Гай Юлий Цезарь. Злом обретенное бессмертие

Всем людям, стремящимся отличаться от остальных, следует всячески стараться не прожить жизнь безвестно, подобно скотине, которую природа создала склоненной к земле и покорной чреву. Вся наша сила ведь — в духе и теле: дух большей частью повелитель, тело — раб; первый у нас — общий с богами, второе — с животными. Поэтому мне кажется более разумным искать славы с помощью ума, а не тела, и, так как сама жизнь, которой мы радуемся, коротка, следует оставлять по себе как можно более долгую память. Потому что слава, какую дают богатство и красота, скоротечна и непрочна, доблесть же — достояние блистательное и вечное.

Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины

Путь Цезаря

На смутное время гражданских распрей и войн пришлись его детство и юность. Принято говорить в таких случаях, что судьба хранила героя. Однако с Цезарем все обстояло иначе: судьбе отводилась небольшая роль, ибо он сам выбирал путь в жизни и упорно шел к поставленной цели. Гай Юлий Цезарь внимательно следил за тем, что происходило в Риме, осторожно ища свою тропу в полном хаоса мире. Он взял самое лучшее из опыта предшественников и приложил все старание, чтобы не повторить их ошибок; чтобы не только быть первым человеком в Риме, властелином, но и остаться им надолго… навсегда.

Две тысячи лет людей волнует вопрос: как Цезарь стал Цезарем? Кто — то видит в нем гениального реформатора, кто — то — подлеца, а кто — то — жестокого и расчетливого карьериста. К Цезарю относятся по — разному: с восхищением, благоговением или с осуждением, ненавистью, однако невозможно стереть его имя из памяти человечества. Он, по замечанию римского историка Веллея Патеркула, неизбежно притягивает внимание к своей личности. Титанические усилия Цезаря как полководца и политика не оказались напрасными. Ему удалось перевернуть Рим и вынудить Западную Европу идти по пути, им определенному.

Настолько поражал масштаб деятельности этого человека, что древние авторы выводили его родословную от богов, утверждали, что он вел свое происхождение от Анхиса и Венеры. Что ж, Венера почиталась римлянами как богиня любви и красоты, отождествляясь с греческой богиней Афродитой, а в жизни Цезаря нашлось немало места для любви, и не одной. Анхис (Анхиз) считался мифическим властителем дарданов в Троаде. Согласно легенде, околдованная Зевсом Афродита воспылала любовью к Анхису и родила от него сына Энея, которого позже чтили как родоначальника римлян. В общем, предков Цезарь имел весьма достойных.

Среди граждан Цезарь выгодно выделялся внешностью и неукротимой силой духа, рассудительностью и выдержкой, он был неумеренным в щедротах, стремительным в военных действиях, выносливым в опасностях (как Александр и Ганнибал) и неприхотливым в походах (сном и пищей всегда пользовался по потребности, а не для удовольствия).

Цезаря признают своим люди совершенно разных идеологий, моральных принципов, политических взглядов. Какой — то особый подход к личности Цезаря существует уже в течение многих веков. Мы возмущаемся деяниями восточного владыки, построившего пирамиду из человеческих голов. Но этот факт тускнеет перед подвигами Цезаря в Галлии (галлами римляне называли кельтов). Счет его жертв идет на миллионы; этот рано начавший лысеть римский щеголь уничтожил, продал в рабство или отправил на арену цирков большую часть мужского населения Европы.

Его идейного последователя — Наполеона называли «Корсиканским чудовищем». Цезарь же за убийство целых народов при жизни получал славу и триумфы (триумф — торжественная встреча полководца, вернувшегося с победой, торжество в честь полководца — победителя), а после смерти даже прослыл человеком, щадившим своих врагов.

Гай Юлий Цезарь ловко уничтожил римскую республику, стал пожизненным диктатором и фактически первым римским императором. И удивительно: узурпация власти, ликвидация демократии в Риме трактуется историками (начиная с древних) как прогрессивный шаг, как объективная необходимость. До сих пор находится немало тех, кто, говоря словами немецкого историка Теодора Моммзена, благоговейно склоняется перед Цезарем за все, что он хотел и сделал, а еще за то, что он «никогда не забывал своего великого идеала свободного государства под главенством одного лишь лица и благодаря этому, даже достигнув монархической власти, не опустился до низкого царизма». Трудно понять, в чем прогрессивность единовластия, когда читаешь биографии Калигулы, Нерона, Клавдия и прочих известных злодеев.

С концом республики великая мировая держава начала неудержимо катиться к гибели, попутно проливая реки крови в жестоких войнах, к чему в последующие столетия так же приводила политика всяких цезарей и бонапартов. К слову, большевики считали Цезаря своим в доску парнем.

Г. Левицкий

Глава 1. Начало карьеры

Рим не был похож на государства, существовавшие до него и с ним одновременно. Его граждане изобрели уникальную форму правления: два консула избирались сроком на год. Предел мечтаний каждого честолюбивого римлянина был вполне досягаемым; к высшей должности вела лестница, по которой мог при желании подняться любой гражданин. Впрочем, кроме желания требовались и некоторые способности, а еще в начальный период существования республики такое право являлось исключительной прерогативой патрициев — коренного населения римской общины. Однако плебеи — сословие, состоявшее из покоренных римлянами латинов и чужеземцев, переселившихся в Рим, — довольно скоро исправили положение, устранив эту несправедливость.

Проблемы республики

В 445 году до н. э. были официально разрешены браки между патрициями и плебеями. Бесправное сословие шаг за шагом отвоевывало позиции у потомственных римских аристократов, и наконец в 367 году до н. э. после упорного противостояния патриции отказались от главной привилегии: согласно закону Лициния и Секстия плебеи получили право занимать должность консула.

К началу III века до н. э. гражданские и политические права плебеев и патрициев уравнялись полностью. Но уже в следующем веке в самом демократическом государстве мира стала острой другая проблема — имущественное неравенство. Проблема не только Рима, но и всего человечества во все времена, в государствах с любым политическим строем. Именно противостояние богатых и бедных приводило к самым кровавым революциям и гражданским войнам.

В Риме «начало эпохи гражданских кровопролитий и безнаказанных убийств» связывается с благородными братьями Гракхами. Старший — народный трибун Тиберий Гракх — решил изъять часть земель у крупных землевладельцев и раздать бедным согражданам. Затея понравилась римским деклассированным элементам, и вскоре у Тиберия появилось некоторое количество сторонников. Это и погубило трибуна; он возомнил себя борцом за справедливость и, согласно древнегреческому историку Плутарху, «всеми средствами и способами старался ограничить могущество сената, скорее в гневе, в ожесточении, нежели ради справедливости и общественной пользы».

Бедняга Тиберий предлагал народу «удочку» за символическую плату, да не угодил: нищие, но гордые плебеи не хотели ловить рыбу, а желали получать ее готовой и бесплатно. Показательно, что борец за народные права не был даже избран народным трибуном на следующий срок. Число его сторонников не превышало трех тысяч, и в 133 году до н. э. 29–летнего Тиберия убили ножкой от скамьи, а тело сбросили в Тибр. С его сподвижниками управились тоже легко и скоро. По сообщению Плутарха, «всего погибло больше 300 человек, убитых дубинами и камнями, и не было ни одного, кто бы умер от меча».

Дело Тиберия продолжил его 20–летний брат — Гай Гракх. Ему удалось даже основать колонию беднейших граждан на месте разрушенного Карфагена. (Как далеки были от народа эти античные борцы за народное благоденствие!) Вместо того чтобы заняться бесплатной раздачей хлеба и разного имущества, Гай Гракх, в 123 и 122 годах до н. э. избранный народным трибуном, замахнулся на самое ценное, святое для каждого римлянина — предложил предоставить права римского гражданства латинским союзникам; это и лишило его большей части сторонников — римлян.

Глашатаи сената объявили, что за голову мятежного Гая Гракха будет уплачено столько золота, сколько она весит. Голову народному трибуну отрубил Септумулей, которого Аврелий Виктор называет «другом Гракха». Плутарх рассказывает: «Ее положили на весы, и весы показали 17 фунтов и две трети (римский фунт — 327,5 грамма). Дело в том, что Септумулей и тут повел себя как подлый обманщик — вытащил мозг и залил череп свинцом».

Братья Тиберий и Гай Гракхи (Работа Эжена Гийома. 1853 год. Музей д'Орсе. Париж)

Из неудач Гракхов честолюбивые римляне сделали свои выводы. Вот главное, что они поняли: ничтожных нищих плебеев можно использовать, чтобы добиться высшего положения в государстве, и вовсе не обязательно к заветному консульству идти путем, определенным древними законами и римским правом. С этой поры замечательная римская республика начала неудержимо катиться к гибели. По иронии судьбы, в наибольшей степени способствовали этому процессу те, кто был призван защищать государственность и закон, — консулы, военачальники, первые лица Рима. Увы! Непомерному римскому честолюбию стало тесно в рамках закона и традиций. Государство долгое время поощряло в гражданах стремление к славе, почестям — такая политика приносила хорошие плоды и вывела Рим на первое место в мире; она же его ввергла в бездну произвола, сделала игрушкой в руках жестоких, безумных и порой безвольных императоров.

Гай Марий стал следующим за братьями Гракхами, кто внес посильный вклад в дело уничтожения республики. О нем мы можем прочитать у Плутарха.

Родители Мария были люди совсем не знатные, бедные, добывавшие пропитание собственным трудом. Марий поздно попал в город и узнал городскую жизнь… он жил, не ведая городской утонченности, просто, но зато целомудренно, воспитываясь так, как римские юноши в старину.

Что ж, римские законы давали возможность карьерного роста и гражданам из небогатых семей, а Гай Марий обладал для этого мужеством, твердостью характера и определенными способностями. Но вот беда, вместе с лучшими качествами в будущем консуле жила ненависть к тем, кто знатнее и богаче его. И чем выше он поднимался, тем сильнее она становилась, тем старательнее он пытался натравить на своих собратьев вечно недовольных плебеев. После одного столкновения, по словам Плутарха, «все поняли, что Мария нельзя ни запугать, ни усовестить и что в своем стремлении заслужить расположение толпы он будет бороться против сената».

Памятник Гаю Марию в Риме

Плебеи оценили старания своего неожиданного покровителя: не обладавший ни богатством, ни красноречием Гай Марий в 107 году до н. э. был избран консулом. Впрочем, защитник обездоленных охотно породнился с благородным семейством Цезарей. Вот какрассказывает Плутарх об этом событии, наложившем определенный отпечаток на судьбу Гая Юлия Цезаря:

Однако граждане высоко ценили его (Мария) за постоянные труды, простой образ жизни и даже за его высокомерие, а всеобщее уважение открывало ему дорогу к могуществу, так что он даже смог вступить в выгодный брак, взяв в жены Юлию из знатного дома Цезарей, племянник которой, Цезарь, немного лет спустя стал самым великим из римлян и, как сказано в его жизнеописании, часто стремился подражать своему родственнику Марию.

Марий поступил гораздо мудрее, чем побуждавшиеся добрыми намерениями Гракхи. Он дал нищим гражданам жалование и паек, но они получили это, только когда стали собственными солдатами Мария.

Избранный консулом, Марий тотчас провел набор, вопреки закону и обычаю записав в войско много неимущих и рабов, которых все прежние полководцы не допускали в легионы, доверяя оружие, словно некую ценность, только достойным — тем, чье имущество как бы служило надежным залогом. Но больше всего нареканий вызвали не действия Мария, а его высокомерные, полные дерзости речи, оскорблявшие самых знатных римлян: он говорил, что консульство — это трофей, с бою взятый им у изнеженной знати и богачей, или что он может похвастаться перед народом своими собственными ранами, а не памятниками умерших и чужими изображениями.

Марий в своих речах безжалостно ниспровергал древние славные сенаторские роды.

Все это он говорил не ради пустого бахвальства, не с тем, чтобы понапрасну вызвать ненависть к себе среди первых в Риме людей: народ, привыкший звонкостью речей измерять величие духа, ликовал, слыша хулу сенату, и превозносил Мария, этим побуждая его в угоду простонародью не щадить лучших граждан.

Вот он — самый действенный способ добиться народной любви и реализовать самые черные планы! Марий был первым, кто заимел фактически личную, подвластную только ему армию (но скоро у него появится много последователей). Однако мало завербовать солдат, раздать оружие и выплатить жалование — нужно, чтобы армия верила полководцу и шла за ним куда угодно и против кого угодно. Механизм преданности солдат полководцу довольно прост, он был прекрасно известен древним. Поскольку им с успехом пользовался не только Марий, но и его родственник Гай Юлий Цезарь, мы познакомимся с описанием, которое дает Плутарх.

Война несет с собой много тягостных забот, и Марий не избегал больших трудов и не пренебрегал малыми; он превосходил равных себе благоразумием и предусмотрительностью во всем, что могло оказаться полезным, а воздержанностью и выносливостью не уступал простым воинам, чем и снискал себе их расположение. Вероятно, лучшее облегчение тягот для человека — видеть, как другой переносит те же тяготы добровольно: тогда принуждение словно исчезает. А для римских солдат самое приятное — видеть, как полководец у них на глазах ест тот же хлеб и спит на простой подстилке или с ними вместе копает ров и ставит частокол. Воины восхищаются больше всего не теми вождями, что раздают почести и деньги, а теми, кто делит с ними труды и опасности, и любят не тех, кто позволяет им бездельничать, а тех, кто по своей воле трудится вместе с ними.

Воевал Гай Марий неплохо. Он блестяще закончил долгую Югуртинскую войну (111–105 годы до н. э.). Когда над Римом нависла смертельная опасность в виде орд кимвров и тевтонов, Марий вторично, в нарушение всех законов, был избран консулом. И вновь он оправдал надежды сограждан: сотни тысяч тевтонов на подходе к Италии удалось уничтожить. Разгром был страшным.

…Жители Массилии костями павших огораживали виноградники, а земля, в которой истлели мертвые тела, стала после зимних дождей такой тучной от наполнившего ее на большую глубину перегноя, что принесла в конце лета небывало обильные плоды.

Приблизившиеся к Альпам кимвры долго ждали тевтонов. Наконец они вступили в переговоры с Марием и потребовали предоставить в Италии «им и их братьям достаточно обширную область и города для поселения». На вопрос Мария, кто же их братья, послы ответили, что говорят о тевтонах. Все засмеялись. Марий пошутил:

— Оставьте в покое ваших братьев; они уже получили от нас землю, и получили навсегда.

В упорном бою Марий разбил и кимвров.

Восторженные римляне продолжали вручать консульство Марию год за годом, а следовало бы им вспомнить о довольно несправедливой традиции остракизма у своих соседей: самого популярного политического деятеля греки отправляли в изгнание, дабы у него не возникло соблазна установить тиранию.

К несчастью для римлян, у Гая Мария появился соперник в борьбе за славу — удачливый военачальник Луций Корнелий Сулла, происходивший из ненавистного консулу — простолюдину патрицианского рода. Оба полководца не поделили войну с понтийским царем Митридатом, и в результате шесть лет (с 88 по 82 год до н. э.) римляне сражались друг с другом. Плутарх приходит к такому выводу:

И вот эта — то вражда, столь незначительная и по — детски мелочная в своих истоках, но затем через кровавые усобицы и жесточайшие смуты приведшая к тирании и полному расстройству дел в государстве, показывает, сколь мудрым и сведущим в общественных недугах человеком был Еврипид, который советовал остерегаться честолюбия, как демона, самого злого и пагубного для каждого, кто им одержим.

Митридат VI Евпатор (Изображение на монете); внизу: Луций Корнелий Сулла (слева) и Гай Марий

Честолюбие, сильно развитое в римлянах, как ни в каком другом народе, являлось причиной всех римских побед и бед одновременно. Оно привело к долгой кровавой войне, раскололо Рим надвое, и граждане готовы были сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть.

Плутарх уточняет:

Никто из тех, кто превосходил его (Мария) славой, не заставлял его так страдать и терзаться, как Сулла, который приобрел могущество, используя ненависть знати к Марию, и сделал вражду с ним основой своего возвышения.

Римский историк Луций Анней Флор возмущается:

Только этой напасти не хватало римскому народу — пронзить братоубийственным мечом самого себя, чтобы посреди города, на форуме, словно на арене, граждане стали сражаться с гражданами на манер гладиаторов! Можно было бы отнестись к этому более спокойно, если бы высокая должность и положение предводителя были использованы для преступления плебейскими вождями. Но — о позор! — какие это были люди! Что за полководцы! Марий и Сулла! Гордость и украшение века! Все свои достоинства они, однако, поставили на службу самому низкому злодеянию.

Схлестнувшись с Суллой и потерпев поражение, Марий бежал в Африку, но вскоре вернулся, захватил Рим и жестоко расправился со своими противниками. Марий умер в начале братоубийственной войны, однако успел оставить память о себе не только как о талантливом полководце. Флор пишет, что по улицам были разбросаны обезглавленные трупы, и никто из живых не жалел о Марии, все испытывали лишь страх и трепет. Зачинщик страшнейшей гражданской войны умер, но она продолжалась еще долгих четыре года. И Луций Сулла, который поставил цель вернуть в Рим закон, безжалостно убивал тех, кто делал то же самое ранее, и не только их.

Читаем у Флора:

Ярость овладела всей Италией и свирепствовала до тех пор, пока было кого убивать… Убийство Суллой у Сакрипорта и Коллинских ворот более 70 тысяч было меньшим преступлением: шла война.

Луций Корнелий Сулла возвратил гражданам древние обычаи очень дорогой ценой, и ненадолго.

Родственные узы

Гай Юлий Цезарь родился в 100 году до н. э., в месяце, который впоследствии назовут его именем. В литературе довольно часто встречается другой год рождения Цезаря — 102–й до н. э. Состарил нашего героя на целых два года Теодор Моммзен (1817–1903). Немецкий историк пришел к этому решению, основываясь на том обстоятельстве, что Цезарь занимал государственные должности на два года раньше положенного срока: был эдилом в 65 году (до н. э.), претором — в 62 году, консулом — в 59 году, тогда как по римским законам эти должности можно было занимать не ранее как на 37/38–м, 40/41–м и 43/44–м году жизни.

Однако заметим, что все это происходило во времена, когда законы больше нарушались, чем соблюдались. Товарищ Цезаря по триумвирату и его соперник в борьбе за власть — Гней Помпей — получил триумф в 27 лет (раньше, чем стал сенатором), а консульство — в 36 лет. Как увидим далее, деятельный Цезарь столь же мало считался с древними римскими законами.

Дата рождения 100 год до н. э. подтверждается античными историками Аппианом, Светонием, Плутархом. Они единодушно утверждают, что Цезарь умер 15 марта 44 года до н. э. на 56–м году жизни. Римский историк Веллей Патеркул сообщает, что «Цезарю едва исполнилось 18 лет, когда Сулла захватил власть». (Хозяином Италии Луций Корнелий Сулла стал после кровопролитной гражданской войны, в 82 году до н. э.).

Тацит в «Диалоге об ораторах» сообщает, что «на двадцать первом году жизни» Цезарь выступил с обвинениями против Долабеллы. Это произошло, по свидетельству Светония, после смерти Суллы и подавления мятежа Эмилия Лепида, — то есть событий, относящихся к 78 году до н. э. Если бы Цезарь родился в 102 году, то к моменту суда над Корнелием Долабеллой он бы находился не «на двадцать первом году».

Цезарь рано лишился отца, воспитанием мальчика занималась мать — Аврелия. (Точно так же Александра Македонского растила Олимпиада, а Летиция оказала огромное влияние на становление Наполеона. Великих диктаторов, тиранов, завоевателей почему — то растили и пускали в большой мир с напутственным словом не отцы, а именно матери; впрочем, этот вопрос больше касается психологов, и не будем в него углубляться.)

Несмотря на смутное время, Гай Юлий получил прекрасное всестороннее образование, но лучшим учителем была, конечно же, мать. «От нее самой, — приходит к выводу немецкий историк Карл Фридрих Беккер, — Цезарь научился чарующей, мягкой, вкрадчивой речи и привлекательной обходительности в обращении, благодаря которым впоследствии он повсюду пользовался всеобщим расположением».

В 88 году до н. э. началась гражданская война: Рим разделился на популяров — сторонников Мария, и оптиматов — тех, кто поддерживал Суллу и сенат. Во времена распрей клан Цезарей оказался между двух огней. Власть в Риме захватили люди Мария и Цинны, горевшие ненавистью к представителям старинных патрицианских родов; не послужило защитой даже то, что женой Гая Мария была Юлия — родная тетка нашего Цезаря. Почувствовавшая запах крови и безнаказанности чернь убила ее братьев: Гая Юлия Цезаря Страбона и Луция Юлия Цезаря, бывшего консулом в 90 году. Уничтожались лучшие из лучших.

Даже в храмах не было спасения недавним хозяевам жизни, что подтверждается Веллеем Патеркулом. Консул 87 года Луций Корнелий Мерула, «который к приходу Цинны сложил с себя консульскую власть, вскрыл себе вены и, обливая кровью алтари, стал возносить молитвы о проклятии Цинны и его приверженцев — молитвы тем богам, которым, будучи фламином (жрецом) Юпитера, молился о благе отечества; так завершил он жизнь, полную заслуг перед государством».

Подраставший Гай Юлий пользовался личным покровительством Мария на правах близкого родственника и даже благодаря репрессиям получил первую в жизни должность — почетную и весьма высокую. Дело в том, что фламинами Юпитера, верховного римского бога, могли быть только патриции, — такая у них осталась последняя привилегия; однако почти все они были уничтожены популярами, а те, кому повезло, бежали к Сулле в Грецию. Культ, оскверненный к тому же кровью консула, некому стало обслуживать, и Марий назначил 13–летнего Цезаря фламином Юпитера.

В юном возрасте Цезарь вступил в брак (ему не было 18 лет) с дочерью одного из вождей популяров — Цинны. Вскоре жена, Корнелия, родила ему дочь Юлию. Так у Цезаря удачно начала складываться карьера, и с личной жизнью было все в порядке. Однако бесстрашный Сулла высадился в Италии и в нескольких сражениях разгромил популяров; Марий умер еще в 86 году до н. э., а Цинну, тестя Цезаря, убили собственные легионеры.

К власти пришла партия сената — та, к которой принадлежал Цезарь по праву рождения, но теперь для победителей он стал чужаком. Карьера, столь бурно начавшаяся, внезапно остановилась. Да что карьера! Едва самой жизни не лишился молодой Цезарь, волею судьбы оказавшийся во враждебном лагере. Ведь оптиматы расправлялись с марианцами отнюдь не с меньшей жестокостью, чем те недавно расправлялись с ними.

Сулла лишил 18–летнего Цезаря жреческого сана, отобрал приданое его жены и приказал развестись с Корнелией. Даже верный сторонник диктатора — Помпей не осмелился ему возразить. Он послушно развелся с обожаемой Антистией и взял в жены падчерицу Суллы, Эмилию, которая была в то время замужем и уже беременна.

Тогда, кстати, многие поспешили заключить брачный союз с представителями враждебного лагеря. И лишь от упрямого юноши Сулла не смог добиться развода с Корнелией. За непослушание, по словам римского историка Светония, Цезарю грозило наказание.

Его причислили к противникам диктатора, и он даже вынужден был скрываться. Несмотря на мучившую его лихорадку, он должен был почти каждую ночь менять убежище, откупаясь деньгами от сыщиков, пока наконец не добился себе помилования с помощью девственных весталок и своих родственников и свойственников… Сулла долго отвечал отказами на просьбы своих преданных и видных приверженцев, а те настаивали и упорствовали; наконец Сулла сдался, но воскликнул, повинуясь то ли божественному внушению, то ли собственному чутью:

— Ваша победа, получайте его! Но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда — нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаивали. В одном Цезаре таится много Мариев!

После такого прощения жизнь Цезаря всецело зависела от настроения диктатора, безжалостно истребившего всех, кто был связан родственными узами с Марием и Цинной. Юноша не осмелился появляться в Риме; некоторое время он скрывался на землях сабинов, италийского племени, севернее Рима. Гай Юлий в детстве и юности отличался слабым здоровьем, а удары судьбы и скитальческая жизнь вызывали новые и новые болезни. Позже в неимоверно трудных походах Цезарь закалит свое тело и не будет ни в чем уступать легионерам — ветеранам.

Плутарх рассказывает о злоключениях юноши:

Однажды, когда он занемог и его переносили из одного дома в другой, он наткнулся ночью на отряд сулланских воинов, осматривавших эту местность, чтобы задерживать всех скрывающихся. Дав начальнику отряда Корнелию два таланта, Цезарь добился того, что был отпущен, и тотчас, добравшись до моря, отплыл в Вифинию, к царю Никомеду.

История с Никомедом

В Азии 19–летний Цезарь начал военную службу в свите претора Марка Терма. Последний направил его к царю Вифинии Никомеду для получения флота.

В Вифинии Цезарь задержался на некоторое время, и эта заминка дала повод для сплетен. «Он часто общался с царем Вифинии Никомедом и этим создал себе дурную славу безнравственного человека», — сообщает римский историк Аврелий Виктор. Впрочем, этот автор ограничивается одной фразой; главный же обвинитель — другой римский историк, Гай Светоний Транквилл. Заметим, что Аврелий Виктор жил в IV веке н. э., а годы жизни Светония исследователи определили следующими рамками: около 70 года — после 122 года н. э. Виктор несомненно был знаком с трудом своего предшественника и пользовался его сведениями.

Итак, что же пишет Светоний относительно посещения Цезарем Вифинии?

Тогда и пошел слух, что царь растлил его чистоту; а он усугубил этот слух тем, что через несколько дней опять поехал в Вифинию под предлогом взыскания долга, причитавшегося одному его клиенту — вольноотпущеннику.

В общем, и Светоний дает информацию на уровне слухов, однако спустя несколько глав этот большой любитель сплетен решил посмаковать горячую тему. Неожиданно он даже представляет свидетелей в таком интимном и презираемом римлянами деле:

На целомудрии его единственным пятном было сожительство с Никомедом, но это был позор тяжкий и несмываемый, навлекший на него всеобщее поношение. Я не говорю о знаменитых строках Лициния Кальва:

…и все остальное, Чем у вифинцев владел Цезарев задний дружок.

Умалчиваю о речах Долабеллы и Куриона Старшего, в которых Долабелла называет его «царевой подстилкой» и «царицыным разлучником», а Курион — «злачным местом Никомеда» и «вифинским блудилищем». Не говорю даже об эдиктах Бибула, в которых он обзывает своего коллегу вифинской царицей и заявляет, что раньше он хотел царя, а теперь царства; в то же время, по словам Марка Брута, и некий Октавий, человек слабоумный и потому невоздержанный на язык, при всем народе именовал Помпея царем (царь по — латыни — rex, regis («рекс»); по — гречески — puatlsix; («басилеус»)), а Цезаря величал царицей… Цицерон описывал в некоторых своих письмах, как царские служители отвели Цезаря в опочивальню, как он в пурпурном одеянии возлег на золотом ложе и как растлен был в Вифинии цвет юности этого потомка Венеры; мало того, когда однажды Цезарь говорил перед сенатом в защиту Нисы, дочери Никомеда, и перечислял все услуги, оказанные ему царем, Цицерон его перебил:

— Оставим это, прошу тебя: всем отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!

Наконец, во время галльского триумфа его воины, шагая за колесницей, среди других насмешливых песен распевали и такую, получившую широкую известность:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря;

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря.

У римлян существовала древняя традиция — распевать насмешливые и даже оскорбительные стихи о триумфаторе, чтобы не сглазить удачу и чтобы не зазнавался триумфатор.

Заметим, что все упоминаемые «свидетели обвинения» являлись врагами Цезаря — в них, как у всякого великого человека, у Гая Юлия не было недостатка. Не в силах его сломить, недруги использовали любой повод, чтобы оклеветать. Единственное, что могло утешить Цезаря, — подобного обвинения не избежали самые сильные мира сего — Александр Македонский, Гамилькар; о римских императорах разговор особый.

Далее Светоний опровергает сам себя, рассказывая о душевных и физических пристрастиях Цезаря, в которых нет места нетрадиционной сексуальной ориентации:

На любовные утехи он, по общему мнению, был падок и расточителен. Он был любовником многих знатных женщин, в том числе: Постумии, жены Сервия Сульпиция; Лолии, жены Авла Габиния; Тертуллы, жены Марка Красса, и даже Муции, жены Гнея Помпея. …И в провинциях он не отставал от чужих жен: это видно хотя бы из двустишия, которое также распевали воины в галльском триумфе:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Среди его любовниц были и царицы — например, мавританка Эвноя, жена Богуда: и ему и ей, по словам Назона, он делал многочисленные и богатые подарки. Но больше всех он любил Клеопатру.

Власть сильно меняет людей, причем не в лучшую сторону. На вершине могущества обнажаются пороки, тщательно скрываемые людьми, над которыми тяготели какие — либо обстоятельства; абсолютная власть не только поощряет, но и провоцирует порочность, безнаказанную преступность. Можно привести несколько примеров из Светония. Довольно много пикантных подробностей имеется в написанной Светонием биографии императора Тиберия.

На Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки — среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл «спинтриями», — наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую плоть.

Но он пылал еще более гнусным и постыдным пороком: об этом грешно даже слушать и говорить, но еще труднее этому поверить. Он завел мальчиков самого нежного возраста, которых называл своими рыбками и с которыми он забавлялся в постели. К похоти такого рода он был склонен и от природы, и от старости. Говорят, даже при жертвоприношении он однажды так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять и после обряда чуть ли не тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста; но когда они после этого стали попрекать друг друга бесчестьем, он велел перебить им голени.

Что касается юного Цезаря, он, скрываясь в Азии от гнева всемогущего Суллы, не был в положении загнанного зайца и проявил себя как настоящий мужчина — воин. При взятии Митилен он получил из рук Марка Терма свою первую боевую награду — дубовый венок (им награждался тот, кто в битве спас жизнь римскому гражданину). Затем Гай Юлий служил в Киликии под началом Публия Сервилия Исаврийского. Этот район был одним из самых опасных в Азии: здесь зародилось организованное пиратское братство, которое в скором времени станет обладать Средиземным морем, полностью парализует торговлю и будет держать в страхе все побережье. Чуть позже Цезарь лично столкнется с морскими джентльменами удачи.

В Киликии Гай Юлий пробыл недолго — в 78 году (до н. э.) пришло известие о смерти Суллы, и 22–летний изгнанник вернулся в Рим.

Морские разбойники

В Риме назревала новая смута. Пожар братоубийственной войны упорно пытался разжечь Марк Эмилий Лепид, которого Сулла назвал в свое время отъявленным негодяем. Собственно, этому искателю приключений ничего уже не оставалось для собственного спасения: будучи наместником Сицилии, он дочиста ограбил богатейший остров, и теперь ему грозил суд.

Марк Лепид хотел видеть в числе своих сторонников Гая Юлия Цезаря и, согласно Светонию, «прельщал его большими выгодами», но получил отказ. Отказался Цезарь не из страха, а потому, что был разочарован как вождем, так и самим предприятием, «которое обернулось хуже, чем он думал». Мятежников довольно скоро разгромил Помпей, хотя Лепиду удалось подчинить большую часть Италии. «Отъявленный негодяй» бежал на Сицилию, где заболел, совершенно упав духом (причина — не крушение его предприятия, как объясняет Плутарх, а просто ему случайно попалось письмо, из которого он узнал о неверности своей жены), после чего и умер. Вот так Италия избавилась от новой гражданской войны!

Цезарь с детства мечтал о славе и власти, но стремился обрести их законным путем (по крайней мере, так было в юности), пусть даже длинным и требовавшим много усилий. Он занялся тем, с чего начинали многие римляне, желавшие получить известность среди граждан и добиться выборных должностей: судебными тяжбами. Именно в судах совершенствовалось красноречие будущих римских консулов, а успешное завершение громких дел гарантировало им голоса избирателей.

Юноша выбрал орешек явно не по своим зубам. Он обвинил в вымогательствах бывшего консула и триумфатора Корнелия Долабеллу. Консуляра оправдали, а Цезарь нажил себе влиятельных врагов из числа друзей Долабеллы. Начинающий оратор не впал в отчаяние — напротив, он решил достичь мастерства в искусстве, которое было необходимо политику. Воспитанник Аврелии не привык проигрывать: он мог временно отступить, чтобы затем взять блестящий реванш; чем труднее было дело, тем приятнее казалось его успешное завершение.

Гай Юлий Цезарь отправился на остров Родос, чтобы взять уроки у Аполлония Молона, самого знаменитого в те времена учителя красноречия. Причем отправился он без промедления, хотя стояла зима (в это время года по Средиземному морю не плавали из — за частых штормов).

Но не буря, а другая напасть обрушилась на Цезаря возле острова Фармакусс в Эгейском море. Оттачивать красноречие ему пришлось… у пиратов.

Активность пиратов всегда возрастала, когда непрочной становилась законная власть, когда государства втягивались в гражданские или внешние войны.

Плутарх рассказывает:

Могущество пиратов зародилось сперва в Киликии. Вначале они действовали отважно и рискованно, но вполне скрытно. Самоуверенными и дерзкими они стали только со времени Митридатовой войны, так как служили матросами у царя. Когда римляне в пору гражданских войн сражались у самых ворот Рима, море, оставленное без охраны, стало мало — помалу привлекать пиратов и поощряло их на дальнейшие предприятия, так что они не только принялись нападать на мореходов, но даже опустошали острова и прибрежные города. Уже многие люди, состоятельные, знатные и, по общему суждению, благоразумные, начали вступать на борт разбойничьих кораблей и принимать участие в пиратском промысле, как будто он мог принести им славу и почет. Во многих местах у пиратов были якорные стоянки и крепкие наблюдательные башни. Флотилии, которые они высылали в море, отличались не только прекрасными, как на подбор, матросами, но также искусством кормчих, быстротой и легкостью кораблей, предназначенных специально для этого промысла.

Кстати, и Луций Сулла, не имея собственного флота, пользовался услугами пиратов во время морских операций. После его смерти морские разбойники уже никому не подчинялись. Митридат, также использовавший пиратов в качестве наемников, был разбит Суллой и отброшен от Средиземного моря в глубь Азии.

Степень организованности пиратов можно оценить по выводам Т. Моммзена. Уж очень их сообщество напоминает сицилийскую мафию. Не в том ли далеком времени ее корни?

Весь характер пиратства совершенно изменился. Это уже не были дерзкие разбойники, взимавшие в критских водах, между Киреной и Пелопоннесом («Золотое море» на языке флибустьеров), свою дань на большом пути итало — восточной торговли рабами и предметами роскоши; это не были также вооруженные ловцы рабов, в равной мере занимавшиеся войной, торговлей и морским разбоем: это было государство корсаров со своеобразным духом солидарности, с прочной и весьма солидной организацией; они имели собственное отечество и начатки симмахии и, несомненно, также определенные политические цели.

Эти флибустьеры называли себя киликийцами; на самом же деле на их судах встречались отчаянные искатели приключений всех национальностей: отпущенные наемные солдаты, вербовавшиеся на Крите, граждане разрушенных в Италии, Испании и Азии городов, солдаты и офицеры войск Фимбрии и Сертория, вообще опустившиеся люди всех наций, преследуемые беглецы всех потерпевших поражение партий, все, что было несчастно и смело, — а где не было горя и преступления в это страшное время? Это уже было замкнутое военное государство, а не сбежавшаяся воровская банда; национальность заменялась здесь масонской связью гонимых и злодеев, а преступление, как это нередко бывает, покрывалось самым высоким чувством товарищества.

В это разнузданное время, когда трусость и неповиновение ослабили все социальные связи, законно существовавшие союзы могли бы взять пример с этого незаконнорожденного государства, основанного на нужде и насилии; казалось, что только здесь сохранились еще безусловная солидарность, товарищеский дух, верность данному слову и признанным вождям, храбрость и ловкость. Если на знамени этого государства была написана месть гражданскому обществу, которое по праву или несправедливо исключило из своей среды его членов, то можно было поспорить, был ли этот лозунг намного хуже девиза италийской олигархии или восточного султанизма, готовившихся, казалось, поделить мир между собой. Сами корсары считали себя, по меньшей мере, равноправными всякому законному государству.

Множество рассказов, полных истинного духа флибустьеров, буйного веселья и бандитского рыцарства, сохранили следы их разбойничьей гордости и пышности и их воровского юмора. Они считали, что ведут правую войну со всем миром, и были горды этим; то, что они при этом приобретали, они называли не награбленным, а военной добычей, и так как пойманного пирата в любой римской гавани ожидала смерть на кресте, то они считали себя вправе казнить всех своих пленных.

Их военно — политическая организация особенно упрочилась со времен войны с Митридатом. Их суда — по большей части мышиные ладьи, то есть небольшие открытые быстроходные парусные барки, и лишь изредка двух — и трехпалубные корабли — плавали теперь, соединившись в настоящие эскадры, под командой адмиралов, барки которых блестели золотом и пурпуром.

Ни один пиратский капитан не отказывал в просимой помощи товарищу, которому угрожала опасность, хотя бы он ему был совершенно незнаком; договор, заключенный с кем — нибудь из их среды, беспрекословно признавался всей шайкой, но и за причиненную кому — либо из них несправедливость мстили все. Настоящей родиной их было море от Геркулесовых столбов до сирийских и египетских вод; убежище же, в котором они нуждались на суше для себя и для своих плавающих домов, им гостеприимно предоставляли мавританское и далматинское побережье, остров Крит, а прежде всего — богатый мысами и убежищами южный берег Малой Азии, господствовавший над главным путем морской торговли того времени и почти совершенно лишенный хозяина.

Конечно, настоящим домом пиратов был корабль, и они украшали это свое жилище так, что оно могло соперничать с дворцами царей и домами самых богатых римлян. Вот только жили пираты гораздо веселее и с сокровищами обращались без трепета.

Плутарх делится впечатлениями:

Гнусная роскошь пиратов возбуждала скорее отвращение, чем ужас перед ними: выставляя напоказ вызолоченные кормовые мачты кораблей, пурпурные занавесы и оправленные в серебро весла, пираты словно издевались над своими жертвами и кичились своими злодеяниями. Попойки с музыкой и песнями на каждом берегу, захват в плен высоких должностных лиц, контрибуции, налагаемые на захваченные города, — все это являлось позором для римского владычества.

Число разбойничьих кораблей превышало тысячу, и пиратам удалось захватить до четырехсот городов. Они разграбили много неприкосновенных до того времени святилищ. Сами пираты справляли в Олимпе странные, непонятные празднества и совершали какие — то таинства; из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими.

Чаще всего пираты совершали злодеяния против римлян; высаживаясь на берег, они грабили на больших дорогах и разоряли имения вблизи моря. Однажды они похитили и увезли с собой даже двух преторов, Секстилия и Беллина, — в окаймленных пурпуром тогах, со слугами и ликторами (ликторы — служащие, приставленные к высшему должностному лицу). Они захватили также дочь триумфатора Антония, когда она отправлялась в загородный дом; Антонию пришлось выкупить ее за большую сумму денег.

Наглости пиратов не было предела, и также не знала границ их изобретательность в поисках развлечений на тесной бандитской посудине. Образчик их черного юмора описывает Плутарх:

Когда какой — нибудь пленник кричал, что он римлянин, и называл свое имя, они, притворяясь испуганными и смущенными, хлопали себя по бедрам и, становясь на колени, умоляли о прощении. Несчастный пленник верил им, видя их униженные просьбы. Затем одни надевали ему башмаки, другие облачали в тогу — для того — де, чтобы опять не ошибиться. Вдоволь поиздевавшись над ним таким образом, они наконец спускали среди моря сходни и приказывали высаживаться, желая счастливого пути; если же несчастный отказывался, то его сталкивали за борт и топили.

К этому развеселому народу Цезарь и попал в плен. Пираты получили большое удовольствие от общения с ним; такие узники им еще не попадались! Когда морские разбойники потребовали с Цезаря выкуп в 20 талантов, он рассмеялся и заявил, что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил им 50 талантов. На первый взгляд эта щедрость кажется глупым бахвальством, тем более что у юноши не было и 20 талантов. Однако пираты могли не удовлетвориться малой суммой, и тогда они захотели бы отправить пленников на корм рыбам или продать их в рабство. Видимо, Цезарь был наслышан о пиратских забавах и поэтому смело включился в игру. Это подтверждает Плутарх.

Разослав своих людей в различные города за деньгами, он остался среди этих свирепых киликийцев с одним только другом и двумя слугами; несмотря на это, он вел себя так высокомерно, что всякий раз, собираясь отдохнуть, посылал приказать пиратам, чтобы те не шумели. Он пробыл у пиратов 38 дней, ведя себя так, как если бы они были его телохранителями, а не он их пленником, и без малейшего страха забавлялся и шутил с ними.

Цезарь понимал, что страх его не спасет, но погубит, — даже собака не осмелится напасть на человека, если не прочтет в его глазах ужас. Однако он прекрасно осознавал свое положение и не чуждался некоторых мер предосторожности.

Веллей Патеркул сообщает:

Никогда, ни днем ни ночью, он не снимал ни обуви, ни одежды, конечно, для того, чтобы изменением привычного облика не вызвать подозрения у тех, кто стерег его, не сводя с него глаз.

