастья. Необходимое и достаточное.

– Баронесса Риттенгоф ждет вас.

Кипя от возмущения, Анна-Мария прошла в кабинет заведующей. С баронессой Риттенгоф – наедине просто Гретой – они были если не подругами, то добрыми знакомыми. Грета защищала свой титул у герцога Раухенбаума. Талантом ее обделили, зато упрямства в небесной канцелярии отвалили на десятерых. Легкая на ногу, пухлая хохотушка, она зубами выгрызала диссертацию по особенностям детской ценольбологии, проводя на кафедре больше времени, чем иная сладкоежка – в кондитерской.

– Мне очень жаль, – вместо приветствия сказала баронесса.

Она сидела за столом, глядя на затемненную сферу. Словно там, в глубине, затаился кто-то, влиятельный и подозрительный, и было важно не скомпрометировать себя. Всё остальное – знакомство, симпатия, сплетни за чашечкой кофе – подождет до лучших времен.

– Я хочу видеть дочь, – ответила Анна-Мария.

– Да, конечно. С ней всё в порядке.

– Я хочу видеть дочь. Немедленно.

– Покажите ей дочь, – ответили из сферы.

– Игровая площадка № 3, – без возражений приказала заведующая.

Покрытие окна, выходящего в парк, приобрело матовый блеск. На нем, как на экране, проявилось изображение: безвольно свесив руки, стоят куклы-биомехи, по ковролону разбросаны игрушки, в углу проектор держит остаточную иллюзию стола, накрытого для праздника. Под столом была на скорую руку сооружена постель. Гидро-матрас, белая простыня, подушка – смешные уголки в виде гномиков в колпачках; пестрое одеяльце…

Маленькая Регина спала, вольно раскинувшись. Девочка улыбалась во сне. Что-то в ее лице изумило, если не сказать – испугало Анну-Марию. Но графиня никак не могла сообразить, что именно. Нервы, подумала она. Проклятые нервы.

– Я буду жаловаться, Грета. Ребенок спит на игровой площадке? Это нарушение всех правил. Поверь мне, у тебя будут крупные неприятности.

– Ее скоро заберут, – пожала плечами заведующая. – Мне бы не хотелось, чтобы они пришли за ней в спальню. Кто-нибудь из детей может проснуться, начнутся вопросы…

– Я же просил вас, – брюзгливо сказали из сферы. – В конце концов, нельзя же так, в лоб… Госпожа ван Фрассен, это я связывался с вами. Старший инспектор Фрейрен, к вашим услугам.

Затемнение ушло. Всю сферу занимала голова: бритая наголо, с мощным, слегка вдавленным у висков лбом. Инспектор Фрейрен походил на профессионального борца. Только глаза ему достались из другого набора – черные, масляные глазки хитреца.

– Не будем ходить вокруг да около, госпожа ван Фрассен. У вашей дочери проявились способности активного телепата. Случай успешно локализован без последствий. Наш специалист явился вовремя…

– Не уверена, – перебила его заведующая. Пальцы баронессы Риттенгоф барабанили по краю стола, словно она подсчитывала убытки на калькуляторе. – Я еще буду выяснять насчет последствий. Не хватало, чтобы родители подали иск на «Солнышко».

Инспектор пропустил этот спич мимо ушей.

– Полагаю, графиня, ваша дочь проспит не меньше суток. Естественная реакция на стресс, не волнуйтесь. На ее здоровье это не скажется. Сейчас в «Солнышко» приедет наша транспортная служба. Самым бережным образом ребенок будет перевезен в спец-интернат «Лебедь». Это рядом, на берегу Земляничного озера. Когда девочка проснется, ее встретят опытные педагоги. Успешную адаптацию я гарантирую. Шок исключен. Насколько я знаю, ваша дочь не раз ночевала в детском саду?

– Мою дочь зовут Регина, – огрызнулась Анна-Мария.

– Извините. Повторяю вопрос: Регина ночевала в «Солнышке»?

– Да. Мой муж – военный. Большую часть времени он проводит вне Ларгитаса. А у меня много работы. Иногда приходится задерживаться в университете допоздна. «Солнышко» рассчитано на круглосуточный вариант по просьбе родителей…

– Очень хорошо. Значит, Регине не впервой просыпаться вне дома. Мы подберем успокаивающую обстановку. Вы сможете посещать ее когда угодно. Разумеется, учитывая расписание занятий. Завтра я пришлю вам все необходимые документы. Заверите их своей подписью, и всё будет чудесно.

– А если я не соглашусь? – спросила Анна-Мария.

Ей остро захотелось, чтобы Тео стоял рядом. Все ограничения ведут к счастью. Но есть ограничения, ведущие к счастью общества вопреки счастью индивидуума.

– Вы согласитесь. Вы – умная женщина.

– И все-таки?

– Вам неизвестны последствия вашего упрямства?

Известны, подумала Анна-Мария. Мужа отправляют в отставку. Меня увольняют из университета. Обоих лишают ларгитасского гражданства. Закон о правах и свободах, раздел VI, статья 28. На семейный счет в банке падает кругленькая сумма – компенсация за причиненные неудобства. В почтовый ящик приходит уведомление: согласно действующему законодательству семье ван Фрассен предписывается оставить Ларгитас в двухнедельный срок. Ваше имущество будет отправлено за казенный кошт на адрес, указанный вами. До того ваше имущество находится под охраной государства… гарантируем неприкосновенность и неотчуждаемость…

Ни одна ларгитасская колония их не примет. С другой стороны, Ойкумена велика. Корвет-капитана с радостью возьмут на службу где угодно, от захолустного Сеченя до столичного Хонгра-Ши. Графиня ценольбологии превратится в доктора социологических наук, профессора в Национальном университете того же Хонгра-Ши. Регина быстро забудет родину, окунувшись в новую жизнь. Дети с легкостью привыкают к новому, в отличие от взрослых…

– Мне известны последствия, – сказала Анна-Мария. – Я соглашусь.

– Чудесно, – засуетилась, потирая руки, заведующая. Казалось, баронесса Риттенгоф только и ждала этих слов. Сказанное возвращало подруге весь статус, каким та обладала до досадного инцидента с дочерью. – Душенька, я так рада! Великий Космос, я и помыслить не могла, что Региночка… она всегда была особенной девочкой! Воспитательницы отмечали…

– Ваш муж извещен, – перебил баронессу Фрейрен. – Уверен, сложностей не возникнет. Формальности мы уладим до конца недели. Завтра, часам к двенадцати, прошу вас подъехать в «Лебедь». Я буду ждать вас в кабинете директора. Хотите, я напишу письмо ректору? Вам с легкостью дадут отгул. Да хоть академический отпуск!

– Не надо, – отказалась Анна-Мария. – Я сама договорюсь.

На экране, до сих пор транслирующем игровую площадку, спала маленькая девочка. Под иллюзорным столом, в окружении кукол. Улыбалась во сне. Человек и куклы, подумала Анна-Мария. Прикажи человек, и биомехи с легкостью трансформируются в кого угодно: жених с невестой, палач с жертвой…

– Всё наладится, – сказал инспектор Фрейрен. Он был опытным специалистом, за его плечами маячил не один разговор с родителями таких вот Регин. – Все, что вы сейчас придумываете, госпожа ван Фрассен, все, чем пугаете себя – ерунда. Нелепость. Я бы посоветовал вам гордиться.

Анна-Мария кивнула:

– Я горжусь.

Только сейчас она поняла, что испугало ее в лице дочери. Крылья носа Регины покрывала сложная татуировка. Надо сказать, девочку это не портило.

– Хорошенькая… – невпопад умилилась заведующая.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

«Он читает мои мысли! – вздрагиваешь ты, видя татуировку на носу собеседника. – Он знает мои тайны! Роется в грязном белье, вытаскивает скелеты из шкафов, лезет в тайники…»

Но если спросить, что это значит – читать твои мысли – каждый ответит по-разному. Ты полагаешь, что твои мысли – текст, подобный книге. Твоя жена убеждена, что мыслит картинами, достойными отдельной галереи в Национальном музее живописи. Ваша дочь считает, что ее мысли – страсти и чувства. Твой отец видит свою личность, как болтуна с длинным языком, доносчика, который за его спиной взахлеб рассказывает следователю: кто, что, с кем и сколько раз.

Твой брат… друг… начальник… соседка, наконец.

Почтовый ящик могут взломать. Квартиру – ограбить. Подберут код к банковскому счету. Залезут в карман. Украдут идею. Но должно же быть в мире что-то, недоступное никому, кроме тебя? Запечатанное, закрытое на сто замков; твое и только. Кому они нужны, твои мысли? Куцые, примитивные, россыпь стекляшек, мнящих себя бриллиантами. И все-таки…

Телепат – это покушение на собственность.

А значит, на миропорядок.

Глава вторая

Зоопарк отменяется

I

– Ух ты! Это лес?

– Нет, это под водой. Кораллы и всякие… Забыла, как называются.

– Красиво…

– Ага. Я такие на Террафиме видела. На морской экскурсии.

– Класс!

Странное дело: Регина совсем не завидовала Линде. Ну ни капельки! Честно-честно. А всё потому, что Линда не задавалась. Да, ей почти шесть лет. И ведь не хвастается! Просто рассказывает интересное. Про варварскую планету Террафиму, где работают ее папа с мамой. Про инорасцев, которые там живут, и почти как люди. Про экскурсию.

Много про что.

А еще Линда здорово рисовала. Она могла рисовать и рассказывать одновременно. И не сердилась, когда Регина заглядывала ей через плечо. Сама Регина точно бы рассердилась! Вот Линда тычет кисточкой в один цвет-сектор на палитре, в другой, в третий. Кисточка становится трехцветной. Высунув язык от усердия, Линда крутит настройку. Красная, желтая и зеленая полосочки сплетаются «косичкой». «Косичка» похожа на фруктовую конфету «Угадай-ка!». Такую конфету надо лизать с разных сторон и угадывать: у какого цвета какой вкус. Выставив толщину кисточки, Линда погружает ее в куб из прозрачного «желе». Здесь она рисует подводный лес. Сперва кисточка выключена, и следа в «желе» не остается. Добравшись до песчаного дна – оно уже нарисовано – новая подруга Регины включает кисточку и тянет ее вверх, ловко проворачивая в пальцах. Из дна вырастает новый красивый коралл.

Теперь добавить боковые веточки…

У Регины так не получается. У нее выходит размазня, похожая на кашу из радуги. Сперва Регина расстроилась, но потом нарисовала размазне два круглых глаза и заставила их моргать. Получилось очень смешно! Линда глянула, и на нее сразу напал хохотунчик. Они так хихикали, что у Регины живот заболел. С Линдой весело. Она всё-всё тут знает: за полгода выучила. Хорошо, что Регину с ней в комнате поселили! Теперь Регина здесь будет жить. Так сказали мама и дядя Фердинанд, тутошний воспитатель.

А еще сегодня прилетит папа…

– Твой папа – капитан?

– Ага! Он сегодня прилетит!

– Я знаю.

– Откуда?!

– Ты об этом очень громко подумала! – смеется Линда, и Регина тоже смеется.

– А твои папа с мамой за тобой прилетят?

– Через две недели. Они мне письмо прислали.

Тут Регине наконец стало завидно. Линде письмо прислали, как взрослой! А Регине никто еще не присылал писем. Надо папу попросить, чтоб он ей тоже написал. Потом, когда на свой корабль вернется. Папа, конечно, может и здесь, на Ларгитасе, ей письмо отправить. И мама может. Только это будет понарошку: зачем письма, если ты близко? А вот письмо с другого края Галактики, через гиперсвязь – это да!

Регина подошла к окну и стала елозить пальцем по стеклу, меняя прозрачность. Если сказать словами, окно послушается. Оно и пульта слушается. Но пальцем – интереснее! Вот «иней». Вот «роса». Вот «туман». А вот «невидимка» – тебя снаружи не видно, а ты всё видишь…

Так лучше всего.

По спортплощадке слонялся дылда в шортах. Дылду звали Клод. Линда сказала, что ему целых пятнадцать лет! Покрасил шевелюру «апельсинчиком», и никто не запрещает, не ругается… Клод лениво стучал мячом по упругому покрытию площадки. Стукнет пару раз, поймает – и стоит, смотрит. Куда? – загадка. А то бросит мяч в кольцо, поймает – и снова стоит. Или бродит нога за ногу…

– Лин, сейчас каникулы?

– Ну да.

– Всех старших домой забрали?

– Ага.

– А Клод почему остался?

– Не знаешь? Ну да, ты новенькая. От Клода родители отказались.

– Как – отказались?!

Регина решила, что ослышалась. А может, Линда пошутила? Но Линда стала грустной-грустной, и Регина тоже стала грустной-грустной. Даже слезы набежали.

– Ну, я точно не знаю… Сказали, им такой сын не нужен.

– Как это – «не нужен»?! Какой – такой?

– Ну, такой, как мы. Интернатский.

Дядя Фердинанд говорил Регине, что «Лебедь» – особенный интернат. Для особенных детей. И она, Регина, тоже особенная. Только пусть не зазнается. Особенный – не значит лучше. Просто другой. Ей надо многому научиться. А вот чему… Дядя Фердинанд об этом тоже говорил, но Регина забыла. Может, Клод зазнался? Плохо учился?

И поэтому папа с мамой от него отказались?

Регина попыталась представить, как это может быть. Как ее мама и папа от нее отказываются. Не хотят с ней разговаривать. Отворачиваются. Не дарят игрушек. Не пускают ее домой. И она остается совсем-совсем одна в интернате. Бродит по площадке, как Клод, бросает в кольцо дурацкий мячик. Смотрит в никуда. Долго-долго…

Она едва не расплакалась. Но вовремя вспомнила, что мама была у нее вчера, а сегодня прилетает папа. Он обещал повести ее в зоопарк – смотреть на химерок и голубых шиншилл! А к Клоду никто не прилетит. Никто не поведет его в зоопарк. Не купит ему мороженое… Регине стало очень-очень жалко Клода. Даже если он зазнавался и плохо учился – это неправильно! Ей захотелось сказать взрослому парню что-нибудь хорошее. Чтобы он перестал грустить и улыбнулся. Или подарить что-нибудь.

Только Регина не знала – что.

Клод внезапно повернулся и уставился на Регину. Девочка знала: он не может ее видеть. Окно снаружи непрозрачное. Она нарочно так сделала. Но Клод смотрел, будто всё видел. А потом бросился прочь, словно за ним, щелкая клыками, гналась дикая химера. Регина проводила его взглядом, вздохнула и решила, что никогда-никогда не станет зазнаваться! И учиться будет лучше всех. И вообще, у нее самые лучшие в мире папа и мама. Они от нее ни за что не откажутся!

Мелодичный перелив клавинолы накрыл комнату.

– Младшая группа приглашается в четвертую комнату на первом этаже, – сообщила информателла таким таинственным голосом, что Регине сразу захотелось бежать в четвертую комнату. – Занятия начнутся через пять минут. Если вы не знаете дорогу, громко скажите: «Галочка-выручалочка, отведи меня куда надо!» Перед вами возникнет зеленая птичка-указатель. Идите за ней. Повторяю: младшая группа…

«Ну вот, – подумала Регина, – в садике я была в средней группе. А тут – снова в младшей». Она совсем уж собралась обидеться, но передумала.

– Давай «галочку» вызовем? – заговорщицким шепотом предложила Линда.

– А ты разве дороги не знаешь?

– Знаю. Но с «галочкой» интересней!

II

А потом была физкультура. Воспитатель дядя Руди со смешной фамилией Физрук всё время повторял: дети, не ленитесь! Наклоняться – до земли. Приседать – тоже до земли. Когда стали прыгать, Регина ждала, что Физрук скажет: «До неба!» Нет, промолчал. Приседания и наклоны Регина не любила, но честно старалась. Она ведь сама себе обещала, что будет учиться лучше всех. Интересно, физкультура – это тоже «учиться»? Надо спросить у кого-нибудь. Только не у дяди Руди, он строгий.

Лучше у дяди Фердинанда.

Наприседавшись, они бегали в лабиринте. Это было здорово. Если б еще похожий на кузнечика Лайош не толкался, пытаясь всех обогнать. Но у него не получалось: лабиринт был узкий, и Лайош только всем мешал. Наконец он нашел хитрый поворот и с криком: «Я первый!» – нырнул туда. В итоге дурачина Лайош выбрался из лабиринта последним. Потому что заблудился и долго кружил по коридорчикам.

Все запыхались и раскраснелись. Дядя Руди стал учить, как правильно дышать, чтоб не запыхиваться. Поначалу ни у кого не получалось, а когда стало чуточку получаться, в небе загудело. С присвистом.

– Всестихийник! – закричал маленький Карл.

Он и правда был маленький – ниже Регины. За это его дразнили «Карликом», и Карл обижался.

– Сюда летит!

– Садится!

Одна Регина ничего не кричала. Она сразу поняла, что это прилетел папа!

Оливковая капля рухнула с неба, стремительно увеличиваясь в размерах. На миг она зависла над площадкой перед воротами – и плавно, как пушинка, опустилась на приемное покрытие. Двигун всестихийника в последний раз свистнул – и умолк. Скользнула вверх, скрывшись в корпусе, пилотская дверь. И на землю легко спрыгнул молодцеватый офицер в парадной форме корвет-капитана ВКС Ларгитаса.

– Папа!

Регина сорвалась с места и, напрочь забыв, как правильно дышать, вихрем помчалась к воротам. Физрук, не препятствуя, проводил ее одобрительным взглядом. Мысленно он поставил девочке «отлично» по бегу на средние дистанции. А беречь дыхание со временем научится. Малышня загалдела, и преподаватель, глянув на часы, махнул группе рукой: свободны!

Да что там малышня! Рядом, словно сбросив плащи-невидимки, образовалась неразлучная парочка заклятых подруг: биологичка Дорис и математичка Вивиан. Две соперницы за мужские сердца. Рыжее пламя против иссиня-черного водопада. Буря и натиск против ленивой грации. И ни дня – друг без друга, над чем недоумевали все, включая интернатского психолога.

Теодор ван Фрассен перебросился парой слов с охранником, который вышел к нему из павильона. Охранник кивнул, будто встретил старого знакомого – и отступил в сторону. Вот тут бравый корвет-капитан взял и наплевал на честь мундира, достоинство офицера, строевой шаг и прочую дребедень. Сорвав с головы фуражку, он взмахнул ею, как птица – крылом, завопил на дикарский манер и на третьей космической скорости ринулся навстречу дочери.

Казалось, кое-кто сейчас сам пойдет на взлет не хуже всестихийника.

– Папа!

– Ри!

Подхватил, закружил, завертел! Регина визжала от восторга, пока папа не остановился. А там еще немножко повизжала, про запас. Прижалась к чисто выбритой, но всё равно чуточку колючей папиной щеке. Щека пахла одеколоном и… Космосом! А если бы кто-нибудь спросил девочку, как, по ее мнению, пахнет космос, она бы, не раздумывая, ответила: «Папой!»

– Да ты выросла тут без меня!

– Да! До неба!

– Как тебе в «Лебеде»? Нравится?

– Очень! У меня новая подруга, Линда! Мы с ней в одной комнате живем. Она веселая, и рисует лучше всех! Но я тоже научусь. Линда! Это мой папа!

Разумеется, Линда не заставила звать себя дважды.

– Здравствуйте…

– Привет, Линда! Я – папа Регины. Дядя Теодор, можно просто Тео.

– А я знаю! Вы капитан!

– Да ты всезнайка…

– А вы прямо из космоса прилетели?

– Прямым ходом! А знаете ли вы, девчонки, что я вам привез?

– Что?!

– А вот что!

Жестом записного фокусника капитан извлек из фуражки две открытки-голоролика. На одной «Громобой» входил в звездную систему, пересекая пояс астероидов. В лучах светила вокруг корабля, словно друзы хищных драгоценностей, сверкали острые обломки камней. Из-за края открытки выплывал бок планеты-гиганта, весь в охристых разводах. На другой, сколько хватало глаз, раскинулась лиловая туманность – разметанная давним взрывом, подсвеченная изнутри. Приглядевшись, на ее фоне можно было увидеть темный шарик – погасшую звезду-карлика.

– Ух ты!

Регина щелкнула ногтем по открытке, и картинка пришла в движение.

– Реальные съемки. С разведзондов. Одну тебе, Ри, другую – Линде.

– Мне?! Спасибо, дядя Тео!

– Пошли знакомиться с остальными?

– Пошли!

Вернув фуражку на ее законное место, капитан взял девочек за руки. Чистая, ничем не замутненная радость окутала его, как сияющее облако. Радость искрилась пузырьками яблочного сидра, кружила голову и толкала на веселые безумства, от которых ван Фрассен с трудом удерживался.

«Сюда бы Анну-Марию! Вот оно, счастье! И без всякой ценольбологии. Ничего, наша графиня обещала к вечеру освободиться…»

– Папа, а мы полетим в зоопарк? Ты обещал!

III

Теодор ван Фрассен нашел Фердинанда Гюйса в столовой. Гюйс сидел за угловым столиком на учительской половине, задумавшись над выбором: шницель «экзотик» в имбирном кляре – или курица под ягодным соусом. В тот момент, когда чаши весов стали склоняться в пользу шницеля, над ухом, разрушая очарование момента, прозвучал сухой, привыкший командовать голос капитана:

– Я забираю дочку до вечера.

– Исключено, – ответил Гюйс раньше, чем понял, что краткость не всегда является матерью взаимопонимания, как бы ни доказывали это философы древности.

Капитан нахмурился.

– Вы не поняли, кавалер. Я обещал дочери повести ее в зоопарк. Мой всестихийник стоит на площадке. К вечеру мы вернемся. Преподаватель физкультуры сказал, что я должен переговорить с вами. Какие проблемы?

– Я не кавалер. Я барон синцименики.

– Синцименика?

– Наука о сосуществовании. Впрочем, оставим титулы. Извините, господин ван Фрассен. Мне искренне жаль, но ваша дочь не может покинуть территорию интерната. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Почему?

– Таковы правила.

– Регина под арестом?

– Вы преувеличиваете. Садитесь, прошу вас.

Сесть капитан не спешил. Торчал столбом возле стола, разглядывал Гюйса, словно тот был диковинным музейным экспонатом. Белый мундир, орденские планки. Сокол на кокарде. Вызов в глазах. «Вставайте, барон Гюйс!» – читалось во взгляде ван Фрассена. Гюйс вздохнул украдкой. Нет, мы не поддадимся на провокацию. Мы не встанем. Иначе мы окажемся выше задиристого капитана на целую голову.

И это сразу обострит ситуацию.

В свою бытность на Сякко, еще надеясь получить диплом и уже догадываясь, что это – мираж, Фердинанд Гюйс много времени посвящал самокопанию. Изучал собственные комплексы, клал привычки под микроскоп, препарировал склонности… Куратор, старый хитрец Тераучи Оэ, который год убеждающий всех, что его заветная мечта – покой и трубочка с вишневым табаком, поощрял такое рвение. Старик давно понял, что скоро расстанется с учеником. Пожалуй, с первого семестра. Просто не спешил резать по живому, ждал, пока Гюйс сам вынесет себе приговор – еще один урок, прежде чем потерять друг друга из виду…

Самой неприятной из истин, добытых Гюйсом, было ясное, как рассвет над озером Курахара, осознание: да, я боюсь мужчин, подобных капитану ван Фрассену. И не потому, что он, пожалуй, способен закрутить пируэт-сальто лучше меня. Не потому, что в честной драке он сломает мне шею. Может быть, мое сальто лучше, и двигательные центры капитана, плюнув на честность, я захвачу быстрее, чем он – мою драгоценную шею. Всё это ерунда. Павлиний хвост. Правда куда примитивней – боюсь, и рациональных причин для страха нет, и со страхом надо жить.

Он так привык жить с этим страхом, что они стали друзьями.

– Садитесь, капитан, – повторил Гюйс, вольным обращением, жестом и интонацией сокращая дистанцию между собой и отцом Регины. Он рисковал, но полагал это здоровой необходимостью. – Я должен кое-что вам объяснить. Не возражаете, если я закажу шницель? Я очень голоден.

– Заказывайте, – ван Фрассен сел напротив.

В лице его сохранялось напряжение.

– Хотите есть?

– Нет.

– Пить?

– Вишневый сок.

– Хорошо.

Они перебрасывались скупыми репликами, как жонглеры – кольцами. В отдалении трепетала дробь барабанов: смертельный номер! Слабонервных просим удалиться! Гюйс улыбнулся, стараясь, чтобы капитан увидел в этом знак расположения. Богатое воображение – беда, право слово… Набрав на меню-панели код заказа, он дождался, пока в боксе доставщика объявится дымящийся шницель и стакан с соком, откуда предупредительно торчала соломинка. Беседы с родителями не были для Гюйса в новинку. И всё равно каждый раз он готовился к разговору заново. Помнится, папаша Рональда Хайне, краснорожий здоровила, кинулся в драку…

Пришлось обездвижить.

Нападение зафиксировал видео-блок. Хайне-старший, жаждущий судебного разбирательства, скис при виде интернатского адвоката.

– Я жду, – напомнил капитан, беря стакан.

– Скажите, – начал Гюйс, – вы в курсе, что значит слово «телепат»?

– За кого вы меня держите?!

– И все-таки я хотел бы, чтобы вы ответили.

– «Теле» – дальность. Действие на расстоянии. Телепат – человек, читающий мысли на расстоянии. Вы удовлетворены?

– Нет. Но об этом позже. Что значит слово «эмпат»?

– Человек, воспринимающий чужие эмоции.

Капитан мало-помалу закипал.

– И последнее: что значит «психопат»?

– Ждете, что я оскорблю вас? Скажу, что психопат – это вы? Не дождетесь. Психопат – человек с патологией психики. Теперь мы можем вернуться к моей дочери?

– Да. Именно теперь – можем, и должны. Вы не ошиблись, капитан. «Пат» – патология. Вы из трех раз лишь единожды применили это верным образом. Эмпат – человек с чувственно-эмоциональной патологией. Телепат – человек с информационно-трансляционной патологией.

– К чему вы клоните?

– Вы уже поняли, к чему. Патология, капитан. Предмет этой науки – болезнь. Ее причины, закономерности развития, течение и исход. К примеру, у меня и в учетной карточке, и в удостоверении личности записано: «телепат». Это значит, что я неизлечимо болен.

Гюйс лгал. Собственно, он лгал во второй раз: сначала – попрыгунье Агнессе, когда отрекомендовался телепактом, и вот теперь – ван Фрассену. На деле в его удостоверении стояло: «синпат». Но вдаваться в классификационные тонкости при капитане? Нет, ни к чему. Еще решит, что собеседник из вредности хочет его запутать.

– Вы хотите сказать, что Регина больна?

От волнения рука капитана дрогнула. Льдинки прозвенели, шевельнувшись в темно-красной глубине. Ван Фрассен смутился, как если бы невпопад ударил в колокол. Уже лучше, отметил Гюйс. Враждебность уходит. На всякий случай он укрепил пси-блок, хотя в этом не было нужды. Если доблестный корвет-капитан решит, что Гюйс тайком копается у него в мозгах – беседа закончится скандалом в кабинете директора.

– Да. Она больна, как я. Как другие учащиеся «Лебедя». Как знаменитый режиссер Монтелье. Как Белла Кнаух, офицер-координатор истребителя «Ловкач», без которой ВКС Ларгитаса проиграли бы битву при Траббане. Как жертвы погромов на Мондонге и Тире, где по ложному обвинению было вырезано больше семидесяти несчастных – таких, как я и ваша дочь. Плюс три сотни членов их семей.

– Что же делать? – тихо спросил капитан.

– Вот теперь вы начинаете понимать меня, – шницель остыл, но Гюйс не спешил приняться за еду. Пауза играла против него. Зато вид еды на столе способствовал переводу беседы в мирное русло. – Добавлю, что талант – тоже патология. Отклонение от нормы. Регине надо научиться жить со своим талантом. Уживаться с ним без лишних проблем. И заново адаптироваться к обществу, состоящему из миллиардов норм. Вспомните, что младенцем она без стеснения ходила под себя. Вы сперва приобретали для дочери подгузники-утилизаторы, но мало-помалу приучили ее к туалету. Сейчас она чудесно обходится без подгузников. Я прав?

– Не знаю.

– Чего именно вы не знаете? – изумился Гюйс.

На миг пришло видение: Регина до сих пор носит подгузники.

– Я редко бываю дома, – пояснил ван Фрассен. – Служба ревнива. Наверное, я плохой отец. Я мало что знаю о ежедневных детских мелочах. Мы играли, это да. Я возил ее в Парк Сказок. На природу. В санаторий, к морю. Но подгузники… Когда она впервые попросилась на горшок, я был на маневрах. Или перегонял «Громобой» к новому месту дислокации. Как мне сказать ей, что мы не поедем в зоопарк?

Гюйс пододвинул шницель и отрезал кусочек. Гневный вояка превратился в удрученного отца, и это было неожиданно. Если ты настроился на долгую и продолжительную схватку… Он не сделает карьеры, думал Гюйс. Слишком тонкая натура.

– Я помогу вам. Регине надо привыкать к тому, что в ее жизнь вторглась уйма ограничений. Чем раньше она смирится, тем лучше. Вернее, безопасней. Вам еще очень повезло. Инцидент в детском саду мог закончиться трагедией.

– Трагедия? – вояка вернулся и прищурился с насмешкой. – Вы преувеличиваете.

– Ничуть.

– Она – ребенок!

– И тем не менее. Я бы мог рассказать вам, чем кончаются такие детские шалости. Но это займет слишком много времени.

– А вы покажите, – предложил капитан.

– В каком смысле?

– Вы же телепат. Создайте образ негативных последствий и транслируйте его мне прямо в голову. Это получится быстрее?

– Гораздо. Но мне требуется ваше разрешение.

– Письменное? Я готов.

– Достаточно устного. Наш разговор фиксируется. Не обижайтесь, весь интернат на контроле. Собранный материал используется при «разборе полетов». Общение с родителями – не самая бесконфликтная часть нашей работы. Итак, вы согласны?

– Да.

IV

Роттенбургская служба новостей:

«Трагедией закончился день в детском саду „Солнышко“. В результате захвата средней группы воспитанников телепатом-подавителем Региной ван Фрассен шестеро детей госпитализировано с нарушениями психики разной степени тяжести. Еще двое находятся в реабилитационном медцентре № 12 в состоянии крайнего физического истощения. Врачи говорят, что их жизнь вне опасности, хотя в обоих случаях возникла необходимость питательной капсуляции. К сожалению, мы не можем сказать ничего утешительного о тех несчастных, которые проходят курс лечения в пси-реанимации. По неподтвержденным сведениям, один из них, а именно Николас Зоммерфельд, сын советника Зоммерфельда, введен в состояние медикаментозной комы.

Завтра на Окружном кладбище состоятся похороны Элизы Солингер, воспитательницы „Солнышка“. Не сумев вовремя опознать захват, Солингер вопреки инструкциям вмешалась в „черную свадьбу“, как успели прозвать инцидент в Роттенбурге. Итогом действий воспитательницы стал конфликтный кризис ситуации. Для покойной госпожи Солингер, согласно заключению экспертов, это привело к острому инфаркту головного мозга с кровоизлиянием в зону инфаркта и желудочки мозга.

Графиня ван Фрассен утверждает, что ранее не наблюдала у дочери способностей…»

Репортаж с места происшествия на гиперканале «Интер»:

Из ворот детского сада выводят измученных детей. Дети улыбаются. Временами они начинают танцевать. Гертруда Шпильман, толстая девочка с косой до пояса, оживленно рассказывает о чем-то матери. На лице матери – ужас. Идущий за ними Фердинанд Гюйс несет на руках Николаса Зоммерфельда. Мальчик без сознания. По лицу Гюйса текут крупные капли пота. Видно, что причиной тому – не тяжесть ребенка. Временами губы мужчины шевелятся, словно он шепчет слова утешения. Мальчик на его руках вздрагивает, как от удара тока, но в сознание не приходит.

«Как уверяет нас Якоб Трессау, маркиз пси-хирургии, – сообщает репортер новостной группы, – предварительный осмотр позволяет констатировать наличие у двоих детей личностной злокачественной опухоли. Нам повезло, говорит Трессау, что диагноз вынесен на ранней стадии заболевания. Опухоли такого рода вполне операбельны, в особенности у детей. Метастазы, которые они дают в сектора базовой личности…»

«У тебя нет сестры!» – кричит мать Гертруды Шпильман. У женщины начинается истерика. Она хватает дочь за руку, не сдержавшись, бьет по лицу. «Нет! Нет! Никакой двоюродной сестры! Никакой свадьбы! Очнись!» Гертруда улыбается. На насилие она не реагирует. «Что ты, мама… ты просто забыла… мы женились на корабле, я держала ей фату…» Мать уводят подоспевшие медики, делая ей по дороге инъекцию успокоительного. Один из врачей остается с девочкой. «Я держала фату, – повторяет девочка. – Я взрослая. Я очень-очень взрослая». Врач кивает, не споря. «Это просто мама забыла, – извиняющимся тоном добавляет девочка. – Она у меня вечно что-то забывает. А я всё помню… я вот ни настолечко не забываю…»

Улыбка Гертруды похожа на гримасу боли.

Отчет Якоба Трессау, маркиза пси-хирургии:

«…личностная опухоль Гертруды Шпильман показала инфильтрирующий рост. Зафиксирован пронизывающий эффект синапт-мембран и метастазирование ближайших воспоминаний. Захват псевдо-личностью пограничных областей психики больной развивается скачкообразно. Продукты распада ложных реалий приводят к интоксикации базовой личности. Некроз в центре опухоли не позволяет нам медлить с проведением операции. Прошу разрешения, заверенного родителями больной…»

Докладная записка инспектора Фрейрена:

«К сожалению, служба Т-безопасности вынуждена отказать семье ван Фрассен в просьбе вернуть ребенка домой – и продолжить содержание их дочери под строгим карантином. Процесс первичного захвата, купированный ненадлежащим образом, привел к опасным последствиям. Подобно тому, как хватательный рефлекс побуждает младенца сжимать кулачок, телепатические способности Регины ван Фрассен побуждают ее к неосознанному спонтанному подавлению психики окружающих. При первом же конфликте, имеющем место или вымышленном, девочка оказывает давление на сознание конфликтующего. При этом индекс виктимности захваченного растет с угрожающей быстротой, превращая человека в потенциальную жертву.

Попытки вернуть ситуацию в естественное русло, чтобы перейти к Т-обучению, успехом не увенчались. Держать Регину ван Фрассен на „Нейраме-4“, подавляя кси-ритмы мозга, можно лишь в рамках обычного срока. Иначе мы рискуем довести ребенка до каталепсии…»

V

– «Нейрам-4»? – спросил Теодор ван Фрассен. – Что это?

С Нейрамом у капитана возникла всего одна, очень странная ассоциация. Так звали лидер-антиса расы вехденов – с точки зрения граждан Ларгитаса, муравьев в человеческом обличье. Нейрам Саманган, существо, способное переходить из материальной в волновую форму. Какое отношение имеет антис к Регине?

– Это не то, что вы думаете.

Поймав нервный взгляд капитана, Гюйс обругал себя за двусмысленность фразы. И заторопился, желая успеть, прежде чем собеседник закроется, огородится конфликтом, как крепостной стеной:

– Я не читал ваших мыслей. Прошу прощения за неудачный оборот речи. «Нейрам» – кси-контроллер четвертого поколения. Вы наверняка слышали – его применяют к телепатам-преступникам по вынесению приговора…

– Опять неудачный оборот речи? – мрачно поинтересовался капитан.

Сейчас он даст мне в морду, понял Гюйс. И ошибся. Сам того не предполагая, он расположил ван Фрассена к себе. В юности, стесняясь маленького роста, капитан до икоты завидовал таким высоченным красавцам, как этот телепат. Даже борьбой пошел заниматься, чтобы при случае показывать: кто в доме хозяин. Борьба быстро отошла на второй план, уступив место батутеннису, но это неважно. Зная за собой давний комплекс, Теодор ван Фрассен при виде мужчин, подобных Гюйсу, с крайней осторожностью давал волю чувствам. А вдруг комплекс врет? Вдруг предвзятость рождает агрессию? Когда десять минут назад капитан давил на Гюйса, он скорее играл роль разъяренного отца, чем и впрямь негодовал.

И волновался, что телепат быстро раскусит игру.

Серия эпизодов, транслированных Гюйсом в его мозг, лучше всякого объяснения убедила капитана: в «Лебеде» знают, как уберечь дочь от невпопад проснувшегося дара. Флотская дисциплина тоже подсказывала, что глупо бодаться со стеной. Телепат не врал, демонстрируя, что могло бы быть, но к счастью, обошло Регину стороной. Он, пожалуй, даже не преувеличивал. Между эпизодами имелись зазоры, куда ринулась фантазия ван Фрассена. Капитан с легкостью дорисовал еще с десяток трагических последствий, одно хуже другого – и решил не усердствовать в самоедстве.

Минуло, и возблагодарим судьбу.

– «Нейрам» прошлых поколений срезал пики у кси-ритмов мозга. Это исключает возможность эмпатической и телепатической активности. К сожалению, «Нейрам» угнетает интранейрональный метаболизм… Не буду мучить вас терминологией, капитан. Если приговор обрекает телепата на имплантацию «Нейрама-2», это не назовешь: «отделался легким испугом». Сейчас вы скажете, что ваша дочь – не преступница, что держать ее на «Нейраме» бесчеловечно. Даже не стану спорить. Скажу лишь, что контроллер 4-го поколения – практически безопасен…

Гюйс говорил, не давая ван Фрассену вставить и слово. По памяти зачитал инструкцию к «Нейраму-4». Объяснил, что имплантация контроллера в височную кость – безболезненна и безопасна. Что аппарат насильственно подавляет кси-ритм только в экстрим-ситуации, когда пики демонстрируют активное телепатическое действие. В остальное время «Нейрам-4» просто сглаживает опасные моменты, подобно тому, как инъекция успокоительного снимает стресс. Гюйс говорил, говорил…

– Это для постоянного ношения? – перебил его капитан.

– Нет, что вы! Довольно скоро вы сможете взять дочь в зоопарк. Или домой, на выходные. Пройдет время, и вы даже полетите с ней в отпуск. Вот тогда и пригодится «Нейрам-4», как гарантия безопасности. Ношение до трех недель не причиняет вреда носителю. Замечу, что попытка извлечь контроллер самостоятельно чревата коматозным состоянием. Зато наши специалисты и установят, и снимут аппарат без малейших негативных последствий.

– И так всю жизнь?

Гюйс рассмеялся:

– Нет. Только в детстве, когда нельзя дать гарантию безопасности окружающих от ребенка-телепата. В программе обучения есть курс социальной адаптации. Собственно, я и читаю этот курс. Все выпускники «Лебедя», прежде чем получить аттестат, сдают зачет. В личном деле ставится пометка: «Социально адаптирован». После этого имплантировать им «Нейрам» можно лишь по решению суда.

– Закажите мне еще сока, – попросил капитан.

Взяв стакан, он залпом выпил половину.

– Не надо сообщать об этом матери Регины. Во всяком случае, сейчас. Это реально?

– Конечно, – согласился Гюйс. – Считайте, что у нас был чисто мужской разговор.

Капитан встал:

– Я пойду. Извините, если был груб. Как-нибудь выкручусь с зоопарком. Я видел девочку, с которой поселили Регину. Славная девочка. Я бы не сделал лучшего выбора. Она как солнышко. Рядом с ней тепло.

– Линда Гоффер, активный эмпат. Очень высокая мощность. И золотой характер. У нее «дырчатый» блок, часть эмоций прорывается наружу, – Гюйс умолчал, что это он велел подселить Регину к Линде, рассчитывая на «теплый» фон. – С годами научится контролировать по всему периметру. Нарастит скорлупу…

– Ну и жаль, – вздохнул ван Фрассен. – Всего доброго.

– До свидания. Если возникнут вопросы – обращайтесь без стеснения.

И Гюйс вернулся к давно остывшему шницелю.

VI

Регина сидела на задней парте и дулась. Даже то, что сидит она в самом настоящем классе, как самая настоящая школьница, ее не радовало. Гримасы взрослой жизни оказались скучнее гримас клоуна в цирке. Еще недавно ты спешила вырасти, чуть ли не за уши себя тянула, чтобы ходить в школу, а сегодня мечта сбылась – и что? Ничего особенного. Подумаешь, парты! Ничем не лучше «скучалок» в садике. Только спинки на три такта регулируются. И голосфера из хитрой штучки выскакивает. Сенсоры пупырышками… А это что? Ух ты! Можно менять цвет парты! И наклон…

Увлекшись, Регина забыла, что дуется. Жаль, конечно, что ее не отпустили в зоопарк. Но папа обещал подарить ей кристалл «Чудеса природы». Интерактивная экскурсия по шести лучшим зоопаркам Галактики! Два – морских: «Акулы-убийцы Кемчуги» и «Терракотовая бездна». А вечером папа прилетит еще раз, вместе с мамой!

– …заходи, Клод.

В дверь боком протиснулся знакомый дылда в шортах. Кажется, парень не вполне понимал, зачем Гюйс его позвал.

– Если кто еще не знает, это Клод Лешуа. Он учится в «Лебеде» семь лет, и лично я доволен его успехами. Сейчас я доверю Клоду ответственное задание. Он расскажет вам – о вас. О нас. О таких, как мы. Регина, перестань, пожалуйста, играться с настройками. Клод будет говорить о важных вещах. Их надо знать. Карл? Линда? Лайош? Да, я в курсе, вы уже это слышали. Но вам придется слушать одно и то же много раз, чтобы лучше запомнилось. Клод! Ты помнишь первые занятия по социальной адаптации?

– Ну…

– Забыл, что ли?

– Ничего я не забыл…

Клод вытащил руки из карманов шорт – и уставился на собственные ладони, не зная, куда их деть. Кто-то из детей хихикнул. Гюйс сам еле сдержал улыбку.

– Сможешь провести вступительную лекцию?

– Ну…

Слово «лекция» ввергло Клода в ступор.

– Это означает да или нет?

– Я попробую, учитель Гюйс.

– Начинай. Если что, я помогу.

Гюйс ушел в конец класса, где и присел рядом с Региной. Это было необходимо. Чувствуя близкое присутствие взрослого – учителя! – девочка собралась и навострила уши. Клод же прошелся от двери к окну, заложив руки за спину. Он явно подражал кому-то из преподавателей.

Мне, сообразил Гюйс.

– Кто такие менталы? – без предисловий спросил Клод у детей.

Восемь заинтересованных взглядов уперлись в парня лучами прожекторов. Если дети и слышали это слово, значения его не знал никто.

– Ага, – с удовлетворением констатировал Клод. – Тупицы. Зеленые прыщики. Извините, учитель Гюйс. Я больше не буду. Так вот, менталы – это мы. «Лебедята». И наши учителя. Учитель Гюйс, например. Физрук Абель. Змея с Черепахой… Извините, учитель Гюйс. Я хотел сказать: учительница биологии Хейзинга и учительница математики Турман. Опять же директор, госпожа Хокман…

Парень быстро сообразил, что перечень всех менталов интерната займет полдня.

– Короче, менталы – это телепаты и эмпаты. А еще…

Клод запнулся.

Поймав взгляд парня, Гюйс еле заметно покачал головой. Не надо, мол. Рано. Ограничься сказанным. Змея и Черепаха, надо же… Гюйс знал этот анекдот – про речную переправу и женскую дружбу. И мог оценить точность прозвищ рыжей Дорис и брюнетки Вивиан. Даже по темпераменту сходится…

Переспав с обеими, Гюйс имел возможность сравнивать.

– Телепаты и эмпаты бывают разные. Но об этом позже. А пока: кто такой телепат?

Клод замер в ожидании ответа. Класс молчал, чуя подвох. «Телепат – человек с информационно-трансляционной патологией», – сказал кто-то, похожий на капитана ван Фрассена, в мозгу Гюйса.

– Он мысли читает! – наконец пискнула Регина.

– В целом, правильно. Но есть телепаты, которые не только читают чужие мысли. Они еще и могут передавать свои. А кто такие эмпаты?

Линда ткнула пальцем в сигнальный сенсор. Над головой девочки вспыхнул изумрудный нимб.

– Да?

– Эмпаты чувствуют чужие чувства. И могут делиться своими.

– Какие чувства, например?

– Ну… когда весело… Радость, вот! Или когда грустно… еще страх…

– Очень хорошо.

От похвалы Линда расцвела. В класс словно ворвался запах цветущей сирени. Дети засмеялись, маленький Карл хлопнул в ладоши. Да и сам «учитель» Клод изменился – заблестели глаза, исчезла скованность движений. После урока скажу ему, напомнил себе Гюйс, что спортлагерь «Лиман» подтвердил путевку учащегося Лешуа. Выезд во вторник, с утра. Без сопровождения. Без «Нейрама-4». «Голяком», как шутят в интернате.

В лагере есть наш человек, он проконтролирует.

О том, что путевка – еще один тест на социальную адаптацию, он говорить Клоду не собирался. Как и о том, что в сотый раз отправил письмо семье Лешуа. Ненавижу фанатиков, подумал Гюйс. Если бы не устав их общины, если бы не упрямый, как бес, пастырь, когда-то пострадавший от телепатов и предавший «врагов» кромешной анафеме…

– А теперь подумайте, что получается… Вот эмпат испугался или загрустил. И все вокруг тоже стали бояться. Или грустить. Это хорошо или плохо?

– Плохо…

– Плохо! Я не люблю грустить…

– А мне бояться не нравится…

– Вот! Вам это не нравится. А другим людям? То-то же! Еще подумайте: вам понравится, если кто-то станет подслушивать ваши мысли?

– Нет!

– Нет!

– Пусть только попробует! Я ему ка-ак дам по лбу…

– Вот себе и дай! Ты вчера у меня в голове копался!

– Ничего я не копался…

– Копался! Я знаю!

– Ну, капельку… ты ж «Сказки Гуся» спрятала, а я не знал, куда…

Прыщики, подумал Гюйс. Зеленые. Клод прав. Неизвестно заранее, что за цветок «вылупится» из такого бутона. Зато я знаю точно, как из наивных, «малышастых» уроков по социо-адаптации вырастает университетский курс лекций по прикладной синцименике. На Хиззаце, в Академии имени его высочества Пур Талелы XVI, куда меня пригласили для участия в конференции, маститые академики пялились на мой татуированный нос – и заваливали вопросами, пытаясь найти брешь в ларгитасской адапт-системе.

В принципе, можно было свести татуировку на время пребывания в Академии. Это разрешено. Вне Ларгитаса мы не обязаны «светиться». Я так и не смог объяснить ученым мужам, что татуировка – не знак принадлежности к гетто. Скорее – знак касты, профессии; метка силы. Они не понимали. Они думали – клеймо.

Вот ведь дураки, а еще академики…

Нигде, говорили они, нигде в Ойкумене, кроме Ларгитаса и его колоний, телепат не обязан выделяться. Права человека, говорили они. Свобода, говорили они. Ценности демократии. И статуя Пур Талелы милостиво взирала на подданных с высоты постамента, соглашаясь. Ваша система ограничений, якобы ведущая к счастью общества и индивидуума, говорили они. Ваша наукратия, помешанная на ученых титулах. Кавалер вместо адъюнкта, барон вместо приват-доцента, виконт-доцент, герцог-профессор (ординарный профессор, поправлял их Гюйс); Совет королей физики и математики, политики и ноотехники, имеющих право вето на законы, принимаемые парламентом…

– Тихо, тихо! После урока разберетесь!

Гюйс уловил в голосе Клода собственные интонации. Парень вошел в роль. Это хорошо. Умение сохранять «инфо-слепки», чтобы «одевать» личностный «манекен» – один из козырей Леуша. Ему бы еще индивидуальность подразвить… Опасность, вечно подстерегающая телепасса: слишком легко делать чужое – своим.

Волосы покрасил, придурок.

– Вот видите: чуть что, сразу в лоб, – Клод выдержал паузу, чтоб дошло до каждого. – Поэтому нам всем нужно держать блок. Кто знает, что такое блок?

Зеленый нимб вспыхнул над головой Лайоша:

– Это защита. Как броня у генерала Ойкумены.

– А зачем нам броня?

– Чтоб мысли из головы не вылетали.

– В целом, верно. Но защиту надо ставить в двух направлениях: наружу и внутрь.

– И эмпатам тоже?

– И эмпатам. Кто скажет, зачем?

Молодец парень, подумал Гюйс. Раскручивает детей на вопросы. Заставляет думать, отвечать, вертеть соображалкой. Из него выйдет толковый учитель… Впрочем, не стоит бежать впереди звездолета.

– Чтоб чужой страх не залетал!

– И эти… Эмопции!

– Эмоции. Просто одним больше нужно защищаться изнутри, а другим – снаружи. Потому что все – разные. С разными способностями.

Гюйс уловил легкое касание, исходившее от Клода. В нем крылся вопрос: продолжать? Классификацию, да? Не усложняй, ответил Гюйс. В дебри не лезь. Исходящие до сих пор даются парню с трудом, отметил он. Плохой контроль моторики при посыле. Все силы и внимание уходят на само действие.

Погоняем на факультативе.

– Телепаты и эмпаты бывают активные и пассивные. Пассивные считывают чужие мысли или чувства. Активные – передают свои. Вы уже знаете, кто из вас – кто?

– Карлик – пассивный!

– Сам ты карлик! Я выше тебя вырасту!

– Это еще что? – нахмурил брови Клод. – Ты, малявка… Лайош, ты зачем его дразнишь? Рад, что вымахал, кузнечик? Ты у меня допрыгаешься!..

Лайош сгорбился, вжавшись в парту. «Ой! Сейчас как даст по шее!» – явственно читалось в позе «кузнечика» и без помощи телепатии.

– А у меня папа тоже не высокий, – вдруг сказала Регина. – Зато он капитан! Целым корветом командует. Понял, Карл? А знаешь, как он в батутеннис играет? Лучше всех!

– Ага, – кивнул Карл. – Я тоже буду капитаном! А пассивным – не буду!

Едва оттаяв, он снова насупился.

– Ну, это не выбирают. Это от рождения. Как цвет волос…

Клод вспомнил, какого цвета его собственные кудри, и смутился.

– Клод прав. Наши способности – от рождения. Но пассивный телепат не хуже и не лучше активного, – пришел на выручку Гюйс, вставая. – Например, активный телепат не может так глубоко проникнуть в чужие мысли, как пассивный. То, что для телепакта – закрытая комната, телепасс читает, как запись в блокноте. А внешнее хватает слету! Сильному телепассу нужен мощный блок. Верно, Клод?

– Угу, – буркнул Клод Лешуа, телепасс с предельной глубиной проникновения.

В свое время, пока парня не научили блокироваться наглухо, он чуть не рехнулся. Чужая информация днем и ночью ворочалась в его мозгу. Призрачные голоса, зыбкие картины – лишая сна и разума, растаскивая личность, как мозаику, на кусочки. Клод тонул, задыхался, шел на дно. Родители, колонисты с Фараджа, полагали это бесовским искушением. И лечили постом, молитвами, бичеванием…

К счастью, «Лебедь» успел вовремя.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Жестокость – изнанка обиды.

Ненависть – изнанка слабости.

Жалость – изнанка взгляда в зеркало.

Агрессия – тыл гордыни.

Теперь возьмем всё это – плюс многое другое – разделим на бумажные жребии, бросим в шляпу, встряхнем, хорошенько перемешаем и начнем тянуть билетики в другом порядке. Думаете, что-то изменится? Ничего подобного. От перемены мест слагаемых, даже если слагаются не числа, а чувства…

Банальность – изнанка мудрости.