Поездка на Родос откладывалась на неопределенное время. Что ж, пленение, по мнению Цезаря, не было препятствием для того, чтобы он оставил заботу о своем красноречии. Этот человек никогда не терял присутствие духа и не впадал в панику; из любой ситуации (даже неприятной и трагической) он извлекал пользу и не тратил напрасно ни минуты. Юноша упорно продолжал заниматься риторикой, и не беда, что его слушателями были не сенаторы и не знаменитые ораторы, могущие по достоинству оценить стиль речи. Плутарх рассказывает, что он писал поэмы и речи, декламировал их пиратам.

И конечно, ждал восхищения. Тем, кто не восхищался его творениями, он говорил, что они неучи и варвары, и часто со смехом угрожал повесить их. Пираты охотно слушали эти вольные речи, находя в них проявление благодушия и шутливости.

Наконец Цезаря выкупили на общественные деньги малоазийских городов; перед этим он добился, чтобы пираты вернули городам захваченных заложников. И вот Гай Юлий, живой и невредимый, но бедный, вступает на азиатский берег. Особенно некстати появился долг в 50 талантов. Ведь Цезарь мечтал заняться политической деятельностью, а чтобы получить даже низшую выборную должность, требовались немалые средства. (Избалованные римляне успели привыкнуть, что их голоса превратились в товар; предпочтение граждан зависело от щедрот кандидата на должность, а вовсе не от его способностей и горячего желания принести пользу родине.) И до пленения Цезарь был далеко не богачом: его имущество (по крайней мере, приданое жены) оказалось конфискованным Суллой.

Проблему безденежья юный Цезарь решил кардинально и просто: он замыслил ограбить грабителей. Затея чрезвычайно опасная (мы уже обрисовали в общих чертах могущество пиратов). Кроме того, морское сражение существенно отличается от сухопутного — здесь побежденный не может отступить или спастись бегством, чаще всего он идет ко дну. Сражаться предстояло с профессионалами, на плен и выкуп рассчитывать не приходилось — пираты не простят наглости. Но Цезарь, накануне отказавшись встать под знамя Лепида, без долгих раздумий отважился на более опасную авантюру. Надежда у него была не только на удачу: во время заточения он прекрасно изучил повадки своих тюремщиков, оснащение их кораблей и прочие подробности, которые могли пригодиться в битве.

Будучи частным человеком, Цезарь воодушевил моряков Милета рассказами о несметных сокровищах на пиратских кораблях и на следующий день после освобождения из плена вышел в море во главе небольшого флота.

Пираты стояли на якоре недалеко от острова. На этот раз Цезарь не имел намерения декламировать разбойникам свои речи, он внезапно напал на пиратские суда, которые даже не успели приготовиться к бою. Согласно Веллею Патеркулу, флот морских разбойников был весьма приличный: «часть их флота он обратил в бегство, часть пустил ко дну, а несколько кораблей и множество людей захватил; радуясь этой ночной экспедиции, он с триумфом возвратился к своим.»

Захваченные сокровища и собственный выкуп Цезарь взял себе, а пленных пиратов заключил в тюрьму в Пергаме. «Сам он отправился к Юнку, наместнику Азии, считая, что тому, как претору, надлежит наказать взятых в плен пиратов, — описывает дальнейшие действия Цезаря Плутарх. — Однако Юнк, смотревший с завистью на захваченные деньги (ибо их было немало), заявил, что займется рассмотрением дела пленников, когда у него будет время».

Наместник Азии вместо того, чтобы бороться против морских разбойников, решил заработать на плодах чужой победы. Всех пленных Юнк намеревался продать на рабском рынке. Тогда Цезарь распрощался с наместником и «с невероятной быстротой» вернулся в Пергам, прежде чем туда могли дойти какие — либо указания Юнка. Он приказал вывести пиратов из тюрьмы и всех до единого распять на крестах.

Польза красноречия

После долгих невероятных приключений Гай Юлий Цезарь наконец достиг Родоса. В знаменитой школе Аполлония, сына Молона, юный герой учился недолго. Некоторые обстоятельства изменили его планы; собственно, Гая Юлия не прельщали лавры блестящего оратора. О некоторых способностях и особенностях характера Цезаря рассказывает Плутарх.

Цезарь, как сообщают, и от природы был в высшей степени одарен способностями к красноречию на государственном поприще и ревностно упражнял свое дарование, так что, бесспорно, ему принадлежало второе место в этом искусстве; однако первенствовать в красноречии он отказался, заботясь больше о том, чтобы стать первым благодаря власти и силе оружия; будучи занят военными и гражданскими предприятиями, с помощью которых он подчинил себе государство, он не дошел в ораторском искусстве до того предела, который был ему указан природой. Позднее в своем произведении... он сам просил не сравнивать это слово воина с искусной речью одаренного оратора, посвятившего много времени усовершенствованию своего дара.

С Плутархом солидарен и Тацит.

Разумеется, мы простим Гаю Цезарю, что, вынашивая великие замыслы и постоянно погруженный в дела, он достиг в красноречии меньшего, чем от него требовал его божественный гений.

Цезарь, ни мгновения не раздумывая, покинул Родос, как только рядом появилась «горячая точка»: понтийский царь Митридат опять вторгся в римскую провинцию.

Светоний уточняет:

Чтобы не показаться безучастным к бедствиям союзников, Цезарь. переправился в Азию, собрал вспомогательный отряд и выгнал из провинции царского военачальника, удержав этим в повиновении колеблющиеся и нерешительные общины.

Молодой Гай Юлий достиг огромной популярности в Азии; он смог, не занимая никакой должности, собрать флот и войско. Но как Париж был мечтой честолюбивого гасконца из знаменитого произведения Дюма, так и карьера любого римлянина начиналась в Риме. Именно там можно было получить первую выборную должность — первую ступеньку к власти и славе.

Митридат VI Евпатор (Мрамор. Лувр. Париж)

Гай Юлий больше не вернется на Родос, но он решил применить полученные на острове знания, прежде чем отправиться в Италию. В Греции он привлек к суду по обвинению во взяточничестве Публия Антония. Своими действиями он желал отблагодарить греков за усердную помощь в борьбе с пиратами и войском Митридата.

Плутарх подчеркивает:

Цезарь так энергично повел дело, что Антоний обратился с жалобой к народным трибунам в Рим, ссылаясь на то, что в Греции он не находится в равном положении с греками.

Весьма любопытны подробности возвращения Цезаря в Рим, описанные Веллеем Патеркулом.

Он поспешил в Италию и, чтобы его не заметили пираты, державшие тогда в своих руках все моря, а их враждебное отношение к себе он заслужил, пересек очень широкий залив Адриатического моря на четырехвесельном судне вместе с двумя друзьями и десятью рабами. Заметив во время плавания, как ему показалось, пиратские корабли, он разделся и привязал к бедру кинжал, готовый к любому повороту судьбы, но вскоре понял, что это обман зрения: издали он принял деревья за мачты и реи.

Цезарь отдавал себе отчет, что он поднял руку на могущественную организацию, и не только вполне справедливо опасался мести со стороны властителей моря, но и принял все меры предосторожности. Героизм Гая Юлия — обдуманный и взвешенный: он не бросается с головой в любую опасность подобно Александру Македонскому. Цезарь смел, но не безрассуден.

Если римляне, о которых знает весь мир, — Сулла, Марий — добились известности благодаря громким победам, то Цезарь пока не имел возможности совершить подобное; его успехи в Азии вызывали восхищение у тамошних греков и провинциалов — соотечественников, но для Рима, воевавшего со всем миром, значили немного. Цезарю приходилось начинать карьеру практически с нуля, и он упорно завоевывал симпатии граждан делами на первый взгляд незначительными, не упуская при этом ни малейшей возможности заявить о себе.

Послушаем Плутарха.

В самом Риме Цезарь, благодаря своим красноречивым защитительным речам в судах, добился блестящих успехов, а своей вежливостью и ласковой обходительностью стяжал любовь простонародья, ибо он был более внимателен к каждому, чем можно ожидать в его возрасте. Да и обеды, пиры и вообще блестящий образ жизни содействовали постепенному росту его влияния в государстве. Сначала завистники Цезаря не обращали на это внимания, считая, что он будет забыт сразу же после того, как иссякнут его средства. Лишь когда было поздно, когда эта сила уже так выросла, что ей трудно было что — либо противопоставить, и направилась прямо на ниспровержение существующего строя, они поняли, что нельзя считать незначительным начало ни в каком деле. То, что не пресечено в зародыше, быстро возрастает, ибо в самом пренебрежении оно находит условия для беспрепятственного развития.

Напрасно ждали многие, пока у Цезаря закончатся деньги, с помощью которых он ублажал толпу. Они, конечно, закончились, но Гай Юлий влез в долги и остался верен своей тактике. Теперь даже его непомерные долги принесли Цезарю больше известности, чем великолепные победы в Азии. Любимым зрелищем плебеев являлись гладиаторские бои — римская толпа была исполнена благодарности к каждому, кто баловал ее подобными зрелищами.

Историк Т. Моммзен делает вывод:

Толпа тем охотнее следовала агитации, что Гай Цезарь поддерживал в ней хорошее настроение безумной роскошью своих игр, где вся утварь, даже клетки диких зверей были из массивного серебра, и вообще своей щедростью, не знавшей никаких границ именно потому, что она была целиком основана на долгах.

Знаменитый римский оратор Цицерон, как пишет Плутарх, «был первым, кто считал подозрительной и внушающей опасения деятельность Цезаря, по внешности спокойную, подобно гладкому морю, и распознал в этом человеке смелый и решительный характер, скрывающийся под маской ласковости и веселости». Цицерон признавался, что во всем у Цезаря — в помыслах и образе действий — он видит тиранические намерения. Однако, замечая, как тщательно уложены волосы Цезаря и как он почесывает голову одним пальцем, Цицерон думает: нет, этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя.

Все считали: первым результатом бессмысленного капиталовложения Цезаря явилась должность военного трибуна. Причем Гай Юлий был избран большим числом голосов, чем его товарищ — Гай Помпилий. Подобная технология была непонятна древним, но современные профессионалы пиара и рекламы могут с полным основанием считать Цезаря своим идейным отцом. Цезарь не замедлил отблагодарить избирателей: он приложил много усилий для восстановления плебейского института народных трибунов — их права были урезаны при Сулле.

Плутарх пишет:

Щедро расточая свои деньги и покупая, казалось, ценой величайших трат краткую и непрочную славу, в действительности же стяжая величайшие блага за дешевую цену, он, как говорят, прежде чем получить первую должность, имел долгов на 1 300 талантов. Назначенный смотрителем Аппиевой дороги, он издержал много собственных денег, затем, будучи эдилом, выставил 320 пар гладиаторов, а пышными издержками на театры, церемонии и обеды затмил всех своих предшественников. Но и народ, со своей стороны, стал настолько расположен к нему, что каждый выискивал новые должности и почести, которыми можно было вознаградить Цезаря.

Марк Туллий Цицерон

После военного трибуната Цезарь получил должность квестора и вместе с ней назначение в Дальнюю Испанию (римскую провинцию на юге Пиренейского полуострова, в отличие от Ближней Испании — на севере). В ту пору ему было 33 года. Чем Цезарь занимался в провинции? Светоний уверяет, что он печалился о своей горькой судьбе.

Там он, по поручению претора объезжая однажды для судопроизводства общинные собрания, прибыл в Гадес и увидел в храме Геркулеса статую Александра Великого. Он вздохнул, словно почувствовав отвращение к своей бездеятельности, — ведь он не совершил еще ничего достопамятного, тогда как Александр в этом возрасте уже покорил мир — и тотчас стал добиваться увольнения, чтобы затем в столице воспользоваться первым же случаем для более великих дел.

На следующую ночь его смутил сон: ему привиделось, будто он насилует собственную мать; но толкователи еще больше возбудили его надежды, заявив, что сон предвещает ему власть над всем миром, так как мать, которую он видел под собой, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

И действительно, подобное толкование содержится в соннике Артемидора Далдианского (II век н. э.): «Совокупление с матерью... для демагога и политика — добрый знак, ибо мать означает отечество».

Цезарь оставил весьма почетную должность в Дальней Испании и направился в Рим.

Подготовка переворота

Не сразу понятно, зачем Цезарь так спешил в Рим. Ведь в 33 года ему не на что было рассчитывать: согласно возрастному цензу должность эдила мог занять гражданин, которому шел или исполнился 37–й год, на 40–м году жизни можно только быть избранным претором, и, наконец, предел мечтаний — должность консула — получали римляне минимум на 43–м году жизни.

Вероятно, у Цезаря был свой план повторения пути Александра Македонского. Некоторые детали проекта просматриваются уже во время пути из Дальней Испании в Вечный город, как до сих пор называют Рим. Гай Юлий следовал через латинские колонии и на некоторое время там задержался. Дело в том, что у латинов были очень сложные отношения с сюзереном — они требовали прав римского гражданства, но Рим весьма дорожил этим правом и не намерен был раздавать его даже италийским соседям. Совсем недавно (90–88 годы до н. э.) отгремела кровавая гражданская война, получившая наименование союзнической. Вот он, величайший парадокс! Римские союзники сражались с Римом не за право на свободную жизнь, но за право именоваться римлянами и считаться гражданами города, когда — то их покорившего.

Марий и Сулла залили кровью общины союзников, но так и не убили желания получить римское гражданство. И вовсе не случайно Цезарь остановился в местах, дававших горючий материал для новых бунтов. «Несомненно, он склонил бы их на какой — нибудь дерзкий шаг, если бы консулы, опасаясь этого, не задержали на время отправку набранных для Киликии легионов» — таков вывод Светония.

Что ж, Цезарь, как ни в чем не бывало, появляется в Риме, но тут у него возникли серьезные семейные проблемы: умерли тетка Юлия и жена Корнелия.

Тетка Цезаря, как мы помним, была женой Гая Мария — вождя партии популяров, которую впоследствии разгромил Сулла. Демократы были побеждены в сражении (частью перебиты, частью находились в бегах, частью затаились), но их идеи жили и поныне. Плебеи боготворили Мария и помнили, как они являлись хозяевами положения в стране, как безнаказанно расхищали имущество потомственной аристократии, а сенаторам и бывшим консулам рубили головы.

Ничто не вызывает больший восторг черни, как неприятности лучших людей! Ностальгия толпы по сладостным временам немного успокоилась, пока властвовал скорый на расправу Сулла. Теперь, когда всесильный диктатор умер, Цезарь решил проверить, насколько живы в сознании народа идеи Мария и можно ли их использовать в качестве знамени. Расчетливый Цезарь провел свой первый эксперимент, используя смерть тетушки. Не преминул указать народу, что он сам является весьма достойным гражданином.

Цезарь произнес похвальную речь в честь умершей матроны. Процедура вполне соответствовала римской традиции. Светоний, сообщая подробности об этой речи над усопшей Юлией, уточняет, что Цезарь так сказал о предках ее и своего отца:

— Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же — к бессмертным богам: ибо от Анка Марция происходят Марции — цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры — род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари.

Во время погребения тетушки Цезарь решился на неслыханное дело, о чем нам сообщает Плутарх.

Он не только произнес на форуме блестящую похвальную речь умершей, но и осмелился выставить во время похорон изображения Мария, которые были показаны впервые со времени прихода к власти Суллы, так как Марий и его сторонники были объявлены врагами государства. Некоторые подали голос против этого поступка, но народ криком и громкими рукоплесканиями показал свое одобрение Цезарю, который спустя столь долгое время как бы возвращал честь Мария из Аида в Рим.

Чтобы добраться до власти раньше положенного срока, нужно было сломать старые традиции. Это дело начали до Цезаря: Гая Мария вопреки законам избирали консулом несколько лет подряд, Гней Помпей за свои заслуги получил триумф, не будучи консулом. Цезарь продолжил расшатывать столетние устои, не гнушаясь никакой мелочью. Даже смерть любимой жены он использовал для этих целей.

Держать надгробные речи при погребении старых женщин было у римлян в обычае, в отношении же молодых такого обычая не было, и первым сделал это Цезарь, когда умерла его жена. И это вызвало одобрение народа и привлекло его симпатии к Цезарю, как к человеку кроткого и благородного нрава.

Цезарь достиг некоторых успехов в карьерном росте: в 65 году до н. э. его избрали эдилом — на два года раньше, чем полагалось по возрастному цензу. И он продолжил политику поддержки марианцев — разгромленных, униженных, влачивших жалкое существование, но представлявших большую часть граждан Рима. Эти акции позволили и спустя два тысячелетия судить о Цезаре как о вожде демократии, и даже марксисты считали его своим человеком, который боролся с ненавистными богачами и аристократами. Впрочем, он и был своим для любителей различных революций, точно так же использовавших низменные инстинкты толпы, чтобы добиться власти. Пожалуй, Цезарь делал все это лишь более виртуозно; он неторопливо выращивал в обществе нужный слой людей, — который в определенное время пойдет за вождем куда угодно и против кого угодно; который ради Цезаря сметет прежнее государственное устройство и законы и будет думать, что поступает правильно.

Однако послушаем, как описывает Плутарх процесс создания Цезарем оппозиции древнему сенату.

Чтобы вновь укрепить и повести за собой марианцев, Цезарь, когда воспоминания о его щедрости в должности эдила были еще свежи, ночью принес на Капитолий и поставил сделанные втайне изображения Мария и богинь Победы, несущих трофеи. На следующее утро вид этих блестевших золотом и сделанных чрезвычайно искусно изображений, надписи на которых повествовали о победах над кимврами, вызвал у смотревших чувство изумления перед отвагой человека, воздвигнувшего их (имя его, конечно, не осталось неизвестным).

Слух об этом вскоре распространился, и римляне сбежались поглядеть на изображения. При этом одни кричали, что Цезарь замышляет тиранию, восстанавливая почести, погребенные законами и постановлениями сената, и что он испытывает народ, желая узнать, готов ли тот, подкупленный его щедростью, покорно терпеть его шутки и затеи. Марианцы же, напротив, сразу появившись во множестве, подбодряли друг друга и с рукоплесканиями заполнили Капитолий; у многих из них выступили слезы радости при виде изображения Мария, и они превозносили Цезаря величайшими похвалами, как единственного человека, который достоин родства с Марием.

По этому поводу было созвано заседание сената, и Лутаций Катулл, пользовавшийся тогда наибольшим влиянием у римлян, выступил с обвинением против Цезаря, бросив известную фразу:

— Итак, Цезарь покушается на государство уже не путем подкопа, но с осадными машинами.

Но Цезарь так умело выступил в свою защиту, что сенат остался удовлетворенным, и сторонники Цезаря еще более осмелели и призывали его ни перед чем не отступать в своих замыслах, ибо поддержка народа обеспечит ему первенство и победу над противниками.

В 63 году до н. э. умер великий понтифик (верховный жрец) Метел. Эта должность являлась пожизненной и самой высокой в религиозной иерархии Рима. Верховный понтифик осуществлял надзор за фламинами и весталками, обладал большими полномочиями в делах религиозных, и не только. Велико его влияние было и на светскую власть, учитывая то, что в Древнем Риме никто религию не отделял от государства. Не удивительно, что «два известнейших человека, пользовавшихся огромным влиянием в сенате, — Сервилий Исаврийский и Катулл — боролись друг с другом, добиваясь этой должности». Неожиданно конкуренцию им составил Цезарь, выставив свою кандидатуру в народном собрании.

О том, как проходила борьба за самый высокий религиозный пост, рассказывает Плутарх:

Казалось, что все соискатели пользуются равною поддержкой, но Катулл, из — за высокого положения, которое он занимал, более других опасался неясного исхода борьбы и потому начал переговоры с Цезарем, предлагая ему большую сумму денег, если он откажется от соперничества. Цезарь, однако, ответил, что будет продолжать борьбу, даже если для этого придется еще большую сумму взять в долг. В день выборов, прощаясь со своей матерью, которая прослезилась, провожая его до дверей, он сказал:

— Сегодня, мать, ты увидишь своего сына либо верховным жрецом, либо изгнанником.

Почему изгнанником? Потому что Цезарь взял такой кредит, что без денежной должности ему оставалось только спасаться бегством. Цезарь прекрасно умел жить в долг, но, видимо, терпение кредиторов истощилось.

Светоний подтверждает выводы о бедственном положении Цезаря:

Он стал домогаться сана великого понтифика с помощью самой расточительной щедрости. При этом он вошел в такие долги, что при мысли о них он якобы сказал матери, целуя ее утром перед тем, как отправиться на выборы:

— Или я вернусь понтификом, или совсем не вернусь.

И действительно, он настолько пересилил обоих своих опаснейших соперников, намного превосходивших его и возрастом, и положением, что даже в их собственных трибах он собрал больше голосов, чем оба они во всех вместе взятых.

Блистательная победа Цезаря весьма озадачила сенат и знать: они вполне справедливо опасались, что новый великий понтифик может увлечь народ на любую дерзость. Противостояние сената и Цезаря нарастало, борьба не на жизнь, а на смерть началась. Борьба за власть. В сражении за голоса и умы граждан поле боя осталось за Цезарем, однако его ресурсы истощались.

Заговор Катилины

Народной симпатии было явно недостаточно Цезарю, чтобы реализовать свою мечту — невероятную для обычного человека и обычную для честолюбцев, вроде Александра Великого или Наполеона, — в общем, для тех, кто не только мечтал, но обладал достаточной энергией и не желал мириться с положением обычного смертного. Цезарь искал союзников среди влиятельнейших римлян.

После смерти обожаемой Корнелии он вступил в брак с Помпеей, происходившей из рода Помпеев Руфов. Новая жена приходилась дальней родственницей Гнею Помпею Великому — военачальнику Суллы, герою недавней гражданской войны и самому популярному в то время политику. Повлиял ли новый брак на сближение обоих римских колоссов? Неизвестно, но довольно скоро Цезарь и Помпей превратятся в союзников.

В числе друзей Цезаря оказался и самый богатый человек Рима — Марк Лициний Красс. Он также был весьма честолюбив и не слишком разборчив в средствах на пути к богатству и власти. Первый совместный проект Цезаря и Красса поражает своим цинизмом настолько, что некоторые историки сомневаются в его реальности. Однако на пути к власти люди совершали и более ужасные дела.

Цезарь долго и весьма плодотворно использовал живших в его сердце льва и лисицу. Но всенародная любовь, ненависть сената, проблемы с финансированием легальных методов борьбы, а также желание сократить путь к власти толкнула его очень рискованное предприятие. Имя Гая Юлия упоминается в связи с заговором Катилины.

Луций Сергий Катилина происходил из древнего патрицианского рода. Во время гражданской войны, сражаясь на стороне Суллы, он лично участвовал в казнях видных марианцев и присваивал себе имущество казненных. Нажитая таким образом собственность довольно скоро ушла на оплату разгульной жизни Катилины. Он ненадолго поправил материальное положение во время наместничества в Африке, опять же не совсем законным способом. Патриций добивался избрания в консулы на 65 год, но не был допущен к соисканию этой должности. Причина была проста: население провинции Африка подало в суд на своего бывшего наместника, обвиняя его в вымогательстве.

Помпей Великий

Луций Катилина затаил на всех обиду, а он был не из тех, кто долго носит ее в себе. Пользуясь тем, что в Риме не было никакой военной силы, он составил заговор, имевший целью (ни много ни мало) перебить весь сенат. Судя по описанию этой личности древними авторами, такая затея была вполне в духе Катилины. Возможно, пороки Катилины несколько преувеличены, но вожди всех бунтов и революций вообще не отличались чистоплотностью.

Плутарх характеризует его, как человека отважного, предприимчивого и по характеру готового на все.

Помимо других многочисленных и важных преступлений, он некогда навлек на себя обвинение в сожительстве со своей дочерью и в убийстве брата. Опасаясь же суда над собою за это дело, он убедил Суллу вписать убитого как еще живого в число тех, кто должен был умереть. Избрав его своим главою, злоумышленники дали друг другу клятву верности, причем заклали над жертвенником человека и вкусили его мяса. Значительная часть городской молодежи была развращена Катилиной; каждого из них ублажал он постоянно всякими удовольствиями, попойками, даже доставлял им любовниц и, не скупясь, давал необходимые для всего этого средства.

Римский историк Гай Саллюстий Крисп представляет портрет вождя заговора:

Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом. С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провел свою молодость. Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия было достаточно, разумности мало. Его неуемный дух всегда стремился к чему — то чрезмерному, невероятному, исключительному.

Что касается контингента будущего войска Катилины и способа вербовки, то Саллюстий солидарен с Плутархом:

Более всего Катилина старался завязывать дружеские связи с молодыми людьми; их, еще податливых и нестойких, легко было опутать коварством. Ибо в соответствии с наклонностями каждого, в зависимости от его возраста, Катилина одному предоставлял развратных женщин и юношей, другому покупал собак и лошадей — словом, не жалел денег и не знал меры, только бы сделать их обязанными и преданными ему.

Способ приобретения союзников был явно в духе Цезаря. Однако Катилина славился расточительностью, денег этому человеку не хватало даже для собственных нужд; подобные траты мог профинансировать только самый состоятельный римлянин — Марк Лициний Красс. Такие выводы служат косвенным подтверждением участия в заговоре Цезаря и Красса.

Самый богатый человек в Риме и самый популярный у плебса политик были весьма ловкими людьми. Они использовали любую ситуацию и не могли пропустить в качестве безучастных зрителей назревавший заговор. Цезаря нисколько не смутило то обстоятельство, что сподвижниками Катилины были опустившиеся, погрязшие в долгах сулланцы, от которых он в свое время много претерпел, а в настоящем являлся яростным борцом против порядка, установленного Суллой. Цель оправдывает средства — девиз вполне подходит Гаю Юлию.

Марк Лициний Красс (Мрамор. Лувр. Париж)

Вместе с тем Цезарь и Красс были достаточно умными людьми, чтобы открыто не стать на сторону Катилины. Они предпочитали из — за ширмы управлять отчаянными головорезами, словно марионетками. Именно поэтому сведения об их роли в авантюре Катилины чрезвычайно расплывчаты, отрывочны и до конца не ясны. Из античных историков лишь Светоний открыто причисляет Цезаря и Красса к заговорщикам, причем они значатся на первых ролях. Согласно этому автору, предполагалось, что Катилина нападет на сенат и перебьет намеченных лиц. Среди всеобщей смуты Красса должны назначить диктатором, а Цезарю достанется второй по значимости пост — начальника конницы.

Как часто бывает в подобных авантюрах, мятежный и своенравный исполнитель вышел из — под контроля идейных отцов. Убийства неугодных сенаторов Катилине показалось мало: он разработал план поджога Рима в 12 разных местах, а во время пожара его войско должно было ворваться в город и устроить небывалую резню.

Красс и Цезарь не оценили излишнее усердие Катилины. Особенно не устраивал такой вариант развития событий Марка Красса — этот античный миллионер занимался строительством доходных домов и сдачей их в аренду. Ему принадлежало едва ли не пол — Рима, и потому от перспектив плана Катилины Красс пришел в ужас. В ночь с 21 на 22 октября 63 года до н. э. богатейший домовладелец явился в жилище консула Цицерона и передал ему якобы полученные анонимные письма, в которых содержались советы уехать из Рима, чтобы избежать смерти.

Таким образом, не без помощи Красса была предотвращена бойня, грозившая гибелью Рима. Вскоре Цицерон арестовал бывших в городе руководителей заговора: Корнелия Лентула, Цетега, Габиния и Статилия. Через два дня в храме Согласия над ними состоялся суд. Большинство сенаторов высказались за смертную казнь, и лишь Цезарь пытался спасти их из последних сил.

Плутарх так описывает действия Цезаря:

Неизвестно, оказывал ли тайно Цезарь в чем — нибудь поддержку и выражал ли сочувствие этим людям, но в сенате, когда они были полностью изобличены и консул Цицерон спрашивал у каждого сенатора его мнение о наказании виновных, все высказались за смертную казнь, пока очередь не дошла до Цезаря, который выступил с заранее обдуманной речью, заявив, что убивать без суда людей, выдающихся по происхождению своему и достоинству, несправедливо и не в обычае римлян, если это не вызвано крайней необходимостью. Если же впредь до полной победы над Катилиной они будут содержаться под стражей в италийских городах, которые может выбрать сам Цицерон, то позже сенат сможет в обстановке мира и спокойствия решить вопрос о судьбе каждого из них.

Когда все мыслимые и немыслимые средства спасения заговорщиков были исчерпаны, Цезарь принялся призывать сенаторов к человеколюбию. В цицероновской «Четвертой речи против Луция Сергия Катилины» мы находим следующие слова:

(Цезарь) полагает, что бессмертные боги определили, чтобы смерть была не казнью, а либо законом природы, либо отдохновением от трудов и несчастий. Поэтому мудрые люди всегда встречали ее спокойно, а храбрые часто даже с радостью. Но тюремное заключение, и притом на вечные времена, несомненно, придумано как высшая кара за нечестивое преступление.

Таким образом, Цезарь предвосхитил нынешних противников смертной казни. Забегая вперед, заметим, что он и далее будет беречь жизни римских граждан, которые по его же вине станут вести братоубийственные войны. Цезарю не была чужда высокая мораль и человеческие чувства, но избранный путь заставлял его невольно пренебрегать многими условностями, законами человеческими и божьими.

Цицерон обличает Катилину (Картина Чезаре Маккари. XIX век)

Предложение Цезаря показалось сенаторам настолько человеколюбивым, что многие отказались от своего мнения. И все же, большинством голосов сенат принял решение о казни заговорщиков, а «человеколюбие» Цезаря едва не стоило ему жизни. Плутарх сообщает:

Когда Цезарь выходил из здания сената, то на него набросилось с обнаженными мечами много сбежавшихся юношей из числа охранявших тогда Цицерона. Но, как сообщают, Курион, прикрыв Цезаря своей тогой, благополучно вывел его, да и сам Цицерон, когда юноши оглянулись, знаком удержал их, либо испугавшись народа, либо вообще считая такое убийство несправедливым и противозаконным… Позже его обвиняли в том, что он не воспользовался представившейся тогда прекрасной возможностью избавиться от Цезаря, а испугался народа, необычайно привязанного к Цезарю.

Противостояние Цезаря и «отцов народа» усилилось. Прошло несколько дней, и Цезаря вызвали в сенат для защиты против выдвинутых подозрений. Плутарх не говорит, в чем обвиняли Гая Юлия, но Светоний утверждает, что «он был объявлен сообщником Катилины».

Толпы народа, видя, что заседание затягивается, длится дольше обычного, обступили здание сената и криками требовали отпустить Цезаря. Сенат был очень напуган проявлением народной любви к Цезарю, ему даже пришлось предпринять дорогостоящие шаги, чтобы хоть как — то исправить ситуацию и вернуть утраченное уважение граждан к высшему государственному органу. По свидетельству Плутарха, сенаторы пошли путем того, против кого и боролись.

Поэтому и Катон, сильно опасаясь восстания неимущих, которые, возлагая надежды на Цезаря, воспламеняли и весь народ, убедил сенат учредить ежемесячные хлебные раздачи для бедняков. Это прибавило к остальным расходам государства новый — в сумме 7 миллионов 500 тысяч драхм ежегодно, но зато отвратило непосредственно угрожавшую великую опасность, так как лишило Цезаря большей части его влияния как раз в то время, когда он собирался занять должность претора и вследствие этого должен был стать еще опаснее.

Заговор, едва не уничтоживший Рим, был раскрыт, Катилина погиб в отчаянной битве с консульским войском, но Цезарь стал еще сильнее после неудачной попытки захватить власть. В 63 году его избрали претором.

Жена Цезаря вне подозрений

По словам Плутарха, год претуры Цезаря прошел спокойно. На первый взгляд удивительно, что этот деятельный человек никак не проявил себя на государственной должности. Однако поведение его кажется вполне разумным: он до того разозлил сенаторов своими выходками, что малейшая вольность могла стоить ему жизни. С другой стороны, популярности у народа Цезарь достиг, а должность претора воспринимал как обязательную ступеньку на пути к консулату.

И еще: Цезарь неплохо умел загребать жар чужими руками. Конечно, приходилось заниматься делами не слишком чистыми, когда речь идет о власти. Одним из таких помощников был Публий Клодий — как его характеризует Веллей Патеркул, «человек знатный, красноречивый, дерзкий, ни в делах, ни в речах не знавший меры, той, какую он сам себе определил, энергичный исполнитель дурных замыслов, обесчещенный развратом с сестрой, обвиненный в прелюбодеянии среди вызывающих благоговение святынь римского народа».

Публий Клодий оказал много важных услуг Цезарю, но в силу своего испорченного нрава доставил ему и неприятность. Случай, о котором долго судачил весь Рим, произошел в конце претуры Цезаря.

Сумасбродный распутник влюбился в жену Цезаря — Помпею, и даже пользовался ее взаимностью. (Видимо, у Гая Юлия не хватало времени на жену, а женщины любят дерзких, отчаянных мужчин.) Несмотря на обоюдное желание, у любовников возникли препятствия. «Женские комнаты строго охранялись, — рассказывает Плутарх, — а Аврелия, мать Цезаря, почтенная женщина, своим постоянным наблюдением за невесткой делала свидания влюбленных трудными и опасными». Чем труднее дело, тем интереснее добиться результата, а по части изобретательности с Клодием мог сравниться только разве что Цезарь.

Ежегодно в Риме справлялся праздник Доброй богини — по преданию, одной из матерей Диониса. Это был исключительно женский праздник; ни одному мужчине не дозволялось присутствовать на церемонии и даже находиться в доме, где шло торжество. Обряд был весьма важным для Рима, и проводить его полагалось в доме высших должностных особ — консула или претора. Главной распорядительницей была жена высокого лица. Основная часть празднеств совершалась ночью, сопровождаясь маскарадом, играми и музыкой.

И вот такой чести удостоилось жилище Гая Юлия Цезаря. Происходившее описывает Плутарх.

В том году праздник справляла Помпея, и Клодий, не имевший еще бороды и поэтому рассчитывавший остаться незамеченным, явился туда, переодевшись в наряд арфистки и неотличимый от молодой женщины. Он нашел двери отпертыми и был благополучно проведен в дом одною из служанок, посвященной в тайну, которая и отправилась вперед, чтобы известить Помпею.

Так как она долго не возвращалась, Клодий не вытерпел ожидания на одном месте, где он был оставлен, и стал пробираться вперед по большому дому, избегая ярко освященных мест. Но с ним столкнулась служанка Аврелии и, полагая, что перед ней женщина, стала приглашать его принять участие в играх и, несмотря на его сопротивление, повлекла его к остальным, спрашивая, кто он и откуда. Когда Клодий ответил, что он ожидает Абру (так звали ту служанку Помпеи), голос выдал его, и служанка Аврелии бросилась на свет, к толпе, и стала кричать, что она обнаружила мужчину.

Все женщины были перепуганы этим, Аврелия же, прекратив совершение таинств и прикрыв святыни, приказала запереть двери и начала обходить со светильниками весь дом в поисках Клодия. Наконец его нашли укрывшимся в комнате служанки, которая помогла ему войти в дом, и женщины, обнаружившие его, выгнали его вон. Женщины, разойдясь по домам, еще ночью рассказали своим мужьям о случившемся. На следующий день по всему Риму распространился слух, что Клодий совершил кощунство и повинен не только перед оскорбленными им, но и перед городом и богами. Один из народных трибунов публично обвинил Клодия в нечестии, и наиболее влиятельные сенаторы выступили против него, обвиняя его наряду с прочими гнусными беспутствами в связи со своей собственной сестрой, женой Лукулла.

Согласно постановлению сената, дело Клодия было передано на рассмотрение весталкам и понтификам, а те определили, что имело место кощунство. Однако народ принял героя — любовника под свою защиту.

Цицерон с сожалением пишет своему другу Аттику:

Честные граждане, уступая просьбам Клодия, отстраняются от дела; вербуются шайки сторонников. <…> Пи — сон, из дружбы к Публию Клодию, прилагает старание к тому, чтобы предложение, которое он сам вносит, и вносит на основании постановления сената, и притом по делу об оскорблении религии, было отвергнуто.

Как видим, нашлись защитники и среди сенаторов. Тут уже и сам Цицерон, который являлся на то время консулом, признается другу в полном бессилии:

Я, настроенный вначале как Ликург, с каждым днем становлюсь все мягче… Что еще сказать? Боюсь, как бы все это, не будучи доведено до конца честными гражданами и найдя защиту злонамеренных, не причинило государству великих несчастий.

Ситуация весьма показательна: сенат после смерти Суллы опустился до того, что не смел наказать наглеца и преступника. Не менее интересна и позиция Цезаря в этом процессе. (Дело все же довели до суда, и Клодий предстал перед судьями, трясущимися от страха перед гневом черни.)

Вернемся теперь к Плутарху.

Цезарь тотчас же развелся с Помпеей. Однако, будучи призван на суд в качестве свидетеля, он заявил, что ему ничего не известно относительно того, в чем обвиняют Клодия. Это заявление показалось очень странным, и обвинитель спросил его:

Но почему же тогда ты развелся со своей женой?

Потому, — ответил Цезарь, — что на мою жену не должна падать даже тень подозрения.

Одни говорят, что он ответил так, как действительно думал, другие же — что он сделал это из угождения народу, желавшему спасти Клодия. Клодий был оправдан, так как большинство судей подало при голосовании таблички с неразборчивой подписью, чтобы осуждением не навлечь на себя гнев черни, а оправданием — бесславие среди знатных.

Клодий впоследствии окажет много услуг Цезарю, а жена… Жену Цезарь найдет еще одну, и ценить ее будет не больше, чем Помпею.

Лучше журавль в небе

После претуры Цезарь получил в управление Испанию. (То была обычная практика: по истечении полномочий претор или консул получал наместничество в какой — либо провинции.)

Вместо Испании Цезарь едва не оказался в долговой тюрьме. Будущий наместник задолжал астрономическую сумму, в несколько раз превышавшую стоимость его имущества, — по свидетельству Аппиана, «ему нужно было 25 миллионов сестерциев, чтобы расплатиться со всеми долгами». Многочисленные кредиторы окружили дом Гая Юлия и с криками противодействовали его отъезду. Их можно было понять: должник отправляется в неспокойную провинцию, и неизвестно, вернется ли живым.

Плутарх пишет, что Цезарь «обратился за помощью к Крассу, самому богатому из римлян. Крассу нужны были сила и энергия Цезаря для борьбы против Помпея; поэтому он удовлетворил наиболее настойчивых и неумолимых кредиторов Цезаря и, дав поручительство на сумму 830 талантов, предоставил Цезарю возможность отправиться в провинцию».

Марк Красс по наивности полагал, что Цезарь может быть ему полезен, но Цезарь хотел вести лишь свою игру; он привык пользоваться людьми самого разного положения, извлекать пользу из собственных несчастий и даже действия врагов обращал себе во благо. Впрочем, возможностей самого богатого человека Рима оказалось мало, чтобы удовлетворить всех кредиторов Цезаря. Новый наместник отправлялся в провинцию словно беглец, не дождавшись распоряжений и средств, по замечанию Светония, вопреки законам и обычаям.

Весьма ярко раскрывает сущность Цезаря его разговор с друзьями на пути в Испанию, переданный Плутархом.

Рассказывают, что когда Цезарь перевалил через Альпы и проезжал мимо бедного городка с крайне немногочисленным варварским населением, его приятели спросили со смехом:

Неужели и здесь есть соревнование из — за должностей, споры о первенстве, раздоры среди знати?

Что касается меня, — ответил им Цезарь с полной серьезностью, — то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме.

В Испании Цезарь в полной мере проявил свои недюжинные способности и энергию. Он покорил несколько племен, неподвластных Риму, и раздвинул границы провинции до Атлантического океана.

Памятуя о своих проблемах с кредиторами, Гай Юлий решил установить мир между испанскими заимодавцами и должниками. Фактически, Цезарь провел небольшой эксперимент в рамках вверенной ему территории. «А именно: он предписал, чтобы из ежегодных доходов должника одна треть оставалась ему, остальное же шло заимодавцам, пока таким образом долг не будет выплачен».

Проблемы с кредиторами заставляли Цезаря позаботиться и о собственном сундуке. По словам Плутарха, в Испании «он и сам разбогател, и дал возможность обогатиться во время походов своим воинам, которые провозгласили его императором». (Император — это был первоначально почетный воинский титул, которым солдаты по собственной инициативе награждали военачальника после удачной победы.)

Цезарь не брезговал никакими способами, чтобы поправить свои финансы.

Светоний сообщает:

Проконсулом в Испании, по воспоминаниям некоторых современников, он, как нищий, выпрашивал у союзников деньги на уплату своих долгов, а у лузитанов разорил, как на войне, несколько городов, хотя они соглашались на его требования и открывали перед ним ворота.

Чтобы испанские победы и для Рима не были пустым звуком, Цезарь, по свидетельству Аппиана, «послал в римское государственное казначейство много денег. За это сенат разрешил ему отпраздновать триумф».

В конце 60 года до н. э. Цезарь остановился в предместьях Рима и занялся подготовкой пышного триумфа. Эта процедура считалась высшей наградой для римлянина, шествие в триумфальной колеснице по улицам родного города было пределом мечтаний любого гражданина.

Однако в городе начались выборы консулов на следующий год, и Цезарь непременно хотел в них участвовать. Препятствием служила как раз высокая честь, оказанная ему сенатом. Дело в том, что военачальник, награжденный триумфом, не имел права входить в Рим, пока не получит разрешение на празднование; лица же, домогавшиеся консульства, обязаны были находиться в черте города.

Аппиан рассказывает:

Цезарь, жадно стремясь к власти и не имея возможности заранее подготовить триумф, обратился с просьбой к сенату разрешить ему принять участие в домогательстве консульского звания заочно, через друзей. Цезарь знал, что это незаконно, однако так поступали и другие.

Гай Юлий успел расположить к себе много сенаторов, видимо, поделившись испанской добычей. Однако против Цезаря выступил Марк Порций Катон — неподкупный защитник старой доброй республики и ее законов; в будущем он доставит Цезарю немало неприятностей и явится самым последовательным врагом этого непомерного властолюбца. Катон, видя, что значительная часть сената склонилась на сторону Цезаря, совершил деяние, достойное книги рекордов. Далеко не лучший оратор, он «произнес речь, которая продолжалась целый день». Утомленные собратья Катона сдались, и Цезарю было отказано в просьбе.

Таким образом, Гаю Юлию пришлось делать нелегкий выбор. Думал он недолго: синице в руке бывший испанский наместник предпочел журавля в небе. Единственный из римлян, отказавшийся от триумфа по своей воле, Цезарь вступил в борьбу за призрачное консульство.

Ловкий политик

До появления Цезаря в Риме кандидатов было двое: Марк Бибул — ставленник сената и Луций Лукцей — менее влиятельный, никого не представлявший, но очень богатый. Цезарь тотчас объединился с Лукцеем.

Видимо, Цезарь раздал некоторые долги и потратился на то, чтобы стать кандидатом в консулы, потому что финансировал выборы его союзник. Они договорились, по словам Светония, что Лукцей будет обещать избирателям «собственные деньги от имени обоих. Оптиматы, узнав об этом, испугались, что Цезарь не остановится ни перед чем, если будет иметь товарищем по высшей должности своего союзника и единомышленника: они дали Бибулу полномочия на столь же щедрые обещания, и многие даже снабдили его деньгами. Сам Катон не отрицал, что совершается подкуп в интересах государства». Цезарь и Бибул получили консульство, а Лукцей остался и без денег, и без высшей должности.

В 59 году до н. э. почти все институты римской республики быстро прекратили исполнение своих функций, а история консульства Гая Юлия Цезаря — это, по меньшей мере, практическое руководство для начинающих диктаторов. Цезарь настолько гениально использовал должность и ситуацию, что фактически стал хозяином Рима. Посильную помощь ему оказали даже опаснейшие враги — именно они бросили самого влиятельного человека, самого уважаемого среди граждан в объятия Цезаря. Речь идет о Гнее Помпее; он одержал блестящие победы в Азии, разбил злейшего врага Рима — Митридата, уничтожил киликийских пиратов и в разгар борьбы за консульство явился в Рим за достойными и заслуженными наградами. Военачальник получил право на триумф, зрелищем которого был потрясен Рим. Послушаем Плутарха.

Триумф Помпея был так велик, что, хотя и был распределен на два дня, времени не хватило, и многие приготовления, которые послужили бы украшением любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти 900 городов, у пиратов было захвачено 800 кораблей… Помпей внес в государственную казну чеканной монеты и серебряных и золотых сосудов на 20 тысяч талантов, не считая того, что он раздал воинам.

Но что больше всего принесло славу Помпею, еще не выпадавшую на долю ни одному римлянину, — это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй — над Европой, а этот последний — над Азией, так что после трех его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир.

Триумф — это было все, что получил Помпей за свои победы. Из зависти к его успехам сенаторы изобретали все новые и новые способы, чтобы навредить военачальнику. Помпею отказали в консульстве, ссылаясь на один из законов Суллы. Распоряжения и назначения Помпея на Востоке не только не были утверждены, но и отменялись — больше назло Помпею, чем для пользы дела.

Гней Помпей Великий (Мрамор. Национальный археологический музей. Венеция)

Самым обидным для триумфатора был отказ в земельных наделах для ветеранов азиатской кампании. Каждый военачальник считал своим долгом и обязанностью позаботиться об отслуживших срок легионерах: им предоставлялся клочок земли в Италии. Сенат же заявил, что свободных территорий нет. Помпей, засыпавший золотом римскую казну, не мог исполнить долг перед собственными воинами.

Увы! Помпей никогда не умел пользоваться плодами своих побед, но в Риме был Цезарь, который с ловкостью фокусника извлекал пользу из чужих побед и неудач.

Сначала Гай Юлий подсунул расстроенному триумфатору своего скандального друга — Клодия. Риму представилось отталкивающее зрелище с участием знаменитого полководца.

Плутарх разъясняет:

Помпей был вынужден прибегнуть к помощи народных трибунов и связаться с мальчишками. Самый отвратительный и наглый из них, Клодий, охотно пойдя навстречу Помпею, поставил его в полную зависимость от народа. Клодий заставлял Помпея, вопреки его достоинству, бегать за собой по форуму и пользовался его поддержкой, чтобы придать вес законопроектам, которые он предлагал, и речам, которые он произносил, желая лестью снискать расположение толпы.

Цезарь не спешил оказывать знаки внимания Помпею, ибо опасался нажить могущественного врага в лице своего главного кредитора. Помпей и Красс были давними соперниками в борьбе за почести, власть, провинции. Цезарь блестяще решил и эту головоломку; причем он стяжал горячую любовь сограждан, ибо последние боялись, как бы соперничество двух титанов не превратилось в очередную междоусобную войну. Под рукоплескание толпы Цезарь создал триумвират (союз трех государственных мужей) — явление для римлян необычное, и потому неоцененное вовремя. Граждане незаметно оказались в руках трех политиков, а кто будет играть первую скрипку в этом необычном трио — догадаться нетрудно.

Вот как Плутарх характеризует гениальнейший ход Цезаря:

Несогласия между Помпеем и Крассом, если бы Цезарь присоединился к одному из них, сразу делали его врагом другого. Имея это в виду, Цезарь попытался примирить обоих государственных деятелей — дело само по себе прекрасное, мудрое и отвечающее интересам государства, но затеянное с дурным намерением и проведенное с тонким коварством. До сих пор разделенное на две части могущество, как груз на корабле, выравнивало крен и поддерживало равновесие в государстве. Теперь же могущество сосредоточилось в одном пункте и сделалось настолько неодолимым, что опрокинуло и разрушило весь существующий порядок вещей. Поэтому Катон в ответ на утверждение, что республику ниспровергла возникшая впоследствии вражда между Цезарем и Помпеем, заявил: ошибаются те, кто считает причиной гибели республики это последнее обстоятельство. Действительно, не раздоры, не вражда этих государственных деятелей, а их объединение и дружба принесли республике первейшее и величайшее несчастье.

Так и осталось тайной, каким образом Цезарь заставил связанных многолетним соперничеством Красса и Помпея протянуть друг другу руки; несомненно другое: непревзойденный мастер интриги, он сумел бы примирить даже волка с ягненком.

Цезарь весьма простым способом решил вопрос о наделении ветеранов землей. Он не стал досаждать просьбами сенату, а обратился к народному собранию. Кроме легионеров Помпея, Цезарь предложил наделить землей граждан, у которых было по трое и более детей. Естественно, столь благородное начинание было поддержано народом.

Кампанское поле, в том числе и Стеллатский участок, объявленный предками неприкосновенным, вскоре будут разделены между ветеранами Помпея и многодетными гражданами. Это были последние общественные земли в Италии, приносившие казне немалый доход от сдачи в аренду. Но какое дело Цезарю до государственных денег, коль он и свои никогда не считал. Ловким маневром Цезарь оказал Помпею услугу, которая ему не стоила и медного асса; теперь ветераны и десятки тысяч граждан почитали консула как своего благодетеля. Недовольных Гай Юлий заставил молчать с помощью того же Помпея, который, получается, и нес ответственность за творимое беззаконие. Очередной ловкий ход Цезаря описан Плутархом.

Когда товарищ Цезаря по должности, Бибул, воспротивился его намерениям, а Катон старался всемерно помочь Бибулу, Цезарь просто выпустил на ораторское возвышение Помпея и, обратившись к нему, спросил, одобряет ли тот внесенные им законопроекты. Когда последовал утвердительный ответ, Цезарь продолжал:

Итак, если кто — нибудь вздумает насилием помешать законопроекту, придешь ли ты на помощь народу?

Конечно, — ответил Помпей, — против тех, кто угрожает мечом, я выступлю с мечом и щитом.

Ничего более грубого Помпей, кажется, до этого дня еще не говорил и не совершал. Поэтому в оправдание Помпея говорили, что эти слова сорвались у него с языка сгоряча. Однако последующие события ясно показали, что Помпей совершенно подчинился Цезарю.

И это были не все дивиденды, что получил Цезарь от помощи новому «другу». Попытавшись отменить земельный закон, товарищ Цезаря по консульству не получил ничего, кроме неприятностей на свою голову — в прямом смысле слова. Воины Помпея «внезапно напали на Бибула, когда тот спускался на форум вместе с Лукуллом и Катоном, и переломали прутья его ликторов (ликторы сопровождали по обязанности высшее должностное лицо и шли перед ним, и каждый нес фасцию, пучок прутьев, скрепленный ремнем); кто — то из них высыпал на голову Бибула корзину с навозом; два народных трибуна, шедшие с Бибулом, были ранены».

После этого случая Бибул удалился в свой дом и сидел взаперти в течение восьми месяцев. Лишь очень немногие из сенаторов являлись на заседания. Однажды Цезарь попытался выяснить, почему пустуют скамьи в сенаторском зале.

Когда Консидий, один из самых престарелых, сказал однажды, что они не приходят из страха перед оружием и воинами, Цезарь спросил его:

Так почему же ты не боишься и не остаешься дома? Консидий отвечал:

Меня освобождает от страха моя старость, ибо краткий срок жизни, оставшийся мне, не требует большой осторожности.

Впрочем, Аппиан Александрийский рассказывает о попытках консула Бибула и сенаторов, оставшихся не у дел, противостоять Цезарю:

Сенат собирался в доме Бибула, так как никто его не созывал, и нельзя было это сделать только одному из консулов. Сенаторы не могли противопоставить ничего равного силе и подготовленности Цезаря, однако они придумали, чтобы Бибул противодействовал законопроектам Цезаря: таким путем он испытает поражение, но никто не сможет обвинить его в нерадении.

Убежденный сенаторами, Бибул бросился на форум, в то время как Цезарь еще произносил речь перед народом. Начались споры и беспорядок, завязалась уже свалка. Люди, вооруженные кинжалами, ломали фасции и знаки консульского достоинства Бибула, некоторые из окружающих его трибунов были ранены. Бибул, не смущаясь этим, обнажил шею и призывал друзей Цезаря скорее приняться за дело.

— Если я не могу убедить Цезаря поступать законно, — кричал он, — то своей смертью я навлеку на него тяжкий грех и преступление.

Друзья отвели его насильно в расположенный поблизости храм Юпитера Статора. Посланный на помощь Катон, как юноша, кинулся в середину толпы и стал держать речь к народу. Но сторонники Цезаря подняли его на руки и вынесли с форума. Тогда Катон тайно вернулся другой дорогой, снова взбежал на трибуну и, так как говорить было бесполезно — его никто уже не слушал, — грубо кричал на Цезаря, пока его снова не подняли на руки и не выбросили с форума. Тогда Цезарь провел свои законопроекты.

Сенаторы пытались бороться с Цезарем и способом, не очень подходившим для их положения. Однако, чтобы убрать мятежного консула, все средства признавались достойными и справедливыми.

Аппиан рассказывает:

Один простолюдин, по имени Веттий, ворвавшись в середину толпы с обнаженным кинжалом, сказал, что он был послан Бибулом, Цицероном и Катоном убить Цезаря и Помпея, и что кинжал дал ему ликтор Бибула, Постумий. Допрос Веттия отложили на следующий день, но ночью он был убит в тюрьме.

Хотя Аппиан сообщает, что Цезарь воспользовался этим случаем, чтобы подстрекать толпу, все же Гай Юлий не опустился до террора. Гениальный авантюрист предпочитал уничтожать своих противников по — рыцарски, в честном бою, — что и отличало его от диктаторов более мелкого пошиба; от многочисленных его последователей, стремившихся походить на античного героя. Увы! Достичь неограниченной власти и сохранить величие духа удается немногим.

После случая с Веттием Цезарь «добился того, что народ дал ему право бороться против всех козней». Однако он воспользовался неудачным покушением лишь для того, чтобы запугать своих противников, ибо ни один из сенаторов, ни один из называемых участников заговора не пострадал.

Гай Юлий добился нужного ему результата бескровно и эффективно. По словам Аппиана, «Бибул, выпустив из рук всякую инициативу, подобно частному человеку, не выходил из дома и не занимался государственными делами».

Итог подводит Светоний.

С этого времени Цезарь управлял всем в государстве по своей воле. Некоторые остроумцы, подписываясь свидетелями на бумагах, даже помечали их в шутку не консульством Цезаря и Бибула, а консульством Юлия и Цезаря.

Цезаря нисколько не волновало, что Рим остался без сената и с одним только консулом. Он искал новых союзников и находил их. Довольно простым способом Гай Юлий перетянул на свою сторону богатое и влиятельное всадническое сословие. Дело в том, что римское государство продавало право сбора налогов с провинций финансовым компаниям всадников — так называемым публиканам. Они выплачивали казне требуемую сумму, а затем с лихвой выколачивали деньги из провинций.

Всадникам показалось, что доходов мало (а денег никому не бывает много), и они просили сенат снизить откупную сумму, но отцы народа не спешили удовлетворить аппетиты откупщиков. И только Цезарь великодушно простил всадникам треть откупной суммы.

Аппиан рассказывает о результатах неслыханной щедрости Цезаря, опять же за счет государства:

Всадники, получив эту неожиданную милость — даже больше того, что они просили, — начали боготворить Цезаря. Таким образом, у него благодаря ловкому политическому ходу прибавилась новая группа сторонников, более сильная, чем народ.

С Аппианом солидарен Светоний.

Вообще он щедро раздавал все, о чем бы его ни просили, не встречая противодействия или подавляя его угрозами. <…> Марка Катона, выступившего в сенате с запросом, он приказал ликтору вытащить из курии и отвести в тюрьму. Луция Лукулла, который слишком резко ему возражал, он так запугал ложными обвинениями, что тот сам бросился к его ногам.

Цезарь, будучи тонким психологом, избирал индивидуально для каждого способ подавления. О досуге простых римлян Цезарь также не забывал. Еще бы! Ведь с помощью послушного народного собрания он прибрал к рукам всю власть в государстве и распоряжался ей, как хотел.

Цезарь устраивал зрелища и травли зверей, далеко выходя за рамки своего состояния. На все это он занимал деньги, и его зрелища превосходили все прежде бывшее обстановкой, расходами и блестящими подарками.

В год своего консульства Цезарь, как мы помним, образовал триумвират с участием Красса и Помпея. По логике вещей, он обязан был поделиться властью с союзниками, однако благодаря его изворотливости и этого делать не пришлось. Красс был занят умножением капитала и ждал хорошей войны, чтобы обеспечить себя славой в качестве полководца. Миллионеру были чужды хитросплетения политики, состоявшие из тысячи мелочей, — он желал всего и сразу. С Помпеем, привыкшим к славе, вниманию, всеобщему почитанию, дело обстояло труднее, но Цезарь нашел способ и его заставить забыть о власти и политике. Он выдал замуж за Помпея свою единственную дочь Юлию.

Гай Юлий Цезарь (Альтес музеум/Старый музей. Берлин)

Заключить подобный брак было непросто, и отнюдь не потому, что жених (Помпею исполнилось 46 лет) оказался старше невесты вдвое. Когда Цезарю пришла на ум эта блестящая идея, Юлия была обручена с Сервилием Сципионом, и свадьба у них планировалась через несколько дней. Цезарю пришлось разыграть невероятную комбинацию, где не нашлось места лишь чувствам, хотя они в подобных делах должны играть свою роль. Сципион был главным помощником Цезаря в борьбе с Бибулом, и чтобы смягчить гнев отвергнутого жениха, вместо Юлии ему пообещали дочь Помпея. Последняя также раньше была обручена с Фавстом, сыном Суллы.

Разобравшись с брачными отношениями союзников, Цезарь и сам женился в третий раз. Увлекшись новым способом решения проблем, он вступил в брак с Кальпурнией отнюдь не по любви: его тесть, Пизон, в следующем году сменит Цезаря на консульской должности.

Подобные манипуляции с невестами вызвали, как замечает Плутарх, «сильное негодование Катона, заявлявшего, что нет сил терпеть этих людей, которые брачными союзами добывают высшую власть в государстве и с помощью женщин передают друг другу войска, провинции и должности».

Благодаря дочери Цезарь добился желаемого.

Помпей быстро растерял свою энергию, ухаживая за молодой женой; он посвящал ей большую часть своего времени, проводя вместе с нею целые дни в загородных имениях и садах и вовсе не обращая внимания на то, что творилось на форуме. Клодий, бывший тогда народным трибуном, стал относиться к нему пренебрежительно и позволил себе весьма наглые поступки.

Этот наглец вскоре отправит в изгнание друга Помпея — Цицерона, а правдолюбца Катона пошлет на Кипр под предлогом ведения войны на острове.

Цезарь стал реальным единовластным хозяином Рима — стал бескровно и легко. Если Марий и Сулла только после громких военных побед начали политическую карьеру, то Цезарь сумел ее сделать необычным способом: с помощью изворотливого ума и денег. Законы и традиции, соблюдавшиеся 500 лет, он сломал безболезненно и даже незаметно для римлян. Впрочем, консул — диктатор видел, что республиканскому Риму осталось жить недолго. Прецедент создан гражданской войной Мария и Суллы; появившиеся диктаторы не вписывались в узкие рамки древних законов, но встречали горячую поддержку граждан.

И все же консульство Цезаря явилось лишь пробным шагом, репетицией большого концерта, который начнется у Рубикона, маленькой пограничной речки. Он достиг своей мечты, но это было исполнение мечты сроком на год, а не навсегда. Только один год отведен консулу для отправления своей власти, и сломать последний барьер Гай Юлий Цезарь в этот раз не решился.

Глава 2. Служба в провинции

Окончания консульства Цезаря с нетерпением ждал сенат, и не только. Ждали те, кто имел какое — то отношение к власти до появления неугомонного Цезаря, сумевшего отнять все у всех. Консулы, отслужившие срок, обычно получали наместничество в провинции. Естественно, энергичного Цезаря сенаторы не желали оставлять в Риме, но и не знали, куда бы его выслать и каким образом. Сам консул хранил упорное молчание по поводу планов на будущее; Гай Юлий ничего для себя не просил и не требовал. Своим поведением он озадачивал сенаторов гораздо больше, чем если бы предъявлял непомерные требования.

Неожиданно народный трибун Публий Ватиний предложил дать Цезарю в наместничество Цизальпинскую Галлию с принадлежавшим ей Иллириком (то же, что Иллирия). Сенаторов такой вариант устроил. Окруженная со всех сторон дружественными землями с миролюбивым населением, Цизальпинская Галлия, казалось, была призвана усмирить мятежный дух Цезаря. По словам Т. Моммзена, сенат намеренно выбрал провинцию, «где наместнику нечего было делать, кроме строительства дорог и других столь полезных работ».

Цизальпинская Галлия, или, как ее еще называли, «Галлия в тоге», находилась на севере Италии (цизальпинский — «предальпийский», «по эту сторону Альп»). Эта территория давно была колонизирована римлянами, и ее население ничем не отличалось от остальных жителей «италийского сапога».

К удивлению многих, консул безропотно принял назначение сената. Однако спустя некоторое время он потребовал, чтобы наместничество было закреплено за ним на пять лет. Назначение на такой длительный срок противоречило всем законам, но римляне уже успели привыкнуть к тому, что в последние годы установленные предками законы и традиции чаще нарушаются, чем соблюдаются. После недолгих споров решили: если Цезарю нравится сидеть пять лет в Галлии, не будем ему мешать — главное, чтобы его не было в Риме. Цезарь сложил с себя полномочия консула и отбыл в назначенную провинцию.

Галльский вопрос

По приезде Цезарь прежде всего принял у Луция Афрания командование тремя легионами, которые находились в Цизальпинской Галлии. Проконсул внимательно осмотрел военные лагеря, вооружение, провел несколько учебных боев. Всем увиденным Цезарь остался чрезвычайно доволен и приказал повысить легионерам жалование. Отныне легионеры стали чтить нового наместника, как отца.

Спустя некоторое время сенат получил очередное требование Цезаря: он хотел присоединения к своему наместничеству еще и Нарбонской Галлии (территория на юго — востоке современной Франции; название — по Нарбону, главному городу этой части Трансальпинской Галлии). Нарбонская Галлия начиналась сразу за Альпами и называлась еще просто Провинцией (память об этом осталась в названии современного Прованса). Она стала римской провинцией в 120 году до н. э., то есть за 62 года до описываемых событий. Ее крупнейшие города — Массалия, Нарбон и Аквы Секстовы, или Секстовы Воды (ныне Марсель, Нарбон, Экс — ан — Прованс) — давно были освоены и заселены римлянами. В сельской местности жили галлы, многие из которых сохраняли свои обычаи и язык, почему и называли эту провинцию «Галлией в штанах» по аналогии с соседской «Галлией в тоге».

Последнее пожелание Гая Юлия совсем не понравилось сенату, но было уже поздно. За спиной Цезаря стояли три преданных легиона. Так как согласно законам на территории Италии не должны располагаться войска, три легиона Цезаря были самой близкой к Риму армией. На передаче Нарбонской Галлии своему новому другу настаивали и Помпей с Крассом. Народные трибуны также поддержали Гая Юлия. Проклиная себя за то, что легкомысленно отправили Цезаря в Цизальпинскую Галлию, сенаторы согласились с очередным его требованием. Они пока не понимали, что Цезарь привык любой ценой добиваться желаемого и что отныне бесполезно стоять у него на пути.

Таким образом, Юлий Цезарь удвоил территорию своего наместничества и получил еще один легион, размещавшийся в Нарбонской Галлии.

Севернее проконсульства Цезаря раскинулась Трансальпинская Галлия, включавшая в себя большую часть территории современной Франции, территорию Люксембурга, Бельгии, Зарейнской Германии, Южных Нидерландов и Западной Швейцарии (трансальпинский — «заальпийский», «по ту сторону Альп»). Она была неподвластна римлянам, и потому ее презрительно называли «Косматой Галлией». На бескрайних просторах проживали различные народы кельтского корня. Самые многочисленные и могущественные из них были арверны, эдуи, секваны, белги, гельветы. Народы эти часто воевали между собой, но иногда тревожили и римские владения в обеих Галлиях и Испании.

Цезарь в «Записках о галльской войне» с присущей ему гениальной простотой классифицировал население Галлии, а заодно объяснил происхождение некоторых терминов, вызывающих в литературе путаницу до сих пор:

Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части. В одной из них живут белги, в другой — аквитаны, в третьей — те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем — галлами.

Огромная Галлия была довольно слабым противником в военном отношении — не только по причине этнической пестроты. Социальное расслоение там приняло совершенно уродливые формы, и потому большинство населения равнодушно взирало на периодически появлявшихся завоевателей. Слишком мало находилось желающих защищать родину; все — таки это слово обычно ассоциируется с некой собственностью, а она находилась в руках немногих. Отчасти этим и можно объяснить будущие фантастические успехи Цезаря.

Читаем в «Записках о галльской войне»:

Во всей Галлии существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держат на положении рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какое собрание. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имеют над ними все права господ над рабами.

Вышеупомянутые два класса — это друиды и всадники. Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии; к ним же поступает много молодежи для обучения наукам, и вообще они пользуются у галлов большим почетом. Они ставят приговоры почти по всем спорным делам, общественным и частным; совершено ли преступление или убийство, идет ли тяжба о наследстве или о границах — решают те же друиды; они же назначают награды и наказания; и если кто — будет ли это частный человек или же целый народ — не подчинится их определению, то они отлучают виновного от жертвоприношений. Это у них самое тяжелое наказание. Кто таким образом отлучен, тот считается безбожником и преступником; все его сторонятся, избегают встреч и разговоров с ним, чтобы не нажить беды, точно от заразного…

Права друидов, как мы видим, огромные, а вот защищать их должны другие. Посмотрим, что сообщают «Записки» о некоторых сторонах жизни таинственных галльских жрецов.

Друиды обыкновенно не принимают участия в войне и не платят податей наравне с другими (они вообще свободны от военной службы и от всех других повинностей). Вследствие таких преимуществ многие отчасти сами поступают к ним в науку, отчасти их посылают родители и родственники. Там, говорят, они учат наизусть множество стихов, и поэтому некоторые остаются в школе друидов до 20 лет. Они считают даже грехом записывать эти стихи, между тем как почти во всех других случаях, именно в общественных и частных записях, они пользуются греческим алфавитом. Мне кажется, такой порядок у них заведен по двум причинам: друиды не желают, чтобы их учение делалось общедоступным и чтобы их воспитанники, слишком полагаясь на запись, обращали меньше внимания на укрепление памяти; да и действительно, со многими людьми бывает, что они, находя себе опору в записи, с меньшей старательностью учат наизусть и запоминают прочитанное.

Больше всего стараются друиды укрепить убеждение в бессмертии души: душа, по их учению, переходит по смерти одного тела в другое; они думают, что эта вера устраняет страх смерти и тем возбуждает храбрость. Кроме того, они много говорят своим молодым ученикам о светилах и их движении, о величине мира и земли, о природе и о могуществе и власти бессмертных богов.

Кельтский всадник (Рисунок Фернана А. Пьестра. 1897 год)

Друиды не желали воевать, но имели все права на военную добычу. По традиции, все отнятое у противника полагалось приносить в жертву богу войны, которого Цезарь именует Марсом (видимо, полагаясь на сходство функций римского и галльского богов).

Перед решительным сражением они обыкновенно посвящают ему будущую военную добычу, а после победы приносят в жертву все захваченное живым, остальную же добычу сносят в одно место. Во многих общинах можно видеть целые кучи подобных предметов в освященных местах, и очень редко случается, чтобы кто — либо из неуважения к этому религиозному обычаю осмелился скрыть у себя что — нибудь из добычи или унести из кучи: за это определена очень мучительная казнь.

Заставить слепо повиноваться можно с помощью страха. И не случайно некоторые обычаи друидов жестоки и бесчеловечны.

Все галлы чрезвычайно набожны. Потому люди, пораженные тяжкими болезнями, а также проводящие жизнь в войне и в других опасностях, приносят или дают обет принести человеческие жертвы; этим у них заведуют друиды. Галлы думают, что бессмертных богов можно умилостивить не иначе, как принесением в жертву за человеческую жизнь также человеческой жизни. У них заведены даже общественные жертвоприношения этого рода.

Некоторые племена употребляют для этой цели огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых они наполняют живыми людьми; они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени. Но, по их мнению, еще угоднее бессмертным богам принесение в жертву попавшихся в воровстве, грабеже или другом тяжелом преступлении; а когда таких людей не хватает, тогда они прибегают к принесению в жертву даже невиновных.

Однако власть на страхе не прочна — она заканчивается, как только появляется источник более сильного страха.

Итак, Цезарь перевел три своих легиона через Альпы и словно волк на добычу посматривал на неподвластную ему Трансальпинскую Галлию. Его намерения вскоре стали понятны многим. Еще недавно Рим дрожал перед вторжением со стороны Галлии орд кимвров и тевтонов, но никому не приходило в голову завоевать земли, служившие источником постоянной опасности. Необъятные просторы, населенные десятками воинственных народов, пугали римлян, и лишь Цезарь вознамерился решить галльский вопрос кардинально, в свойственном только ему стиле.

Чего желал достигнуть проконсул гигантской авантюрой? Успех должен был принести Цезарю все! Точно так же неудача поставила бы крест на карьере мятежного проконсула. Гаю Юлию необходимы громкие победы, чтобы поддержать свою популярность и подняться на новую ступеньку — война являлась обычным путем любого римлянина, желавшего добиться власти и славы.

Как мы помним, Цезарь великодушно выделил последние общинные земли для легионеров Помпея и многодетных граждан. Народное собрание приветствовало щедрость консула, но сенат со временем оценил бы раздачу неприкосновенного фонда с других позиций; оплошность Цезаря вспомнил бы следующий удачливый полководец, когда пришла бы пора награждать очередных ветеранов. Земли для новых поселений Цезарь рассчитывал завоевать в «Косматой Галлии».

И еще: Цезарь успешно делал свою карьеру с помощью кошелька; он был пуст, а сундуки самых богатых граждан оказались переполненными долговыми расписками Гая Юлия. Зарабатывать, подобно Крассу, Цезарь не желал. Оставался единственный способ поправить материальное положение — военная добыча.

И, пожалуй, главное… Чтобы пользоваться постоянным уважением граждан, необходимо иметь войско — он получил 4 легиона на весьма длительный срок. (Полный легион включал 6 тысяч воинов, но легионы Цезаря обычно не превышали 3–4 тысяч.) Силы небольшие, однако Гаю Юлию их оказалось достаточно для своей игры. Он молниеносно организовал новый грандиозный проект. Изумленным гражданам оставалось лишь наблюдать за дальнейшим развитием событий в Галлии.

Новый порядок

Требовался хоть какой — то повод. И повод представился удачливому Цезарю — даже раньше, чем он подготовился к труднейшей войне. У независимых галлов накануне проконсульства Цезаря появился опасный и коварный враг. Все чаще из — за Рейна вторгались воинственные германские племена. Если прежде пришельцы ограничивались грабежом, то сейчас они целыми племенами расселялись на землях соседей. Галлам — секванам пришлось уступить «гостям» треть своих владений. Жизнь гельветов и тигуринов стала до того несносной, что они приняли решение выселиться всем народом. Плутарх сообщает:

Эти племена сожгли 12 своих городов, 400 деревень и двинулись через подвластную римлянам Галлию, как прежде кимвры и тевтоны, которым они, казалось, не уступали ни смелостью, ни многолюдством, ибо всего их было 300 тысяч, в том числе способных сражаться — 190 тысяч.

Вся эта огромная масса народа вовсе не собиралась воевать с Цезарем, и в Нарбонской Галлии оказалась только потому, что через нее лежал наиболее удобный путь на запад. Вожди гельветов вступили с Цезарем в переговоры с целью добиться разрешения на беспрепятственный проход через территорию наместничества.

Такую удачу Цезарь не мог упустить. Переговоры с галлами он затянул на 15 дней и за это время набрал еще два легиона, напугав римский сенат «гельветской опасностью» до такой степени, что отцы народа одобрили все действия проконсула.

Пока гельветы ждали ответа на просьбу, Цезарь укрепил берег пограничной Роны (и без того отвесный и неприступный) мощным валом и рвом. Послам в условленный срок было заявлено, что «он никому не может разрешить проход через Провинцию, а если они попытаются сделать это силой, то он сумеет их удержать».

Обманутые гельветы пытались одолеть реку на попарно связанных судах, многочисленных плотах, отчасти вброд, но все их атаки были отбиты. Они ушли в глубь «Косматой Галлии», следом направился и Цезарь во главе пяти легионов. Свою агрессию проконсул объяснил тем, что гельветы разоряли земли дружественных римскому народу эдуев. Он был не только прекрасным дипломатом, способным оправдать любой самый неблаговидный поступок, но и талантливым стратегом.

Римляне настигли гельветов, когда те переправлялись через приток Роны — уже три четверти были на противоположном берегу. На оставшуюся часть внезапно напал Цезарь и многих перебил, а выжившие разбежались по ближайшим лесам.

Затем Цезарь построил мост и в один день перевел войско через реку, на которую гельветы потратили 20 дней. Несмотря на одержанную победу, положение Цезаря было весьма опасным. Он преследовал войско, во много раз превосходившее римское по численности; он шел по враждебной стране. Кончались запасы продовольствия; эдуи обещали подвезти хлеб, но медлили, ожидая результатов столкновения армий пришельцев. Хлеб галлы решили отдать будущему победителю.

Цезарь 15 дней тащился за арьергардом гельветов, ожидая удобного случая. Наконец ему надоело смотреть на голодные обозленные лица собственных легионеров, и планы проконсула изменились. Римские легионы повернули к самому богатому городу эдуев — Бибракте. Цезарь выдвинул обвинение против нерадивых союзников «в том, что, когда хлеба нельзя ни купить, ни взять с полей, в такое тяжелое время, при такой близости врагов они ему не помогают, а между тем он решился на эту войну, главным образом, по их просьбе; но еще более он жаловался на то, что ему вообще изменили».

Гельветы увидели, что римляне остановились, и решили, что те собираются бежать. Преследуемые сами обратились против Цезаря. Поневоле римлянам пришлось разворачиваться для битвы. Цезарь понимал: предстоит судьбоносное сражение, от исхода которого зависит его карьера, а может быть, и жизнь. Когда проконсулу подвели коня, он приказал отослать его в обоз со словами:

— Я им воспользуюсь после победы, когда дело дойдет до преследования бегущего противника. А сейчас — вперед, на врага!

Так поступали многие полководцы перед решающим сражением, но Цезарь пошел дальше: он приказал увести «и лошадей всех остальных командиров, чтобы при одинаковой для всех опасности отрезать всякие надежды на бегство». Фактически Цезарь сделал заложниками своих соратников. Ход разумный, если учесть, что он впервые шел в бой с этой армией; впоследствии нужда в подобной практике отпадет, ибо проконсул и легионеры станут единым целым.

Сражение было долгим и упорным. Галльские дружины подавляли своей многочисленностью, но правильно выбранная позиция, римский безукоризненный строй и более совершенное вооружение уравновесили силы. Особенно большой урон нанесли гельветам римские метательные копья.

Цезарь рассказывает в «Записках о галльской войне»:

Так как солдаты пускали свои тяжелые копья сверху, то они без труда пробили неприятельскую фалангу, а затем обнажили мечи и бросились в атаку. Большой помехой в бою для галлов было то, что римские копья иногда одним ударом пробивали несколько щитов сразу и таким образом пригвождали их друг к другу, а когда острие загибалось, то его нельзя было вытащить, и бойцы не могли с удобством сражаться, так как движения левой рукой были затруднены; в конце концов многие предпочитали бросать щит и сражаться, имея все тело открытым.

Техническим новшеством древнего римского копья (пилума) было то, что закалялось только острие; пробив щит, мягкий металл загибался и делал копье негодным к повторному использованию, а неприятель оставался без щита. Цезарь, как мы видим, успешно использовал эту хитрость.

Римляне разбили войско гельветов, однако оказалось, что это еще не победа. По словам Плутарха, «наибольшие трудности Цезарь встретил в лагере, у повозок, ибо там сражались не только вновь сплотившиеся воины, но и женщины и дети, защищавшиеся вместе с ними до последней капли крови. Все были изрублены, и битва закончилась только к полуночи». Римские потери в битве не указываются — конечно, они были немалыми. По признанию самого Цезаря, «наши были целых три дня заняты ранеными и погребением убитых».

Столь блестящей была для римлян победа, сколь ужасным для гельветов — поражение. Согласно найденным в лагере спискам родину покинули 368 тысяч галлов. После битвы Цезарь распорядился провести перепись оставшихся переселенцев — их оказалось 110 тысяч. Только в ходе первой военной операции 258 тысяч (четверть миллиона!) галлов были убиты либо проданы в рабство. Часто Цезаря пытаются представить добрейшим, великодушнейшим человеком, всегда щадившим своих врагов. Такое имело место, когда дело касалось римских граждан, а с неримлянами Цезарь был беспощаден. Новый порядок в Европе устанавливался потоками крови.

Цезарь приказал, чтобы оставшиеся в живых гельветы вернулись на прежние места, а сожженные города и села были отстроены. «Это он сделал, главным образом, из нежелания, чтобы покинутая гельветами страна оставалась пустой: иначе вследствие доброкачественности почвы могли бы переселиться в страну гельветов зарейнские германцы». Проконсул просчитал все ходы на шаг вперед; он только вторгся в неподвластный римлянам край, а уже заботился о его обустройстве.

Жители огромной Галлии были в полном недоумении от происходившего на их территории. Галлов (кельтов), разделенных на десятки племенных групп, не очень огорчило постигшее гельветов несчастье. Галлы поняли: с Цезарем надо обращаться уважительно. Эдуи привезли обещанное продовольствие, а следом за ними явились с поздравлениями представители от многих общин. Обходительный прием у Цезаря привел галлов к мысли, что можно и дальше использовать римлян для решения своих проблем. А главной бедой галлов было вторжение на их земли германцев. Совсем недавно 15 тысяч германцев во главе с Ариовистом перешли Рейн и захватили лучшие земли; число переселенцев быстро росло, и к моменту появления римлян их стало 120 тысяч. Своими силами галлы уже не могли справиться.

Что ж, проконсул согласился помочь галлам с восточным вопросом.

Почему Цезарь с такой легкостью ввязался в новую опасную войну? Отнюдь не по доброте. Ему стало ясно: пройдет еще немного времени, и нашествие германцев придется отражать на территории Нарбонской Галлии, а может быть, и под стенами Рима. С другой стороны, это отличный способ поднять авторитет до нужной высоты. Кельты, несомненно, оценят победу над германцами, которые держат в страхе всю Восточную Галлию и намереваются продолжить движение на запад.

Как и раньше, Цезарь представил войну законной и неизбежной. Он даже старался решить разногласия с германцами мирным путем, по крайней мере, создал такую видимость. Ко двору Ариовиста отправилось посольство с просьбой о личной встрече. Гордый германский князь ответил: если бы ему самому был нужен Цезарь, то он к нему и явился бы, а если Цезарю что — либо от него нужно, то он и должен сам прийти к нему… Еще князь удивился: какое дело Цезарю и вообще римскому народу до его Галлии, которую тот победил войной.

Примерно такого ответа проконсул и ждал, на такой ответ и рассчитывал. Со свойственной только очень азартным игрокам привычкой ставить на карту все Цезарь двинул легионы, поредевшие после битвы с гельветами, навстречу новому врагу. Он жаждал встретиться с противником, который заставил 368 тысяч гельветов сжечь свои дома и бежать в глубь Галлии — куда угодно, лишь бы подальше от пришельцев из — за Рейна. Цезарь действовал не столь опрометчиво и безрассудно, как казалось многим. Он учел свои ошибки в недавней войне и начал с того, что занял главный город секванов — Весонтион. В руках Цезаря оказался большой запас продовольствия, и лишь после этого он посчитал возможным помериться силами с грозой галлов — Ариовистом.

В Весонтионе римляне задержались на несколько дней; все это время они расспрашивали галлов и купцов о противнике, с которым предстояло сражаться. Из — за любознательности легионеров Цезарь едва не остался без войска.

Читаем в «Записках о галльской войне»:

Последние заявляли, что германцы отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия: в частых сражениях с ними галлы не могли выносить даже выражения их лица и острого взора. Вследствие этих россказней всем войском вдруг овладела такая робость, которая немало смутила все умы и сердца. Страх обнаружился сначала у военных трибунов, начальников отрядов и прочих, которые не имели большого опыта в военном деле и последовали из Рима за Цезарем только ради дружбы с ним. Последние под разными предлогами стали просить у него позволения уехать в отпуск по неотложным делам; лишь некоторые оставались из стыда, не желая навлечь на себя подозрение в трусости. Но они не могли изменить выражение лица, а подчас и удержаться от слез: забиваясь в свои палатки, они либо в одиночестве жаловались на свою судьбу, либо скорбели с друзьями об общей опасности. Везде во всем лагере составлялись завещания.

Легаты заявили Цезарю, что войско не только не в состоянии выступить против врага, но даже сняться с лагеря. Ситуацию нужно было срочно исправлять. Цезарь созвал совет, на который пригласил и младших командиров — центурионов. Вначале, как сообщает Плутарх, он долго бранился, не стесняясь гневных солдатских выражений, затем предложил следующее:

Те, кто настроен так трусливо и малодушно, могут возвратиться домой и не подвергать себя опасности против своего желания.

— Я же, — сказал он, — пойду на варваров с одним только 10–м легионом, ибо те, с кем мне предстоит сражаться, не сильнее кимвров, а сам я не считаю себя полководцем слабее Мария.

Узнав об этом, 10–й легион отправил к нему делегатов, чтобы выразить свою благодарность, остальные же легионы осуждали своих начальников, и, наконец, все, исполнившись смелости и воодушевления, последовали за Цезарем и после многодневного пути разбили лагерь в двухстах стадиях от противника.

Неожиданная смелость римлян угнетающе подействовала на германцев. Душевное состояние противников поменялось: по словам Плутарха, Ариовист «дивился отваге Цезаря и в то же время увидел, что его собственная армия приведена в замешательство». Пять дней подряд Цезарь выводил свое войско для битвы, но германцы упорно отказывались от приглашения. Наконец они осмелились напасть на малый римский лагерь. Начавшаяся около полудня битва продолжалась с большим ожесточением до самого вечера. При заходе солнца Ариовист, после больших потерь с той и другой стороны, отвел войско в лагерь.

Римский центурион (I век до н. э.)