Глава третья

Флейта и нож

I

– Номер вашей машины? – спросил охранник.

– 174-НР-45, – ответил капитан ван Фрассен. – Всестихийник модели «Луч».

Охранник кивнул и подошел к сенсорной панели. Глубокий старик, он двигался медленно, с предельной осторожностью. Словно ждал, что с минуты на минуту в ржавом механизме его тела хрустнет и сломается какая-нибудь важная деталь. Кожа лица и рук, открытых до локтя, чуть-чуть мерцала в сумраке «дежурки» – число допустимых сеансов омоложения этот человек исчерпал. Один из тех, подумал капитан, кто не мыслит себя без работы. Охрана платной городской стоянки – синекура для трудолюбивых старцев. Здесь легко – и гораздо быстрее – справился бы автомат.

Но куда в таком случае девать ветеранов?

– Славная модель, – мосластые пальцы охранника с силой тыкались в сенсоры. Казалось, от напора зависит: дойдет вызов до машины или нет. – Хоть в космос скачи! А, кэпс? Охота в космос, да?

Далеко, в глубине углового ангара, проснулся автопилот капитанского всестихийника. Сейчас, подчиняясь команде, откроются ангарные двери. Еще минут пять, и машина, обработав запрос на маршрут, вырулит к выезду со стоянки. Можно немного поболтать со стариком. Скрасить время дежурства.

Фамильярное обращение «кэпс» кое-что подсказало ван Фрассену.

– Если честно, неохота.

– Командировка? Академия?

– Я в отпуске. Жена, дочь…

– Уважаю. Семья – это правильно. Это по-мужски.

– Неделю как прилетел. Еще и не виделись толком.

– Ничего, кэпс. Реже видят – крепче любят. Я-то знаю…

– Вы где служили?

Старик подбоченился:

– 2-я гвардейская штурмовая. Истребитель «Ловкач».

– Пилот?

– Канонир расчета плазматоров. Дослужился до корпорала.

– Битва при Траббане?

– Было дело…

«Завидуй, сопляк!» – читалось во взгляде охранника.

– Награждены?

– «Звезда Славы». И «Знак за ранение» золотой степени.

Капитан присвистнул. «Золото» давали за утрату конечности или потерю зрения.

– Подлатали, – ухмыльнулся старик. – В лазарете свое дело туго знают. Вырастили лапу, как новенькую. Повезло, что вообще живым вернулся. Сколько наших легло под Траббаном…

Он угрюмо хохотнул и поправился:

– Над Траббаном. Батарею сменить, кэпс?

– Не надо, спасибо, – отказался ван Фрассен. – У меня динамическая гематрица. До конца отпуска хватит.

Тень упала на лицо старика.

– Гематрица? Дрянь-липучка. Вот скажи мне, кэпс, как солдат солдату…

Капитан пожалел, что затеял этот разговор. Шесть гематриц – от пяти со скидкой – он приобрел на Лулле, в энергетическом супермаркете «Шарон и сын». Не слишком патриотично, зато выгода налицо. На таком питании двигун «Луча» тянул, как зверь.

– Чья техника лучшая? Наша, ларгитасская. Чьих патентов в Ойкумене, как дерьма? Опять же наших. Звездолеты-вездеходы, клиники-заводы – везде мы впереди. Неокерамика, металлокварц; плексаноловое литье. Да хоть сушилку для волос возьми, или там маникюрный прибор… Наука! А где она, наука? – здесь, на Ларгитасе…

Охранник погрозил ван Фрассену пальцем.

– И спрошу я тебя, кэпс: доколе? Что же наши короли физики-химии себе думают? На чем наша чудо-техника ездит и летает? На гематрицах? На «гирляндах Шакры»? На вехденских аккумуляторах? Шестеренки, выходит, у нас свои, лучшие, а недолюди нам эти шестеренки крутят. Позор! Стыдоба…

– На своем тоже летаем, – вступился капитан за родину. – Термояд, кавитазмы… Установка Тора-Хаусмана. Вакууматор, наконец. Думаю, в самом скором времени…

Старик вздохнул.

– Вот и я так думал. В скором, значит, времени. Оглянулся: нет его больше, времени. Кончилось. Прошла жизнь. «Звезда Славы» есть, а жизни нет. Огарочек! – пыхтит, коптит… Думаешь, тебе подфартит? Доживешь? А пока, гори оно синим пламенем, на гематрице полетаю. Пусть мне гематр, компьютер двуногий, из задницы энергию достает…

К воротам, сигналя, подъехал «Луч».

– Извините, тороплюсь, – соврал ван Фрассен. – В другой раз…

Забираясь в кабину, он спиной чувствовал осуждающий взгляд охранника. Казалось, никто иной, как корвет-капитан Теодор ван Фрассен лично виноват в том, что расы энергетов далеко обошли техноложцев – даже таких просвещенных, как ларгитасцы – во всем, что касалось производства энергии. Это он, корвет-капитан, в далеком прошлом дал брамайнам и вехденам, вудунам и гематрам совет отказаться от возможностей науки, презреть мощь человеческого разума – и двинуться животным путем эволюции, выращивая способность организма к энергетизации, как звери холодных климатических зон отращивают длинную шерсть и мощный слой подкожного жира. Это он, виновник всего на свете, включая дрейф галактик, большинством голосов постановил на Совете Галактической Лиги считать всех обитателей Ойкумены равными в правах, независимо от гражданства, происхождения и взглядов на прогресс человечества.

Ну и ладно, подумал капитан. Буду виноватым.

Он велел машине закрыть дверь и погрузил руки в рабочую сферу управления, собираясь немедленно взлететь. Зеленый огонек вызова, вспыхнув на блоке коммуникатора, помешал взлету. Кто ищет разговора? Анна-Мария? Ван Фрассен договаривался с женой забрать ее от университета сразу после заседания кафедры, чтобы вдвоем отправиться в «Лебедь». Заседание еще не закончилось. Кто-то из интерната? Проблемы с дочерью?

Я становлюсь невротиком, обругал себя капитан.

– Кто? – спросил он, не спеша принять вызов.

– Вице-адмирал Рейнеке, – приятным голосом ответила информателла. – Дядя вашей жены. Соединить?

Прошлой зимой, в день, когда капитан-лейтенант ван Фрассен стал корвет-капитаном, Рейнеке Кровопийцу тоже повысили в звании, сменив адмиральскую приставку «контр» на «вице». Буквально через месяц новоиспеченный вице-адмирал сдал командование 3-й Локанской эскадрой преемнику – и отбыл на Ларгитас в качестве заместителя начальника академии Генерального штаба.

Эскадра приняла уход Рейнеке с облегчением. Что вдвойне удивительно, сам вице-адмирал был доволен. С возрастом он стал сентиментален, насколько сантименты вообще могут быть свойственны «военной косточке», отягченной скверным характером. Закоренелый холостяк, не имея детей, всю любовь, таившуюся в мохнатом сердце Кровопийцы, Фридрих Рейнеке отдал Анне-Марии, своей племяннице, а позже – маленькой Регине.

Отблеск этих чувств падал и на капитана ван Фрассена. Честно говоря, капитан не знал: радоваться ему или опасаться? Это блестит краешек солнца на закате – или зарево пожаров на горизонте?

Он тронул сенсор приема.

– Здравия желаю, господин вице-адмирал!

– Без чинов, мой мальчик, – зарокотал в кабине могучий бас адмирала. – Попросту, по-семейному. Я уже в курсе всего, что случилось с нашей дочерью…

Нашей, отметил ван Фрассен. Нашей, значит, дочерью.

– И вот что я тебе скажу, – в адмиральском басе прозвенела сталь.

II

Сегодня их учили такому, такому! Регина чуть не прыгала от нетерпения. Когда же приедут мама с папой?! Она должна им рассказать! Сегодня их учили ПИСАТЬ ОТ РУКИ! Это как читать, только наоборот. Нет, не задом наперед, а… Ну, когда читаешь, слова из голокнижки забираются к тебе в голову и начинают там жить. А когда пишешь – ты сама эти слова делаешь!

Регина и не знала, что так можно.

Она привыкла, что слова надо говорить. Уником или интакт-центр их записывает, а потом можно хоть слушать, хоть читать буквами. Можно еще отправить кому-нибудь. А мама умеет диктовать молча. Даже губами не шевелит. У нее эти… голосительные связки работают. Уником их чувствует и всё записывает, как если б мама вслух говорила. Регина, когда вырастет, тоже так научится. Это все взрослые умеют.

Но писать от руки – совсем другое дело!

Учитель Альбрехт походил на летний одуванчик: сам тоненький, как стебелёк, а голова большая, круглая и в белом пуху. Это потому что он совсем старенький. Линда сказала, ему сто четырнадцать лет! На стене в классе висел экран. Не голография, а настоящий, как в древности. Большущий – на всю стену! Только экран ничего не показывал. Учитель Альбрехт вытащил из кармана пиджака блестящую палочку, из нее выскочил зеленый лучик, и этим лучиком учитель быстро-быстро вывел на экране:

«Сегодня мы будем учиться писать».

Буквы были непривычные, не такие, как в книжках. Но Регина всё равно прочитала. И другие «лебедята» тоже.

– Как вы это сделали, учитель? – пискнул маленький Карл.

– Я это написал. Смотрите, показываю медленно.

И он стал аккуратно выводить на экране лучиком букву за буквой. Теперь получалось почти как в книжке. А потом из парт выехали блокноты – плоские экранчики. Вроде того, что на стене, только маленькие. Учитель раздал световые карандаши и рассказал, как правильно писать буквы и складывать их в слова.

– Буквы вы знаете, и читать умеете. Так что всё просто. Надо по буковке скопировать слова к себе в блокнот. Скоро вы научитесь писать сами, что захотите, а пока перепишите то, что видите на доске.

Регина сразу поняла: это как рисовать! Только рисовать надо не картинки, а буквы. Поначалу у нее ничего не получалось. Буквы выходили похожими на каракатиц из «Терракотовой бездны». Регина чуть не расплакалась. Но быстро вспомнила, что обещала учиться лучше всех – и очень-очень рассердилась. На себя, неумеху. «Инити-финити-крамс!» – прошептала она и снова взялась за карандаш. Волшебные слова помогли, хотя и не сразу. К концу урока Регина написала в блокноте все, что было на экране, который учитель Альбрехт почему-то называл «доской».

Учитель посмотрел, что у кого получилось, и остался доволен. Регину он даже похвалил! Остальных, правда, тоже… Регина была очень гордая. Из блокнота она скопировала все слова в свой коммуникатор – чтобы показать маме с папой. Дождаться бы их! Ну почему время тянется, как резинка?!

После обеда они с дядей Фердинандом, который учитель Гюйс, и еще с одной красивой тетенькой – учительницей Турман – играли в «испорченный коммуникатор». Отдельно – телепаты, отдельно – эмпаты. Почему их разделили, Регина не знала, но ломать голову над этим не захотела: играть было весело! Вместо того, чтобы говорить слово, они его думали. И не просто думали, а прямо в голову тому, кто сидел рядом. Чтоб другие не подслушали. Как услышишь слово в голове – надо думать его следующему. А последний думает для всех.

И так по кругу.

Поначалу у Регины не получалось думать в голову соседу. Ее все слышали и хихикали. Но тут она вспомнила, как писала световым карандашиком, и представила: у нее в голове есть такой карандашик, и луч из него идет в голову Карлу, чуть выше смешно оттопыренного уха.

– Ай! – вскрикнул Карл. – Колется!

Регина тут же сделала лучик мягким, как молодая травинка, и Карл больше не ойкал. Зато всё правильно услышал, а кроме него – никто. В конце занятия (оказывается, это тоже было занятие, а не игра!) дядя Фердинанд сказал, что в следующий раз они будут думать не слова, а целые мысли. И со временем научатся так разговаривать. Все сразу захотели думать целые мысли и подняли ужасный шум. Но дядя Фердинанд – то есть, учитель Гюйс – сказал, что на сегодня хватит.

– А вы что загадывали? – спросила Регина у Линды, когда они возвращались в свою комнату.

– Разное.

– Про что разное?

– Что кушать хочется. Что боишься, только понарошку. Что тебе весело…

– Словами?

– Нет. Мы эмпаты, – в голосе Линды мелькнула странная, чуточку обидная для Регины гордость, – нам слова не нужны. Ну, разве что немножко. Если ты очень громко думаешь, я слышу.

– Ну да. Я и забыла… А мы слова загадывали! А в следующий раз…

Тут у Линды затилибомкал уником, Регину обдало восторгом – и подруга, крикнув: «Мне письмо!», вихрем умчалась в парк. Наверное, хотела уединиться с заветным письмом. Регина немножко позавидовала и твердо решила попросить папу, чтоб писал ей письма со своего корабля.

Пусть пишет от руки.

Забравшись на кровать, девочка заново переживала сегодняшний день. Ее распирало от желания поскорее всё рассказать папе с мамой. Так увеличивается в размерах воздушный шарик, который надувают без конца. Когда же родители приедут?! Не выдержав ожидания, Регина вылетела из комнаты и на одной ножке поскакала в парк – искать подругу. Если прямо сейчас ни с кем не поделиться, она просто лопнет!

Линда обнаружилась в дальнем конце парка. Сидя на скамейке, вкопанной у пруда с золотыми рыбками-семихвостами, она в десятый, наверное, раз перечитывала письмо.

– Что пишут? – по-взрослому поинтересовалась Регина.

– Они взяли билеты на корабль! Лайнер «Гордость Хиззаца», первый класс!

Регину накрыло облаком искрящейся, звонкой радости. Парк превратился в хрустальный стакан, где плещется лимонад с веселыми пузырьками. Вокруг, купаясь в солнечных лучах, запрыгали серебряные колокольчики. Девочке сразу расхотелось говорить о занятиях. Рядом с Линдой было так здорово!

– А еще у меня скоро будет маленький братик…

Линда вдруг замолчала. И вся радость куда-то делась. Только что была, и нету! Регина в растерянности заморгала. Что случилось? Линда улыбалась по-прежнему, но радость не возвращалась. Эй, радость? Ты куда делась?! Регина чувствовала себя обманутой. Словно ей показали мороженое, дали один-единственный разочек лизнуть – и забрали. Спрятали! Это Линда свою радость спрятала! Ей что, жалко поделиться?

Жадина!

Регина подумала это очень громко, даже чуть вслух не сказала. Но Линда ничего не заметила.

– …а еще они везут мне ушанку!

– Ушанку?

– Это такая зверюшка с Террафимы, с большими ушами.

Линда изобразила руками большущие уши, наморщила нос – вот, мол, как ушанка выглядит – не удержалась и прыснула. Только Регине было не до смеха. Внутри нее что-то начинало бурлить, как каша в автоповаре. Радость пряталась здесь, рядом. Так разбойники в сказках прячут клады, но смелые мальчики и девочки их всё равно находят!

– …ушанок можно дома держать! Они пушистые…

– Не кусаются?

– Нет, что ты! Если их за хвост не дергать…

Я доберусь до Линдиной радости, подумала Регина. Обязательно доберусь. Главное, посмотреть по-особенному, чтобы увидеть, где Линда ее прячет. И девочка одними губами шепнула:

«Инити-финити-крамс!»

III

– …ты гордишься?

– Горжусь, – ван Фрассен еле удержался от вздоха.

– Не верю! – рявкнул адмирал.

Складывалось впечатление, что окружающий мир споткнулся на ровном месте – и провалился в хронояму, лет эдак на тысячу назад. Море, барашки волн, стопушечный фрегат в разгаре морского боя – и Рейнеке Кровопийца орет на мостике, веля команде идти на абордаж.

– Не верю! Не слышу искренности! Думаешь, я не понимаю, почему ты отключил изображение? Чтобы я не видел твоей кислой физиономии! Прости меня, мой мальчик, но ты глуп, как пробка. Глуп и наивен. Такой шанс выпадает один на миллион! Наша девочка – телепат. Великий Космос! – это подарок судьбы. Ты еще не выяснил: она активна или пассивна?

– Не успел.

– И это боевой офицер! – адмирал сменил гнев на милость, вернувшись к заветной теме: Регине. – Уверен, что активна. В детском саду мне отказали в конфиденциальной встрече. Сослались на то, что у ребенка есть родители, а дядя, да еще дядя матери – не такой уж близкий родственник… Идиоты! Неужели сразу не видно, кто в семье способен брать на себя ответственность? С другой стороны, если в сплетнях есть хоть крупица правды…

Сплетни, подумал капитан. Уже. Просто праздник какой-то.

– Я всё продумал, мой мальчик. Интернат – это хорошо.

– Это хорошо, – покорно повторил ван Фрассен.

– Это замечательно!

Охранник с удивлением смотрел на задержавшийся «Луч». Старик не мог видеть, что происходит в кабине, и перебирал варианты, способные удержать на земле бравого, хотя и не слишком патриотичного «кэпса». Взгляд отставного канонира напоминал рабочее сопло плазматора. Но залпа не произошло. Со стороны торгово-развлекательного комплекса «Треньян» к стоянке подрулил спортивный мобиль, похожий на ярко-желтое веретено, и громко засигналил. Охранник пошел к машине, доставая из кармана комбинезона «перехватчик» управления.

К счастью, капитанский всестихийник не загораживал проезда.

– Интернат – это необходимо, – тайком, словно прячась от адмирала, ван Фрассен посмотрел на часы. Нано-татуировка показывала пятнадцать минут четвертого. – На днях я разговаривал с куратором Регины, дядя Фриц…

Он не вполне был уверен, что рослый телепат, любитель шницелей и многозначительных пауз, числится куратором нашей дочери. Слово «куратор» предназначалось адмиралу, с целью произвести впечатление.

– Продолжай, – бас Рейнеке смягчился.

На обращении «дядя Фриц» – естественно, вне службы! – адмирал настаивал со дня свадьбы, но результата добился всего семь раз. Капитан помнил эти случаи наперечет. Сегодня – восьмой.

– Регине очень не скоро разрешат покинуть «Лебедь». И то с кучей мер предосторожности. Вы должны понимать…

– Я-то как раз понимаю! Будь моя воля, я бы вообще запретил любые школы, кроме интернатов. Круглосуточно! Под присмотром опытных учителей! Дисциплина! Порядок! Встречи с родителями – по субботам, в течение часа. Только интернат может сделать из мальчика мужчину! – в запале адмирал забыл, что сделать из Регины мужчину может лишь хирург и курс гормонотерапии. – Короче, я всё рассчитал. Интернат мы заканчиваем с медалью. Потом мы идем в лётное училище. На факультет оперативной координации. Мальчик мой, в нашей семье родилась вторая Белла Кнаух! Надеюсь, ты в училище изучал битву при Траббане?

– Ага, – глухо ответил капитан. – Я, дядя Фриц, даже зачет сдавал по Траббанской баталии. Координируя действия эскадрильи в условиях помех, исключающих иной способ связи, обер-лейтенант Белла Кнаух, телепат 1-го класса, сыграла решающую роль… Это есть в каждом учебнике. Три абзаца текста и анимированная карта боевых действий. Я даже лично знаком с корпоралом расчета плазматоров, который служил на «Ловкаче»…

– Вот! Вот! Теперь ты понимаешь меня?

– Я понимаю вас, господин вице-адмирал. Белла Кнаух – герой Ларгитаса. Она умерла от психического истощения на третий день после победы, в возрасте двадцати шести лет. Памятник ей стоит на Дюпрейском кладбище. В детстве меня водили туда на экскурсию.

– Вот! – адмирал осекся. Бас треснул, как музейный кувшин. Наружу, капля за каплей, потекла горечь и обида. – Вечно ты вывернешь всё наизнанку, Теодор. Разумеется, я желаю Регине долгих лет жизни. И понимаю, что перед телепаткой лежит множество дорог. Искусство, медицина, юриспруденция. Работа в полиции, наконец. Но в нашей семье… воинские традиции…

Он не закончил. Капитан почти физически ощутил, каких трудов стоило Фридриху Рейнеке укротить свой буйный нрав.

– Решать тебе, мой мальчик. Тебе и Анне-Марии. Но если ты хочешь знать мое мнение – ты его услышал. Кстати, у меня есть для тебя приятная новость. Твой рапорт рассмотрен и одобрен. Можешь считать себя слушателем академии. С осени приступишь к занятиям. Опять же, три года ты будешь на Ларгитасе, ближе к семье. Сейчас это особенно важно.

– Кто примет командование «Громобоем»? – спросил ван Фрассен.

– Старший помощник Вернер. Одобряешь?

– Да.

– Мне надо идти, – адмирал поскучнел. – Свяжись со мной в конце недели. Сходим поужинать в «Пушку». Привет жене! Поцелуй за меня Региночку…

Бас исчез, и кабина сразу показалась капитану очень просторной.

IV

Линда пряталась в коконе. Как бабочка, которая еще не вылупилась. Только у бабочки кокон серый, и через него ничего не видно. А у Линды кокон был прозрачный и весь из радуги. Сквозь него Регина хорошо видела, как Линда внутри танцует и смеется. Она удивилась. Линда сидела рядом на скамейке, без всякого кокона. Болтала ногами и рассказывала про ушанок. Пруд, рыбки, на кустах кудрявчика – розовые цветы-бубенчики гроздьями. Ничего особенного. Две девочки в парке интерната «Лебедь»

И в то же время Линда танцевала в коконе.

Там, где длился танец, не было никакого пруда. И кустов. И уж тем более рыбок. Огромный луг пестрел незнакомыми цветами. Дальше начинались холмы, а еще дальше висел комковатый туман, похожий на манную кашу. Такую дрянь выдал автоповар, когда мама нечаянно ошиблась в командах. Зато сразу стало понятно, где Линда прячет свою радость! Радость искрилась и звенела в недрах кокона, вокруг Линды. Вот почему Линда смеялась и танцевала. Регине сделалось обидно. Ей тоже захотелось туда. Но злой кокон пружинил и не пускал. Вот бы его чем-нибудь расковырять! Или заставить Линду вылезти наружу. Задумавшись, чем бы ковырнуть Линдин кокон, Регина в руках у себя обнаружила дудочку. Дудочка называлась «флейта» – им в садике показывали. В нее надо дуть, и будет музыка.

Регина дунула.

Флейта, словно испугавшись, взвизгнула – и вдруг заиграла! Совсем как у взрослой тети-музыканта! Регина стала быстро-быстро перебирать пальцами, закрывая на флейте то одни, то другие дырочки. У нее получалось! Аж сама заслушалась. А Линда – нет. Не заслушалась. И танцевала совсем не так, как Регина играла. Иначе, наоборот. Регина не сомневалась: если Линда затанцует правильно, в такт флейте, кокон раскроется, и радость вернется. Сделается общей. Мама говорила: надо быть подельчивой. Все хорошие девочки делятся с подругами вкусностями и игрушками! Значит, и радостью тоже. Но вредная Линда продолжала танцевать поперек. Кокон от такого упрямого танца сделался еще толще. Теперь через него почти не было видно, что происходит внутри.

Регина рассердилась.

Что, радости жалко? – укорила она подругу. – Зачем вредничаешь?! Вот сейчас как достану ножик, да ка-ак разрежу твой дурацкий кокон!

Тут ножик взял и появился. Кривой, блестящий и очень-очень острый. Как бы самой не порезаться, подумала Регина. Наверное, это флейта в ножик превратилась. В сказках так бывает. Так ведь я в сказке и есть! Злая колдунья заколдовала Линду и посадила ее в кокон. Сейчас я ее освобожу – и будем вместе радоваться!

От этой мысли Регине стало легко-легко. Делать правильные вещи – легче легкого! Девочка смело шагнула вперед и взмахнула ножиком. Кажется, там, в парке, они с Линдой всё еще сидели на скамейке – и даже разговаривали о разных пустяках. Но самое важное происходило здесь, на цветастом лугу.

Кокон резаться не хотел. Ножик вяз в нем, как в большущем толстом одеяле. Одеяло кто-то сделал из мармеладного желе. Только разрежешь, а оно обратно слипается. И руку с ножиком назад выталкивает. Очень быстро кокон затвердел и утратил прозрачность.

Зато теперь он стал резаться!

С месяц назад Регина смотрела по визору кусочек сериала про докторов. Не про теперешних, а про древних. Когда никакой техники не было, и докторам приходилось всех лечить голыми руками. Древний доктор (на вид он был не слишком древний, румяный и с черными бровями домиком) делал операцию. Он резал ножиком голого дядю, собираясь вынуть из дяди вредный кусок. Чем дело кончилось, Регина не узнала. Пришла мама, ахнула, сказала: «Тебе еще рано такое смотреть!» – и переключила визор на мультик про генерала Ойкумену.

Я – древний доктор, подумала Регина. У меня есть докторский ножик. Я делаю операцию. Ух ты! У меня даже есть белый халат, белая шапочка «конвертиком» и повязка на лице. Точь-в-точь, как в сериале. Ножик кромсал кокон, увеличивая разрез. Края больше не слипались. Еще чуть-чуть, и радость…

Рука с ножиком провалилась внутрь кокона. Регина едва не упала. Она ухватилась за края разреза и стала тянуть их в стороны. Вот она, радость! Рядом! Искрит, переливается… Радость вдруг завертелась вихрем, темнея на глазах. Линда в глубине кокона плясала всё быстрее и быстрее. От маленькой танцовщицы потянуло холодом. Иней пал на цветы, на притихший луг. Это была не зима, когда катаются с горки и бросаются снежками. Это был страх замерзнуть – чувство, которого Регина не испытывала никогда. И даже не страх…

Из разреза к девочке вылезал Ужас.

Ужас походил на кашу из радуги. Такую Регина рисовала неделю назад. Только эта радуга была черная – много-много разного черного! – и склизкая, и глаза у нее не моргали, а пялились на Регину (здравствуй, девочка…), и делались всё больше. Регина зажмурилась, вслепую отмахнулась ножиком – и Ужас накрыл ее ледяной горой.

…на холодном блестящем столе. Над столом – древний доктор с ножиком. Ножик большущий, а белый халат – в красных пятнах. «Я здоровая! Не надо меня резать!» – но голоса нет, и даже дышать плохо получается. Слезть со стола? Руки привязаны. Ноги привязаны. Доктор улыбается всё шире и шире. Зубы у него острые, как у акулы, и в три ряда. Во второй руке доктор держит огромную вилку. Он не собирается лечить! Он хочет есть!

Острие коснулось живота. Регина завизжала…

– Замолчи сейчас же!

Голос у мамы резкий и злой.

– Ты плохая девочка! Ты мешаешь мне работать. Ты мешаешь папе спать. Ты не учишься и не слушаешься. Нам такая девочка не нужна! Мы от тебя отказываемся. А вместо тебя возьмем Труди Шпильман – она хорошая.

Одна-одинешенька. И дверь захлопнулась. Надо прижать ладошку к идентификатору! Нет, хитрая дверь не открывается.

– Это я, Регина! Пустите меня домой!

– В доступе отказано, – ядовитым голосом Труди отвечает информателла. – Ты здесь больше не живешь, плохая девочка. Уходи! Или я вызову полицию…

Вой сирен. Приближается. Сейчас полицейские арестуют плохую девочку и посадят в тюрьму…

…со всех сторон к кораблю летели злые флуктуации. Папа палил в них из плазматора, но это не помогало. Флуктуаций было очень много. Они обсели корабль, как осы – сладкую булку, и принялись его грызть. В боку «Громобоя» открылась рваная дыра, через нее в рубку просунулись щупальца и утащили папу. Регина уцепилась за папину ногу. Ее тоже выволокло наружу, прямо в черный-пречерный космос, где не было ни одной, даже самой завалящей звездочки…

В красный сенсор коммуникатора Линда попала лишь с третьего раза. Руки девочки отчаянно дрожали.

– Помогите! Скорее! Дядя Фердинанд! Мы здесь, у пруда!..

V

Жену капитан ван Фрассен нашел возле 4-го корпуса. Здесь размещались кафедры двух факультетов: иерологии, науки о социальной иерархии, и этнодицеи – науки о правах народов. Символично, подумал капитан, вспомнив разговор с охранником. Дважды символично, если приплюсовать еще и разговор с адмиралом. Ладно, отложим символы до лучших времен. Он шагнул вперед, вынимая из-за спины букет астр, приготовленный заранее…

…и задохнулся от горькой нежности.

Полчаса назад начался дождь. Анна-Мария, раскрыв силовой зонтик, стояла возле клумбы с ноготками, шалфеем и махровым гравилатом. Флюоресцирующий купол работал в «поясном» режиме. К ногам графини подтекали робкие струйки, облизывая каблучки туфель. Клумба напоминала тлеющее пепелище, оставшееся на месте родного дома: Анна-Мария ван Фрассен – погорелицу, которой негде укрыться от ливня.

Печаль в коконе, подумал капитан. Что вылупится? Эй, брат, да ты поэт! Нельзя, чтобы об этом пронюхал дядя Фриц. Поэтов в академии Генерального штаба едят без хлеба.

– Извини, – он нырнул под зонтик. – Задержался.

Силовое поле, среагировав на тепло человеческого тела, расширило защитный объем «на двоих» – и вновь замерцало.

– Нет тебе прощения, – с вялой улыбкой ответила Анна-Мария. – Ты пришел на семь минут раньше. Ты врешь, чтобы сделать мне приятное. Ничего нет лучше виноватого мужа, согласного каяться.

Приняв букет, она зарылась в астры лицом.

– Со мной связывался дядя Фриц. Я зачислен в академию. Но пока это секрет.

– Тоже мне секрет! Дядя Фриц болтлив, как сорока. Я знала это утром.

– И не сказала мне? Первой?!

– Я что, самоубийца? Дядя предупредил, что болтушек он пускает на плазму для бортовых батарей флагмана «Отчаянный».

– Есть такой флагман?

– Наверное, есть. Если болтушки еще не завоевали человечество – должен быть.

Мимо пробежала стайка аспирантов. Здороваясь с графиней, они тщетно пытались напустить на себя серьезный, приличествующий истинным кавалерам вид. Девицы зашушукались, обсуждая мужские стати капитана.

– Гордись, – Анна-Мария сделалась копией адмирала Рейнеке, только без командного баса. – Ты кумир. Девчонки просто диву даются. Старая карга оторвала такого муженька! Каждая юбка рассчитывает увести тебя лунной ночью.

– Ты не старая.

– Разумеется. И не карга. Когда я действительно состарюсь, я буду королевой этносоциологии. И стану трезвонить на всех углах, какая я, в сущности, молоденькая, – она вздохнула. – На самом деле я очень боюсь старости, Тео. И знаешь, что еще, Тео? Я боюсь ее.

Он не понял.

– Кого?

– Нашу дочь. Я очень боюсь нашу дочь.

С минуту, если не больше, ван Фрассен не знал, что ответить.

– Вот и молчи, – Анна-Мария сменила одну улыбку на другую: вялую на измученную. Как ни странно, лицо графини помолодело. Капитан почувствовал себя опытным, пожилым опекуном, успокаивающим юную воспитанницу. – Они все поздравляют меня, Тео. Наперегонки; наперебой. Коллеги, студенты; деканы. Ректор, и тот отметился. Вы родили кусок золота, говорят они. И начинают расспрашивать. А глазки-то горят, слюнки-то текут! Словно они подсматривают в замочную скважину…

– Спрашивают? О чем?

– О Регине. Как она вела себя раньше? Была ли особенной? Не замечала ли я за ней чего-нибудь этакого? В чем проявлялся ее талант? Знаю ли я, каков процент телепатов в отношении к населению Ойкумены? Понимаю ли я, какое это счастье? Да, отвечаю я. Понимаю. А они всё спрашивают, спрашивают… Да, киваю я. Да, я родила кусок золота. Золото давным-давно перестало быть мерилом ценности. Но какое это имеет значение? Я родила живой кусок золота, Тео. Я боюсь.

Ты сошла с ума, хотел сказать капитан. Но вместо этого сказал:

– Ты устала. Эти дни, эти сумасшедшие дни… Мы привыкнем.

– Нет. Я не привыкну. Знаешь, как люди боятся пауков? Крошечный, безобидный паучок; плюнь, и сдох. А человека бросает в пот. Иррациональный, не имеющий обоснований страх. Точно так же я боюсь Регину. Меня приучили, что наука – истинный путь человека. Наука, а не причуды эволюции. Если медик выращивает больному, пострадавшему в аварии, новую руку взамен оторванной – это наука. Если же вехден, уроженец Тира или Фравардина, путем тысячи физиологических ограничений накапливает в животе – или где он его накапливает? – «живой огонь», желая зарядить аккумулятор… Это не человек, Тео. Это насекомое, член улья. Пчела приносит мед, вехден – энергию. Его способ существования можно исследовать, но нельзя ему следовать. Я неполиткорректна, да?

Капитан молча обнял жену за плечи.

– Они спрашивают, – Анна-Мария ткнулась лбом в грудь мужа. – Они завидуют. Они и впрямь завидуют! Как же, дочь – телепат! Такие перспективы! А я думаю: человеческое ли это – чтение мыслей? Мое ли? Твое? А если не мое, не твое и не наше, если просто каприз организма… Ой, подожди! Меня вызывают!

Она высвободилась и, забыв спросить уником, кто ищет связи, скомандовала: «Прием!» Рядом, в двух шагах, сформировалась проекция абонента: голова женщины, ровесницы Анны-Марии. Высоко взбитая прическа, в ушах – серьги с рубинами. Часть головы оказалась за пределами зонтика, и капли дождя пробивали затылок насквозь.

Что, впрочем, ничуть не мешало женщине.

– Добрый день, – голова кивнула. Выйдя из приемной зоны, подбородок на миг исчез и вновь появился. – Надеюсь, вы помните меня. Я – Герта Зоммерфельд, жена советника Зоммерфельда. Мы встречались с вами на родительских собраниях в «Солнышке».

– Ну конечно, – к Анне-Марии вернулось самообладание. Растерянная мать исчезла, ее место вновь заняла заведующая кафедрой ценольбологии. – Рада видеть вас, Герта.

– Извините, что беспокою вас в такой интимный момент. Извините и вы, господин ван Фрассен, – советница дружелюбно посмотрела на капитана. – Я не знала, что вы вдвоем, под зонтиком, с цветами… Это так романтично! Собираетесь в ресторан?

Фамильярность советницы не понравилась капитану.

– Нет, – опередив жену, ответил он. – Собираемся в интернат, к дочери.

– Как кстати! Об этом я и хотела поговорить. Понимаете, мой Николас, мой маленький Ник… Знаете, что он спросил у меня сегодня?

Страшная догадка обожгла капитана. Разом вспомнились все предостережения Гюйса, высказанные – показанные! – в «Лебеде». Если у Николаса Зоммерфельда сработали последствия «свадьбы», если в мозгу мальчика взорвалась мина замедленного действия…

– Он спросил, с какого возраста люди женятся, – продолжила советница. – Я, естественно, ничего не заподозрила. Сказала, что с восемнадцати. И спросила, почему его это интересует. А Ник покраснел и ответил, что собирается жениться… Да-да! Он собирается жениться на вашей дочери! И очень огорчен, что это откладывается так надолго.

Дождь утих. Солнечный луч, пробившись из-за туч, упал на клумбу. Цветы заблестели, рассыпая искры бриллиантовой пыльцы. В воздухе резко запахло мокрой землей. Казалось, во время дождя люди парили за облаками, и запах реальности отрезвил их.

– Вы показывали мальчика врачу? – без обиняков поинтересовалась Анна-Мария.

– Да. Мы прорвались на прием к Якобу Трессау. Это уникальный специалист! Вы же понимаете, мой муж имеет кое-какие связи в нашем городе…

– И что? У вас есть к претензии к Регине?

Капитан смотрел на жену, словно впервые ее видел. Та, что заявила минуту назад: «Я очень боюсь нашу дочь», превратилась в разъяренную тигрицу, готовую драться до последнего.

– Ни малейших претензий! Всё в порядке. Обследование не показало патологии. Доктор Трессау сказал, что если и есть незначительные, не поддающиеся фиксации отклонения от нормы, с возрастом всё сгладится. Мы можем не беспокоиться, уверил он. Дело в другом. Я хотела бы попросить вас…

Советница помолчала, собираясь с духом.

– Не могли бы вы как-нибудь взять Николаса с собой? Ну, в интернат? Мальчик очень хочет повидаться с вашей Региночкой. Нет, конечно, о женитьбе и речи не идет! – она расхохоталась. Актриса из Герты Зоммерфельд была никудышная, смех походил на кудахтанье всполошенной курицы. – Детские шалости, пустое! Я сама в школе влюбилась… Впрочем, это неважно. Если вы согласитесь, мы с мужем будем счастливы.

Ван Фрассен вышел из-под зонта:

– Как насчет сегодня? Мы можем забрать Ника через полчаса.

VI

У павильона охраны их встретила роскошная брюнетка. Одета она была в черно-красный костюм для верховой езды. Капитан не знал, есть ли в «Лебеде» конюшня. Наряд ему понравился. Анне-Марии, судя по выражению ее лица – нет.

– Добрый день. Вивиан Турман, учительница математики.

– Очень приятно, – ответил капитан, и схлопотал гневный взгляд от жены.

– Кто это с вами? Сын?

– Это Ник Зоммерфельд. Он очень хочет повидаться с Региной.

– Друг?

– Вместе ходили в детский сад, – холодно уведомила Анна-Мария.

– Здравствуй, Ник!

Вивиан присела перед мальчиком на корточки и протянула ему руку, как взрослому. Ник выглянул из-за огромного букета люминолусов – в свете закатного солнца цветы играли лиловыми сполохами – застеснялся и спрятался обратно.

– Ну что же ты? Я тебе не нравлюсь?

– Здрасте…

С отчаянной храбростью пилота, идущего на таран, мальчик сделал шаг вперед – и вдруг, неожиданно для всех, взял учительницу за руку и поцеловал. Так делал папа, припомнил он. И все, кому папа так делал, радовались.

Лицо Вивиан просветлело:

– Какой галантный кавалер! Ник, ты похитил мое сердце. Идемте, Регина ждет, не дождется, – она поманила гостей за собой. – Уверена, девочка где-то рядом…

– Я здесь!

Регина выскочила из-за ствола магханской араукарии, завязанного природой в самые невероятные узлы.

– Папа! Мама! Сегодня такое было!.. Ух ты, Ник?!

Она кинулась к мальчику, закружила, затормошила:

– Ты тоже у нас учиться будешь? Здорово!

– Привет, Регина, – сказал Ник, красный как вареный рак. – Нет, я не учиться. Я к тебе пришел. Вот.

И протянул букет.

– Это мне? Красивый какой…

Девочка зачарованно разглядывала цветы.

– Они в темноте светятся. Как фонарики.

– Правда? Спасибо! Ник, ты… ты… замечтательный, да! А у нас тут целый парк есть! И пруд, и фонтанчики… Я тебе всё покажу! Пап, мам, идем!

Букет сам собой оказался у Анны-Марии. Регина ухватила Ника за рукав, мальчик попытался сохранить важный вид, но не устоял перед натиском непоседы Ри. Хохоча, галдя наперебой, дети вприпрыжку умчались по дорожке.

Взрослые двинулись следом.

– Тут у нас пещера! Грот называется… – долетало из кустов справа.

И через минуту, слева:

– А нас от руки писать учили!

– От руки?

– Ага! Сейчас покажу. Мама, папа, идите сюда! Я вам тоже покажу!

– Идем-идем! – откликался капитан.

И они подходили, и Регина демонстрировала слова, которые она записала в коммуникатор, рассказывала про учителя Альбрехта, похожего на одуванчик, про блокноты, карандаши с лучиками… Ник тихо завидовал, понимая, что жизнь не сложилась, и ему до седых волос придется прозябать в скучном детском садике. Капитан радовался успехам дочери, ее неподдельному восторгу; Анна-Мария смеялась, бралась причесывать упрямые кудри Регины – и бросала это бесперспективное занятие. Она изо всех сил старалась забыть, что находится в интернате. Всё хорошо. Всё просто замечательно. Ограничения – залог счастья…

…ну почему нам достались именно эти ограничения?

– …а сегодня я в сказку попала!

– В добрую?

– Не-а! В страшнючую!

– Ужас! – притворно содрогнулся капитан. – И про что была сказка?

– Не про что, а про кого! Про меня и Линду!

– Кем же ты была в сказке? Феей?

– Древним доктором. С ножиком. Линду злая колдунья заколдовала, в кокон посадила. А я ее спасала! Сначала на флейте играла, а потом флейта превратилась в ножик. Я кокон режу-режу, дырку сделала, а оттуда как полезло… Страшное! Чудище! Оно Линду охраняло…

Смех застыл на губах капитана.

– Я ж не знала, что это Линдино чудище! Она не нарочно! Чудище в голове сидит. И выскакивает, если лезут без спросу. А я не знала и полезла. Меня чудище чуть не съело!

В голосе Регины звучала гордость.

– Классная сказка! Я тоже в такую хочу! – Ник боялся пропустить хоть слово. – А дальше что было? Ты его победила? Чудище?

– Ну… – Регина замялась. – Мы сражались. Оно на меня всякие ужасти напускало. А я взяла, и не забоялась! Меня злой доктор съесть хотел! Ножиком резал – не зарезал! Папа с мамой от меня отказались. Из дома выгнали, только понарошку. На папин корабль флуктуации налезли. Папа в них из плазматора палил… Они папу схватили, а я его спасала. Тянем-потянем…

Кровь медленно отхлынула от щек ван Фрассена. Он бросил осторожный взгляд на жену. Анна-Мария, кивая, слушала дочь с безмятежной улыбкой. Капитан понял: сейчас его жена далеко отсюда. Между ней и дочерью – силовой барьер и тысячи световых лет.

– …стало темным-темно. Тут сказка и кончилась. Дядя Фердинанд, который учитель Гюйс, мне под нос ватку сует. Противную! Я от нее вся расчихалась. Я думала, дядя Фердинанд на нас заругается. И Линда так думала. Она мне после сказала. А он не стал! Рассказал нам про чудищ в голове. И про нас, что мы ничего плохого не сделали. Главное, чтобы мы в другой раз так не… не усредствовали, вот! Ник, пошли, я тебе свою комнату покажу?!

– Конечно, покажи, – с усилием, словно у него заржавела шея, кивнул капитан. – Говоришь, в другой раз? Вы тут комнату посмотрите, а я отлучусь.

– Ненадолго? – с беспокойством поинтересовалась девочка.

– Быстрей быстрого. Одна нога здесь, другая – там…

VII

Фердинанда Гюйса капитан нашел на спортивной площадке. Гюйс сидел на шпагате в обществе какой-то рыженькой красотки. Шпагат Гюйса был продольный, красотки – поперечный.

– Вы тут что, с ума посходили? – свистящим шепотом начал ван Фрассен, не заботясь о приличиях. – Думаете, я не смогу защитить свою дочь?! Да я ваш интернат!.. вверх дном…

И показал – как именно.

– В чем дело? – спросила рыженькая у Гюйса.

Вид у красотки был такой, словно она специализировалась на укрощении гневных отцов. И работа успела ей осточертеть.

– Регина ван Фрассен, – объяснил Гюйс, наклонясь всем телом к передней ноге. Лицо его покраснело от прилива крови. – Попытка взлома. Блок Линды Гоффер, результат удовлетворительный.

Капитан еле сдержался, чтобы не пнуть мерзавца.

– Удовлетворительный? Мою дочь едва не свела с ума малолетняя телепатка…

– Эмпатка, – поправила рыженькая.

– Какая разница?! Если Регина… если с ней… – ван Фрассен вспомнил сияющую дочь, восстановил дыхание и закончил: – Имейте в виду, я этого так не оставлю. В интернате чрезвычайное происшествие! Ребенок пострадал! Хорошо еще, что всё закончилось без последствий. Хотя я не уверен…

Учителя молча смотрели на него. Казалось, они ждали продолжения.

– Если это повторится…

– Это повторится, – сказал Гюйс.

– Мы очень надеемся, что это повторится, – кивнула рыженькая. Кивок продолжился, и рыженькая лбом уперлась в землю. – И не раз.

– Издеваетесь? – ван Фрассен подошел ближе.

– Скажите, – спросил Гюйс, выпрямляясь, – вы дрались в детстве?

Капитан смерил наглеца взглядом:

– Да. Хотите проверить? Не советую.

– Я и не собираюсь. Просто ищу понятный вам пример. У вас были приятели, которые никогда не дрались?

– Нет. Таких приятелей у меня не водилось.

– Как дерутся детеныши зверей, видели?

– Не уводите разговор в сторону!

– И в мыслях не было, – в устах телепата фраза прозвучала двусмысленно. – Я подбираю аналогию. Поймите, в драках формируются важнейшие навыки. Звереныш пробует когти и клыки. Учится нападать и защищаться. Побеждать и сдаваться на милость победителя. Убивать и щадить. Он привыкает к боли и агрессии. Короче, формируется как зверь. Теперь представьте, что в вашей дочери живет звереныш…

– Что за дурацкая аналогия?!

– Хорошо, – рыженькая успокаивающе махнула рукой. – В вашей дочери живет талант. Талант и есть этот звереныш. Он еще не стал частью человека – управляемой, контролируемой, полезной. Он рычит и кусается. Он гадит посреди комнаты. Грызет ножки мебели. Нападает на гостей. Требует внимания; не получая требуемого, сердится и мстит. Приучая звереныша – да, талант, я помню! – к послушанию, вы не сможете действовать только лаской. Иногда вы будете вынуждены прибегнуть к насилию…

Рыженькая так потянулась, что слово «насилие» заиграло в мозгу капитана новыми красками. Он с трудом заставил себя не потерять нить разговора. О чем ты думаешь, корвет-капитан ван Фрассен, офицер и семьянин? Ты же пришел заступиться за родную дочь!

– Это и есть насилие, – рыженькая вновь кивнула. – Вы попали в волну моего обаяния. И силой принудили себя остыть. Я права?

Гюйс сел по-человечески, скрестив ноги. Вставать он не спешил, чтобы не возвыситься над вспыльчивым капитаном. Пусть лучше ван Фрассен смотрит на собеседников сверху вниз. Это способствует пониманию.

– Разрешите представить, – сказал Гюйс, еле сдерживая улыбку. – Дорис Хейзинга, учительница биологии. Эмпат 1-го класса. Если быть точным, эмпакт. Надеюсь, что Линда Гоффер однажды достигнет уровня госпожи Хейзинги. Продолжим?

– Почему вы спросили, дрался ли я в детстве? – устало буркнул капитан.

Больше всего ему хотелось повернуться и уйти.

– Все мальчики дерутся. Хотя бы разок. То, что Регина – девочка, не имеет значения. Ваша дочь должна научиться ставить блоки и защищаться от взлома. Иначе она никогда не станет социально адаптированной. Возьмите, к примеру, меня… Нет, лучше возьмем госпожу Хейзингу.

Не шевельнув и пальцем, не изменив позы, рыженькая подтвердила: да, я не против, чтобы меня взяли. В качестве, разумеется, примера.

– Вокруг госпожи Хейзинги, – продолжил Гюйс, – возведены два круглосуточных периметра обороны. Вам, капитан, этот пример доступней, чем остальным родителям. Все-таки вы – военный, офицер. Первый периметр не позволяет эмоциям госпожи Хейзинги…

– Дорис, – мурлыкнула рыженькая. – Просто Дорис.

– …эмоциям Дорис прорываться наружу.

– Совсем? – изумился ван Фрассен.

– Скажем так: не более, чем это происходит у обычного человека. Иначе чувства, испытываемые Дорис, будут наслаиваться на чувства собеседника, подавляя, конфликтуя и создавая проблемы. Вам известно, что бывает принципиальная несовместимость, казалось бы, родственных типов чувств? Ближайший аналог – кровь. Цвет один, вкус один, группы разные. Последствия в случае наслоения, уж поверьте мне, не радуют… Второй периметр обороны не позволяет собеседнику, если он эмпат или телепат, прорваться к эмоциям, а также мыслям Дорис насильственным путем. Как вы думаете, сколько раз Дорис пришлось драться с подругами, прежде чем двойная оборона стала частью ее существа? Страх, которым Линда Гоффер ударила вашу дочь – врожденное оружие эмпата.

– Так что, сама Линда ничего не боялась?

– Нет, не боялась. Она даже не знала, что Регину накрыло страхом. Это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв. Безусловно-рефлекторный страх, говоря языком науки, информационно не оформлен. Он отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, формирует необходимую систему образов, основываясь на жизненном опыте взломщика – и выводит нападающего из строя. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте.

– Великий Космос! – пробормотал капитан. – Как же вы живете с этим?

Гюйс наконец-то позволил себе улыбнуться:

– У меня есть встречный вопрос, капитан. Как вы живете без этого?

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Я плохо помню раннее детство.

До пяти лет – вообще ничего. Шесть-семь, даже восемь – так, урывками. Редкие мазки на пустом холсте. Яркие пятна не складываются в цельную картину. Я вглядываюсь и не понимаю: это все-таки моя память – или рассказы родителей, друзей, знакомых? Правдивые и ложные, связные или противоречивые, они вполне способны подменить собой личный опыт…

Я могла бы восстановить этот слой памяти. В деталях, красках и звуках; до мельчайших подробностей. Но хирург не должен оперировать сам себя. Хорошо, я могла бы обратиться к опытному психиру. К маркизу Трессау или даже к Старику. Старик не откажет мне. И что дальше? Воспоминания ребенка станут доступны взрослой женщине. В полном объеме. Но это не книга, которую можно прочесть из любопытства, отложить в сторону и забыть навсегда. В моем случае – забыть снова, потому что однажды я уже забыла всё это. Детский слой памяти сделается частью моей личности, теперь в осознанном состоянии.

Я изменюсь.

Я сама не замечу, что изменилась, и не пойму, в чем.

Это вечная проблема личности. Достань на поверхность то, что и так есть в ней, переведи незначительный пустяк в свободный доступ – и получишь нового человека. О, этот новый человек станет заблуждаться самым искренним образом! Он будет считать себя прежним. И переубедить его вы не сможете. Точно так же не способны к переучиванию – а значит, к решению новых задач – люди, страдающие поражением медиального таламуса в сочетании с дегенерацией нейронов лобной коры и мозжечка.

Иногда мне кажется, что это врожденный дефект рода человеческого.

Часть вторая

Террафима

Глава четвертая

Птенец в скорлупе

I

– На арену приглашается капитан-лейтенант Стросс, – возвестила информателла. – Приготовиться корвет-капитану Дигицу.

– Дядя Себастьян – следующий! Слышали?

Регина тронула сенсор на подлокотнике.

– Это папин друг. Я за него болею!

Блистер «семейной» ложекапсулы, прозрачный до полной невидимости, дал приближение. Зеленый круг арены оказался совсем рядом. На центр вразвалочку вышел коренастый крепыш – голый по пояс, с могучими плечами борца. Голову атлета венчали языки пламени.

Рауль, старший брат Линды, с насмешкой фыркнул.

– Пижон! Еще бы «люминаксом» покрасился.

– Сам ты пижон! – вступилась Регина за рыжего, хотя болела не за него, а за дядю Себастьяна. – Военным краситься не положено.

– Почему?

– По уставу! Это у него от природы волосы такие.

– Ничего себе! – присвистнул Рауль.

И украдкой поправил седой «локон страсти» – последний писк молодежной моды.