Поведение воинственных германцев было непонятно Цезарю, и только после допроса пленных стало ясно, почему Ариовист не стремится к решающей битве. Пленные объяснили, что у германцев есть обычай: их замужние женщины мечут жребий и предсказывают, выгодно давать сражение или нет; по последнему предсказанию, германцы не смогут победить, если дадут решительное сражение до новолуния.

Проконсул, естественно, не стал ждать хорошей для германцев луны, а предпочел завязать битву в момент, когда враги не расположены были сражаться. Об этом рассказывает Плутарх.

Совершая налеты на укрепления вокруг холмов, где они разбили свой лагерь, он так раздразнил германцев, что те в гневе вышли из лагеря и вступили в битву. Цезарь нанес им сокрушительное поражение и, обратив в бегство, гнал их до самого Рейна, на расстоянии в 400 стадиев, покрыв все это пространство трупами врагов и их оружием. Ариовист с немногими людьми успел все же переправиться через Рейн. Число убитых, как сообщают, достигало 80 тысяч.

Изобретательность и жестокость

Мы не найдем в античных источниках слов благодарности Цезарю от галльских общин, хотя они сами слезно молили избавить их от германцев. Причина проста: Гай Юлий расправился с Ариовистом, но вовсе не собирался покидать территорию «Косматой Галлии». Он считал своими не только земли, на которых ранее располагались ненавистные германцы, но всю территорию от Рейна до Испании. В землях секванов проконсул оставил войско под командованием лучшего легата Тита Лабиена, а сам отправился в Цизальпинскую Галлию.

Даже на огромном удалении от Рима этот человек не забывал о нем; он незримо присутствовал на заседаниях сената и в народных собраниях — с помощью переписки. Как пишет Плутарх, «Цезарь первым пришел к мысли беседовать с друзьями по поводу неотложных дел посредством писем, когда величина города и исключительная занятость не позволяли встречаться лично». Привычка пригодилась ему в Галлии: «А во время этого похода он упражнялся еще и в том, чтобы, сидя на коне, диктовать письма, занимая одновременно двух или даже, как утверждает Опий, еще большее число писцов». Светоний дополняет сведения Плутарха, касающиеся переписки, еще одной подробностью: «если нужно было сообщить что — нибудь негласно, он пользовался тайнописью, то есть менял буквы так, чтобы из них не складывалось ни одного слова».

Цезарь отдавал переписке много времени, но оно не пропадало даром. Находился ли Цезарь в Галлии, Британии или Германии — посредством писем он оказывал влияние на все стороны жизни Вечного города.

В числе корреспондентов Гая Юлия было множество людей, совершенно разных по положению в обществе. Были такие, чьей единственной обязанностью было хождение по городу и собирание информации о происшествиях, скандалах. Они старательно подслушивали то, что говорилось на городских улицах относительно действий Цезаря и прочих могущественных римлян. В общем, они изучали настроение толпы и докладывали своему патрону. Среди корреспондентов Цезаря были люди и весьма образованные, но лишенные постоянных доходов. Многие вольноотпущенники — греки искали в столице возможности заработать интеллектуальным трудом. Они переписывали и распространяли «Записки о галльской войне» Цезаря, чем способствовали росту его популярности. Еще одну группу адресатов Цезаря составляли сенаторы, влиятельные всадники, друзья, через которых Гай Юлий склонял сенат принимать нужные ему решения. Таким образом, ни одно значимое событие не проходило без участия Цезаря.

Свои деяния в Галлии Цезарь обессмертил в произведении, имеющем величайшую историческую и литературную ценность и поныне. Даже Цицерон, у которого с Гаем Юлием были напряженные отношения, восхищался «Записками о галльской войне»:

Записки, им сочиненные, заслуживают высшей похвалы: в них есть нагая простота и прелесть, свободные от пышного ораторского облачения. Он хотел только подготовить все, что нужно для тех, кто пожелает писать историю, но угодил, пожалуй, лишь глупцам, которым захочется разукрасить его рассказ своими завитушками, разумные же люди после него уже не смеют взяться за перо.

Цезарь успевал везде и всюду. Мимоходом он подарил миру множество гениальных изобретений. Цезаря по праву можно считать изобретателем газеты. Еще в год своего первого консульства (59 год до н. э.) он начал издавать знаменитые «Ежедневные протоколы сената и римского народа». Помимо официальной информации в листке Цезаря излагались светские новости, интересные события. Рукописная газета вывешивалась в Риме в публичных местах. Впоследствии Цезарь позаботился, чтобы на месте «Ежедневных протоколов» появлялись его годовые отчеты о галльской войне.

Этого чрезвычайно талантливого человека можно признать изобретателем книги — такой, какой мы пользуемся и поныне. Вот что пишет Гай Светоний Транквилл в биографии Гая Юлия Цезаря:

…как кажется, он первый стал придавать им (донесениям в сенат) вид памятной книжки со страницами, тогда как раньше консулы и военачальники писали их прямо на листах сверху донизу.

Юлий Цезарь (Рисунок, сделанный в 1902 году с мраморного бюста из Британского музея в Лондоне)

После двух больших побед Цезарь приобрел кроме славы кое — какие средства и мог более деятельно влиять на умы и сердца сограждан. Вовсе не случайно на зиму он перебрался в самую близкую к Риму провинцию, границей которой с собственно Италией служила река Рубикон. Плутарх рассказывает:

Сюда к Цезарю приезжали многие из Рима, и он имел возможность увеличивать свое влияние, исполняя просьбы каждого, так что все уходили от него, либо получив то, чего желали, либо надеясь это получить. Так он действовал в течение всей войны: то побеждал врагов оружием сограждан, то овладевал самими гражданами при помощи денег, захваченных у неприятеля.

В Цизальпинской Галлии Цезарь набрал два новых легиона, и, как только на полях стало достаточно травы, корма для лошадей, отправился к основному войску.

Весна 57 года принесла наместнику новые хлопоты. Возмутились белги, чьи земли лежали на северо — востоке новых владений Рима, завоеванных Цезарем. Многочисленный народ белгов не подвергался германскому нашествию и не имел еще случая близко познакомиться с Цезарем. Чтобы выразить свое несогласие с действиями наместника, белги собрали 300–тысячную армию.

Огромная, неповоротливая разноплеменная армия поползла на юг и дошла до реки Эн. На другом берегу уже ждал стремительный Цезарь во главе восьми легионов. Вместе с присоединившимися союзниками под его началом было около 50 тысяч легионеров.

Оба войска долгое время стояли друг против друга, не имея возможности перейти реку, чтобы встретиться. В огромной армии белгов вскоре начался голод. Вместе с ним во всех концах разноплеменного лагеря послышался недовольный ропот, затем начались и раздоры. Чтобы подлить масла в огонь, Цезарь послал эдуев разорить владения белловаков — самых многочисленных участников белгской коалиции. Последние покинули лагерь и бросились защищать свои жилища. Следом за ними разошлись и другие народы. Так Цезарь, не вступая в битву, победил 300–тысячную армию.

Столкновений между Цезарем и галлами было немного, но Цезарь успел проявить неоправданную жестокость. По словам Плутарха, «он опрокинул полчища врагов, оказавших лишь ничтожное сопротивление, и учинил такую резню, что болота и глубокие реки, заваленные множеством трупов, стали легко проходимыми для римлян».

В «Записках» Цезарь (с присущей ему невозмутимостью) рисует обычную картину боевых операций — достаточно страшную, если вдуматься в смысл происходящего:

Наши напали на неприятелей в то время, когда последние были заняты переправой через реку, и довольно много их перебили; остальных, которые делали отчаянные попытки пройти по трупам павших, они отразили градом снарядов; а тех первых, которые успели перейти, окружила конница и перебила.

Сколько же надо уничтожить людей, чтобы по их трупам переходить «болота и глубокие реки»?!

Лишь самые воинственные из белгских племен — нервии — упорно сопротивлялись проконсулу. Сам Цезарь описывает их достойные уважения нравы:

…к ним нет никакого доступа купцам; они категорически воспрещают ввоз вина и других предметов роскоши, так как полагают, что это изнеживает души и ослабляет храбрость; эти дикие и очень храбрые люди всячески бранят остальных белгов за то, что они сдались римскому народу и позорно забыли про свою унаследованную от предков храбрость; они ручаются, что ни послов не пошлют, ни каких — либо условий мира не примут.

Кто не желал заключать мир, того Цезарь уничтожал безжалостно и методично. Битвы с нервиями отличались крайней жестокостью и чрезвычайным напряжением сил.

Об одном из сражений рассказывает Плутарх.

Варвары опрокинули римскую конницу и, окружив 7–й и 12–й легионы, перебили всех центурионов. Если бы Цезарь, прорвавшись сквозь гущу сражающихся, не бросился со щитом в руке на варваров и если бы при виде опасности, угрожающей полководцу, 10–й легион не ринулся с высот на врага и не смял его ряды, вряд ли уцелел бы хоть один римский воин. Но смелость Цезаря привела к тому, что римляне бились, можно сказать, свыше своих сил и, так как нервии все же не обратились в бегство, уничтожили их, несмотря на отчаянное сопротивление.

Цезарь и сам отмечает в своем труде храбрость легионеров:

Даже те из наших солдат, которые свалились от ран, возобновили бой, опираясь на щиты. Тогда обозные, заметив у врагов панику, даже без оружия пошли навстречу вооруженным, а всадники стали сражаться по всему полю сражения, чтобы храбростью загладить свое позорное бегство и превзойти легионных солдат.

Нервии сражались не менее мужественно, чем римляне.

Со своей стороны, враги даже при ничтожной надежде на спасение проявили необыкновенную храбрость: как только падали их первые ряды, следующие шли по трупам павших и сражались, стоя на них; когда и эти падали и из трупов образовались целые груды, то уцелевшие метали с них, точно с горы, свои снаряды в наших, перехватывали их метательные копья и пускали назад в римлян.

Осмелившиеся оказать сопротивление Цезарю нервии были уничтожены почти полностью. «Из 60 тысяч варваров осталось в живых только 500, а из 400 сенаторов — только трое», — подводит итог Плутарх.

Примечательна судьба города адуатуков, который считался неприступным. Цезарь непременно желал его взять, чтобы у галлов не осталось никаких иллюзий, но не торопился брать его любой ценой. Инженерное искусство в армии Цезаря использовалось часто и ценилось высоко, как ни в каких других армиях. Цезарь берег своих легионеров и старался заменить их жизни и кровь колоссальным трудом. Проконсул окружил непокорный город валом — длиной 15 миль и высотой 12 футов (22 километра и 3,5 метра соответственно), а во многих местах заложил редуты. Галлы с презрением относились к суетившимся, словно муравьи, римлянам.

Цезарь пишет:

А как только они увидели, что против них двигают галереи, насыпана плотина и сооружена вдали башня, то они стали насмехаться и громко издеваться, что такую громадную машину строят на таком далеком расстоянии: где же руки и силы — особенно у таких маленьких людей, — с которыми они надеются поставить такую тяжелую башню на стену? Надо сказать, что галлы при их высоком росте большей частью относятся к нашему небольшому росту с презрением. Но как только они увидели, что эта башня действительно движется и приближается к их стенам, это невиданное и необычайное зрелище так поразило их, что они отправили к Цезарю послов с предложением мира.

Проконсул согласился помиловать город, если защитники «сдадутся прежде, чем таран коснется их стены». Галлы тотчас же открыли ворота и принялись в спешке разоружаться.

Множество оружия было сброшено со стены в ров, находившийся перед городом, так что груды его достигали верхнего края стены и вершины вала; но все — таки около трети, как выяснилось впоследствии, было спрятано и удержано в городе.

Ближайшей ночью отряд галлов решил взять реванш. Бедняги надеялись, что римляне потеряли бдительность от недавнего успеха, но легионеры Цезаря исправно несли службу и были готовы к любому повороту событий. Около 4 тысяч галлов римляне перебили, остальных оттеснили в город. На следующий день римляне взломали ворота и взяли город вторично. Хотя сопротивление не оказывалось (оружие накануне было выдано, а самые дерзкие погибли во время ночного нападения), Цезарь не разбирался и не искал виновных. Он «приказал всю военную добычу из этого города продать с аукциона. Число проданных жителей, о котором ему было доложено покупщиками, было 53 тысячи человек». Город обезлюдел полностью. Наложение коллективной ответственности было характерной политикой Цезаря в Галлии. Жестоким террором он все же добился желаемого результата: Западная Европа за очень короткий срок стала римской провинцией.

Личный пример

Из античных описаний перед нами возникает портрет человека, не слишком приспособленного к тяжелым военным походам. Светоний рисует Цезаря этаким светским щеголем, тщательно заботившимся о своей внешности:

Говорят, он был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые. Здоровьем он отличался превосходным: лишь под конец жизни на него стали нападать внезапные обмороки и ночные страхи, да два раза во время занятий у него были приступы падучей. За своим телом он ухаживал слишком даже тщательно, и не только стриг и брил, но и выщипывал волосы, и этим его многие попрекали. Безобразившая его лысина была ему несносна, так как часто навлекала насмешки недоброжелателей. Поэтому он обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб; поэтому он с наибольшим удовольствием принял и воспользовался правом постоянно носить лавровый венок.

Однако Цезарь не только привык к трудностям походной жизни, но и своим примером воспитал самое боеспособное в мире, самое преданное полководцу войско. А ведь в первых битвах с гельветами и германцами Ариовиста ему с трудом удалось заставить воинов сражаться, и даже приходилось отнимать у командиров лошадей, чтобы ими не воспользовались для бегства. Чем же Цезарь заставил своих легионеров переменить отношение к опасной службе?

Простые секреты раскрывает Плутарх:

Подобное мужество и любовь к славе Цезарь сам взрастил и воспитал в своих воинах прежде всего тем, что щедро раздавал почести и подарки: он желал показать, что добытые в походах богатства копит не для себя, не для того, чтобы ему утопать в роскоши и наслаждениях, но хранит их как общее достояние и награду за воинские заслуги, оставляя за собой лишь право распределять награды между отличившимися.

Вторым средством воспитания войска было то, что он добровольно бросался навстречу любой опасности и не отказывался переносить какие угодно трудности. Любовь его к опасностям не вызывала удивления у тех, кто знал его честолюбие, но всех поражало, как он переносил лишения, которые, казалось, превосходили его физические силы, ибо он был слабого телосложения, с белой и нежной кожей, страдал головными болями и падучей, первый припадок которой, как говорят, случился с ним в Кордубе. Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но сделав средством исцеления военную службу, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укрепить свое тело.

Спал он большей частью на повозке или на носилках, чтобы использовать для дела и часы отдыха. Днем он объезжал города, караульные отряды и крепости, причем рядом с ним сидел раб, умевший записывать за ним, а позади один воин с мечом. Он передвигался с такой быстротой, что в первый раз проделал путь от Рима до Родана за восемь дней. Верховая езда с детства была для него привычным делом. Он умел, отведя руки назад и сложив их за спиной, пустить коня во весь опор.

Светоний дополняет:

Оружием и конем он владел замечательно, выносливость его превосходила всякое вероятие. В походе он шел впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой, несмотря ни на зной, ни на дождь. Самые длинные переходы он совершал с невероятной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день, реки преодолевая вплавь или с помощью надутых мехов, так что часто опережал даже вестников о себе.

Гай Юлий довольствовался простой солдатской пищей и обнаруживал большую умеренность в еде, чем его менее знатные друзья. Однажды в Медиолане он обедал у своего гостеприимца Валерия Леона. Тот подал спаржу, приправленную вместо свежего оливкового масла миррой. Цезарь спокойно съел блюдо, а к своим друзьям, выразившим недовольство, обратился с порицанием:

— Если вам что — либо не нравится, то вполне достаточно, если вы откажетесь есть. Но если кто берется порицать подобного рода невежество, тот сам невежа.

Цезарь почти не употреблял вино — об этом свидетельствуют даже его враги. Марку Катону Светоний приписывает слова: «Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым». О неприхотливости Цезаря свидетельствует и случай, описанный Плутархом.

Однажды он был застигнут в пути непогодой и попал в хижину одного бедняка. Найдя там единственную комнату, которая едва была в состоянии вместить одного человека, он сказал своим друзьям:

— Почетное нужно предоставлять сильнейшим, а необходимое — слабейшим.

И Цезарь предложил Опию отдыхать в комнате, а сам вместе с остальными улегся спать под навесом перед дверью.

Цезарь обладал поразительной выносливостью, стойкостью, мужеством — этих же качеств он требовал от легионеров. Гай Юлий, словно скульптор, терпеливо ваял армию по своему подобию, по своему желанию, и все же никогда не забывал, что имеет дело только лишь с людьми, а не с бездушными механизмами или вещами.

Светоний рассказывает о воспитательных методах Цезаря:

Воинов он ценил не за нрав и не за род и богатство, а только за мужество; а в обращении с ними одинаково бывал и взыскателен и снисходителен. Не всегда и не везде он держал их в строгости, а только при близости неприятеля; но тогда уже требовал от них самого беспрекословного повиновения и порядка, не предупреждал ни о походе, ни о сражении и держал в постоянной напряженной готовности внезапно выступить куда угодно. Часто он выводил их даже без надобности, особенно в дожди и в праздники. А нередко, отдав приказ не терять его из виду, он скрывался из лагеря днем или ночью и пускался в далекие прогулки, дабы утомить отставших от него солдат.

Проступки солдат он не всегда замечал и не всегда должным образом наказывал. Беглецов и бунтовщиков он преследовал и карал жестоко, а на остальное смотрел сквозь пальцы. А иногда после большого и удачного сражения он освобождал их от всех обязанностей и давал полную волю отдохнуть и разгуляться, похваляясь обычно, что его солдаты и среди благовоний умеют отлично сражаться. На сходках он обращался к ним не «воины!», а ласковее: «соратники!» Заботясь об их виде, он награждал их оружием, украшенным серебром и золотом, как для красоты, так и затем, чтобы они крепче держали его в сражении из страха потерять ценную вещь.

Не только римляне воевали под знаменем Цезаря. Еще в начале галльской кампании в рядах его армии мы видим нумидийских и критских стрелков, балеарских пращников. С успехом будет он использовать заклятого врага римлян и галлов — наемную германскую конницу, испанские всадники отличились при подавлении галльских восстаний. Один из легионов был полностью укомплектован из трансальпинских галлов, но вооружен и обучен по римскому образцу; он носил галльское название «алауда» — «хохлатый жаворонок» (из — за украшений на шлемах). Однако все хранили верность Цезарю — заметим, именно Цезарю, а не Риму.

Светоний уточняет:

Мятежей в его войсках за десять лет галльских войн не случалось ни разу, а в гражданской войне — лишь несколько раз; но солдаты тотчас возвращались к порядку, и не столько из — за отзывчивости полководца, сколько из уважения к нему.

Плутарх разделяет мнение Светония.

Он пользовался такой любовью и преданностью своих воинов, что даже те люди, которые в других войнах ничем не отличались, с непреодолимой отвагой шли на любую опасность ради славы Цезаря. Примером может служить Ацилий, который в морском сражении у Массилии вскочил на вражеский корабль и, когда ему отрубили мечом правую руку, удержал щит в левой, а затем, нанося этим щитом удары врагам в лицо, обратил всех в бегство и завладел кораблем…

В Британии однажды передовые центурионы попали в болотистые, залитые водой места и подверглись здесь нападению противника. И вот один на глазах Цезаря, наблюдавшего за стычкой, бросился вперед и, совершив много удивительных по смелости подвигов, спас центурионов из рук варваров, которые разбежались, а сам последним кинулся в протоку и где вплавь, где вброд перебрался на другую сторону, насилу преодолев все препятствия и потеряв при этом щит. Цезарь и стоявшие вокруг встретили его криками изумления и радости, а воин в большом смущении, со слезами бросился к ногам Цезаря, прося у него прощение за потерю щита.

В описаниях античных авторов можно найти множество примеров личного героизма Цезаря. Во время вышеупомянутого сражения с нервиями он выхватил щит у одного из легионеров задних рядов, пробился сквозь суматоху боя вперед и своим примером вырвал победу у колеблющейся судьбы. Он возглавил сражающиеся легионы отнюдь не по причине собственного безрассудства (как поступал Александр Македонский), но безвыходности; и если бы любимый Цезарем 10–й легион «при виде опасности, угрожающей полководцу… не ринулся с высот на врага и не смял его ряды, вряд ли уцелел бы хоть один римский воин».

Деяния Цезаря поражают своим масштабом, но это не войны безумца, который надеется только на удачу. Гениальный Цезарь рассчитывает все: силы врагов, их тактику, настроение собственных легионеров, рельеф местности и погоду.

Читаем у Светония:

Трудно сказать, осторожности или смелости было больше в его военных предприятиях. Он никогда не вел войска по дорогам, удобным для засады, не разведав предварительно местности; в Британию он переправился не раньше, чем сам обследовал пристани, морские пути и подступы к острову.

Война с германцами

Победы в Галлии подняли авторитет Цезаря на недосягаемую высоту, и гордые римские сенаторы, ненавидевшие удачливого проконсула, были вынуждены оказывать ему почести. Им ничего не оставалось делать, как закрыть глаза на самовольно развязанную Цезарем войну и принять из его рук новую провинцию, которая размерами вдвое превосходила Италию.

Плутарх рассказывает:

Когда весть об этом (о победе над галлами) пришла в Рим, сенат постановил устроить пятнадцатидневные празднества в честь богов, чего не бывало раньше ни при какой победе. Но с другой стороны, и сама опасность, когда восстало одновременно столько враждебных племен, казалась огромной, и любовь народа к Цезарю окружила его победы особенно ярким блеском.

Впрочем, не только победами радовал сограждан Цезарь: золото, самое действенное средство, еще никто не отменял, и проконсул использовал все возможности презренного металла. Ну а денег у Цезаря наконец — то стало вдоволь: в короткое время из человека, живущего в долг, он превратился в одного из самых богатых людей Рима. Цезарь добывал деньги не слишком благовидными способами. Светоний нелестно отзывается об этой стороне деятельности Цезаря:

Бескорыстия он не обнаружил ни в военных, ни на гражданских должностях. В Галлии он опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание. Оттого у него и оказалось столько золота, что он распродавал его по Италии и провинциям на вес, по 3 тысячи сестерциев за фунт.

Обычная цена золота равнялась 4 тысячам серебряных сестерциев за фунт.

Далее Светоний повествует о грабеже не только Испании, Галлии, но и Рима:

В первое свое консульство он похитил из капитолийского храма 3 тысячи фунтов золота, положив вместо него столько же позолоченной меди. Он торговал союзами и царствами… А впоследствии лишь неприкрытые грабежи и святотатства позволили ему вынести издержки гражданских войн, триумфов и зрелищ.

Надо признать, что деньги Цезарю нужны были не для удовлетворения жажды стяжательства, а лишь как инструмент политики. Цезарь извлек всю пользу из своего положения, как мог извлечь только он один, — не наслаждался победами и вниманием, подобно Помпею, а позаботился о своем недалеком будущем. К зиме 57 года (до н. э.) он, как обычно, перебрался в Цизальпинскую Галлию. Зимуя в долине Пада, проконсул укреплял свое влияние в Риме: тем, кому помогал добиваться должностей, посылал деньги на подкуп народа, а занявшие должность делали все, что могло увеличить его могущество.

Цезарь получил проконсульство в Галлии на пять лет, и теперь, на пике популярности, он решил продлить срок. И блестяще исполнил задуманное. В апреле 56 года в городке Лука состоялась встреча триумвиров, которая больше походила на чествование монарха.

Плутарх рассказывает об этом событии:

Мало того, большинство из наиболее знатных и выдающихся людей съехались к нему в Луку, в том числе Помпей, Красс, претор Сардинии Аппий и наместник Испании Непот, так что всего там собралось 120 ликторов и более 200 сенаторов. На совещании было решено следующее: Помпей и Красс должны быть избраны консулами; Цезарю же, кроме продления консульских полномочий еще на пять лет, должна быть также выдана определенная сумма денег.

Деньги — Цезарю? Ведь он так завалил золотом Италию, что это привело к девальвации драгоценного металла.

Это последнее условие казалось весьма странным всем здравомыслящим людям. Ибо как раз те лица, которые получили от Цезаря столько денег, предлагали сенату или, скорее, принуждали его, вопреки его желанию, выдать Цезарю деньги, как будто он не имел их.

Действительно, Цезарь не нуждался в средствах, но ему был важен факт выплаты государством жалованья галльским легионам, которые он самовольно набрал. Финансирование государством его проектов означало бы легализацию захвата Трансальпинской Галлии. При всем своем могуществе Цезарь старался без особой нужды не нарушать законов.

Пожалуй, более удивительным было другое: Рим послушно принял все решения триумвиров в Луке — три человека стали выше и законов, и сената, и народного собрания. По словам Плутарха, лишь Марк Фавоний пытался открыть римлянам глаза на происходящее. Чем закончилось его правдолюбие? Собственным позором. Фавоний, «не добившись ничего своими возражениями в сенате, выбежал из дверей курии, громко взывая к народу. Но никто его не слушал: иные боялись Помпея и Красса, а большинство молчало из угождения Цезарю, на которого оно возлагало все свои надежды».

Цезарь вовремя обрадовал сограждан присоединением огромной провинции и получил поддержку. Далее последовали трудности, от которых опустились бы руки у любого из смертных, но только не у деятельного проконсула.

Зимой 55 года до н. э. воинственные германские племена узипетов и тенктеров перешли Рейн и оказались в новых владениях Цезаря. Общее количество «гостей» было 430 тысяч человек, и появились они в Галлии отнюдь не для того, чтобы приветствовать римского проконсула.

Раздумывая, как избавиться от новой напасти, Цезарь вступил в переговоры с германскими вождями. Ни сам он, ни германцы не надеялись на мирное соглашение, но переговоры были необходимы обеим сторонам. Вождям узипетов и тенктеров понадобилось время, чтобы собрать свои силы, растянувшиеся на десятки миль и продолжавшие переправляться через Рейн. Проконсул также не решился вступить в бой с противником, в десять раз численно превосходившим римлян. Нетрудно догадаться, кто кого перехитрит.

Тем временем случилось столкновение конных отрядов враждебных армий, итог его был довольно позорным для римлян. Не более 800 германцев напали на пятитысячный римский отряд, обратили его в бегство, убив при этом 74 человека. В подобном исходе битвы не было ничего необычного, так как римляне не ожидали нападения. Кстати, своей конницей римляне никогда не могли похвастаться, и наоборот, в этом роде войск германцы достигли высшего профессионализма. Даже Цезарь в «Записках» восхищается всадниками врага:

Привозных лошадей, до которых такие охотники галлы, германцы не употребляют, но в своих доморощенных, малорослых и безобразных лошадях развивают ежедневными упражнениями чрезвычайную выносливость. В конных сражениях они часто соскакивают с лошадей и сражаются пешими, а лошади у них приучены оставаться на месте, и в случае надобности они быстро к ним отступают. По их понятиям, нет ничего позорнее и трусливее, как пользоваться седлом. Поэтому, как бы их ни было мало, они не задумываются атаковать любое число всадников на оседланных конях.

К своему несчастью, на следующий день в лагерь Цезаря явилось множество германских князей и старейшин, чтобы принести извинения за потасовку всадников. Цезарь несказанно обрадовался этому визиту; он приказал заключить под стражу высокое посольство и бросил на германцев все имеющиеся у него силы. Любопытно, что собственные всадники не пользовались у Цезаря уважением: коннице он «приказал идти в арьергарде, так как полагал, что она все еще находится в страхе от вчерашнего сражения».

Внезапность — главное оружие Цезаря. Именно благодаря внезапности накануне победили 800 германских всадников, теперь же она стала причиной гибели всего войска победителей. Лишенные вождей толпы германцев, несмотря на свое численное превосходство, не смогли оказать достойного сопротивления. Одни пали от мечей римлян, другие утонули в холодных водах Рейна. Не было пощады ни женщинам, ни детям. Они шли вместе с войском и после поражения бросились врассыпную; в погоню за ними Цезарь послал конницу. Из тех, кто перешел Рейн, было изрублено римлянами 400 тысяч человек. Цезарь дал свободу германскому посольству — в дальнейших переговорах не имелось надобности.

Часть германской конницы не участвовала в битве, люди бродили по Галлии в поисках провианта. После гибели своего войска они переправились за Рейн и нашли приют у германского племени сугамбров. Но и эти жалкие остатки бесчисленной орды Цезарь не собирался оставлять в покое. Он желал дать урок германцам, который запомнится надолго.

Была и другая, более важная причина у этой, в сущности бессмысленной, операции. Удачливым Цезарем овладела гордыня; уже не целесообразность, а непобедимость и вседозволенность влекла проконсула в неведомые дали. Мотив Цезаря достаточно ясно виден из описаний античных авторов.

Плутарх пишет:

Желая приобрести славу первого человека, перешедшего с войском Рейн, Цезарь использовал это в качестве предлога для похода на сугамбров.

Непомерная гордыня звучит даже в строках «Записок» самого Цезаря:

Но переправу на судах он считал не вполне безопасной и не соответствующей его личной чести и достоинству римского народа. Хотя работы по постройке моста представлялись чрезвычайно трудными вследствие ширины, глубины и быстроты течения этой реки, он твердо решил или добиться своей цели, или уже не переправлять войска каким — либо иным способом.

Для воплощения своих замыслов Цезарь выбрал не самое удобное место на Рейне.

Плутарх сообщает:

(Он) начал постройку моста через широкий поток, который как раз в этом месте был особенно полноводным и бурным и обладал такой силой течения, что ударами несущихся бревен угрожал снести столбы, поддерживавшие мост. Но Цезарь приказал вколотить в дно реки огромные и толстые сваи и, как бы обуздав силу потока, в течение десяти дней навел мост, вид которого превосходил всякие ожидания.

И все же Цезарь в отличие от Александра Македонского мог реально оценивать ситуацию, он мог остановиться, когда видел реальную угрозу гибели всего дела. Цезарь ясно представлял, с кем ему придется воевать. Описание быта, образа жизни, привычек германцев есть в его книге. Некоторые сведения из «Записок» весьма интересны, иные же помогут понять поступки Цезаря в Германии.

Нравы германцев во многом отличаются от галльских нравов: у них нет друидов для заведования богослужением, и они мало придают значения жертвоприношениям. Они веруют только в таких богов, которых они видят и которые им явно помогают, — именно: в солнце, Вулкана и луну; об остальных богах они не знают и по слуху.

Вся жизнь их проходит в охоте и в военных занятиях: они с детства приучаются к труду и к суровой жизни. Чем дольше молодые люди сохраняют целомудрие, тем больше им славы у своих: по их мнению, это увеличивает рост и укрепляет мускульную силу; знать до 20–летнего возраста, что такое женщина, они считают величайшим позором. Однако это и не скрывается, так как оба пола вместе купаются в реках и одеваются в шкуры или небольшие меха, которые оставляют значительную часть тела голой.

Земледелием они занимаются мало; их пища состоит главным образом из молока, сыра и мяса. Ни у кого из них нет определенных земельных участков и вообще земельной собственности; но власти и князья каждый год наделяют землей, насколько и где найдут нужным, роды и объединившиеся союзы родственников, а через год заставляют их переходить на другое место. Этот порядок они объясняют разными соображениями, а именно: чтобы в увлечении оседлой жизнью люди не променяли интереса к войне на занятие земледелием; чтобы они не стремились к приобретению обширных имений и люди сильные не выгоняли бы слабых из их владений; чтобы люди не слишком основательно строились, из боязни холодов и жары; чтобы не нарождалась у них жадность к деньгам, благодаря которой возникают партии и раздоры; наконец, это лучшее средство управлять народом путем укрепления в нем довольства, раз каждый видит, что в имущественном отношении он не уступает людям самым сильным.

Чем более опустошает община соседние земли и чем обширнее пустыни, ее окружающие, тем больше для нее славы. Истинная доблесть в глазах германцев в том и состоит, чтобы соседи, изгнанные из своих земель, уходили дальше, и чтобы никто не осмеливался селиться поблизости от них; вместе с тем они полагают, что они будут находиться в большей безопасности, если будут устранять повод для страха перед неожиданными набегами. Разбои вне пределов собственной страны у них не считаются позорными, и они даже хвалят их как лучшее средство для упражнения молодежи и для устранения праздности.

Далее Цезарь объясняет причины нынешнего военно — политического неравенства галлов и германцев:

Было некогда время, когда галлы превосходили храбростью германцев, сами шли на них войной и вследствие избытка населения при недостатке земли высылали свои колонии за Рейн. Таким образом, самые плодородные местности в Германии около Геркинского леса захватили волькитектосаги и там поселились. Народ этот до сих пор там живет и пользуется большой славой за свою справедливость и военную доблесть. Но теперь германцы продолжают пребывать в той же нужде и бедности и по — прежнему терпеливо выносят их; у них осталась такая же пища, как прежде, и такая же одежда.

Что же касается галлов, то близость римских провинций и знакомство с заморскими товарами способствуют развитию у них благосостояния и новых потребностей; благодаря этому они мало — помалу привыкли к тому, чтобы их побеждали, и после многих поражений даже и сами не пытаются равняться в храбрости с германцами.

Что ж, трудно не согласиться с Гаем Юлием: римляне также были непобедимы во внешних войнах и не знали гражданских распрей, пока в общине все были равны не только по закону, но и по имущественному положению; когда существовали законы «бедности», строго ограничивавшие число предметов из серебра и золота в каждой семье; когда диктатор или консул после сложения полномочий лично обрабатывал плугом клочок земли.

Однако вернемся к Цезарю, которого мы оставили занятым переправой через Рейн.

Пока шла постройка грандиозного моста, недобитые тенктеры, узипеты и их союзники сугамбры покинули свои селения и укрылись в лесах. Цезарь приказал сжечь жалкие лачуги германцев, что попались на пути римлян, скосить хлеб на полях, чтобы взять хоть какую — то добычу, и, после 18–дневного пребывания за Рейном, римское войско вернулось в Галлию. Цезарь не присоединил никаких территорий, римляне не одержали блестящих побед на германских землях; их самой большой удачей было то, что повезло убраться подобру — поздорову, ибо все германцы, способные носить оружие, собирались в центре свебских владений и готовились дать римлянам решительный бой. Проконсул велел разрушить свайный мост, венец инженерного искусства.

Цезарь вдоволь потешил свое самолюбие, ощутив себя равным богам, но боги не терпят конкурентов и не прощают гордыни. Даже удачливый Цезарь вскоре испытает жестокие удары судьбы.

Непокоренная Британия

Лето подходило к концу, а Цезарь надеялся до наступления холодов реализовать гигантский проект. Он задумал подчинить своей власти Британию, однако здесь успехи его были еще меньше, чем за Рейном. Определенно, ему пора было остановиться после победы над тенктерами и узипетами.

В начале собственного описания британского похода Цезарь пытается сгладить неудачу. Оказывается, он и не собирался завоевывать заморскую территорию: Цезарь «считал очень полезным для себя хоть бы только вступить на этот остров, познакомиться с его населением и добыть сведения о его местностях, гаванях и удобных для высадки пунктах».

Гораздо правдоподобнее цель визита на остров определил Светоний: «В Британию он вторгся будто бы в надежде найти там жемчуг». Заметим, что добыча за Рейном была крайне скудной, если сжатый хлеб на полях вообще можно считать добычей. Крупных войн в Галлии Цезарь также не вел, следовательно, не мог получить традиционные доходы от продажи пленных, ограбления капищ… А денег Цезарю нужно было много.

И другое известие Светония расходится с информацией из «Записок» Цезаря. Этот автор утверждает, что Цезарь в Британию «переправился не раньше, чем сам обследовал пристани, морские пути и подступы к острову». По сведениям «Записок», Цезарь якобы пытался произвести разведку, но ничего толком не узнал.

Хотя он пригласил к себе отовсюду купцов, но не мог дознаться от них, как велик остров, какие народности его населяют и насколько они многочисленны, какова их боевая опытность и каковы учреждения, наконец, какие гавани в состоянии вместить более или менее значительный флот.

Довольно смешно, если купцы, часто посещавшие Британию, ничего вразумительного не смогли рассказать проконсулу Галлии. Цезарь явно лукавит, пытаясь оправдать неудачу: он прекрасно знал, что представляет собой остров, и связанные с ним намерения были недвусмысленными. Гордыня и необходимость пополнить сундуки влекли Цезаря в очередной поход. И еще желание быть первым — всегда, везде, во всем.

Плутарх рассказывает:

Поход против британцев доказал исключительную смелость Цезаря. Ибо он был первым, кто вышел в Западный океан и переправился с войском через Атлантическое море, кто расширил римское господство за пределы известного круга земель, попытавшись овладеть островом столь невероятных размеров.

Экспедиция на Британские острова, которую Цезарь упорно пытается представить ознакомительной экскурсией, была одной из крупнейших военно — морских операций; по масштабам ее можно сравнить разве что с высадкой Сципиона в Африке во времена 2–й Пунической войны (218–201 годы до н. э.). Количество судов для перевозки войск называет сам Цезарь в «Записках о галльской войне».

Ему удалось собрать и сосредоточить в одном месте около 80 грузовых судов, которых, по его мнению, было достаточно для перевоза двух легионов, а все находившиеся сверх того военные суда он распределил между квестором, легатами и префектами. У него было еще 18 грузовых судов, которые задерживались ветром в восьми милях от сборного пункта и не могли достигнуть гавани; они были определены им на перевоз конницы.

Неудачи преследовали Цезаря с самого начала. Корабли с конницей почему — то безнадежно отстали. Он достиг Британии, но высадиться не смог, так как все побережье было занято неприятельскими вооруженными отрядами. Похоже, разведка британцев работала гораздо лучше цезаревой. Цезарь объясняет отказ от высадки крайней неудобностью места, хотя уж выведать у купцов удобные гавани он мог.

Римляне проплыли еще 7 миль вдоль берега, нашли менее подходящее место для высадки и начали сходить на берег. Однако враги были тут как тут. Цезарь добросовестно описывает битву за Британию, больше походившую на форменный бардак:

Они (бритты) выслали вперед конницу и боевые колесницы, употребляемые ими почти во всех сражениях, сами с остальными силами последовали за нами и начали мешать нашей высадке. Она представляла много больших затруднений: наши корабли по своим размерам могли держаться на якоре только на глубоких местах; солдаты же, не знавшие местности, с несвободными руками и обремененные сложным вооружением, должны были одновременно спрыгивать с кораблей и сражаться с врагами, в то время как последние или оставались на сухом месте, или лишь немного входили в воду и при отличном знакомстве с местностью и полной свободе движения храбро стреляли в наших и налетали на своих хорошо обученных конях. Все это приводило наших в полное замешательство, и за отсутствием опытности в подобного рода боях они не проявляли в этой борьбе той бодрости и рвения, которые были им свойственны в сухопутных сражениях.

Легионеры Цезаря высаживаются на британский берег (Фрагменты рисунков из английских изданий XIX века)

Из — за попыток оправдать неудачи даже слог Цезаря, славившийся краткостью и легкостью, становится тяжелым и путаным. По всему видно, Цезарю неприятно описывать свою эпопею в Британии.

Цезарь приказал прямо на кораблях развернуть метательные машины, и на головы бриттов обрушили свои снаряды лучники и пращники. Это несколько приободрило атаковавших, но легионеры по — прежнему не желали покидать корабли.

Помог римлянам сохранить свое лицо знаменосец 9–го легиона. Взяв в руки серебряного орла, он прыгнул за борт и пошел на врагов. Потеря знамени считалась у римлян величайшим позором, и они, все до одного, спрыгнули в воду. Они отогнали врагов и захватили полоску британской земли, которой было достаточно для разбивки лагеря.

На четвертый день пребывания в Британии появились 18 кораблей с конницей, которой так не хватало римлянам накануне. Но к берегу они пристать не смогли; разразившаяся буря произвела огромное опустошение среди флота Цезаря.

Значительное число кораблей разбилось, остальные же, лишившись канатов, якорей и прочих снастей, сделались непригодными к плаванию; а это, как и надо было ожидать, вызвало большую панику во всем войске. Действительно, других кораблей для обратного перевоза не было; равным образом совершенно недоставало нужных материалов для починки судов; и наконец, так как все были уверены, что придется зимовать в Галлии, то в этой местности не заготовили провианта на зиму.

Суда все же починили, разобрав на недостающие детали 12 кораблей с наиболее тяжелыми повреждениями. Пока шла работа, едва не погиб 7–й легион, который отправился на поиски хлеба. После всех неприятностей Цезарь обрадовался, когда в лагере появились послы бриттов с предложением мира.

Первая попытка покорить Британию окончилась неудачей, но Цезарь не был бы самим собой, если бы не попытался довести до конца начатое дело. За ближайшую зиму было построено 600 кораблей, а вместе с прошлогодними и отнятыми у частных лиц эскадра Цезаря насчитывала более 800 кораблей. И вот, погрузив на них 5 легионов пехоты и 2 тысячи всадников, Цезарь вновь отправился к злополучному острову.

На этот раз римляне высадились на острове без упорной борьбы, но далее все пошло словно по кругу. В ближайшую ночь поднялась сильнейшая буря, «которая повредила почти все корабли и выбросила их на сушу». Около 40 судов затонуло, остальные Цезарь в течение 10 дней вытаскивал на сушу для починки. Так что у британских кельтов было достаточно времени, чтобы собраться с силами.

Однако Кассивеллаун, мудрый вождь бриттов, поступил, казалось бы, нелогично: он распустил большую часть своих войск и оставил только около 4 тысяч боевых колесниц. Как часто неординарные действия, кажущиеся большинству людей неправильными, ведут к успеху! Бесполезно было надеяться на успех в битве с тяжелой римской пехотой, но доведенному до совершенства любимому оружию бриттов не могли противостоять и римляне.

Цезарь описывает тактику бриттов, которая не позволила ему одержать победу.

Своеобразное сражение с колесниц происходит так. Сначала их гонят кругом по всем направлениям и стреляют, причем большей частью расстраивают неприятельские ряды уже страшным видом коней и стуком колес; затем, пробравшись в промежутки между эскадронами, британцы соскакивают с колесниц и сражаются пешими. Тем временем возницы мало — помалу выходят из линии боя и ставят колесницы так, чтобы бойцы, в случае, если их будет теснить своей многочисленностью неприятель, могли легко отступить к своим. В подобном сражении достигается подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. И благодаря ежедневному опыту и упражнению британцы достигают умения даже на крутых обрывах останавливать лошадей на всем скаку, быстро их задерживать и поворачивать, вскакивать на дышло, становиться на ярмо и с него быстро спрыгивать в колесницу.

Римляне, с трудом продвигаясь по незнакомой стране, везде заставали покинутые селения, в которых даже при огромном желании нельзя было найти ничего ценного. Цезарю удалось принудить к покорности тринобантов и захватить в лесу скот, но это были его единственные успехи в Британии.

Римское войско еще некоторое время пыталось настигнуть основные силы бриттов, ведомые хитрым Кассивеллауном. С трудом пробираясь по болотам и густым лесам, римляне все дальше уходили от своих кораблей и продовольственных складов, а Кассивеллаун по — прежнему ускользал от них. Лишь на открытых участках, словно из — под земли, появлялись его быстрые колесницы и, выпустив по римлянам тучи стрел, вновь исчезали за холмами.

Наконец Цезарь осознал, что предприятие становится крайне опасным, и приказал возвращаться к кораблям. Чтобы хоть как — то сохранить лицо, он вступил в переговоры с Кассивеллауном и даже добился от него обещания платить дань Риму. Впрочем, об этом обещании бритты забыли сразу же, как только легионеры Цезаря погрузились на корабли и покинули остров.

По словам Плутарха, Цезарь «нанес более вреда противнику, чем доставил выгоды своим войскам». Он закончил эту войну не так, как хотел. У него было желание познакомиться с населением Британии, и он сделал это — правда, весьма дорогостоящим способом. Самое любопытное наблюдение великого завоевателя касается вопросов семьи и брака у жителей внутренней части Британии:

Жен они, человек по 10 или по 12, имеют общих, особенно братья с братьями и родители с сыновьями; родившиеся от таких союзов считаются детьми тех, кто взял за себя их мать девицей.

Впрочем, у Цезаря было не менее странное отношение к браку.

В своих интересах

В Галлии проконсула ждало письмо с черной вестью — его не успели доставить в Британию. Друзья сообщили Цезарю, что его единственная дочь Юлия, супруга Помпея, скончалась от родов. Родившийся мальчик тоже умер, пережив мать всего лишь на несколько дней. (Еще раньше Цезарь потерял свою мать — Аврелию.)

Утрата была невосполнимой и роковой не только для отца, но и для всего Рима. Друзей Помпея и Цезаря охватило смятение, они забеспокоились: что теперь будет? Родственные узы распались, а ведь это и «поддерживало мир и согласие в страдающем от раздоров государстве», как отмечает Плутарх. Тело Юлии отнесли на Марсово поле (чему противились народные трибуны) и там похоронили.

Цезарь устроил невиданные, и столь же нетрадиционные для Рима, поминки по безвременно почившей Юлии. «В память дочери он обещал народу гладиаторские игры и пир — до него этого не делал никто». Гладиаторские игры были обычным делом на похоронах отца, но никто из римлян не справлял их на поминках дочери. Гладиаторскими боями на арене цирка Гай Юлий не ограничился; он устроил морские сражения, потрясшие размахом и числом участников. Поминальный пир состоялся с некоторым опозданием (Цезарь был слишком занят эти годы), через восемь лет после смерти Юлии — в 46 году до н. э. Но пир был неповторимым, как и почти все, что устраивал Цезарь.

Подбору и подготовке гладиаторов Цезарь уделял большое внимание, о чем свидетельствует, например, Светоний.

Знаменитых гладиаторов, в какой — нибудь схватке навлекших немилость зрителей, он велел отбивать силой и сохранять для себя. Молодых бойцов он отдавал в обучение не в школы и не к ланистам, а в дома римских всадников и даже сенаторов, которые хорошо владели оружием; по письмам видно, как настойчиво просил он их следить за обучением каждого и лично руководить их занятиями.

Гладиатор с трезубцем (Картина Жана Леона Жерома. XIX век)

Неизвестно, до каких пор Цезарь рассчитывал использовать Помпея в своей игре, но отказываться от союза с ним в это время явно не входило в планы Цезаря. Даже боль утраты единственной дочери не отвлекла Гая Юлия от политики; после ее смерти он занялся… устройством нового брака бывшего зятя. Как и прежде, свои амбиции он поставил выше чувств людских. В «Записках» Цезаря иногда упоминаются «друзья», но имена их не называются. Увы! В жизни этого человека — гениального, переполненного планами переустройства мира — не было места ни друзьям, ни родственникам. Самый известный человек Рима был бесконечно одинок; впрочем, он не страдал от одиночества. Цезарь избрал свою дорогу и шел по ней, без малейшей жалости подчиняя своим интересам судьбы и жизни зависящих от него людей.

Чтобы не потерять родство и дружбу с Помпеем, Цезарь предложил в жены ему Октавию — дочь своей сестры. Октавия в это время была замужем за Гаем Марцеллом, которого Николай Дамасский называет самым благородным человеком среди римлян. Помпей был не столь прагматичным, как Цезарь, и не посмел разрушить счастливый брак.

Для себя Цезарь просил руки дочери Помпея, которая была помолвлена с Фавстом Суллой. Самое удивительное, что Цезарь в то время был женат на дочери Пизона, Кальпурнии, — женщине необычайно добродетельной. Однако ее отец утратил политическое влияние и стал бесполезным для Цезаря. К счастью для женщин, проект политических свадеб остался нереализованным.

Хотя до окончательного разрыва отношения Цезаря с Помпеем не дошли, но последние события существенно подорвали авторитет Гая Юлия. Как часто бывает, когда великого человека преследуют беды и неудачи, появились толпы завистников, стремившихся сделать его положение еще хуже, а по возможности, утопить до конца.

Марк Порций Катон не относился к числу мелких пакостников, это был один из последних рыцарей республики. Однако он понимал, какую опасность представляет Цезарь для государства, и потому не прекращал с ним борьбы ни на мгновение. Методы политической войны Катона были иногда наивны и смешны, но искренни.

Катон предложил выдать Цезаря германцам за то, что во время войны с тенктерами и узипетами он нарушил перемирие и взял под стражу послов. Согласно древнему закону, поступок проконсула Галлии считался святотатством, и в древности полководцев, его нарушивших, действительно ожидал такой конец. Времена изменились, и казалась смешной сама мысль воспользоваться забытым законом; тем более германцы, которым предстояло получить связанного Цезаря, навечно остались погребенными у берегов Рейна либо в его водах.

Как ни странно, но именно завоевание Галлии способствовало сплочению кельтов. Если раньше огромная территория состояла из множества враждовавших между собой народов, то теперь она стала единым целым, и сам Цезарь наблюдал, чтобы не было взаимных обид и кровопролития. Кельты вначале настороженно следили за действиями Цезаря на их землях, но вскоре за легионами пришли сборщики налогов и вместе с ними понимание, что из — за мелочных претензий друг к другу они лишились главного — независимости. Британская война Цезаря (если не поражение, то уж точно не победа) подала материковым галлам мысль, что с их поработителем можно бороться, и довольно успешно.

В год неудачного покорения Британии в кельтских землях случилась засуха, и, чтобы прокормить легионы, Цезарь разделил их и развел по разным округам. Тактика правильная, если бы между легионами существовала прочная связь и легаты в точности исполняли указания проконсула. Самый восточный лагерь расположился на землях эбуронов. Ввиду удаленности легион был значительно усилен и поручен заботам сразу двух легатов: Квинта Титурия Сабина и Луция Аврункулея Котты.

Далеко не лишние меры предосторожности оказались бесполезными перед галльской хитростью и глупостью римских начальников. Через 15 дней после прибытия легиона на место галлы напали на солдат, рубивших лес. Затем последовала попытка взять штурмом римский лагерь. Она не имела успеха: римляне отбросили галлов от укреплений и одержали верх в конном бою.

Поняв, что силой римлян не взять, вождь эбуронов Амбиориг прибег к обману. Он явился в лагерь римлян для переговоров и объявил, что в этот день по всей Галлии римские лагеря подверглись нападению. Хуже всего, конечно, пришлось легиону в краю эбуронов, так как против него спешат из — за Рейна германцы. Однако Амбиориг и эбуроны из дружеских чувств готовы дать уйти римлянам, чтобы те могли соединиться с ближайшим легионом, который расположен всего в двух днях пути.

Положение осажденного легиона вовсе не было плачевным: продуктов хватало, первый штурм мятежников был с успехом отбит, и имелась определенная надежда, что рано или поздно Цезарь узнает о трудностях своего самого восточного лагеря и придет на помощь. Но тут мнения легатов разделились: один предлагал оставаться в лагере, второй — воспользоваться советом галлов и двигаться на соединение с ближайшим легионом. Как часто бывает, победила глупость: она отстаивала свою позицию громче и эмоциональнее.

Римляне удалились на две мили от покинутого лагеря и вошли в узкую котловину. Вдруг спереди и сзади возникли многочисленные отряды галлов, слева и справа в римлян полетели копья, камни, стрелы. На высоте своих позиций эбуроны оставались неуязвимыми, римляне же оказались в положении скота в загоне. Ловушка захлопнулась.

Сабин, склонивший римлян к роковому походу, отказывался верить в столь чудовищное вероломство, требовал встречи с Амбиоригом. И вождь эбуронов откликнулся на зов легата. С высокого холма он жестом пригласил военачальника римлян к себе. Долго Сабин карабкался на крутой холм, цепляясь за ветки деревьев и кустарников. Он спешил достичь вершины, надеясь, что все вскоре прояснится и его легион сможет продолжить путь. Как оказалось, он спешил навстречу своей смерти. Лишь только военачальник и сопровождавшие его центурионы поравнялись с густой цепью эбуронов, все они были перебиты.

Памятник Амбиоригу в Тонгерене (Бельгия)

Смерть легата внесла еще большую панику в ряды римлян. Луций Аврункулей Котта под градом камней и снарядов метательных орудий попытался вывести римлян обратно в лагерь. Большинство воинов, в том числе и сам второй легат, нашли свою смерть в котловине. Лишь небольшой части легионеров удалось вернуться в покинутый лагерь. Вследствие своей малочисленности они не могли защититься; при подходе эбуронов все бросились на собственные мечи или перебили друг друга.

Окрыленные легкой победой, эбуроны перешли в земли нервиев и окружили римский лагерь Квинта Цицерона, брата великого оратора. К мятежникам присоединились адуатуки и менапии; их количество достигло 60 тысяч человек. Вдобавок ко всему они повели осаду римского лагеря по римским же правилам. Кельты принялись строить осадные машины, сооружать валы и рвы. Они ежедневно осыпали лагерь Цицерона зажигательными снарядами и камнями.

Квинту Цицерону приходилось еще труднее, чем Сабину, но он не повторил ошибки товарища. Легат ежедневно посылал гонцов к Цезарю, и одному из них удалось дойти. Цезарь выступил немедленно, имея под рукой лишь 7 тысяч человек и 400 всадников. Он поспел вовремя, ибо в лагере Цицерона боеспособной осталась лишь десятая часть легионеров.

Само появление Цезаря навело ужас на мятежников, и они допустили, чтобы 7 тысяч уставших после марша римлян уничтожили их 60–тысячную армию. Многие галльские отряды, даже не вступая в битву, разбежались по своим округам.

Цезарь не стал никого преследовать, чтобы не подвергать уставшие войска испытаниям тяжелой галльской зимы. Но едва в лесах начали появляться первые подснежники, наместник Галлии пожаловал в область нервиев и тут же разбил их ополчение. Та же участь постигла сенонов, далее римляне подчинили менапиев и разбили треверов.

Оставались только зачинщики мятежа — эбуроны, и они не были забыты. С тех пор как Цезарь узнал о гибели лагеря Сабина и Котты, он надел траурную одежду и поклялся снять ее лишь тогда, когда отомстит за гибель своих легионеров, не павших в честном бою, а предательски убитых.

Месть Цезаря была изощренной, неторопливой и холодной (как и положено быть правильной мести). Он не метался в ярости, как только узнал подробности страшной катастрофы; наоборот, железный проконсул «обратился к солдатам со словами утешения и ободрения: к тому несчастию, виной которого была опрометчивость легата, следует отнестись с тем большим хладнокровием, что оно уже искуплено милостью бессмертных богов и их собственной храбростью, и теперь ни для врага нет оснований долго радоваться, ни для них — долго горевать».

Цезарь дал возможность эбуронам увидеть гибель всех союзников и, наконец, пожаловал к ним самим. Операция предстояла не из легких, так как эбуроны укрылись вместе с имуществом в непроходимых лесах и болотах. Цезарь пришел к выводу, что надо «истребить весь этот преступный сброд», для чего направить во все стороны много отрядов. Это было чрезвычайно опасно, так как предстояло вести бои в незнакомой местности, очень удобной для вражеских засад и ловушек.

Проконсул решил и эту проблему просто и коварно, о чем мы узнаем из «Записок».

Цезарь разослал по соседним общинам гонцов, вызывая всех, рассчитывающих на добычу, грабить эбуронов, чтобы в их лесах подвергались опасности лучше галлы, чем легионные солдаты, а также чтобы окруженное этой массой племя было уничтожено за свои преступления вконец, вплоть до самого своего имени.

На призыв Цезаря откликнулось множество галлов: некоторые рассчитывали найти себе добычу, иные таким образом выразили свою покорность Цезарю в надежде спасти свои народы от участи эбуронов. Пришли племена, еще недавно считавшиеся союзниками эбуронов в сражении за лагерь Квинта Цицерона. Из — за Рейна на кораблях и плотах прибыл отряд не знающих жалости разбойников — сугамбров. Цезарь стремился расправиться с эбуронами как можно более жестоко, чтобы впредь ни у кого из галльских народов не возникало желания восстать.

Все селения и дворы, какие только попадались на глаза, были сожжены; все разграблялось; хлеб на полях съедало множество вьючных животных и людей, а то, что оставалось, полегло от дурной осенней погоды и проливных дождей; если кому — нибудь покамест и удавалось укрыться, то всем таким людям, даже после ухода нашего войска, грозила несомненная смерть от голода.

Старейший вождь эбуронов Катуволк покончил с собой. Главному зачинщику мятежа Амбиоригу с четырьмя спутниками удалось бежать за Рейн. Он лишился своего войска, его народ превратился в дичь, предмет охоты и был почти весь уничтожен заезжими охотниками, а земля с некогда богатыми поселениями стала пустыней.

Жестокость Цезаря успокоила Галлию ненадолго. Впереди наместника ждала трудная и опасная борьба с энергичным и искусным арнвернским вождем Верцингеторигом.

Мятежные галлы

Зимой 53 года до н. э. Цезарь покинул умиротворенную провинцию и переместился на территорию Северной Италии, также ему подвластную. Подобное галльский проконсул делал каждый год, чтобы удобнее было влиять на ситуацию в Риме. Перед его отъездом раскрыли заговор в земле карнутов и сенонов. Торопившийся проконсул не стал много времени тратить на расследование; он расправился с обычной жестокостью над теми, чьи имена удалось установить. Одного из вождей карнутов, Аккона, казнили по обычаю предков, то есть обреченного на смерть привязали к столбу, голову его вложили в вилообразное приспособление и секли розгами до смерти, затем ликтор обезглавливал тело топором.

Но Цезарь, хотя и был тонким политиком, на этот раз, по мнению Т. Моммзена, просчитался.

Огонь был притушен, но не погашен. Удар, под которым пала голова Аккона, всколыхнул всю кельтскую знать. Положение дел в это время представляло больше шансов на успех, чем прежде.

Самые большие надежды вселяло в души кельтов то обстоятельство, что Цезаря не было в Галлии: восставшие боялись его больше всех римских легионов. Молниеносные передвижения проконсула, его необъяснимые победы внушали такой ужас новым подданным, что они считали своего злейшего врага — Цезаря — потусторонним божеством, посланным им в наказание. Плутарх рассказывает, что в одном из галльских святилищ римляне обнаружили меч, который якобы принадлежал Цезарю и теперь являлся предметом поклонения. Его друзья хотели взять меч, но он, улыбаясь, запретил: ведь это оружие «священное».

Природные факторы благоприятствовали мятежникам: была зима, и реки покрылись льдом, леса и долины — снегом, а в других местах простирались непроходимые болота. Римляне трудно переносили холодную зиму и предпочитали отсиживаться в укрепленных лагерях. У замысливших восстание галлов имелись многочисленные войска, много денег, собранных для войны, укрепленные города. Главное для них — отрезать Цезаря от его армии.

И это нетрудно, так как ни легионы не осмелятся выйти из зимнего лагеря в отсутствие полководца, ни полководец не может добраться до легионов без прикрытия; наконец, лучше пасть в бою, чем отказаться от попытки вернуть свою прежнюю военную славу и унаследованную от предков свободу.

В один из зимних дней карнуты захватили Кенаб (современный Орлеан), перебили всех находившихся в нем римлян и разграбили их имущество. Первый успех восставших привел в движение всю огромную территорию между Рейном и Пиренеями. Вслед за карнутами поднялся самый могущественный народ Галлии — арверны. Когда — то правитель этой земли Кельтилла пытался объединить под своим началом всю Галлию, но был убит соотечественниками. Власть над арвернами и намерения старого вождя перешли к его сыну Верцингеторигу.

До сих пор арверны хранили верность Риму, и теперь местная знать не поддержала Верцингеторига в стремлении обрести свободу. Они изгнали вождя из столицы арвернов, Герговии, но не смогли заставить его отказаться от своих планов.

Молодой правитель был одной из тех ярких личностей, которые дарит судьба народу, чтобы народ и вождь попали в историю, чтобы память о них осталась на века и тысячелетия. Энергичный, храбрый, обладавший незаурядным умом и имевший большой авторитет у соплеменников, Верцингеториг обратился со своими идеями к народу. Он призвал людей бороться за свободу и изгнал из страны своих противников, которые недавно изгнали его самого. Сторонники провозгласили его царем. Во все концы Галлии отправились посольства. К мятежным арвернам и карнутам присоединились сеноны, парисии, пиктоны, кадурки, туроны, аулерки, лемовики, анды и другие народы. Все племена признали Верцингеторига верховным военачальником. В короткий срок он собрал огромное разноплеменное войско.

Верцингеториг (Изображение на галльской монете)

Верцингеториг, как и британцы, понимал, что с обладающими виртуозной выучкой и спаянными железной дисциплиной римскими легионами галльской пехоте тягаться не по силам. Поэтому главной заботой арвернского вождя была конница. Он пытался создать боеспособное войско, а не разбойничью шайку, и методы применялись самые жестокие. Цезарь так описывает действия противника:

Чрезвычайная энергия соединяется у него с чрезвычайной строгостью военной дисциплины: колеблющихся он подвергает большим наказаниям, за крупные преступления приказывает сжигать и казнить всевозможными пытками, за легкие проступки — обрезать уши или выкалывать один глаз и в таком виде отправлять на родину, чтобы наказанные служили уроком для остальных и своей тяжкой карой внушали страх.

Хотя Цезарь презрительно именует восставших «сбродом», он по заслугам оценил размах волнений и вождя галлов признал если не равным себе, то достойным противником. Гай Юлий немедленно отправился в Трансальпинскую Галлию и сразу же столкнулся с проблемой.

Там он был в большом затруднении, не зная, каким образом добраться до своей армии. Если вызвать легионы в Провинцию, то в его отсутствие они, несомненно, будут вынуждены принять решительное сражение на походе; если же самому поспешить к армии, то в такое время было бы явной неосторожностью доверить свою личную безопасность даже тем галлам, которые с виду держались спокойно.

Не колеблясь ни мгновения, Цезарь отважился на шаг, едва ли не самый безумный в своей полной опасностей жизни. Он отправился через мятежный край всего лишь с несколькими всадниками. Цезарь рисковал: если рухнет созданная им новая римская провинция, то погребет под своими обломками и его.

В трудную минуту везение всегда оставалось с Цезарем. С несколькими всадниками он благополучно достиг Виенны. Там проконсул застал свою конницу и вместе с ней двинулся, «не останавливаясь ни днем, ни ночью, через страну эдуев в область лингонов, где зимовали два его легиона». Он собрал в единый кулак разбросанные по галльским просторам легионы.

Плутарх пишет:

Большое пространство, которое он прошел в короткое время, быстрота и стремительность передвижения по зимнему бездорожью показали варварам, что на них движется непреодолимая и непобедимая сила. Ибо в тех местах, куда, казалось, и вестник с письмом не сможет проникнуть, даже пробираясь в течение долгого времени, они увидели вдруг самого Цезаря со всем войском. Цезарь шел, опустошая поля, уничтожая укрепления, покоряя города, присоединяя сдающихся.

Борьба Цезаря с Верцингеторигом напоминала поединок шахматистов; исход ее зависел не столько от силы и многочисленности войска, сколько от хитрости, ума и терпения участников поединка. Вот только с доски по имени Европа слетали не пешки, а тысячи, десятки и сотни тысяч живых людей; погибали не ладьи и слоны, но цветущие города и селения.

Вождь галлов старался в полной мере использовать преимущество в коннице, он даже распустил часть пеших воинов, от которых было немного пользы, но сдерживалась маневренность армии. Противники охотно перенимали все лучшее друг у друга. Цезарь также прекрасно видел недостатки и достоинства своего войска: уже в первой битве с Верцингеторигом на стороне римлян сражалось около 400 германских всадников (они и принесли Цезарю победу). Обе стороны не спешили испытать судьбу в решительном сражении, но с большим упорством его избегал Верцингеториг. Цезарь не мог настигнуть неприятеля и занялся войной с городами. Здесь ему везло больше: после трехдневной осады пал Веллаунодун. Та же участь постигла Кенаб. Проконсул жестоко наказал город, с которого началось восстание: почти все жители попали в плен и были проданы. Цезарь отдал Кенаб на разграбление солдатам и затем приказал сжечь дотла.

Не успели римляне насладиться зрелищем гибнущего ненавистного города, как на их пути одно за другим начали вспыхивать галльские селения. И виной тому были не легионеры — Верцингеториг решил помочь врагу в его геростратовом деле. Очень скоро гибель вражеских дворов и усадеб перестала радовать римский глаз: языки пламени пожирали и хлеб, и фураж, и добычу. Голодали лошади, вьючный скот и люди; обозленное войско Цезаря брело по земле, превращенной в пустыню.

Памятник Верцингеторигу в Клермон-Ферране (Франция)

Римляне направились в землю битуригов, где имелось много богатых городов, но и Верцингеториг решился на большее. Он предложил сжечь города, не защищенные своим местоположением или искусственными укреплениями, чтобы в них не могли найти убежище галлы, уклонявшиеся от воинской повинности, и чтобы у римлян не было соблазна вывезти оттуда провиант и другую добычу.

Цезарь рассказывает в «Записках»:

Предложение Верцингеторига было единодушно одобрено, и в один день было сожжено у битуригов более 20 городов. То же происходит и в остальных общинах. Во всех направлениях видно зарево пожаров. Но как ни огорчало все это галлов, они утешали себя уверенностью, что теперь победа почти в их руках и они скоро вернут потерянное. На общем собрании обсуждался вопрос и об Аварике — сжечь ли его или же защитить. Битуриги на коленях молят всех галлов не принуждать их своими руками поджигать этот, может быть, самый прекрасный город во всей Галлии, красу и опору их общины. Они утверждают, что защитят его благодаря его местоположению, так как он почти со всех сторон окружен рекой и болотом и доступен только в одном, и то очень узком месте. Эта просьба была уважена.

Римлян не испугали ни неприступность Аварика, ни множество защитников; они наконец — то нашли противника, который не скроется в лесной чаще, и вцепились в него мертвой хваткой. Их ждал колоссальный труд: сооружались подвижные башни, галереи и прочее, без чего невозможно было взять город. Находившиеся поблизости галлы Верцингеторига вели настоящую охоту за интендантскими отрядами Цезаря — оплачивались кровью и мешок зерна, и тощая овца. Но удивительное дело: ничто не могло сокрушить волю римлян, их стремление к победе любой ценой. Под Авариком стояли не те легионеры, что дрожали от страха перед германцами. Цезарь воспитал непревзойденное войско. Оно испытывало трудности с продовольствием, но солдаты не теряли достоинства и терпеливо это переносили.

Когда Цезарь на осадных работах обращался к отдельным легионам и говорил, что готов снять осаду, если им слишком тяжело терпеть нужду, они, все до одного, просили его не делать этого: за много лет службы под его командованием они никогда не навлекали на себя бесчестия, ниоткуда не уходили, не кончив дела; они сочли бы для себя позором оставить начатую осаду…

Более того, римляне требовали от Цезаря сигнал к бою, хотя их позиция была крайне невыгодной: немедленный штурм Аварика грозил огромными потерями. Легионеров мало интересовала добыча, они хотели принести победу своему обожаемому полководцу. Цезарь стал для своих воинов и отцом, и богом. Но и полководец никогда напрасно не рисковал жизнями преданных солдат, ему не нужна была победа любой ценой.

Цезарь разъяснил им, скольких жертв и скольких доблестных жизней должна была бы стоить эта победа: как раз потому, что он видит их полную готовность решиться на все ради его славы, он был бы повинен в величайшей несправедливости, если бы их жизнь была для него не дороже его личных интересов. Утешив этими словами солдат, он в тот же день отвел их в лагерь и стал делать дальнейшие приготовления к осаде города.

Римляне сделали невозможное: они взяли неприступный город, несмотря на то что рядом стояло все войско Верцингеторига. Причем потери их были невелики благодаря гениальности Цезаря и инженерным достижениям. А за свои труды на полуголодный желудок римляне отомстили сполна, они не дали врагам даже права на честный бой.

Прежде всего римляне позаботились о том, чтобы захватить господствующие над городом стены; раньше они служили защитой жителям Аварика, теперь именно с них легионеры убивали всех, до кого долетали стрелы и копья.

Выбитые со стен и из башен, они (галлы) остановились в клинообразном строю на площади и других открытых местах с решимостью принять сражение там, где римляне пойдут на них в атаку. Но, увидев, что никто не спускается на ровное место, но все распространяются кругом по стене, они побоялись потерять последнюю надежду спастись бегством и, побросав оружие, неудержимым потоком устремились к окраинам города. Там одни из них, давившие друг друга в узком выходе из ворот, были перебиты нашей пехотой, а другие — уже за воротами — конницей. При этом никто не думал о добыче. Озлобленные резнею в Кенабе и трудностью осадных работ, солдаты не дали пощады ни дряхлым старикам, ни женщинам, ни малым детям.

После взятия Аварика Цезарь пытался выманить Верцингеторига из лесов и болот, но тот остался верен партизанской тактике. Тогда проконсул обратился против Герговии, родного города галльского вождя. Расчет оказался верным: Верцингеториг пришел на помощь городу, но Цезарю это не доставило большой радости. Герговия имела такое же хорошее положение, как Аварик. Галлы умели выбирать места для строительства городов. Столицу арвернов не защищали болото и река, но располагалась она на чрезвычайно высоком и крутом холме, и даже Цезарь, ознакомившись с рельефом местности, оставил всякую мысль о штурме.

Римляне могли взять город измором, и на первых порах они добились некоторого успеха. Они внезапно захватили близлежащие холмы и с них затрудняли защитникам Герговии добычу продовольствия, фуража и воды. Цезарь много дней ждал, что защитники Герговии станут сговорчивее из — за возникших трудностей, но, как оказалось, время работало не на Цезаря. Все труды Цезаря сгубила его собственная удача и мужество легионеров. Согласно плану Гая Юлия, римляне атаковали соседние высоты, находившиеся у подножия городской стены. Успех им сопутствовал: легионеры почти без потерь захватили три лагеря галлов.

Знал бы Цезарь, чем обернется эта удача!

Как только высоты оказались в руках римлян, проконсул приказал трубить отбой. Он остановил 10–й легион и несколько когорт 13–го, но воины остальных легионов не услышали или не захотели услышать звук трубы. Увлеченные преследованием врага, они оказались под стенами Герговии, и тут легионеры вообразили, что для их храбрости не существует ничего непреодолимого. Паника в Герговии, по сведениям «Записок», только добавила им уверенности.

Тут во всех частях города поднялся крик; те, которые были отсюда далеко, в ужасе от внезапного переполоха решили, что враг уже в стенах, и бросились вон из города. Женщины стали бросать со стены одежду и деньги и, наклоняясь с обнаженной грудью, простирали руки и заклинали римлян пощадить их и не губить, как они это сделали в Аварике, даже женщин и детей. Некоторые из них дали даже спустить себя на руках и отдались солдатам.

Центурион 8–го легиона Л. Фабий заявил… что не допустит, чтобы кто — либо прежде него взошел на стену. И вот, взяв трех солдат из своего манипула, он на их руках поднялся на стену; в свою очередь, приподнимая их одного за другим, он вытянул их на стену.

Защитники Аварика (Рисунок XIX века)

Несколько десятков легионеров под началом центуриона того же легиона Марка Петрония подошли к городским воротам. Держа щиты над головами, они пытались их разбить. Ворота затрещали, но в следующий миг на малочисленный отряд напали галлы Верцингеторига. Истекавший кровью Петроний слишком поздно понял свою ошибку, он обратился к легионерам:

— Так как я не могу спасти и себя и вас, то, по крайней мере, позабочусь о вашей жизни, которую я своим славолюбием подверг опасности. Уходите и думайте только о себе!

С этими словами центурион напал на врагов: двоих убил, остальных оттеснил назад, и этим дал возможность штурмовавшим отступить от ворот. Сам Петроний погиб, окруженный со всех сторон галлами.

На стенах шел ожесточенный рукопашный бой. Римлянам удалось захватить небольшой участок стены, но очень скоро храбрецы оказались в ловушке. Со всех сторон на них обрушились галлы. Решимости врагам придали женщины — теперь они распустили волосы и вынесли детей, умоляя не отдавать их на поругание римлянам.

И с той, и с другой стороны сражались не щадя себя, не заботясь о собственной жизни. Но римлян было очень мало; без осадных орудий и даже лестниц не было никакой возможности оказать им какую — либо помощь. Один за другим легионеры летели вниз головой с крепостной стены. Сбросили и центуриона Луция Фабия — желанный крепостной венок стоил ему жизни. От полного разгрома римлян спасло то, что Цезарь послал для прикрытия отступавших 10–й и 13–й легионы. Стройные когорты легионеров разметали толпы галлов и позволили отойти своим израненным товарищам в лагерь. И все же потери римлян были немалыми: погибло без малого 700 легионеров, в том числе 46 центурионов, множество раненых.

Цезарь проиграл битву за Герговию по вине возжаждавших славы собственных легионеров. Однако Гай Юлий не стал наказывать солдат (ведь зачинщики этой неудачной операции уже погибли от галльских мечей), а лишь отечески пожурил оставшихся в живых. Он выразил удивление героизмом и отметил, что их не могли остановить ни лагерные укрепления, ни городская стена, но подчеркнул, что осуждает своеволие и дерзость, с которой они воображают, будто могут судить о победе и об успехе правильнее полководца. От них требуется столько же повиновения, сколько и геройства. В конце речи Цезарь ободрил солдат, посоветовал им не слишком из — за этого печалиться и не приписывать храбрости врагов того, что произошло от неудобства местности.

Однако последствия неудачного штурма Герговии были более серьезны, чем потеря 700 легионеров. Растаял миф о непобедимости Цезаря, который складывался годами. Самые значительные союзники Цезаря — эдуи — покинули римский лагерь и перешли на сторону Верцингеторига. Цезарь понял, что на некоторое время придется оставить саму мысль покорить столицу мятежной Галлии; продолжение осады было равносильно самоубийству.

О Гае Юлие Цезаре нельзя сказать, что он не проиграл ни одной битвы: Герговия и Британия — самые большие неудачи проконсула, но не его позор. Цезарь знал, когда надо остановиться, он мог смириться с поражением и отступить, он был хладнокровен и спокоен даже в величайшем бедствии, он подчинялся обстоятельствам, чтобы сохранить себя и легионы, а затем взять реванш в другом месте, в другое время. Даже поражение Цезаря — это его огромная победа, победа над собой.

А вот галлы, напротив, испытывали эйфорию. После того как римляне сняли осаду Герговии и ушли в глубь Галлии, они решили, что осталось только их найти и добить. И жестоко просчитались.

Сражение при Алезии

Огромное войско Верцингеторига встало под Алезией (ныне Ализ — Сент — Рен). Позиция была чрезвычайно удобной: город находился на скрещении дорог, по которым Цезарь вероятнее всего должен идти. Ситуация складывалась как нельзя лучше. Вся Галлия поставила всадников Верцингеторигу, и несметное войско ожидало колонну римлян, чтобы без особых усилий растерзать ее. Хвастовство кельтов не знало границ, если судить по «Запискам о галльской войне».

Всадники дружно кричат, что надо обязать себя священной клятвой — не принимать в дом и не пускать к детям, родителям и женам никого, кто два раза не проскачет сквозь неприятельскую колонну.

Даже рассудительный Верцингеториг с презрением отзывался о коннице противника на совете:

— Галлы не должны сомневаться: никто из неприятельских всадников не осмелится показаться из — за рядов прикрывающей их пехоты.

Галлы не учли, что имели дело с Цезарем. Они наивно полагали, что после стольких неудач у проконсула опустились руки и он бесцельно мечется по Галлии в надежде добраться до старых римских провинций. Воодушевленные отступлением Цезаря, упоенные собственными успехами, галлы не понимали, что пока Цезарь жив — он непобедим. И Алезия — ловушка, которую Цезарю готовили наивные кельты, — прославила его на долгие века.

Галльская конница, разделившись на три отряда, устремилась к колонне римлян. Однако всадники Цезаря остановили врагов на правом фланге и отбросили к пехоте. То же ожидало и два других отряда, которые намеревались взять римлян в клещи.

Каким образом Цезарь стал обладателем превосходной конницы? Ответ найдем в «Записках».

Так как Цезарь знал о численном превосходстве неприятельской конницы и, будучи отрезан от всех дорог, не мог получить никакой поддержки ни из Провинции, ни из Италии, то он послал за Рейн к германским племенам гонцов, чтобы получить от них конницу и легковооруженную пехоту, сражающуюся в ее рядах. Когда германцы прибыли, то их лошади оказались не вполне удовлетворительными. Поэтому Цезарь взял лошадей у военных трибунов и прочих римских всадников, а также у добровольцев — ветеранов и распределил их между германцами.

Никому из галльских всадников не удалось сдержать клятвы. Многие из них не увидели ни жен, ни родителей, ни детей. Их тела, изрубленные беспощадными германцами, усеяли поле между легионами, продолжавшими наступать, и лагерем галлов. Наемники вели кровавую жатву до тех пор, пока галльская конница не спряталась за спинами своих пеших воинов.

Теперь пришло время легионов. Приближение римлян вызвало панику в рядах галлов. Верцингеторигу не понадобилось много времени, чтобы оценить ситуацию и предположить результат столкновения. И он принял решение отходить под стены Алезии. Хотя отходить — это неточно сказано. Сражение пеших войск, даже не начавшись, закончилось повальным бегством галлов. Римляне преследовали их. Пока было светло, легионерам Цезаря удалось перебить около 3 тысяч человек в арьергарде противника.

Алезия располагалась на вершине высокого холма. С двух сторон подступы к ней защищались естественными преградами — реками, с двух других город окружали холмы. Лишь напротив ворот, приблизительно на 3 мили (около 4–5 километров) в длину, тянулась равнина.

Цезарь сразу понял, что взять штурмом очередной оплот галлов невозможно.

Впрочем, Верцингеториг еще надеялся дать бой под стенами города и не торопился входить в Алезию. Даже после недавнего поражения войско галлов состояло из 80 тысяч пехоты и 15 тысяч конницы; Цезарь имел немногим более 30 тысяч воинов. Очередное конное сражение на равнине снова закончилось победой римлян. (Впрочем, не столько римлян, сколько германцев — этих бесстрашных всадников нисколько не волновало, что галлы в несколько раз превосходят их количественно; германцы считали: чем многочисленнее враг, тем больше добыча.)

Цезарь не оставил Верцингеторигу выбора; последнему не было смысла оставаться в лагере под стенами города, не мог он и вырваться с огромным неповоротливым войском на просторы Галлии — римляне сразу бы настигли деморализованных недавними поражениями галлов и перебили их. И войско Верцингеторига вошло в город, надеясь найти спасение в стенах Алезии, но попало в коварную западню.

«Борьба под Алезией пользуется заслуженной славой, так как ни одна другая война не дает примеров таких смелых и искусных подвигов», — пишет Плутарх, и с ним невозможно не согласиться. Гениальность Цезаря, его лучшие качества полководца наиболее ярко проявились при осаде этого города.

Верцингеториг убедился в полной бесполезности своей конницы, тем более не было корма для лошадей, и они слабели с каждым днем. Галльские всадники прорвались через римский недостроенный участок укреплений. Перед этим галльский вождь поручил всадникам посетить все общины и собрать на войну всех способных носить оружие. И еще предупредил, что «если они не проявят достаточной энергии, то вместе с ним обречены на гибель 80 тысяч человек отборного войска. По сделанному подсчету, у него хватит хлеба с трудом на 30 дней, но при известной бережливости можно продержаться несколько дольше».

По сведениям Плутарха, «число запершихся в городе было не менее 170 тысяч». Кроме войска Верцингеторига, в городе находились его жители, да и население окрестных сел бежало в Алезию, надеясь здесь найти спасение. Казалась бессмысленной сама затея взять город с таким большим количеством защитников. А Цезарь был доволен, что его главный враг оказался в городе, и на этот раз твердо решил с ним покончить.

Едва ли при осаде античного города использовалось больше сложнейших и невероятных по масштабам сооружений, как под Алезией. Римляне окружили город линией укреплений, общая длина которой составила 11 миль (более 16 километров). «В соответственных пунктах на ней был разбит лагерь и устроено 23 редута. В этих редутах днем стояли сторожевые посты для предупреждения внезапных вылазок; сильные отряды караулили их и ночью».

Перед выросшей стеной римляне выкопали ров шириной 20 футов (около 6 метров) с отвесными стенками. Через 400 футов (около 120 метров) прокопали еще два рва. Средний из них заполнили водой, подведенной из ближайшей реки.

Сооружения получились весьма внушительные, но защитников явно не хватало. Малочисленность войска вынудила Цезаря прибегнуть к сложной системе ловушек и прочих хитростей. В местах соединения бруствера с валом устроили рогатки, затруднявшие врагам восхождение на стены. Перед укреплениями выкопали небольшие рвы. В них установили срубленные стволы деревьев с заостренными и очень прочными сучьями. Снизу стволы скреплялись так, что их невозможно было ни вырвать, ни даже пошатнуть. Кто попадал в эти ямы, оказывался пронзенным остриями стволов и сучьев. Такие ловушки назывались могильными столбами.

В другие ямы закапывались заостренные и обожженные стволы толщиной в человеческое бедро. Ямы устраивали по пять рядов в трех футах друг от друга. Такие западни носили название лилий, ибо по форме напоминали этот цветок. Ямы прикрывали хворостом и дерном для маскировки.

Вдобавок римляне вкапывали в землю колья в фут длиной с железными крючьями. Размещались они на небольшом расстоянии друг от друга в разных местах. Их называли стрекалами. Проконсул предусмотрел все и блестяще подготовился к любому развитию событий. Вот что мы узнаем из «Записок»:

По окончании всех этих работ Цезарь выбрал, насколько позволяла местность, самую ровную полосу и провел на ней совершенно такую же линию укреплений в 14 миль в окружности, но обращенную наружу, именно против ожидаемого извне неприятеля, чтобы он даже в очень большом количестве не был в состоянии окружить со всех сторон его караульные отряды. А чтобы не быть вынужденным выходить из лагеря с опасностью для своего войска, он приказал всем запастись хлебом и фуражом на 30 дней.

Галлы с ужасом взирали на грандиозные сооружения римлян. Большинство их впало в апатию, и Верцингеторигу не удалось даже организовать приличную вылазку. Ему, Верцингеторигу, римляне не оставили ни малейшей возможности пополнить запасы продовольствия. Единственное, что оставалось галлам, — это экономить. Однако неумолимо приближался день, когда экономить будет нечего. Все надежды галлы возлагали на помощь, которую должна собрать со всей Галлии прорвавшаяся конница Верцингеторига. Но как ее дождаться, когда все хлебные хранилища опустошены до последнего зернышка? И тогда Верцингеториг созвал собрание самых влиятельных представителей галльских народов.