Тем временем рыжий подошел к стойке с дубинами и принялся выбирать снаряд. Проигнорировав первые три, он под аплодисменты извлек из гнезда тяжелую «четверку». Затем вернулся на центр и замер на белом перекрестье. Босые ступни глубоко зарылись в курчавый ворс травяного покрытия. Казалось, сама земля просела под ногами атлета. Рауль и Регина прикипели глазами к спортсмену, стараясь не пропустить ни одного движения. Линда же демонстративно зевнула и прибавила громкость в плеере. Регина уже собралась толкнуть подругу локтем: да смотри ты! – но передумала. Линда нарочно ее подзуживает. На самом деле ей интересно, но она старается не подавать виду. Тогда мы тоже прикинемся, что нам всё равно, смотрит Линда или нет.

Микро-поединок: кому первой надоест притворяться!

Глубокий, низкий звук гонга наполнил кратер стадиона. Рыжий начал медленно поднимать дубину: снизу вверх, до идеальной горизонтали, когда рука и массивный снаряд, изготовленный по традиции из каменного дерева, вытягиваются в одну, параллельную земле, линию. Было хорошо видно, как напрягаются литые мускулы атлета. Есть «шлагбаум»! Капитан Стросс замер на положенные десять секунд, превратясь в статую. Мрамор, настоящий мрамор; и даже не дышит.

И рука не дрожит.

«С этим дяде Себастьяну придется трудно», – вздохнула Регина.

Время истекло. Дубина продолжила подъем. При «уголке Трауна» – так называлось упражнение – спортсмен выводил снаряд на вертикаль, работая одним запястьем. Академически четко взяв прямой угол, атлет с легкостью, рожденной годами тренировок, отсалютовал дубиной судейской комиссии – и приступил к динамическим элементам.

«Змейки», «восьмерки», «кольца Фриша»; перехваты…

Впервые на соревнования по силовому троеборью Регина попала весной. Раньше только по визору смотрела, и «игры настоящих мужчин» не впечатлили девочку. Но «живьем» – это же совсем другое дело! Папин подарок на двенадцатилетие – поход на секторальный турнир – оказался исключительно кстати. Внимание Регины сразу привлек рослый блондин: меж троеборцев он смотрелся жирафом среди слонов и носорогов. Вот уж кому нипочем не выиграть у силачей-здоровяков, в чьих руках дубина выглядела детской игрушкой.

– Я за него болеть буду! – решительно заявила Регина.

И показала пальцем. Вообще-то воспитанные девочки так не поступают. Мама точно сделала бы замечание. Но мама на турниры не ходила, а у папы были свои представления о воспитанности. Теодор ван Фрассен лишь рассмеялся в ответ:

– Это мой друг, Себастьян Дигиц. Между прочим, чемпион Северного полушария! У тебя глаз – алмаз, Ри!

В голосе отца звучала гордость за друга-чемпиона и глазастую дочку.

– Чемпион?! А я думала…

Регина умолкла, не договорив. Мало ли, что она думала? Раз уж решила – значит, будет болеть за папиного друга! За чемпиона болеть, конечно, не так интересно…

Оказалось – интересно, еще и как!

Там, где «носороги» со «слонами» вспухали горами мускулов, Дигиц превращался в натянутую струну, звенящую от скрытой мощи. А во втором туре, когда Дигица заперли в «скорлупе» (спортсмены называли ее «давилкой»), он превратился в настоящего человека-паука! Крутился, изворачивался, стремительно менял точки опоры, руки и ноги «выстреливали» из него под совершенно немыслимыми углами… Регина и не предполагала, что люди так могут!

Ну а когда дошло до рукопашной…

– Ха!

Казалось, утробно выдохнул не только спортсмен, но и весь стадион. Дубина отправилась в полет. Черно-белая мишень с треском раскололась на куски. Стадион взорвался овациями.

– От-то! От-то!

– Капитан-лейтенант Отто Стросс получает 97 целых 3 десятых балла за первое упражнение силового троеборья «Дубина возмездия»…

Миниатюрные уборщики, похожие на деловитых муравьев, расхватали обломки мишени и скрылись под ареной, нырнув в невидимые с трибун технические тоннели. Новая мишень бесшумно восстала из-под земли.

– На арену приглашается корвет-капитан Себастьян Дигиц. Приготовиться…

Себастьян Дигиц пересек арену скользящей походкой танцовщика. Регина готова была поверить, что дядя Себастьян не касается земли – словно для него кто-то включил спрятанный под ареной антиграв. На миг атлет замер у стойки со снарядами. Неужели – «пятерка»?! Нет, как и Стросс, Дигиц выбрал четвертый номер. В конце концов, у обоих оставалось еще по одной попытке, которой спортсмены могли при желании воспользоваться. Трава едва заметно примялась под ногами высокого блондина, когда он встал на поперечине центрального креста.

Гонг!

Регина мельком глянула на подругу. Линда больше не притворялась равнодушной: следя за выступлением, она вся подалась вперед. Не сумев скрыть довольной улыбки, Регина тоже поспешила перевести взгляд на арену.

Шишковатая, расширяющаяся к концу дубина выглядела совершенно неуместной в руке Дигица. Но едва прозвучал гонг, пальцы атлета намертво вросли в рукоять. Трудно было понять, где заканчивается человеческая плоть и начинается каменное дерево. Едва заметное глазом движение – рука-дубина, как стрелка древних часов, описывает четверть круга, выходя на горизонталь. Десять секунд тянутся целую вечность. Ага, вот и плавное движение запястьем. Если не присматриваться, чудится, что спортсмен не прилагает никаких усилий. Всё происходит само собой: прямой угол, изящный салют…

И тут Дигиц взорвался!

Он превратился в смерч, в планетную систему, по которой носится взбесившаяся комета – раз за разом меняя свою орбиту, двигаясь по немыслимым траекториям. Того и гляди, комета разнесет систему вдребезги – на куски, на космический мусор.

– Ах-х!..

Безмолвный выдох зрителей прорвался в сознание Регины даже сквозь скорлупу вживленного «Нейрама». Линда, похоже, тоже «услышала». Нет, они не виноваты! Пиковый резонанс коллективного мыслеполя пробивает любую блокировку. Хорошо, что такое случается нечасто…

Вывернувшись из сложного пируэта, Дигиц отправил снаряд в мишень «нижним спином». Дубина летела, как пуля, вращаясь вдоль продольной оси! Публика, затаив дыхание, ждала треска, но раздался громкий хлопок. Вместо того, чтобы раздробить мишень, дубина пробила ее насквозь. Черно-белый прямоугольник остался стоять, но в нем зияла рваная дыра.

– Се-ба-стьян! Се-ба-стьян!

Рядом визжит Линда, захлебываясь от восторга.

– Корвет-капитан Дигиц получает 99 целых 7 десятых балла за первое упражнение силового троеборья «Дубина возмездия». На арену приглашается…

В ложекапсуле объявился Теодор ван Фрассен.

– Папа! Ты видел?!!

– Конечно, видел!

– Здорово!

– Вы не голодные? Может, сходим в буфет?

– А как же… – Линда бросила красноречивый взгляд на арену.

Регина с видом знатока задрала нос:

– После дяди Себастьяна тут смотреть не на кого! Пошли в буфет!

II

– Мне «Розу ветров» с кивушным муссом!

– А мне – «Принцессу Безе»!

– А мне тоник-сок!

– Какой?

– Лимонно-кофейный.

– И мне! И мне тоже! Нет, мне клубничный чай со сливками!

– Сластены, – усмехнулся Рауль, извлекая из бумажника радужную кредитку.

Ван Фрассен жестом остановил молодого человека.

– Сегодня я угощаю.

Как ни хотелось брату Линды продемонстрировать свою состоятельность, спорить с фрегат-капитаном, преподавателем академии Генерального штаба, он не посмел. Парень робел в обществе отца Регины, поглядывая на ван Фрассена с неподдельным уважением. Кто он, Рауль Гоффер, такой, в конце концов? Студент третьего курса «архитектурки»? Ну ладно, четвертого – на днях сессию сдал. А капитан не просто вдвое старше: он – настоящий боевой офицер! Выправка, опыт, кортик на поясе… Рядом с ним волей-неволей чувствуешь себя зеленым юнцом. И пьет, небось, не пьянея – тутовую водку стаканами…

Словно подслушав мысли Рауля, капитан взял себе «детскую водичку» – лонг-дринк «Трансгалактик».

– Мне – «Квазар», – громче, чем следовало бы, заказал студент.

И зарделся утренней зарей, торопливо размышляя: не ошибся ли? В «Квазаре» алкоголя было вдвое больше, чем в капитанском «Трансгалактике». Когда заказы выехали из столика, ван Фрассен включил «интим» – ослабленный вариант конфидент-поля. Видимость не изменилась, но музыка и разговоры посетителей буфета притихли, отодвинулись на второй план.

– Как вам соревнования?

– Сильно, – кивнул Рауль, стараясь выглядеть бывалым.

– Дядя Себастьян – лучший! Он их всех сделает!

– Ну, это не секторальный турнир, – глядя на раскрасневшуюся от возбуждения дочь, ван Фрассен хотел спрятать улыбку, но не смог. – Как-никак, Межсистемный чемпионат ВКС. Я тоже болею за Себастьяна, но…

– Что – но? Никаких «но», папа!

– Соперники у него серьезные. Тот же Лайзинг или ван Дайк…

– Иоганн ван Дайк?! Контр-адмирал, герой войны? – изумился Рауль. – Ему же за восемьдесят!

– Генрих ван Дайк, племянник адмирала.

– А-а… Скажите, господин ван…

– Просто Теодор.

– Скажите… э-э… Теодор… Вы участвовали в боевых действиях?

– Раньше, когда служил на «Громобое». Пустяки, – капитан махнул рукой, – мелкие стычки на границах секторов. Ничего особенного.

Регина навострила уши. Ей папа ничего об этом не рассказывал!

– С энергетами?

Слово «энергеты» молодой человек произнес, как плюнул, с демонстративным отвращением. И скосил глаз на лацкан своего сюртука, где красовался голо-значок: молния в круге-шестеренке. «Эмблема студенческого клуба?» – подумала Регина.

– Да, – кивнул, мрачнея, ван Фрассен. – Вудунские контрабандисты, разведчик вехденов…

– Взяли в плен?

– Вехденов живыми взять не удалось. Дрались как звери, до последнего. А как поняли, что не уйти, взорвали свой катер.

– Они звери и есть! Вернее, насекомые: иерархия улья.

Рауль брезгливо скривился, словно в «Квазар» добавили горькой хины.

– Знаю я эту теорию, – капитан любовался игрой света в бокале. – Наслышан. Вехдены – насекомые, брамайны – быдло, тягловая скотина. Гематры – био-компьютеры. Вудуны… Не напомните, юноша, кто такие вудуны?

– Симбионты, – с вызовом откликнулся Рауль. – Типа бактерий в морском черве.

– Ну да, ну да. Симбионты, значит. Помпилианцы, если не ошибаюсь, паразиты…

– Помпилианцы ближе всего к нам, настоящим людям. Они ведь сами не энергеты. Просто используют другие расы в качестве «живых аккумуляторов». Мы, к сожалению, тоже вынуждены пользоваться «гирляндами Шакры», гематрицами, вехденским огнем… А помпилианцы эксплуатируют энергетов напрямую. И правильно делают! Эти недолюди больше ни на что не годны!

Похоже, коктейль ударил студенту в голову. Девочки переглянулись, подмигнули друг дружке и приготовились слушать дальше. Взрослые разговоры бывают очень интересными. Особенно когда тебе двенадцать лет, и ты готова поспорить во «взрослости» с Кирой Сабаддах, самой древней долгожительницей Ойкумены.

– Имел я дело с вашими разлюбезными помпилианцами, Рауль…

– Военный конфликт?!

– К счастью, обошлось. Но воевать они умеют, спору нет. И, между прочим, не гнушаются качать энергию из настоящих, как вы изволили выразиться, людей. У них это называется «заклеймить». А везде это называется – взять в рабство.

– А вот тут их надо ставить на место! Для этого есть Совет Лиги, Комиссия по правам человека… Обратите внимание, Теодор: Человека! А не всяких там… Вот пусть и занимаются делом! В конце концов, есть наши вооруженные силы! Нам, движителям прогресса, не побоюсь этого слова, следует добиться принятия закона, который позволит ВКС Ларгитаса приходить на помощь нашим гражданам в любой точке Галактики! Невзирая на суверенитет и местное законодательство! Тогда помпилианцы осознают…

Ван Фрассен хмыкнул: осознают они, как же!

– …что они – наши потенциальные союзники! Одним нам не перекроить Ойкумену. Но если Ларгитас объединится со всеми настоящими людьми Галактики – нас будет большинство! А в союзе с помпилианцами…

– Чем вы собираетесь заманить их в такой союз, Рауль?

Капитану не удалось скрыть сарказма. Он вообще плохо умел что-либо скрывать. Но молодой человек, разгоряченный коктейлем и пламенным спичем, не обратил на это внимания.

– Расширением их прав по захвату в рабство энергетов! В обмен на отказ от клеймения настоящих людей и поддержку политики Ларгитаса. Это выгодные условия, они не откажутся!

– Вам бы, Рауль, не в архитекторы, а в политики идти.

– А что мешает мне получить второе образование?

– Да, в общем, ничего не мешает, – подмигнул капитан разошедшемуся студенту. – Прошу прощения, мне от углового столика машет бывший сослуживец. Семь лет не виделись. Ничего, если я вас ненадолго покину? Девочки, не скучайте! Надеюсь, Рауль займет вас…

III

Насупившись, Рауль оглядел аудиторию, оставшуюся в его распоряжении. Аудитория сосредоточенно истребляла пирожные, не интересуясь оратором. В трансляционной голосфере под потолком возникла объемная надпись: «Репортаж из зала суда. Повтор» – и Рауль поспешил отключить «интим».

Хлынули звуки:

– …Верховный Суд Ларгитаса утвердил приговор: пятнадцать лет лишения свободы в планетарной тюрьме усиленного режима…

За спиной ведущей – изящной брюнетки в строгом костюме – репортеры осаждали здание Верховного Суда. Из дверей показался конвой, репортерам волей-неволей пришлось расступиться. Камера дала «наезд». Из здания вывели ничем не примечательного парня, на вид – одногодка Рауля. Он даже одет был в форменную сюртучную пару студента. Для осужденного на пятнадцать лет парень держался неплохо. К нему, едва не снеся охрану, кинулись журналисты. Над головой преступника завис рой микрофонов и «глядачей».

– Вы признаете себя виновным в шпионаже?!

– Нет. Я просто хотел учиться.

– Но вы нарушили законы Ларгитаса!

– Ваши законы противоречат галактическим нормам.

– Все! Больше никаких комментариев!

В кадре, заслонив осужденного, возник офицер в черном мундире пенитенциарной службы. Камера взмыла в небо, давая панорамный обзор.

– …Как вам уже известно, брамайн Раджат Маханди, уроженец планеты Пхальгуна в созвездии Слоновьей Головы, изменив внешность и подделав документы, выдал себя за Витторио Скарлуччи, уроженца планеты Борго. По квоте для инопланетников ему удалось поступить в Гуттенбергский Национальный Университет, на факультет нанополимеров. Обман раскрылся лишь на третьем курсе, во время углубленного медицинского осмотра…

– Правильно ему впаяли! Жаль, не пожизненное…

– А он и правда шпион?

– Конечно!

Рауль так резко развернулся к девочкам, что расплескал остатки коктейля. Столешница впитала жидкость, изменив цвет с темно-красного на бордовый. Сюртук осужденного брамайна был точно такого же цвета. Регина подумала, что впервые видит шпиона-энергета. На сериальных злодеев шпион совсем не походил. Встреться Раджат на улице – прошла бы мимо.

– А ты говорил, они не люди…

– Конечно, не люди!

– Ты его больше слушай, Ри! – доев пирожное, Линда заскучала. – Сочиняет он все. Видела я на Террафиме и брамайнов, и вудунов. Всяких видела. Люди как люди. Странные немного… Ну так мы для них, наверное, тоже странные.

Глаза Рауля опасно сверкнули. Какой-то миг Регина была уверена: сейчас брат набросится на сестру с бранью или даже с тумаками. Но молодой человек сдержался.

– …только что мы получили свежую информацию. В Апелляционную палату Лиги поступила апелляция на пересмотр приговора, вынесенного Раджату Маханди. Генеральный прокурор Ларгитаса заявляет, что все нормы галактического права были соблюдены, и любая вышестоящая судебная инстанция оставит приговор в силе…

В голосфере возникла заставка спортивных новостей. Рауль с раздражением ткнул пальцем в сенсор, возвращая «интим».

– Линда, ты что, не понимаешь? Они только выглядят как мы! Это же мутанты, тупиковые ветви эволюции. Они выбрали животный, физиологический путь развития – вместо того, чтобы развивать свой разум, как подобает людям!

– Они тупые? Глупее нас?

Вид у Линды был – сама наивность.

– Разумеется! И чем дальше, тем…

– А как тогда этот брамайн поступил в наш университет?

– И проучился целых три курса? – поддержала Регина подругу.

– Он – шпион! Его специально готовили. На него, небось, целая контора работала! Думаете, он сам документы подделал? Сам «легенду» сочинил? Дактилограмму в банке данных подменил? Пластическую операцию сделал? И всё – в одиночку?! Ха-ха три раза!

– Дальше-то он сам учился… – уже менее уверенно протянула Регина.

– Ну и учился! Небось, самого умного выбрали, с детства натаскивали… Зря, что ли, мы энергетов и по квоте учиться не берем?

– Мы всех берем. Без ограничений.

– Ерунда!

– Мне мама рассказывала. Кто умный, того и берем. Даже гражданство даем, когда на кавалеров выучатся…

– Так это официально! – расхохотался Рауль. – Чтобы Совет Лиги не обвинил нас в предвзятости. А на деле энергетам в наши институты ходу нет!

– Почему?

– По уставу! – наконец-то Рауль взял реванш. – Чтоб не разворовывали достижения! Им наши технологии покоя не дают. Универсальный двигатель где изобрели? На Ларгитасе! А нанобетон? Плексанол? Металлопласты? Антигравы?!

– Так этим вся Ойкумена пользуется! Зачем ему шпионить?

Рауль усмехнулся, снисходя к малышне:

– Эх, девчонки… Ладно, объясняю. То, что мы этим продаем – вчерашний день. Нанобетон – старье. Двигунам триста лет. Новые модификации, а принцип тот же. А вот свежачок… Что такое полиморфные нанопласты третьего поколения – слыхали? Нет? То-то же! У нас они лет пять как в производство пошли. Четвертое поколение в разработке. А всем этим – вот!

Рауль скрутил кукиш, из которого, словно острый сучок, торчал непропорционально длинный большой палец.

– Вот они шпионов и засылают. Выучился бы ваш брамайн, пошел на производство или в конструкторское бюро – и стал бы наши достижения своим передавать. Сами-то они только энергию вырабатывать и способны. Батарейки ходячие! Знаете, что такое «срыв шелухи» у энергетов? Вторичный эффект Вейса?

– Ну? – угрюмо буркнула Линда.

Она уже жалела, что ввязалась с братом в спор.

Про «срыв шелухи» девочки узнали на первом году пребывания в «Лебеде». Поначалу, пока были маленькие, они думали, что попадают в сказочную страну. Регина оказывалась среди зеленых холмов до горизонта. Клочья белых облаков плыли в небе. Ветер, мягко трепавший волосы, приносил запахи моря и пряностей. В руках у Регины появлялась флейта, которая могла превратиться во что угодно: в удочку с крючком, вязальные спицы, древний хирургический скальпель… Линда видела «сказочную страну» иначе. Она, как русалка, плавала в море запахов и постоянно изменяющихся форм, шершавых и гладких прикосновений, в калейдоскопе цветов и оттенков – теплых, прохладных, обжигающих…

«Вторичная реальность», говорил учитель Гюйс, есть у каждого ментала.

– Вот! Лучшее доказательство их деградации! Производя энергию, они уходят в галлюцинации. Как наркоманы. Знаете, почему это называется «срыв шелухи»? Всё человеческое у них – внешнее! Как шелуха! А под ней – зверь…

– Ты-то откуда знаешь? Ты там был? Под «шелухой»?

– Еще чего! Я тебе что, наркоман? Животное?! На эту тему куча исследований есть: монографии, фильмы, статьи… Читать больше надо!

…Мускулами исполина бугрятся под солнцем покатые холмы. Ветер ерошит блестящую шерсть травы. Малахит, изумруд, аквамарин, светлое серебро. Мелодия флейты плывет вдаль, и ветер стихает, и кружится над головой хоровод мотыльков… Галлюцинативный комплекс. Вторичный эффект Вейса.

«Шелуха».

Следуя советам учителя Гюйса, Регина не злоупотребляла «погружениями». Но ей там нравилось! Во «вторичной реальности» она чувствовала себя как дома. Полновластная хозяйка, королева иллюзорного мира… Она – наркоманка? Животное? Недочеловек? И вместе с ней – Линда, Карл, Лайош? Клод, который после интерната поступил на юридический? Учитель Гюйс? Они все – неполноценные?! Звери, прячущие дикую сущность под тонким слоем «шелухи»?!

Регина взглянула на Линду, ища поддержки. Даже под «Нейрамом», отсекающим контакт, девочки научились понимать друг друга без слов. В глазах Линды стояли слезы. Казалось, горькая обида вот-вот снесет блоки, прорвет защитную скорлупу «Нейрама» и выплеснется наружу, накрывая буфет, стадион, город. Регина даже испугалась: такой эмоциональный кипяток бурлил сейчас в Линде.

А потом пришла злость.

– Ты у нас кто? Архитектор? Вот и строй дома! Политик он, видите ли!

Поперхнувшись, Рауль закашлялся.

– Никакие они не звери! – у девочки едва не вырвалось: «мы». – Сам ты зверь! И наркоман. Напился и чушь несешь! Зеленые флуктуанчики не мерещатся?

– Ты за них заступаешься? За этот зверинец?!

– Это ты из зверинца сбежал! Еще хоть слово про «шелуху» скажешь…

Регина поднялась из-за стола. Она сама не знала, что сейчас сделает. Набросится на парня с кулаками? С визгом вцепится в волосы? Разревется? В висках с мягкой настойчивостью запульсировала теплая тяжесть. «Нейрам» предупреждал носителя: уровень ментальной активности превысил среднестатистическую норму. Но Регина и не собиралась вторгаться в психику студента. Она прекрасно себя контролирует. А вот остатками пирожного в физиономию – это запросто!

Рауль отшатнулся, чуть не упав вместе со стулом. Не надо было обладать ментальным даром, чтобы понять, о чем думает молодой человек. Все мысли читались на его лице, как текст на дисплее. Как он мог забыть: перед ним – малолетняя телепатка! И она в ярости. Раздуваются татуированные крылья носа. Румянец полыхает на щеках. Сейчас она вломится в его мозги, как бык – в посудную лавку…

– Страшно? – криво, по-взрослому, усмехнулась Регина. – Знаешь, на кого ты сейчас похож? На тушканчика с Китты. Зверек такой. Чуть что – сразу удирает в норку. Настоящий человек, говоришь? Не бойся, Настоящий Человек, я тебя не съем. И вообще, у меня «Нейрам» стоит. Слыхал про «Нейрам»? Не слыхал? Ну и не надо тебе. Меньше знаешь, крепче спишь.

Последнюю фразу она позаимствовала у отца.

– Внимание! Через десять минут начинается второй этап Межсистемного чемпионата ВКС Ларгитаса по силовому троеборью, – сквозь «интим» пробилось контральто информателлы. – Статико-динамическое упражнение с переменной гравитацией «Скорлупа»…

– Не скучали без меня?

Регина не заметила, когда папа снова оказался у их столика. Теодор ван Фрассен обвел всю троицу внимательным взглядом – и нахмурился.

– Что-то случилось?

– Всё просто чудесно, папа! – Регина сделала честные-честные глаза.

И сразу поняла, что переигрывает.

– Ничего, – Рауль судорожно сглотнул. – Всё в порядке.

– Просто Рауль нас заболтал, – улыбка озарила лицо Линды.

Она одна умела так улыбаться: словно солнышко взошло! И всё напряжение улетучилось, как не бывало.

– Пошли смотреть второй этап?

– Пошли!

IV

Атлет раскорячился в «скорлупе» пауком-переростком. Изо всех сил уперся спиной, руками и ногами в три активные поверхности, не давая стенкам сходиться. Сквозь прозрачные грани «скорлупы» – нанопластового параллелепипеда, напоминавшего то ли тесный лифт, то ли просторный гроб – было видно, как по лбу спортсмена текут крупные капли пота.

Давление нарастало. Скачком сменилась гравитация: только что было 0,3 стандартной, и вот уже – 2,1. Мигнули, меняя цвет, боковые стенки. Теперь активными сделались две смежные – вместо двух противостоящих. Тяжелейшая комбинация: «угол + пол». Между прочим, напомнила себе Регина, изнутри скорлупа непрозрачная. Это снаружи всё видно. А спортсмен ощущает себя запертым в ящике, стены которого неумолимо сжимаются. Пляшет гравитация, одни поверхности застывают, вместо них начинают сдвигаться другие, ультрамарин переходит в зловещий багрянец… И остается лишь отчаянно упираться, меняя положение тела – чтобы сохранить пространство вокруг себя, отвоевать жизненно важные миллиметры…

«Скорлупу» создали на основе реального случая. В прошлом веке фрегат «Бесстрашный» получил прямое попадание грави-торпеды в бою с помпилианской эскадрой. Сержант-канонир оказался заперт в боевой башне. Дверь заклинило, и под воздействием пульсирующего грави-заряда торпеды стены башни начали вдавливаться внутрь. Канонир очень хотел жить. Упираясь в термосил стен, не давая им сойтись, он продержался до прихода спасательной группы – девятнадцать с половиной минут.

И получил Серебряную Звезду «За мужество».

Проанализировав ситуацию и действия сержанта, инженеры ВКС создали новый тренажер: «скорлупу» – или «давилку». Позже «скорлупа» вошла в состав силового троеборья. Разумеется, в нее были встроены ограничители. Если внутренний объем камеры достигал критического минимума, давление немедленно прекращалось, и камера открывалась. Да и продержаться в «давилке» на соревнованиях требовалось всего три минуты. Казалось бы, спортсмену ничего не угрожает. И всё же…

Регина живо представила себя внутри «давилки». Стены сходятся, руки и ноги дрожат от дикого напряжения, и нет сил противостоять бездушному механическому приговору – но надо держаться… Ее мороз продрал по коже. Под вопросительным взглядом Линды она зябко передернула плечами:

– Ерунда. Представила, что я в «скорлупе».

– А-а… Страшно!

У Линды тоже было хорошее воображение.

Ударил гонг, давление прекратилось. На табло возникли цифры: 1,743 минимального объема. Одна из стен «Скорлупы», зависшей в воздухе над ареной, открылась и коснулась травы, образовав спусковую аппарель.

– Обер-штурман Айвен Лайзинг получает семь дополнительных баллов за два положительных сдвига общей суммой в пять условных единиц. Итого – 94,5 балла за упражнение «скорлупа». Сейчас обер-штурман Лайзинг занимает третью строку в рейтинге чемпионата. На арену приглашается…

«…Регина ван Фрассен», – одними губами шепнула девочка.

У нее имелась своя собственная, невидимая «скорлупа». Кси-контроллер «Нейрам-4» ей ставили не впервые. Регина успела привыкнуть, и даже находила в пребывании «под „Нейрамом“» некоторые приятные стороны. Можно расслабиться, не держать всё время жесткий двойной блок. За тебя это делает «умное» устройство. Правда, учитель Гюйс не рекомендовал чрезмерно увлекаться сомнительным подарком судьбы.

«Не теряйте форму! – предупреждал он. – Когда контроллер снимут, придется заново привыкать…»

Регина была уверена: Гюйс, как обычно, сгущает краски. За семь лет блок въелся в подсознание, став частью ее самой, и держался даже во сне. В интернате это регулярно проверяли. Тем не менее, блок создавал ощущение легкого, едва заметного дискомфорта. Что бы ты ни делала, кажется, будто ты занята чем-то еще. Поначалу это раздражало. Да и сейчас, когда ты не в настроении, или просто устала… Если предоставляется возможность избавиться от вечной обузы – почему бы ею не воспользоваться? А «включиться» обратно – ерунда! Раз – и готово.

Это как кататься на аэроскейте: кто научился, больше не разучится!

Вживить «Нейрам» – минутное дело. Приходишь в интернатский медкабинет, садишься в кресло с силовыми фиксаторами. Доктор Клайзенау похож на ленивца: неторопливый, обстоятельный, цепкий. Вот он достает из шкафчика гаджет-инъектор, коробку с «Нейрамами»; придирчиво изучает маркировку, вставляет капсулу в приемник имплантантов…

– Расслабься, Ри. Это не больно…

– Я знаю!

Щёлк – и все. Висок чуточку саднит, но это чепуха. Сейчас каплечипы «Нейрама» соберутся на височной кости в «гроздь», выбросят «усики», закрепляясь… Миг, и в голове словно начинает расти тонкая паутинка. Это щекотно. «Нейрам» сканирует мозг и приспосабливается. Вскоре паутина начнет твердеть, пустоты между нитями зарастут – и в голове образуется внутренняя скорлупа. Период адаптации у всех проходит по-разному. У кузнечика Лайоша, например, за пару часов, а Линде полдня надо. У Регины адаптация обычно длится часа четыре. В это время она чувствует себя неуютно. Говоришь или смеешься невпопад… И ведь понимаешь все, а удержаться не можешь! Голова иногда кружится. Не сильно, но доктор рекомендует полежать в своей комнате.

В первый раз, помнится, она вообще оглохла. Минут на пять. Испугалась – ого-го! Папу звала, как будто он мог услышать и прилететь. Но доктор Клайзенау показал руками, что глухота скоро пройдет. Он так смешно это показал, что Регина сразу успокоилась. И обождала, пока слух вернется. Теперь-то она знает, что в височной кости есть такой орган – слуха и равновесия. Это он к «Нейраму» привыкает. Или «Нейрам» к нему. Как соседи по каюте, смеялся папа, когда узнал.

Какая разница, кто к кому? Главное, чтобы привыкли.

А еще, подумала Регина, ты всё время пробуешь скорлупу. И не хочешь, а пробуешь, как трогают языком больной зуб. Нет, скорлупа не давит, как на соревнованиях. Скорее отделяет тебя – от тебя. Ты и снаружи, и внутри. Хочешь стать целой, а не получается! Это немного боязно: а вдруг больше не срастешься?! Потом страх уходит. А скорлупа выворачивается наизнанку, обволакивает тебя и становится внешней.

– …На арену приглашается корвет-капитан Дигиц. Приготовиться…

– Се-ба-стьян! Се-ба-а-а…

V

Дурак! Какой же он дурак!

Рауль сморщился, как от зубной боли, и прижался лбом к холодному плексанолу. В мозгу – в сердце? в душе?! – бушевал пожар. Пары алкоголя, не успев выветриться до конца, лишь подогревали злость на себя, на сестру, на Регину – малолетку-психопатку… Нашел, перед кем выступать! Им, небось, в интернате мозги промыли: «Толерантность! гуманизм! равноправие…» – вот она и взбеленилась, когда ей попытались глаза открыть. Сам виноват, придурок. Если уж собрался просвещать соплюшек, надо было сначала почву прозондировать. Узнать, чем девчонки дышат, что им в мозги загрузить успели.

Еще и испугался, лицо потерял. Стыдно-то как…

Гладкий плексанол приятно остужал разгоряченный лоб. К счастью для Рауля, кольцевая галерея спорткомплекса ВКС пустовала, и молодой человек обрел здесь желанное одиночество. Все сейчас на трибунах. Да и ему волей-неволей придется возвращаться в ложекапсулу. Садиться рядом с девчонками, свидетельницами его позора. Хорошо хоть, капитан ничего не видел… Проклятье! Ему ведь сопровождать эту парочку на Террафиму! У сестры день рожденья – тринадцать лет. Вот и пригласила подругу на праздник. Предкам с планеты выбраться не удалось: дела, работа.

«Рауль, слетаешь за сестрой на Ларгитас?»

«Нет проблем, папа!»

При мысли об отце молодой человек закусил губу. Ну почему, почему Клаус Гоффер работает в этой проклятой комиссии, гори она ядерным пламенем?! Где угодно, только бы не… Снаружи, за прозрачным куполом, противореча буре в душе Рауля, по небу неспешно плыли белые корабли облаков. Их бока, подсвеченные солнцем, отливали золотом и пурпуром, медью и багрянцем. Хочется раскинуть руки – и взлететь…

Ларгитас. Колыбель величайшей цивилизации Галактики.

Когда он начал осознавать истинное положение вещей? В школе? Сколько ему было? Двенадцать? Тринадцать? Как сейчас Линде… Впервые его обозвали «прихвостнем» в шестом классе. Оскорблений Рауль не прощал, и немедля заехал Готфриду в ухо. Получил в ответ. Кинулся молодым бычком, повалил, вцепился в глотку…

Их растащили.

– Прихвостень! Об тебя руки марать противно!

– Давай!

– В другой раз ногами затопчу!

– А ну давай! Давай!

– Ногами!

– Ты у меня дерьмо жрать будешь!

– Заткнулись. Оба.

И шестиклассники послушно заткнулись. Еще бы не заткнуться, если над тобой воздвигся Пыра, гроза всей школы. Его, по слухам, даже директор побаивался.

– Говори ты.

Пыра ткнул пальцем в Готфрида.

– Он с эниками водится! С бениками! Прихвостень!

Рауль было дернулся – врезать мерзавцу! – но встретил тусклый, тяжелый взгляд Пыры.

– Гот правильно говорит. С эниками водиться – последнее дело. Ну а ты?

– А я ему в ухо дал!

– Тоже правильно, – неожиданно для Рауля согласился Пыра. – Но ты хоть понял, за что он тебя обозвал?

– Не-а…

– Так… – вздохнул Пыра, став похожим на учителя. – Придется объяснять.

И объяснил. Как ни странно, не кулаками – словами. Есть настоящие люди, сказал Пыра. Это мы. Есть эники-беники. Энергеты. Ходячие батарейки. Кто с ними дело имеет – тот прихвостень. Жопа красная, пузырчатая.

Понял?

Рауль понял. Правда, у него появилось много вопросов. Но задавать их Пыре он не стал. Пыра – он вроде бы увалень: затихарится – и вдруг ка-ак даст по роже! Рожа, знаете ли, не казенная. Теперь-то, спустя годы, Рауль знал ответы. Что-то прочел в вирте, до чего-то дошел своим умом. Многое подсказали старшие товарищи: в школе на Террафиме, в университете на Роксфельде, в «Братстве Людей», куда он вступил на первом курсе.

Значок Братства украшал лацкан его сюртука.

Физиология против Разума. Эволюция против Прогресса. Да, энергеты умеют то, что недоступно настоящим людям. Но электрический скат или скорпион-громовержец с Юкасона тоже являются живыми аккумуляторами. Это ли путь развития для человека? Счетные способности гематров? У людей для этого есть компьютеры. Мозг создан, чтобы думать, творить, изобретать – а не считать.

Увы, согласно Декларации Прав, энергеты считались такими же людьми, как и представители технологических цивилизаций. Даже оскорбительное слово «техноложцы» для обозначения последних было признано официально! Впрочем, чего ждать от Совета, где недолюди имеют без малого половину голосов? Сама идея Лиги порочна изначально. А уж Комиссия по правам человека, старательно поддерживающая унизительное «равенство» – это вообще позор Галактики! Сколько раз она отстаивала интересы энергетов в ущерб настоящим людям?!

И его отец не просто работает в этой комиссии – он ее ответственный секретарь, второе лицо после председателя-вудуна, пародии на человека!

Да, Раулю Гофферу было чего стыдиться.

Он пытался поговорить с отцом на эту тему. В ответ отец принялся нести пропагандистскую чушь. Теория расового превосходства ведет в тупик, у нас взаимовыгодное сотрудничество, надо уважать… Рауль едва не наговорил отцу грубостей. Еле сдержался – возможно, потому, что под финал отец привел аргумент, сбивший Рауля с толку.

– Если ты утверждаешь, что они – животные, неспособные к техническому прогрессу, – заявил Клаус Гоффер, – ответь: каким образом энергеты ухитрились выйти в Дальний Космос? Построить звездолеты? Овладеть РПТ-маневром? Колонизовать ряд планет? Энергия – энергией, а без высокоразвитой техники это нереально. Вспомни – тогда они еще не вступили в контакт с Ларгитасом. Им всё приходилось изобретать самим…

Разумеется, тут крылся подвох. Но Рауль не нашел достойного ответа. Молодой человек был уверен: ответ есть! Просто лично он, Рауль, его пока не знает. Хотел спросить у старших товарищей по Братству, но замотался, забыл; навалилась учеба, сессия…

Ничего, впереди у него два месяца каникул. Надо как следует порыться в вирте и найти ответ самостоятельно. Если нет – связаться с Альфредом ван Ниске или с Готлибом Штайнингом. Они должны знать!

…От легкого прикосновения он едва не подпрыгнул.

– Регина?! Нельзя же так! Подкралась, как…

– Как суперразведчица Грета-невидимка! Слушай, Рауль…

Молодой человек независимо выпрямился:

– Слушаю.

– Ты не обижайся, ладно? Я не хотела. Там, в буфете…

– Что – в буфете? Пирожное не понравилось?

– Я погорячилась. Но ты тоже был не прав, насчет «шелухи».

– И в чем я был не прав?

Молодой человек уже взял себя в руки. Теперь он глядел на девчонку-телепатку свысока, благо рост позволял.

– Давай просто не будем об этом, а?

На миг Раулю почудилось: капитанская дочка старше него. Она действительно знает что-то важное, неизвестное ему. Наваждение подмигнуло Раулю из сумеречных глубин подсознания – и сгинуло, оставив горькое «послевкусие».

– Ладно, проехали.

– Ты на меня не сердишься?

– Не сержусь.

– Правда?

– Правда, – великодушно улыбнулся Рауль.

И подумал, что Регина, пожалуй, не полная психопатка. Ну, разозлилась без причины – у девчонок так бывает.

– Здорово! Тогда бежим скорее! Сейчас финал начнется.

Девочка сорвалась было с места, но вдруг остановилась.

– Скажи, Рауль… Это правда, что «шелуха» только у энергетов?

– Не только.

– А у кого еще?

– У рабов, – просветил малолетку Рауль.

– У каких рабов?

– Помпилианских. Если помпилианец качает энергию у клейменого раба – у того срывает «шелуху».

– А у помпилианца?

– У хозяина? Нет, не срывает. Я же говорил, помпилианцы ближе к нам, настоящим людям. Не знала?

– Не знала, – тихо ответила Регина. – Значит, у рабов…

VI

– …финал межсистемного чемпионата ВКС Ларгитаса по силовому троеборью. На арену приглашаются корвет-капитан Дигиц и капитан-лейтенант Стросс.

Камера для поединков в невесомости в точности копировала боевую рубку корвета. Термосиловая броня, два пульта управления – основной и дублирующий; кресла капитана, штурмана и офицера связи. Автономные регенераторы, шкафы со скафандрами, под потолком – жгуты энергокоммуникаций в защитных кожухах. Входов, как положено, два: основной и аварийный.

Кому из бойцов какой достанется, решит жребий.

В «рубке» прятались десятки камер, изображение с которых проецировалось в гигантскую голосферу над ареной. Системы слежения сами меняли ракурс, позволяя зрителям и судьям наблюдать бой во всех подробностях с наиболее выгодной точки. Оба финалиста замерли перед главным судьей и двумя арбитрами. Арбитры опрыскивали спортсменов энергетическим наноспреем. Покрыв тело бойцов, нанопленка начнет генерировать маломощное поле, ослабляющее удары. Реальную силу попаданий будут фиксировать специальные датчики, выводя данные на табло.

Внутри «рубки» разрешено все: удары, броски, болевые, удушающие… Никаких ограничений. Спасибо полю: иначе после чемпионата половину спортсменов отправляли бы в реанимацию. Регина как-то спросила отца: «Зачем?» Капитан ван Фрассен сразу стал серьезным. «Это армия, Ри. Мы не в игрушки играем. На войне дерутся насмерть. Спорт, не спорт – мы должны быть готовы убивать и умирать».

– …Готовы?

– Так точно!

– Так точно!

– Тяните жребий.

Дигицу выпало входить через аварийный выход, Строссу – через основной. Оба ловко взобрались на корпус «рубки» и замерли: один у двери, другой – у распахнутого люка.

Гонг!

Бойцы нырнули внутрь. Дверь и люк мягко захлопнулись за их спинами. Щелчок запорных устройств. На табло вспыхнул зеленый значок: антигравы включены. Теперь в «рубке» царила невесомость.

Тысячи взглядов прикипели к голосфере.

– А-а-ах!..

Влетев в люк ногами вперед, Дигиц мгновенно сгруппировался и, оттолкнувшись от потолка, устремился к противнику. В миг столкновения ноги корвет-капитана буквально выстрелили вперед. Распрямившись, Дигиц превратился в живое копье, и двойной «наконечник» с силой ударил в «мишень». Однако Стросс успел закрыться наглухо, локтями и коленями, сделавшись похож на упругий мяч. Удар пришелся вскользь. Стросса завертело волчком, а Дигица отнесло в сторону, к ребристому корпусу регенератора. На табло столбик «диаграммы витальности» Стросса едва заметно уменьшился. Оба бойца «поймали упор», на миг прилипли к термосилу – и вновь кинулись друг на друга.

Рауль искоса глянул на девочек. Линда была спокойна, как ледышка. Лишь жилка, бьющаяся на виске, выдавала ее возбуждение. «Для эмпата сестренка хорошо держится, – оценил Рауль, хорошо знавший Линду с детства. – Конечно, у нее блоки. И этот… как его? Да, „Нейрам“. Но когда вокруг столько народу на взводе… Линда жаловалась, что плохо переносит толпу. А вот поди ж ты – научилась…»

Зато Регина даже не пыталась скрыть чувства. Она вся подалась вперед, прилипнув носом к блистеру. Глаза горели, на щеках пылал румянец. Татуированные крылья носа раздувались так, словно ссора в буфете продолжалась до сих пор. Пальцы вцепились в подлокотники кресла, грозя прорвать декопласт. Но, видимо, зрелище поглотило девочку не целиком. Краем глаза подметив интерес молодого человека, Регина моргнула – и медленно, с явной неохотой, подалась назад. Хватка ослабла, огонь в глазах погас.

Фурия сменилась паинькой.

О чем она могла задуматься в разгар финального боя? Рауль сперва удивился, а потом всё понял. Ну конечно! Разговор не прошел даром. Одного взгляда Рауля оказалось достаточно, чтобы девчонка вспомнила о нем и заработала мозгами. Это правильно. Голова человеку дана не для одной телепатии. Авось, сама поймет разницу между людьми и эниками. А он, если что, поможет. Впереди еще дорога на Террафиму… Девчонка, кстати, симпатичная, даром что малолетка. Года три-четыре – и будет очень даже…

«Проклятье! Ты идиот! Она же телепатка!».

Покраснев, как рак, Рауль уставился на арену.

Спортсмены, отталкиваясь от стен, налетали друг на друга. Подобно бойцовым петухам с Кельдари, они успевали «клюнуть» разок-другой – и их вновь разбрасывало по рубке. Дигиц работал точными сериями «импульсов», дававших минимальную отдачу. Жалил, как шершень, стараясь поразить жизненно важные центры: горло, пах, солнечное сплетение. Жаль, большая часть ударов вязла в умелой защите Стросса. Тот всё норовил прихватить соперника, удержать возле себя. Однако Дигиц каждый раз ухитрялся выскользнуть. На табло столбик диаграммы Стросса багровел и съеживался заметно быстрее, чем у Дигица.

– Се-ба-стьян!

Всплеск коллективного мыслеполя вновь обрушился на Регину, частично пробив защиту «Нейрама». Волна яростного восторга накрыла ее с головой. «Давай, Себастьян! Добей его!». Кажется, она закричала вместе со всеми. Еще немного, и с нее бы «сорвало шелуху». Регина с трудом удержалась на самом краю. Выходит, это стыдно – иметь «вторичную реальность»? Недостойно человека? Энергеты, рабы… И менталы. Хороша компания! Почему Рауль так уверен…

– От-то! От-то!

Ситуация в «рубке» изменилась. Могучему Строссу удалось наконец вцепиться в долговязого корвет-капитана. Клещ размером с медведя оседлал гигантского богомола. Дигиц пытался вывернуться из захвата, охаживал противника локтями, приложил его спиной о стену – ничего не помогало.

– Себастьян, миленький… – шептала Регина, забыв о своих сомнениях.

Предплечье Стросса всё сильнее давило на горло Дигица. Ноги оплели торс соперника, стиснув ребра, не давая вздохнуть. Правая пятка жестко уперлась в пах. Витальная диаграмма Дигица опадала и багровела, на табло начался обратный отсчет. Разумеется, защитное поле создало «прослойку безопасности» между рукой и горлом, позволяя спортсмену дышать. Но Дигиц прекрасно понимал, что проигрывает. Поле лишь ослабляло безжалостный напор, не убирая его до конца. Дигиц хрипел, лицо атлета налилось дурной кровью. За мгновение до того, как на табло зажегся алый треугольник, чемпион хлопнул Стросса ладонью по бедру, показывая, что сдается.

– По сумме баллов победителем объявляется…

– От-то!

– Второе место и серебряная медаль чемпионата – у корвет-капитана Себастьяна Дигица. Третье место и бронзовая медаль – у обер-штурмана Айвена Лайзинга. Приглашаем победителей подняться на пьедестал для вручения наград…

«Второе место – тоже неплохо!» – убеждала себя Регина. Линда что-то говорила ей – наверное, то же самое – но девочка не слышала. В глазах ее блестели слезы.

– Плачешь, Ри? Плачь, не стесняйся! Мне тоже жаль, что Себастьян проиграл! Но побеждает сильнейший. В поражении нет позора, если бился до конца. Выше нос! В другой раз Себастьян обязательно победит! Ты мне веришь?

– Да, папа.

Регина подняла голову и улыбнулась отцу.

* * *

– Энергетов берут в наши университеты? – спросит она вечером у матери.

– По закону – да, – ответит Анна-Мария.

– А на самом деле?

– На самом деле – нет.

Анна-Мария никогда не врала дочери.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Воспоминания? Убрать!

Привычки? Отсоединить – и в сторону.

Убеждения? Отставить.

Взгляды? Долой.

Привязанности? Ну их.

Симпатии-антипатии? Вон.

Далее по списку? Прочь.

Что останется? Ну ведь что-то должно остаться, даже если ничего и нет-то? Сидит иногда человек в кабинете психира, готовится к операции и терзается: что отыщется внутри, если ободрать все, лепесток за лепестком? Кто прячется в черной сердцевине? Душа – или тварь? Обе с крыльями – не сразу отличишь. Пусть уж тварь, лишь бы не дырка от бублика. Обидно ведь не то, что дырка, а то, что бублик. Воспоминания, привычки, убеждения, от начала до конца – бублик. Жалкий круг теста с редким бисером мака…

Глава пятая

Собор Святого Выбора

I

«…уравнителем корабельной ударной группы в строю является флагман или корабль, назначенный командиром соединения. Строй определяется следующими элементами (диаг. 63): линия строя (Лс), пеленг строя (Пс), угол строя (qc), угол равнения (qp)…»

Капитан ван Фрассен оторвал взгляд от планшета.

Парк, окружавший северный корпус академии, славился своими закоулками. Здесь, на небольшом, в сущности, пространстве, легко можно было уединиться, предаваясь мечтам. Виноват, господин вице-адмирал! Где бы вы сейчас ни находились, вы, как всегда, правы. Мечты – не лучшее занятие для офицера ВКС. А я – позор флота. Пусть будет изучение курсовых работ, поданных экстернами с оперативного факультета. Бархат зелено-бордовых листьев фуксии – удачный фон для тактических теорий. А ярко-красные цветы в юбочках, похожие на танцовщиц мюзик-холла, добавят пикантности углам равнения и глубине строя.

Прикажете исполнять?

Тень Рейнеке-Кровопийцы, незримо витавшая над садами академии, кивнула.

«…элементы „пеленг строя“ и „угол строя“, – продолжил чтение ван Фрассен, – в условиях околопланетарного движения эскадры взаимозависимы…» Сегодня Регина улетает с Террафимы, вспомнил он. Как быстро несется время! Две недели промчались, словно заходящий на цель истребитель. Осталась самая малость. День разгона, лайнер «Солнце Тарпея» совершит РПТ-маневр, еще день на торможение и вход в систему Ларгитаса… Дочь вернется домой. Я отправлюсь встречать ее на космодром. Надо изобрести подарок. Великий Космос, какая же это морока – изобретать подарки для юных девиц! С мальчиком всё было бы гораздо проще: пистолет-симулятор, кортик…

Иногда капитан размышлял, как сложилась бы его жизнь, родись у Анны-Марии мальчик. И приходил к выводу, что нет ничего глупее таких размышлений. Практика изощренней любой теории. Впрочем, второго ребенка жена не хотела. Капитан смирился и не настаивал. Но каждый год, проведенный им в качестве преподавателя академии Генштаба, он подавал рапорт о переводе в действующий флот. Три рапорта, оставленных без внимания. Хотя нет, грех жаловаться – вниманием его не обделяли. Титул виконта, подтверждающий зачисление в академический штат; звание фрегат-капитана…

За всем этим чувствовалась железная рука вице-адмирала Рейнеке. Дядя Анны-Марии хотел, чтобы «малыш» находился на Ларгитасе двенадцать месяцев в году, рядом с женой и дочерью. Карьера ван Фрассена была раз и навсегда определена Кровопийцей из самых благих побуждений. «Однажды ты сменишь меня на этом посту, – говорил заместитель начальника академии, когда бывал в духе. То есть не на службе, после третьей-четвертой рюмки перцовой, расстегнув верхнюю пуговицу кителя. – А может быть, и приподнимешься выше. Любишь высоту, малыш?» Капитан кивал: люблю, мол. Упорствовать означало разбить лоб о стену. А тактика говорит, что маневр такого рода гибелен и нелеп.

«…взаимозависимы, что выражается формулой: Пс-ИК=qc. Знак (+) – для углов строя…» Ограничения, подумал капитан. Залог счастья, если верить Анне-Марии. Если так, я счастлив. Я действительно счастлив. «Неужели, – спросил он жену вчера, после ужина, разливая по бокалам красное вино, – брамайн-шпион, которому дали пятнадцать лет тюрьмы, счастлив идеально?» Почему, спросила Анна-Мария, наслаждаясь тонким ароматом вина. «Он ограничен по максимуму, – объяснил капитан. – В чем я не прав?» Во всем, рассмеялась Анна-Мария. Капитан обожал, когда она смеется. Дурачок, ограничения должны формировать цель. Счастье – динамический вектор… Ладно, не буду читать тебе лекцию. Ограничения арестанта формально ставят единственную цель: осознание пагубности поступка, приведшего тебя в камеру, и исправление асоциальной личности. Но неформально цель заключения иная. Вектор направлен не на арестанта.

«Назови мне эту цель», – попросил капитан.

Устрашение свободных членов общества, сказала Анна-Мария. Общество здесь понимается в широком смысле, как многорасовое население Ойкумены. Достижение этой цели никак не влияет на счастье отдельно взятого брамайна. Зато оно влияет на счастье ларгитасского социума. Сохранение статуса и доминирование в технологическом развитии. Допивай вино и надевай пижаму. Сколько раз говорила, что я ненавижу эту твою майку с аппликацией…

«Ты поедешь встречать Ри?» – спросил капитан.

Еще не знаю, ответила Анна-Мария.