Из высказанных мнений преобладали два: либо сдаться Цезарю на приемлемых условиях, либо, пока есть силы, напасть на римлян всем вместе (а там уж как повезет). Третий путь, весьма жестокий и бесчеловечный, предложил опытный воин — арверн Критогнат:

— Я не намерен говорить ни слова о предложении тех, которые называют капитуляцией позорнейшее рабство; по моему мнению, их надо исключить из числа граждан и не допускать на собрания. Я желаю иметь дело только с теми, которые высказываются за вылазку: в их предложении все вы единогласно признаете следы старой галльской храбрости. Но не храбрость это, а слабохарактерность — не суметь короткое время вынести продовольственную нужду. Людей, добровольно идущих на смерть, легче найти, чем таких, которые терпеливо выносят лишения. При всем том я одобрил бы это предложение — так высоко ценю честь, — если бы я видел, что в жертву приносится только наша жизнь. Но при нашем решении мы должны подумать о судьбе всей Галлии, которую мы подняли на ноги с тем, чтобы получить от нее помощь. Когда нас 80 тысяч человек будет сразу на одном месте убито, откуда, по вашему мнению, возьмется мужество у наших близких и кровных родственников, если они вынуждены будут принять решительный бой на наших трупах? Каков же мой совет? Делать то, что делали наши предки в далеко не столь значительной войне с кимврами и тевтонами: загнанные в свои города и страдая от такой же нужды в съестных припасах, они поддерживали жизнь свою трупами людей, признанными по своему возрасту негодными для войны, но не сдались врагам. Если бы у нас не было такого примера, то я признал бы делом чести создать его во имя свободы и завещать потомкам.

Галльские старейшины все же не решились воспользоваться чудовищным советом Критогната, но поступили ненамного гуманнее. Воины безжалостно выбросили за городские ворота всех жителей Алезии, которые накануне с ликованием приняли в свой город армию Верцингеторига; то есть избавились от «всех негодных для войны по нездоровью или по годам». Ни просьбы, ни мольбы женщин, стариков, детей не смягчили сердца соплеменников.

В отчаянии жители Алезии бросились к римским укреплениям, чтобы предложить себя в качестве рабов и наложниц в обмен на кусок хлеба. Но в данный момент легионерам Цезаря не нужны были лишние рты ни в каком качестве.

Люди метались между стенами родного города и укреплениями Цезаря. Многие проваливались в римские скрытые ямы и гибли на острых копьях. Одни попадали туда случайно, другие сознательно, чтобы покончить с ненужной жизнью и тем самым избежать ужаса голодной смерти.

Войско, собранное со всей Галлии и появившееся под Алезией, насчитывало около 250 тысяч человек пехоты и 8 тысяч конницы — таковы цифры «Записок о галльской войне». Плутарх определяет численность войска, явившегося на помощь Верцингеторигу, в 300 тысяч человек.

При виде таких сил гарнизон Алезии охватило всеобщее ликование, как будто победа уже была одержана; все поздравляли друг друга и стремились как можно скорее соединиться с братьями по оружию на противоположной стороне римских укреплений. Настроение галлов можно понять; более удивительно, что римлян, оказавшихся между двух огней, не охватила паника. Впрочем, и этому есть объяснение: с легионерами находился Гай Юлий Цезарь. Пешком или на коне, он появлялся то на внешней линии укреплений, то на внутренней. Проконсул лично расставлял легионеров на самых опасных местах. Несмотря на то, что воинов не хватало, он позаботился, чтобы каждый участок обороны имел резерв.

Цезарь был везде и всюду. И везде успевал ободрить своих легионеров так, что те готовы были сражаться за двоих, за троих. Готовы были умереть за Цезаря, как раньше умирали за отечество, за Рим.

Положение было критическим, и Цезарь старался не совершить ошибку. Это стоило огромного напряжения физических и моральных сил, но проконсул не мог себе позволить расслабиться даже на мгновение. Опасность никогда не вынуждала его опустить руки, положиться на судьбу и случай. Наоборот, опасность мобилизовывала ум и волю покорителя Галлии, и самые дерзкие его поступки неожиданно давали положительный результат. Более того, своей верой в победу, своим неукротимым духом Цезарь заряжал сердца легионеров, и все оказывалось подвластно римлянам.

Галлы атаковали укрепления Цезаря с двух сторон. Особенно нелегко римлянам пришлось на внешнем кольце, где наступали свежие, не истощенные голодом силы. Не надеясь на свою конницу, враги расположили в ее рядах множество пеших воинов: стрелков и легковооруженных пехотинцев. Это новшество позволило не только выдержать первый удар римлян, но и нанести им значительный урон. Лучники успели выпустить по нескольку стрел еще до столкновения обеих конных лав. Затем галлы, жертвуя своими жизнями, принялись бросаться прямо под лошадей, вспарывая им животы, подрубая ноги.

Сражение шло на виду у галльского лагеря, вся панорама открывалась со стен Алезии. Всякая удача отмечалась громкими криками соплеменников. Это придавало сражавшимся еще больше храбрости. Казалось, страх смерти — важнейший из человеческих инстинктов — совершенно покинул галлов.

Настал момент, когда все многолетние труды Цезаря, и он сам, оказались на краю гибели. Его войско, окруженное со всех сторон врагами, было в худшем положении, чем легионы Красса накануне гибели в Парфии. Но под Алезией стояли легионеры Цезаря, которые семь лет не выпускали из рук оружие, которые привыкли попадать в критические ситуации и выходить победителями из невероятных положений. Они надеялись на собственное мужество и гений Цезаря. И на этот раз все необходимое для победы было с ними.

Легионеры без страха смотрели на тысячи врагов и спокойно выполняли приказы Цезаря и его легатов. Цезарь не сделает шаг навстречу гибели. Проконсул Галлии знает, что нет ничего невозможного для него в этом мире, и никто не в силах остановить его на пути к цели. Цезарь совершил самое важное для победы — то, чего не удалось сделать Марку Крассу в песках Месопотамии. Он поселил в сердцах легионеров непоколебимую уверенность, что никто не сможет противостоять римскому мечу, что легионер Цезаря непобедим.

Битва конницы была долгой, упорной и кровопролитной: кровавые жернова работали непрерывно с полудня и до захода солнца. Чаша весов долго колебалась, не желая отдавать предпочтение ни одной стороне, пока наконец Цезарь не бросил в атаку германцев. Римские всадники расступились, чтобы открыть им дорогу.

Благодаря германцам победа распростерла свои крылья и летела к Цезарю. Галлов отбросили от укреплений и обратили в бегство. Хуже всех пришлось пешим воинам, которые доставили римлянам немало беспокойства в начале битвы. Угнаться за собственными всадниками они не могли, а потому галльских стрелков и легковооруженных воинов окружили и безжалостно перебили. И в других пунктах римляне преследовали отступавшего неприятеля. Тогда те, кто выступил из Алезии, отчаялись, разуверились в победе и отступили в город.

Весь следующий день галлы занимались изготовлением фашинника для заваливания рвов, лестниц и багров, а ночью вознамерились взять реванш за проигранное сражение.

Они выступили бесшумно в полночь из лагеря и приблизились к полевым укреплениям, — рассказывают о новой битве «Записки». — Внезапно подняв крик, который для осажденных должен был служить сигналом их наступления, они бросают фашинник, сбивают наших с вала пращами, стрелами и камнями и вообще подготовляют штурм. В то же время Верцингеториг, услыхав их крик, дает своим сигнал трубой к наступлению и выводит их из города. Наши занимают на укреплениях свои посты, которые каждому были назначены в предыдущие дни, и отгоняют галлов фунтовыми пращами, кольями, расставленными по всем шанцам, и свинцовыми пулями. Так как за наступившей темнотой ничего не было видно, то много народа с обеих сторон было переранено.

Тем временем, к самым опасным участкам римляне подтянули метательные машины: баллисты, катапульты, скорпионы. Не считаясь с потерями, галлы упорно продвигались к римской стене. На пути к цели их поджидала новая смертельная опасность: целыми толпами враги стали проваливаться в ямы, натыкаться на стрекала и наносить себе раны крючьями. Заплатив страшную кровавую цену, галлы так и не смогли прорвать линию обороны Цезаря.

Приближался рассвет. Оставив горы трупов, галлы вернулись в лагерь.

Успехи Верцингеторига были более чем скромны. Ему удалось преодолеть рвы, но на это ушла вся ночь. Даже не попытавшись штурмовать римскую стену, Верцингеториг отступил в Алезию.

Дважды потерпев жестокое поражение, враги Цезаря больше не надеялись на быстрый успех; не помогало им ни традиционное галльское презрение смерти, ни численное превосходство. Следующее нападение на римлян было тщательно продумано с учетом сведений, добытых разведкой, и советов людей, хорошо знавших местность.

На северной стороне римских укреплений находился холм, который вследствие его обширности Цезарь не смог опоясать сплошной линией стен и рвов. Впрочем, больше сказался недостаток времени: в процессе галльской войны римляне насыпали целые горы и сносили природные холмы, копали рвы на каменистой почве. Легионеры в совершенстве овладели фортификационным искусством, а их военачальник использовал любую возможность, чтобы избежать пролития римской крови.

На холме римляне разбили лагерь и разместили два легиона.

И вот галлы нашли ахиллесову пяту римлян. Они сосредоточили у подножия холма огромные силы: 60 тысяч человек, отобранных из племен, которые славились своей храбростью, ожидали условного сигнала. Командование поручили арверну Веркассивеллауну, родственнику Верцингеторига.

Своим особым чутьем Цезарь безошибочно определил, где должны развиваться основные события, и появился на холме задолго до того, как на равнине начали скапливаться галльские войска. Ветер развевал пурпурный полудаментум на плечах военачальника. Он не только вдохновлял своих легионеров, но и руководил каждым их шагом, каждым подразделением. «Цезарь, выбрав удобный пункт, видит с него, что где делается: где наших теснят, туда он посылает резервы», — сказано в «Записках». Несмотря на недостаток в людях, он всегда держал в запасе резервы, которые бросал в бой на самом опасном участке в самое критическое время.

Сражение было чрезвычайно упорным и жестоким, как и всякий последний бой. На кону стояли слишком дорогие лоты: Западная Европа либо становилась свободной, либо окончательно превращалась в римскую провинцию.

В полдень галлы пошли на штурм холма. На этот раз они не стали бездумно бросаться на римские укрепления. Часть галлов занялась поисками ловушек Цезаря, шедшие следом заваливали их землей и фашинником. Другие же, построившись черепахой, поднимались на холм. Вот они достигли первой линии римской обороны и вступили в бой. Очень скоро сражение шло по всей возвышенности, и римляне уже не могли противодействовать врагам, уничтожавшим ловушки и засыпавшим рвы.

В тылу сражавшихся легионеров раздались боевые вражеские кличи. Это Верцингеториг опять повел в атаку истощенное войско.

Вместе с последним резервом Цезарь сам вступил в бой. «О его прибытии узнали по цвету одежды, которую он носил в сражениях как знак отличия». Цезарь неслучайно надел положенный ему по римской традиции пурпурный плащ. Он, конечно, привлекал галлов, но являлся для легионеров лучше знамени. Цезарь шел на неимоверный риск, но другого выхода у него не было.

Ряды галлов расстроились, и довольно скоро в их войске не осталось и следа воинственности, дисциплины, порядка. В отдельных местах еще шел бой, но основная масса галлов поглядывала назад. Путь к отступлению был свободен, и это подтолкнуло галлов воспользоваться им как можно скорее. Лучшие галльские воины, отобранные лично Веркассивеллауном, бежали к своему лагерю. Они смирились с тем, что потерпели очередное поражение от Цезаря. Они бежали, надеясь, что завтрашний день будет более счастливым.

Цезаря простая победа не устраивала, в его планах на завтра не было очередной битвы с галлами. Внезапно на пути бегущих возникли свирепые германские всадники. И началось беспощадное уничтожение деморализованного противника. Окружение и резня произошли так быстро, что оставшееся в лагере галльское войско не смогло оказать помощь Веркассивеллауну. Десятки тысяч разноплеменных галлов, словно парализованные, смотрели, как гибнет в кольце цвет их воинства. Спаслись очень немногие. Веркассивеллаун попал в плен. Легионеры собрали у подножия холма 74 знамени врагов и бросили их к ногам Цезаря. Началось массовое бегство из галльского лагеря.

В «Записках» отмечается:

И если бы наши солдаты не были утомлены напряженным трудом за целый день, то все неприятельские полчища могли бы быть уничтожены. Посланная около полуночи конница нагнала арьергард; много народу было при этом взято в плен и убито; остальные разбегаются по своим общинам.

Галльская 300–тысячная армия исчезла, словно пыль после дождя.

Защитники Алезии были обречены: у них не осталось ни сил, ни средств, ни желания продолжать бессмысленную борьбу. На следующий день после битвы Верцингеториг созвал общее собрание и отдал себя в его распоряжение:

— Как скажете, так и будет. Или моей смертью удовлетворите римлян, или выдайте меня живым.

Подавленные галлы не могли решить даже этого вопроса. Они отправили послов к Цезарю, чтобы тот определил дальнейшую судьбу их вождя. Цезарь пожелал видеть своего главного врага живым.

Плутарх красочно описывает сцену сдачи в плен арвернского вождя:

Верцингеториг, руководитель всей войны, надев самое красивое вооружение и богато украсив коня, выехал из ворот. Объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, он соскочил с коня, сорвал с себя все доспехи и, сев у ног Цезаря, оставался там, пока его не заключили под стражу, чтобы сохранить для триумфа.

Пять лет Верцингеториг провел в римской тюрьме, затем в 46 году до н. э. его провели по улицам Рима во время триумфа Цезаря и обезглавили. Последнего защитника свободной Европы высоко оценил Т. Моммзен. Интересны рассуждения немецкого историка о рыцарстве в политике:

Подобно тому как после пасмурного дня солнце показывается в минуту заката, так судьба дарует погибающим народам последнего великого человека. Так стоит на исходе финикийской истории Ганнибал, на исходе кельтской — Верцингеториг. Ни один из них не мог спасти свой народ от иноземного господства, но они избавили его от позора бесславной гибели. Верцингеторигу, как и Ганнибалу, пришлось бороться не только с внешним врагом, но прежде всего с антинациональной оппозицией оскорбленных эгоистов и испуганных трусов, которая всегда свойственна выродившейся цивилизации. И вместе с тем, едва ли существует более резкая противоположность, чем та, какую мы видим между трезвым гражданином финикийского торгового города, в течение 50 лет с неизменной энергией стремившимся к одной и той же великой цели, и смелым королем страны кельтов, чьи громкие подвиги и великодушное самоотвержение совершилось в течение одного короткого лета.

Древний мир не знает другого подобного человека, рыцаря как по своим внутренним качествам, так и по внешнему виду. Но не рыцарем должен быть человек, а тем более государственный деятель. Не герой, а рыцарь с презрением отказался от бегства из Алезии, между тем как один он был важнее для народа, чем сто тысяч обыкновенных храбрых людей. Не герой, а рыцарь принес себя в жертву, между тем как эта жертва покрыла позором народ, который трусливо и бессмысленно при своем последнем издыхании назвал преступлением против насильника свою предсмертную всемирно — историческую борьбу. Насколько иначе поступал в подобных случаях Ганнибал!

Памятник Верцингеторигу на месте Алезии (Ализ-Сент-Рен, близ Семюра. Франция)

Гай Юлий Цезарь был рыцарем, но только в тех случаях, когда это было выгодно. Он был рыцарем настолько, насколько позволяла ему политика, насколько его благородство не препятствовало достижению цели. То есть нечасто. Его путь к власти над Европой отмечен небывалой жестокостью, коварством и подлостью. Он берег и ценил собственных легионеров как орудие власти над миром, но миллионы галлов не являлись для него людьми. В общем, Цезарь был таким, каким и положено быть великому политику. При желании любой может найти в этом честолюбивом римлянине как положительные, так и отрицательные черты.

Успех истребления

«Разделяй и властвуй!» — Цезарь получил в соответствии с этим лозунгом все, что было нужно. Пленных галлов он распределил в своем войске в качестве военной добычи — по человеку на легионера. Избежали рабства лишь самые многочисленные и могущественные народы — арверны и эдуи. Из — за арвернов галлы оказались втянутыми в эту ужасную бойню; теперь нетрудно догадаться, как будут относиться к арвернам прочие народы, пострадавшие больше зачинщиков. Последующие события лишь подтвердили, что это была не милость Цезаря, а изощренная хитрость. На остальных галльских землях Цезарь тушил последние искры пожара с неизменной жестокостью. Он не считался даже с традициями римской дипломатии, не брезговал предательством и подлостью.

Наместник Галлии вступил в переговоры с одним из галльских вождей — Коммием. На встречу с ним Цезарь послал центуриона Гая Волусена Квадрата, которому было дано поручение убить знатного галла. Затея провалилась, так как поручение было слишком необычным даже для римлян.

Авл Гирций, продолживший «Записки о галльской войне», сообщает:

Обе стороны сошлись для переговоров, и Волусен, как было условлено, схватил Коммия за руку. Но центуриону — был ли он смущен непривычной задачей, или ему в этом помешали друзья Коммия — не удалось покончить с ним. Впрочем, первым же ударом меча он нанес Коммию тяжелую рану в голову… После этого Коммий, как говорили, решил никогда не показываться ни одному римлянину на глаза.

Цезарь долго не мог поймать другого знатного галла — Амбиорига. Тогда проконсул решил оставить в покое вождя, но лишить его народа.

Он выступил для опустошения и разорения страны Амбиорига: потеряв надежду на то, что этот устрашенный беглец когда — либо попадется ему в руки, он считал неотложным делом своей чести до такой степени истребить в его стране жителей, дома и скот, чтобы уцелевшие, если только таковые будут, из ненависти к Амбиоригу за свои великие бедствия лишили его всякой возможности вернуться к себе на родину.

Цезарь оставил соотечественников неуловимого вождя лишь тогда, когда разорил всю страну, когда римские войска все пожгли и разграбили, много народа перебили, многих взяли в плен.

После такого урока Цезарь переместился на земли карнутов, которые первыми начали войну и захватили Кенаб. Он потребовал выдачи Гутруата. Цезарь настолько убедительно произнес свое требование, что карнуты поняли: доброта его не бесконечна и на их вождя не распространяется. На следующий день тот, кого считали национальным героем, был доставлен в лагерь Цезаря собственными гражданами. Цезарь отдал его на казнь толпе легионеров, которые забили Гутруата до смерти, а затем обезглавили.

Самые отчаянные галлы нашли убежище в Укселлодуне. Этот город был практически неприступен, ибо со всех сторон его окружали отвесные скалы и, по словам Гирция, для тяжеловооруженных солдат подъем на них был бы труден даже при полном отсутствии защитников. В городе имелся большой запас продовольствия, и немногочисленный галльский гарнизон мог успешно сражаться месяцами и годами. Мог… если бы противником был не Цезарь, а любой другой полководец.

Проконсул непременно желал добраться до мятежников и подвергнуть их наказанию, чтобы показать всем галлам, к чему приведет сопротивление римлянам, и чтобы никакие племена не вздумали, в расчете на выгоды своего местоположения, начать борьбу за свое освобождение.

Неистощимый ум Цезаря нашел выход из этой безнадежной ситуации. Оказалось, в крепости не было источника воды — одной из немногих вещей, без которых человек не может существовать.

Гай Юлий расставил посты стрелков и пращников между городом и рекой, а напротив самого легкого спуска установил метательные машины. Горожане, потеряв немало людей убитыми и ранеными, поняли, что от реки они отрезаны окончательно.

Однако существовал еще ручеек непосредственно у основания городской стены. И за этот источник развернулась борьба. Цезарь решил построить плотину, что было непросто при постоянных стычках с неприятелем.

На плотине устанавливается башня в десять этажей — не с тем, конечно, чтобы достигнуть высоты городских стен (это было невозможно ни при каких угодно осадных работах), но чтобы она была выше верхней части источника. С этой башни начали обстреливать из метательных машин подход к источнику, так что горожане могли только с большой опасностью добывать воду. Таким образом, погибли от жажды не только все животные, мелкие и крупные, но и множество людей.

Тем не менее горожане продолжали упорно сражаться и даже едва не сожгли грандиозные сооружения Цезаря.

Но даже башня в десять этажей имела второстепенное значение. Все время, пока шла вокруг нее борьба, римляне из галереи рыли подземные ходы в надежде докопаться до жилы подземного источника. Им это удалось.

Таким образом, этот живой ключ вдруг иссяк и поверг граждан в полное отчаяние, так что они объясняли это событие не изобретательностью людей, но волей богов. Вследствие этого они по необходимости должны были сдаться.

Добровольной сдачей галлы надеялись сохранить себе жизнь. Цезарь не упустил случая преподать урок своим новым подданным. По его приказу всем, кто носил оружие, отрубили руки, но оставили в живых, чтобы нагляднее было наказание. Хотя даже массовые истребления галлов у него логичны и оправданны. Когда отпала необходимость в кнуте, проконсул с неменьшим рвением пользуется пряником. Последнюю зиму своего наместничества Цезарь проводит в Галлии, а не в Италии, как обычно. Он ищет дружбы у своих разбитых, наполовину уничтоженных и разоренных подданных:

В то время когда Цезарь зимовал в Галлии, его единственной целью было сохранять дружественные отношения с общинами, ни в одной из них не возбуждать излишних надежд на восстание и не подавать повода к нему. Менее всего хотел бы он быть поставленным в необходимость вести какие бы то ни было военные действия перед самым своим уходом. Поэтому он обращался к общинам в лестных выражениях, их князей осыпал наградами, не налагал никаких тяжелых повинностей и вообще старался смягчить для истощенной столькими несчастливыми сражениями Галлии условия подчинения римской власти. Таким путем он без труда поддерживал в ней спокойствие.

Цезарь добился спокойствия в покоренной провинции, превзойдя в галльских войнах знаменитых римских полководцев — он дал гораздо больше сражений и истребил больше врагов.

Плутарх уточняет:

За те неполные десять лет, в течение которых Цезарь вел войну в Галлии, он взял штурмом более 800 городов, покорил 300 народностей, сражался с 3 миллионами людей, из которых 1 миллион уничтожил во время битв и столько же захватил в плен.

Забегая немного вперед, заметим, что во время гражданской войны в одной лишь Галлии не велись боевые действия против Цезаря. А момент был самый благоприятный! Загадка? Но кому воевать? Третья часть мужского населения Галлии погибла в войнах с римлянами, вторая треть попала в рабство, из них многие окончили жизнь на гладиаторской арене. Гибли не только в битвах, и не только мужчины — уничтожались целые народы, с женщинами и детьми, городами и селами. Оставшаяся треть довольно быстро романизировалась; так галльский народ прекратил свое существование.

Можно бесконечно долго рассуждать, какую пользу Европе принесло завоевание Галлии, какой прогресс принес Цезарь на территорию в полмиллиона квадратных километров. Однако те, кто так мудро мыслит, вероятно, не хотели бы попасть в число двух третей населения Галлии, которые заплатили свободой или жизнью за право оставшейся трети разговаривать на испорченной латыни.

Глава 3. Гражданская война

Нелегко далась Цезарю победа над Верцингеторигом. Не раз проконсул и все его дело оказывались на краю гибели. И после гениальнейшего сражения за Алезию Цезарь с удивлением заметил, что его положение в Риме не упрочилось, как следовало ожидать, а, наоборот, стало как никогда шатким. В 53 году до н. э. в Месопотамии погиб союзник Цезаря — Марк Красс. Этот участник триумвирата неоднократно спасал Цезаря от кредиторов. Многолетнее соперничество Красса с Помпеем также было на руку проконсулу Галлии.

Союзники и враги

Красс был честолюбивым, как и любой римлянин, но не настолько, чтобы яростно бороться за призрачную царскую корону в пока еще республиканском Риме. По характеру он был таким, что если бы не удалось стать царем Рима, его устроила бы роль банкира нового римского царя; Цезарь мог вообще рассчитывать на него, не опасаясь увидеть в нем союзника своих врагов. Помпей с Цезарем, потеряв Красса как противовес, остались друг против друга. Именно «против» а не «вместе», ибо после смерти Юлии их отношения охладели и с каждым годом становились только хуже. Плутарх несколько упрощает сложившуюся ситуацию, но тщательно скрываемое противостояние все чаще прорывалось наружу и выплескивалось на улицы Рима.

Цезарь давно уже решил низвергнуть Помпея — так же, конечно, как и Помпей его. После того как Красс, которого любой из них в случае победы имел бы своим противником, погиб в борьбе с парфянами, Цезарю, если он хотел быть первым, не оставалось ничего иного, как уничтожить того, кому первенство уже принадлежало, а Помпей, чтобы не допустить такого исхода, должен был своевременно устранить того, кого страшился.

Помпей лишь недавно начал опасаться Цезаря, а прежде относился к нему с пренебрежением, считая, что нетрудно будет уничтожить того, кто обязан своим возвышением ему, Помпею. Цезарь же, словно атлет, надолго удалился из поля зрения своих соперников. В галльских войнах он упражнял и себя и войско и подвигами своими настолько увеличил свою славу, что она сравнялась со славой побед Помпея.

Цезарь имел в Риме еще одного союзника — не менее значительного, чем Красс. То был скандально известный народный трибун; как мы помним, из — за него Цезарь развелся с женой, но не прекратил дружбы с этим соперником по женской части. Клодий имел огромное влияние на римский плебс. После того как трибун добился введения закона о бесплатных раздачах хлеба, чернь была готова выполнить любой его приказ. Даже консулы и сенат не обладали такой властью в Риме, как дерзкий Клодий.

Для большей важности Клодий обзавелся собственным войском, проще говоря, вооруженными бандами из гладиаторов, плебеев, вольноотпущенников и рабов. Они безнаказанно бродили по городу, грабили и убивали тех, на кого указывал перст всемогущего народного трибуна. Клодий раздавал государственные должности в Риме своим любимцам либо продавал их за деньги. Распоряжения Помпея отменялись вездесущим трибуном. Для борьбы с ним сенат создал такие же разбойничьи банды под руководством Милона. Однажды оба предводителя встретились на дороге, ведущей в Рим. Встреча была совершенно случайной, Клодий с Милоном даже не узнали друг друга и уже почти разминулись. И тут мятежного трибуна узнал раб Милона и, желая угодить своему хозяину, ударил друга Цезаря кинжалом в спину.

Клодий еще был жив; его, истекавшего кровью, перенесли в ближайшую гостиницу. Туда вскоре вернулся Милон, решивший все же закончить начатое.

Когда весть об убийстве Клодия достигла Рима, там стало твориться невообразимое. Весь город не спал, плебеи собрались на форуме и рыдали так, как будто только что потеряли всех ближних родственников. Наутро окровавленное тело кумира они отнесли в курию (здание, где заседал сенат).

Аппиан Александрийский рассказывает:

Это было сделано для того, чтобы оказать Клодию посмертные почести, так как он принадлежал к сенаторскому сословию, или, может быть, для того, чтобы выразить порицание сенату, пренебрегающему происшедшим. Те из присутствующих, кто посмелее, снесли в одно место скамьи и сиденья сенаторов и подожгли их, отчего и курия, и много соседних домов сгорели вместе с телом Клодия.

Было бы наивно полагать, что со смертью главного возмутителя спокойствия Рим вернется к традициям старой доброй республики. Увы! В одну реку нельзя войти дважды. По свидетельству Плутарха, упадок гражданской жизни привел к тому, что раньше казалось бы невозможным, диким.

…Лица, домогавшиеся должностей, сидели на площади за своими столиками с деньгами и бесстыдно подкупали чернь, а нанятый народ приходил в собрание, чтобы бороться за того, кто дал ему денег, — бороться не с помощью голосования, а луками, пращами и мечами. Нередко собравшиеся расходились лишь после того, как осквернят возвышение для оратора трупами и запятнают его кровью.

Государство погружалось в пучину анархии, подобно судну, несущемуся без управления, так что здравомыслящие люди считали счастливым исходом, если после таких безумств и бедствий течение событий приведет к единовластию, а не к чему — либо еще худшему. Многие уже осмеливались говорить открыто, что государство не может быть исцелено ничем, кроме единовластия, и нужно принять это лекарство из рук наиболее кроткого врача, под каковым они подразумевали Помпея.

Помпей всю свою сознательную жизнь стремился быть первым, лучшим. Он ревностно следил за успехами конкурентов, из последних сил стремился прибрать к рукам все римские дела, исполнение которых может принести славу и почести. Однако настоящей решимости Помпею не хватало. Корона валялась у него под ногами. Ее не надо было ни у кого отнимать — всего лишь поднять и водрузить на собственную голову.

Помпей же, притворно, на словах, отнекиваясь от такой роли, на деле более всего добивался именно того, чтобы его провозгласили диктатором. Катон и его друзья поняли это и провели в сенате предложение избрать Помпея единственным консулом, чтобы тот, удовольствовавшись таким более или менее законным единовластием, не добивался диктатуры.

Враги Цезаря, следившие за его временными неудачами в Галлии и Риме, решили, что ему приходит конец. Подняли головы все: от верного защитника республики Катона до множества мелких завистников — непременных спутников великого человека. Каждый стремился сделать Цезарю еще больнее, когда ему и без того приходилось нелегко — Верцингеториг и не подозревал, что в своей ненависти к Цезарю он найдет самых преданных единомышленников не в Галлии, а в Риме.

Римские сенаторы потребовали отнять права римского гражданства у жителей Нового Кома в Галлии. Процедура была затеяна исключительно с целью «оскорбления и поношения Цезаря», так как основал эту колонию именно он. Консул Марцелл высек розгами одного из членов тамошнего совета, заметив при этом:

— Это тебе в знак того, что ты не римский гражданин, отправляйся теперь домой и покажи рубцы Цезарю.

По закону Порция, принятому в начале II века до н. э., римских граждан запрещалось подвергать телесным наказаниям.

Аппиан рассказывает:

Дерзость Марцелла дошла до того, что он предлагал до окончания срока послать Цезарю преемников по наместничеству. Но Помпей воспрепятствовал этому под тем лицемерным предлогом, что из — за остающегося краткого срока не следует оскорблять такого блестящего мужа, как Цезарь, принесшего столько пользы отечеству. Тем самым Помпей показал, что по истечении срока Цезаря следует лишить власти.

Как же реагировал на подобные выпады Цезарь? В общем, достойно, — как и полагалось великому человеку…

Он не собирался лишаться галльского наместничества ни до срока, ни после него, но в то же время хранил спокойствие сотни мудрейших философов, спокойствие истинного государственного деятеля, не терявшего головы перед тысячами неприятностей. Цезарь — не ягненок, покорно идущий на заклание.

Против подлости Гай Юлий боролся хитростью и своим проверенным оружием. Как отмечает Плутарх, «Цезарь после этого возмутительного поступка Марцелла обильным потоком направил галльские богатства ко всем участвовавшим в управлении государством». Ему удалось купить даже консула Павла за 1 500 талантов, чтобы тот не выступал ни за, ни против него. Цезарь сыпал галльское золото налево и направо, надеясь с помощью его, а не меча, победить Помпея и стать первым в Риме.

Светоний сообщает:

Всех друзей Помпея и большую часть сенаторов он привязал к себе, ссужая им деньги без процентов или под ничтожный процент. Граждан из других сословий, которые приходили к нему сами или по приглашению, он осыпал щедрыми подарками, не забывая и их вольноотпущенников и рабов, если те были в милости у хозяина или патрона. Наконец, он был единственной и надежной опорой для подсудимых, для задолжавших, для промотавшихся юнцов, кроме лишь тех, кто настолько погряз в преступлениях, нищете или распутстве, что даже он не мог им помочь; таким он прямо и открыто говорил, что спасти их может только гражданская война.

С таким же усердием привлекал он к себе и царей и провинции по всему миру: одним он посылал в подарок тысячи пленников, другим отправлял на помощь войска куда угодно и когда угодно, без одобрения сената и народа. Крупнейшие города не только в Италии, Галлии и Испании, но и в Азии и Греции он украшал великолепными постройками.

Как мы помним, в 52 году до н. э. погиб скандально известный народный вождь Клодий — самая внушительная опора Цезаря в плебейских массах. Потерю Цезаря тут же заметил другой народный трибун — Гай Скрибоний Курион, которого Т. Моммзен охарактеризовал как «самого выдающегося из беспутных гениев этой эпохи». Весьма нелестно отзывается о моральных качествах предполагаемого союзника Цезаря и римский историк Веллей Патеркул:

…Г. Курион, человек знатный, красноречивый, наглый расточитель как своего, так и чужого состояния и целомудрия, щедро одаренный беспутством, наделенный даром речи во вред государству, дух которого не мог быть насыщен ни наслаждениями, ни сладострастием, ни богатством, ни честолюбием.

Курион предложил свои услуги Цезарю, но получил отказ. Проконсул Галлии взвесил все положительное и отрицательное от подобной сделки с кумиром Куриона — Клодием, — и пришел к выводу: содержание подобного негодяя слишком дорого обходится для его репутации и казны. Вдобавок Курион потребовал оплатить его долги, а это даже для всемогущего Цезаря было тяжким бременем.

Возмущенный Курион обратил свои недюжинные способности против властителя Галлии. Постоянными нападками он вынудил Цезаря пересмотреть свое решение относительно покупки весьма хлопотного товара.

Цезарь оплатил гигантские долги Куриона — их определяли в 60 миллионов сестерциев. «Цена была высока, но товар стоил этих денег», — подводит итог сделки Т. Моммзен. Цезарь получил то, что желал, именно с помощью интриг Гая Куриона — «человека неподражаемого по аристократическому изяществу плавной и остроумной речи, умению интриговать и той активности, которая сказывается в энергичных и развращенных натурах больше всего именно в моменты праздности; неподражаемого и по своей распущенности и по своему таланту делать долги».

Именно Курион приведет Цезаря к заветной мечте, но интриги народного трибуна оплатит не только Цезарь — Риму они обойдутся такими потоками крови, что ужаснут даже честолюбивого проконсула. «Никто не сделал больше для разжигания войны и многочисленных бедствий, которые сопутствовали ей на протяжении следующих 20 лет, чем народный трибун Г. Курион» (Веллей).

Трудно представить, что такая личность, как Цезарь, может попасть под чье — либо влияние, пойти у кого — то на поводу — Цезарь был хозяином своей судьбы. Однако интриги Куриона поставили и его перед неизбежностью гражданской войны. И Цицерон в письме к другу соглашается с мнением прочих античных авторов в отношении роли Куриона в роковых событиях: «Словом, и сам Цезарь, друг наш, обратился к сенату с угрожающим и резким письмом и настолько бессовестен, что удерживает за собой войско и провинцию против воли сената, а мой Курион подстрекает его».

В общем, произошедшее можно выразить фразой Т. Моммзена: «Тот, кто хочет заставить злого духа служить себе, становится в конце концов его слугой».

Признак особой слабости

Первое время Курион играл роль неподкупного народного защитника и беспощадно громил как Помпея, так и Цезаря. Ему даже пришлось искусственно испортить свои отношения с Помпеем, чтобы не прослыть его другом. Народный трибун, по словам Аппиана, внес на рассмотрение сената «проект весьма сложной перестройки и починки большого количества мостов и предложил поставить во главе этого дела себя самого на пять лет. Он знал, что ничего из этого не выйдет, так как надеялся, что друзья Помпея станут этому противодействовать и у него с Помпеем выйдет какое — нибудь столкновение. Все случилось так, как предполагал Курион». После небольшой разминки понадобилось все мастерство народного трибуна.

Пока в Галлии шла тяжелая война, никто не решался заменить Цезаря на посту наместника. Но вот новая провинция успокоилась, и в марте 50 года возник вопрос о том, что пора бы дать Цезарю отдохнуть. Естественно, против его воли, так как Цезарь и отдых — понятия несовместимые.

На заседании сената консул Клавдий Марцелл предложил послать Цезарю преемников в Галлию. Большинство сената поддержало Марцелла, в том числе и Гай Курион. Однако когда восторги улеглись, народный трибун внес маленькое дополнение: вместе с Цезарем и Помпей должен отказаться от наместничества и войска. Далее он весьма разумно обосновал предложенное: так как Помпей с Цезарем «относятся с недоверием друг к другу, то в государстве не наступит спокойствия, пока оба они не превратятся в частных людей».

Пройдоха знал: Помпей никогда не решится на этот шаг, тем более что его полномочия еще не закончились. Но Курион гениально в несколько мгновений перетянул на свою сторону и сенат, и римский народ, тогда как Помпей, завоевывавший популярность всю жизнь, потерял свое влияние на сенат в те же самые мгновения. Предложение показалось настолько разумным и логичным, что сенаторы, ненавидевшие Цезаря и благоволившие Помпею, 370 голосами против 20 поддержали Куриона.

Единственное, что удалось врагам Цезаря, — это отобрать у него два легиона. Под предлогом защиты Сирии сенат потребовал у Помпея и Цезаря по одному легиону. В свое время, когда шла война в Галлии, Помпей одолжил Цезарю легион и теперь запросил его обратно. Наместник Галлии выполнил это требование: выдав в награду каждому воину 250 драхм, тепло простился со всеми и отослал их в Италию. Таким образом, Цезарь лишился двух легионов, Помпей — ни одного. Причем они так и не попали в Сирию, а были размещены в окрестностях Капуи.

«Так как предложение Куриона было весьма приемлемым, то народ хвалил его как единственного человека, который, действуя достойно города Рима, навлек враждебное отношение к себе обоих. Однажды толпа даже сопровождала Куриона, осыпая цветами, как великого борца, победившего в трудном состязании», — рассказывает Аппиан.

Цезаря, естественно, устроило решение сената, которого добился народный трибун. Проконсул Галлии предложил: он сам распустит свои легионы, «если Помпей сделает то же самое, и оба они в качестве частных лиц будут ожидать от сограждан вознаграждения за свои дела». Нетрудно догадаться, кто выиграл. «Куриона, — по словам Плутарха, — сообщившего об этом предложении Цезаря народу, приветствовали шумными рукоплесканиями, ему даже бросали венки, как победителю на играх».

Вот так парадоксально Цезарь, который по закону должен был сложить власть, стал для римлян образцом порядочности, а к Помпею (полномочия которого еще не пришло время слагать) стали относиться с опаской.

Отцы народа скоро поняли свою ошибку, но исправить ее было невозможно. «После этого, как бы в знак траура, сенаторы переменили свою одежду. Марцелл, сопровождаемый всем сенатом, пошел через форум за городскую черту к Помпею. Став против него, Марцелл сказал:

— Приказываю тебе, Помпей, оказать помощь отечеству, пользуясь для этого не только наличными вооруженными силами, но и набирая новые легионы.

То же самое заявил и Лентул, один из двух избранных на следующий год консулов. Помпей принялся набирать войско, однако одни вовсе не подчинялись его приказам, иные — немногие — собирались с трудом и неохотно, большинство же громко требовало примирения соперников» (Плутарх).

Цезарь продолжал покорять римлян своим миролюбием. «Противникам же он предложил согласиться на том, что он откажется от восьми легионов и Трансальпинской Галлии и сохранит до избрания в консулы только два легиона и Цизальпинскую провинцию или даже один легион и Иллирик» (Светоний).

Действия Цезаря были восприняты противниками как признак слабости.

Плутарх пишет:

Помпей проникался все большим высокомерием и, веря в свое могущество, дошел до такого пренебрежения к силам соперника, что высмеивал тех, кто страшился войны; тех же, кто говорил ему, что не видит войска, которое будет сражаться против Цезаря, если тот пойдет на Рим, Помпей с веселой улыбкой просил не беспокоиться.

— Стоит мне только, — говорил он, — топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из — под земли появится и пешее и конное войско.

Было самое подходящее время, чтобы разобраться с Цезарем. С проконсулом в Цизальпинской Галлии находился один — единственный легион, остальные были разбросаны по огромной территории. И партия сената учла это обстоятельство, постепенно от болтовни она перешла к действиям. Глупцы! Они надеялись опередить Цезаря, надеялись сразить проконсула его излюбленным оружием — внезапностью.

Цезарь подыгрывал врагам как только мог. Как мы помним, у Цезаря отняли два легиона, якобы для защиты Сирии.

Плутарх рассказывает:

Те, кто привел эти легионы к Помпею, распространяли в народе дурные слухи о Цезаре, одновременно ослепляя самого Помпея пустыми надеждами: эти люди уверяли его, что по нем тоскует войско Цезаря. И если здесь, в государстве, страдающем от скрытого недуга, он едва в силах бороться с завистниками, то там к его услугам войско, готовое тотчас, как только оно окажется в Италии, выступить на его стороне, — такую — де неприязнь навлек на себя Цезарь непрерывными походами, такое недоверие — своим стремлением к единовластию.

Дальше — больше. Чтобы ускорить события, сенаторы распространили слух, что Цезарь перешел Альпы и движется на Рим. Беднягам не терпелось избавиться от надоевшего и, казалось бы, беспомощного проконсула Галлии.