Это означало: «нет».

«…поражение есть нанесение объекту ущерба, приводящего к полному или частичному прекращению его функционирования. Степенями поражения являются уничтожение (разрушение кораблей, а также орбитальных и планетарных объектов на 50 процентов и более), разгром (полное лишение объекта возможности…»

На планшете зажегся ярко-алый сигнал вызова. Противно затрещал зуммер. «Тревога?» – предположил ван Фрассен. Нет, глупости. Тревогу в академии объявляли бы сиренами, а не сигналами на коммуникаторы преподавателей.

– Малыш? – прозвучал бас вице-адмирала.

Капитан удивился. Да, у Рейнеке, как у заместителя начальника, был неограниченный доступ на средства связи, имевшиеся в распоряжении академического штата. Вице-адмирал мог не ждать, пока офицер соизволит принять вызов. Но Кровопийца никогда не называл его «малышом» там, где это мог подслушать посторонний человек. А уж тем более в стенах академии…

– Я в парке, – ответил капитан. – Что случилось?

– Посмотри новости по «Т-1». Выпуск от 13:45, где-то в начале.

«Зачем?» – чуть было не спросил капитан.

– Я уже иду к тебе. Дай пеленг.

Ван Фрассен тронул сенсор пеленга. Вице-адмиралу не придется блуждать аллеями – коммуникатор выведет его прямо к штамбовым деревьям фуксии. Значит, новости? Мы объявили войну Помпилии? Ларгитас на военном положении? Запросив канал «Т-1», он посмотрел на часы. Без четверти три. Ага, хорошо. Когда текст курсовой работы ушел вглубь, и на экране планшета появилась студия ток-шоу «Замочная скважина», капитан развернул видеоряд в «трехмерку» и включил обратную перемотку. Люди побежали спинами вперед; еле слышные голоса ведущих, информателл, журналистов забубнили «наоборотную» тарабарщину. Взбесившись, мелькали цифирки на табло часов. Дождавшись заветного «13:45», ван Фрассен дал воспроизведение.

– Леопольд Эйх, Великий князь организмики, почтил своим присутствием…

Нет, не то.

– Финансовые рынки лихорадит…

Ерунда.

– На Террафиме, в городе Эскалона, захвачена в заложники группа ларгитасских граждан. Ответственность за содеянное уже взяла на себя радикальная брамайнская организация «Львы Пхальгуны». Боевики «Львов Пхальгуны» ворвались в собор Святого Выбора во время проведения службы, на которой присутствовали Клаус Гоффер, ответственный секретарь комиссии по правам человека, с женой, сыном и дочерью, а также…

Пальцы сжались на планшете. Наверное, он зацепил какие-то сенсоры, потому что новости встали «на паузу», а поперек изображения, представляющего собой вид на строгий, мрачный храм, вылез текст забытой курсовой.

Включился голосовой режим:

– Вывод из строя, – глубокий баритон звучал ровно и слегка надменно, словно знал что-то, дающее ему преимущества перед ван Фрассеном, – есть повреждение объекта, лишающее его боеспособности на длительное время. Подавление есть лишение объекта возможности выполнять возложенные на него функции в течение заданного периода времени…

Из-за кустов, тяжело дыша, выскочил вице-адмирал Рейнеке. На нем лица не было. Казалось, все годы жизни разом подкрались к заместителю начальника академии – и прыгнули ему на плечи, как псы на медведя.

– Наша девочка… – шевельнулись белые губы адмирала.

Капитан выключил планшет.

– Я лечу на Террафиму, – ответил он.

– Никуда ты не летишь, – к Рейнеке вернулось самообладание. Он крепко взял зятя за плечо, словно удерживая от опрометчивых поступков. – Мне уже звонили сверху. Велено предупредить тебя, чтоб не рыпался. Героизм только повредит оптимальному разрешению ситуации.

– Я лечу на Террафиму.

– Тебе не продадут билета даже на мусоровоз. Твой всестихийник заблокирован. Хочешь угнать истребитель? Напялить мантию Супер-Молнии, спасителя Галактики? Не думал, что ты такой дурак.

Адмирал помолчал и добавил:

– Не волнуйся. Меня обещали держать в курсе.

– Не волнуйся? Это вы говорите мне?!

– Тебе. Кто бы мне сказал то же самое, а?

– Анна-Мария знает? – спросил ван Фрассен.

– Еще нет. Я хотел связаться с ней… И не смог. Лучше ты, ладно?

– Подавление, – тихо произнес капитан, – есть лишение объекта возможности выполнять возложенные на него функции в течение заданного периода времени. Это про меня. Полное же лишение объекта возможности выполнять возложенные на него функции…

– Разгром? – адмирал погрозил ему пальцем. – Нет, малыш. Не торопись.

II

Ванде нравился стиль «ретро». Чтобы это понять, не нужно было обладать телепатическими способностями. Платье из натурального шелка – дорогущее, как звездолет! – струилось изумрудным водопадом, опадая к низу благородными складками. При каждом шаге оно издавало таинственный шелест, подстегивая воображение. Никаких магнитных застежек или «точки сборки», при нажатии на которую платье само осыпается с дамы дождем осенних листьев.

Настоящая шнуровка!

Они познакомились на вечеринке, устроенной коллегой Свенсоном по случаю защиты диссертации. Народ собрался разный: от друзей детства до загадочных личностей, что являются на звон бокалов, а после растворяются в пространстве не хуже флуктуаций континуума. Ванда была из родственников. Гюйсу ее представил лично виновник торжества. Правда, Свенсон напрочь запутался в степенях их дальнего родства. Гюйс распушил хвост перед красавицей и получил в ответ скучающую улыбку:

«И вам в штанах тесно? Ну-ну…»

На татуировку телепата Ванда не отреагировала. Может, она просто не в курсе? Гюйс сменил тактику. Пара колкостей на грани фола – Ванда вспыхнула и взглянула на грубияна с некоторым интересом. Гюйс усилил натиск и был вознагражден: к концу вечеринки красотка милостиво позволила пригласить себя в «Болеро». Заехав за ней, Гюйс пожалел, что его «Вег-Шнеллер» – не трансформер, способный принять вид старинного экипажа. Сам-то он облачился во фрак, сшитый по спецзаказу, и, покрутив в имидж-вьюере свое объемное изображение, остался доволен.

«Болеро» очаровал Ванду с порога. Панели резного дуба, паркет сияет отражениями хрустальных люстр, на столах – настоящие свечи. Когда на столике не обнаружилось панели заказа, изумлению Ванды не было предела. Но тут к клиентам подошел живой официант, вручив отпечатанные на бумаге меню в кожаных переплетах…

– Я бы порекомендовал «майский» салат, – небрежно бросил Гюйс. – Исключительно тонкий вкус. Рецепту, если не врут, полторы тысячи лет.

– Догалактическая эпоха?!

– Именно. Предки знали толк в еде.

– О да! – вздохнула Ванда. Огонек, мелькнувший в ее карих глазах, говорил, что кавалер затронул острую тему. – Судя по живописи, тогда в моде были пышечки.

– Предки, – Гюйс со значением глянул на бюст спутницы, – знали толк не только в еде…

– Диета считалась смертным грехом. За нее жгли на кострах…

Через два дня Гюйсу предстояло лететь на симпозиум по психосоматике. В программе стоял его доклад «Влияние современных практик ментального обучения на психосоматические изменения личности в подростковом возрасте». Если развить часть выводов – потянет на полноценную монографию. Успеет ли он довести роман с Вандой до кульминации в оставшееся до отлета время?

– Кстати, тут неплохой выбор вин. Вот, к примеру…

Электрический зуд в запястье помешал Гюйсу прочесть занимательную лекцию о содержимом здешних погребов. «Проклятье! – мысленно выругался он, на всякий случай проверив прочность менто-блоков. – Как невовремя!».

– Прошу меня извинить. Срочный вызов.

Левый глаз перешел на «фасеточное» восприятие, включился слуховой имплантант. В одном из зрительных секторов возник интернатский врач Клайзенау. Тот куда-то ехал: изображение покачивалось, за плечами доктора угадывалась спинка сиденья.

– Привет, Патрик. Что за срочность?

– Где ты? – вместо приветствия спросил Клайзенау. – Отменяй все, я сейчас подъеду.

– Я в «Болеро». Что на этот раз? Бунт в «Лебеде»?

– Ты не поверишь…

– Я поверю даже в разумность фиалок. Вчера одна так и сказала мне…

Врач с осуждением нахмурился:

– Шутник. Бабий угодник. Скажи своей жертве, что сегодня она выспится всласть. Мы будем у ресторана, – Клайзенау обернулся к кому-то: выслушал ответ, кивнул, – через пять минут. Не заставляй нас ждать.

– Понял.

Извинит ли его Ванда за поспешное бегство? Женщины злопамятны, как генеральный прокурор.

– Увы, – Гюйс напустил на себя самую скорбную мину, на какую был способен. – Чрезвычайное происшествие. Я свяжусь с тобой, как только всё закончится. Хорошо?

Прощаясь, он перешел на «ты», но Ванда этого не заметила.

– Хорошо, – согласилась дама, подзывая официанта.

Едва он вышел на улицу, дверцы стоявшего у ресторана мобиля стремительно разъехались. Из салона махал рукой врач. Рядом сидели еще двое: в темно-зеленой форме без знаков различия. Гюйс нырнул в машину.

– Скунс, – представился плюгавый субъект, отчаянно шмыгнув носом.

Жиденькие пряди волос он зачесывал на лысину.

– Груша.

Толстяк и впрямь походил на небритую грушу. От него разило потом и крепким табаком. Клички, подумал Гюйс. Оперативники. Должно быть, внешность – тоже маска. Встретишь Грушу через год на улице – не узнаешь. Что ж это за подразделение? И во что я вляпался?

– Фердинанд Гюйс. Чем обязан?

– Всем! – хмыкнул Груша. Сладострастно почесав щетину на подбородке, он зажмурился от удовольствия. – Доктор объяснит.

– Да-да, я объясню, – засуетился Клайзенау, обычно спокойный, как удав. – Полчаса назад со мной связалась госпожа Хокман. Захват заложников на Террафиме. Брамайнские экстремисты. Среди захваченных – двое наших.

– Кто?!

– Линда Гоффер и Регина ван Фрассен.

На миг Гюйсу почудилось: все его блоки слетели, и окружающие ясно услышали, как он бранится про себя.

– Дальше.

– Шеф сразу сообразила: девочки – под «Нейрамами». Вызвала меня. Я сверился с записями. До контрольного срока – пять дней. Есть еще, конечно, люфт-неделя на форс-мажоры. Но при таком стрессе… Особенно если они станут пробовать обойти «Нейрам» – или, того хуже, пробить кси-стопор…

– Понял. Считаем, что люфт-недели у нас нет.

– Когда заложников освободят, потребуется срочно снимать «Нейрамы». Хорошо, если успеем. Я, – Клайзенау похлопал ладонью по протект-кейсу, умостившемуся под сиденьем, – подготовился к операции.

«Портативный комплекс для извлечения имплантантов, – догадался Гюйс. – Четвертый „Нейрам“ рассчитан на три недели безопасной работы. Потом – угнетение интранейронального метаболизма, стабильное отсечение пиков… Изменения в мозге, заключенном в „скорлупу“, могут стать необратимыми».

Он увидел девчонок, как наяву. Солнышко и ветер, чувство и порыв. Где они сейчас? Гюйс полагал себя человеком, не склонным к сантиментам. И уж тем более к насилию. Всего инстинкта хищника, который был в нем, хватило на два с половиной курса на Сякко. И вот он готов своими руками задушить мерзавца, который из политических или финансовых соображений… Гюйс вспомнил видеозаписи, сделанные в боксах «Кобуто-Гири» – орбитальной тюрьмы над Сякко. Телепаты-преступники, осужденные на постоянное ношение кси-контроллера – нет, кси-подавителя. Психиры-нелегалы, эмпатупыри; «черные археологи», специалисты по компрометирующим воспоминаниям. Братец Ди, звезда новостей, мульти-серийный маньяк – он падал в обморок при виде крови и тем не менее заразил сорок два человека своей страстью к пыткам. Их лица – напряженные, бессмысленные, обмякшие. Нечеловеческие. Со связанными руками и ногами можно ползать. Можно даже приспособиться и ползать быстро. Но быть заточенным дважды: в тюремный бокс и скорлупу собственного мозга, изнемогающего под давлением «ксихушки» – так арестанты называли имплантант…

Старик полагал это зрелище необходимым для студентов.

– Может потребоваться срочная реабилитация, – прервал его мысли Клайзенау.

– И ты вызвал меня.

– Ты был ближе всех. И ты несколько лет учился на Сякко…

Врач быстро вспомнил, что этой темы лучше не касаться.

– С тебя причитается, – буркнул Гюйс. – Такая краля сорвалась…

Скунс шумно высморкался в дез-салфетку. Затем извлек из кармана баллончик с аэрозолем и сунул инжектор себе в нос. Раздалось шипение. Лицо Скунса исказила такая гримаса, словно он лечился уксусной кислотой.

– Приехали, – буркнул Груша.

– Куда?

– На космодром. Старт через двадцать минут.

– У меня через два дня симпозиум. Надо предупредить…

– Уже. Паук предупредил. Выходим.

Водитель ждал их снаружи.

– Паук, – представился он. – Координатор группы.

III

Теперь Регина знала, что храм и страх – одно и то же.

Первый раз она ощутила страх, когда дядя Клаус привел их сюда. Ехать на космодром им надо было поздним вечером, считай, ночью – «Солнце Тарпея» взлетал в 01:45 по-местному времени, а билетов на «Командор», отправляющийся шестью часами раньше, в вирт-кассе не оказалось. Дядя Клаус, помнится, еще долго ворчал по этому поводу. Он полагал, что ночью дети должны спать, а не проходить таможенный контроль. Но в конце концов он успокоился, подмигнул Регине и сказал, что нет худа без добра. Раз у нас куча времени, мы успеем на службу.

Это потрясающе, объявил он.

В самом деле, когда они покинули цивилизованные кварталы Эскалоны, и узкие, мощеные булыжником улочки привели их к храму – Регину охватил трепет. Храм навис над девочкой, словно спрашивая: ты кто такая? Здание напоминало скелет динозавра. Башни, богато изукрашенные резьбой, рельефы из бронзы, чудища-охранники на водостоках… Ажурный исполин, подумалось Регине. Сейчас он меня съест. Так и случилось – дядя Клаус переговорил на входе с горбуном, одетым в робу с капюшоном, и храм поглотил чужаков.

Внутри было темно. Кое-где горели свечи, выхватывая из мрака витые колонны, похожие на тела людей-змей. Статуи бородатых дядек. Скульптор издевался над дядьками, заставляя принимать немыслимые позы. Штандарты, вышитые странными символами, сверху – крылатые мальчики с недобрыми ухмылками… Гостей усадили на деревянные скамьи. Девочкам даже подложили мягкие подушечки. Это невиданная честь, шепнул Рауль. Моего папу здесь уважают. Регина сперва решила, что честь – это подушечка. Но Рауль всё бубнил, и стало понятно, что честь – это то, что их вообще пустили внутрь. Инопланетники были в храме редкими гостями. А уж на службе, когда звучит большой орган…

– Кто? – спросила Регина.

– Что, – поправил Рауль. – Музыкальный инструмент. Вон он, смотри.

Регина посмотрела туда, куда указал молодой человек – назад и вверх. В сумраке над ярусами балкончиков располагалось что-то, похожее на великаншу-свирель. Трубы из металла жались друг к дружке, словно боялись открытого пространства. Еще там горел трехсвечник.

– Все, начинают, – предупредил Рауль. – Тс-с-с…

На кафедру перед рядами скамей выбрался бородатый дядька. Регина еще подумала, что для службы нарочно оживляют одну из статуй. Дядька встал в позу, говорившую о прошлом акробата, и минут десять кричал по-эскалонски. Громко-громко. Временами он делал паузу, хлопал в ладоши, и местные, стоя на коленках – без подушечек, на каменном полу! – ритмично вздыхали.

Наверное, жалели о своем недостатке гибкости.

– Это храм Святого Выбора, – шептал Рауль. Его «тс-с-с», похоже, относилось исключительно к Регине. – Рядом с Эскалоной раньше были серебряные копи. Варварство! Дырка в земле, и шахтер съезжал туда на заднице…

– Это неприличное слово, – вмешалась Линда.

– На кожаном фартуке, – краснея, поправился Рауль. – Спуск занимал полчаса, а подъем – больше трех. Поэтому шахтеры неделями сидели под землей. Если их заваливало, они умирали. Но случалось, что к ним являлся Святой Выбор – Стен-Эльтерн. Маленький такой, грустный, с седыми усами. Он предлагал шахтерам два варианта. Можно было пойти со Святым Выбором в чрево земли и остаться там навеки. В этом случае жене и детям ушедшего десять лет во всем сопутствовала удача. А можно было спастись и вернуться домой, но тогда невзгоды преследовали всю семью вернувшегося до конца жизни.

– Ничего себе выбор! – ахнула Регина. – Вот же сволочь!

– Это неприличное слово, – фыркнула вредная Линда.

Рауль пожал плечами:

– В храме Святого Выбора эскалонцы просят за себя и близких. Зная, что у просьбы всегда есть обратная сторона. Мне рассказывали…

И тут из-под купола ударил орган. Регина так и восприняла первый аккорд – как удар. Голова закружилась, каждая косточка завибрировала, а звук всё длился. Храм превратился в гигантский резонатор, где звучал голос вечности. Ты мал, говорила вечность, ты ничтожен. Ты – пыль, прах, фартук под чьей-то задницей. Хочешь спорить? Не хочу, ответила Регина, задыхаясь от сладкой боли. Я – пыль… Она не сразу заметила, что скопищу труб отвечает скрипка – высокий, захлебывающийся крик из поднебесья. Скрипач стоял на балкончике, неподалеку от органиста, скрыт от зрителей. Ожившим чревом земли рокотал орган; лучиком света, пробившимся в щель, металась скрипка. Мало-помалу рокот смягчался: ты – прах, но я согласен тебя терпеть, ты – пыль, но ты мне нравишься…

Ты – все, отвечала скрипка, но без меня ты в ущербе.

– Тут у любого шелуху сорвет, – шепнула Линда, когда музыка кончилась.

– Ага, – кивнула Регина.

Она не услышала слов Линды, оглохнув от потрясения. Но знала заранее, что скажет подруга. Сидевший впереди герцог Оливейра-ла-Майор, эскалонец и друг дяди Клауса, обернулся – и показал девочкам сжатый кулак. Регина уже выяснила, что здесь это означает восхищение. С герцогом дядя Клаус познакомил ее в четверг, в ресторанчике «Осел и шляпа», где они ужинали. Регина тогда опростоволосилась: спросила у герцога, какой кафедрой тот заведует. Вот моя мама, например, графиня ценольбологии. Через два-три года ее введут в управление университетом, и она тоже станет герцогиней…

«Я заведую островом Оливейра, – с серьезным видом ответил герцог, одетый по общегалактической моде. Он действительно больше походил на университетского профессора, чем на эскалонского гранда. – И завидую вашей почтенной матушке, дитя мое. Владеть наукой – более почетная участь, чем владение землями. Жаль, у нас это мало кто понимает».

Орган заиграл вновь. Вместо мощных аккордов полились задумчивые пассажи. Регина ждала скрипку, но дождалась выстрелов. Сперва она решила, что это – часть службы. Палили из какого-то древнего оружия. Грохот, острая вонь, пули разносят вдребезги голову бородатого дядьки – к счастью, не того, что на кафедре, а того, что на деревянной подставке…

– Всем оставаться на своих местах! Это захват!

Эскалонцы не шевельнулись. Они стояли на коленях, раскачиваясь и вздыхая, словно к ним явился Святой Выбор со своими заманчивыми предложениями. Замолчал орган, лишь эхо бродило в темных закоулках. Оратор присел на корточки, спрятавшись за кафедрой.

– Гражданам Ларгитаса – немедленно выйти к алтарю! Если вы не станете упорствовать, никто не пострадает! Повторяю: гражданам Ларгитаса…

И от дверей, с гортанным акцентом:

– Клаус Гоффер! Не будь дураком, выходи! Мы знаем, что ты здесь…

Чья-то рука больно ухватила Регину за плечо. Девочка попыталась вырваться, но пальцы сжались клещами. Рядом стоял невысокий, очень широкоплечий мужчина, свободной рукой указывая девочке: куда следует идти. На шее мужчины висел лучевик со складным прикладом. Рауль вскочил было – защитить? возмутиться? – но террорист, отпустив девочку, всей пятерней толкнул молодого человека в лицо.

Потеряв равновесие, Рауль свалился на сестру.

– Вы об этом пожалеете, – спокойно сказал герцог Оливейра-ла-Майор.

– Иди к алтарю, – ответил террорист.

– Я – гранд Эскалоны!

– А я – лидер-антис Китты. Где ты видел гранда без шпаги? Иди к алтарю.

– Повторяю…

Не желая пререкаться с герцогом, которого он принял за ларгитасца, террорист выстрелил из лучевика поверх голов. Над входом, срезанные ярко-синим лучом, покатились вниз куски гипса и дерева. Глухо вскрикнул кто-то из молящихся. Святой Выбор, подумала Регина. Вот он, Стен-Эльтерн – подземный карлик, жонглирующий вариантами. И ни одного хорошего.

Страх бился в душе, как шахтер в завале.

– А ты их еще защищала, – со злобой бросил Рауль.

– Кого? – не поняла Регина.

– Эников. Ты что, ослепла? Это же брамайны…

IV

– Мы ведем репортаж из Эскалоны. Как вам уже известно из новостных выпусков нашего канала, шесть часов назад группа брамайнских террористов захватила в заложники граждан Ларгитаса. Среди заложников – Клаус Гоффер, ответственный секретарь Комиссии по правам человека, и члены его семьи; а также ряд сотрудников Комиссии. Точное число заложников устанавливается. Захват произошел в одном из действующих храмов Эскалоны во время отправления службы. По всей видимости, наши соотечественники пришли туда на экскурсию. Погрузив заложников в мобили повышенной вместимости, террористы вывезли их в неизвестном направлении. В наше распоряжение поступили снимки с картографического спутника…

Изображение в голосфере, мигнув, делается плоским и чуть размытым. Эскалона; вид со спутника. Оператор дает приближение. Паутина улочек центра. Лепятся друг к другу дома с крышами из красной черепицы. Миниатюрные прямоугольнички мобилей и местных экипажей. Едва различимые точки – люди.

Снова приближение.

Маленькая площадь. В центре – странная скульптура. Неработающий фонтан? Дальше – здание храма. У ступеней, ведущих ко входу, замерли три мобиля. По ступеням поднимаются люди. Шестеро? Нет, семеро: седьмой скрывается в дверях храма. Следующий снимок. Мобили на месте, людей нет. Что происходит в храме, неизвестно. Снаружи всё спокойно. Еще кадр. Мобили на месте; через площадь от храма бежит человек тридцать эскалонцев. Следующий кадр. Вход в храм накрыло серое облако, похожее на густой туман. На краю его с трудом угадываются силуэты мобилей. «Туман» имеет четкие границы; он тянется широким коридором от входа к машинам.

На краю площади объявились зеваки.

За кадром – голос ведущей:

– Выводя захваченных людей, террористы воспользовались генераторами конфидент-поля, чтобы скрыть, в какой из мобилей они посадили заложников. Два свободных транспортных средства, скорее всего, используются в качестве отвлекающих, чтобы сбить со следа силы правопорядка. Каждый из мобилей достаточно вместителен, чтобы увезти всех заложников и нескольких террористов…

Мелькают кадры. Выстроившись в колонну, мобили покидают площадь по одной из улиц. На перекрестке они разделяются и движутся в разные стороны. Последний кадр размыт. Оператор максимально увеличил край снимка, который находился не в фокусе. С трудом можно разглядеть силуэт мобиля, движущегося прочь от центра города.

– К сожалению, спутник вышел из зоны съемки. Дальнейшие маршруты следования мобилей отследить не удалось. Ведутся активные поиски похитителей и заложников. Подняты по тревоге местные службы охраны правопорядка. От террористов поступило лишь одно заявление, явно подготовленное заранее: «Ответственность за акцию берут на себя „Львы Пхальгуны“. Акция направлена исключительно против режима Ларгитаса». Никаких требований похитители на данный момент не предъявили. Но нет сомнений, что акция связана с судом над Раджатом Маханди, уроженцем планеты Пхальгуна. Маханди был приговорен к пятнадцати годам лишения свободы за незаконное проникновение на Ларгитас и шпионскую деятельность. Оставайтесь с нами! Самые горячие, самые свежие новости со всех концов Галактики! С вами была Изабелла Гарц, 1-й галакт-канал…

«ЛЬВЫ ПХАЛЬГУНЫ» РАСКРЫВАЮТ КАРТЫ!

Брамайнские экстремисты наконец выдвинули свои требования! Информация поступила сразу по нескольким каналам, а также была распространена через вирт. Требования похитителей таковы:

1. Немедленно освободить Раджата Маханди и доставить его на Пхальгуну.

2. Официально снять с Раджата Маханди обвинение в шпионаже.

3. Выплатить Раджату Маханди денежную компенсацию за причиненный ему моральный ущерб в размере шестнадцати миллионов экю.

4. Позволить Раджату Маханди, вырази он такое желание, продолжить образование в избранном им университете Ларгитаса. Срок содержания под стражей засчитать как академический отпуск.

5. Допустить независимых наблюдателей к сдаче вступительных экзаменов энергетами всех рас в ВУЗы Ларгитаса. По первому требованию предоставлять наблюдателям сравнительные записи сдачи экзаменов ларгитасцами, техноложцами-инопланетниками и энергетами.

Представители властей Ларгитаса пока воздерживаются от комментариев. В частном порядке нам удалось записать реплику члена Королевского Совета, Великого князя организмики, Леопольда Эйха:

«Они сошли с ума…»

ВОЗМУТИТЕЛЬНАЯ НАГЛОСТЬ!

Комментарий министра образования Ларгитаса:

«Мы неукоснительно соблюдаем все галактические законы и нормы, в частности, в области прав на образование. При сдаче вступительных экзаменов ко всем абитуриентам предъявляются одинаковые требования. Не наша вина, что уровень подготовки инорасцев, как правило, оказывается слишком низким для поступления в ВУЗы Ларгитаса. Обвинять нас в предвзятости – возмутительная наглость! Хочу добавить, что мы не намерены обучать в наших университетах брамайнских или иных шпионов…»

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ ЗАЛОЖНИКА!

Как только что стало известно, во время захвата заложников брамайнскими террористами погиб сын ответственного секретаря КПЧ – Рауль Гоффер. Юный герой оказал сопротивление захватчикам. Напав на одного из террористов, он предпринял попытку отобрать у него оружие – и был безжалостно убит! После чего террористы грубо выгнали из храма местных жителей, сообщив, по словам спасшихся:

«Наши враги – ларгитасцы! С вами мы не воюем».

РАУЛЬ ГОФФЕР ЖИВ!

В опровержение опубликованной ранее информации о гибели Рауля Гоффера сообщаем, что в схватке с террористами погиб маркиз де ла Сканья, уроженец Эскалоны. По свидетельствам очевидцев, маркиз, воспользовавшись возникшей неразберихой, с кинжалом напал на брамайна, желая завладеть его оружием. Де ла Сканья успел ранить террориста, но был застрелен в упор из лучевика. В свете трагической гибели эскалонца становится очевидным: заявление экстремистов о том, что их акция направлена только против Ларгитаса – циничная ложь! На деле «Львы Пхальгуны» представляют собой угрозу для всей Ойкумены…

ПРЕСТУПНЫЙ ПРОСЧЕТ ИЛИ КОВАРНЫЙ ОБМАН?

Террористы утверждают: в их распоряжении находятся восемь ларгитасцев. В случае, если требования «львов Пхальгуны» не будут выполнены, они угрожают убить заложников. Личности семерых пленников установлены.

Но кто же восьмой?!

Сотрудники посольства Ларгитаса на Террафиме пытаются установить личность восьмого заложника. Однако их усилия пока не увенчались успехом. Что это: преступный просчет чиновников, «потерявших» нашего соотечественника – или коварный обман со стороны террористов?

V

– …или коварный обман со стороны террористов?

– Идиоты, – меланхолично констатировал Паук, сворачивая голосферу. – Полный бардак. Как всегда.

Он с удовольствием потянулся, закинув руки за голову. Ожидаемого хруста не последовало. Из всей троицы Паук один походил на бойца спецназа. Могучий «качок» с черепом, депилированным до зеркального блеска. Обманчиво-сонный взгляд змеи. И язык, на котором постоянно вертелось бранное слово.

Еще в машине Гюйс логично предположил, что основная группа ждет их на корабле. А Скунс с Грушей – спецы из техподдержки. Однако на борту «Тахиона» – сторожевика-перехватчика, предоставленного ВКС Ларгитаса в их распоряжение – обнаружились лишь два переговорщика и злой, как собака, представитель властей. С переговорщиками троица поздоровалась за руку. Представитель был удостоен небрежных кивков. Как ни странно, чиновник не обратил внимания на вопиющее нарушение субординации.

– Остальные где?! – визгливо осведомился он.

– Где-где… В сверхновой звезде, – буркнул Паук.

– Так что, все на борту?

– Ага, и хрен во рту. Летим, причмокивая.

Гюйс переглянулся с доктором, но тут капитан объявил по внутренней связи предстартовую готовность, и все отправились занимать свои места.

Разгон – РПТ-маневр – торможение с коррекцией траектории… Гюйс прикинул, как люди когда-то летали без компенсаторов инерции и внутренне содрогнулся. На пассажирском лайнере полет занял бы двое суток с лишним. Сторожевик обошелся тридцатью шестью часами. Но время тянулось, как эласт-шнур, внутри которого дрожит от напряжения натянутая струна.

Сразу после старта Паук развил бурную деятельность. Он извлек из огромного кофра кучу блоков непонятного назначения – и принялся плести паутину. Руки Паука так и мелькали, вставляя в разъемы световоды, энергокабели, белковые нейроконнекторы и уни-шлейфы. Вскоре на рабочем столе воздвиглась конструкция, напоминавшая артефакт свихнувшегося кибер-арахноида. Паук активировал рамку гиперсвязи, выпустил из эмиторов с полдюжины голосфер и принялся качать информацию. От мельтешения картинок и текстов у Гюйса зарябило в глазах. Координатор группы гнал видеофайлы в ускоренном режиме.

Как он ухитрялся их сортировать, оставалось загадкой.

Остальные бездельничали. Переговорщики так и не вышли из выделенной им двухместной каюты. Груша курил дешевые вудунские «черуты», одну за другой, став похож на вулкан. Возникли опасения, что сработает противопожарная система, но – обошлось. Скунс хлюпал носом в углу, поминутно сморкался и шипел целебным аэрозолем. Инжектор он совал только в правую ноздрю, хотя текло у Скунса из обеих.

«Неужели трудно пройти курс экспресс-терапии? – недоумевал Гюйс. – С нашей медициной насморк лечится за полдня…» Словно подслушав его мысли (Гюйса самого насмешило такое предположение!), страдалец сунулся к доктору Клайзенау:

– Доктор, как по-вашему, это от хронического насморка помогает?

Клайзенау деликатно взял баллончик двумя пальцами:

– Вряд ли, – он вертел аэрозоль, читая надписи. – И явно не в вашем случае. Почему бы вам не пройти курс иммунной стимуляции?

– Увы, – вздохнул Скунс. – Несовместимость. Давлюсь химией.

– Ну и зря.

– Может, вы что посоветуете?

– Вы ставите меня в трудное положение, – доктор замялся. – Вообще-то я кси-психиатр. На борту есть аптечка. Запрограммируйте ее синтезатор на флюроксан.

– Не помогает, – Скунс чихнул.

– Витасол?

– Нет-нет! У меня на него аллергия.

– Моя бабушка применяла тертый лук. По две капли сока в каждую ноздрю.

– Помогало?

– Мне – нет. Но бабушка прожила сто шестьдесят два года.

– Говорите, лук?

В пассажирском трюме объявился представитель властей. Окинул компанию взглядом, скривился, как от оскомины, и принялся нервно мерить трюм шагами. Остановился возле Паука, заглянул через плечо. Оторопело заморгал и, забыв, с кем имеет дело, осведомился:

– Есть новости?

– Говно в невесомости, – обрадовал Паук чиновника. – Полна жопа новостей…

И умолк, с головой уйдя в работу.

– Как вы смеете так со мной разговаривать?!

– Отстань от него, а? – посоветовал миролюбивый Груша.

– Я? Отстань?!

– Видишь: человек делом занят.

– А вы прекратите здесь курить! – окрысился представитель. – Табличку видите? Или вам закон не писан?

– Мне? – Груша подумал и честно признался: – Ага, не писан.

В сторону представителя ударила очередь колец из дыма.

– Не смейте со мной так-кх-кх-хы!..

Кашляя, багровый, как киттянский томат, чиновник вылетел из трюма. А Гюйс, не видя в происходящем ничего смешного, почувствовал себя статистом в идиотском сериале про спецназ. Нереальность происходящего зашкаливала. Бездарные комики, фальш-декорации из полипласта. Один Паук делом занят, и то не пойми каким. Клички эти дурацкие…

– Нельзя же так! – взорвался он. Элегантный циник куда-то делся, уступив место дураку-неврастенику. – Там люди! Заложники! Их же начнут убивать!

– Ну? – спросил Груша. – Что предлагаешь?

– Надо что-то делать!

– Мы и делаем.

– Что – делаем?!

– Летим.

VI

– Откройте! Моей сестре плохо!

– Не тратьте сил, юноша, – сказал герцог Оливейра-ла-Майор, наблюдая, как Рауль изо всех сил колотит кулаками в дверь. – Они вам еще понадобятся.

– Откройте! Моя сестра умирает!

Пожав плечами, герцог подошел к Линде, забившейся в угол, и присел рядом с ней на корточки. Тронул спутанные волосы, похлопал по щеке. Еще раз похлопал, теперь уже сильнее. Девочка не реагировала. Ее трясло, по лбу катились крупные капли пота. Руки тонким кольцом обхватили колени. Губы шевелились, не издавая ни звука.

Казалось, Линда жует непроизнесенные слова.

– Боюсь, она сошла с ума, – герцог вздохнул. – Бедное дитя! Впрочем, счастливы безумцы, ибо не видят безумия дня. Так сказал пророк Грануар. Слабое утешение…

– Вы негодяй! Черствый, бесчувственный негодяй!

Плохо понимая, что делает, и не видя иного выхода обуревающей его ярости, Рауль кинулся на герцога. Оливейра перехватил запястья молодого человека и с минуту держал – просто держал, не позволяя ударить, пока Рауль бесновался и выкрикивал оскорбления.

– Стыдитесь, – сказал он, когда молодой человек обессилел. – Будь здесь ваш благородный отец, он непременно наказал бы вас за малодушие. Даже дворяне на Террафиме живут меньше, чем вы, ларгитасцы. Но мы и взрослеем раньше. В вашем возрасте я уже сражался под Ла-Куэдрой.

– Отец? Наказал меня? Здесь, в этой дыре…

– Вы думаете, что в заточении нет иных наказаний? Ошибаетесь, юноша. Отцовский взгляд, полный укоризны, ранит больнее удара плетью…

– Так сказал пророк Грануар?

– Нет. Так сказала моя мать.

Пока мужчины разговаривали, Регина подползла к Линде. Она единственная понимала, что творится с подругой. С самого начала Линда боялась больше других. Честно говоря, Регина, задыхаясь от страха, и не подозревала, что можно бояться еще больше. На первых порах Линда еще держалась: улыбалась, говорила, что их скоро спасут… Разделение заложников она перенесла ужасно. Когда отца с матерью увели, а девочек заперли отдельно, вместе с герцогом и Раулем, Линда замкнулась в себе. Наверное, имей она возможность транслировать обуревавшие ее чувства наружу, ей было бы легче. Всем окружающим – труднее, а ей – легче. Но «Нейрам-4» не позволял юной эмпатке делиться своим ужасом с другими. Ужас бился в скорлупе, умножая себя на себя.

Самая тяжелая депрессия рядом с этим показалась бы детским лепетом.

Регина не знала, сколько еще выдержит ресурс кси-контроллера. Если бы «Нейрам» просто отключился, как выключается прибор с опустошенным аккумулятором… Нет, на такое надежды не было. Учитель Гюйс предупреждал «лебедят» о последствиях борьбы с контроллером. Биться головой в стенку, говорил он, занятие куда более перспективное. Но одно дело – детская шалость, попытка сбить настройки имплантанта ментальным напором, зная, что ты в любую секунду можешь перестать, что рядом есть доктор Клайзенау, и совсем другое дело – невозможность совладать с собственными чувствами.

Шел четвертый день их заключения. Никто не знал, куда брамайны поместили заложников. Еще в храме, при захвате, всех усыпили, сделав укол инъектора – и в бессознательном состоянии перевезли в «кошмар». Очнувшись, Регина сразу так и сказала: кошмар. То ли юмор у брамайнов был извращен до крайней степени, то ли они желали устрашить заложников… Низкие своды, каменные полы. Постоянная сырость, от которой у Регины першило в горле и текло из носа. Двери, окованные металлом.

И, наконец, орудия пыток.

Это стояло по углам. Ржавые доспехи – распахиваясь, они гостеприимно приглашали внутрь, к острым шипам. Конструкция, похожая на гимнастический снаряд (дыба, любезно пояснил герцог). Обувь из грубо склепанных полос железа, с винтами. Ошейники, соединенные цепями. Решетчатая кровать-жаровня. Кресло с зажимами для лодыжек и запястий. Воронка для воды, гнилые веревки…

– Пыточная, – герцог единственный остался равнодушен к интерьеру. – Здесь еретики приглашались к раскаянию. Если, друзья мои, вы думаете, что ваше прошлое выглядело веселой сказкой, вы заблуждаетесь. Впрочем, Святой Надзор лет сорок как упразднен. Гуманизм, подкрепленный авторитетом Лиги. Фердинанд IV, король Эскалоны, склонял свой слух к голосу милосердия, особенно если за милосердие платили. Полагаю даже, что тут хотели сделать музей и собирать деньги с туристов… Но передумали и забросили.

– Вы знаете, где мы? – глаза Рауля зажглись надеждой.

– Нет, юноша. В подвалах – наверняка. Но где именно?

Надежда погасла.

– Должно быть, мы под каким-то монастырем, – продолжал герцог. – Святой Надзор размещал допросные камеры под монастырями и храмами. Традиция… Вас удивляет, что брамайны договорились со святыми отцами? Монахи жадны, брось им грош, и они нагишом спляшут на алтаре Барбары-Девственницы. Теперь, надо полагать, вас удивляет мое вольнодумство? Род Оливейра славится верностью трону и конфликтами с церковью…

Не слушая герцога, Регина вернулась на матрас. Заложников с первого дня снабдили пеноматрасами, подушками и одеялами. Если закутаться в одеяло как следует, сырость отступала. Труднее всего было ходить по нужде при посторонних. Герцог шутил по поводу «ведра скорби», но Регина уже догадалась, что Оливейра просто старается поддержать их, не дать закиснуть в отчаянии. И ведра-то никакого нет – брамайны принесли портативный биотуалет-утилизатор со встроенным дезодоратором воздуха. Но сесть на «стульчак», как выразился Рауль, задрав платье и стянув трусики, ей удалось не сразу. Лишь когда приспичило по полной – решилась, да.

К счастью, мужчины деликатно отвернулись.

Еду – саморазогревающиеся консервы, хлеб и овощи – им носил широкоплечий брамайн, похожий на Стен-Эльтерна из шахтерских легенд. Лучевик, отстегнув приклад, он теперь держал в кобуре на поясе. В разговоры брамайн не вступал, проблемами Линды не интересовался. Напарник его, рослый и смуглый детина, мрачно торчал в дверях, подпирая косяк – ждал, пока Святой Выбор раздаст еду и заменит химпакет в туалете. Мелодия, которую детина неизменно насвистывал, приводила Рауля в бешенство. Молодой человек кричал, сыпал оскорблениями, выдвигал требования…

Тщетно.

Свист прекращался лишь тогда, когда захлопывалась дверь.

Регина поначалу ждала, что герцог с Раулем кинутся на террористов – скрутят, свяжут, обезоружат… Дальше всё представлялось, как в сериале – схватки, погони, чудесное спасение. Но время шло, и ничего не происходило. Суперразведчица Грета-невидимка тоже не спешила явиться на выручку. Однажды, кажется, на третий день, Регина заметила, что Оливейра во время визита террористов приобнял Рауля за плечи – как раз в тот момент, когда нервы молодого человека грозили сдать. Рауль вздрогнул, дернулся, но остался на месте. Еще Регина увидела, как ладонь свистуна, торчавшего в дверях, легко, чтоб не сказать, весело, поглаживает рукоять оружия.

«Ну же! – подначивала эта ладонь. – Давай!»

Только что на ее глазах герцог спас брата Линды. А может быть, их всех. Герцог, не носивший шпаги вопреки традициям эскалонского дворянства. Герцог, одетый как профессор университета. Знатный гранд Оливейра-ла-Майор, который, проснувшись в допросной камере, больше ни разу не сказал брамайнам, что он – эскалонец, а не ларгитасец. Мир рушился вокруг Регины. Трусость скидывала позорную одежку, превращаясь в здравомыслие. Отвага подозрительно напоминала идиотизм. А мечты о том, как сама Регина, победив блокаду кси-контроллера, скрутила бы мозги террористов в бараний рог – и потом давала бы интервью репортерам, восхищенным подвигом смелой супердевочки…

Я – дура, вздохнула дочь капитана ван Фрассена.

Ох и дура же я!

…дверь открылась не по расписанию. Первым вошел свистун, следом – плечистый коротышка. За ними на пороге маячил незнакомый брамайн в зеленом комбинезоне врача. В руке он держал старомодный саквояж.

– Что с девочкой? – врач кивком указал на Линду.

Раскрыв саквояж, он достал медсканер.

VII

– Что это? – спросил врач.

Рауль в смятении отступил:

– Не знаю.

Он смотрел на Линду, как на врага. Так бывает. В самом бедственном положении, едва возникает что-то непредвиденное, выходящее за рамки уже свершившегося – начинаешь искать врага. Не выход, не способ решения – врага. Им может оказаться близкое тебе существо.

Паника не выбирает.

– Вы, родной брат, не в курсе?

На экране сканера четко была видна височная кость девочки. «Гроздь» кси-контроллера вцепилась «усиками» в чешуйчатую ее часть, над слуховым проходом. Несколько более длинных «усиков», змеясь, отходили в барабанную и каменистую части. Регина знала, как это выглядит и называется. Доктор Клайзенау шел навстречу любопытству «лебедят», щедро уснащая объяснения анатомическими терминами.

– Маячок! – рявкнул Святой Выбор. Маленький брамайн побледнел, кожа его, темная от рождения, сделалась пепельной. – Проклятье! Нас могут обнаружить в любую…

– Отставить!

– Ты не понимаешь! Если у девчонки стоит маячок…

– Отставить! Это приказ!

Врач заговорил таким тоном, что в пыточной, казалось, похолодало. Дождавшись тишины, он еще раз внимательно изучил результат сканирования. Потом присел на корточки и долго, очень долго смотрел на Линду, сжавшуюся в комок. Девочка еле слышно всхлипывала. Вряд ли от нее стоило ждать вразумительного ответа.

– Здание экранирует сигнал, – наконец сказал врач. – Это, конечно, если сигнал есть. Слой земли, опять же. Нас до сих пор не нашли. И все-таки нельзя игнорировать…

Он вздохнул, глядя на Линду с непонятной тоской.

– Я надеялся, что до этого не дойдет.

– Вы! Вы не посмеете!

Крик Рауля сменился хрипением. Святой Выбор, не оборачиваясь, локтем ударил молодого человека в живот. Бил брамайн с большим знанием дела. Рауль скорчился и упал на колени, ловя ртом воздух. Даже не взглянув на жертву, Святой Выбор что-то спросил у врача. Врач, подумав, ответил. Никто из заложников не понял ни слова – брамайны говорили на незнакомом, «птичьем» языке, изобилующем цокающими и щелкающими звуками.

– И все-таки хотелось бы знать: что это? – закончил врач на унилингве.

– Это нейростимулятор, – сказала Регина.

Такое с ней случилось впервые. Всё вдруг стало неважным. Плен, угроза; обстоятельства. Ее словно вознесло над ситуацией на скоростном лифте. Моя жизнь, подумала Регина. Моя жизнь внизу, далеко-далеко, и не имеет никакой ценности. Одна из миллиардов. Если кто-то захочет описать мою крошечную, мою бестолковую жизнь, ему хватит сотни слов. Или ему придется рассказывать о папе и маме, Линде и учителе Гюйсе, дяде Себастьяне и докторе Клайзенау – обо всех, соединенных с моей жизнью десятками «усиков», как «Нейрам-4» соединяется с височной костью.

Убери любого, и жизнь Регины ван Фрассен станет ущербной.

О да, мысли девочки были проще и эфемерней. Вряд ли спустя минуту она сумела бы связно восстановить этот пассаж. Но от него остался странный отзвук. Словно в храме, наполненном людьми, стоящими на коленях, отзвучал взятый на органе аккорд – и наступившее молчание было совсем другим, чем молчание предыдущее.

– Это нейростимулятор.

– Откуда ты знаешь? – спросил врач.

– У меня стоит такой же.

Заложников убивают, думала Регина. Заложников всегда начинают убивать – по одному, желая устрашить тех, кто медлит принять решение. Сериалы не врут. Если брамайны уверятся, что Линде вживлен маячок, они убьют ее первой.

Думалось легко, с обжигающим холодком.

– Иди сюда.

Когда на сканнере обозначилась височная кость Регины с вживленным в нее «Нейрамом», врач кивнул. Лицо его просветлело, разгладились суровые складки у рта. Даже Святой Выбор – и тот довольно хмыкнул. Запомни, приказала себе Регина. Одна неожиданность – это паника. Две одинаковых неожиданности подряд – призрак стабильности.

– У тебя тоже? – врач повернулся к Раулю.

Сидя на полу, молодой человек отрицательно замотал головой.

– У тебя?

– Нет, – сказал герцог.

– А если я проверю?

– Ваше право.

Врач еще раз кивнул.

– Зачем вам поставили стимуляторы? – спросил он у Регины.

– Мы интернатские. Больные.

– Диагноз?

Он разговаривал с Региной, как со взрослой.

– Угнетение, – она судорожно вспоминала слова Гюйса. Учитель говорил это, когда объяснял первичный механизм локального захвата пси-объекта. – Угнетение… э-э… биоэлектрической активности мозга. Врожденный дефект.

– Как при общей анестезии?

– Не знаю, – честно ответила Регина.

И по лицу врача поняла, что выдержала очередное испытание.

– Их можно удалить?

– Да, – она не смела, не могла надеяться. – Но доктор Клайзенау говорил, что это сложная операция.

– В каком смысле?

– Надо знать код сборки каплечипов.

– Ларгитасцы, – угрюмо буркнул врач. – Великие техноложцы. Значит, код сборки? Без стимуляторов вы превратитесь в дебилов? Впадете в летаргию?

– Нам ставят стимуляторы, когда мы покидаем Ларгитас. На всякий случай. Дома мы обходимся без них. Инъекции, специальные процедуры… Доктор Клайзенау уверял, что с возрастом всё наладится.

– Сколько ты выдержишь без стимулятора?

– Неделю. Или две. Неделю – точно.

– Твой стимулятор можно засечь снаружи?

– Не знаю.

Вмешался Святой Выбор – зацокал, заклекотал. Врач огрызнулся, ударив кулаком в ладонь, и маленький брамайн умолк. Регина ждала, зная, что сейчас решается ее судьба.

– Хорошо, – сказал врач. – Готовьтесь к операции.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Музыка успокаивает.

Это странно, но меня успокаивает даже самая громкая, самая быстрая музыка. В гармонии, ритме, мелодии, какими бы они ни были, есть что-то особенное, выходящее за пределы собственно чувственной информации. Возможно, это талант. А соприкосновение с талантом позволяет забыть о своих проблемах, отставить их в сторону.

Мало кто знает, что телепакт, даже с предельной мощностью «напора» и глубиной проникновения, не в состоянии транслировать другому человеку музыкальную пьесу без ошибок. Я могу снять точную ментал-копию шлягера «Карие глаза»: помните?«…твои глаза сверкают в моем сердце, и я тарам-пам-пам-люблю-тарам…» В мозгу Регины ван Фрассен копия ничем не будет отличаться от оригинала. От того оригинала, который я слышала в ресторане. Но стоит мне вбросить «Карие глаза» отцу – шлягер постигнут тонкие, недоступные дилетанту, но важные изменения. Отец, возможно, и не заметит разницы.

Но музыкант сразу поймет, о чем я говорю.

Написаны сотни научных работ по этому поводу. Однозначного решения нет до сих пор. Ломаются копья, академики бодаются друг с другом; гипотезы рассыпаются фейерверками. А малышня в «Лебеде» играет в «испорченный коммуникатор» – перекидывая друг дружке исходную мелодию и хохоча от того, что у них получается на десятом или двенадцатом «выбросе»…

Глава шестая

Флейта и пламя

I

– Ищите номера. Да, и вы тоже! Жду результатов.

Вынырнув из коммун-сферы, Паук потянулся к чашке.

– Придурки! Только сегодня удосужились отыскать мобили…

Он шумно отхлебнул давно остывший кофе и сбросил картинку в обзорную сферу, висящую под потолком конференц-зала – чтобы все могли полюбоваться. Остов машины, обгорелый и покореженный, прятался меж останками изувеченных собратьев. Те громоздились, сколько хватало глаз. Надо же: мобильная свалка! Откуда она в окрестностях Эскалоны? Гюйс и не подозревал, что на отсталой планете нашло свой последний приют столько транспорта. Или они сползаются сюда со всей Ойкумены, как, говорят, тащатся на кладбище слоны? Тем, кому удалось отыскать здесь нужную машину, нужно ставить памятник при жизни. Зря Паук ругается…

Впрочем, он всегда ругается.

– «Кародж-универсал» 712-а. Тилонская жестянка, рухлядь.

Гюйс восхитился. С первого взгляда определить модель – виден почерк мастера!

– Уверены? – спросил он для проформы.

Чувствовать себя бессловесной – бесполезной! – мебелью было неприятно.

– Сэкономили, твари, – Паук не удостоил его ответом. – Не новьё ж палить?

Картинка в сфере сменилась. Еще один жалкий остов валялся на дне глубокого оврага. Вокруг суетились люди в штатском. В сторонке, приосанившись, замерла троица местных стражников. Блеск начищенных кирас, сверкание лезвий алебард; винты усов. У старшего на поясе – кобура с антикварным револьвером. Стражники изо всех сил изображали, что они здесь – главные.

Получалось не очень.

Власти Эскалоны, чтоб их, содействовали. Король издал с полдюжины указов: «О сотрудничестве», «О мерах по отысканию и задержанию», «О привлечении свободных граждан»… Сыскари как с цепи сорвались. Облавы, патрули, конные разъезды вокруг города. Куча арестованных, на каждом шагу – проверка документов… Под шумок препроводили в тюрьму кое-кого из оппозиционно настроенных грандов. Ловля террористов – дело святое. И, значит, Господь не простит, если под этим соусом не поприжмут десяток-другой неугодных.