Аппиан свидетельствует:

Клавдий предложил, чтобы войско, стоявшее в Капуе, выступило против Цезаря как врага. Когда Курион стал возражать против этого предложения, так как оно основано на ложных слухах, Клавдий сказал:

— Если мне мешают общим постановлением устроить дело на пользу государства, то я буду устраивать его от своего имени как консул.

Говоря это, он выбежал из сената и вместе со своим товарищем по должности отправился в предместья. Подавая меч Помпею, Клавдий сказал:

— Мы приказываем тебе — я и вот он — выступить против Цезаря за отечество. Для этого мы даем тебе войско, которое находится теперь в Капуе или в другом месте Италии, или то, которое тебе будет угодно набрать.

Помпей повиновался приказанию консулов, однако прибавил:

— Если нет ничего лучшего.

И здесь Помпей обманывал и хитрил ради соблюдения приличия.

Глупцы полагали, что расправиться с Цезарем будет легко и просто, и лишь философ Цицерон видел истинное положение вещей: «Никогда государство не было в большей опасности, никогда у бесчестных граждан не было более подготовленного полководца». Победила, как всегда, толпа; голос мудреца потонул в истерических воплях. Увы! Таковы издержки демократии.

По упрощенной схеме, бытующей в историографии, Цезарь перешел Рубикон и захватил власть в Риме. Но, оказывается, в глазах римлян Цезарь вовсе не собирался воевать, а всего лишь защищался. Вот он, гениальнейший ход величайшего в истории честолюбца! Вот чем объясняется сравнительная легкость победы Цезаря!

Итак, Рим в очередной раз разделился на два лагеря. Их различие охарактеризовано в одном предложении Веллея Патеркула.

Дело одного полководца казалось более справедливым, другого — более надежным; здесь все блистательно, там — прочно; Помпея вооружил авторитет сената; Цезаря — доверие воинов.

Как мы видим, стараниями Куриона Цезарь предстал жертвой, вынужденной защищаться. Однако уже древние авторы поняли хитроумный план наместника Галлии и обосновали неизбежность очередной кровавой мясорубки.

Светоний пишет:

Это, конечно, был только предлог для гражданской войны; причины же ее, как полагают, были другие. Так, Гней Помпей неоднократно утверждал, что Цезарь оттого пошел на всеобщую смуту и переворот, что из своих частных средств он не мог ни окончить построек, которые начал, ни оправдать ожидания, которые возбуждало в народе его возвращение.

С этим утверждением невозможно не согласиться. Галлия была разорена за время непрерывных войн и восстаний, невозможно бесконечно грабить галльские святилища, обезлюдевшая страна не могла давать такого огромного количества рабов, как в первые годы. А римляне по — прежнему ждали золотого потока от Цезаря, они не хотели понимать, что источник пересох, и могли обратить немилость на его владельца.

Это было самое удачное время совершить сильный ход: благодетеля римского народа завистливые сенаторы хотят уничтожить, и он совершает то, что противоречит всем законам, но понятно и одобряемо большинством сограждан.

Другие говорят, будто он боялся, что ему придется дать ответ за все, что он совершил в свое первое консульство вопреки знамениям, законам и запретам: ведь и Марк Катон не раз клятвенно заявлял, что привлечет его к суду тотчас, как он распустит войско, и в народе говорили, что вернись он только частным человеком, и ему, как Милону, придется защищать себя в суде, окруженном вооруженной охраной. Это тем правдоподобнее, что и Азиний Поллион рассказывает, как Цезарь при Фарсале, глядя на перебитых и бегущих врагов, сказал:

— Они сами этого хотели! Меня, Гая Цезаря, после всего, что я сделал, они объявили бы виновным, не обратись я за помощью к войскам!

Цезаря, естественно, ожидали бы гонения, как только он лишился бы войска и власти. Даже во времена его наивысшего могущества находились такие, кто предлагал выдать проконсула германцам — за срыв перемирия и заключение под стражу послов. Цезарь, имея власть и легионы, не слишком считался с традициями и законами. И все же главная причина ненависти сената была в том, что покоритель Галлии являлся самым сильным конкурентом для любого честолюбца. А честолюбие было свойственно каждому римлянину. Добиваться почестей и славы вынуждала сама римская идеология: именно она превратила Рим из маленького городка в мировое государство, именно она заставляла граждан рисковать жизнями и отдавать их за несколько мгновений славы. Однако как есть предел для расползания государства вширь, так и есть предел разумному честолюбию граждан. И он настал, когда отдельные личности возжелали власти большей, чем консульская.

Некоторые, наконец, полагают, что Цезаря поработила привычка к власти, и поэтому он, взвесив свои и враждебные силы, воспользовался случаем захватить верховное господство, о котором мечтал с ранних лет. Так думал, по — видимому, и Цицерон, когда в третьей книге «Об обязанностях» писал, что у Цезаря всегда были на устах стихи Еврипида, которые он переводит так:

Коль преступить закон — то ради царства;

А в остальном его ты должен чтить.

Все, что совершал Цезарь, было направлено на обретение высшей власти, а следовательно, закон приходилось нарушать весьма часто. И теперь, когда он, завоевав огромнейшую территорию, создав самое лучшее в мире и самое преданное войско, стал первым человеком в государстве, его нелегко столкнуть с первого места на второе, и тем более еще ниже. К тому же он сильно сопротивлялся.

Рубикон

Военные приготовления Помпея поражают масштабностью замысла: сенат велел Помпею набрать 130 тысяч италийцев — опытных в военном деле ветеранов и чужеземцев из наиболее храбрых соседних племен. На ведение войны решили выдать и государственные деньги, и, если понадобится, также частные средства.

Ресурс сената и Помпея огромен, но, чтобы эта гигантская машина заработала, нужно было время и талантливые организаторы. И самое главное, партия Помпея так и не сумела идеологически обосновать необходимость карательных мер против Цезаря. Римские обыватели не понимали, зачем сражаться против своего благодетеля, наводнившего Рим золотом и рабами, услаждавшего их чувства и плоть гладиаторскими играми и бесплатным хлебом. И напротив, Цезарь с Курионом одним лишь поступком воодушевили сердца легионеров на войну с их же собственной родиной.

Курион с прочими народными трибунами продолжали выступать против военных приготовлений Помпея. Они настолько разозлили сенат, что консул Лентул и его друзья «позорным и бесчестным образом выгнали Антония и Куриона из сената». Глупее акции, чем поступить так с избранниками народа, придумать было нельзя.

Народные трибуны ближайшей ночью, тайно, в наемной повозке, переодетые рабами, отправились к Цезарю. В таком виде наместник Галлии и показал их своим легионерам. Тем самым сенаторы, по словам Плутарха, «дали Цезарю наилучшее средство разжечь гнев воинов». И действительно, «солдаты бывшего при нем 13–го легиона единодушным криком заявили, что они готовы защищать своего полководца и народных трибунов от обид».

В распоряжении Цезаря был один — единственный 13–й легион — 5 тысяч пехоты и около 300 всадников. Остальные войска рассеяны по огромным просторам Галлии — далеко за Альпами. Проконсула нисколько не волновала малочисленность армии: «он всегда предпочитал действовать страхом неожиданности и смелости, чем силой подготовки» (Аппиан). Сходное мнение и у Плутарха: «Он (Цезарь) видел, что для начала задуманного им предприятия и для первого приступа необходимы чудеса отваги и ошеломительный по скорости удар, чем многочисленное войско (ибо ему казалось легче устрашить врага неожиданным нападением, чем одолеть его, придя с хорошо вооруженным войском)».

Накануне выступления Цезарь послал вперед центурионов с небольшим отрядом наиболее храбрых солдат, переодетых в гражданское платье; из оружия у них были только кинжалы. Спецназу Цезаря поручалось занять первый город на территории Италии — Аримин, «избегая, насколько возможно, шума и кровопролития».

С задачей своей центурионы справились блестяще. Таким образом, война началась.

Любопытно, что Цезарь проявлял потрясающее хладнокровие. В день, когда Аримин захватывали его десантники, их предводитель ни единым жестом не выдал волнения, он не изменил распорядок ни на шаг; никто из общавшихся с ним людей не мог и предположить, что ближайшей ночью совершится событие, которое перевернет весь мир.

Плутарх рассказывает:

Цезарь провел целый день на виду у всех и даже присутствовал при упражнениях гладиаторов. К вечеру, приняв ванну, он направился в обеденный зал и здесь некоторое время оставался с гостями. Когда уже стемнело, он встал и вежливо предложил гостям ожидать здесь, пока он вернется. Немногим же доверенным друзьям он еще прежде сказал, чтобы они последовали за ним, но выходили не все сразу, а поодиночке. Сам он сел в наемную повозку и поехал сначала по другой дороге, а затем повернул к Аримину.

Глубокой ночью Гай Юлий Цезарь приблизился к небольшой реке Рубикон. Этот ручей был границей его провинции, за ним начиналась италийская земля. Цезарь не имел права ступать на ту сторону с войском — переход Рубикона означал гражданскую войну.

Как в источниках освещается событие, преломившее ход римской истории?

Аппиан Александрийский сообщает:

Быстро подъехав к реке Рубикон, служащей границей Италии, Цезарь остановился, глядя на ее течение, и стал размышлять, взвешивая в уме каждое из тех бедствий, которые произойдут в будущем, если он с вооруженными силами перейдет эту реку. Наконец, решившись, Цезарь сказал присутствующим:

— Если я воздержусь от этого перехода, друзья мои, это будет начало бедствий для меня, если же перейду — для всех людей.

Сказав это, он, как вдохновленный свыше, стремительно перешел реку, прибавив известное изречение:

— Пусть жребий будет брошен.

У Плутарха читаем:

Подойдя к реке Рубикон, по которой проходила граница его провинции, Цезарь остановился в молчании и нерешительности, взвешивая, насколько велик риск его отважного предприятия. Наконец, подобно тем, кто бросается с кручи в зияющую пропасть, он откинул рассуждения, зажмурил глаза перед опасностью и, громко сказав по — гречески окружающим «Пусть будет брошен жребий», — стал переводить войско через реку.

У Светония Цезарь еще более нерешителен:

Он настиг когорты у реки Рубикон, границы его провинции. Здесь он помедлил и, раздумывая, на какой шаг он отважится, сказал, обратившись к спутникам:

— Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие.

Он еще колебался, как вдруг ему явилось такое видение. Внезапно поблизости показался неведомый человек дивного роста и красоты: он сидел и играл на свирели. На эти звуки сбежались не только пастухи, но и многие воины со своих постов, среди них были и трубачи. И вот у одного из них этот человек вдруг вырвал трубу, бросился в реку и, оглушительно протрубив боевой сигнал, поплыл к противоположному берегу.

— Вперед, — воскликнул тогда Цезарь, — вперед, куда зовут нас знамения богов и несправедливость противников! Жребий брошен!

Много написано о том, как Цезарь переходил Рубикон, какие слова произносил. Однако великие люди совершают великие дела чаще всего молча. Уже потом, спустя годы, столетия, тысячелетия, их деяния обрастают легендами со многими подробностями.

Римляне и последующие поколения должны знать, как нелегко дались Цезарю несколько десятков шагов через Рубикон, какие муки при этом испытывал проконсул Галлии. Цезарь — этот непревзойденный мастер пиара — сумел создать такой образ, что повелись и Аппиан, и Плутарх, и Светоний. Они написали то, что нужно Цезарю.

Станет Цезарь на глазах легионеров сомневаться в правильности своих действий? Станет Цезарь подчеркивать, что переход Рубикона означает братоубийственную войну? Такие колебания — непростительная глупость, недостойная Юлия Цезаря. Хотя легионеры бесконечно преданы проконсулу, но разве придадут им сил, воли к победе несвоевременные рассуждения военачальника? Нет! Цезарь, как всегда, уверен в правильности выбора, уверен в будущих победах — и легионеры, как всегда, видят это. В своей душе Цезарь перешел Рубикон намного раньше 10 января 49 года (до н. э.), когда он, без видимых мук совести и страха, перевел через границу провинции 13–й легион. Легионеры и подумать не могли, что с небольшой речушки на севере Италии начинается новая история Рима, и писать ее придется небывалыми потоками крови. Благодаря Цезарю Рубикон прославился не меньше, чем Тигр, Евфрат и Нил.

От Рубикона до Рима

Города с поразительной легкостью переходили в руки Цезаря. Дело очень редко доходило до вооруженного конфликта — настолько великолепно поработала над имиджем Цезаря команда Куриона. Народный трибун стоил тех огромных денег, что Цезарю пришлось за него выложить; все расходы окупились в первые же дни войны.

Курион умел не только плести хитроумные интриги, но и воевать. Проконсул направил народного трибуна с пятью когортами под Игувий. Курион занял город «при полном сочувствии всего населения».

Сам Цезарь направился к городу Ауксиму. Его пытался защищать Аттий Вар, но члены муниципального совета отказались ему подчиняться. Они заявили Вару, что «ни сами они, ни остальные их сограждане не могут помириться с тем, чтобы перед таким заслуженным и покрытым воинской славой полководцем, как Гай Цезарь, были заперты ворота их города. Поэтому пусть Вар подумает о будущем и об опасности, которой он подвергается». Встревоженный их речью Аттий Вар бежал вместе со всем гарнизоном, покинув укрепленный город. В пути он столкнулся с легионерами Цезаря и был покинут собственными солдатами: часть их разбежалась по домам, остальные присоединились к Цезарю.

Помпей и сенат так и не постигли силу идеологической обработки масс. Глупцы делали ставку на численное превосходство, но их солдаты не понимали, почему они должны воевать против Цезаря. В противоположность сенатской партии Цезарь заботился не только о том, чтобы солдат был одет, накормлен, имел хорошую материальную выгоду от каждодневного риска для жизни, но и знал, что сражается за правое дело. Секрет успеха Цезаря кроется именно в том, что он вложил в головы своих легионеров за годы бесконечных войн в Галлии. Можно бесконечно рассуждать о причинах поражения Помпея, о закономерностях исторического развития и не понять главного: Цезарь создал такую армию, для которой не существовало равных соперников.

Детище Цезаря блестяще охарактеризовал Т. Моммзен:

Полная разнообразных случайностей восьмилетняя война против храброй, хотя в военном отношении и уступавшей италикам, кельтской народности дала Цезарю возможность организовать свою армию так, как только он один способен был организовать. Годность солдат предполагает физическое развитие; при наборе Цезарь больше обращал внимание на силу и ловкость рекрутов, чем на их материальные средства и нравственные свойства. Но пригодность армии, как всякой машины, основывается, прежде всего, на легкости и скорости движения: в готовности каждую минуту выступить в поход и в быстроте марша солдаты Цезаря достигли редкого и никем не превзойденного совершенства.

Отвага ставилась, конечно, выше всего: Цезарь с небывалым умением владел искусством возбуждать воинственное соревнование и корпоративный дух, так что предпочтение, оказываемое отдельным солдатам или целым отрядам, даже в глазах отстающих являлось как бы иерархией, с неизбежностью создававшейся храбростью. Цезарь отучил своих людей от страха тем, что в случаях, когда это можно сделать без серьезного риска, вовсе не сообщал им о предстоящей битве и совершенно неожиданно вел их на врага.

Наряду с храбростью ценилось и повиновение. Солдат должен был исполнять то, что ему приказывали, не спрашивая ни о причинах, ни о намерениях; иногда, в сущности, бесцельные трудности возлагались на него исключительно как упражнение в тяжелом искусстве слепого повиновения.

Дисциплина была строгая, но не тяжелая; она применялась без послаблений, когда войско стояло перед врагом; в другое время, особенно после победы, строгость уменьшалась; если примерному в других отношениях солдату приходило в голову надушиться или украсить себя красивым оружием или каким — нибудь другим убранством, если он попадался даже в грубых выходках или очень серьезных проступках, не касавшихся, однако, военного дела, это пошлое франтовство и эти проступки сходили ему с рук; полководец был глух к жалобам провинциалов. Но попытки бунта никогда не прощались ни зачинщикам, ни всему отряду.

Настоящему солдату недостаточно было быть способным, храбрым, послушным, он должен был охотно, по доброй воле проявлять эти добродетели. Только гениальные натуры могут своим примером, надеждами и прежде всего сознанием полезности данного предприятия заставить одушевленную машину, которой они управляют, с радостным увлечением нести тяготы службы. Если офицер, требуя от своих солдат храбрости, должен был вместе с ними идти навстречу опасности, то Цезарь, как полководец, имел случай вынимать меч из ножен и сражаться наравне с лучшими воинами; что касается активности и способности преодолевать трудности, то он брал их на себя гораздо больше, чем требовал этого от солдат.

Цезарь заботился о том, чтобы победа, приносящая больше выгод полководцу, была связана с осуществлением личных надежд и для воинов. Само собой разумеется, не обходилось дело и без наград материальных, как чрезвычайных — за выдающиеся военные подвиги, так и обыкновенных, дававшихся каждому хорошему солдату; офицеры получали наделы; воины — подарки, а на случай триумфа обещались богатые дары.

Но Цезарь, как настоящий вождь, прежде всего, умел пробуждать в каждом большом или малом винтике грандиозной машины сознание целесообразности своего применения. Обыкновенный человек предназначен служить, он не прочь быть орудием, если чувствует, что им управляет рука мастера. Всюду и везде постоянно озирал полководец орлиным взглядом свое войско, награждая и наказывая беспристрастно и справедливо, указывая направление деятельности, ведущей к общему благу; и никогда не делалось экспериментов, стоивших пота и крови даже самых ничтожных из смертных, но если это нужно было, они должны были проявлять самоотверженность, отдавать даже свою жизнь.

Не позволяя отдельным личностям вникать в суть дела, Цезарь позволял им догадываться о военных и политических обстоятельствах, чтобы солдаты видели в нем полководца и государственного человека и даже идеализировали его. Он отнюдь не общался с солдатами как с равными себе, но как с людьми, которые имеют право требовать, чтобы им говорили правду, и которые способны переносить ее, должны верить обещаниям и уверениям полководца, не допускать возможности обмана и не верить слухам. Он смотрел на них как на старых боевых товарищей. Не было из них ни одного, которого бы полководец не знал по имени, с которым у него не установилось бы во время походов тех или иных личных отношений как с добрыми приятелями, с которыми он болтал со свойственной ему оживленностью, как с людьми, находящимися под его защитой, с людьми, которых за услуги он считал нужным вознаградить, за смерть или оскорбление которых считал своим священным долгом отомстить. Может быть, никогда еще не было армии, которая была бы именно такой, какой армия должна быть: вполне годной для своего назначения и податливой машиной в руках мастера, передающего ей свою собственную силу напряжения.

Солдаты Цезаря чувствовали (да оно так и было), что могут бороться с врагом, который в десять раз сильнее их… Но еще больше, чем эта спокойная храбрость, противников поражала несокрушимая и трогательная преданность солдат Цезаря своему полководцу. Беспримерным в истории фактом является то, что, когда полководец предложил своей армии участвовать с ним в гражданской войне, ни один римский офицер (за исключением только Лабиена), ни один римский солдат не покинул его. Солдаты как будто желали показать, что эта война так же является их делом, как делом их полководца: они сговорились между собой жалованье, которое Цезарь в начале гражданской войны обещал удвоить, не брать до окончания военных действий и до тех пор поддерживать неимущих товарищей из своих собственных средств; кроме того, каждый унтер — офицер вооружил и содержал на свой счет одного всадника.

Военные силы Помпея только на территории Италии историки оценивают в 10 легионов — около 60 тысяч человек. Против них вышел Цезарь с одним легионом. Чистейшее безумие! — может показаться на первый взгляд. Но 13–й легион упорно пробивался к Риму, разрезая, словно масло ножом, оборону Помпея. Величайшая авантюра в очередной раз оказалась хорошо продуманным планом Цезаря, который прекрасно знал возможности своих легионеров и недостатки войск Помпея, знал настроения римлян на данный момент.

Партия Помпея долго кричала о необходимости объявить войну Цезарю, но оказалась совершенно не готова к ней. Не нашлось даже силы, способной не разбить, а только остановить, задержать на время единственный легион.

Гай Юлий победоносным маршем прошел Пиценскую область, тем временем его догнал 12–й легион. На пути ему попался Домиций Агенобарб, которому, по иронии судьбы, сенат поручил сменить Цезаря на посту наместника Галлии. Агенобарб успел собрать около 20 когорт, еще 13 когорт он принял у бежавших от Цезаря полководцев — всего более 16 тысяч легионеров. То есть по численности Цезарь по — прежнему уступал противникам. Агенобарб занимал очень выгодную позицию и мог реально остановить соперника, но, увы! Бедняга не надеется на собственные силы и слезно просит Помпея о помощи:

…две армии, и притом в ущелье, легко могут отрезать Цезаря и помешать ему запастись провиантом; иначе же Домиций, более 30 когорт, значительное число сенаторов и римских всадников подвергнутся большой опасности.

Риму было не до Агенобарба: город находился в плену собственного страха. Описывает ситуацию Плутарх.

В самом Риме, который был затоплен потоком беглецов из окрестных селений, власти не могли поддержать порядка ни убеждением, ни приказами. И немногого недоставало, чтобы город сам себя погубил в этом великом смятении и буре. Повсюду господствовали противоборствующие страсти и неистовое волнение.

В полном смятении находился и Помпей. Фавоний, насмехаясь над когда — то брошенной им фразой, посоветовал ударить «ногой о землю и вывести из нее войска». Впрочем, не войска не хватало Помпею, а совершенно других вещей. «И теперь еще Помпей превосходил Цезаря числом вооруженных воинов», — сообщает Плутарх. Противник Цезаря был одержим теми же чувствами, что и весь Рим, вся Италия.

Поэтому он поверил ложным слухам, что война уже у ворот, что она охватила всю страну, и, поддаваясь общему настроению, объявил публично, что в городе восстание и безвластие, а затем покинул город, приказав следовать за собой сенаторам и всем тем, кто предпочитает отечество и свободу тирании.

Покинутый всеми, Домиций Агенобарб совсем потерял голову и думал о чем угодно, только не о борьбе и победе. По словам Плутарха, он, «отчаявшись в успехе, потребовал у своего врача — раба яд и выпил его, желая покончить с собой. Но вскоре, услышав, что Цезарь удивительно милостив к пленным, он принялся оплакивать себя и осуждать свое слишком поспешное решение. Однако врач успокоил его, заверив, что дал ему вместо яда снотворное средство. Домиций, воспрянув духом, поспешил к Цезарю, получил от него прощение и вновь перебежал к Помпею. Эти новости, дойдя до Рима, успокоили жителей, и некоторые из бежавших вернулись назад».

Вместе с Домицием в плен попали около 50 человек из римской знати: сенаторы, дети сенаторов, военные трибуны и римские всадники.

В «Гражданская войне», принадлежащей перу неизвестного автора, говорится, что когда всех пленников привели к Цезарю, «он постарался оградить от брани и оскорблений со стороны солдат и обратился к ним лишь с немногими словами. Он жаловался, что некоторые из них дурно отблагодарили его за великие благодеяния. Однако отпустил всех их невредимыми».

Цезарь проявлял верх благодушия к врагам. Казалось бы, совершенная глупость: отпущенные сенаторы бежали к Помпею, снова сражались против Цезаря, иногда попадали в плен по второму разу, — и даже тогда им не было отказано в милости. Однако подобная практика и перетянула на сторону Цезаря целые армии врагов. Солдаты Помпея твердо знали, что могут рассчитывать на милость, и при малейшей опасности дезертировали.

На марше к Цезарю присоединится 8–й легион, вызванный из Галлии, еще три легиона он составит в кратчайший срок из пленных и перебежчиков армии Помпея.

Хозяин Италии

Рим, который величайший полководец древности — Ганнибал — даже не решился осаждать, сдался Цезарю без боя. Те, кто обязан был защитить столицу мира, бежали самыми первыми. Цезарю досталось даже то, что берут с собой при бегстве в первую очередь.

В Риме… на всех вдруг напал такой ужас, что когда консул Лентул пошел открывать казначейство, чтобы на основании постановления сената достать для Помпея деньги, то он тут же, не успев открыть тайной казны, бежал из города; действительно, приходили ложные вести, что Цезарь каждую минуту может подойти и что его конные разъезды уже находятся под Римом.

Лишь несколько наивных людей пытались помешать всемогущему проконсулу. Что из этого вышло? Послушаем Плутарха.

Народный трибун Метелл хотел воспрепятствовать Цезарю взять деньги из государственной казны и ссылался при этом на законы. Цезарь ответил на это:

Оружие и законы не уживаются друг с другом. Если ты недоволен моими действиями, то иди — ка лучше прочь, ибо война не терпит никаких возражений. Когда же после заключения мира я отложу оружие в сторону, ты можешь появиться снова и ораторствовать перед народом. Уже тем, — прибавил он, — что я говорю это, я поступаюсь моими правами: ведь и ты, и все мои противники, которых я здесь захватил, находитесь целиком в моей власти. Сказав это Метеллу, он направился к дверям казнохранилища и, так как не нашел ключей, послал за мастерами и приказал взломать дверь. Метелл, ободряемый похвалами нескольких присутствовавших, вновь стал ему противодействовать. Тогда Цезарь решительно пригрозил Метеллу, что убьет его, если тот не перестанет ему досаждать.

Знай, юнец, — прибавил он, — что мне гораздо труднее сказать это, чем сделать.

Эти слова заставили Метелла удалиться в страхе, и все потребное для войны было доставлено Цезарю быстро и без помех.

Когда Цезарь начал расходовать неприкосновенные суммы по своему усмотрению, ему напомнили, как пишет Аппиан, что «при галльском нашествии в старину наложено было публичное заклятие ни на что не тратить их, за исключением новой войны с галлами. Но Цезарь заявил, что он сам снял с города заклятие, сделав галлов безопасными».

В общем — то, не Цезарь покорил Италию — страх парализовал волю тех, кто должен был остановить будущего диктатора. Ситуацию красноречиво описывает Цицерон в письме Аттику. Весьма нелестно отзывается великий оратор о своем друге — Помпее.

От консулов ожидать нечего, набора нигде никакого; ведь и вербовщики не осмеливаются показать свое лицо, когда тот (Цезарь) близко, а нашего полководца, наоборот, нигде нет, он ничего не делает, да они и не заявляются. Ведь отсутствует не желание, но надежда. Что же касается нашего Гнея (о жалкое и невероятное дело!), как он слаб! Ни присутствия духа, ни осмотрительности, ни средств, ни заботливости. Не буду касаться известного: позорнейшего бегства из Рима, весьма робких речей на народных сходках в городах, незнания сил не только противника, но и своих.

Объятый ужасом Помпей и не помышлял о сопротивлении: он бежал на юг Италии. В Брундизии собрались войска, продолжавшие хранить ему верность, — около 25 тысяч человек. Удивительно, что из 10 легионов Помпей растерял более половины, а ведь на территории Италии он так и не вступил в битву с Цезарем.

Цезарь не желал кровопролития, по многим причинам была опасна для него и затяжная война. В течение 60 дней он завладел Италией и вовсе не стремился в победной эйфории превратить весь мир в гладиаторскую арену, где на радость врагам римляне будут сражаться с римлянами. Гай Юлий послал в Брундизий друга Помпея, Нумерия, «предлагая соглашение на справедливых условиях».

Помпей не мог не только сражаться, но и здраво мыслить. Он лихорадочно принялся переправлять войска за море, избрав местом высадки греческий город Диррахий. «Нередко отплытие Помпея считают одной из самых удачных его военных хитростей, — говорит Плутарх. — Сам Цезарь, однако, выражал удивление, почему Помпей, владея укрепленным городом, ожидая подхода войска из Испании и господствуя на море, все — таки оставил Италию».

Похоже, Помпей перехитрил лишь самого себя. Дальнейшие его действия были не чем иным, как полосой сплошных глупостей. Заметим, в Испании оставались семь преданных легионов под командованием знаменитого ученого Марка Варрона и весьма способных, испытанных в труднейших боях полководцев Луция Афрания и Марка Петрея. Весь флот находился в руках противников Цезаря. Помпею бы соединиться с ними, но он направил свои корабли в прямо противоположную сторону, позволяя Цезарю разбить войска сената по частям и оставляя за ним право выбора очередной жертвы.

Впрочем, выбора у Цезаря не было. Из — за полного отсутствия флота он не мог блокировать Помпея в Брундизии, не мог добраться до Греции. Оставался сухопутный путь в Испанию, впервые проложенный великим Ганнибалом. Перед отъездом Цезарь, по словам Светония, «сказал друзьям, что сейчас он идет на войско без полководца, а потом вернется к полководцу без войска». В отличие от Помпея, Цезарь не терял напрасно ни одного дня, даже возникающие мгновенно его решения и неожиданные повороты на 180 градусов имеют глубокий логический смысл.

Цезарь не испытывал страха перед любым противником — это было одной из составляющих его самых невероятных успехов. В то же время относиться к врагу с презрением было не в характере Цезаря. В Испании его ожидала немалая сила: 7 легионов под командованием легатов Помпея вместе со вспомогательными войсками — это около 80 тысяч пехоты и до 5 тысяч конницы.

Цезарь сумел выставить против них шесть легионов, пеших вспомогательных войск 5 тысяч человек, конницы 3 тысячи — эти силы были при нем во все предыдущие войны — и столько же из той части Галлии, которую он сам покорил, причем он вызвал поименно самых знатных и храбрых людей из всех общин; к ним он присоединил бравых молодцов из аквитанов и горцев, живущих на границе провинции Галлия. На этот раз Цезарь сомневался в своем войске, ведь предстояла война не с галлами или германцами, а с братьями — римлянами. Кроме того, ходили слухи, «что Помпей идет через Мавританию с легионами в Испанию и скоро будет на месте». (Если бы это соответствовало действительности, то шансов у Цезаря было бы немного.) Выдающийся изобретатель весьма интересным способом повысил преданность войска: заняв денег у военных трибунов и центурионов, раздал их своим солдатам. Получил двойной выигрыш — привязал к себе центурионов, которые теперь будут ждать возвращения денег, и купил расположение солдат.

Страшно представить, если бы два огромнейших римских войска принялись выяснять отношения в жестоком бою. Цезарь в Испании оставался верен тактике, принесшей ему почти бескровный успех в Италии. К счастью для римлян, полководцы обеих сторон избегали решительного сражения. Коль Цезарь был изобретательнее, то все чаще терпели неприятности солдаты Петрея и Афрания, периодически отрезаемые от источников воды и продовольствия, вынужденные разбивать лагерь в неудобных местах.

Однажды, воспользовавшись отсутствием легатов Помпея, читаем мы в «Гражданской войне», легионеры устроили настоящее братание с воинами враждебного лагеря.

Они вышли толпами из лагеря и стали разыскивать и вызывать своих знакомых и земляков в войске Цезаря. Они спрашивали, держит ли слово полководец и правильно ли будет с их стороны довериться ему, жалели, что не сделали этого с самого начала, но подняли оружие против людей родных и единокровных. Увлеченные этой беседой, они теперь уже выражали желание получить от полководца определенную гарантию, что сохранит жизнь Афранию и Петрею: иначе их будут считать преступниками и предателями своих. В случае утвердительного ответа они готовы были сейчас же перейти к Цезарю со своими знаменами и отправили к нему послами для переговоров о мире центурионов первых рангов.

Афраний спокойно и хладнокровно отнесся к стихийным переговорам, он решил терпеливо принять все, что пошлет судьба. Петрей же своеобразно отблагодарил своих легионеров за заступничество перед Цезарем. Он, по словам Аппиана, «рыская по лагерю, убивал тех из солдат, кого он заставал в переговорах с воинами Цезаря. Даже кого — то из командиров, противившихся ему, он умертвил собственной рукою. Вот почему, негодуя на суровость Петрея, его люди все больше и больше обращались мыслями к гуманному Цезарю».

Конец этого противостояния предугадать нетрудно: армии Петрея и Афрания постигла участь воинских подразделений, когда — то стоявших на пути Цезаря между Рубиконом и Римом. Полководцы бежали к Помпею, их легионеры частью были распущены по домам, частью присоединились к Цезарю.

Гибель Куриона

Триумфального шествия у Цезаря не получилось, несмотря на всю его изворотливость. Африка первой осмелилась заявить: без большой крови власть в мировом государстве захватить невозможно.

Блистательный оратор, любимец римских плебеев Гай Скрибоний Курион словно желал доказать, что талантливый человек талантлив во всем. Он принес победу Цезарю на идеологическом фронте и продолжал радовать его успехами на полях сражений. Он с легкостью овладел Сицилией и получил огромный плодородный остров в управление. Далее Цезарь попросил Куриона захватить Африку.

Военные удачи на первом этапе гражданской войны позволили Куриону думать, что очередное поручение будет легкой прогулкой. Он взял с собой только два легиона из четырех, полученных от Цезаря, и 500 всадников.

Курион высадился в окрестностях Утики и в небольшом конном сражении одержал победу над нумидийцами. Враг потерял около 120 человек убитыми, но такая несущественная победа явилась поводом для того, чтобы воздать Куриону величайшие почести — войско провозгласило его императором.

Значение слова «император» на протяжении долгой истории менялось, и первоначально оно не имело ничего общего с самым высоким монархическим титулом. Аппиан вносит ясность в этот вопрос:

Это почетное имя дается полководцу воинами, которые тем самым как бы свидетельствуют, что он достоин быть их повелителем. В старину полководцы принимали эту почесть в награду за всякие великие дела, теперь же, как я узнаю, чтобы заслужить ее, необходимо уложить 10 тысяч человек.

Честолюбие может быть движущей силой прогресса и причиной величайших открытий, но если его слишком много — оно поощряет глупейшие поступки и ведет к гибели. Поступки человека, оказавшегося в полной власти этого чувства, легко предсказуемы. Курион решил повторить путь победителя Ганнибала.

Еще когда Курион плыл из Сицилии, африканцы предполагали, что он из честолюбия разобьет лагерь возле вала Сципиона, привлеченный славой его подвигов, и отравили там воду. <…> Курион устроил стоянку, и войско тотчас заболело. У тех, кто пил воду, зрение становилось неясным, как в тумане, наступал глубокий обморок и после него разнообразные извержения пищи и судороги во всем теле. Вследствие этого Курион начал переносить лагерь к самой Утике, ведя войско, ослабевшее от болезни, через большое и длинное болото.

После таких испытаний Куриону следовало бы поостеречься от встреч с врагом, но весть о победе Цезаря в Испании призвала его легата совершить нечто достойное в Африке. Опять же, появился ложный слух, что противник — немногочисленный и ослабленный — находится совсем рядом. «Доверяя этой ложной молве, Курион жарким летом, около третьего часа дня, песчаной и безлюдной дорогой повел главные силы» навстречу, как ему казалось, победе и славе. Путь по африканской земле для италийцев оказался труднейшим испытанием, «ибо если и оставалась кое — какая зимняя влага, она была высушена жаром солнца».

Врага римляне, в конце концов, нашли, но далеко не такого слабого и немногочисленного, как предполагали: хозяева Африки преградили путь к реке и вовсе не собирались бежать от римского меча в ослабевших руках. Введенный в заблуждение, Курион поднялся на холмы с войском, измученным усталостью, зноем и жаждой.

Позиция римлян была неплохой, но если боги хотят наказать — они отнимают разум. Когда нумидийцы приблизились к месту римской стоянки, «Курион с весьма неразумной смелостью начал спускаться с холмов, ведя совершенно ослабевшее войско».

То, что происходило дальше, трудно даже назвать битвой. Описание этой бойни есть в «Гражданской войне».

Неприятельская конница начала с обоих флангов обходить нашу боевую линию и топтать наших людей в тылу. Когда отдельные когорты выбегали из боевой линии, то не утомленные еще и подвижные нумидийцы уклонялись от нашей атаки, а когда наши пытались вернуться назад в строй, они их окружали и отрезали от главных сил. Таким образом, было одинаково опасным как оставаться на месте и держать строй, так и выбегать, чтобы рискнуть сразиться. Численность врагов от присылки царем подкреплений то и дело увеличивалась, а наши от усталости выбивались из сил; к тому же и раненые не могли выйти из линии, и нельзя было унести их в безопасное место, так как весь фронт был плотно окружен неприятельской конницей. Они отчаялись в своем спасении и делали то, что вообще делают люди в последнюю минуту жизни: либо плакались на свою смерть, либо поручали своих родителей заботам тех своих товарищей, которых судьба, может быть, спасет от гибели. Вообще все было полно страха и печали.

Как только Курион увидел, что при всеобщей панике не слушают ни его ободрений, ни его просьб, он ухватился в крайности за последнюю надежду и приказал двинуться всем со знаменами для занятия ближайших холмов. Но они были уже заняты конницей, которую успел послать туда Сабурра. Вот теперь наши дошли до полного отчаяния. Часть из них попыталась бежать и была перебита конницей, другая часть, хоть ее никто не трогал, бросилась на землю. Префект конницы Гней Домиций, подъехав с немногими всадниками к Куриону, уговаривал его спасаться бегством и спешить в лагерь, обещая при этом не покидать его. Но Курион твердо заявил, что после потери армии, вверенной ему Цезарем, он не вернется к нему на глаза, и погиб в бою с оружием в руках. Только очень немного всадников спаслось из этого сражения. Пехотинцы же были перебиты все до единого.

Нумидийцы отрезали голову Куриона и доставили ее царю Юбе в качестве самого почетного трофея.

Человек, наделенный и талантами и пороками, необычайно интересный и яркий, Курион был, конечно, ценнее для Цезаря, чем два обреченных легиона.

Историк Т. Моммзен пишет:

Не без причины доверил Цезарь важнейший самостоятельный пост неопытному в военном деле и известному своей развратной жизнью молодому человеку: в этом пламенном юноше была искорка Цезарева гения. И он, как Цезарь, осушил до дна чашу удовольствий; и он не потому стал государственным человеком, что был воином, а наоборот, меч вложила ему в руки политическая деятельность; и его тактика была основана на возможно быстром применении незначительных военных сил; его красноречие точно так же не щеголяло округлостью форм, но было отражением глубоко прочувствованной мысли; его характер также отличался легкостью, даже легкомыслием, привлекательной откровенностью и способностью наслаждаться минутой. Если, как говорит о нем его полководец, юношеская горячность и высокая отвага толкнули его на неосторожные поступки, и если он, слишком гордый, чтобы получить прощение за извинительный промах, искал смерти, то и в истории Цезаря нет недостатка в минутах такой же неосторожности и такой же гордости. Можно только пожалеть о том, что такой богато одаренной натуре не было дано перебродить и сберечь себя для следующего поколения, такого скудного талантами и так быстро подпавшего страшному господству посредственностей.

Не менее печальной была судьба легионеров, оставшихся в лагере под Утикой. Им ничего не оставалось делать, как покинуть негостеприимную Африку. Однако это оказалось весьма проблематично: командующий флотом бежал со всеми кораблями, не взяв с собой никого из находящихся на берегу.

В последней надежде легионеры обратились к стоявшим в море купеческим кораблям. Они сопровождали войско в надежде заработать на обслуживании армии и покупке по бросовым ценам военной добычи. На этот раз заработать традиционным способом не удалось, некоторые из них вняли просьбам и приблизились к берегу.

Но когда солдаты все вместе поднялись на корабли, те начали тонуть. Тогда купцы большую часть солдат, успевших выйти в море и имевших деньги, бросили в воду, прельстившись их деньгами. Вот что случилось с теми, которые взошли на корабли. С оставшимися же на берегу еще ночью произошло иное, хотя и нечто подобное. Днем они сдались врагу, а когда прибыл Юба, он поставил их около стены и приказал переколоть как остатки своей победы. Таким образом погибло два римских легиона, прибывших с Курионом в Африку, погибли все всадники, легковооруженные и обозная прислуга.

Это — свидетельство Аппиана. А вот что констатирует Светоний:

Во всей междоусобной войне Цезарь не понес ни одного поражения. Терпеть неудачи случалось лишь его легатам: так, Гай Курион погиб в Африке…

Что ж, можно согласиться с античным автором, тем более неудача в Африке не смогла преломить ход войны. Однако именно на примере этой катастрофы противоположная партия сделала вывод, что с Цезарем можно бороться и побеждать. В Африке потерпели провал надежды Цезаря, — ведь он надеялся добиться власти относительно мирным путем. Далее началась настоящая гражданская война — самая кровавая и жестокая в истории Рима.

Уже на пути из покоренной Испании Цезарь столкнулся с чрезвычайно упорным сопротивлением жителей портового города Массалии (ныне Марсель). Защитники были доведены до крайности непрерывными атаками, голодом, заразными болезнями, но не желали подчиниться узурпатору. Легионерам Цезаря пришлось совершать чудеса храбрости, чтобы заставить массальцев покориться. Источники приводят пример легионера Гая Ацилия, который в морском сражении у Массалии «вскочил на вражеский корабль и, когда ему отрубили мечом правую руку, удержал щит в левой, а затем, нанося этим щитом удары врагам в лицо, обратил всех в бегство и завладел кораблем».

Легионеры грозились перебить все мужское население Массалии, а город разграбить, и Цезарю с большим трудом удалось их удержать.

Бунт легионеров

После африканской катастрофы неприятности посыпались на Цезаря со всех сторон. Полководец Цезаря — Антоний — потерпел поражение в Иллирии; его блокировали на острове легаты Помпея и принудили к сдаче. Цезарь никак не прореагировал и на эту неудачу. В это время случилось событие гораздо более важное, чем гибель обоих армий, — о нем Цезарь, со скрупулезной подробностью описавший все события гражданской войны, предпочел умолчать. И тем не менее именно оно заставило Гая Юлия покинуть Массалию и поспешить в Италию.