Реальной помощи от властей было – «хрен с кварками», как выразился Паук. Хорошо хоть, удалось отбиться от участия бравых вояк в операции по освобождению заложников – «буде сыщется узилище оных». Эти бы наосвобождали! Никого бы в живых не осталось: ни заложников, ни спасателей…

Картинка в сфере сменилась еще раз. Пустынный берег озера. Охристый суглинок, муть заиленной воды. Над водой зависла антиграв-платформа. Ныряльщик, готовясь к погружению, проверял ажурное жабо синт-жабр. Гидрокостюм, черный, как смоль, превращал ныряльщика в обгорелый, но вполне бодрый труп.

– Третий мобиль утопили, – пояснил Паук. – Для разнообразия.

На пульте загорелся сигнал вызова.

– Нет рег-номеров? – крутнувшись в кресле, координатор вернулся в коммун-сферу. – Сняли? Двигун смотрите, мать вашу! Серийный номер… Что? Уже? Молодцы!

Гюйс ушам своим не поверил: впервые Паук кого-то похвалил!

– Порядок, зафиксировал. Продолжайте осмотр, а я пробью номер по базе. Потом свяжусь. Почему вы? Потому что кругом одни раздолбаи! Да, и вы тоже. Все, отбой…

Паук замер. Казалось, он ушел в глубокую медитацию. Лишь едва заметная дрожь предплечий намекала, что медитация активная. Кисти рук Паука внутри двух раздельных управляющих модулей жили своей, невидимой снаружи жизнью. Молниеносно отправляли запросы, сортировали данные, дергали за сотню ниточек…

«Нет, он точно паук, – думал Гюйс. – В центре паутины. Ждет сигнала. Дрогнет случайная нить, и к оплошавшей мошке без промедления кинется смерть… Да ладно тебе, чистоплюй! Какие террористы – мошки? Шершни с ядовитыми жалами…»

Два дня на нервах. Плюс перелет. Гюйс физически ощущал, как давит уплывающее без пользы время. Сжимается, окружает броневой скорлупой. Словно это он был сейчас под «Нейрамом», и контрольный срок истекал. Ждать, напомнил он себе. Ждать! Изнывая от бессильной жажды деятельности, он сунулся посмотреть, чем занят Паук. Увы, коммун-сфера работала в режиме отсечения. Даже не сообразив, что, по большому счету, нарушает закон, Гюйс потянулся к мозгу Паука – легко-легко, невесомым дуновением.

Паука не было!

На ментальном уровне координатор отсутствовал. Образы? Мысли? Эмоции? Менто-блоки, наконец? Гюйс был готов ко всему, но только не к космическому вакууму. За пультом сидел манекен.

– …зараза, в рот три раза! – не оборачиваясь, Паук извлек правую руку из управляющего модуля и показал Гюйсу средний палец. – Нет, это я не вам. Компания «Проверено временем», продажа подержанных мобилей. Знаете? Отлично! Три «Кародж-универсала» серого цвета. Все данные на покупателя! Жду.

Гюйс счел за благо ретироваться к окну. Воспоминание о человеке, которого не было, преследовало его. Уж лучше бы Паук вылез из кресла и дал «взломщику» по шее…

Возле окна обретались Скунс с Грушей. Скунс разжег на столе древнюю спиртовку, установил на штативе колбу – и теперь варил в ней зелье крайне зловещего вида. Не иначе, эскалонское средство от насморка. Над колбой, в клубах пара, висела объемная карта города. Время от времени Скунс тыкал в карту пальцем, меняя ракурс, и возвращался к наблюдению за алхимией.

Груша, дымя вонючей «черутой», также изучал карту, но по-своему. Приближал какой-нибудь участок, всматривался, восстанавливал общий план. Следовал вдоль улицы «на бреющем полете»: заглядывал в переулки, набирал высоту… Вызвав трехмерное изображение здания, толстяк вращал его вокруг оси, забирался внутрь, фиксируя интерьер и расположение комнат. Сделав стоп-паузу, он приглашал Скунса полюбоваться.

Скунс, как правило, кивал.

Смысл их действий оставался для Гюйса загадкой. Изучают возможные места проведения операции? Не факт, что заложники – в городе. Не факт, что они вообще на Террафиме! Хотя Паук считает… Сразу по прилету, едва им выделили помещение под оперативный штаб, Паук объявил:

– Действуем по рабочей версии: террористы и заложники до сих пор на этой трахнутой планете. В пределах трахнутого королевства Эскалона.

– Вы уверены?! – взвился представитель властей.

– На 80 процентов с гаком.

– С каким еще гаком?

Чиновник едва не взвыл от огорчения, сообразив, на какой ответ нарвался. Однако Паук легкой добычей брезговал. Он снизошел до объяснений:

– Нелегальных взлетов с Террафимы не зафиксировано. «Тюльпанов» после РПТ-маневра – тоже. ВКС Лиги обложили всю систему. Зондов со спутниками над планетой – как мух над дерьмом. Всех досматривают, за яйца трясут…

– Они могли проскочить до начала блокады!

– Могли. Но шансов мало.

Замигал сигнал вызова.

– А вот и наши уроды, – с хищным удовлетворением констатировал координатор. Гюйсу даже померещилось, что челюсти Паука начали трансформироваться в жвалы. – Попробую засечь. Ваш выход, трепачи, – махнул он рукой переговорщикам. – Языки наголо! При любом раскладе тяните время.

В сфере объявилась анимированная физиономия брамайна. Такими их изображают в детских «побегушках»: носатый губошлеп, смуглый, как хорошо прожаренный стейк. Курчавая шевелюра, брови с ресницами, борода – каждый волосок искрился, недвусмысленно намекая на сущность энергета.

– Мы хотим говорить с полномочным представителем властей Ларгитаса, – невпопад дернулись нарисованные губы.

Началась суматоха. Чиновник сунулся вперед. Ему дали представиться, и убрали за спины переговорщиков. Паук тихо матерился, сканируя эфир во всех диапазонах. «Наши требования… – нам нужно время… – мы дали вам время! – этого мало; мы не уложимся… – вы вынуждаете нас прибегнуть к насилию!.. – давайте обсудим…»

– Козлы хитрожопые! – возмутился Паук, когда сеанс связи прервался. – Шесть ретрансляторов, разные частоты. Туева хуча «фальшаков» на каждом каскаде. Гипер ломаный – оптика, вирт, асинхрон… Да тут месяц греби – не разгребешь!

До чего удалось договориться с террористами, Гюйс не понял. Кажется, ни до чего. Представитель властей орал на переговорщиков: престиж Ларгитаса! Никаких уступок! Кто здесь главный, в конце концов?!

Переговорщики его игнорировали.

– А ведь им кто-то слил информацию. Насчет храма, – задумчиво сказал Паук, и шум стих. – Они знали, где будет секретарь. Значит, есть заранее отработанный канал…

«Крота» – клерка из младшего персонала Комиссии – Паук вычислил за полчаса. Но опоздал: еще накануне клерк бесследно исчез. Проработка связей результата не дала. За двое суток террористы трижды выходили на связь. Переговорщики торговались. Паук из штанов выпрыгивал, отслеживая сигнал, и засек-таки два ретранслятора. Он злился, нервничал; за сорок восемь часов Гюйс ни разу не видел Паука спящим. Как и Скунс с Грушей, координатор не покидал оперативный штаб.

– …за наличные? Идентификатором не пользовались? Лица? Забудьте! Они наверняка изменили внешность, – Паук отключил сферу. – Порожняк! Долбись всё ядерным огнем!

Еще одна ниточка оборвалась, вздохнул Гюйс. Ему стало душно. Пойти проветриться? Выпить кофе в буфете? – что угодно, куда угодно… Когда он проходил мимо устройства гиперсвязи, рамка неожиданно вспыхнула. «До сеанса еще четыре часа», – успел подумать Гюйс. На сей раз обошлись без анимации. Лицо пожилого брамайна рябило и переливалось радужными сполохами. Но это, без сомнения, был живой человек, а не картинка.

– Среди вас есть врач? – хмуро спросил брамайн.

II

– Я доктор Клайзенау. Вам необходима консультация?

Радуга, формирующая лицо брамайна, придвинулась ближе.

– Клайзенау? Девочки упоминали вашу фамилию. Где вы работаете?

– В интернате! Это имеет какое-то значение?!

– Да. Девочки не соврали про интернат, – радуга вспыхнула ярче. – Предупреждаю: не пытайтесь нас отследить! Если мы засечем попытки перехвата – немедленно прервем связь.

– Болт тебе, а не перехват! – зашипел Паук, колдуя над управляющими модулями. – Я что, кретин? – сканить тебя в активном режиме! Говори-говори, и подольше…

Кажется, доктор Клайзенау услышал координатора.

– Простите, с кем имею честь?

В радуге прибавилось лимонно-желтого:

– Это не важно. Я врач. Возникла проблема с девочками. У них стоит черепной имплантант. Дети утверждают, что это нейростимулятор. Если они не врут, вы знаете его назначение. Если врут… Тогда правы мои друзья, полагающие, что это маячок.

– Маячок? – не понял Клайзенау.

Когда надо, Фердинанд Гюйс соображал быстро.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, – улыбаясь брамайну, он оттеснил Клайзенау в сторону. – Консультант по медицинскому оборудованию Фердинанд Гюйс. Работаю в том же интернате, что и коллега Клайзенау. Дети сказали правду. Обеим девочкам имплантирован гроздевой нейростимулятор на каплечипах ограниченного срока действия. В случае сильного стресса он мог дать сбой.

– Дядя Фердинанд! – в штаб ворвался приглушенный вопль Регины. – Линде плохо!

– Заткнись! – рявкнули где-то рядом.

В радуге стал преобладать красный.

– Хорошо, – сказал брамайн-врач. Объяснить, что же здесь хорошего, он не захотел. – Если вы ответите на мой вопрос, всё закончится благополучно. С вашей помощью я удалю имплантант. Если же окажется, что вы пытаетесь водить нас за нос…

Он выдержал многозначительную паузу.

Маячок, думал Гюйс. Уверься террористы в своих подозрениях… Два тела отправятся в утилизатор. Или брамайны просто сожгут девчонок. Для энергетов это – раз плюнуть. Пепел не доставляет проблем. Почему они не убили заложниц до сих пор? Дорожат каждым человеком? Надеются на сговорчивость правительства Ларгитаса? Проклятье! Надутые чинуши, почему бы вам для начала не отпустить заключенного Раджата?! Шестнадцать миллионов и доставка на родину? Не обеднеем! Зато под такую уступку можно было бы поторговаться – освободите часть заложников, в первую очередь детей… Что соврала брамайнам Регина? Что спросит врач? Надо собраться, иначе ты наломаешь дров…

– Спрашивайте.

– С какой целью был установлен имплантант?

Дети утверждают, что это нейростимулятор. Прибор имплантирован в височную кость. Лечение эпилепсии? Нет, для этого не надо изолировать детей в интернате. Болезнь Юнсона? Ею страдают только старики. Кластерные головные боли? Обсессивно-компульсивные расстройства? Девочка не знает таких терминов. Она бы придумала что-то попроще. Стимуляция интранейронального метаболизма? Не усложняй, идиот. Что вообще делает стимулятор? К примеру, кардиологический? «Поддержание или навязывание частоты сердечных сокращений», – всплыла фраза из статьи, читанной давным-давно. Не молчи, консультант, это смерть для девочек. Брамайн вряд ли специалист в нейрообласти. Импровизируй, нельзя затягивать паузу…

– Имплантант нужен для стабилизации биоритмов мозга. Прибор усиливает биоэлектрическую активность коры, снимая пароксизмальность ряда нейронных процессов. У детей затруднен резонансный отбор сенсорной информации, что влияет на индивидуальность интеллекта…

Главное – тон, напомнил себе Гюйс. Тон должен быть уверенным. В конце концов, девочка не обязана знать все функции «стимулятора».

– Это очень чувствительное устройство, – вмешался Клайзенау. Губы доктора тряслись, но в остальном он успешно справлялся с волнением. – Как уже сказал мой коллега, в случае сильного стресса оно вполне могло дать сбой. Уверяю вас, с весьма… м-м-м… негативными последствиями. Скажите, девочек не били по голове?

Брамайн молчал. Определить выражение его лица по комбинации ряби и сполохов было невозможно.

– Девочка сказала, – наконец заговорил он, – что для удаления стимулятора требуется код. Сообщите его нам, и мы удалим имплантант.

– Какое оборудование вы собираетесь использовать, коллега?

Гюйс с облегчением убрался прочь. Врачебная этика, думал он. Террорист, не террорист – для доктора Клайзенау брамайн всё равно коллега. Даже если в свободное от медицины время он бьет девочек по голове.

– Стандартный мультиполевой эжектор. Предназначен для извлечения самораспадающихся и рассеянных имплантантов.

Брамайн продемонстрировал устройство, похожее на миниатюрный пылесос.

– Что скажете? – обратился Гюйс к Клайзенау. – На мой взгляд, лучше было бы использовать специализированное оборудование…

– Но в полевых условиях сойдет, – закончил за него доктор. – Вы позволите мне взглянуть на пациентку перед операцией?

Паук со своего места показал доктору большой палец. Ну да, огорчился Гюйс. Мне – средний, доктору – большой.

– Третий ретранслятор – есть! Удерживайте их на «поводке»…

Изображение в рамке затуманилось: террористы меняли настройку. Вскоре рамка показала Линду. Эмпатка лежала, скорчившись, на пеноматрасе. Колени она подтянула к подбородку. Лицо блестело от пота, глаза были плотно зажмурены.

– Хваленая ларгитасская техника! – сердито бросил врач, вновь появляясь в кадре. – Чуть что, в гроб сведет. Давайте код.

Сбоку от него мелькнул фрагмент каменной кладки. Почти сразу в кадре возникла Регина. Девочка осунулась и хлюпала носом не хуже Скунса. Натянуто улыбнувшись, она помахала рукой Гюйсу с доктором.

– Ее оперируем первой. Она в лучшем состоянии.

– Хорошо, – не стал спорить доктор Клайзенау. – Вы позволите наблюдать за ходом операции?

Брамайн на секунду задумался.

– Да. Приступаем.

Рамка показала кресло – древнее, массивное, грубо вырезанное из дерева. Ржавые обручи на подлокотниках и подставке для ног. Странные прорези в спинке. Еще один обруч, побольше, вместо подголовника.

– Что это?

– Кресло для пыток, – разъяснил Паук. – Где у них архивы?

Регина села в кресло без принуждения. К ней подошел широкоплечий террорист – лица не разглядеть, сплошное месиво из разноцветных пикселей. Под руководством врача он принялся фиксировать девочку при помощи эластичного биопластыря. Запястья, лодыжки… Прорези в спинке – Гюйс с ужасом догадался, что в них крепился обруч для шеи! – оказались на уровне головы пациентки. Кресло было рассчитано на взрослого. В эти прорези брамайн продел ленту пластыря и зафиксировал голову Регины.

Правый висок остался открыт.

– Диктую код, – дрожащим голосом сообщил доктор Клайзенау. – Введите его в ваш эжектор и активируйте шунтирующий зонд. А-52-KRP-197…

III

Это было совсем-совсем не похоже на подвиг.

Регина знала, что такое подвиг. Он кипел и булькал в ней. Буль-буль, давай-вперед. Регина сидела, привязанная к креслу, словно еретик, склоняемый к раскаянию, врач-брамайн удалял ей «Нейрам», а подвиг нашептывал, что надо сделать. Захвати врача, шептал он. Как только освободишься, так сразу и хватай. И Стен-Эльтерна – маленький брамайн стоит в углу, ладонь на рукояти лучевика. Тоже хватай, да. Детины нет, это хорошо. Террористов всего двое, ты удержишь… А я тебе говорю, что удержишь. Не думай о последствиях, ломай их через колено.

Будешь как суперразведчица.

Они уверены, что свобода – это когда нет веревок и замков. Но мы-то знаем, что свобода – это когда нет кси-контроллера. Воспользуйся подарком судьбы. Герцог возьмет лучевик Святого Выбора. Рауль прикроется врачом. Вы прорветесь. Вы спасете всех.

Давай-вперед, храбрая девочка.

Контакт с психикой энергетов, возражала Регина. Этот курс нам еще не читали. Он со следующего года. Да ладно, отмахивался подвиг. Ты не на зачете. Хватай-ломай. Блокада, спорила Регина. У брамайнов может стоять пси-блокада. Если я не сумею пройти химбарьер, они убьют Линду. И Рауля. И Оливейру. И меня, хотела она закончить мысль, но подвиг не дал. Блокада? Вряд ли. Подозревай террористы, что среди заложников есть телепаты – они вели бы себя иначе. Беспокоиться о маячке, когда в заточении сидят живые маяки? Давай-вперед, хватай-ломай, дура.

Иначе опоздаешь.

– Татуировка, – вдруг спросил врач. Только что каплечипы «Нейрама» вышли через поры кожи, и врач собрал их в микро-контейнер. – Крылья вашего носа. Это что-то обозначает?

– Ага, – Регина хотела кивнуть, и не сумела. Пластырь держал надежно. – Я ж сказала, мы дефективные. Если что, сразу видно. Кому звонить, куда везти…

Она подумала и добавила:

– Красиво, опять же.

– Красиво, – повторил врач, морщась. – Как твое самочувствие?

– Нормально. Голова кружится.

– Головокружение – это нормально?

– Да. Три-четыре часа, и всё пройдет.

– Хорошо. Сейчас я освобожу тебя. Ты отойдешь к мужчинам и будешь ждать там. Повторяю: ты медленно отойдешь к мужчинам. Ты будешь молчать до конца сеанса связи. Если кто-нибудь из вас произнесет хоть слово – его убьют. А я убью твою подругу. Ты поняла меня?

– Я буду молчать.

– Умница. Все, иди.

Давай, закричал подвиг. Заткнись, огрызнулась Регина. Сам дурак. И на затекших ногах, спотыкаясь, пошла к мужчинам. Присев на пеноматрас, она следила, как врач фиксирует в кресле Линду, похожую на манекен. Как приступает ко второй операции, руководимый доктором Клайзенау. Пыточная, думала Регина. Заброшенная пыточная не стала музеем, но превратилась в операционную. Террорист возится с заложницей, которую проще сжечь в утилизаторе. Он ничего не знает про мои татуированные крылья носа. Я ничего не знаю о нем. Всё гораздо сложнее, чем давай-вперед. Если подняться над моей жизнью на скоростном лифте…

И тут всех ударило депрессией.

Регина машинально поставила барьер. Годы, проведенные в «Лебеде» – а главное, годы, проведенные бок-о-бок с Линдой Гоффер – не прошли даром. Остаточный эмо-пакет она сразу изолировала и, глубоко дыша, подождала, пока тот рассосется. Первыми ушли суицидальные идеи. Следом – ипохондрическая тревога. Безнадежность, беспомощность, беспокойство – распавшись на волокна, орда «бесов» исчезала струйками тумана на солнце. Разделяй и управляй, говорил учитель Гюйс. Чужие эмоции нельзя воспринимать, как свои. Расслоение, классификация; изоляция. В карантине чувства, наведенные извне, быстро гибнут.

Остальным повезло меньше: их накрыло по полной.

– Дурацкая затея, – пробормотал Святой Выбор на унилингве, нимало не заботясь, что заложники поймут его слова. – Ты рискуешь нашими головами, Нанак. Скажу больше, ты рискуешь успехом всей акции. Не будь ты моим духовным наставником…

Рука маленького брамайна сжалась на лучевике. В жесте не крылось угрозы – скорее инстинкт воина, велящий схватиться за оружие перед лицом страха.

– Не надо! – всхлипнул Рауль. – Прошу вас, не надо…

В голосе молодого человека звучали интонации сестры.

К счастью, депрессивная атака уже шла на убыль. Освободившись от кси-контроллера, Линда выплеснула избыток накопленного ужаса. Минуту назад похожая на аутиста, девочка ожила. «Нейрам-4» еще находился под кожей, на височной кости, но «усики» втянулись. Приняв код, «гроздь» распалась на каплечипы, ждущие команды «на выход». Линда по-прежнему боялась, но обезумевший звереныш превратился в испуганного человека. А человек изо всех сил старался обуздать свои чувства, понимая, чем чреват «выброс» для окружающих.

– Я… – одними губами шепнула Линда. – Я сейчас, да…

– Нет! – закричала Регина.

Вернее, она закричала вот так:…нет!

Держи волну, Ли. Ослабь на треть; может быть, даже вдвое. За меня не бойся, я в порядке. Накрой их растерянностью. Усталостью. Бессилием. У тебя этого добра навалом – поделись. Минуты две-три, не больше. Мне хватит. Я успею.

Подвиг? – спросила Линда.

Нет.

Хорошо, Ри. Я поделюсь. Давай-вперед.

IV

Имя: Кушал Сингх.

Возраст: тридцать восемь лет.

Место рождения: Пхальгуна, Раджастан, г. Джайкота.

Вероисповедание: «ученик».

Ей повезло: Святой Выбор не ставил химблокаду.

Сперва Регина думала выбрать врача. Но врач был занят Линдой. А Святой Выбор если и был чем занят, так своим лучевиком. Мысли его текли просто и незамысловато. Прикажет Нанак – буду стрелять. Взбунтуются мужчины – буду стрелять. Возникнет проблема – буду стрелять. «Стрелять» у маленького брамайна легко трансформировалось в целый ряд вариантов: «бить», «устрашать», «наводить порядок», «решать вопрос»… Даже «защищать». Но ассоциативная цепочка «защиты» тянулась не к заложникам, а к врачу Нанаку, который в свою очередь ассоциировался у Святого Выбора с сияющим понятием «гуру».

Регина не знала такого слова: гуру.

Ну и не надо.

Семья: «Львы Пхальгуны».

Участие в шести боевых акциях.

Трижды «упавший»: стриг волосы в целях конспирации.

Трижды «восставший»: был очищен наставником.

Нельзя есть в одиночестве.

Нельзя верить астрологам.

Ни о каком захвате речи не шло. Девочка кралась на цыпочках, анестезировав «двери» чужого рассудка. Маленький брамайн и не подозревал о присутствии незванного гостя. Сортируя ближайшие энграммы, Регина изо всех сил старалась не потревожить ничего лишнего. Даже здесь, на поверхности, отовсюду лезло много мусора. Это мешало поискам. Но воришке не следует наводить порядок в доме, куда он забрался с другой целью.

Иначе доубираешься до появления хозяев.

Как телепакту, Регине было бы гораздо проще транслировать свои мысли и образы, понуждать и командовать. Телепасс типа Клода Лешуа, «заточенный» под считывание, справился бы с задачей куда быстрее. Для Клода отыскать энграмму с координатами места, где террористы прячут заложников – раз плюнуть. Но Клода здесь нет. Клод на Ларгитасе, учится в юридической академии. А учитель Гюйс говорил, что не бывает менталов с чистой специализацией.

Природа не терпит идеала, смеялся он.

Эмпатка Линда слышит, если «громко думают». А Регина неплохо «читает», даже если ей легче «говорить». Сейчас она узнает, где их держат. Нужная энграмма наверняка лежит на поверхности. Вторичная память: срок хранения до трех-четырех лет. Первичная давно бы улетучилась; за третичной пришлось бы лезть на опасную глубину…

Еще шаг, и с девочки слетела «шелуха».

Не просить милостыню.

Не прислуживать.

Люблю острую бобовую похлебку.

Гуру Нанак зря возится с девчонкой.

Ее следовало бы убить в устрашение.

Нельзя осуждать действия гуру Нанака.

Холмы – волны земли. Серебро метелок ковыля – барашки на волнах. Струится, одуряюще пахнет зелень трав. Горячий воздух собирает ароматы в горсти. Сеет направо и налево. Роща олив – кривые уродцы замерли в пляске. Серые, битые сединой кроны. Выше – синее небо. Ниже – Святой Выбор.

Брамайн сидел под оливой.

Наигрывая на флейте, Регина танцевала вокруг него. Сужала круги, как коршун над добычей. Голый, мускулистый, в одной набедренной повязке, брамайн не шевелился. Глаза его были закрыты. Это правильно, уверяла мелодия. Так и надо. Отдыхай. Всё в порядке.

У ног брамайна стоял храм.

Крохотный, храм был вырезан из кости. Неведомый резчик потрудился на славу. Башенки, рельефы, шпили. Чудища на водостоках. В храме хранилось знание, за которым Регина пришла. Да-да, шептала флейта. О да, откликались холмы. Вне сомнений, соглашались оливы.

Да, молчал Святой Выбор.

Где-то далеко, за гранью холмов, огромный, до омерзения плотский врач ждал, пока каплечипы «Нейрама» выйдут через поры кожи великанши-Линды. Поры походили на кратеры. Вторичный эффект Вейса обычно не позволял Регине следить за происходящим в реальности. Врач, Линда – это, скорее всего, иллюзия. Судороги рассудка, дрожащего от напряжения. Искажения знакомых лиц – особенно Линды – отталкивали девочку. Страх наслаивался на страх. Но тратить силы на приведение ситуации в норму она не решилась.

Время там и здесь шло по-разному. Там – шло, здесь – неслось в танце. Учитель Гюйс однажды пытался объяснить «лебедятам» причины этого несоответствия, но скоро сдался. Десинхронизация реальности, заявил он, и ее отражения в сознании индивида – это слишком сложно для сопливых дебилов, а концепцию мнемо-релятивизма они будут изучать в старших классах. Или никогда, если не поумнеют.

Вспомнив досаду на лице учителя, Регина тайком улыбнулась.

Когда запело всё – холмы, оливы, трава – она отняла флейту от рта. Дирижируя инструментом, зажатым в левой руке, правой взяла храм. Осторожно, так, словно в любой момент могла обжечься. Приподняла, разглядывая. Что брамайн? – дремлет, не возражает. От храма к земле и к Святому Выбору тянулись корешки – тоненькие, волосатые.

Регина поднесла храм ближе к глазам.

Немедленно освободить Раджата Маханди.

Снять с Раджата Маханди обвинение в шпионаже.

Дружить с людьми достойнее меня.

У моей мамы родинка на щеке.

Хочу серьги с жемчугом.

Гуру Нанак осуждает паломничества.

Один из корешков лопнул.

Из разлома потек ручеек огня. Красно-желтый, он лизнул траву, и та загорелась. Языки пламени обвились вокруг ствола оливы. Вспыхнули листья. Скоро вся крона стала похожа на шевелюру капитан-лейтенанта Стросса. Огонь распространялся с ужасающей быстротой. Но самым невероятным было то, что брамайн даже не пошевелился. Нагой, он сидел, странным образом скрестив ноги, в центре бушующего пожара, и на лице Святого Выбора не отражалось и тени беспокойства.

Для энергета ничего не изменилось.

Огонь, разрастаясь, менял внешний вид. Искрящееся электричество. Буря в дюзах ракеты. Кошмар ядерного взрыва. Мир полыхал, оставаясь прежним. Казалось, вокруг уже должно расстилаться черное пепелище. Но нет, мир жил в огне, и был огнем, и это могло длиться вечно. Регину обожгло. К счастью, пламя останавливалось в двух-трех шагах от девочки, не приближаясь вплотную. Но воздух в спасительном круге раскалился так, что не вытерпеть. Грань холмов преобразилась. От земли до неба восстали стены пыточной – щербатая, изгрызенная годами твердь. Стены двигались рывками, пожирая остатки пространства. Пылающая «давилка», глупое дитя, а ты не дядя Себастьян, могучий чемпион – упирайся, не упирайся, руками, ногами…

В этом состязании победитель рисковал жизнью.

Спастись, предлагал Святой Выбор. Вернуться домой. Ну хорошо, не домой – в пыточную, ставшую операционной. Да, тогда невзгоды станут преследовать твоих близких до конца жизни. Но ты-то спасешься! Не хочешь? Хорошо, в таком случае идем со мной в чрево огня. В недра звезды, горящей в нервной системе энергета. Ты превратишься в пепел, но удача повернется лицом к твоим друзьям. Что? Тебе не нравится и это предложение?

Чего же ты хочешь, дитя?

Едва удерживаясь, чтобы не кинуться прочь, визжа, как щенок, сдуру сунувшийся в костер, Регина вцепилась в храм – сложный мнемо-образ в эмо-оболочке, хранящий нужную ей информацию. Умирать от жары рядом с бесстрастным брамайном – глупей некуда. Бросай и беги, подсказывал инстинкт самосохранения. Не теряй ни секунды, кричал рассудок. Бригада брамайнов-толкачей способна поднять на орбиту звездолет, шептал кто-то, очень умный. Ты дура, вопила боль. Но пальцы закоченели на костяном храме. Упрямство? Безумие? Рефлекс, ведущий в могилу? Так или иначе, девочка плясала на месте, словно петух на раскаленной сковороде, и дергала храм – всю энграмму целиком – из последних сил пытаясь разорвать корневую систему.

Флейта превратилась в нож.

Наотмашь, рассекая живые, пульсирующие связи…

У меня болит голова.

У меня болит голова.

У меня очень болит голова.

V

Линда в кресле ожила, словно внутри девочки включился резервный источник питания. Отчаянно моргая, она смотрела в гипер-рамку, взглядом пытаясь дотянуться до Гюйса с доктором Клайзенау. Зацепиться, как страховочным леером, подтянуться – и оказаться в безопасности. На что-то жаловался «за кадром» широкоплечий брамайн-охранник. Еле слышно жужжал эжектор, всасывая каплечипы «Нейрама»… Гюйс видел только глаза Линды. Взгляд девочки был осязаем, он давил, требовал…

Проклятье! Чем ты соображаешь, идиот? Линда хочет установить ментальную связь! Девчонки где-то рядом, в городе… Гюйс распахнулся настежь. Он уже и не помнил, когда снимал все – все! до единого! – блоки «карантина». Голый, как при рождении; беззащитный, как теленок в прайде львов… В следующий миг рамка гиперсвязи полыхнула шальной зарницей. Из нее вырвался сгусток пламени и ударил Гюйса в лоб.

Прямо между глаз.

Его обдало нестерпимым жаром. В глазах заплясали взрывающиеся галактики. Ноги подкосились. Он падал целую вечность – секунду, не меньше. Но этой вечности Скунсу хватило с лихвой – вихрем рвануть через зал, подхватить, как ребенка, на руки, отнести в кресло…

– Эй! Ты в порядке?

Его больно – и, главное, обидно – хлестали по щекам.

– В порядке.

Скунс не поверил. Он обернулся к доктору Клайзенау, но тот наблюдал за завершением операции, и Скунс не решился отвлекать доктора.

– Я в порядке, – повторил Гюйс. – Оставь меня в покое.

В его внутреннем космосе металась комета чужой энграммы – обжигая, норовя прикипеть, прирасти, стать своей. Нет, врешь! Не прирастешь. Никакая ты не комета, сообщил энграмме Гюйс, ловя распоясавшуюся приблуду за хвост. Ты – луковица. Просто очень горячая. Сейчас мы будем тебя раздевать, слой за слоем. Придется поплакать? Ничего, не впервой. Что тут у нас? Обжигающая боль в пальцах – нервах – извилинах – мыслях; не своя – налипшая сверху. Мелькает лезвие, обрубая корни – связи – синапсы…

«Я не удержу! – остаточный вопль. – Жжется! Ли, помоги…»

Регина?

Великий Космос, эта малолетняя дура влезла в мозги брамайна! И, конечно же, напоролась на дубль-контур нервной системы – энергетический. Ее обожгло, в этом нет никаких сомнений. Как сильно? Жива ли девочка? Работай, приказал себе Гюйс.

Не отвлекайся.

Он хорошо представлял, что сейчас чувствует брамайн. Дезориентация. Дикая головная боль. По счастью, боль фантомна – так дает о себе знать ампутированная рука. Раздражение медиальной височной коры и гиппокампа. Мозг пытается восстановить утраченное, переведя его из «архивов» в область формирования и временного сохранения мнемо-следов. Ничего не получается. Это не хвост ящерицы, он не отрастает. Но мозг глуп, когда дело касается химического кодирования и активизации синапсов. Попытка за попыткой. Боль усиливается и отступает. Временами накатывает тошнота. Брамайн озирается по сторонам. Органы чувств «качают» сенсорную информацию, она переходит в первичную память; две-три секунды, и всё движется дальше, во вторичную. Мозг латает дыру, чем придется. Рана рубцуется, меняются электрические свойства нейронов и проницаемость синаптических мембран, включаются ферментные системы…

Возникает лже-воспоминание. Уродливый шрам, ущербный нарост; он не вызывает чувства утраты. Голова перестает болеть. Краткая эйфория. Сонливость. По пробуждении – изоляция лже-воспоминания. Оно как бы есть, но мозг старается его не трогать.

«…тут учитель… Нет, не доброшу! Давай вместе…»

С опозданием накатила «ударная волна» – страх и гибельный восторг. Это уже Линда. Где-то неизмеримо далеко, на другом конце бесконечной трубы – ствола? – возникло лицо. Его лицо! Перекрестье прицела сошлось на лбу: Линда – Регина? обе сразу? – как снайпер, поймала цель. Сжатую до предела пружину Линдиных эмоций, где доминировала надежда на спасение, пронзила голубая искра разряда. «Ну же!» – и снаряд чужой, вырванной «с мясом» энграммы устремился к мишени…

Если его так шарахнуло – каково же девчонкам?!

Слюнтяй! Не для того дети сотворили чудо, чтобы ты предавался дурацкой рефлексии. Дорога каждая секунда. Следующий слой. Жесткая решимость; уверенность в своих действиях. Это брамайн. Эмоции террориста; регуляторный механизм памяти. Ничего существенного. Очистки. В корзину. Пусть остывают. Обрывки ассоциативных связей – туда же.

Что у нас дальше?

Ощущение пространства. Гулкие своды над головой. Торжественные звуки органа. Они льются отовсюду, заполняя пустоту. Запах горячего воска. Тяжесть лучевика на груди… Храм? Момент захвата?

Отложим в сторону.

…это ж надо – вдвоем! Телепат-наводчик и эмпат-усилитель. Хорошо, что девчонки не знали: до них такого еще никто не делал. Тут пахнет даже не диссертацией… А у Регины – все задатки синпата: передать не голую информацию, не слова или «картинку», а цельный образ-энграмму… Только бы с девочками всё было в порядке!

Каменные ступени уходят вниз, под землю. Древняя кладка стен. Грязный пол. Гюйс видел это в рамке гиперсвязи. Пыточное кресло. Знать бы, где ты стоишь, креслице… Утратив первичную цельность, образ остыл, но не до конца. Еще пара слоев… Коридоры. Подземелья. Двери камер. «Солнышки» под потолком. Гиперсвязь, освещение… Подсказать Пауку, чтоб попробовал засечь террористов по энергокоммуникациям? Какие коммуникации, болван! Это брамайны, энергеты. Сами себе реакторы, аккумуляторы, преобразователи…

Энграмма наконец распалась, утратив жар. Теперь в распоряжении Гюйса было смысловое значение информации. Ему повезло: словесная кодировка оказалась простой. При ошибке во время извлечения подбор слов строился на одном и том же смысле. Итак, Эскалона, Старый Город; площадь Превознесения.

Храм Святого Выбора.

– Да, их там захватили.

Гюйс открыл глаза. Оказывается, последние слова он произнес вслух. Паук, развернувшись в кресле, смотрел на него. И Скунс смотрел. И все остальные. Так зрители в театре смотрят на заштатного лакея, который вместо отведенного ему «Кушать подано!» вдруг выдал монолог премьер-любовника. А в обзорной сфере медленно вращались объемные изображения двух брамайнов. Широкоплечий, хмурый коротышка – и второй, заметно старше, с усталым лицом пророка.

Рядом бежал текст:

«Кушал Сингх. Активный член радикальной группировки „Львы Пхальгуны“… возраст… образование… судимости… Нанак Сингх. Духовный лидер „Львов Пхальгуны“. Хирург-ринопласт…»

Паук расколол защитную кодировку.

– Захватили, – горло сдавил спазм. Гюйс с натугой прокашлялся. – И до сих пор там держат. Под храмом есть система катакомб…

– Я знал! – Паук хлопнул ладонью по пульту, ухитрившись не задеть ни одного сенсора. – Мобили для отвода глаз. Из храма тайный ход ведет в подземелья. Плюс запасные выходы. Информация из архивов. У меня было четыре варианта церквей в центре города. Теперь остался единственный.

Паук был собран, как перед боем. Даже ругаться бросил. Благодарить, впрочем, тоже не стал. Гюйс ждал, что Паук спросит, откуда у него информация. Нет, не дождался.

VI

Водитель – лейтенант-ларгитасец из службы безопасности Комиссии – вел мобиль слишком медленно. Машина сонной улиткой тащилась по кривым улочкам Эскалоны. «Быстрее! – молча умолял Гюйс. – Там же дети…» Лейтенант не реагировал. Ментальные блоки вновь окружили мозг Гюйса, словно стены камеры, не позволяя просьбе – мольбе – приказу вырваться наружу.

Их с доктором вообще не хотели брать.

– Девочкам нужна помощь! – заорал Гюйс на Паука, еле удерживаясь от рукоприкладства. – Срочная помощь! Ты что, идиот?!

Координатор молчал.

– Сперва их спасете вы, а потом мы. Заприте нас здесь, иначе мы пойдем в храм сами…

Координатор глядел сквозь него, словно Гюйс был стеклянный.

– Снаряжение, – распорядился Паук. – На четверых.

Запакованный в уникомб, Гюйс мгновенно вспотел. Броня, камуфляж-мимикрант, генератор защитного поля. Системы слежения, связь… Чем еще напичкали это чудо техники?

– Климатизатор на левом запястье, – подсказал Скунс.

С настройками Гюйс разобрался за минуту. Стало легче.

– Приехали. Дальше – пешком. Выходим.

Горбатая брусчатка мостовой. Тротуары вдоль стен выложены темно-розовой плиткой. Над головами нависают гроздья балконов, карнизов, эркеров. Держатся на честном слове. Того и гляди, обрушатся, погребут под собой. Вокруг – ни души. Не иначе, Паук постарался, чтоб под ногами не путались. Как это ему удалось? Надоумил местных стражников устроить облаву?

– Идете до конца улицы, – раздался в переговорнике голос координатора. – Там останавливаетесь. Я кое-что засек со спутника. Сейчас проверю. Ждите.

Гюйсу живо представился Паук, перед которым зависли шеренги вирт-дисплеев. На каждом – данные со спутников, зондов, камер слежения. Существуй Бог Информации, он был бы Пауком.

Поравнявшись с угловым домом, Скунс вскинул руку. Все замерли. Скунс что-то шморгнул в переговорник.

– Два наблюдателя, – отозвался Паук. – Даю ориентиры.

Ориентиры получили только Скунс с Грушей. Просвещать цивильных «шпаков» координатор счел излишним.

– Работаем, – бросил Скунс. – Груша, твой – ближний. Любишь ближнего?

И, обернувшись к доктору с Гюйсом:

– Ждать здесь.

Оба бойца включили режим мимикрии. Гюйс впервые увидел, как это работает. Скунс с Грушей размазались в пространстве, сделались рябью на воде, игрой бликов… Все, исчезли. Чтобы вскоре материализоваться на прежнем месте. Засада? – с тревогой подумал Гюйс.

– Чисто, – сказал Скунс. – За мной.

И Гюйс не стал ни о чем спрашивать.

Пустынная площадь. Неработающий фонтан в центре. Храм, знакомый до мелочей по снимкам и ворованной энграмме, высится скелетом исполинского ящера. Нет, к храму они не пошли. Пересекли площадь по краю, держась у стен домов; остановились под облупленной аркой, что вела во внутренний двор. Из дыры в нижней части арки торчали чьи-то ноги в мягких спортивных туфлях. В дыре пищали крысы.

Ноги не шевелились.

– Запасной вход, – Груша махнул рукой в глубь двора.

– Второй, – Скунс мотнул головой влево. – Разделяемся?

– Угу, – филином ухнул по дальней связи Паук. – Пока всё чисто.

– Ты идешь с ним, – Скунс указал доктору на Грушу. – Контрольное время – две минуты. Заходим синхронно.

Гюйс потянулся к доктору, запросил контакт. Патрик, я повешу тебе «репей». Хорошо? Хочу видеть, что там у вас. Вешай, согласился Клайзенау.

– Вперед!

На ходу Гюйс оглянулся. Со спины Груша и Клайзенау – в уникомбах, одинакового телосложения – выглядели близнецами. Для проверки «репья» Гюйс на миг воспользовался зрением доктора. Связь держалась хорошо. Только изображение поступало черно-белое.

– Не отставать. Дистанция – три шага.

– Понял, – еле слышно ответил Гюйс.

– Не разговаривать.

– Понял.

По спине ползли струйки пота.

– Что бы я ни делал – не вмешиваться.

– Понял.

– Будешь играть в героя – уложу баиньки.

– Понял.

– Включи мимикрию.

Гюйс крутанул по часовой стрелке браслет на правом манжете. Так ему показывал Паук. Рука, на которую он пялился, расплылась, замерцала… Подняв ладонь к лицу, Гюйс сжал пальцы в кулак. Но различил лишь стеклистое марево, и то с трудом.

– Стоп.

Он едва не налетел на Скунса. Сейчас Гюйс не видел бойца; скорее, угадывал его местонахождение. Торопливо шагнул назад, соблюдая дистанцию. Три шага; три проклятых, бесконечно трудных шага… Больше всего на свете Фердинанд Гюйс желал оказаться как можно дальше от злополучного храма, террористов и Скунса. Три шага? – три парсека! Но кроме них с доктором, никто здесь не знал, что такое ожог психики при контакте с дубль-контуром нервной системы энергета. И ни у кого, даже в самой продвинутой аптечке, не было нужных мазей и припарок.

Впереди темнел зев парадного. С бронзовой ручки скалилась морда хищника.

– Над дверью камера, – сообщил Паук.

– Вижу.

Гюйс вгляделся в узор трещин штукатурки и ничего не увидел.

– GK-17-mini, брамайнский хлам. Оптический диапазон. Вас они не видят.

– Хорошо.

– Вторая дверь заперта.

– Сканирую замок.

Марево втекло в подъезд, размазавшись по второй двери.

– Две контрольки и сигналка. Обесточиваю.

Щелчок, и дверь открылась.

– За мной. Быстро!

В ответ издалека донесся глухой удар колокола.

Гюйс нырнул внутрь. Двигаться в сумраке, да еще и не видя собственных ног, было сущим наказанием. Он едва не упал, запнувшись о чей-то труп. Труп оказался сбившейся ковровой дорожкой. Надвинув на глаза скан-щиток шлема, Гюйс задал авто-выбор диапазонов. Темнота сменилась жемчужным сиянием. Из недр электронной «начинки» вынырнула куцая схема подземелий – ее под диктовку Гюйса составил Паук, отмечая повороты, двери камер, ветвящиеся коридоры… Увы, распотрошенная энграмма содержала лишь фрагмент катакомб. Еще часть схемы Паук нашел в архивах.

На полную карту улова не хватило.

Теперь Гюйс видел перила лестницы, ступеньки, пятна сырости на стенах – и Скунса. Тот уже отпер (взломал?) ржавую решетку, закрывавшую проход вниз, и начал спуск. Задержавшись на миг, он обернулся и махнул Гюйсу рукой. Как Скунс определил, что спутник его видит, осталось загадкой.

Лестница. Поворот. Еще один спуск. Скунс делает предостерегающий жест. Перед ним – очередная дверь. Она заперта. Твердое дерево обшито полосами железа.

– Сканирую…

Гюйс потянулся вперед, за дверь, переходя на ментальное восприятие. Вроде бы, никого. А с «железом» пусть Скунс разбирается.

– Понатыкали…

– Что там?

– Куча датчиков. Плюс «сюрприз». Всё закоммутировано.

– Автоном?

– Если бы!

– Фальш-сигнал сгенеришь?

– Попробую…

– Ладно, не дергайся. Заливай данные. Ага, вижу…

Скунс работал. Гюйс смотрел. Драгоценное время уплывало, хоть тресни. Желая отвлечься, не чувствовать себя пятым углом в комнате, он выбрал ментальную «леску», что вела к «репью» в сознании Клайзенау. Восприятие раздвоилось. Скунс подсоединял к замку какое-то устройство – и в то же время глазами доктора Гюйс видел черно-белую спину Груши. Толстяк опустился на корточки над чем-то невидимым. Щербатый камень стен, ступени… Груша с доктором уже вошли! Что же этот копается?!

– Запускай.

– Есть. Фальшак прошел. Входим.

Дверь открылась бесшумно – ни щелчка, ни скрипа.

– За мной!

Знакомый по энграмме коридор. Или это другой, похожий? Поворот. На скан-щитке шлема – схема подземелья. Левая нижняя часть дорисовывается по ходу дела. Возникают новые линии, пометки… Пользуясь данными их камер, Паук достраивал схему в режиме реального времени.

– Стоп!

Гюйс замер, ощутив присутствие.

Двое, хотел предупредить он Скунса. Впереди, за углом.

И не успел.

VII

Скунс исчез. Исчез, и все. С концами.

Гюйсу показалось, что краем глаза он уловил смутное движение. Ерунда; обман зрения. Он даже не успел запаниковать, когда в переговорнике раздался бесцветный голос Скунса:

– Чисто. За мной.

Гюйс осторожно выглянул из-за угла. Проем без двери вел в проходную комнату – примерно десять на десять шагов. Под потолком горело «солнышко» в защитной оболочке. За грубо сколоченным столом, уронив голову на руки, сидел человек. Другой, смуглый детина, раскинув руки и ноги, лежал на полу лицом вверх. Рядом валялся армейский лучевик.

Оружия Гюйсу с доктором не дали. «Обойдетесь, – сказал Паук. – Еще своих перестреляете!» Стараясь не глядеть на мертвого брамайна, Гюйс шагнул вперед, потянулся к лучевику…

– Отставить!

Приказ Скунса превратил его в статую.

– За мной.

Теперь они шли быстро, почти бежали. Темные коридоры сменялись освещенными, ветвились, разбегались руслами подземных рек и сходились вновь. Где-то капала вода: нудно, монотонно. Двери, боковые проходы; тупики. Скунс безошибочно выбирал путь. Схема достраивалась, обретая завершенность очертаний. Мы уже рядом! – стучала в висках кровь. Еще немного… Это напоминало виртуальную игру.

Ложное чувство безопасности – и адреналин.

– Включи защитное поле, – на ходу бросил Скунс.

Где этот чертов сенсор? Ага, вот. Ничего особенного не произошло, лишь зеленый индикатор уведомил, что поле включилось. Фигура Скунса окуталась едва заметным ореолом. За миг до того, как в переговорнике раздался голос Груши, Скунс вскинул руку, и Гюйс послушно замер.

– У меня огневой контакт, – спокойно доложил толстяк. – Доктор в безопасности.

– Помощь?

– Не требуется. Действуй по плану.

Дернулась, натянувшись до предела, ментальная «леска». Спина залегшего Груши. Вспышки выстрелов. Брызжет каменная крошка. Крик:

– Не высовывайся!

Это не мне. Это доктору, запоздало понял Гюйс, всем телом прижавшись к стене. За поворотом коридора лязгнул металл. Скунс сорвался с места, превратившись в живой снаряд. Сунувшись следом – нам ведь никто не давал приказа «не высовываться»? – Гюйс успел увидеть, как слетает с петель тяжеленная дверь. В помещении дважды полыхнуло. Острый, хищный высверк…

Тишина.

– Поторопись. Девочки тут.

Гюйс не умел двигаться так, как Скунс. Но расстояние до двери преодолел в два прыжка. Камера. Пыточная. Кресло с обручами. Ржавые латы у стены. Под латами – широкоплечий брамайн. Грудь разворочена, но крови нет – запеклась. Ноги брамайна еще подергивались. Нестерпимо воняло горелым мясом.

К горлу подкатил кислый ком.

У кресла, привалившись к мощной боковине, на полу сидел второй брамайн – пожилой, хрупкого телосложения. Нанак, вспомнил Гюйс; гуру-хирург… На лице врача застыло умиротворение. Над переносицей чернело аккуратное отверстие «третьего глаза».

Скунс обладал завидным чувством юмора.

А дальше, у стены…

Регина без движения вытянулась на матрасе – маленькая, бледная. Припав к подруге, рыдала до смерти перепуганная Линда. От нее несло даже не страхом – первобытным, запредельным ужасом на грани безумия. Девочек заслонял собой незнакомец в мятом костюме. Каким-то чудом он справлялся с напором Линдиных эмоций, хлещущих вслепую. Рядом кричал, закрываясь руками, старший брат Линды, студент – Гюйс встречался с парнем раньше…

«Они же нас не видят! Не пойми что вышибло дверь, убило террористов…»

– Линда! Регина! Это я…

Гюйс крутанул браслет на запястье, отменяя мимикрию, и содрал с себя шлем. Дети должны увидеть его, узнать… Да что ж этот брамайн всё сучит ногами? Словно услышав, человек с развороченной грудью содрогнулся в последний раз – и замер.

Всех накрыл дикий рев Скунса:

– На пол!!!

Без дисплея шлема Гюйс вновь перестал видеть Скунса. Бешеный вихрь – судорога пространства – вздернул труп брамайна в воздух и швырнул в проем двери. Следом, догоняя тело, с грохотом полетел ржавый доспех. Проем затуманился на краткий миг… Кажется, незнакомец успел упасть, накрыв девочек. Гюйс не успел ничего. По ушам шарахнуло кувалдой. Жаркая волна взяла за плечи, толкнула, опрокинула на спину. Пришла тишина. Или это он оглох? Гюйс осторожно коснулся ушей, поднес пальцы к глазам. Нет, крови не было.

Вставай, герой…

В углу зашевелился незнакомец, высвобождая девочек. Пиджак на плече его был разорван, ткань набухла красным.

– Дети живы, – сказал он, поймав взгляд телепата.

Гюйс не столько услышал ответ, сколько прочитал по губам.

– Скунс, Гюйс, отзовитесь! – забился в коммуникаторе встревоженный голос Паука. – Что у вас происходит?

Он давно нас вызывает, понял Гюйс. Если, конечно, пригоршня секунд – или сколько там прошло? – это «давно».

– У нас был взрыв. Похоже, смертник…

– Биометрия. «Мертвая рука». Потери есть?

– Часть заложников жива. Я тоже.

– Часть? Почему только часть?! Что с доктором?

– Здесь не все. Я ничего не знаю про остальных.

– Понятно. Заложники – это хорошо.

– Скунс…

– За Скунса не беспокойся.

Молчание Гюйса было красноречивей всех бранных каскадов, услышанных им от Паука за эти дни. Значит, за Скунса можно не беспокоиться? Волоча ноги, он двинулся к проему и увидел, как снаружи что-то шевельнулось. Не веря своим глазам, Гюйс шагнул ближе. С пола медленно поднималась неуклюжая пародия на человека. Клочья уникомба топорщились, как обшивка истребителя, пораженного ракетой. Ноги и руки двигались невпопад, рывками, словно у искалеченного механизма или насекомого. Это встало, повернулось к Гюйсу…

Гюйс подавился криком.

Грудь и живот Скунса взрыв превратил в кашу. В гуще что-то копошилось, перетекало, вспучивалось и опадало, меняя цвет и пульсируя. Раны, от которых человек скончался бы на месте, затягивались пленкой; края сходились, липли друг к другу…

– Хорош пялиться, – сказал Скунс. – Давай, лечи пацанок. А я найду Грушу и остальных.

Он развернулся и пошел прочь.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Все девчонки «Лебедя» были влюблены в Фердинанда Гюйса. Безнадежно и безответно – он ничего себе не позволял с воспитанницами интерната. Только с преподавательницами, а чаще – на стороне. И каждая «лебедушка», помнится, завидовала мне до умопомрачения. После возвращения с Террафимы, когда меня выхаживал доктор Клайзенау, Гюйс проводил со мной всё свободное время. Сейчас, много лет спустя, в должной мере оценив, какой же он все-таки бабник, я понимаю, чего ему это стоило. Сколько прелестных ножек прошло мимо! Сколько золотых рыбок сорвалось с крючка! А он часами сидел с капризной соплюшкой. Рассказывал, читал вслух; приносил кристаллы с фильмами.

И – постоянный ментальный контакт.

Как лечат ожоги? Анальгетики, противостолбнячная блокада, удаление отслоившегося эпидермиса. Надсечение пузырей для выхода жидкости. Наносеребряные гидрогели. Давящие эласт-компрессы для профилактики келоидных рубцов. Это если ожог не слишком тяжелый. В противном случае всё усложняется – стресспротекторы, адаптогены, гемокоррекция, внутривенное облучение крови, плазмаферез, дермотрансплантат…

Ожог психики, возникший при контакте с дубль-контуром нервной системы энергета, лечится примерно так же. Только выглядит чище, если смотреть со стороны. Славная, на первый взгляд здоровая, как румяное яблоко, девочка. Красивый, умный, доброжелательный учитель. Болтают о пустяках. А то, что гипофиз вбрасывает недопустимое количество окситоцина, нарушая выработанные навыки, как и то, что нейропептид-спутник утрачивает стабильность, затрудняя ток возбуждения через синапс… Черные струпья видны каждому. Кто угодно морщится, когда воняет мазями.

Как сострадать избытку окситоцина?

На Ларгитасе, прямо на космодроме, нас встретил Якоб Трессау, маркиз пси-хирургии. Он настаивал на стационаре. Но после краткого осмотра пациенток и беседы с Гюйсом согласился на лазарет в «Лебеде». Я этого не помню – спала. В те дни я много спала. Маркиз Трессау регулярно навещал нас. Линда выздоравливала быстро: эмпатки живучи, как собаки (Ли, это комплимент!). Да и пострадала она меньше, не считая последствий сильнейшего стресса. Я же, судя по личным ощущениям, приходила в норму бесконечно долго.

«Ваше „долго“, дитя мое, – сказал однажды маркиз Трессау, и обликом, и манерами похожий на герцога стократ больше, чем природный герцог Оливейра. Я тогда еще не знала, какой он язва, – это очень, очень быстро с точки зрения медицины. Вы родились в сорочке. Не будь у моего коллеги соответствующих навыков и большого таланта…»

Коллегой он звал Гюйса.

В те годы еще никто не успел рассказать мне, что Гюйс провел несколько лет на Сякко. И подал заявление об отчислении. Почему? – спросила я, когда он обмолвился об этом. Не хватило природной склонности к насилию, ответил Гюйс. Для психира это равно дисквалификации.

Я решила, что он просто отшутился.

Первой ссылкой в вирте, когда я набрала поиск по слову «насилие», мне попалась цитата из трудов какого-то допотопного философа: «Насилие, как явствует из этимологии слова, есть применение силы, действие с помощью силы. Насилие имеет место только во взаимоотношениях между людьми, поскольку они обладают свободной волей; оно в этом смысле есть общественное отношение. Соглашаясь, что есть средства, которые сами по себе являются знаком насилия, следует подчеркнуть, что без соотнесения с мотивами и целями определить насилие невозможно. Боль от скальпеля хирурга и боль от удара полицейской дубинкой – разные боли…»

Не дочитав, я заснула. Мне снилась пыточная, ставшая операционной, храм с корнями, и стены из огня. Но я больше не боялась. Да, огонь. Зато я научилась упираться. Пусть я не такая сильная, как дядя Себастьян, но это моя «давилка». Я продержусь до прихода спасательной службы.

Какие только глупости не лезут в голову, когда тебе двенадцать лет, и ты изнываешь от безделья?

Часть третья

Сона

Глава седьмая

Серебряный гусь

I

– Эйдетик, – сказал Фома Рюйсдал. И уточнил с ослепительной улыбкой: – Мы, арт-трансеры, все эйдетики.

Регина не любила красавчиков. До недавних пор, поправилась она. И никакой Фома не красавчик. Он просто очень хорош собой, и это чистая правда. Если природа расщедрилась, дав кому-то сверх меры – так что ж теперь, презирать его?

И ничуточки я его не люблю. Славный парень, и все.

– Нас по этому признаку отбирают, – Фома, стесняясь, развел руками. Дескать, я не лучше других, повезло и всё. – Сенсор-пороги, эйдетизм, мобильность транса. Чувство прекрасного…

– Есть такое чувство? – рассмеялась Линда. Она смеялась громче обычного, и на ее щеках проступил румянец. – Одиннадцатое? Слух – знаю. Зрение – знаю. Чувство прекрасного? Нет, не знаю.

Фома остался серьезен.

– Есть. Ты шутишь, я же вижу. А почему ты сказала: одиннадцатое? Ты, наверное, хотела сказать – шестое. Разве у нас не пять чувств?

– Наивный ты человек, Фома, – Линда вздохнула. Фома был выше ее на полголовы и старше на четыре года, но Линда смотрела на парня, как на малыша. – Это древние думали, что пять. А на самом деле… Зрение и слух я тебе назвала. Дальше – вкус и обоняние. Четыре вида кожной чувствительности: холод, тепло, боль и тактильность.

– Осязание, – уточнила Регина, боясь, что Фома не поймет. – И два проприоцептива: кинестетика и вестибулярность.

Фома захлопал длиннющими, как у девушки, ресницами. Лицо парня стало таким несчастным, что Регина мысленно обозвала себя идиоткой. В шестнадцать лет следует быть умнее. Взрослые люди сперва думают, а потом говорят. А еще взрослые думают, с кем говорят, и подбирают верные слова.

– Это элементарно, – заторопилась она. Главное было успеть, пока Линда не перехватила инициативу. – Закрой глаза. Ну закрой, чего ты боишься?

Фома зажмурился.

– Чувствуешь свои руки? Ноги? Положение тела?

– Да, – без особой уверенности согласился Фома. – Чувствую.

– Это и есть кинестетика. Очень важное чувство. Иначе бы ты постоянно ощупывал себя, или смотрел на ноги, когда ходишь. Понял?

– Ага, понял.

Фома встал и прошелся туда-сюда. Наклонив голову, он пялился на свои длинные ноги, словно впервые их видел, а руками трогал себя то за коленки, то за бедра. Один раз даже согнулся в три погибели, ухватился за лодыжки – и заковылял на обезьяний манер, отклячив зад. Получилось очень смешно. Регина так хохотала, что в груди закололо. Она и сама вскочила с табурета – и забегала по газону, подражая Фоме. Вдвоем – это еще смешнее. Но, скосив взгляд на подругу, Регина обнаружила, что Линда не смеется. Напротив, сидит прямая, будто проглотила мачту от яхты, и смотрит, как Фома трогает себя, с удивительно напряженным лицом. В остальном эмоции Линды были надежно упакованы в броню, ставшую для эмпатки второй кожей.

Ни эха, ни отголосочка…

Регина знала, каких трудов стоит взломать эту броню. Дура ты, сказала она Линде. Железный орешек. А то я не знаю, что у тебя в середке. Прячься, прячься. И я спрячусь. Ты ведь не слышишь мои мысли, да?

Ну и не надо.

– Вестибулярность – это чувство равновесия, – вдруг сказал Фома, спотыкаясь и садясь на газон. Он сиял, как будто сделал бог весть какое открытие. – Правильно?

– Правильно, – хором ответили девушки.

Они познакомились на Соне, спутнике Ларгитаса. Гравитаторы в недрах Соны позволили ночной красавице, вдохновительнице поэтов и хозяйке приливов, обзавестись собственной атмосферой. Со временем Сона превратилась в курорт. Отели, бунгало, солярии, парки, бассейны, спорткомплексы; салоны красоты, музеи, фестивальные и концертные залы… Сейчас в Эйнере, главном из культурных центров Соны, проходил «Серебряный гусь» – фестиваль авторского арт-транса. Пожалуй, никто, кроме замшелых искусствоведов, уже не знал, при чем тут гусь, и почему он серебряный, но слава фестиваля гремела по всей Ойкумене. Фильмы получали здесь признание знатоков и восторг искушенной публики. Торрисон, Монтелье, Абд-аль-Джазири, Су И – имена режиссеров, вложивших в привередливый клюв «Серебряного гуся» свои новые шедевры, сверкали на небосклоне звездами первой величины.

– Нас, рыцарей искусства, рано хоронить! – заявил на открытии Жиль Дюпре, президент фестиваля. – Не дождетесь! Наше место на триумфальном пьедестале! А место критиков, потакающих низкому вкусу толпы…

Президент закашлялся и стал оглашать благодарности спонсорам.

Семья Регины вряд ли бы выбралась на фестиваль, если б не случай. Хотя какой там случай! – присвоение Анне-Марии титула герцогини ценольбологии было делом решенным. Все документы отправились в Королевский Совет давным-давно. Но заседание откладывалось – сперва болел Тор Граймин, король ноотехники, потом началась катавасия с законом «Про Национальный банк Ларгитаса», и парламент бился за каждый голос, стараясь преодолеть вето Совета; тут подоспел и премьер-министр, назначив консультации правительства с конклавом монархов науки…

– Ограничения, – напоминал Теодор ван Фрассен, когда жена срывалась, недобрым словом поминая казенную волокиту. – Залог счастья. Я хорошо выучил твой урок, родная.

– Двоечник! – огрызалась любимая супруга. – Учи своих солдафонов!

И успокаивалась на неделю-другую.

Короче, герцогиней Анна-Мария стала позже, чем предполагалось, но раньше, чем большинство герцогов Ларгитаса. Шестьдесят лет – расцвет сил для ученого. Герцог Раухенбаум, первым поздравивший коллегу, тайком вздохнул. Заветный титул пришел к нему в семьдесят четыре. Да, когда ты на пороге векового юбилея так и не стал курфюрстом – принцем-избирателем с правом отдать голос за кандидата в короли – всё труднее провожать взглядом молодых, рвущихся в недоступные тебе выси.

– Быть вам курфюрстиной, милочка, – сказал Раухенбаум. – Уж поверьте старику.

И еще раз вздохнул.

Именно Раухенбаум правдами и неправдами раздобыл семейный пригласительный билет на Сону. Президент «Серебряного гуся», дальний родственник Раухенбаума, пошел навстречу просьбе старика. Мало того, герцог буквально изнасиловал университетское казначейство, и там согласились компенсировать треть расходов семьи ван Фрассен за счет кассы взаимопомощи. Казначей, тертый калач, уже догадывался, что карьера Анны-Марии не замедлит свой рост, и заранее налаживал дружеские отношения с возможной госпожой ректоршей – а там, чем черт не шутит, и королевой этносоциологии.

На банкете, устроенном в честь присвоения титула, Раухенбаум с помпой вручил подарок. «Меня не отпустят, – с грустью констатировал Теодор, обнимая раскрасневшуюся от вина и комплиментов жену. – Лети с Ри, дорогая. Отдохнете вдвоем. Дорогие друзья! Я хочу поднять этот бокал…» Не дав ему закончить тост, из-за стола встал адмирал Рейнеке, похожий на медведя, поднятого зимой из берлоги. Обижаешь, малыш, рявкнул он. Академия – это я. Начальник Академии генштаба мог позволить себе такие заявления. И я решаю, продолжил Рейнеке, кто из моих офицеров летит, куда и с кем. Особенно если этот офицер вполне может улететь в отпуск фрегат-капитаном, а вернуться капитан-командором. А завистники, пускающие слюни на чужое счастье, могут засунуть языки в задницу. Анна-Мария, девочка моя, прости грубияна, военную кость…

– За флот! – невпопад закончил адмирал.

И прослезился, когда Регина, визжа, кинулась ему на шею.

Вернувшись в интернат, Регина долго рассказывала Линде, как все звезды Галактики сложились в удачный узор. Линда слушала, не перебивая. Ее радость – чистая, искренняя, незамутненная даже эхом зависти – озаряла комнату, превращая четыре стены в уютное гнездышко. В последние годы с Линдой такое случалось нечасто – и только в присутствии близких людей. Те, кто был плохо знаком с закрытой наглухо эмпаткой, полагали Линду Гоффер надутой гордячкой, холодной, как брошенная за шиворот ледышка. Обождав, пока восторги Регины утихнут, Линда расхохоталась – и кинулась подруге на шею. Дочь ответственного секретаря КПЧ успела дважды побывать с семьей на «Серебряном гусе» – и на весенних каникулах собиралась на Сону в третий раз. В комнате началось светопреставление, в ход пошли подушки, и вскоре в дверь постучала дежурная учительница Хейзинга – узнать, не дерутся ли девушки, и если да, то кто побеждает.

Подруги еще не знали, что на Соне их ждет разлад по имени Фома.

II

– Докажи!

– Что? – удивился Фома. – Что у меня есть чувство прекрасного?

Он смотрел на девушек так, что сразу становилось ясно: у Фомы есть это чувство, и оно развито лучше некуда. Зато способность делать выбор, увы, атрофировалась в раннем детстве.

– Что ты – эйдетик. Врешь, небось?

Пойман на «слабо», Фома выпрямился во весь свой немалый рост. Хрустнул пальцами, словно собрался демонстрировать силу; распушил воображаемый хвост, смутился – и растерянно улыбнулся. Казалось, от него потребовали: «Докажи, что ты – вампир!» – и он, как дурак, оскалил клыки. У ног Фомы, верхушками едва доставая парню до середины бедра, зеленела рощица араукарий. Не комнатные, или кадочные для зимних садов, но полноценные взрослые деревья, араукарии превращали Фому в великана из сказки. Флоробар «Венделла», где коротала время шумная троица, славился интерьером – вернее, древним искусством цин-но-бер, помноженным на возможности генной инженерии.

Здесь выращивали карликов, до мелочей похожих на родичей-исполинов.

– Не вру. Представьте, что мы снимаем фильм. От меня требуется трансировать эпизод: мы втроем сидим в баре…

– Транслировать? – не поняла Линда.

– Трансировать! – торжествуя, поправила Регина. – Он же арт-трансер! Ну ты прямо совсем…

И умолкла, предоставив Линде самой додумывать: что она совсем.

– Что я делаю? – продолжил Фома. – Ну, с чего начинаю?

– Ложишься в рабочую капсулу, – развивая успех, Регина не дала подруге и слова вымолвить. – Голышом в плесень куим-сё. Бр-р, гадость! Входишь в транс; если вас, арт-трансеров, несколько – в транс-сейшн. Грезишь эпизодом, а плесень фиксирует. Потом я кладу себе на виски щепотку плесени и вижу, как мы сидим в баре, а ты нам врешь, что ты эйдетик…

Знания Регины были почерпнуты из популярной брошюры «Арт-транс: искусство грез». А значит, ошибка исключалась.

– Это уже потом, – разочаровал ее Фома. – Сперва я изучаю сценарий…

Усмешка Линды разила без промаха.

– …делаю пси-эскизы. Собираю материал для транса. Захожу в бар, осматриваюсь; знакомлюсь с моделями. Ну, с вами. Не всегда ведь персонаж имеет реальный прототип! Проводится кастинг, подбираются модели для создания базы образа…

– Модели, – Линда вздохнула. – Всегда мечтала быть моделью. Жаль, фигурой не вышла.

Фома замахал на нее руками:

– Глупости! У тебя замечательная фигура! И у тебя, – торопливо добавил он, поймав бешеный взгляд Регины. – Вы обе очень красивые. Просто разные. Вот, мы познакомились, я вас осмотрел с головы до ног…

– Потрогал, – предположила Линда. – Понюхал. Лизнул.

– Не без этого, – согласился Фома. – В смысле, получил информацию для создания образа. Максимум исходных данных. Вы вообще-то знаете, что такое эйдетизм?

– Шутишь? – в один голос отозвались девушки.

– Ну да, вы же… – Фома тронул собственный нос, намекая на татуировки двух тиранок. – Вам, наверное, специальный курс читали.

– Читали, – подтвердила Линда. – Эйдетизм – особый характер памяти. Он позволяет удерживать и воспроизводить чрезвычайно живой образ предмета, воспринятого ранее…

– По наглядности и детальности, – перебила ее Регина, – этот образ не уступает первичному образу восприятия. Если ты эйдетик, ты как бы продолжаешь воспринимать предмет в его отсутствие. А если ты вруша, ты этим всего лишь хвастаешься.

Жестом Фома подозвал мини-бар, парящий над крошками-секвойями. Когда бар, трепеща крылышками, подлетел ближе, арт-трансер заказал три коктейля – «Закат над Иала-Маку» для себя, «Желтый попугай» для девушек – и чиркнул ногтем по карт-ридеру, расплачиваясь. Сын Нильса Рюйсдала, главы продюсерской компании «Утренняя звезда», Фома мог себе позволить ногтевой имплантант на приличную сумму. Для парня не составляло труда угостить девушек чем-нибудь подороже «Желтого попугая». Но Фома так смущался, так спешил оплатить счет, прежде чем Линда скажет, что каждый платит сам за себя, а Регина начнет обзываться «папенькиным сынком», что несправедливо, но уж очень кстати…

– Приступая к записи, – Фома отхлебнул глоток «Заката», – я могу сформировать ваш образ в подробностях. Видеть вас, а также трогать, нюхать и лизать, мне для этого необязательно. Проверим?

– Да!

– Ладно, – он крутанулся на табурете, повернувшись к девушкам спиной. – Итак, я вас не вижу. Я даже могу отойти подальше, чтобы не слышать запах ваших духов. У Линды – лимон и боргосская ваниль в начальной ноте, пасифлора с мандарином в ноте сердца, жасмин и пион в шлейфе. У Регины в начальной ноте ландыш, нарцисс и лилии, в ноте сердца – гардения, фрезия и черная смородина. В шлейфе…

Фома на миг задумался.

– В шлейфе мускус и пальмовое дерево.

Девушки ахнули.

– Моя задача – грезить образом, достаточным для формовки персонажа. Начнем с Линды…

«Почему с Линды?» – обиделась Регина.

– Рост – сто восемьдесят пять сантиметров. Вес – примерно шестьдесят килограммов. Если бы я хоть раз поднимал тебя на руки, я сказал бы точнее. Пропорции…

– Не надо, – быстро вмешалась Линда. – Давай дальше.

– Волосы черные, прямые. Опускаются ниже лопаток. Думаю, ты красишься. Оригинальный цвет – темно-русый или что-то вроде того. Брови тонкие, нос прямой. Линия рта жесткая. Складывается впечатление, что ты – человек замкнутый, нелюдимый. В действительности, пожалуй, это не так. Просто ты тратишь много сил на сохранение дистанции между тобой и остальными.

– Хватит, – Линда взяла бокал с коктейлем. – Теперь про Ри.

– Хорошо. Рост Регины – сто семьдесят восемь сантиметров. Вес…

Фома замолчал, как будто подслушал беззвучный вопль Регины: «Стоп!» Арт-трансер закусил губу, лицо его выказывало явные признаки раздражения. Так художник смотрит на мазню, сделанную вчера, на ночь глядя, в состоянии сильного опьянения. Друзья хвалят, ценители отмечают оригинальность мазка. Но хочется взять нож – и полоснуть наискось по холсту.

– Ерунда, – хрипло выдохнул Фома. – Чушь! Рост, вес, запах… Что я вам рассказываю? Это может запомнить любой наблюдательный человек. Вы же телепатки! Вот моя голова – залезайте! Если вы способны увидеть образ напрямую, без посредничества куим-сё, зачем мне рассказывать вам, сколько вы весите?

Девушки переглянулись.

– Это лишнее, – сказала Линда. – Я тебе и так верю.

– А я не верю, – возразила Регина. – Но ты права, Ли. Это лишнее.

Вскочив с табурета, Фома кинулся к девушкам. Схватил обоих за руки, словно умоляя о милости. Одинокая капля пота скатилась по его лбу, а затем – по щеке, от уголка глаза вниз. Сказать, что она похожа на слезу, не рискнул бы самый отъявленный романтик.

– Пожалуйста! Что вам стоит? Ведь никто… никогда…

– Вруша, – Регина съехала на привычную колею. Подшучивать над Фомой было легче, чем смотреть, как он просит, и ничего не делать. – Никто и никогда? А режиссер? Будто я не знаю, как Монтелье у вас в мозгах хозяйничает. Во время арт-сейшна…

– Режиссер? Вот именно что хозяйничает… Нет, вам не понять. Режиссер каждый мой образ примеряет к своему замыслу. Паззл он собирает, ваш Монтелье. Тут подрежь, там усиль темп… Ага, встало на место. А я хочу, чтобы просто так. Без чужого замысла. Ну посмотрите, а? Что вам, трудно?

– Нам не трудно, – голос Линды дрогнул. – Просто ни к чему это.

– Ага, – поддержала Регина. – С чего это мы вдвоем в тебя полезем…

И поняла, что сморозила глупость.

– Ладно, – Фома остыл быстрей, чем завелся. Сверкнул вымученной улыбкой: – Я ведь всё понимаю. Вас до совершеннолетия без «гасилок» не выпускают. Мне рассказывали, да…

– Каких «гасилок»?

– Ну что вам на мозги ставят?

– Фома!

– Да нет, я не в претензии. Не можете, так и скажите.

– Не можем? Это мы не можем?!

Уже второй год, покидая интернат, девушки обходились без кси-контроллеров. Об ответственности в случае нарушения закона их предупредили. Пару слов учитель Гюйс добавил от себя лично. Зачета по социальной адаптации вы еще не сдали, сказал он. Помните, что любое ваше действие способно в итоге обернуться зачетом. Любое. От мелкого, случайного шага зависит, примет вас общество – или отторгнет, выкинет на обочину.

«Никто не идеален, – подвел итог Гюйс. – Лично я и вовсе монстр. Но жизнь научила меня взвешивать последствия раньше, чем они упадут мне на голову. Учитесь и вы…»

Иначе никогда не станем взрослыми, согласились девушки.

«Ничего подобного, – Гюйс нахмурился. – Взрослыми вы станете. Жуткое, в сущности, существо: взрослая дура. А уж взрослая дура-телепатка…»

Просьба Фомы не выходила за рамки законности. Пустяк, обычное дело. Человек сам настаивает на телепатическом сеансе. Сеанс прост, чтоб не сказать, примитивен. Последствий, способных повредить Фоме, нет. «Может ли это причинить вред мне?» – подумала Регина. И ответила без колебаний: нет. Даже если молодой арт-трансер начнет хвастаться приятелям, как две телепатки рассматривали свой собственный образ, созданный им – ни прокурор, ни моралист не найдут в этом и тени предосудительного.

– Садись, – сказала Линда. – И не мельтеши. Образ растрясешь.

Регина не удержалась – хихикнула.

III

Фома не соврал.

Образ, созданный им, до мелочей соответствовал прототипу. С поправкой на представления Фомы о прекрасном. «Я слишком хороша, – тайком вздохнула Регина. – Слишком. И третью пуговку расстегнул, подлец…» В реальности на ее блузке были расстегнуты две верхние пуговицы. Фома же не удержался, внес коррективы. Волосы, взбитые белокурой волной, кажутся пышнее обычного. Брюки плотно обтянули бедра. Вот-вот треснут по шву. Декоративная пряжка пояса чуть свисла вниз. Знать бы, почему, но это смотрелось вызывающе. Запах духов – точная копия. Нет, черная смородина выделяется ярче, чем на самом деле. Ассоциативная цепочка: смородина-чай-простуда-постель-семья. Если прислушаться, можно уловить звук собственного дыхания. Целый оркестр: волнение, насмешка, робость – вдох и выдох, а сколько вместилось…

Вдалеке, в черной глубине, язычком пламени возникла гитара. Горечь и мед, сопротивление и уступчивость; я и ты. Фома не мог, не должен был знать о любви Регины к эскалонским гитаристам. Наверное, угадал чутьем арт-трансера. Струны поднимали творение Фомы на ладонях, от черной земли к черному небу. Обстановку бара Фома воспроизводить не стал. Темнота, одна лишь темнота, бархатная, нежная, и в ней, высвечены лунным лучом, парят две девушки – увиденные так, как не увидеть художнику, воссозданные так, как не воссоздать и отцу с матерью.

…что вам стоит? Ведь никто… никогда…

Он – гений, ахнула Регина. Я не знала, что энграмма внешних стимулов в силах держаться столько времени, не перерождаясь в упрощенную модель. Доли секунды, и мгновенная память утрачивает цепкость. Вместо первичного сенсорного следа и ближайшего последействия – коды, алгоритмы, схемы. Пригашена яркость, притуплен вкус; эхо, а не звук. Иначе человек сойдет с ума. Фома, ты псих, ты безумец; ты не имеешь права хранить меня такую, это просто насилие – то, как ты взял нас с Линдой…

…вас с Линдой…

Потянуться чуть дальше, чем следовало бы. Подсказать. Ведь сам он не поймет, правда? Легонько тронуть вот здесь. Перышком коснуться вон там. Сместить внимание. Третья пуговица? Усилить акцент. Пряжка пояса? Взять за исходный посыл. Пряжка, тайна, запрет; влечение. Нет, нельзя. Почему? Линда наверняка уже действует. Эмпатке проще, она чувствует, не рассуждая. Косвенную эмо-корректуру в случае чего труднее обнаружить. Ну конечно, Линда сейчас делает с Фомой все, что хочет, а ты, трусиха, стеснительная идиотка, держишь в руках волшебный ключ – он ведь сам предложил, сам попросил, да? – и боишься вставить его в замочную скважину.

…с чего это мы вдвоем в тебя полезем…

Давай, подсказала гитара. Чего медлишь?

…а я хочу, чтобы просто так. Без чужого замысла…

Заткнись, велела Регина вредной гитаре. Привет, я пошла. Покидая Фому, она демонстративно – так, чтобы арт-трансер не ошибся в адресе влияния – застегнула себе-образу все пуговицы на блузке. До единой. Пусть знает, наглец. Ага, и пряжку на место.

Эйдетик он.

Сексуальный маньяк.

– Ой, без четверти три! Герцог Оливейра уже прилетел!

Не сговариваясь, девушки подхватились с места. Друг на друга они старались не смотреть. Лицо Линды горело, Регина же, напротив, была бледна, как никогда.

– Герцог? – удивился Фома. – Университетский?

Это он зря. Вот и получил на свою голову целый шквал:

– Эскалонский!

– С Террафимы! Его высочество!

– Наш друг!

– Мы обещали его встретить!

– Пошли с нами! Мы вас познакомим…

– Побежали!

Не в силах сопротивляться ураганному натиску, Фома шутливо поднял руки: сдаюсь! Регина всё ждала, когда же арт-трансер спросит: ну как? Она и ответ заранее приготовила. Нет, не спросил. Словно и не было ничего.

– Какой терминал?

– Четвертый.

– Через акселератор быстрее…

– Ага!

Над входом в акселератор горела надпись: «Свободно». Регина хотела лететь первой, но Линда ее опередила. Ну да, строит из себя… Злясь на расторопную подругу, девушка с неудовольствием уставилась на гермодверь. Долго буравить взглядом матовый протектан ей не пришлось. Семь-восемь секунд, и зажегся зеленый огонек. Регина быстро – словно Фома тоже мог, оттолкнув ее, кинуться вдогонку за Линдой! – шагнула вперед.

– Полегче на виражах! – рассмеялся за спиной Фома.

Путешествие через акселератор – чистый восторг! Жаль, на планете их раз-два – и обчелся. Дорогое удовольствие, энергии не напасешься. Зато на Соне, где ресурс преобразователей, запитанных от мантии спутника – пятьдесят тысяч лет, с энергией проблем нет. Если уж хватает на искусственную гравитацию, удерживающую атмосферу… Силовое поле обнимает тебя, заключает в прозрачный кокон, как в утробу матери – и труба акселератора бросается навстречу. От скорости захватывает дух. Без компенсаторов инерции человека разметало бы на атомы. Ты – вихрь, ты – буря. Тобой зарядили пушку, как в древней фантастической книге, и выстрелили. Мчишься, вся в радужных сполохах, живой иглой вонзаясь в пространство. Мнится: вот сейчас врежешься во что-нибудь – да хоть в осеннюю паутинку! – и от тебя не останется даже мокрого места. Но движение замедляется – и, ошалев от стремительного полета, ты уже стоишь перед выходом.

«Вы, – мурлычет информателла, – прибыли в пункт назначения…»

Папа говорит, правительство рассматривает проект межпланетной акселерации. Без трубы, на одних силовых полях. Для начала – между Ларгитасом и Соной. А там, глядишь, и по всей системе. Скорей бы уж построили!

– …копуха! Давай скорее! Герцог, небось, ждет…

Однако ждать пришлось им. Рейсовый лайнер с Террафимы прибыл по расписанию, но у стоек идентификации и эскалаторов таможенного досмотра выстроились очереди. Та, что больше – для граждан Ларгитаса – двигалась раза в три быстрее, чем меньшая, для инопланетников. Ну да, если ты свой – ладонь на идентификатор, бегом через сканер, и добро пожаловать!

А у гостей визы проверяют, паспорта, приглашения…

На статного гранда в камзоле цвета морской волны они сперва не обратили внимания. Жадно ощупывали глазами очередь: ну где же Оливейра? Обманул? Не прилетел?! Словно почувствовав их взгляды, гранд обернулся. Увидев двух красавиц, приплясывающих за стеной из плексанола, он сорвал с головы шляпу – и раскланялся так, что даже суровая таможенница сразу в него влюбилась.

– Оливейра!

– Ничего себе!

– Фома, вон он!

Регина привыкла, что герцог одевается по галактической моде. Так было и на Террафиме, и потом, когда Оливейра прилетал на Ларгитас. Чужой человек, в отцы годится – казалось бы, какое ему дело до судьбы девчонок? Заложников освободили, дети улетели на родину… Чего о них беспокоиться? Но, видно, храм Святого Выбора навсегда остался в сердцах узников. Первые два письма – отдельно Регине, отдельно Линде – пришли из Эскалоны через месяц. Два настоящих бумажных письма! Написанные фиолетовыми чернилами от руки, беглым почерком с хитрыми завитушками. Весь интернат страстно завидовал подругам. Умоляли дать почитать – я не порву, клянусь! – и, старательно шевеля губами, разбирали рукопись. Разумеется, девочки захотели ответить герцогу тем же способом. О-о, это была целая эпопея: добыть писчую бумагу, перьевые ручки, чернила, конверты… Анне-Марии пришлось навестить антикварный магазин: заказ дочери отыскался лишь там.

«Благодарю за беспокойство, Ваше высочество… я уже поправилась, и Линда тоже… Мы будем счастливы видеть Вас на Ларгитасе…»

И он прилетел! Регина не ожидала, что так обрадуется Оливейре. А Линда вся светилась – как раньше, до подземного кошмара. «Ой, здорово! Нас отпустили с занятий, мы вам всё-всё покажем! А вы надолго?» За эти годы герцог навещал их дважды. «Почему так редко? Вы нас совсем не любите?» На Ларгитас не так-то просто попасть, отшучивался он. «Что тут сложного? – кипятилась Регина. – Купил билет и прилетел!» Праздник, смеялся герцог, нельзя устраивать через день. Иначе он перестанет быть праздником. Так говорила моя матушка, а ее мудрость воспета трубадурами.

В остальном, если не считать бумажных писем, Оливейра был очень современным. Ловко управлялся с техникой; пользовался кредит-имплантантом; лихо водил разнообразные мобили, вплоть до всестихийника; был в курсе новинок арт-транса…

И тут – такой сюрприз!

IV

– Buenas tardes, senoritas!

Шляпа в руке герцога продемонстрировала чудеса высшего пилотажа, коснувшись пола пером – и взлетела на голову, словно и не покидала ее. Золотое шитье камзола, белые чулки, туфли с алмазными бантами, орденская лента, напудренный парик с локонами ниже плеч; шпага на боку… Самый закоренелый скептик поверил бы, что Оливейра-ла-Майор, иллюстрация из учебника истории, прибыл не на лайнере, а на машине времени.

– Buenas tardes, ваше высочество!

Закружили, повисли на шее, пренебрегая церемониями.

– Мы вас так ждали!

– Так ждали!

– Как долетели?

– О, сеньориты, ради всего святого – без титулов! Для вас, отныне и навеки – сеньор Оливейра!

Герцог был смущен бурной встречей. В Эскалоне к шестнадцати годам женщины успевали родить двух-трех детей. И одного-двух – похоронить. Встреть его так, к примеру, дочери графа де Сарамаго… Это Ларгитас, напомнил он себе. Тут взрослеют позже. Они могут себе это позволить.

– Благодарю, долетел… – чело Оливейры на миг тронула легкая тень. – Замечательно долетел. Свеж, бодр духом и готов к встрече с красотой. В первую очередь – в вашем лице, ангелы моей души. За время нашей разлуки вы просто расцвели!

Герцог всегда был галантен. Но лишь сейчас Регина ощутила, как от комплимента внутри нее и вправду расцветает целая клумба. Может, раньше она была слишком маленькой? Девушка покосилась на Фому, невольно сравнивая его с Оливейрой. Элегантная зрелость гранда – против художественной натуры молодого арт-трансера. Прямо глаза разбегаются!

– Сеньор Оливейра, позвольте представить нашего друга Фому.

Опять Линда первая успела!

– Дон Хосе-Антонио Мигель Салазар Мария, – не осталась в стороне Регина, – герцог Оливейра-ла-Майор.

Она, вне сомнений, что-то напутала в длинном перечне имен Оливейры. К счастью, герцог смотрел на подобные мелочи сквозь пальцы.

– Фома Рюйсдал, – скромно представился молодой человек. – Рад знакомству, ваше высочество.

– Фома – арт-трансер! – поспешила сообщить Линда. Складывалось впечатление, что она защищает Фому от обвинения в заурядности. – Он тут всех знает.

– Не знакомы ли вы с Ричардом Монтелье? – серьезность в словах Оливейры граничила с легкой иронией.

– Не скажу, что близко, но знаком. При случае готов вас представить.

– Буду признателен. Похоже, нас с вами свело само Провидение в образе двух прекрасных сеньорит. Прошу прощения, мне нужно отдать распоряжения насчет багажа.

Среагировав на ключевое слово «багаж», к герцогу подкатила автотележка, на которой покоились два объемистых чемодана и походный саквояж.

– Доставь в мой номер, – распорядился Оливейра.

– За вами зарезервированы апартаменты 317-«люкс» в отеле «Прайм». Третий уровень, сиреневый сектор, – отозвалась тележка приятным баритоном. – Багаж будет доставлен в течение двенадцати минут. Вот ваша ключ-карта. Сенсор в левом верхнем углу активирует интерактивную схему арт-комплекса. Сенсор в правом нижнем углу активирует абонемент класса «всё включено». Приятного вам отдыха…

Герцог взял ключ-карту, выехавшую из панели.

– Не устаю поражаться чудесам вашей техники, – он проводил тележку взглядом. – Моих слуг хоть секи два раза в день, хоть вешай в назидание… Воистину, плеть не заменит автоматики!

– Но ведь Террафима, – удивился Фома, – уже лет пятьдесят, как вступила в Лигу?

– Пятьдесят четыре года.

– Значит, вы можете пользоваться всеми благами цивилизации!

– Могу, молодой человек. В том-то и проблема… Кстати, куда мы направимся? До ближайшего показа, – герцог вызвал из карточки голограмму абонемента и сверился, – полтора часа.

– На выставку динамической скульптуры?

– Тут замечательный дендрарий! Реликты со всей Галактики…

– В кафе? Вы не голодны?

– Благодарю, я отобедал на борту. Пожалуй, начнем с динамической скульптуры.

– Отличный выбор! – одобрил Фома. – Не возражаете, если я буду вашим гидом?

– Почту за честь. Сеньориты, а где ваши благородные родители? Я хотел бы лично засвидетельствовать им свое почтение. И пригласить на ужин. Вы, цветы моего сердца, разумеется, тоже приглашены.

– Спасибо! Мои собирались быть на просмотре.

– И мои тоже…

– Отлично. Надеюсь увидеться с ними.

– Вы сказали: проблема? – деликатно оттеснив девушек, Фома пошел рядом с герцогом. – Связанная с «благами цивилизации»? В чем она, если не секрет?

Оливейра улыбнулся:

– Разумеется, не секрет. Скажите, Фома, вы представляете размеры пропасти между Террафимой и – нет, даже не Ларгитасом, а каким-нибудь Борго или Зикселем? Пропасть техническая, культурная, цивилизационная; если хотите – космогоническая. Вы сотни лет ощущаете себя членами галактического сообщества. Вы меряете расстояния световыми годами и парсеками. Мы же… Как у вас с воображением?

– Он эйдетик, – похвасталась Регина.

И по сочувствию на лице Оливейры поняла, что герцог, не зная слова «эйдетик», предположил что-то нехорошее.

– Ничего, – кивнул гранд. – Я не предложу вам сложных умопостроений. Представьте: в один не слишком прекрасный день над вашей землей объявляются летучие фрегаты без парусов…

V

Иногда герцогу Оливейра-ла-Майор казалось, что он своими глазами наблюдал первое явление кораблей Лиги в небе над Эскалоной. Сие знаменательное событие произошло за шесть лет до рождения герцога, но он столько раз смотрел и пересматривал архивные записи, что связь времен рвалась для него.

А может, восстанавливалась.

Небесные кареты исполинов? Пришествие Господа во славе? Козни демонов? Отчаянный перезвон колоколов. Толпы на улицах. Гвардия поднята по тревоге. Поклонение. Новые культы. Попытки изгнать бесов молитвой. Человеческие жертвоприношения. Самосожжения на площадях. Безумные, а главное, безрезультатные атаки фанатиков. Бунт «исконников» в Кастанде подавлен. Пророк Игнацио объявил о конце времен. Пророк Круаз объявил пророка Игнацио лжецом. Оба погибли во время «битвы последователей». Разумнее всех, как ни странно, повел себя король. Его величество высочайше соизволил вступить в переговоры с «послами небес».

И мир рухнул.

Из центра Мироздания, вокруг которого волей Провидения вращаются светила, Террафима превратилась в захудалую дыру на окраине Галактики, одну из тысяч. Зато над королевской семьей и владетельными грандами пролился рог изобилия. Самодвижущиеся экипажи. Летучие повозки. Живые картины. Механические слуги. Говорящие машины. Огненное оружие. Незримые доспехи. Не желаете ли посетить иные миры? Да-да, при жизни, и никак иначе!

Милости просим!

Что взамен? Пустяки. Не на ваших ли землях есть залежи блестящего серого камня? Да, невзрачный. Вам он не нужен? Конечно, майорат не продается. Понимаем. Как насчет концессии? Лет, скажем, на сто? Замечательно! Из земли хлещет вонючая черная дрянь? Нет проблем! Откачаем, вывезем и заплатим за беспокойство…

Нет, инопланетники не грабили доверчивых «дикарей». Законы Лиги на сей счет были строги. Получив юридическое образование на Квинтилисе, Оливейра смог в этом убедиться. Барыша торговцы и промышленники не упускали, но платили честно: полновесной галактической валютой или чудесами техники – на выбор. Чудеса давным-давно устарели, но граф Сарамаго не отличал очень древнюю модель голопроектора от просто древней. Гранды вовсю похвалялись друг перед другом «звездными игрушками». А чернь дивилась, восторгаясь – или ужасаясь, в зависимости от ситуации. Со временем привыкли, махнули рукой. Разве что совсем уж дремучая деревенщина пожалует в город – и застынет посреди улицы, разинув рот.

Надо же, оно и вправду летает!

Наука умерла. Прогресс захлебнулся под волной артефактов, хлынувших с неба – и пошел ко дну. К чему открывать новые законы природы и выводить формулы, если всё открыто на тысячу лет вперед? Не мучайтесь над теоремой, уважаемый профессор! Вот вам учебник для средней школы – там всё есть. И теорема, и два варианта доказательства, и семь следствий из нее. Берите! Да, бесплатно. Не знаете языка? Желаете двухмесячный гипнокурс унилингвы? Может, универсальный интерпретатор? Семьсот одиннадцать языков, включая идиомы, спецтермины, сленг… Это уже за деньги.

Что вы, совсем недорого!

Паровой двигатель? Вот, пожалуйста. Схема, расчеты, сборочный чертеж, описание принципа действия. Только, простите, зачем это вам? Вокруг термояд, кварковые батареи, гематрицы, вехденский огонь; электричество, на худой конец… Вы б еще велосипед изобретать взялись! Да, есть такое средство передвижения: велосипед.

Хотите чертежик?

– Результат. Понимаете, Фома? В любой области – готовый результат. Итог. Теория и практика. И техническое воплощение, понять принцип действия которого неспособны наши лучшие умы. Тысяча лет! Господь Миров, эту пропасть нам не преодолеть. Десять, пятьдесят, даже сто лет мы бы наверстали. Но десять веков? Познание стало рудиментом, вроде аппендикса. У лучших опустились руки. У любознательных пропал интерес. Остальные радуются. Дикарю вместо лука дали лучевик. Вместо шалаша – непромокаемую палатку. Дикарь счастлив. Теперь он до скончания времен останется счастливым дикарем…

– Но как же культура? Искусство?

– Да, разумеется. Варварская экзотика, куда без нее? Она пользуется в Ойкумене определенным спросом, тут вы правы. Кое-кто из наших неплохо на этом зарабатывает. Собственно, это единственное, что не умерло окончательно.

– Так развивайте эту сферу! Превратите вашу Террафиму в заповедник изящных искусств! И к вам слетятся туристы со всей Галактики…

– Вы когда-нибудь были на моей Террафиме, юноша? Знаете, иногда я всерьез сомневаюсь, что имел честь родиться на этой планете… Искусство? Кому оно нужно, кроме горстки меценатов? Королю? Грандам? Гильдии пивоваров? Тупым пейзанам, денно и нощно благословляющим доброго господина?

– За что?

– За то, что урожай собирают комбайны, на которые они готовы молиться. Некоторые и молятся. Теперь у означенных пейзан появилась возможность заработать лишнюю монету – и свободное время, чтобы оную монету пропить. Заповедник для туристов? Не такой участи желал бы я для своей родины…

Фома узурпировал герцога, и девушки были уже не рады, что познакомили их. Вместо двух кавалеров – ни одного! Нельзя сводить мужчин вместе, сделала Регина «зарубку в памяти». И Линда тоже хороша! Так и вьется вокруг Фомы… Пусть теперь пострадает!

– Но ведь можно заняться образованием! Реформировать систему, наиболее одаренных с раннего детства отправлять учиться на развитые планеты. Вернувшись на Террафиму, они…

Остановившись, герцог оглядел Фому с ног до головы.

– Юноша, вы точно не ментал? У меня такое ощущение, что вы покопались в моей голове. Был проект, не спорю. Я принял в нем деятельное участие. Отправляли. Обучали. Под гарантии возвращения и трудоустройства на родине.

– И что же? – не выдержал Фома.

– В прошлом году проект закрыли. Вернувшиеся не выдерживали. Бежали, спивались… Вплоть до случаев суицида. Уехали детьми, получили достойное образование – не ларгитасское, но все-таки – и с блистающих высот рухнули в «дичь средневековья», как выразился один из них. Шок, ужас; неприятие сословных ограничений. Жгучий стыд за свое происхождение. Так стесняются матери-пьяницы…

На миг Регине почудилось, что герцог говорит о себе. Он ведь тоже надолго покидал Террафиму. Учился, путешествовал по всей Галактике. Но Оливейра ведь нашел силы вернуться! Может быть, потому, что сословные ограничения – не для него? Дворянин, гранд, землевладелец. А сын пивовара, пусть с университетским дипломом – кем он будет на родине? Когда за косой взгляд тебя положат под плети? Велят повесить? Или смертная казнь у них уже отменена?

– …те, кого отправляли учиться в более зрелом возрасте…

Оливейру прервал аккорд органа.

– Прошу меня извинить, – герцог извлек коммуникатор, активировав «приват-режим». – Что? Да, хорошо. Через десять минут. Сеньориты, умоляю о снисхождении. Выставку посмотрим в другой раз. Спасибо за приятную беседу, юноша. Увидимся на вечернем просмотре.

Фома проводил Оливейру растерянным взглядом.

– Он не обиделся? – жарко зашептал парень, приобняв девушек за плечи. – Больная тема, да? Я ж не знал… Гляньте, пока он не ушел! Обиделся или нет? Вы же можете!

Молодой арт-трансер выглядел таким несчастным, таким обескураженным, что Регина невольно потянулась к уходящему герцогу. Но вовремя остановилась.

– Дурачок ты, Фома! Если бы он обиделся, он бы тебя на дуэль вызвал!

– И насмерть заколол! – поддержала Линда.

– Ну, это еще неизвестно, кто кого! – Фома подбоченился. – У меня первый разряд по фехт-комбату! В классе один-три…

Регина не удержалась и фыркнула. Герой, ну просто герой! Мужчины – вечные мальчишки, в любом возрасте. За ними глаз да глаз… Тут ее разобрал вовсе уж неприличный хохот. Вся троица стояла у входа в выставочный зал, и прямо над их головами, похож на моллюска в раковине, моргал декоративный «глаз». Дальше, под аркой, танцевала первая скульптура – красотка из полипласта. «Эссандра. Дыхание Осени», – значилось на табличке. Среагировав на внимание посетителей, динамический режим усилился. Танцовщица вскинула руки над головой, кудри ее взвихрились, словно от ветра. В воздухе закружились листья: охра, багрянец, киноварь…

– Глядите, буклеты. Трейлер «Мондонга».

Фома взял буклет со столика и развернул демо-сферу.

VI

– Это Мондонг, – говорит хриплый, неприятный голос.

На черной, пронизанной искрами бархотке вращается шар. Желтый бриллиант с зеленью отдельных граней. Демантоид, ценнейший из гранатов: сплав золота и изумруда. Кусок старой бронзы покрыт налетом патины. Зернистая терракота заляпана ярь-медянкой. Пустыни и саванны. Океан песка; море травы.

Кружится во мраке планета.

– Это Мондонг, – повторяет голос.

Планета превращается в голову человека. Волосы свернуты в маленькие, туго закрученные спирали. Кажется, что голова усыпана горошинами черного перца. Лицо-треугольник. Кожа цвета сухой листвы, вся в морщинах. Нос приплюснут, громоздятся утесы-скулы. Уши без мочек. Тонкие губы кривятся в усмешке идиота.

– Овакуруа. Здесь их дом.

Начинается музыка: чуждая, раздражающая. Барабаны. Стук палочек. Хлопки ладоней. Воет тетива лука. Две ноты чередуются в странном порядке. Трещат коконы мотыльков, наполненные семенами. Гнусавит бамбуковая флейта. Так звучал бы оркестр, настроенный на дождь.

– Новая луна,

Тихая луна,

Покажи мне

Тайные письмена,

О которых поет тишина…

– Овакуруа не лгут, – шепчет голос. За музыкой его почти не слышно. – Овакуруа не избирают вождей. Не страдают от эпидемий. Овакуруа злопамятны. Им неизвестны деньги. У них нет домов. У них нет страха перед будущим. У них есть страх перед мертвецами. Предков овакуруа ненавидят. И хранят девственность души. От рождения до смерти…

Планета-голова надвигается, делается ближе. Еще ближе. На краю пустыни, которая недавно была щекой, виден современный научный городок. Дома, выращенные из модульных эмбриотектов. Двухэтажные лаборатории. На крышах – блюдца гиперсвязи. Водоочистная станция. Жилые коттеджи. Рощица акаций. Кусты молочая.

Гаражи и автомастерская.

– Вы пришли узнать больше про овакуруа? Про милых, смешных, безобидных овакуруа? – голос сочится ядом. – Вы собрали целую экспедицию телепатов? Но почему вы не захотели узнать, что же это такое: девственность души? Возможно, Ойкумена тогда не узнала бы смысл страшных слов: резня на Мондонге…

Ночь.

Пылает городок.

Из коттеджей выбегают раздетые люди. Падают на колени, на бок, на спину. В каждом торчат две-три стрелы. Судороги умирающих – да, стрелы отравлены. В окне автомастерской кто-то палит из импульсника. Тени в пламени. Тени в дыму. Деловитые, подвижные тени. Импульсник захлебывается, стрелок вываливается из окна. Тень дорезает его ножом. Подросток-овакуруа душит мальчика лет шести. К ним бросается всклокоченный, голый по пояс лаборант. И падает, сражен копьем старика-овакуруа. Оба туземца, и юный, и старый, не проявляют никаких чувств. Это не похоже на охоту. Не похоже на месть. На войну. На жертвоприношение.

Это вообще ни на что не похоже.

– Юная луна,

Серая луна,

Тонкая луна,

Ты очень скоро должна

Исчезнуть,

Истаять

На широкой ладони дня…

Тьма космоса. Вертится планета-голова. Глаза полузакрыты. Усмешка идиота кривит рот. Щеки измазаны красным. Губы измазаны красным. А над левой бровью, выныривая из аспидно-черного тюльпана РПТ-маневра, заходит на орбиту десантный штурмовик «Бодрый». Тени еще снуют в пылающем городке. Ищут оставшихся в живых.

Еще можно успеть.

– Это укороченный трейлер. Вот…

Свернув демо-сферу, Фома указал девушкам на запаянную ячейку презент-карты.

– Тут пробник куим-сё. Расширенная версия с эффектом присутствия. Минуты на три дольше, и всё такое…

– Издеваешься? – спросила Регина.

Ей было слегка не по себе от натурализма трейлера.

– Почему?

– Потому. «Мондонг» – только для совершеннолетних. Нас с Линдой на просмотр не пустят. И пробник не сработает. Там же сразу, при физическом контакте, идет биозапрос клиента. Вместо трейлера: «Извините, ваш возраст не соответствует…»

– Ничего, – подмигнул ей Фома. – Я что-нибудь придумаю.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Когда-то, в юности, я пыталась вообразить общество, состоящее из одних телепатов – и не могла. Фантазия отказывала. Это то же самое, думала я, что и общество, состоящее из одних музыкантов. Поэтов. Скульпторов. Мир избранных, открытый настежь, доступный всякому; соединенный мириадами невидимых связей. Юности свойственно заблуждаться. Юность везде ищет аналогии, и находит, только неправильные.

Сейчас я легко представляю социум телепатов. Он будет в точности похож на наш, обычный. Потому что люди очень быстро научатся лгать. Скрывать. Двурушничать. Уходить от прямого ответа. Люди быстро учатся пакостям, хоть подари каждому два крыла и золотую корону. Но и спасать эти новые люди тоже научатся. Любить. Дружить. Радоваться. Сходиться вместе не ради выгоды. Люди быстро учатся хорошему, хоть заточи каждому клыки и подари два десятка когтей.

Такие уж мы, люди.

Глава восьмая

Шпага герцога Оливейры

I

– Насилие. Да, насилие. Главный инструмент искусства.

Ричард Монтелье обвел публику взглядом, в котором ясно читалось: «Вот где собрались мои завистники и недоброжелатели!» Яда в голосе «звезды» хватило бы отравить водопровод в мегаполисе.

– А теперь пусть кто-нибудь спросит: «Ваши творческие планы?»

Публика молчала. Все понимали, что режиссер кипит от раздражения, и не прочь облить дерзких кипятком. Неизвестно, кто из администраторов, составлявших расписание фестиваля, допустил роковую ошибку. Бедняге повезло, что он родился на Ларгитасе. В Эскалоне, не успевшей до конца проникнуться идеалами гуманизма, за такое колесовали. Творческую встречу с Монтелье назначили на 16:45, в Синем зале мультикомплекса «Сияние», где пятью минутами раньше завершился показ «Трясины» – фильма Су И, коллеги и вечного соперника Монтелье. Три истории любви, медленные, как мельницы богов, и властные, как бессонница. Три разбросанных во времени треугольника сплетались тонкими, еле заметными нитями, превращая частное в общее, а общее – в вечное. Зритель, потрясенный эффектом присутствия, не сразу понимал, что главный герой Су И – не люди, а дом в глуши болот, тоскующий в одиночестве от трагедии до трагедии. Дом с его жаждой обладания; дом, способный убить своей ненасытной опекой, лаской, ревностью…

Покинув кабинки просмотра, зрители всё еще оставались под впечатлением. Куда охотнее они сейчас задали бы вопросы Су И. Но мастер седьмой год отшельничал на Белантаре, отказываясь от интервью. Призрак Су И неотвязно маячил за спиной Монтелье, стоял в глазах публики, эхом звучал в задаваемых вопросах – и это доводило ревнивца-режиссера до бешенства.

Даже экспертный совет искусствоведов Ларгитаса который год присваивал фильмам обоих соперников высшую категорию: «Произведения искусства, стимулирующие гармоничное мышление и развитие личности». Максимальные ставки авторских отчислений с проката, государственные контракты, хвалебные рецензии… Немногие творения удостаивались такой чести. А уж созданные инопланетниками – и подавно. В лучшем случае – первая категория: «Способствует полноценному отдыху». А то и вторая, издевательски-снисходительная: «Способствует снятию стресса». И гонорары – соответствующие…

– Насилие? – севшим голосом переспросила Линда. – Вы, наверное, шутите?

Худой, сутулый, похожий на хищную птицу Монтелье сощурился, словно завидев добычу. Не спеша ответить, он разглядывал девушку с интересом, граничившим с бесстыдством. Так не раздевают – так разоблачают, добираясь до потаенных уголков. Он знает о ней больше, чем я, задохнулась Регина. Да что там! – он знает о ней больше, чем сама Линда…

– Нет, милочка, – наконец сказал режиссер. Язвительность покинула Монтелье. Со сцены звучал сухой, усталый голос человека, вынужденного заниматься тем, что он не любит. – Какие тут шутки? Я вижу, что слово «насилие» пугает вас. Простите, если лезу не в свое дело… Мне кажется, вы знакомы с ним не понаслышке.

Линда с вызовом вскинула голову:

– Да, знакома. Это что-то меняет?

Меняет, подумала Регина. Тебя меняет, подружка. Гюйс ставит твои блоки нам в пример. И всякий раз повторяет, что я – единственная, кто на сегодняшний день может составить конкуренцию Линде Гоффер. Он только забывает объяснить классу – почему так. Умница Гюйс, хитрец Гюйс… Ловко пользуясь духом соперничества, он старается превратить нашу беду в достоинство. После храма Святого Выбора мы с тобой, славная моя Ли, острей, чем следовало бы, чувствуем личное пространство. Его не измеришь линейкой. Но стоит кому-то сделать шаг за невидимую границу – и чужака встречает армия, вооруженная до зубов.

Помнишь, как мне исполнилось пятнадцать? Как я в первый раз пришла на факультатив самообороны? По средам и пятницам; руководители – Дорис Хейзинга и Фердинанд Гюйс. Подписка о неприменении навыков. Лекция об уголовной ответственности за превышение допустимой степени воздействия. Зачет по УК: «…превышением пределов необходимой обороны признаются умышленные действия, явно не соответствующие характеру и степени общественной опасности посягательства…» И занятия – изматывающие до потери пульса. Захват двигательных центров, поражение вестибулярного аппарата, провокация осциллопсии. Атака на мозжечок – падение тонуса мышц, тремор конечностей и головы. Атака на зрительные бугры – потеря чувствительности, сильная головная боль, «пляска дедушки Ау». Угнетение бледного тела, вплоть до паралича… Нет, я не удивлялась, что мне никак не удается справиться с тобой во время учебных схваток. Я думала, это потому, что ты старше. И талантливее. А оказалось, что ты уже давно тайком занимаешься с Хейзингой. Ты упросила ее, взяла измором, и рыжая Дорис, рискуя увольнением, пошла тебе навстречу. Еще бы! – ты же сказала ей, что никто и никогда больше не принудит тебя силой к подчинению, что ты скорее умрешь…

– Я далек от желания вторгнуться в вашу биографию.

Монтелье говорил тихо, наклонясь вперед; так, как будто они с Линдой были наедине. Наверное, режиссер часто пользовался этим приемом, и знал о его воздействии на окружающих. Публика затаила дыхание. Интимность беседы заставляла каждого чувствовать себя соучастником, допущенным к сокровенному.

Или, если угодно, к замочной скважине.

– Но один факт вашей жизни мне известен доподлинно. Вы, милочка, только что имели счастье посмотреть «Трясину». Вам понравилось?

– Да! – с вызовом ответила Линда.

– Вы испытали сильные чувства?

– Да!

– Это хорошо. Судя по вашим крыльям носа, вы эмпатка. Вас не удивляет, что я умею читать ларгитасские татуировки? Режиссеры, как чердаки, полные хлама – коллекционируешь навыки, и никогда не знаешь, что может пригодиться. Но вернемся к вам и к «Трясине». Сильные чувства для эмпата необходимы, как витамины для здорового организма…

Режиссер с неудовольствием почесал нос. Как гражданин Кассини, он обходился без татуажа. Но телепаты, желающие посетить Ларгитас, при получении визы подписывали обязательство сделать временную татуировку – на период пребывания. С «чистым» носом Монтелье задержали бы еще в космопорте, у стойки идентификации.

Складывалось впечатление, что татуировка жжет кожу «звезды».

– Чувства, испытанные вами – не результат ли насилия над вашей тонкой натурой? Всегда ли эти чувства были приятны? Су И – большой мастер. Его любимая палитра – тоска, безысходность, страсти-оборотни. Чтобы заставить вас, юную красавицу из обеспеченной семьи, тосковать, без насилия не обойтись. Я прав?

– Нет!

– Неужели? Вы пришли в транс-зал, заранее готовые тосковать и печалиться? А завтра вы придете смотреть мой «Мондонг», еще с утра настроясь на ужас и отвращение? Хорошо, пусть не отвращение – жалость, боль, гнев…

– Я не приду, – буркнула Линда.

– Почему? Вам не нравится мое скромное творчество?

– А вы не снимайте фильмы с возрастными ограничениями! – вмешалась Регина. Натиск режиссера, смутившего Линду до немоты, вызвал в ней протест. – Или хотя бы поставьте барьер «до шестнадцати»!

Ей послышался беззвучный смех.

– Прошу прощения, – вслух сказал Монтелье. – Я, собственно, и требовал опустить барьер до уровня ваших притязаний. Молодежь нельзя держать на сухом пайке. Но руководство фестиваля категорически отказалось. Увы, я не всемогущ. Вернемся к насилию?

Публика закивала: да, мол, вернемся.

– Но почему вернемся? Мы никуда не уходили. Ограничение возраста при просмотре – разве это не насилие?

– Насилие! – закричала Регина под общий хохот.

– Итак, – продолжил Монтелье, серьезный, как бюро ритуальных услуг, – мы с вами выяснили, что ряд испытанных зрителем чувств – результат тщательно дозированного насилия. Эмоционального и психологического, опытно выверенного и математически рассчитанного на определенные потрясения зрителя. Даже то, что вы готовы слушать меня дальше – плод насилия. Десять минут назад вы с большей радостью слушали бы Су И. Теперь возьмем арт-трансеров. Знаете ли вы, какое это насилие над нервной системой? Врагу не пожелаешь! Профсоюз трансеров каждый год выбивает для своих членов всё новые льготы. А что делать? Алкоголь и наркотики не снимают последствий. Когда ты сам себе наркотик… Добавлю в копилку насилия еще один факт. Во время сессии в мозгах арт-трансеров беззастенчиво хозяйничает такой тиран и сукин сын, как ваш покорный слуга. И уж поверьте, что я не стесняюсь в средствах…

– Верим! – Регина вскочила с места. – А кто насилует вас?

Зал ахнул и онемел.

– Продюсер, – вместо грома и молнии, на что от всей души надеялась публика, Монтелье начал загибать пальцы. – Оргкомитеты фестивалей. Репортеры. Критики. Бывшая жена: после развода она требует больше, чем заслуживает. Ее адвокат – думаю, он выиграет процесс. Тот еще крокодил… Вы, душа моя.

– Я?!

– Вы требуете, чтобы я, Ричард Монтелье, выворачивался перед вами наизнанку. Изливал душу. Открывал шкафы со скелетами. Приносил в зубах грязное белье. Был честен и правдив в своих ответах. Отвечал на ваши вопросы, даже если считаю их отрыжкой гормонального бурления. Но это всё цветочки. Вдобавок вы хотите, чтобы я вас любил.

– Меня? Спасибо, не надо.

– И вас в том числе. Не врите, вам очень хочется, чтобы я вас любил. Дамы и господа, неужели я не прав? Разве не это – ваше страстное желание?

Публика зашумела. Скрестив руки на груди, Монтелье с удовольствием глядел в зал. Да что там! – он просто наслаждался произведенным эффектом. Режиссер походил на короля, который с балкона наблюдает парад верной ему гвардии. Он врет, подумала Регина. Он нарочно. Провокатор. Циничный грубиян. Я действительно хочу, чтобы он меня любил. Нет, я хочу, чтобы меня любил Фома. Нет, это совсем разные любови. Ой, я запуталась, я никогда не распутаюсь, никогда…

Через полчаса встреча закончилась. Ухватив Фому под руку, Регина протолкалась к сцене. Режиссера рвали на куски, запасаясь автографами впрок. Себе, маме, возлюбленному; соседу, другу, дочери внучатого племянника – она без ума от вас, просто без ума…

– Ричард! – окликнул Фома.

– А, это ты, – Монтелье поднял голову. – Чего тебе?

– Подпишете буклет этой милой девушке?

– И все? Больше ничего не надо?

Регине померещилась неприязнь во взгляде режиссера. Монтелье смотрел на Фому так, словно арт-трансер пришел забрать старый должок, известный только им двоим. Но в случае с Монтелье никто не мог быть уверенным, что неприязнь имеет четкого адресата. Фома не соврал насчет знакомства со знаменитостью. А в остальном – раздражение миром считалось обычным состоянием души Ричарда Монтелье.

– Больше ничего.

– Давайте ваш буклет. Как вас зовут, душа моя?

Выслушав ответ, режиссер лучевым маркером выжег на глянце: «Регине ван Фрассен от беспомощного насильника». Вернуть буклет он не спешил. Думал о чем-то своем, задерживая очередь стоящих за автографом. Раздувал татуированные крылья носа. И наконец дописал ниже:

«Не ходи в режиссеры. Не будь дурой!»

Регина покраснела до корней волос. Только что она размышляла, как хорошо было бы стать знаменитой режиссершей и тиранить орду трансеров типа Фомы. На всякий случай девушка проверила блоки. Нет, Монтелье и не думал соваться в ее мысли. Дальше разговоров о насилии он не заходил. Лишь на периферии восприятия – скорее призрак, чем правда – затихал сухой, беззвучный, знакомый смешок.

II

– Ри, ты что-нибудь поняла? Это было арт-нуво?

Капитан ван Фрассен выглядел так, словно, явившись в аудиторию принимать экзамен по тактике эскадренного боя, он неожиданно оказался на зачете по хрематологии. Да еще и в качестве студента.

– Не арт-нуво, папа, – титаническим усилием Регине удалось сохранить серьезный вид. – Эмо-авангард. Тут надо не понимать, а чувствовать.

«Страсть и власть» – фильм, который они смотрели после ужина – по правде сказать, Регину тоже не впечатлил. Разве что отдельные чувственные «коктейли». Героиня ждет любимого, стоя на мосту под дождем: предвкушение, тревога, паника – он не придет, он ее бросил, он попал под мобиль… Счастье на грани помрачения – любимый объявляется в конце улицы, а героиня готова прыгнуть в воду, чтобы умереть на пике восторга. И еще та сцена, где она читает письмо от брата. И полет любимого на дельтаплане. Любимый, кстати, похож на Фому! Жаль, в фильме его переживаний очень мало.

– Нет, я ничего не имею против страстей, – тон отца противоречил сказанному. – Но ведь это просто каша! Ни связи, ни логики; ни финала…

В угловой ложе самозабвенно рыдала дама с наголо депилированной головой. Стразы, имплантированные на штифтах в череп дамы, походили на слезы, ненароком залетевшие вверх.

– Это – настоящее искусство!

Линда сияла звездой первой величины.

– Ну, допустим, – не стал спорить тактичный капитан. – Но мне трудно без сюжета…

– Сюжет устарел, – отрезала Линда. – Как костыли! На которые опирались древние калеки. В искусстве главное – чувства героев. Донести их до зрителя, заставить сопереживать…

Шпарит, как по учебнику, восхитилась Регина.

– Но если так, зачем нужен видеоряд? Звуки? Запахи? Когда можно транслировать голые эмоции…

– Вот именно, дядя Тео! Ри, твой папа – умница! Трансляция чистых эмоций – следующий шаг.

– Увы, – сдался капитан. – Я не умница. Я солдафон. Я этого не понимаю.

– Вы не одиноки, Теодор.

Рядом, сияя белозубой улыбкой, образовался Клаус Гоффер. В руке он держал бокал мартини.

– Клаус! Вы тоже ничего не поняли в этих страстях?

– Бред сивой флуктуации!

Гоффер был заметно навеселе.

Линда обиженно надула губки. Регина не удержалась и хихикнула. Сзади к мужчинам неслышно подошли их жены, переглянулись – и взяли мужей под руки. От неожиданности Гоффер едва не пролил мартини.

– Нельзя же подкрадываться, как кошка! Тебе понравился фильм, дорогая?

– Я плакала. Но в целом – ерунда.

– Полностью с вами согласна…

Все-таки здорово, подумала Регина, что мы выбрались на фестиваль. Вот только папа всё время проводит с мамой. Медовый месяц себе устроили! Нет, я, конечно, взрослая и всё понимаю… Даже на Фому внимания не обратили! У дочери появился кавалер, а родителям хоть бы хны! Еще и кавалер – непонятно чей. То есть, понятно, без вопросов, но Линда думает иначе…

– Покорнейше прошу извинить меня за опоздание.

Герцог Оливейра выглядел странно сосредоточенным. Казалось, извиняясь, он одновременно решал в уме сложную математическую задачу. «Жаль, что папа не в кителе, – вздохнула Регина. – Они бы здорово смотрелись рядом! А в этом дурацком смокинге…» Девушка преувеличивала. Смокинг сидел на ван Фрассене, как влитой. Тем не менее, в цивильном капитан смотрелся непривычно. Однако мама настояла. «Когда ты в форме, я чувствую, что между нами стоит она».

«Кто?» – изумился капитан.

«Твоя служба! Я тебя к ней ревную…»

Капитан не стал говорить супруге, что тоже ревнует ее к науке. В конце концов, Анна-Мария ведь не оделась, как на ученый совет, верно? И платье его любимое, с таким замечательным декольте. Ради декольте можно и в смокинге помучиться.

– Да что вы, герцог! Пустяки!

Отец Линды на правах старого друга мог позволить себе некоторую фамильярность в обращении к Оливейре. Однако следующий вопрос вряд ли бы прозвучал, не будь Гоффер еще и подвыпившим старым другом.

– Но что вас задержало? Обычно вы пунктуальны, как столичный экспресс!

– Вы правы, друг мой. Сущие пустяки. Ваша ларгитасская бюрократия… – опомнившись, герцог сменил тему. – Впрочем, не будем о грустном. Нас ждет бар «Катарсис»! Я взял на себя смелость сделать предварительный заказ. Надеюсь, вы не разочаруетесь.

– Погодите, дорогой герцог. Я… проклятье, совсем из головы вылетело…

Гоффер выхватил коммуникатор – так десантник выхватывает лучевик – и сунул нос в развернутую голосферу.

– Позор на мои седины! – никаких седин в каштановой шевелюре секретаря не наблюдалось. – Мне нет прощения! Казните меня на площади! Скормите меня утилизатору! Это я виноват, я один!

– Оставьте, сеньор Гоффер! Вы слишком беспощадны к себе…

– Беспощаден? Я слишком мягок! Как я мог забыть про лимит приглашений? Мало того! Перебросить входящие на «запасник» – это ли не преступная халатность?! Три сообщения из службы миграционного контроля! И я их бездарно проворонил! В петлю меня! На дыбу!

Регина подумала, что сейчас похожа на отца после «Страсти и власти». Она ничего не понимала! А дядя Клаус, того и гляди, начнет рвать на себе волосы.

По счастью, рядом была Линда.

– Что за цирк, Ли? – шепотом спросила Регина.

– Папа исчерпал лимит приглашений. Теперь у герцога проблемы с визой.

– Какой лимит?

– Годовой. Если инопланетник оформляет визу на Ларгитас, ему нужно приглашение. Для рабочей визы – от организации, для частной поездки – личное, от гражданина Ларгитаса. А туристических виз у нас нет вообще.

– Ну и что?

– А то, что на приглашения есть лимит. Папа – секретарь КПЧ, у него лимит большой. Двенадцать личных в год, не считая служебных. Вот он и не считал! Лимит закончился, и на герцога не хватило.

– Как же Оливейра прилетел?

– Не знаю. Наверно, сразу не проверили папин лимит. Выдали визу, а потом спохватились. У герцога въезд только на Сону, без посещения планеты. По упрощенной процедуре. Вот в службе и недоглядели…

– Герцога выгонят с фестиваля? Отправят на Террафиму?!

– Вряд ли. Раз уж прилетел, и сами проморгали… Нервов, конечно попортят выше крыши. Справки, подтверждения, всякие там дополнительные регистрации… Продлевать каждые сутки придется. Мне папа рассказывал.

– Ничего себе! Он же герцог!

– Ну, герцог…

– И на Ларгитасе бывал, и не энергет…

– Энергета бы вообще к нам не пустили! Только по служебной, – достав уником, Линда нашла в вирте какую-то статью. – Вот, смотри: «…в случае стратегической заинтересованности в визите со стороны правительства Ларгитаса или руководства государственной компании не ниже класса А-2, при наличии документального подтверждения, заверенного…»

– Оливейра говорил, что прилететь к нам непросто. Я думала, он шутит…

Обернувшись, Регина обнаружила, что диспозиция изменилась. Ее отец куда-то направился быстрым шагом, и явно не в сторону бара. В движении капитана чувствовалась целеустремленность перехватчика, идущего наперерез нарушителю. Смокинг больше не смотрелся на нем чужеродно: казалось, Теодор ван Фрассен вновь облачен в военный китель. Да и Клаус Гоффер прекратил казниться, взяв себе очередной мартини. А герцог рассыпался в благодарностях перед Анной-Марией:

– Я глубоко признателен вам и вашему мужу! Но, право же, не стоило утруждать…

– Что вы, сеньор Оливейра! Зачем иначе нужны друзья? В этом году мы не использовали ни одного приглашения. Мой муж переоформит документы на себя – и вас больше никто не побеспокоит…

– Я в долгу перед вами!

– Ни в малейшей степени! – Анна-Мария улыбнулась дочери, приплясывающей на месте: так Регине хотелось кинуться вслед за отцом. – Это самое меньшее, что мы могли для вас сделать.

Ограничения, думала Регина. Мама часто повторяет это слово. Вся ее работа – в этом слове. Ограничения оформляют счастье, говорит мама. Значит, герцог сейчас счастлив? Ограничение исчезло, и пришло счастье? Я вижу, что он благодарен. Но счастлив ли? Не знаю. Не вижу. Заберись я глубоко-глубоко в сознание Оливейры, поищи в чуланах, вскарабкайся на антресоль – может, там найдется оно, счастье?

Ограничения, думала Анна-Мария. Странная в частностях, нелепая на первый взгляд, раздражающая и ненавистная, система ограничений заменяет обществу то, что у человека называется «волей к жизни». Банально? Да. Но отними у общества эту волю, убей ее вместе с большинством солдат ее армии – ограничений! – и самая могучая империя встанет на путь гибели. Тирания и утопия в этом смысле близнецы.

Что думал Оливейра-ла-Майор, не знал никто.

III

– …Фома, ты видел? Нет, ты видел?!

– Ага!

Теодор ван Фрассен блистал. На пороге «первого юбилея мужчины» – так адмирал Рейнеке называл пятидесятилетие – капитан был в прекрасной форме. А то, что здесь не турнир, даже лучше. Можно покрутить «экзотику», которой не место на соревнованиях. Например, правую подрезку с полного косого винта…

Два вертикальных поля с разметкой, прозрачные для зрителей. Между ними – два круглых изоморфных батута диаметром девять метров. Сетка – на три метра от пола. Игроки взлетают в воздух, легко меняя угол полета. Каждый удар звучит наособицу – гул, шипение, вкрадчивое «чпок».

Свист мяча.

Подрезка отскоком от поля ушла резко вниз. Мяч «стек» на батут соперника. Теннисист распластался в отчаянном нырке – и не дотянулся. «Переход подачи», – вспыхнуло вирт-табло.

В спорткомплекс Регину вытащил папа. С утра пораньше. «Подъем, спящая красавица! – бодро возвестил коммуникатор. – На зарядку стано-вись!» И разразился бравурным маршем, от которого Регина вылетела из постели, как ужаленная.

Сна – ни в одном глазу.

Разумеется, она не смогла отказать себе в удовольствии разбудить Линду. «Вставай, соня! Коллапс Вселенной проспишь!» Гофферы-старшие видели десятый сон; маму соблазнить не удалось – она предпочла салон красоты. Красота требует жертв, сказала Анна-Мария. Регина хмыкнула. Она как-то составила матери компанию – и решила, что в салоне и клиентки, и визаж-мейстерши больше похожи на хищниц, чем на жертв.

Спорткомплекс потрясал своими размерами. Плексаноловые купола вздымались на добрую сотню метров и уходили вдаль на пару километров. Гимнастические залы, беговые дорожки, сотни тренажеров, бассейны с трамплинами и без, ринги и борцовские ковры, батутеннис и «утесы» для скалолазов; открытые площадки для гольфа, крикета и «вулканчиков»… Пока ван Фрассен разминался и искал себе партнера, девушки успели накрутить километраж на велотреке и «постучать» в старомодный пинг-понг. А потом, сбегав в душ, отправились «болеть» за доблестного капитана.

И наткнулись на Фому.

«Смотри-ка, не соврал насчет разряда», – приятно удивилась Регина, наблюдая, как арт-трансер отбивается сразу от троих соперников. Ловко орудуя клинками, по залу кружили рыцари – Красный, Синий, Зеленый и Белый. В белом, ясное дело, был Фома – принц из сказки. Бритвенно заглаженные «стрелки» брюк. Отложной воротник рубашки. Рукава с узкими манжетами и широкими проймами – взмах, и руки уже не руки, а крылья. Дань традиции – перчатки с раструбами. Регина знала, что в старину они были толстые и жесткие. А в глухой древности – железные. Еще всякие там кирасы…

В зале доспехи заменял полевой нейтрализатор. Внедренный в одежду спортсмена, он и удар гасил, и «тяжесть ранения» оценивал. Согласно его решению, гравиструны поля создавали в зоне поражения локальные области повышенной гравитации. Колющий в предплечье: +723 грамма. Секущий по ребрам: +1200 граммов. Рубленая рана плеча: +3612 граммов. Проникающий в бедро: +7000 граммов.

Поди-ка, поскачи!

Голову нейтрализатор защищал с особым тщанием. И «гирьку», если угадать в висок или по уху, не подвешивал. Вместо этого тяжесть объявлялась в коленях – те подгибались, и спортсмен, под хохот товарищей, валился ничком.

Вокруг фехтовальщиков стоял отчаянный звон. Дальше его гасили акуст-поглотители, бдительно следя, чтобы шум не отвлекал теннисистов и гимнастов. Но даже издалека, ничего не слыша, любой видел, что рубится компания лихо, от всей молодой души. Фома один работал за целый зверинец. Змеей стелился над полом, норовя полоснуть Красного по икроножной мышце, птицей взлетал вверх, разя Синего в лицо, изворачивался кошкой, вынуждая троицу мешать друг другу. В правой руке Белого Принца порхала узкая, почти прямая сабля, в левой был зажат кинжал – им он парировал большую часть ударов. Клюв и коготь. Клык и жало. Улучив момент, Фома прыгнул к Зеленому и нанес такой укол в грудь, что Регина уверилась: в настоящем бою клинок вышел бы у Зеленого из спины!

Нейтрализатор бдил: Зеленый рухнул навзничь, словно его веревками притянули к земле.

– Браво! – закричала Линда. – Браво, Фома!

Ее прервал зуммер. Спортсмены замерли, кто где стоял. «Убитый» зашевелился и начал подниматься. Время боя истекло.

– Спасибо!

– Ох, и сплясали…

– Ну ты меня подловил!

Стянув перчатки и сунув клинки под мышки, фехтовальщики пожали друг другу руки. Девушки терпеливо ждали: ритуал есть ритуал. Наконец Фома обернулся к ним.

– Привет!

– Привет! А ты крут, оказывается!

– Издеваетесь, да? – застеснялся Фома. – Вы куда собрались?

– За моего папу болеть! Он по батутеннису чемпион!

– Ух ты! Я тоже хочу.

– Так пошли!

– Мы еще порубиться думали… Ладно, сейчас ребятам скажу.

«Это он из-за нас, а не из-за папы, – уверилась Регина. – Подсмотреть бы, на кого именно Фома запал! Никто ведь не узнает… Нет, нехорошо. Вдруг выяснится, что Фоме больше нравится Линда? А если не Линда? Если я? Совсем стыдно будет. Получится, что я за ним шпионю…»

– Ну что? Двинули?

До кортов было минут семь ходу. Всю дорогу Линда засыпала Фому вопросами, как ведущая из ток-шоу «Перемоем косточки?». Регина даже слова вставить не успевала.

– Давно фехтованием занимаешься?

– Семь лет. Со школы.

– А если по-настоящему? Если на тебя хулиганы нападут?

– Это ж не борьба! – засмеялся Фома. – Я саблю с собой не ношу. Получу по шее, как все, и кошелек отберут…

– А если палкой?

– Палкой? – Фома задумался. – Наверное, отобьюсь. Если не больше троих. Самооборона подручными средствами, спецкурс. Я зачет сдал на «отлично». А ты?

– Что – я?

– Вас, небось, тоже учат?

– Фехтованию?

– Самообороне. Телепатической. Напал на тебя, к примеру, насильник – брык, и без сознания! И без потенции…

Парень смущенно хихикнул.

– Учат! – наконец вклинилась Регина. – И так, и сяк, и крыша набекрень. А потом бегом побежишь в полицию сдаваться.

Врать насчет полиции было легко и приятно.

– Покажи! Только, чур, без вредительства…

– Нельзя, – важно отрезала Линда. – Мы подписку давали.

– Да ладно! Вы же тихонько, еле-еле.

– Дурачок ты, Фома. Попроси патрульного сержанта, чтоб он в тебя из парализатора выстрелил. Как думаешь, далеко он тебя пошлет?

– Если хорошо попросить, выстрелит как миленький!

С этими словами на Регину налетел белый вихрь. Облапил, прижал к телу – узлы мышц, острый, будоражащий запах мужского пота.

– Я насильник! – зарычал Фома голосом злодея из мультика. – Я сексуальный маньяк! Сопротивление бесполезно! А ну, раздевайся! И помедленнее, с танцами…

В первый миг Регина растерялась. У нее дух захватило от объятий Фомы, и все, что выкрикивал парень, пролетало мимо ушей. Но Фома, увлекшись ролью маньяка, стал трясти ее за плечи, а это было уже слишком.

– Ты в моей власти, дитя! Ты… Йё-ё-о-ой!

«Придуривается! – решила Регина. – Ну, коленом. И нечего орать на всю Галактику».

– Примерно так, – сказала она. – И без потенции.

IV

– Хочу еще раз выразить вам свою глубочайшую признательность, сеньор ван Фрассен. Чиновник из службы миграционного контроля связался со мной утром. С визой всё в порядке. Я – ваш должник!

– Не стоит благодарности, сеньор Оливейра. Для меня дело чести…

Папа, конечно, выиграл. А когда подошел герцог, Регина не заметила. Мужчины раскланивались, расшаркивались, заверяли друг друга в неизменном почтении; наконец капитан, извинившись, удрал в душ. Однако у герцога еще остался запас нерастраченных благодарностей, и он, к изумлению девушек, переключился на Фому.

– Благодарю вас, что представили меня вчера сеньору Монтелье. Правда, мне показалось, он не слишком обрадовался нашему знакомству. Сеньор режиссер был чем-то недоволен…

Беседуя, они направились обратно – в зал, где Фома оставил своих партнеров.

– О, не беспокойтесь! Это обычное состояние Монтелье.

– Неужели?

– Клянусь! Лично я ни разу не видел его довольным!

– Вы меня успокоили. А то я было решил, что дело во мне – или в вас…

Ситуация повторялась. Мужчины увлеклись беседой, оставив дам без внимания.

– А Фома сразу с тремя на саблях рубился! – беззастенчиво врезалась Регина в разговор, как истребитель во вражескую эскадру. – И победил! Жалко, вы не видели.

– В самом деле? – вежливо удивился Оливейра.

– Это, конечно, спорт, – сегодня Фоме самой судьбой было предназначено смущаться. – Нейтрализатор, защитное поле. Настоящий бой – другое дело…

– Полно, юноша. Настоящий бой грязен. Надеюсь, вам никогда не доведется защищать свою жизнь с клинком в руках. А спортивное фехтование прекрасно. В конце концов, в фехтовальных залах Эскалоны ученики тоже сражаются тупым оружием.

– А вы сражались боевым клинком?

Герцог не ответил. Казалось, он наблюдает за парой гимнастов, делающих упражнения на кольцах. Но Регина могла поклясться, что гимнасты интересуют Оливейру в последнюю очередь. Лишь когда пауза затянулась до неприличия, герцог еле заметно кивнул.

Но Фома не унимался:

– Интересно было бы сравнить спортивный и боевой опыт. У нас ведь тоже всё весьма реалистично. Никаких запрещенных приемов, как в бою.

– Уже интересно.

– Оружие – точная имитация. Вид, вес, баланс…

– «Раненому» начисляются штрафные очки? – предположил Оливейра.

– В месте «ранения» создается утяжеление. Ранили в руку – рука стала на килограмм тяжелее. Ранили в ногу…

– Остроумно!

– Не желаете попробовать?

Герцог молчал.

– Вы можете драться своей шпагой, – предложил Фома.

Герцог молчал.

– Это ничего, что она острая, – Фома неправильно истолковал молчание Оливейры. – Нейтрализатору всё равно. А вам, наверное, будет привычнее…

– Это церемониальная шпага, – герцог коснулся эфеса. – Ей не дерутся. Впрочем, я в любом случае не смог бы обнажить клинок.

– Почему? – заинтересовался Фома. – Фамильная ценность?

– Нет.

– У вас нет разрешения на ношение?

– Есть, – усмехнулся герцог. – С рождения, по праву рода Оливейра-ла-Майор. Помимо этого я оформил разрешение стандартного образца. Справки из наркологического и психиатрического диспансеров, справка об отсутствии судимости, тест на знание правил безопасного обращения с оружием… Всё у меня есть, юноша.

– Так в чем же дело?

– На борт пассажирского лайнера не пускают с холодным оружием. Мне бы пришлось сдать шпагу капитану. А потом – на хранение вашей таможне. Или объясняться с каждым швейцаром в ресторане, с каждым дежурным в транс-зале… Я предпочел оформить «пломбу».

– Что?

– Мою шпагу нельзя вынуть из ножен. Она не представляет опасности. Наносварка, «маячок» для полиции… Можно, конечно, бить ей по голове, как дубинкой. Надеюсь, вы не это имели в виду?

– Арсенал в вашем распоряжении, – сухо ответил Фома.

Регина нервничала, следя за разговором мужчин. Почему Оливейра так неприветлив с Фомой? Или это ей кажется? Тон разговора был вполне светским. Об оскорблениях и речи не шло. Тем не менее, девушка не могла отделаться от мысли, что схватка началась. Кружение на безопасной дистанции, обмен уколами, финты… Фома из кожи вон лезет, стараясь развлечь надменного гранда, а Оливейра нос морщит! Шпага у него церемониальная! Очень хотелось забраться герцогу в голову и хорошенько вправить мозги. Или хотя бы устроить душевный скандал. Это он ревнует, подумала Регина. Ревнует к Фоме. К его молодости, красоте, таланту…

– Благодарю вас.

В зале Оливейра с минуту прохаживался вдоль стойки с оружием. Остановился возле сабли, чья рукоять была упакована в решетчатую «корзинку», но передумал. Подержал в руках два широких тесака; вернул на место. Наконец выбор герцога пал на длинную и тяжелую рапиру с гардой в виде раковины. Поразмыслив, он взял еще и дагу для левой руки.

– Прекрасный выбор! – одобрил Фома, подмигивая остальным «рыцарям».

– Вы мне льстите.

– Итак, один против трех?

– Спасибо, я помню.

– Кто даст сигнал к началу?

– Сеньориты! – Оливейра поклонился девушкам. – Не откажите в любезности!

Сняв перевязь со шпагой, вызвавшей столько вопросов, он разместил оружие на стойке, в пустом гнезде. Там же герцог повесил и плащ. Крючки камзола он расстегивал так медленно, что это взбесило бы и статую. Оставшись в рубашке, Оливейра отсалютовал Фоме, повторил салют в адрес Синего с Красным – и опустил оба клинка к земле. Так и стоял, ожидая гонга: спокойный, внимательный, похожий на аиста. Девушки нажали кнопку – вдвоем, чтобы не поссориться из-за пустяка – и, не сговариваясь, завизжали от неожиданности, потому что при первом же звуке герцог сорвался с места, как стрела. Но вместо того, чтобы напасть на противников, Оливейра кинулся прочь – в дальний, пустующий угол зала.

«Трус!» – чуть не завопила Регина вслед беглецу.

Нимало не смущаясь столь презрительной оценкой своих действий, Оливейра домчался до боксерского мешка, подвешенного к потолку, и наскоро огляделся. Бросив оружие на пол, он двумя руками вцепился в стоявшие неподалеку гимнастические брусья. Тело герцога напряглось, на лбу вспухли синие жилы. К счастью, рама брусьев не была закреплена болтами. Подтащив снаряд ближе, Оливейра поднял оружие и встал в углу – аист на болоте. Теперь спереди его закрывали брусья, высотой до подбородка герцога, слева – мешок размером с человека, весивший не меньше семидесяти килограммов, а справа – стена, на которой была укреплена детская лестница для лазания.

– Надеюсь, это не запрещено правилами? – поинтересовался герцог.

– Нет…

Ошалев от такой прыти, Фома переглядывался с партнерами. Те смеялись – похоже, действия Оливейры пришлись им по вкусу. Серьезным остался только Фома. И он же остался на месте, когда Синий с Красным ринулись в бой. Бойцы неслись на «крепость», воздвигнутую Оливейрой, как два великана на замковую стену.

Герцог ждал их, держа рапиру клинком на плече.

Позже, вспоминая поединок, Регина удивлялась: как же много я, оказывается, увидела! Как много запомнила! Не склонная к эйдетизму, она и через двадцать лет могла восстановить краткий миг схватки в мельчайших подробностях. Спроси ее кто-нибудь: это твои воспоминания, или ты, радость наша, случайно прихватила часть увиденного Фомой? – девушка в растерянности пожала бы плечами. Одно она знала со всей определенностью: эмоции Линды наверняка «подписались» в память. С Линды от возбуждения слетела часть блоков. Поток чувств подруги захлестнул Регину, мешаясь с ее собственными. Откуда-то взялась гитара: сухая, нервная. Невидимки хлопали в ладоши, подбадривая гитариста. Азарт, похожий на опьянение, кричал хриплым, немелодичным голосом, где была любовь, и страсть, и что-то еще, неизвестное шестнадцатилетней девушке:

«Хочу победы Оливейре! Хочу победы Фоме!»

Парадоксальность желаний кружила голову пуще вина. Хочу! – и всё тут.

А герцог ждал.

В двух-трех метрах от брусьев Синий с Красным, не сговариваясь, прыгнули. Синий летел «щучкой» поверх жердей, целясь клинком в голову Оливейры. Красный же нырнул под жерди, намереваясь достать саблей колени противника. Замысел был хорош, но с самого начала не заладился. Едва ноги Синего оттолкнулись от пола, герцог, не медля ни секунды, метнул дагу – практически в упор, не смущаясь малым расстоянием. Свистнув над жердями, дага застала Синего в полете. Острие с силой ударило прыгуна в грудь, чуть ниже ямочки между ключицами. Бедолагу рвануло вниз – нейтрализатор подвесил к «ране» не меньше пяти килограммов. Парень с размаху треснулся о стеклопластик жердей лицом и боком, закричал – не от боли, от неожиданности – и неподъемной тушей рухнул на пол; верней, на спину партнеру.

Нейтрализатор не различал, чем именно нанесен удар. Столкновение с жердями он засчитал как двойное «туше» – и не замедлил отдать приказ гравиструнам. «Убитый» Синий ворочался на Красном, бранясь от восторга, переполнявшего душу; Красный сослепу тыкал шпагой в стену…

– Браво! Браво, сеньор!

На этот раз Регина успела первой.

Оливейра-ла-Майор стоял на перекладине лестницы, третьей снизу. Острие его рапиры упиралось в затылок Красного. Взгляд герцога прикипел к Фоме – эскалонец ждал завершающей атаки. Но Фома стоял, как столб. Беззвучно смеясь, Белый Принц отдал салют победителю – и отступил на шаг.

– Сдаюсь, ваше высочество! Вы неподражаемы!

– Вы мне льстите, – возразил герцог, выбираясь из «крепости». – Возраст, молодой человек. Годы никого не щадят. Заставь вы меня побегать, и я бы не отбился от десятилетнего мальчишки…

– Извините за настойчивость, – Фома дождался, пока Оливейра подойдет ближе. Глаза арт-трансера горели, на щеках пылали багровые пятна. Таким девушки видели его впервые. – Вы убивали? Я имею в виду, шпагой?

Герцог долго не отвечал. Словно и не услышав, он вернул рапиру на стойку, вытер пот кружевным платком; взялся за камзол.

– Ваш вопрос неприличен, сеньор Рюйсдал.

– О, простите! Я не знал, что вы…

– Я тут ни при чем. Вопрос неприличен в присутствии двух юных сеньорит. А ответ был бы неприличен вдвойне. Прошу меня извинить, – Оливейра повернулся к девушкам. – Надеюсь, сеньориты позволят мне угостить их чашечкой кофе?

– С пирожными? – уточнила Регина.

– В любом количестве.

V

В кофейне царил приятный сумрак. Регина заказала штрудель с вишнями – и с презрением фыркнула, когда Линда, борясь за талию, ограничилась низкокалорийным фламбе. Вскоре из панели столика выдвинулись миниатюрные чашечки с кофе. Откусив кусок штруделя, Регина с набитым ртом посмотрела на герцога. Оливейра, вне сомнений, нервничал. Не надо было иметь в личном деле пометку «телепакт», чтобы обнаружить волнение гранда.

Остаточные явления схватки?

– У меня четверо сыновей, – Оливейра с наслаждением вдохнул аромат кофе. – И ни одной дочери. Казалось бы, мне нет причин горевать. Наследники – это главное для человека моего происхождения. Но поверьте, что встречаясь с вами, я омрачаю радость печалью. Мне хотелось бы иметь дочерей. Если угодно, спишите это на сентиментальность провинциала.

– Мы вас тоже любим, – улыбнулась Линда.

– Тогда вы будете снисходительны к моей прямоте. Мне не нравится сеньор Рюйсдал. И я вижу, что он очень нравится вам обеим.

Девушки переглянулись.

– Отцовская ревность, – сказала Регина, – это эхо детского эгоизма. Нам читали по психологии. Или вы сами не прочь жениться на нас? На обеих сразу, а? Как на Эскалоне с многоженством?

– Я женат, – герцог шутки не поддержал. – И я не ревную. Я с радостью поднесу каждой из вас свадебный подарок и пожелаю счастья в браке. Разумеется, после совершеннолетия по вашим законам. Мне просто не нравится сеньор Рюйсдал. И я счел бы себя подлецом, если бы не поделился сомнениями с вами, дорогими мне людьми. Впрочем, я и так чувствую себя подлецом…

– Почему?

– Я вижу, что разговор ранит вас.

– Ни капельки! Мы же всё понимаем…

Регина сперва сказала это, а уж потом удивилась своему спокойствию. Фома не нравится герцогу? В отсутствие Фомы – арт-трансер остался в спортзале – слова Оливейры не слишком трогали девушку. Вот и Линда смеется, кивает. Ясное дело, что герцогу не понравился бы даже Супер-Молния, спаситель Галактики! На что тут обижаться?

– У нас на Террафиме муж часто старше жены. Насколько я знаю, у вас это не является нормой, – продолжал герцог, нимало не успокоившись. – Фома существенно старше каждой из вас…

– Всего на четыре года!

– Да? Не хотелось бы подвергать сомнению ваши слова… Это точно?

– Он сам сказал!

Регина начала раздражаться. Слова о возрасте супругов показались ей обидными. Не на маму ли с папой герцог намекает? Да, мама старше папы. И что? Такую маму поискать…

– Вы ему верите?

– Да!

– Допустим, я тоже поверил, – лицо Оливейры противоречило сказанному. – Возможно, он беден? Хочет поправить дела за счет выгодного брака?

Линда скорчила уморительную гримаску.

– Сеньор Оливейра, он же Рюйсдал!

– Это что-то значит?

– Сын продюсера Рюйсдала! Ну вы и нашли бедняка…

Девушки, как по команде, взялись за кофе. Спорить с герцогом было всё равно что бить ребенка. Любой выдвинутый Оливейрой аргумент разлетался в прах сам собой.

– А почему вы решили, что Фома старше? – вдруг спросила Линда. – Ну, старше, чем есть в действительности? Внешность?

Герцог нахмурился:

– Нет.

– Поведение?

– В целом – нет. Предложить поединок малознакомому человеку? Трое на одного? Спросить при дамах, убивал ли я? Только юнец мог сделать всё это. Считайте мои подозрения чутьем. Или причудой стареющего ревнивца.

– И все-таки? – не отставала Линда.

Допив кофе, герцог отставил чашку в сторону.

– У вас живут дольше, чем на Террафиме, – сказал он, вертя в пальцах ложечку. – Но и взрослеют позже. Признать свое поражение до схватки – талант, не свойственный юности. Особенно когда на твоих глазах проигрывают друзья. Сдаться, не боясь потерять лицо… Это ли юность?

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Наши фобии – наши дети.

Мы рожаем их в муках. Пеленаем, кормим грудью, выводим гулять. Радуемся первому шагу, первому прорезавшемуся зубу. Волнуемся за них. Ах, моя боязнь пауков не спит ночью! Караул, у моего страха перед замкнутым пространством болит животик! Ужас, охватывающий меня при виде высоты, похудел и скверно выглядит!

Список фобий огромен. Мы нарожали их сверх всякой меры, нимало не заботясь о том, чем будем кормить такую ораву. Боязнь рептилий, электричества, пустых комнат, снега, света, темноты, демонов, справления малой и большой нужды, скорости, радиации, кукол, порчи… Наконец, панфобия – боязнь всего. Их больше, чем нас. Ими человечество отгораживается от неизвестности, заглядывающей с улицы в освещенное окно – наши страхи сильнее чужих страхов, уж они-то никому спуску не дадут, их армада непобедима, кто бы ни вторгся…

Без фобий мы одиноки. Но это не главное. Без фобий мы бессмысленны.

Глава девятая

Мондонг

I

– На заре времен, – сказал маленький охотник Цагн, – я встретил детеныша антилопы. О, это был прекрасный детеныш! Он обладал белым брюхом, белой головой и белой задницей. И желтыми, как песок, боками обладал он, да. И загнутыми рожками, да. И большим, больше неба, счастьем, да.

– Достаточно, – сказал Джошуа Фластбер, этнолог. – Я уже понял. Это был выдающийся во всех отношениях детеныш. Скажи мне лучше, что ты делал на заре времен, если тебе всего двадцать три стандарт-года? Вот, смотри: я беру клипсу биоанализатора, защелкиваю у тебя на ухе – и анализатор точно указывает твой возраст.

– Я не знаю, что такое «двадцать три», – сказал маленький охотник Цагн. – Ты живешь в странном мире. Считать для тебя важнее, чем дышать. Как же мне не быть в начале времен, если я Цагн, Богомол, Создатель Вселенной? Как же мне не быть везде и всегда, да?

– Продолжай, – сказал Джошуа Фластбер, этнолог.

– Мы встретились на заре времен, – напомнил маленький охотник Цагн. – Я и прекрасный детеныш антилопы. От любви к детенышу мой живот раскалился. От любви к детенышу мои ягодицы увеличились, как в сытый год. Я пошел в пустыню Карагуа и нашел там мед диких пчел. «Ешь, дитя!» – сказал я детенышу антилопы, прекрасному, как то, о чем ты не хочешь долго слушать. И он съел, да. О, как чудесно он съел мед!

– Я рад, – сказал Джошуа Фластбер, этнолог.

– Но тут случилась беда, – сказал маленький охотник Цагн. – У беды была огромная тень. Больше моей радости, да. Больше счастья детеныша. Тень беды накрыла нас, меня и детеныша антилопы. Я поднял голову и увидел его. О, велик был он, велик и могуч, и гневен!

– Кто? – спросил Джошуа Фластбер, этнолог.

– Слон. Я отступил от него, и детеныш антилопы отступил от него.

– Почему?

– Потому что малое должно отступать от большого, – пояснил маленький охотник Цагн, и в доказательство сел подальше от собеседника. – Это мудрость начала времен, и конца времен, да. Но слон не внял нашей мудрости. Он проглотил детеныша антилопы, сделал кучу над моей ямкой-домом и ушел пить воду. Много воды, да.

– Продолжай, – сказал Джошуа Фластбер, этнолог.

– Мои ягодицы ссохлись от горя, – вздохнул маленький охотник Цагн. – Мой живот остыл. Мог ли я снести такое, нет? Я догнал слона и забрался к нему в брюхо через пупок. Там я достал иглу дикобраза, которую носил при себе, уколол слона больно-больно, да – и он отрыгнул прекрасного детеныша антилопы. Мы сделали перед слоном две кучи и убежали.

– Зачем ты это сделал? – спросил Джошуа Фластбер, этнолог.

Маленький охотник Цагн не ответил.

– Я не про кучи, – сказал Джошуа Фластбер, этнолог. – И не про то, что слоны не едят антилоп, и ты это знаешь лучше меня. Я про другое. Зачем ты спасал антилопу? Ты ведь мог погибнуть, да?

Маленький охотник Цагн не ответил. С самого начала – с зари времен – он знал, что собеседник ничего не поймет. Малое отступает перед большим, да. Но если большое огромно, оно всё равно проглотит малое. Отступай, не отступай, да. И тогда кто-то же должен спасти малое?

Ясно, нет?

Джошуа Фластбер спрятал уником. Еще одна сказка, подумал он. И ни малейшего намека на разгадку. Почему овакуруа так ненавидят собственных предков? В сказках вообще не упоминались предки. Всякий овакуруа, рассказывая сказку, говорил про себя. Я-Кауру, кролик. Я-Квамманга, радуга. Я-Цагн, богомол.

И никогда: я-человек.

…Фома принес две пригласительные карточки на «Мондонг». Регина не спросила, где он их раздобыл. Она только грустно вздохнула и покрутила пальцем у виска. Дурачок ты, Фома. Я ж тебе говорила про биозапрос клиента. Ну хорошо, попали мы в транс-зал. Заняли ложу, легли на диванчики. Взяли по щепотке куим-сё с записью фильма и положили на то место, возле которого я крутила пальцем. «Извините, – сообщит нам вежливый контроллер, – ваш возраст не соответствует установленному для просмотра. Заходите через пару лет, будем рады…» И просидим мы с Линдой два часа на диванчиках, тупо глядя в стенку.

Эх ты, Фома…

Ага, ухмыльнулся Фома. Всё так, да не так. И достал тюбик геля без этикетки. Вот, смажете этой дрянью виски – перед тем, как накладывать плесень с «Мондонгом». Разотрете пальцем, чтобы гель хорошенько впитался, и можно брать куим-сё. Никаких проблем, гарантирую. Контроллер промолчит в тряпочку. Смотрите фильм в свое удовольствие.

Что это, спросила подозрительная Линда.

Старичок, ответил Фома.

Что?!

Мы, арт-трансеры, так зовем этот гель. Бывает, что тебя еще до совершеннолетия привлекают к записи взрослой картины с возрастными ограничениями. Меня, например, привлекали. И очень хорошо платили. Нет, не подумайте, никакой порнографии! Боевик, где подростки, изолированные на острове, убивали друг друга…

А это законно?

Да. Если, конечно, родители подпишут согласительный лист. Перед транс-сессией тебе выдают тюбик «Старичка». Намазался, и никаких проблем. Даже если в гифах плесени заранее прописаны ограничители. Только мне надо было мазать всё тело – я же ложился в капсулу, голышом. А вам достаточно смазать место контакта с куим-сё…

Ну, Линда расцеловала Фому.

И Регина расцеловала.

II

Гладкие стенки желоба, ускоряясь, потекли назад и вверх. Желоб закручивался спиралью, как «змея» в аквапарке на Китте, где Гельмут отдыхал с семьей. Здесь тебе не курорт, идиот, вздохнул Гельмут. Здесь Мондонг, адская песочница. И желоб – не аттракцион, а единственная система спуска в пирамиду. Впрочем, подъем еще интереснее. Человека всасывает в желоб и возносит к поверхности земли. Силовое поле или биомагнитный захват… Вот только поле не фиксируется. И захват не фиксируется. Ноль активности, дери ее наждаком! Во всех диапазонах пирамида мертвей высохшей мумии. Электромагнетизм, гравианомалии, радиоактивность, тепловое излучение…

Пять лет назад коллега ван дер Гоольц додумался заново определить основные константы Вселенной – внутри пирамиды. И обнаружил расхождения на тысячные доли процента. Всё списали на погрешности, но ван дер Гоольц, упрямый осел, настаивал. Провели повторное определение; десятое, сотое… Наконец самые отъявленные скептики признали: константы в пирамиде отличаются от таковых вне ее! Гельмут помнил, какую сенсацию это произвело в научном мире. Информация просочилась в медиа-средства. Репортеры обезумели: «Артефакт братской Вселенной!», «Вторжение параллельников!», «Тайны мондонгских подземелий»…

Заложило уши, как на глубине. Мембрана на выходе из желоба тоже не фиксировалась аппаратурой. Над головой мерцали сталактиты. Свет стекал с них липкими лентами. Казалось, произнеси слово, и оно приклеится, отчаянно трепеща крылышками. Этот свет приборы в упор «не видели». Глаза с приборами не соглашались.

– Я на четвертом ярусе. Желоб свободен.

– Принято.

Метрах в тридцати под потолком висело «солнышко». Горя в треть накала, оно освещало рабочую площадку. Развернутая скан-станция «Спрут Мульти-Д9», консоль дисплеев. Молочно-белый куб аналитического блока, совмещенного с кварцевым накопителем. Плазмогенератор. Кресло оператора, в котором окопалась Юнса. Шлюха, подумал Гельмут. Гадская шлюха. Вчера он прождал Юнсу до полуночи. Потом из коттеджа Тимоти Фленегана, механика, похожего на гориллу, раздались знакомые кошачьи вопли – и Гельмут ушел спать, проклиная изменницу.

Во сне он видел голую Юнсу, хохочущую над ним.

В мерцании сталактитов техника смотрелась безумной инсталляцией скульптора-авангардиста. Пол цвета гнилого манго попискивал под башмаками. Писк разбегался по углам, прячась. Гельмут боролся с собой, даже ходил на сеансы к психотерапевту, но так и не избавился от ощущения, что идет по одеялу из крыс. Ни бур, ни плазменный резак не смогли отсечь от покрытия хоть кусочек для анализа.

Когда на Мондонге, в центре пустыни Карагуа, были обнаружены четыре подземные пирамиды, выяснилось, что аборигены, сукины дети, о них чудесно знали. Но отмалчивались. Зачем говорить о том, чего нет? «Как это – нет? Вот, дыра в песке. Вот, брюхо пещеры», – объясняли ученые на доступном овакуруа языке. Дыра, да, соглашались аборигены. И брюхо, да.

Так почему же нет?

По всему, отвечали дикари. Этого не было всегда, еще до зари времен.

Кто их поймет, психов, застрявших в каменном веке? Им даешь рис, чудесный рис в термобанке, а они выбрасывают твой рис и жрут личинки термитов, горстями запихивая их в пасть. Им предоставляешь места в госпитале, а они оставляют старух умирать в песках, и женщины овакуруа рожают, присев на корточки, быстрее кошек – иначе роженице не догнать племя, ушедшее вперед. Хотя… В стремлении держаться подальше от пирамид имелось рациональное зерно. Гельмут попал на Мондонг зеленым лаборантом, с первой волной исследователей. И до сих пор с криком просыпался среди ночи, хватая ртом кондиционированный воздух.

«Пустота! Пустота! Меня нет, меня пожрал демон…»

Так кричал брамайн-археолог, корчась на полу первого яруса. Гельмут стоял в двух шагах. Ноги приросли к земле, как в кошмарном сне. Человек на его глазах превращался в слюнявого идиота. Взгляд гас, словно внутри садился невидимый аккумулятор. Лицо оплывало сугробом под солнцем. Пальцы, сведенные судорогой, рвали одежду на груди, в кровь царапали кожу, пытаясь добраться…

До сердца? До нервов?!

Археолога быстро подняли на поверхность, но он уже впал в кому. «Приобщился к Атману», – сказал пожилой брамайн, прилетев за телом. Живым? Мертвым? Лучше, наверное, и не знать…

Позже Гельмут узнал, что «севший аккумулятор» не был фигурой речи. Внутри пирамиды отключались физиологические способности энергетов, плоды тысячелетий эволюции. Иссякали «резервуары» брамайнов, гас «внутренний огонь» вехденов, гематры теряли способность к вычислениям, а помпилианцы – связь с рабами. Три летальных исхода. Семеро угодили в психушки. Очень скоро энергеты перестали соваться в пирамиды. Возможно, предки овакуруа были энергетами? Для аборигенов пирамиды – табу?

– …Гельмут! Смотри сюда!

На дисплее удаленного контроля что-то происходило. Гельмут сунулся ближе. Оперся о спинку операторского кресла, навис над Юнсой, ловя ноздрями запах этой шлюхи. Проклятье! – несмотря на вчерашнее, у него началась эрекция…

– Это невероятно!

…в кафе, расположенном напротив транс-зала, сидел Монтелье.

Он старательно делал вид, что оказался здесь волей случая. Вот, чудесный бренди. Вот, дивный кофе. Зрители кивали ему, заходя в зал. Монтелье не отвечал. От него исходила волна равнодушия, слишком яркого, чтобы быть естественным. Великий режиссер знал, что он – скверный актер, но ничего не мог с собой поделать.

Единственными, кому он помахал рукой, были Регина с Линдой.

Нервничает, улыбнулась Линда. Ага, согласилась Регина. Как мальчишка. Нет, возразила Линда. Мальчишки нервничают иначе. Я знаю, я имею возможность сравнивать. Он совсем не прячется, этот Монтелье. Он нервничает демонстративно. Представляешь? Чего ему прятаться, рассмеялась Регина. Публичный человек, весь на виду. Это мы с тобой – мышки-нарушительницы. Доставай карточки…

К счастью, им удалось проскользнуть в ложу, не встретив никого из знакомых. Запершись, девушки достали тюбик со «Старичком». Гель приятно холодил кожу. Взяв капсулу с плесенью «Мондонга», Регина вспомнила вчерашний разговор с Оливейрой. Уяснив, что девушки не расположены более обсуждать достоинства и недостатки Фомы, герцог непринужденно сменил тему разговора. Я договорился с сеньором Монтелье, сказал Оливейра. Он посетит Террафиму в конце года.

Вы хотите устроить фестиваль, догадалась Регина.

Нет, сказал герцог. Я хочу познакомить сеньора Монтелье с Луисом Пералем, драматургом. Пьеса «Колесницы судьбы» могла бы лечь в основу замечательного фильма. Трагическая коллизия плюс эскалонский колорит. Если сеньор Монтелье согласится, я готов субсидировать производство картины.

О чем пьеса, спросила Линда.

О судьбе, ответил герцог. О мире и человеке. О юноше, сыне ювелира, отправленном учиться на Хиззац. Когда он вернулся доктором философии, родина встретила его ударами кнута. Философ, как показалось маркизу де Кастельбро, был недостаточно почтителен в разговоре с его светлостью. Слуги Кастельбро напомнили дерзкому, кто есть кто. Дальнейший сюжет позвольте опустить. Если желаете, я вышлю вам текст пьесы в переводе на унилингву.

Сюжет автобиографичен, спросила Регина.

Да, кивнул герцог. В большой мере.

III

– Ну как? – спросил Джошуа Фластбер, этнолог.

– Никак, – ответила Сибилла Трен, психир.

Не сговариваясь, оба посмотрели в сторону кустов молочая. Там, сидя на земле, маленький охотник Цагн сортировал подарки. Еду – отдельно, красоту – отдельно. Ничего другого овакуруа не брали. Охотно соглашаясь на исследования, местные дикари отказывались даже от железных ножей. Еда и красота. И то не всякая еда, и уж тем более не всякая красота.

Если подходящего подарка не находилось, овакуруа давали исследовать себя просто так.

– Ненавижу, – сказала Сибилла Терн, психир. – Кажется, что я два часа билась лбом в стенку. Это не человек. У него нет мозгов. Вообще.

– Есть, – возразил Джошуа Фластбер, этнолог. – Медсканер показывает, что есть. Эксперты Лиги утверждают: овакуруа – люди. Все овакуруа Мондонга так обычны, что меня от них тошнит. Все, кроме обитателей пустыни Карагуа. Каменный век, каменные головы.

– Если бы только головы! Помнишь, они притащили в поселок юношу с распоротым животом? Сказали, что несли издалека, пять дней. В госпитале раненому удалили два метра кишечника. Через неделю он плясал у госпитального въезда, радуясь восходу солнца. И знаешь что? Я разговаривала с врачом, делавшим операцию. Дикарь категорически запретил использовать наркоз. Врач думал, парень изойдет криком. Ничего подобного. Во время операции он рассказывал врачу сказки.

– Сказки – их коронный номер. Я записал уже сотню кристаллов.

Они третий месяц были любовниками, Джошуа и Сибилла. Ей нравилось, что он пахнет зверем. Ему нравилось, что она молчит во время секса. Обоим нравилось экспериментировать. Даже когда они просто разговаривали, в воздухе между ними висело желание. Сплетенье ног, влажный язык, пенис, дрожащий от возбуждения; треугольник темных, блестящих от пота волос…

Они были любовниками, и были людьми, и точно знали об этом.

– Лучшие телепаты Галактики, – сказала Сибилла Терн, психир. – Активные день за днем идут на таран. Пассивные день за днем идут на погружение. И что? Вместо тарана – пшик. Вместо погружения – барахтанье на мели. Племя дикарей, неуязвимых для телепатического вторжения. Я, пси-хирург с дипломом, полученным на Сякко, чувствую себя калекой. Я ни на шаг не продвинулась, Джош. Психика этого уродца закрыта для меня. Это пирамида, вкопанная в землю. Пирамида с иными константами. Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – кивнул Джошуа Фластбер, этнолог. – Это значит, что надо продолжать.

– Нет! Я не могу. Представь, что тебе велено оплодотворить женщину. Естественным путем. Она лежит перед тобой, обнажена и доступна. Но подходя к ее кровати, ты всякий раз делаешься скопцом. Если я скажу тебе, что надо продолжать, что ты мне ответишь?

Маленький охотник Цагн сидел под кустом молочая. Рядом с ним паслись две антилопы – в поселке их подкармливали, сделав совсем ручными. Над животными парила резная крона акации; еще выше – густо-синее небо обмахивалось веером перистых облаков. Близился период дождей. Верткая ящерица рискнула проскочить открытое место, и попалась. Маленький охотник Цагн ухватил ее поперек туловища, оторвал голову и принялся обедать.

Женщина с отвращением фыркнула.

– Я тебя понимаю, – сказал Джошуа Фластбер, этнолог. – Это мучительно. Но ты должна продолжать. Мы все должны. Однажды мы поймем, как работают их мозги. Замок щелкнет, и дверь откроется. Военные душу продадут за секрет овакуруа! Броня для психики – и никаких вредных последствий…

– Ты знаешь, как они хоронят своих мертвецов?

– Конечно. Кладут в муравейник.

– Тебя это не изумляет?

– Ничуть.

Оба помолчали. Они видели одно и то же: легионы шустрых муравьев обгладывают покойника. Кожа, мясо, хрящи и связки – всё становится добычей крохотных могильщиков. Проходит время, и лишь кости блестят под луной. Должно быть, муравьи найдут применение и костям, забравшись в поры. Здесь ничего не пропадает зря.

– Эта их «девственность души», – сказала Сибилла Терн, психир. – Которую они клянутся хранить во время обряда инициации. Как думаешь, она не связана с их рассудком? Я имею в виду его недоступность…

– Нет, – уверенно ответил Джошуа Фластбер, этнолог. – При чем тут душа?

…Фома не обманул.

Куим-сё, подсыхая, слегка стягивала кожу на висках. Возрастные ограничители, записанные в гифы, не сработали. Глаза слипались: плесень стимулировала выработку мелатонина. Фестивальная версия «Мондонга» предназначалась для восприятия во сне. Регина подмигнула Линде: приятных грез! Но Линда, лежащая на соседнем диванчике, кажется, уже спала.

Ну и ладно…

С чем сравнить арт-транс в бодрствующем состоянии и во сне? С чужой энграммой до «приживления» и после? Наяву ты себя осознаешь. Ты в фильме, но ты – есть. Видишь, осязаешь, обоняешь. Тебя захлестывают радость, страх, надежда. Ты – в гуще событий. И всё равно это ты. Зритель. От сакраментального «ты» – «я»! – не избавиться.

Эго-контроль держит человека в ежовых рукавицах.

В отключающемся сознании Регины всплыли титры. Лица арт-трансеров, записавших «Мондонг»: мизантроп Энрико Сахович, небритый мачо Вахтанг Чиладзе, Лаура Дарецки с полуулыбкой древней статуи… За ними – вереница менее известных трансеров. Имена всплывали из неведомых глубин: буквы? звуки? что? – и оседали в «чуланах» мозга.

Гипнагогические образы. Первая стадия засыпания.

…во сне эго-контролю места нет. Ты не существуешь, как личность. Ты и есть фильм. Не зритель, не герой, не часть ландшафта; ты во всем, ты везде, растворен, как соль в морской воде. Слияние с действием. В фестивальной, режиссерской версии это дает ограниченное влияние на сюжет. За рамки записи выйти нельзя, но записанное можно варьировать. От эмоциональных реакций зависит, возникнет ли в фильме дополнительный, бонусный эпизод, будет он кратким или развернутым, сместится ли акцент… Иногда случаются разные варианты финала, если это предусмотрено сценарием. Соучастие? Интерактив? Подстройка картины под зрителя?

…лицо Монтелье возникло последним.

IV

– Вы должны это видеть! – едва не плача, твердил Гельмут.

Находку прозвали «сенсацией шестого яруса». Никто не знал, отчего из пола вдруг вылезло это. Внешнее воздействие? Или просто «время пришло», как выразился этнолог Фластбер? Но Гельмут с того дня сделался одержимым. Часами торчал у находки, только что не облизывая ее, таскал «в гости» всех обитателей поселка; некоторых – насильно.

– Идемте! Скорее!

Сибилла Терн оставалась последней, кто еще не побывал на шестом ярусе. Парень не в себе, машинально отметила она. Впрочем, он и раньше чудил по полной. Крысы ему в пирамиде пищат… Женщина на ходу топнула ногой. Ничего. Упругое покрытие гасило звук шагов. На этом ярусе пирамида имела двести сорок метров в поперечнике, продолжая расширяться вниз, к основанию. Искусственное освещение отсутствовало: ученые опасались его воздействия на находку. В липком свете сталактитов впереди прямо из пола торчал череп огромного бабуина. Казалось, обезьяну закопали по шею в грунт. Верхушка черепа была срезана, и в костяной чаше пузырился зеленоватый «мозг».

Бабуинов овакуруа считали братьями, «сидящими на пятках». Дикари могли часами разговаривать с обезьянами, используя странный язык щелчков. Подойдя ближе, Сибилла удостоверилась, что находка – конечно же, не череп, но очень похоже.

– Что скажете?

Сибилла не ответила. Рядом с черепом ощущалось присутствие. Смутное, скорее намек, чем сигнал. Впервые психир не сумела проанализировать собственные впечатления. Интересно, другие менталы в курсе? Вряд ли. Иначе поделились бы. Женщина двинулась по кругу, обходя находку. Субстанция, похожая на желе из киви, колыхалась в такт ее шагам. По краям вспухли волдыри, наполненные белесым гноем. Подкатил рвотный спазм, в мозгу качнулся тяжелый маятник. Сибилла пошатнулась, опершись рукой о шершавую «кость». Глазницы «бабуина» были совсем рядом – напоминая, зовя, подталкивая…

Ну конечно! Входные «окна» модулей управления. Внутри модули заполнены контактным гелем. Отвращение ушло. И сомнения ушли. Сибилла знала, что делает, погружая руки в глазницы. Миг, и с нее «сорвало шелуху». Это было не так, как при работе пси-хирурга: зал операционной, пациент – механический человек из металла – привинчен к прозрачному столу; Сибилла Терн в комбинезоне, с инструментами в руках…

Нет. Совсем не так.

Раскаленный противень пустыни. Он засыпан песком, и ветер передвигает барханы, создавая и разрушая вечный узор. На таких противнях готовят кофе лавочники Абд-Рахана. Не хватает лишь дымящейся джезвы. Дальше начинается равнина, покрытая жесткой травой и кустарником. Кое-где стайками растут деревья. Здесь кишит жизнь. Но Сибиллу интересуют только бабуины – шумные, краснозадые. Их пронзительные крики, оскал клыков, мерзкий запах…

Тело Сибиллы – древесный ствол от земли до неба. Волосы ее – тенистая крона. Глаза ее – рдеющие ягоды. Ноги ее – мощные корни, пьющие из подземных рек. Руки ее – ветви, обвитые десятками гибких лиан. Нет, это не лианы! Это змеи. Шипят, высовывая раздвоенные язычки, извиваются с ленивой грацией…

«Хочу, чтобы обезьяны прекратили орать! Пусть станет тихо!»

Руки-ветви вздымаются над Карагуа, накрывая пустыню тенью. Змеи-лианы без жалости хлещут обезьян, впиваются в них ядовитыми зубами – и те послушно умолкают.

Тишина.

Мерзкие бабуины. Послушные бабуины. Слуги. Рабы. Сибилла Терн – владычица обезьян. Захочет – будут танцевать. Захочет – совокупляться. Захочет – построит живую «пирамиду». Захочет – все умрут. Впрочем, с этим спешить не стоит.

Взмах ветвями – сотней дирижерских палочек. Звучание оркестра власти.

Она счастлива.

…Счастье не оставило Сибиллу Терн и позже, когда спиральный желоб вознес ее на поверхность земли. Она нашла способ добраться до мозгов овакуруа! Вот в чем секрет: надо входить в головы всех дикарей разом. В одиночку они неуязвимы. «Череп» в подземелье – ментальный усилитель, связывающий примитивные психики в единую сеть. Коллективный разум? «Нейронный компьютер», способный на решение задач, которые не снились даже гематрам?

Скоро она это узнает.

…эпизод «Помешательство Гельмута». Эмоциональная реакция: ЕН-089. Интеллектуальная реакция: DS-37. Эстетическая реакция: LG-8. Резюме: усилить чувственный акцент за счет смещения центра восприятия к женскому персонажу.

Эпизод «Череп бабуина». Эмоциональная реакция: АР-374. Интеллектуальная реакция: НВ-21. Эстетическая реакция: VC-639. Резюме: усилить рассудочный акцент при сохранении прежнего уровня эстетики.

Эпизод «Власть». Эмоциональная реакция: CV-67. Интеллектуальная реакция: TR-49. Эстетическая реакция: RE-641. Резюме: расширить эффект сопереживания.

Внешнее считывание реакций зрителя: доступ подтвержден.

V

Овакуруа пришли ночью.

Поселок не охранялся. Это в первые годы, согласно инструкции, выставлялся силовой периметр, а на вышках у ворот дежурили охранники-киноиды с парализаторами. Семнадцать лет безопасности притупили желание следовать инструкциям. Киноидов уволили, сэкономив бюджету сотню тысяч экю в год. Парализаторы сдали на склад. Подумывали демонтировать вышки, но лень побеждала. Зато, проголосовав на общем собрании, отключили периметр. Дома, и те не запирались – воров среди своих не было, дикари же довольствовались подарками.

Что ж, инструкции в итоге оказываются правы, сколько ни смейся над ними. А улыбка беспечности оборачивается могильным оскалом черепа.

…Юнса Лобсанг, нагая, сидит верхом на механике Тимоти, и двигается надлежащим образом. Механик рычит, Юнса мяукает. Ее ягодицы блестят от пота. Механик вцепился в задницу любовницы, как утопающий в спасательный круг. Кроме Юнсы, никто из женщин поселка не давал Тимоти, считая его вульгарным. А чудовищные зады и бедра овакуруа, где дикарки копили жир про запас, на случай голода, не возбуждали механика. Попробовал раз, другой, и понял, что станет импотентом. Сейчас он блаженствует. Юнса откидывает волосы назад, охает и начинает дергаться раньше обычного.

– Да! – кричит Тимоти, еще ничего не понимая.

Копье маленького охотника Цагна вошло Юнсе под левую лопатку. Кремневый, ребристый наконечник. Древко, вырезанное из акации. Очень хорошее копье. Женщина умирает, охотник смотрит, как она умирает, сокрушенно качая головой, а потом механик Тимоти вскакивает, сбросив с себя агонизирующую любовницу, и копье бьет во второй раз. И в третий, и в четвертый, потому что механик, похожий на гориллу, оказался живучим. Маленький охотник Цагн ждет, пока оба тела перестанут содрогаться, и выходит из дома.

Вчера овакуруа потеряли девственность души, а значит, всё дозволено.

…Джошуа Фластбер сегодня спит один, и умирает в одиночку. Каменный нож перехватывает ему горло. Темная, почти черная в свете луны кровь заливает подушку, одеяло; струйки, масляно блестя, ползут на пол, на домашние тапочки Джошуа. Этнолог храпит, пальцы комкают простыню, собирают ее в складки, словно от этого зависит: жить Джошуа или нет. Дикарка, на вид не старше двенадцати лет, молча смотрит на умирающего. Нож в тонкой руке кажется ужасно тяжелым.

Когда Джошуа затихает, она смазывает его кровью низ живота. Бабушка говорила, это хорошо. Первые роды будут легкими. И душа новорожденного сохранит девственность. Юная убийца на всякий случай еще раз мажет себя кровью, после чего оставляет спальню.

…Сибилла Терн курит на веранде. Мозг психира улавливает эхо чужого мозга раньше, чем глаза видят тень у перил. «Это ты, Джош?» Сибилла еще не знает, что получила материал для научной работы – с утерей девственности души, вернее, с момента первого телепатического прорыва броня овакуруа начинает стремительно ветшать. Еще неделя, максимум две, и телепат средних способностей легко бы вторгся в сознание аборигена. Но Сибилле не дают недели, и дня, и минуты. Стрела, выпущенная из темноты, с хрустом бьет ее под левую грудь. Выронив сигарету, женщина широко раскрывает рот, словно ребенок, ожидающий ложки с кашей. Яд, которым смазано жало стрелы, скручивает мышцы в спазматические жгуты. Сибилла немеет, забывает, как надо дышать. Тренированный мозг понимает все, что творится с телом, до самого конца – и угасает с радостью, избавившись от пытки бессилием.

Примерно в это же время загорается узел связи. Радист Савицкий, скорчившись у гипер-передатчика, гонит на всех волнах сигнал о помощи. Вчера, пьяный в хлам, он уснул в «рубке», не пойми отчего – черти мерещились, что ли? – заперев дверь на кодовый замок. Овакуруа подожгли здание, желая выкурить Савицкого. Радист пока держится, глотая дым, кашляя и бранясь так, что одно это должно вскипятить Галактику.

Он бранится до последнего и умирает, задохнувшись.

Коттеджи в западной части поселка тоже вспыхивают. Из распахнутого настежь окна автомастерской лупит импульсник. Это старший механик Чен – они с Тимоти, споря до хрипоты, заключали пари по любому поводу. Свое последнее пари Чен выиграл, прожив на двадцать минут дольше соперника. На полу мастерской валяется мертвец со свернутой шеей. Чен задушил овакуруа голыми руками и добрался до сейфа с оружием.

Две стрелы находят рот Чена, оскаленный в крике.

Резня продолжается.

…эпизод «Смерть Юнсы». Эмоциональная реакция: NS-749. Интеллектуальная реакция: PO-205. Эстетическая реакция: IU-6. Резюме: просмотр в полном варианте.

Эпизод «Смерть Джошуа». Эмоциональная реакция: KH-4. Интеллектуальная реакция: AD-85. Эстетическая реакция: MX-91. Резюме: просмотр в полном варианте с чувственным смещением восприятия.

Внешнее считывание реакций зрителя: доступ подтвержден.

VI

– Десантному взводу под командованием лейтенанта Винджа – приготовиться к высадке! Штурману Мак-Каммону – дать координаты поселка «Пирамида» на автонавигатор десантного челнока! 2-му и 3-му расчетам бортовых плазматоров – готовность номер раз!

– Что вы собираетесь делать, сэр? – спросил капитан-лейтенант Андерсон.

Корвет-капитан Симмонс, командир штурмовика «Бодрый», молчал. Всё внимание его было приковано к экранам внешнего наблюдения. Недавние кадры, снятые с метеоспутника, кружащего над Мондонгом, чередовались с онлайн-информацией операторов «Бодрого». Страх прошлого, еще не успевший отступить назад в достаточной степени, чтобы стать тенью – и ужас настоящего.

Наверное, подумал Андерсон, так сенсорный образ кошмара задерживается в мгновенной памяти дольше обычного. Упрощаясь, становясь моделью, он нехотя перебирается в долговременную память, но чувства продолжают транслировать кошмар, и пытка усугубляется – «только что» превращается во «всегда». Капитан-лейтенант увлекался психологией. У него даже имелись ментальные способности, подтвержденные записью в личном деле. Увы, дар был настолько слаб, что не мог повлиять на карьеру или выбор профессии.

– Я намерен высадить десант, – наконец отозвался Симмонс.

– Да, сэр. С десантом всё понятно. Я имел в виду плазматоры…

Бледное лицо Симмонса обратилось к старшему помощнику, и Андерсон едва не закричал. Корвет-капитан Симмонс прожил жизнь, соревнуясь в чувствительности с прикладом лучевика, а в сострадании – с подошвой армейского ботинка. Блеклые льдинки под веками, рот-шрам; пульс, остающийся ровным даже в аду. Сегодня лед пылал дьявольским огнем, а сердце гнало кровь по жилам, как бешеное. Это он, Бенджамен Симмонс, первым откликнулся на призыв о помощи. Это он рискнул кораблем и жизнями экипажа, войдя в РПТ-маневр без рекомендованного разгона.

Второй после бога на борту лучшего штурмовика ВКС Грантауэра.

– Плазматоры? – в голосе Симмонса прозвучало удивление. Так удивилась бы змея, спроси ее кто-нибудь, что она планирует делать с мышью. – Я собираюсь сделать пустыню стеклянной. Представляете, Андерсон, как это будет красиво?

– Всю пустыню, сэр?

– Нет. На всю нам не хватит боезапаса. А жаль. Я ограничусь юго-западным сектором, примыкающим к поселку.

– Это уничтожит всех здешних аборигенов, сэр.

– Правда? А я думал, это придаст перчику их скучной жизни.

Андерсон не знал, что подумать. Симмонс шутил! От чувства юмора, прорезавшегося у корвет-капитана, мороз бежал по коже.

– В поселке могли остаться выжившие, сэр.

– Надеюсь. Это задача десанта.

– Огонь накроет десантников!

– Не морочьте мне голову. Вы прекрасно знаете, что десант останется невредим. И вывезет всех, кто спасся. Я не собираюсь стрелять по поселку.

– Кто-то из исследователей мог сбежать в пески.

– Операторы подтверждают, что вокруг поселка нет никого, кроме дикарей.

– Залп плазматоров уничтожит пирамиды. Как, минимум, сделает невозможным доступ в них. Пирамиды – объект галактической ценности! Они взяты под контроль Советом Лиги!

– Вот! Смотрите, Андерсон! – Симмонс, словно щенка, ухватил старшего помощника за шиворот, подтащил ближе к экранам. – И не воротите ваш благородный, ваш чувствительный нос! Это были мирные люди! Ученые, этнологи, психологи! Мужчины без оружия! Женщины и дети! Вы, чистоплюй! – смотрите, что с ними сделали…

…Мертвые. Сгоревшие. Заколотые. Задушенные. Со стрелой в шее. С копьем в животе. С ножом под лопаткой. На подоконнике. В траве. Возле ограды. Под кустом молочая. В мусорном баке. Для камер метеоспутника, и уж тем более для операторов штурмовика, ночь не была помехой. Детали, подробности…

– Вы не сделаете этого, сэр.

– Сделаю.

– Это преступление.

– Это решит трибунал.

– Я не могу позволить вам, сэр…

– Правда? Нет, Андерсон, я не стану драться с вами. И не отдам приказ об аресте. Я просто распоряжусь открыть огонь. Подумайте хорошенько, прежде чем мешать мне. Не думаю, что канониры поддержат ваше миролюбие. Я распорядился сбросить им запись резни. Для точности наведения…

– Опомнитесь, сэр. Я взываю к чести офицера…

Это скверная картина, подумал Андерсон. И финал предопределен. Возможно ли, что небесный сценарист предусмотрел два варианта? От кого зависит выбор? Я, Симмонс… Кто-то еще?

Штурмовик вышел на орбиту Мондонга.

– …ну как? – спросил Фома Рюйсдал, арт-трансер.

– Никак, – машинально ответила Регина ван Фрассен, телепат.

И поняла, что ответ подвернулся из фильма, репликой Сибиллы Терн. «Мондонг» еще бурлил в ней, осознаваясь заново, задним числом. Подвернись девушке Монтелье, она убила бы его. Или вымыла бы ему ноги. Двойственность чувств сводила с ума.

– Понравилось? – спросил Фома.

VII

– Ты задание по матанализу смотрела?

– Угу.

Занятия начинались через неделю: весенние каникулы – короткие. Но всех, кто вернулся в интернат, не замедлили нагрузить «нулевым курсом» – чтоб не бездельничали. Регина по опыту знала: филонить – себе дороже. Зарядят в первый же день контрольную – и сиди, хлопай глазами. Нет уж, дважды на эту удочку она не попадется!

– С многомерными интегралами разобралась?

– Нет еще.

– Что-то я в них уперлась. Такую заумь пишут…

Математика давалась Линде туго. Когда Черепаха транслирует на уроке – еще ничего. Всё более или менее понятно. А когда сама, по учебнику с интернатского сервера…

– Линда Гоффер и Регина ван Фрассен, – ожила акуст-линза внутренней связи, – приглашаются в кабинет директора. Повторяю…

Девушки переглянулись: «С чего бы это? Мы, вроде, паиньки…» К госпоже Хокман не зовут просто так: выпить чашечку чая, обсудить покрой нового платья. Три минуты заполошного бега по коридорам – и дверь директорского кабинета открылась перед ними. Автосекретарь, опознав учениц через камеры наблюдения, явно получил соответствующие инструкции.

– Добрый день!

– Здравствуйте, госпожа Хокман!

– Звали?

Директор восседала за монументальным столом, похожим скорее на штурманский пульт в рубке звездолета. Сенсоры, вирт-дисплеи, эмиторы голосфер, модули управления… Да и сама Ванесса-Луиза Хокман больше смахивала на старшего офицера ВКС, чем на директора интерната. Будь у Кровопийцы – в смысле, у адмирала Рейнеке – сестра-близнец, она выглядела бы именно так. В кабинете был еще один человек. Он стоял у огромного окна, черным силуэтом выделяясь на фоне неба. Человек кивнул девушкам, косой луч света упал на его лицо – и Регина узнала Фердинанда Гюйса.

– Присаживайтесь, мои птички, – в устах госпожи Хокман это было наградой, сравнимой с орденом «Любовь к Отечеству» I степени. – Хочу вас поздравить. От лица, не побоюсь этого слова, руководства «Лебедя» и от себя лично…

Она выдержала паузу – могучую, говорящую о величии момента.

– Вы успешно сдали зачет по социальной адаптации.

– Зачет?

– Какой зачет? Мы не сдавали…

– Учащихся интернатов, подобных нашему, не информируют о времени и форме сдачи зачета по соцадаптации. Это общее правило. То, что вы будете сдавать во время сессии – всего лишь тест на знание законов и норм поведения ментала в обществе. Настоящий же зачет не афишируется.

Директор, вне сомнений, произносила сей текст в тысячный раз – теми же словами, с одинаковой, как по лекалу вырезанной доброжелательностью.

– И когда же мы успели?

– Во время фестиваля на Соне.

Гюйс наконец отлепился от окна. Теперь он смотрел прямо на девушек. Лицо учителя было серьезным. Улыбка исчезла, скулы затвердели. «Что это с ним? – удивилась Регина. – Всё хорошо, мы сдали зачет. Нас директор поздравила!»

– Могу ли я задать вопрос? – хмурясь, спросила Линда.

– Конечно, птичка моя!

– В чем заключался зачет?

Вместо ответа директор указала куда-то в угол:

– Позвольте, юные леди, представить вам инспектора Рюйсдала.

Оливковая форма без знаков различия. На лацкане – блестящий значок с буквой «Т». Пушистые ресницы. Строгий взгляд. Светлые волосы коротко подстрижены. Знакомые черты, незнакомое выражение. Сейчас Фома смотрелся старше тридцати. Крылья его носа украшала радужная татуировка.

«Он не ментал! Он не может быть менталом! – бормотал кто-то в мозгу Регины, захлебываясь и еле сдерживаясь, чтоб не зарыдать. – Мы бы почувствовали…»

– Фома?!

– Инспектор службы Т-безопасности, к вашим услугам.

Так вот почему он не отвечал на вызовы! Оставил номер своего уникома – и как в воду канул. Сперва Регина мучилась: Фома не отвечает только ей! А Линде… Потом не выдержала: спросила напрямик. Нет, Фома не предпочел Линду. Он вообще не отвечал. Может, с ним стряслась беда? Или попросту выбросил из головы двух молоденьких дурочек – у него таких, небось, дюжина в день! Артисты, богема; куча случайных интрижек.

Но чтобы вот так…

– Ты… вы… – сбита с толку, Регина не знала, как теперь к нему обращаться. – Телепат, да?!

– Синпат. Универсал. Как и господин Гюйс.

– Мы ничего не заметили!

– Даже когда залезли к вам в сознание!

– Ментальная мимикрия. Извините, но так было надо.

– Подонок! Ты врал нам!

Под напором эмоций блоки Линды трещали по швам. Регина поспешила усилить защиту: она знала, как Линда может накрыть, если ее прорвет. Не хватало еще в присутствии госпожи Хокман…

– Да, – согласился Фома. – Врал. В частностях: возраст, профессия… В остальном я был честен. Меня зовут Фома Рюйсдал. Мой отец – Нильс Рюйсдал, продюсер. Я эйдетик, участвовал в любительских транс-сессиях, имею разряд по фехт-комбату.

– Мерзавец!

– Это лишнее, – отрезал Фома. – Хватит оскорблений. Как сотрудник службы Т-безопасности, я обладаю рядом специфических прав. Например, условием получения визы Монтелье было подтверждение режиссером нашего знакомства. Ранее мы не встречались.

– Шпион!

– Мы тебе верили!

– Мы тебя…

– Таковы были условия теста в вашем случае. Реакция на «Мондонг» тоже входила в тест. Фильм об истреблении телепатов, снятый с возрастными ограничениями… Кстати, хочу сделать вам обеим комплимент. Я не сомневался, что ваши реакции будут адекватными. Вы обе вполне адаптированы к обществу.

– Ты специально всё подстроил!

– Это подло!

Инспектор переждал новый шквал обвинений.

– Фильм – второстепенный фактор, – продолжил Фома. – Главный – конфликтная ситуация между тестируемыми. Соперничество из-за объекта влюбленности. Я намеренно провоцировал вас на применение ментальных способностей по отношению ко мне, друг к другу и к окружающим. И отслеживал реакции. Не только явные проявления, но и намерения, сомнения, силу сдерживающих факторов, мотивацию…

– Вы копались у нас в головах?!

– Это моя работа.

От казенной фразы к горлу Регины подкатила волна ледяного бешенства. Губы девушки побелели, зрачки сузились. Но она еще держала себя в руках.

– Мы не снимали блоков! Мы бы почувствовали попытку взлома!

– У службы Т-безопасности – свои методы. Я не имею права разглашать профессиональные секреты..

– Так может, ты и влюбил нас… Насильно?

– Вы переоцениваете мои способности. Такое не сделаешь без необратимых травм психики. Но есть другие способы. Феромоны. Частотные и интонационные модуляции голоса. Пластика движений, особые лингво-кодоны… Замечу, что годы совместного проживания очень сблизили вас. Вариации индивидуальных воздействий на особь-объект свелись к минимуму.

«Особь-объект»?!

Это стало последней каплей.

Не сговариваясь, не шевельнув и пальцем, не двинувшись с места, девушки ринулись на Фому. Ярость вела их, и смертельная обида, и что-то еще, чему не было названия на языках Ойкумены. Вдвоем, плечом к плечу, как Синий и Красный рыцари шли на штурм укреплений герцога Оливейры – Линда в птичьем броске над барьерами, воздвигнутыми Фомой, Регина в кошачьем прыжке, Регина в прыжке под барьерами …

Их схватили за шкирку, словно царапучих котят. Целясь в четверохолмие среднего мозга, Регина не дотянулась даже до рефлексов настораживания – провалившись в пустоту, девушка с ужасом почувствовала, что ее собственный вестибулярный аппарат объявил о саботаже. Рядом, красная, как рак, пыхтела Линда. Ударив Фому в подбугровую область, эмпатка получила сдачи в тройном размере – частота сердечных сокращений подскочила до критической, центр теплорегуляции занервничал, чуя неладное.

– Браво, инспектор, – сказал Фердинанд Гюйс, приобнимая девушек за плечи. Таким образом он уберег их от падения. – Мастерски сработано. Не хотел бы я встретиться с вами на темной дорожке.

Фома поклонился, благодаря за комплимент.

– Вы мне льстите, господин Гюйс. Уверен, вы справились бы не хуже меня.

– Вряд ли.

– Не кокетничайте. Школа на Сякко стоит любой другой.

– Вы отлично знаете, что я не закончил эту школу. Да и был, честно говоря, скверным учеником. Вот уж в этом, клянусь, нет ни грамма кокетства.

– Зря вы отказались от предложения нашей службы, господин Гюйс. Из вас вышел бы чудесный инспектор. Внешность, обаяние, умение заводить знакомства…

– Это правда, инспектор. Но у меня есть существенный недостаток. Именно он помешал мне получить диплом на Сякко.

– Недостаток?

– Да. Моя склонность к насилию меньше критической.

– Это серьезно, – Фома с минуту размышлял. Глаза его потемнели. Казалось, он ставит себя на место Гюйса и прикидывает, как поступил бы в его случае. – Тогда вы правильно сделали, что отказались.

Регина наконец справилась с головокружением.

– Мы провалились, да? – спросила она.

– В каком смысле? – сухо осведомился Фома.

– Ну, соцадаптация… Провалились?

– Почему?

– Мы же напали… – слова давались с трудом. – На тебя…

Фома улыбнулся – впервые за всё это время.

– Напротив, – сказал инспектор. – Я так и запишу в ваших личных карточках: реакция естественная, в пределах нормы. Вот если бы вы не бросились на меня, как две бешеные кошки… Тест я бы вам всё равно засчитал. Но сделал бы пометку: скрытны и злопамятны не по годам. Признать свое поражение до схватки – талант, не свойственный юности. Сдаться, не боясь потерять лицо… Это ли юность?

Последние слова он произнес с характерными интонациями герцога Оливейры. «Подслушивал?» – хотела выкрикнуть Регина, чувствуя, как обида вновь подступает к горлу. И промолчала. Фома долго смотрел на нее, видимо, чего-то ожидая, а потом кивнул, словно дождался правильного ответа.

– Молодец, – сказал инспектор. – Далеко пойдешь.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Я так и не простила Фому.

Говорят, время лечит. Говорят, с годами боль притупляется, а обида проходит. Моя не прошла. Я не прощаю Фому. Я очень благодарна Фоме. Спросите, как это уживается одно с другим? Вот так и уживается.

Когда служба Т-безопасности, не удовлетворясь обычным внештатным сотрудничеством, предложила мне перейти в штат – уникальный оклад, перспектива особой карьеры, льготы – я отказалась. Боялась встретиться с Фомой, как с коллегой? Не знаю. Вряд ли. Мы ведь встретились спустя четырнадцать лет, при обстоятельствах, о которых мне не хочется вспоминать, и страха не было. Неужели я сочла для себя позором статус инспектора? Не хотела тестировать юных телепатов, прячась за маску? Нет, нет и снова нет. Фома поступил верно. То, что он сделал с двумя влюбленными девчонками, называлось просто – насилие.

Он изнасиловал меня, не прикасаясь и пальцем.

Теперь, когда мне страстно хочется забраться кому-нибудь в душу – в сознание! в память… – без спросу, я вспоминаю Фому Рюйсдала, белого рыцаря. Это отрезвляет лучше холодного душа. Я вспоминаю Фому, и череп бабуина, в котором плещется зеленоватое желе; я вспоминаю горящий поселок, тени в дыму, штурмовик на орбите, капитана, желающего, чтобы пустыня сделалась стеклянной… Я не идеальна. Я нарушала обещания, переходила границы, и принципы мои выбрасывали белый флаг. Случалось, я поступала не по закону и не по совести. Но речь о другом. Если я прощу инспектора Рюйсдала, я рискую однажды простить самой себе больше, чем следует.

И значит, Фома останется непрощенным.

Эпилог

Рыбки, подумала Анна-Мария.

Она неспеша прошлась по кабинету. Зачем-то коснулась столешницы из бархатистого на ощупь ауропласта – словно хотела удостовериться: не голограмма ли? На панели управления тлели желтые огоньки индикаторов: режим ожидания. Из аквариума на герцогиню пялился малахитовый вуаленосец. Прижавшись к стеклу, он старательно шевелил губами – словно пытался что-то сказать хозяйке кабинета.

Аквариум Анна-Мария все-таки оставила: успела привыкнуть. Только обитателей сменила: рыб-стилетов – на вуаленосцев; расфуфыренных павлинцов с глупыми мордами – на степенных менторов в лиловых «мантиях»; оранжево-белых паяцев – на перламутровых глиссиний; семихвостов и бахромчатых сомиков оставила.

Дикий виноград, оккупировавший окно, замер в ожидании. Казалось, весь кабинет, превратившись в эмпата, чутко ловит настроение хозяйки. Что-то не так? Госпожа не в духе? Нет, всё в порядке. Просто зашла попрощаться.

Дурацкая сентиментальность? Признак надвигающейся старости? Ну и пусть. Как-никак, пятнадцать лет жизни. Сто восемьдесят месяцев размеренной предсказуемости. Пять с половиной тысяч дней – лекции, семинары, зачеты. Часы и минуты без счета – статьи, методички, работа над очередной монографией. Заседания кафедры, симпозиумы, конференции… Признание коллег. Титул герцогини. И вот – новая ступенька в карьере. Ты ведь этого хотела, правда? Рано или поздно скорлупа делается тесной, трескается, и наступает время перемен. Прежние ограничения перестают действовать; бутон лопается, раскрываясь новыми степенями свободы. А вместе с ними возникают новые ограничения – залог завтрашнего счастья! – которые нужно принять, осознать, а затем преодолеть. Должность проректора по науке, место в ученом совете; новый просторный кабинет в Ректорском корпусе, ослепительные перспективы…

Неужели ты не рада?

Рада, кивнула Анна-Мария. Просто я не люблю перемен. Понимаю, что они неизбежны, сама их приближаю в меру сил, а когда они наконец наступают… Мне становится неуютно. Зябко, словно я в одном летнем платье выбежала на осенний ветер. Скоропалительная свадьба с Тео была единственным приятным исключением. Впервые в жизни плюнуть на сложившийся уклад, окунуться в пьянящий водоворот влюбленности, дать себя увлечь, как девчонку – и ни о чем не жалеть!

Это ли не счастье? – спросил кабинет.

Счастье, согласилась Анна-Мария. Самое настоящее. Которого хватило надолго. И нечего намекать, что залогом этого счастья послужили не ограничения, а их временный крах. Нашел с кем спорить! Ты – кабинет, а я – герцогиня ценольбологии. Могу даже привести уйму научных доказательств – для меня, знаешь ли, это проще простого. Но зачем? Я просто знаю: тогда я была счастлива. Это главное.

А сейчас?

Любимая работа? Она у нее есть. Анна-Мария многого добилась, и непременно добьется еще большего. «Быть вам курфюрстиной, милочка…» Горящие глаза студентов. Две фундаментальные монографии; статьи и методички не в счет. Теория распределенной сети межличностных отношений – ее детище, выношенный, вынянченный ребенок, которым она по праву гордится.

Любимый муж? Да! Они с Тео по-прежнему любят друг друга. Конечно, с годами их чувство стало гораздо спокойнее. Анна-Мария невольно улыбнулась, вспомнив безумные ночи, когда капитан прилетал в кратковременный отпуск с другого конца Галактики. Нет-нет, у них и сейчас всё хорошо, но молодое буйство осталось в прошлом. Возраст, все-таки. Ей уже шестьдесят… Или – всего шестьдесят, если посмотреть с другой стороны. Половина жизни впереди. Она всё еще хороша собой, и муж не устает подтверждать это словом и делом.

Чего еще желать зрелой женщине? Детей? У них замечательная дочь!

…и ты рада, что дочь двенадцать лет прожила в интернате. А став студенткой, будет жить в общежитии, или снимать квартиру. Ты рада, что вы видитесь не слишком часто, и этот расклад сохранится в дальнейшем. Регина – «папина дочка». Тео души в ней не чает. А ты… Ты все-таки плохая мать. Ведь Регина ни разу не дала повода…

«Я старалась, – Анна-Мария развела руками, глядя на упрямого вуаленосца. Ничего глупее не придумаешь, как объясняться перед рыбой. – Я честно старалась пересилить себя. Временами у меня даже получалось… Ненадолго. Я уверена: Ри никогда не пыталась прочесть мои мысли. Никогда не внушала мне ничего. Она – хорошая девочка. Социально адаптированная. Она не виновата, что родилась такой. Во всем виновен один человек – я…»

Фобии, случается, поддаются излечению. Отчаявшись справиться сама, Анна-Мария тайком от мужа нашла хорошего психотерапевта. Не ментала – обычного. Увы, врач оказался бессилен. Двенадцать сеансов – впустую. Ни малейших сдвигов.

«Я понимаю, что вы, скорее всего, откажетесь. Единственный выход, какой я вижу – операция психики. Маркиз Трессау – отличный пси-хирург. Гарантии сохранения врачебной тайны, сами понимаете…»

Нет, на такой подвиг ее не хватит! Если сама возможность того, что дочь способна забраться к ней в голову, вызывала у герцогини панический страх, то при мысли о пси-операции в груди делалось тесно. Вот и тогда, едва врач заикнулся о визите к маркизу Трессау… Сердце сдавил мохнатый кулак. Анна-Мария попыталась глотнуть воздуха – и не смогла. Кабинет врача центрифугой завертелся вокруг нее. Безумная карусель неслась в угольную бездну космоса…

– Вам плохо?

В себя она пришла на релакс-кушетке. Над ней хлопотал насмерть перепуганный врач. Для его карьеры если чего и не хватало, так только разрыва сердца у пациентки. А ведь с виду казалась уравновешенной, просто железной…

– Простите, госпожа ван Фрассен! Я виноват!

– Ничего. Всё в порядке.

– Я никак не мог предположить столь острой реакции…

Больше она не ходила к психотерапевтам. Справлялась, как могла. По крайней мере, Регина ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает. Анна-Мария знала: телепаты помещают себя в двойной карантин, не пропускающий мысли и чувства ни внутрь, ни наружу. Ее дочь честно «держит периметр», как сказал бы Тео, военная косточка. Другое дело, что Ри не знает, какие бастионы приходится возводить ее матери.

Ограничения. Необходимые условия достижения счастья.

Счастлива ли она?

Если нет – что ты делаешь в кабинете заведующей кафедрой ценольбологии? Что будешь делать в кабинете проректора по науке? На ученом совете? Как ты станешь учить других, имеешь ли ты право создавать новые теории, если оказалась неспособна удержать в руках свое маленькое счастье? «Чтобы учить других плавать, не обязательно уметь плавать самому», – всплыла в памяти реприза из древнего анекдота. Герцогиня ван Фрассен горько усмехнулась. На нее иногда накатывает. Пройдет. Надо расслабиться, успокоиться. Покормить рыбок – это помогает…

Легкий прилив тепла к запястью.

Первые такты «Полета к облакам» – увертюры из оперы ван дер Линдена.

– Да, дорогой.

В радужном шаре голосферы возникло лицо мужа. Капитан-командор улыбался так, что не ответить ему улыбкой было невозможно. И никакой эмпатии-телепатии!

«Счастлива ли ты?» – еще раз спросила себя Анна-Мария.

Сейчас она вновь знала ответ.

– Мы тебя ждем, дорогая! Столик уже заказан: ресторан «Колибри», зеленая зона. Вид на озеро… В шесть часов я встречу тебя у входа!

– Ресторан? Столик?

– Только не притворяйся, что забыла!

Муж лукаво подмигнул ей. Мигом позже из-за спины Тео выглянула Регина: помахала матери рукой, скорчила хитрую гримаску – и опять спряталась. Забыла? О чем? Сегодня у нее важная консультация с графом Лонсдорфом из Гетфальцского университета. Как раз в шесть. Эту встречу нельзя пропустить: они договорились еще неделю назад. Граф специально летел из Гетфальца…

День рождения Регины! Семнадцать лет…

Жаркая краска стыда залила щеки. Анне-Марии захотелось провалиться сквозь землю. Как она могла забыть?! Но встреча… граф Лонсдорф…

– Я всё помню! – от фальши в собственном голосе свело скулы. – Значит, в шесть? Я уже вылетаю. Тогда и поздравлю тебя, Ри. Не будем торопить события?

– Не будем! – в унисон согласились муж и дочь, оставшаяся «за кадром».

Как хорошо, подумала Анна-Мария, что я не умею читать чужие мысли. Что, если бы дар-проклятие достался не дочери, а мне? Прятаться за хрупкими, лживыми фразами. Спешно подбирать интонации. Смеяться, смотреть в глаза – и слышать, видеть, чувствовать: все твои старания – напрасны. Самые близкие люди не верят тебе. Они прекрасно понимают: ты врешь. Ты, проклятая карьеристка, забыла о дне рожденья дочери! Муж подыгрывает тебе, дочь притворяется счастливой. Но их мысли для тебя – открытая книга. Ты знаешь, знаешь, знаешь! Нет, все-таки хорошо, что ты – не телепатка. Ты бы не вынесла. Это Регина – сильная. Она справляется. Гордись дочерью, скверная мать.

«Я и горжусь».

Сейчас Анна-Мария, по крайней мере, не врала себе. Она действительно гордилась. И, как ни странно, наконец успокоилась, вернула самообладание. Заметили ли Тео с Ри ее смятение? Хвала провиденью, что об этом она может лишь гадать, но не знать наверняка. Ограничения – залог счастья. Неведенье – спасение. Отменить встречу! Немедленно, пока она не передумала. Анна-Мария беззвучно произнесла код вызова графа Лонсдорфа. Коммуникатор, настроенный на вибрации голосовых связок, принял команду, устанавливая соединение.

– Добрый вечер, коллега.

– Добрый вечер, коллега.

– Мне крайне неудобно. Я вынуждена принести вам свои извинения.

– В чем дело, герцогиня?

– Сегодня наша встреча не состоится.

– Но мы же договорились заранее!

– Еще раз прошу меня извинить…

– Я специально перенес ряд важных дел, чтобы высвободить сегодняшний вечер…

Граф даже не пытался скрыть раздражение. Обиженно вздернутые брови, брезгливые складки возле губ… Конечно, виновата она, и только она: и перед родной дочерью, и перед коллегой. Тем не менее, тон графа просто непозволителен!

– Я в третий раз приношу вам свои извинения. Надеюсь, этого достаточно?

Кажется, острые края льдинок, что звенят в ее голосе, сейчас рассекут голосферу на ленты призрачного серпантина.

– У меня возникли непредвиденные обстоятельства. Личного характера. Я свяжусь с вами позже. Если вы будете всё еще заинтересованы в консультации, мы переназначим встречу на другое удобное для вас время. Теперь я вынуждена попрощаться. До свиданья, коллега.

Пожалуй, она перегнула палку. Ну и пусть! Ей просто необходимо было «выпустить пар», как говорили в старину. Графу не повезло – он невовремя подвернулся под руку. Заговори он иным тоном… Все, хватит! У дочери день рожденья. Мать, скверная или какая иная, еще успеет в торговый центр за подарком. И домой – переодеться. Всё хорошо, всё просто отлично! Она не опоздает. Семью ждет замечательный вечер…

Когда Анна-Мария выходила из университетского корпуса, ей наконец удалось себя в этом убедить. И на душе сразу стало легче.

Content

Генри Лайон Олди
Дитя Ойкумены

Пролог

Часть первая Ларгитас

Глава первая Свадьба в детском саду

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава вторая Зоопарк отменяется

I

II

III

IV

V

VI

Глава третья Флейта и нож

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая Террафима

Глава четвертая Птенец в скорлупе

I

II

III

IV

V

VI

Глава пятая Собор Святого Выбора

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава шестая Флейта и пламя

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть третья Сона

Глава седьмая Серебряный гусь

I

II

III

IV

V

VI

Глава восьмая Шпага герцога Оливейры

I

II

III

IV

V

Глава девятая Мондонг

I

II

III

IV

V

VI

VII

Эпилог