Войско Цезаря уже не было тем монолитным механизмом, готовым идти за своим полководцем куда угодно и против кого угодно. Составы легионов обновились за счет дезертиров войска Помпея — частью присоединившихся добровольно, частью вынужденных служить Цезарю от безысходности, — и они не желали участвовать в братоубийственной войне, по крайней мере, бесплатно. Стоявший в Плаценции 9–й легион отказался подчиняться своим командирам:

— Мы мешкаем на походе, — кричали легионеры, согласно Аппиану, — и не получаем тех 5 мин (греческая денежная и весовая единица в 436,6 грамма), которые в качестве подарка Цезарь обещал нам еще в Брундизии.

Немедленно явившийся Цезарь, по словам Светония, мятежный легион «на месте распустил с позором, хотя Помпей еще не сложил оружия, и только после долгих и униженных просьб восстановил его, покарав предварительно зачинщиков».

Весьма сомнительно, что Гай Юлий стал бы разбрасываться легионом после гибели африканской и иллирийской армий, тем более Светоний здесь же отмечает: «Цезарь никогда не уступал мятежникам, а всегда решительно шел против них». Ему необходимо было преподать урок — жестокий и запоминающийся, — и потому более вероятно, что события развивались по сценарию, описанному Аппианом. Цезарь выступил перед бунтовавшими солдатами и сказал следующее:

— Вы хорошо знаете сами, с какой быстротой я действую в каждом деле. Война затягивается не по нашей вине, а потому, что враги избегают нас. Вы же, которые получили в Галлии так много выгод под моим начальством и дали клятву служить мне в течение всей войны, а не только части ее, вы бросаете нас в середине дела, восстаете против начальников и считаете возможным приказывать тем, от кого вам должно получать приказания. Выступая сам как свидетель, я торжественно заявляю о неизменной щедрости к вам; а теперь я поступлю с вами на основании отеческих законов и прикажу казнить по жребию десятую часть 9–го легиона, так как он в особенности был зачинщиком мятежа.

Поднялся вопль всего легиона, и командиры его, упав на колени, умоляли Цезаря о пощаде. Цезарь с трудом сдавался и наконец согласился подвергнуть жеребьевке только 120 человек, которые считались главными зачинщиками. Из тех должно было казнить 12 человек. Но из этих 12–ти кто — то один отсутствовал, когда вспыхнул мятеж. Поэтому Цезарь приказал казнить показавшего на него центуриона.

После этого Цезарь прибыл в Рим: испуганный народ «без постановления сената и предварительного назначения консула выбрал его диктатором». Мечта Цезаря сбылась, но занимал он эту должность всего 11 дней, а затем сложил полномочия. Почему он так поступил? Дело в том, что римские граждане весьма негативно были настроены к диктатуре, она вводилась только во времена смертельной опасности для города и слагалась, как только опасность исчезала. Ни к чему Цезарю злить соотечественников, когда предстояла тяжелая война с Помпеем. Тем более Италией и Римом Цезарь владел безраздельно, без всяких условных званий и должностей.

Цезарь назначил консулами на 48 год самого себя и Публия Сервилия Исаврика. Этот консул — марионетка более самого Цезаря желал уничтожить Помпея, чтобы доставить удовольствие своему патрону. По словам Плутарха, даже тесть Цезаря, Пизон, убеждал его отправить к Помпею «послов для переговоров о перемирии, но Сервилий Исаврийский, в угоду Цезарю, возражал против этого». Так что ясно, в чьих руках осталась власть над Римом.

Жестокий урок Цезаря достиг цели. Хотя он избавился от бунтов на ближайшее время, но легионеры по — прежнему были недовольны братоубийственной войной. Они выражали свое недовольство в беседах друг с другом; легионеры продолжали ругать своего неуемного командира и покорно шли за ним навстречу новым опасностям. Плутарх передает настроения солдат, двигавшихся в Брундизий для того, чтобы впоследствии переправиться в Грецию:

Солдаты были еще в пути. Молодые годы их миновали, и, утомленные бесконечными войнами, они громко жаловались на Цезаря, говоря:

— Куда же, в какой край заведет нас этот человек, обращаясь с нами так, как будто мы не живые люди, подвластные усталости? Но ведь и меч изнашивается от ударов, и панцирю и щиту нужно дать покой после столь продолжительной службы. Неужели даже наши раны не заставляют Цезаря понять, что он командует смертными людьми и что мы чувствуем лишения и страдания, как и все прочие? Теперь пора бурь и ветров на море, а он идет на все, словно не преследует врагов, а спасается от них. С такими речами они медленно двигались к Брундизию. Но когда, прибыв туда, они узнали, что Цезарь уже отплыл, их настроение быстро изменилось. Они бранили себя, называли себя предателями своего императора, бранили и начальников за то, что те не торопили их в пути.

Едва ли только любовь к Цезарю явилась причиной печали легионеров. Солдаты очень опасались: Цезарь подумает, что их опоздание было намеренным, и жестоко рассчитается с ними. Страх! Цезарь умело пользовался этим человеческим чувством: он научил легионеров не бояться противника, но не своего императора. Несчастные не знали, что их начальник просто был ограничен в плавучих средствах и не мог перевезти всех за один прием.

Легионеры даже и не предполагали, что Цезарь с немногими переправившимися сложит голову в Греции и мытарства их закончатся. Его невероятные победы в Галлии не давали права даже так думать. А ведь в течение этой экспедиции Цезарь не единожды находился на краю гибели.

Борьба соперников

Целый год Помпей собирал войска. Итог оказался впечатляющим: 11 легионов италийцев и 7 тысяч конницы, кроме того, под знаменем Помпея оказались критские стрелки, фракийские пращники, галльские всадники, киликийцы, каппадокийцы — в общем представители десятков народов. Сухопутное войско было столь большим, что Помпей даже не собирался использовать в битвах так называемых союзников. Разноплеменной контингент был предназначен «для гарнизонной службы, рытья окопов и всякого другого обслуживания италийского войска, чтобы из самих италийцев никто не был отвлечен от самой войны».

Практически всем римским флотом Помпей владел с начала конфликта. Аппиан приводит такие цифры:

Кораблей же военных с полным людским составом было 600, из них, считавшихся наиболее выдающимися, около 100 с римскими моряками; было также великое множество грузовых и обозных судов.

Чем же занимался весь год Помпей, пока Цезарь сражался в Испании и осаждал Массалию, его легаты терпели поражения в Африке и Иллирии? Вместо того чтобы помочь сражающимся в разных частях света своим легатам, соперник Цезаря развлекал войско, словно атлет:

С войском он производил упражнения, сам участвуя в беге, езде верхом, и везде был первым, несмотря даже на возраст. И этим Помпей легко снискал к себе такое расположение, что на его упражнения все сбегались, как на зрелище.

В конце концов, Цезарь решил покончить с двусмысленностью ситуации. В его распоряжении тоже оказались внушительные силы: по крайней мере, в Брундизии он «приказал собраться 11 легионам и всей коннице». Как мы помним, некоторые подразделения не слишком торопились исполнить приказ; но даже многие из тех, что проявили рвение, не смогли двинуться дальше Брундизия. Цезарь нашел в этих морских воротах Италии «лишь такое число кораблей, на которых с трудом можно было перевезти 15 тысяч легионеров и 6 тысяч всадников» («Гражданская война»). Этих сил было явно недостаточно, чтобы рассчитывать на победу. И Цезарь отмечает весьма неудовлетворительное состояние собственного войска: «многие от стольких войн в Галлии сделались неспособными к службе; далее, немало жертв потребовал длинный путь из Испании; наконец, суровая осень в Апулии и в окрестностях Брундизия после пребывания в здоровых местностях Галлии и Испании вредно отозвалась на санитарном состоянии всей армии». Вдобавок войско не имело съестных припасов, а обозы легионов где — то потерялись на пути в порт.

Как же поступает Цезарь? Как обычно. Естественно, он не ждет подхода всех частей и не ищет новые корабли и не призывает новых солдат. Имеющихся под рукой легионеров он вдохновляет обычной для него пламенной речью и приказывает грузиться на корабли:

— О мужи, и вы, которые мне помогаете в величайших делах, — передает его слова Аппиан, — знайте, что ни бурность погоды, ни запоздание некоторых войсковых частей, ни недостаток соответствующего снаряжения не удерживают меня от движения вперед, ибо я полагаю, что быстрота в действиях мне будет полезнее всего этого, и что мы первые, которые прежде других сюда прибыли, должны, полагаю я, оставить здесь на месте рабов, обоз и все снаряжение, чтобы имеющиеся в наличии корабли могли вместить нас самих. Сами же, немедленно отправившись на судах, испытаем, не удастся ли противопоставить бурным непогодам — доброе счастье, малочисленности — смелость, нашей бедности — изобилие у врагов, которым мы должны овладеть, как только выйдем на сушу, ибо мы знаем, что если мы не победим, то у нас своего собственного ничего нет. Итак, мы пойдем за рабами, снаряжением и съестными припасами врагов, пока они находятся под кровлей зимних стоянок.

Накануне войны с персами Александр Македонский раздал все свое имущество.

Что же, царь, ты оставляешь себе? — спросил Пердикка.

Надежды! — ответил Александр.

Пожалуй, в этот момент даже надежды у Цезаря было намного меньше, чем у македонского царя. В этой экспедиции Цезаря совершенно отсутствовал здравый смысл, и только благодаря множеству счастливых случайностей и просчетов противника эта авантюра могла закончиться успехом.

В самом начале 48 года Цезарь приказал грузиться на корабли пяти легионам пехоты и 600 всадникам. Это были потрепанные в многолетних боях легионы, — их численность сократилась на треть, а иногда и больше. Зима — самое опасное время для плавания по Средиземному морю: то был сезон бурь. Но ничто не остановило великого честолюбца: битком набитые воинами суда, без снаряжения и провианта, вышли из Брундизия.

Транспорты Цезаря сопровождали в качестве прикрытия «всего двенадцать военных кораблей, из которых только четыре было палубных». Побережье Греции патрулировали сотни военных кораблей Помпея, но, как это часто бывает, в нужный момент их не оказалось в нужном месте. Фортуна и случай всегда покровительствуют смельчакам.

Итак, Цезарь высадился в Эпире и отослал корабли в Брундизий для перевозки остальных легионов и конницы. Обратный путь их был гораздо менее удачным, о чем сказано в «Гражданской войне». Бибул, командующий флотом Помпея, с огромными силами бросился к месту высадки Цезаря, надеясь увидеть в море хоть какую — то часть его грузовых судов, но ему попало в руки лишь около 30 пустых. И на эти суда обрушился его гнев, его раздражение, вызванное собственным же недосмотром, — он сжег их вместе матросами.

Первые успехи Цезаря в Греции были на удивление велики. Он занял Эпир почти без борьбы: греческое население городов, утомленное поборами Помпея, открывало перед ним ворота иногда без сопротивления. Однако развить успех Гай Юлий не мог: войско его в силу малочисленности, утомленности не могло рассчитывать на победу в сражении с армией Помпея. Провианта в захваченном районе Цезарь также не нашел — все припасы собрали военачальники Помпея.

Побережье Эпира блокировал флот под командованием Бибула. Напрасно ждал Цезарь подкрепления всю зиму, хотя попытка доставить легионы и конницу была. Кален посадил войска в Брундизии и отправился в путь, но скоро убедился в невозможности прорваться к Цезарю и вернулся обратно. Однако один из кораблей, управляемый частным лицом и не имевший на борту солдат, продолжал свой курс, несмотря на приказ Калена. Судно отнесло к Орику, и Бибул, захватив его, приказал казнить всех, кто на нем плыл, рабов и свободных, в том числе и несовершеннолетних.

Положение Цезаря было настолько тяжелым, что невозмутимый полководец, пожалуй, впервые за всю свою военную карьеру потерял голову. Назвать его поступок рискованным — значит не сказать ничего, ибо Цезарь рисковал всю жизнь. Однако до сих пор его риск был относительно разумным, теперь же он поступил как самоубийца.

Послушаем Плутарха.

Между тем Цезарь, не имея в Аполлонии военных сил, достаточных для борьбы, и видя, что войска из Италии медлят с переправой, оказался в затруднительном положении. Поэтому он решился на отчаянное предприятие — на 12–весельном судне тайно от всех вернуться в Брундизий, хотя множество неприятельских кораблей бороздило море. Он поднялся на борт ночью в одежде раба и, усевшись поодаль, как самый незначительный человек, хранил молчание.

Течением реки корабль уносило в море, но утренний ветер, который обыкновенно успокаивал волнение в устье реки, прогоняя волны в море, уступил натиску сильного морского ветра, задувшего ночью. Река свирепо боролась с морским приливом. Сопротивляясь прибою, она шумела и вздувалась, образуя страшные водовороты. Кормчий, бессильный совладать со стихией, приказал матросам повернуть корабль назад. Услыхав это, Цезарь выступил вперед и, взяв пораженного кормчего за руку, сказал:

— Вперед, любезный, смелей, не бойся ничего: ты везешь Цезаря и его счастье.

Матросы забыли про бурю и, как бы приросши к веслам, с величайшим усердием боролись с течением. Однако идти дальше было невозможно, так как в трюм набралось много воды, и в устье корабль подвергался грозной опасности. Цезарь, хотя и с большой неохотой, согласился повернуть назад.

Счастье Цезаря оказалось в том, что корабль так и не вышел из устья реки. Подкрепление прибыло в Грецию, когда Гай Юлий отчаялся его дождаться и его все чаще посещали мысли о предательстве оставшихся в Италии войск. Марк Антоний доставил Цезарю три легиона ветеранов, один легион новобранцев и 800 всадников.

Невероятная удача и на этот раз оказалась на службе Цезаря. Транспорты Антония преследовал лучший на Средиземном море родосский флот. Казалось, гибель неповоротливых кораблей была неминуемой, но внезапно налетевший шторм уничтожил флот преследователей: все 16 палубных кораблей, наскочив на скалы, разбились. А людей — многочисленных гребцов и экипажи (тех, кто выжил) — Цезарь помиловал и отпустил на родину.

Не обошлось без потерь и со стороны флота Антония. Два его корабля потерялись в суматохе и бросили якоря у города Лисса, в котором стоял вражеский гарнизон. В «Гражданской войне» читаем:

Комендант Лисса Отацилий Красс хотел взять их с бою и выслал против них много людей и судов малого размера. Вместе с тем он начал с ними переговоры о сдаче, обещая сдавшимся сохранить жизнь. На борту одного корабля было 220 солдат из легиона новобранцев, на борту другого — несколько менее 200 (солдат) из легиона ветеранов. Тут обнаружилось, какую выгоду дает присутствие духа. Новобранцы, устрашенные множеством судов и изнуренные качкой и морской болезнью, поверили клятве Отацилия, что им не будет никакого вреда, и сдались. Но когда их доставили к нему, то, вопреки священной клятве, все они на его глазах были без всякой пощады казнены.

Наоборот, солдаты из легиона ветеранов, хотя также пострадали от бури и от проникшей в трюм воды, решили не изменять своему прежнему мужеству. Они затянули переговоры о притворной сдаче вплоть до наступления ночи и затем заставили кормчего направить корабль к берегу. Там они нашли удобное место, где и провели остаток ночи. На рассвете Отацилий послал против них конный отряд, стороживший тот участок морского берега, в числе около 400 человек, вместе с другими солдатами из городского гарнизона. Ветераны стали защищаться, убили значительное количество неприятелей и благополучно добрались до наших.

Историки пытаются представить Цезаря милостивым, щадящим врагов военачальником, но и именно этот человек сделал все, чтобы война возникла. Шла гражданская война, жестокая и кровавая.

Получив подкрепление, Цезарь повел легионы навстречу Помпею. На третий день он добрался в Македонии до лагеря своего бывшего зятя и построил войско для сражения.

Однако Помпей не стал испытывать судьбу в одном бою: он занимал очень выгодную позицию и никак не прореагировал на маневры Цезаря. Последний опять оказался в затруднительном положении: у него было вполне приличное войско, но нечем было его кормить. Задолго до его прихода Помпей выжал из Греции все, что можно, и свез в Диррахий. Именно этот портовый город стал главной базой противника Цезаря: «он сосредоточил там все военные припасы, оборонительное и наступательное оружие и метательные машины, а также подвозил туда на кораблях хлеб для войска».

Что ж, Цезарь был большим мастером принимать мгновенные решения в затруднительной ситуации. Перед очередным крутым поворотом он ободрил войско короткой многообещающей речью:

— Если мы захватим Диррахий, эту кладовую запасов Помпея, то вашим станет все, что было ими заготовлено в течение целого лета.

Аппиан повествует:

Так сказав, он быстро повел их по большой дороге в Диррахий, не отдыхая ни днем, ни ночью. Но Помпей, об этом предупрежденный, также в свою очередь двинулся из Македонии с великой поспешностью и, чтобы затруднить Цезарю продвижение, рубил по пути лес, разрушал мосты на реках и сжигал все встречавшееся по пути продовольствие, полагая, как оно в действительности и было, делом величайшей важности сохранить свои запасы. Каждый раз когда кто — нибудь из них обоих, Цезарь или Помпей, издали видели пыль, огонь или дым, думали, что это противник, и они как бы состязались в беге. И ни пище, ни сну они не уделяли времени. Такая была быстрота, напряжение и крики тех, кто их вел при свете факелов, что по мере того как враги все более друг к другу приближались, увеличивались страх и смятение. Некоторые от усталости сбрасывали с себя то, что несли, или, прячась в ущельях, отставали, готовые ради немедленного отдыха примириться и со страхом перед врагом.

Оба войска сошлись возле Диррахия, но Помпей по — прежнему избегал генерального сражения. Тогда легионеры Цезаря занялись титаническим трудом — их военачальник задумал окружить армию Помпея сложнейшей системой фортификационных сооружений. Идея не очень хорошая, если учесть, что окружаемое войско было вдвое многочисленнее, не ослаблено многолетними боями и имело в изобилии всяческих припасов.

Солдаты упорно рыли землю, надеясь на гений своего командира. Естественно, работы не оставались без внимания тех, кого осаждали. При всяком удобном случае Помпей «высылал стрелков и пращников, которых у него было очень много. Многие из наших солдат, — признается Цезарь, — были ранены, и неприятельских стрел стали так бояться, что почти все солдаты начали делать себе из войлока, из тряпок или кож рубашки и фуфайки для защиты от стрел».

Продовольственную нужду Цезарь испытывал все острее и острее; главная цель похода — наполненный хлебом Диррахий — по — прежнему оставалась недосягаемой.

Плутарх пишет:

Помпей разбил лагерь в удобном месте, имея возможность снабжать в изобилии свои войска с моря и с суши, тогда как солдаты Цезаря уже с самого начала испытывали недостаток в продовольствии, а потом из — за отсутствия самого необходимого стали есть какие — то коренья, кроша их на мелкие части и смешивая с молоком. Иногда они лепили из этой смеси хлебцы и, нападая на передовые караулы противника, бросали эти хлебцы, крича, что не прекратят осады Помпея до тех пор, пока земля будет рождать такие коренья.

Желая порадовать Помпея, ему принесли этот хлеб, но полководец пришел лишь в ужас:

— С какими зверями мы сражаемся!

Труды начали давать результат. Помпей терпел нужду. Цезарь сообщает, что, по словам перебежчиков, «помпеянцы кормят еще кое — как лошадей, в то время как остальной обозный скот у них уже погиб, и что люди болеют от тесноты занимаемого ими места, от зловония, издаваемого множеством трупов, и от непривычки к ежедневной трудной работе, но что особенно тяжело им от недостатка воды».

Стычки происходили ежедневно, и чаще всего верх в них брали легионеры Цезаря. Однажды Помпею надоели «комариные укусы», и Цезарь лишь по счастливой случайности не лишился всего: и войска, и надежд, и самой жизни.

Помпей произвел набег, против которого никто не устоял: рвы наполнились трупами, солдаты Цезаря падали возле собственного вала и частокола, поражаемые неприятелем во время поспешного бегства.

Старые ветераны Цезаря сражались, словно волки за свое логово: они не задумываясь рисковали жизнями ради любимого командира. Их имена и подвиги сохранились в описаниях древних авторов.

Аппиан рассказывает:

Один центурион, по имени Сцева, совершивший много блестящих дел и раненный в глаз стрелой, выступил вперед и сделал знак рукой, что желает что — то сказать. Когда наступило молчание, он крикнул известному своим мужеством центуриону Помпея:

— Спаси человека, равного тебе, спаси друга, пришли мне людей, которые бы вывели меня за руки, так как я ранен.

Когда к нему как к перебежчику подбежали два человека, он одного из них убил, другому пробил плечо. Так поступил он, когда уже перестал надеяться на свое спасение и на спасение укрепления, но тем самым он внушил всем другим стыд и воодушевление, и укрепление было спасено, несмотря на то, что сам начальник участка обороны, Минуций, сильно пострадал и был, как говорят, 120 раз уязвлен в щит, имел шесть ран на теле и лишился, как и Сцева, глаза. Цезарь почтил героев многими наградами…

Так сражались ветераны, прошедшие с Цезарем Галлию, однако новобранцы не имели их мужества и не понимали, почему они должны сражаться не на жизнь, а на смерть со своими соотечественниками.

Плутарх так описывает роковое сражение:

Цезарь вышел навстречу солдатам, тщетно пытаясь повернуть бегущих назад. Он хватался за знамена, но знаменосцы бросали их, так что неприятели захватили 32 знамени. Сам Цезарь едва не был при этом убит. Схватив какого — то рослого и сильного солдата, бежавшего мимо, он приказал ему остановиться и повернуть на неприятеля. Тот в смятении перед лицом ужасной опасности поднял меч, чтобы поразить Цезаря, но оруженосец Цезаря подоспел и отрубил ему руку. Однако Помпей — то ли по какой — то нерешительности, то ли случайно — не до конца воспользовался своим успехом, но отступил, загнав беглецов в их лагерь. Цезарь, который уже потерял было всякую надежду, сказал после этого своим друзьям:

— Сегодня победа осталась бы за противниками, если бы у них было кому победить.

Помпея обвиняли в недальновидности, трусости его ближайшие сподвижники, в том же его будут обвинять историки следующих двух тысячелетий. Лишь Катон — самый последовательный враг Цезаря — понимал, как тяжело этому человеку убивать соотечественников.

Один Катон, который при виде павших в бою неприятелей (их было около тысячи) ушел, закрыв лицо в знак печали, и, заплакав, хвалил Помпея за то, что тот уклоняется от сражения и щадит сограждан.

Зато отличился бывший соратник Цезаря — Тит Лабиен; он потребовал от Помпея, чтобы ему были предоставлены все пленные, и после долгих издевательств казнил их на виду у всего войска. Справедливости ради заметим, что акт жестокости Лабиена описывает не кто иной, как Цезарь. Ему, как ловкому политику, было необходимо морально уничтожить Лабиена — единственного из легатов, кто его покинул.

По признанию самого Цезаря, он «потерял за один день 960 солдат и 200 человек из конницы, военных трибунов и центурионов 32 человека. Но значительная часть из них погибла без боя, будучи задавлена во рву, в укреплениях, у реки бежавшими в панике товарищами». После такого поражения не имело смысла продолжать осаду победоносной армии Помпея.

Цезарь мог остановиться, мог признать свои ошибки; он был не из тех неисправимых гордецов, что упорствовали в заблуждениях. Цезарь умел побеждать и пользоваться победами, но он умел и проигрывать. Пожалуй, это и есть одна из важнейших составляющих его успеха.

После битвы, по словам Плутарха, Цезарь был беспокоен.

Придя к себе в палатку и улегшись, он провел ночь в мучительной тревоге и тяжелых размышлениях о том, как неразумно он командует. Он говорил себе, что перед ним простираются равнины, богатые македонские и фессалийские города, а он, вместо того чтобы перенести туда военные действия, расположился лагерем у моря, на котором перевес принадлежит противнику, так что скорее он сам терпит лишения осажденного, нежели осаждает врага. В таком мучительном душевном состоянии, угнетаемый недостатком продовольствия и неблагоприятно сложившейся обстановкой, Цезарь принял решение двинуться против Сципиона в Македонию, рассчитывая либо заманить Помпея туда, где тот должен будет сражаться в одинаковых с ним условиях, не получая поддержки с моря, либо разгромить Сципиона, предоставленного самому себе.

На Фарсальской равнине

В Фессалии Цезарь пытался войти в небольшой город Гомфы. Несколько месяцев назад эта община добровольно обратилась к Цезарю с предложением «пользоваться всеми ее средствами и просила у него гарнизона», но теперь впустить эту оголодавшую толпу было бы равносильно самоубийству — горожане закрыли ворота. Тогда рассвирепевший Гай Юлий взял город штурмом и отдал воинам на разграбление. «Воины вследствие голода разом наполнили свои утробы всякой снедью и непристойно опьянели, — рассказывает Аппиан, — и наиболее из них забавными в пьяном состоянии выглядели германцы, так что, казалось, явись Помпей в это время, он мог бы совершить нечто решающее, если бы только он из гордости совершенно не пренебрег их преследовать». Помпей поступил как средневековый рыцарь — из тех, что своим благородством обеспечивали сытную жизнь трубадуров, но эпоха рыцарства не настала, и ему придется платить за свою доброту.

Цезарь не имел выбора — ему необходимо было увести деморализованную армию подальше от места катастрофы. Причем судьба великого честолюбца могла решиться только в Греции; он мог покинуть этот край либо победителем, либо остаться здесь навечно. (Старший сын Помпея, Гней, частью уничтожил немногочисленный флот Цезаря, частью захватил в плен.)

Выбор у Помпея был велик, но это обстоятельство, как ни странно, не пошло ему на пользу. Противник Цезаря имел свой беспроигрышный план, но в его войске находился римский сенат почти в полном составе, на его стороне сражалось сословие всадников — эти люди постоянно навязывали командиру собственное мнение.

Афраний предложил оставить Цезаря и напасть на Италию, «так как эта страна — самая славная награда за победу на войне, и к тем, кто ею владеет, тотчас присоединятся Сицилия, Сардиния, Корсика, Испания и вся Галлия». План довольно неплох, но оставался Цезарь, а пока он жив — спокойствия не мог обрести никто, ни в Риме, ни во всем мире. Помпей отверг предложение Афрания опять же из благородных побуждений. Плутарх пишет:

Было бы противно совести и долгу бросить на произвол судьбы Сципиона и бывших консулов в Греции и Фессалии — ведь эти люди, вместе с большими денежными средствами и значительным войском, попадут в руки Цезаря; о Риме же больше всего печется тот, кто воюет как можно дальше от него — для того чтобы этот город мог спокойно ожидать победителя, не испытывая бедствий войны и даже не слыша о них.

Положение Цезаря после неудачи под Диррахием было хуже некуда. Как мы видели, отношение греков к нему стало нелучшим, но даже если бы оно было дружеским, то большой пользы Гаю Юлию не принесло бы: огромная армия Помпея за год хозяйничанья в Греции начисто вымела все, что было необходимо его сопернику.

Лучшая часть войска Цезаря имела боевой опыт и неодолимую отвагу в битвах. Однако его солдаты из — за преклонного возраста уставали от длительных переходов, от лагерной жизни, строительных работ и ночных бодрствований. Страдая от тяжких трудов вследствие телесной слабости, они теряли и бодрость духа. К тому же, как тогда говорили, дурное питание вызвало в армии Цезаря какую — то повальную болезнь. Но самое главное — у Цезаря не было ни денег, ни запасов продовольствия, и казалось, что в течение короткого времени его армия сама собой распадется.

Цезарь расположил войско на Фарсальской равнине; спустя несколько дней здесь появился Помпей — он устроил лагерь на расстоянии 30 стадиев (примерно 5,5 километра) от лагеря соперника. Несмотря на превосходство в силе, Помпей не спешил в битву — время работало на него. Он надеялся (и не без оснований), что все может решиться относительно мирным путем.

Аппиан оценивает положение:

Провиант Помпею доставлялся отовсюду, ибо у него были в такой степени заготовлены дороги, гавани и посты, что и с суши ему постоянно все доставлялось и при любом ветре через море. Цезарь, напротив, имел только то, что с трудом отыскивал и добывал, испытывая при этом сильные затруднения.

Однако и при таких обстоятельствах ни один из воинов Цезаря его не покинул, а все с каким — то демоническим рвением стремились вступить в бой с врагами, полагая, что, закаленные уже в течение 10 лет, они в битве будут во многих отношениях превосходить новобранцев, между тем как в рытье рвов, сооружении стен и наборе припасов они, вследствие своей старости, более слабы, и вообще, терпя страдания, они предпочитали что — нибудь делать, чем погибнуть без всякого дела от голода. Сознавая все это и зная, что ему противостоят люди, закаленные и доведенные до отчаяния, а также блестящее счастье, обычно сопровождающее Цезаря, Помпей полагал, что было бы рискованно подвергнуть опасности все предприятие из — за исхода одного сражения; более подходящим и безопасным будет нуждой истощать врагов, сидевших на бедной территории, не владеющих морем и не имеющих кораблей даже для того, чтобы быстро убежать. Так, полагаясь на самый верный расчет, Помпей решил всячески затягивать войну, доведя войска Цезаря в результате голода до болезни.

Однако если армия Цезаря состояла из командира и легионеров, то в армии Помпея нашла приют вся знать Рима. Эти сенаторы, бывшие консулы отвергали все разумные предложения Помпея; его осмотрительность выдавали за трусость, его решение отсрочить битву за попытку подольше наслаждаться единоличной властью. В чем только не обвиняли несчастного Помпея! Военачальника упрекали в том, что он тешится верховной властью и с бывшими консулами и преторами обращается как с рабами. Фавоний жаловался, что из — за властолюбия Помпея в этом году он не отведает произраставших в Италии тускульских фиг. Афраний, недавно прибывший из Испании после неудачного командования (на нем даже было подозрение, что он за деньги продал свою армию Цезарю), спрашивал Помпея, почему же не сражаются с купцом, купившим у него провинции.

Терпения и выдержки явно не хватало противникам Цезаря — это, в конечном счете, и решило судьбу республики. Увы! Удача приходит к тому, кто умеет ждать! Соратники Помпея настолько горели желанием поскорее вернуться к привычным делам, что вызвали возмущение даже у Плутарха.

В самом деле, можно ли считать находящимися в здравом уме людей, которые, расхаживая по лагерю, уже домогались консульства и претуры или, как Спинтер, Домиций и Сципион, яростно спорили между собой из — за должности верховного жреца, принадлежавшей Цезарю, и вербовали себе сторонников? Словно перед ними стоял лагерем армянский царь Тигран или царь набатеев, а не знаменитый Цезарь и его войско, с которым он завоевал тысячу городов, покорил более 300 народов и, оставаясь всегда победителем в бесчисленных битвах с германцами и галлами, захватил в плен миллион человек и столько же уничтожил в сражениях!

Помпей никогда не хвалил врачей, потворствовавших желаниям больных, он до последнего пытался убедить военачальников в действенности своего плана. Однако недавний победитель при Диррахии не только натолкнулся на стену непонимания и самонадеянности, но и вызвал к себе вражду и ненависть — не меньшую, чем к Цезарю. Ждать не хотел никто. Соратники Помпея суетились.

…посылали в Рим заранее нанимать дома, приличествующие для консулов и преторов, рассчитывая сразу после войны занять эти должности. Особенно неудержимо рвались в бой всадники. Они очень гордились своим боевым искусством, блеском оружия, красотой коней, а также численным превосходством: против 7 тысяч всадников Помпея у Цезаря была всего лишь 1 тысяча. Количество пехоты также не было равным: у Цезаря было в строю 22 тысячи против 45 тысяч у неприятеля.

Легионеры Цезаря тоже страстно желали битвы. Желали не потому, что были уверены в победе или ненавидели врага. Они устали от долгих скитаний, от голода и прочих лишений, им стало безразлично: победа или смерть. Скорая битва — было для них единственным, что могло бы внести какое — то разнообразие в безрадостную жизнь.

Цезарь с успехом использовал любое настроение своих солдат — даже смертельное отчаяние. Он понял, что если подождет еще несколько дней, то легионеры, превратившиеся в озверевшую, уже зараженную вирусом бешенства толпу, растерзают его самого. Цезарь, как никто другой, умел идти по тонкой доске над извергавшим раскаленную лаву вулканом. Более того, эту лаву, смертельную и для него, он заставлял течь в нужном направлении и обрушивать свою страшную силу на врагов.

Согласно Плутарху, Цезарь объявил солдатам, что два легиона идут на соединение с ним, а под Афинами находятся 15 когорт. Гай Юлий спросил воинов: стоит ли ждать подкреплений, — он всегда советовался с собственными легионерами в сложнейших ситуациях. «Солдаты с громкими криками просили его не ждать, но вести их в бой и приложить старания к тому, чтобы они могли как можно скорее встретиться с неприятелем».

По римской традиции, предполагалось выяснить волю богов. После заклания первого жертвенного животного жрец объявил, что в ближайшие три дня борьба с неприятелем решится сражением. Цезарю требовалось большего, чтобы вселить в сердца солдат веру в успех; он спросил жреца, не замечает ли он каких — то признаков благополучного исхода битвы. Жрец покорно произнес:

— Ты сам лучше меня можешь ответить на этот вопрос. Боги возвещают великую перемену существующего положения вещей. Поэтому, если ты полагаешь, что настоящее положение вещей для тебя благоприятно, то ожидай неудачи, если же неблагоприятно — жди успеха.

Цезарь лишил своих легионеров надежды на спасение путем бегства, — так поступали многие военачальники, сжигая за собой мосты, корабли…

— Прежде всего нужно, — обратился Цезарь перед битвой к солдатам, — чтобы я увидел, что вы помните свое обещание победить или умереть; поэтому разрушьте, вступая в бой, возведенные вами укрепления, засыпьте ров, чтобы у нас ничего не оставалось, если мы не победим, чтобы враги видели, что вы не имеете своего лагеря, и сознавали, что у вас нет иного выхода, как занять их лагерь.

Цезарь все же послал для охраны палаток 2 тысячи совершенно престарелых людей — от них в трудной битве было бы мало пользы. «Остальные, — рассказывает Аппиан, — выйдя в глубоком молчании, разрушили укрепления и свалили их в ров. Помпей, увидев это, осознал всю смелость противника и со стоном сказал себе, что им приходится тягаться со зверями и что верное средство против зверей — это голод».

Помпей рассуждал правильно: если бы он воздержался от битвы еще несколько дней, то войско Цезаря перестало бы существовать само по себе. Но соратники вынудили несчастного военачальника выступить навстречу войску, готовому рвать зубами всех на своем пути.

Цезарь, по сообщению Плутарха, уже был готов двинуть свои войска вперед, когда заметил одного из центурионов, преданного ему и опытного в военном деле. Центурион ободрял своих солдат и призывал их показать образец мужества. Цезарь обратился к центуриону, назвав его по имени:

— Гай Крассиний, каковы у нас надежды на успех и каково настроение?

Крассиний, протянув правую руку, громко закричал ему в ответ:

— Мы одержим, Цезарь, блестящую победу. Сегодня ты меня похвалишь, живым или мертвым!

Отдав последние распоряжения, Цезарь занял место в строю своего любимого 10–го легиона. Он всегда вел его в бой лично, когда положение было критическим. Сейчас настал именно такой момент и прославленный военачальник без лишних колебаний поставил на карту собственную жизнь.

Войско Цезаря напоминало стаю бешеных волков, но ее вожак просчитал все самые опасные моменты, он мыслил гениально, как никогда. Как он и предполагал, Помпей попытался добиться успеха с помощью конницы, имевшей семикратное превосходство. Всадники Помпея мгновенно смяли немногочисленную вражескую конницу и принялись окружать 10–й легион. И тут их ждал неприятный сюрприз — по знаку Цезаря из засады вылетело три тысячи специально отобранных наиболее смелых и опытных пехотинцев.

Плутарх рассказывает:

Они, против обыкновения, не метали копий и не поражали неприятеля в ноги, а, по приказу Цезаря, целили врагам в глаза и наносили раны в лицо. Цезарь рассчитывал, что молодые солдаты Помпея, кичившиеся своей красотой и юностью, не привыкшие к войнам и ранам, более всего будут опасаться таких ударов и не устоят, устрашенные как самой опасностью, так и угрозой оказаться обезображенными. Так оно и случилось. Помпеянцы отступали перед поднятыми вверх копьями, теряя отвагу при виде направленного против них оружия; оберегая лицо, они отворачивались и закрывались. В конце концов они расстроили свои ряды и обратились в позорное бегство, погубив все дело.

Своей пехоте Помпей запретил двигаться с места. На первый взгляд тактика его была вполне приемлемой: вначале бурный натиск неприятельской пехоты необходимо сбить, и фронт растянется, тогда солдаты должны будут в сомкнутых рядах напасть на разрозненные части врага. Неприятельские копья причинят меньше вреда, если солдаты останутся в строю, а не пойдут вперед при вражеских залпах. Солдаты Цезаря же от двойного пробега сильно устанут. Надежды Помпея непременно исполнились бы, будь его противником не мыслящий нестандартно Цезарь, а в атаку не шли, словно загипнотизированные им, самые отчаянные на земле солдаты.

Цезарь был не только блестящим полководцем, изворотливым политиком, но и великолепнейшим психологом. Его необыкновенные победы противоречили всем законам войны, всем правилам ведения битв, — вовсе не премудрости военной науки играли главную роль в его действиях. Гай Юлий прежде всего учитывал настроение своих солдат, их привычки, он мастерски умел пользоваться человеческими инстинктами.

Некоторые хвалили тактику Помпея защищаться правильным строем от нападавших. А по мнению Цезаря, удары, «нанесенные с размаха», — более эффективны, более сильны, к тому же от бега люди становятся храбрее, тогда как при неподвижности войско падает духом.

В ночь накануне битвы на небе появилась комета: огненный факел пролетел над войском Цезаря и исчез за лагерем Помпея. Цезарь сразу объявил это событие хорошим знамением, Помпей также посчитал комету предвестником своей победы. Однако мог ли быть победитель, когда не на жизнь, а на смерть сражаются братья?

Кометы, солнечные и лунные затмения часто являются накануне грандиозных битв, даже в ночь рождения Наполеона комета окрасила кровавым цветом небосвод. Это не предвестники чьей — то победы или поражения — небо возмущается поведением людей и дает им последний шанс задуматься и одуматься. Увы! Вся нелепость этой общеримской бойни хорошо видна лишь по прошествии тысячелетий, но даже небо не властно над величайшими человеческими пороками — властолюбием, честолюбием. Битва на Фарсальской равнине повторится сотни и тысячи раз во всех уголках земли на протяжении дальнейшей истории человечества.

Плутарх сообщает:

Уже с обеих сторон был дан сигнал, и раздались трубные звуки, призывающие к битве. Большинство участников думали лишь о себе, и только немногие — благороднейшие из римлян, а также несколько греков, прямого участия в сражении не принимавшие, — с приближением страшного часа битвы стали задумываться о том, как далеко завели римскую державу алчность и честолюбие. Здесь сошлись друг с другом братские войска, родственное оружие, общие знамена, мужество и мощь государства обратились против него же самого, показывая этим, до чего слепа и безумна охваченная страстью человеческая натура! Ведь если бы эти люди захотели спокойно властвовать и наслаждаться плодами своих побед, то большая часть суши и моря была бы уже подчинена их доблести. Если бы им было угодно, они могли бы удовлетворить свою страсть к трофеям и триумфам, утоляя жажду славы в войнах против парфян и германцев. Поле их деятельности представляли бы Скифия и Индия, и при этом у них было бы благовидное прикрытие для своей алчности — они бы просвещали и облагораживали варварские народы. Разве могла бы какая — нибудь скифская конница, парфянские стрелки или богатство индийцев устоять перед натиском семидесяти тысяч римлян под предводительством Помпея и Цезаря, чьи имена эти народы услышали гораздо раньше имени римлян — так много диких народов они покорили своим победоносным оружием?! Теперь они сошлись на бой, не щадя своей славы (ради которой принесли в жертву даже отечество): ведь до этого дня каждый из них носил имя непобедимого.

Пехота Цезаря пошла в атаку: 22 тысячи голодных и уставших от злоключений солдат против 40 тысяч откормленных и еще недавно уверенных в легкой победе воинов Помпея. Накануне Цезарь умело выбрал центуриона, который должен был любой ценой опрокинуть строй врагов, по крайней мере, в одном месте. Гай Крассиний, по свидетельству Плутарха, первым ринулся на неприятеля, и за ним последовали 120 солдат. Первых врагов, оказавшихся перед ним, он зарубил и продвигался вперед, сражаясь, пока наконец не был убит ударом меча в рот — клинок, пройдя насквозь, вышел через затылок.

Не потребовалось много усилий, чтобы обратить в бегство огромное войско Помпея. Гай Крассиний начал, 10–й легион продолжил теснить левое крыло противников Цезаря. А далее, как и рассчитал Цезарь, у него появился мощный союзник — паника. Аппиан Александрийский описывает дальнейший ход битвы:

Когда левое крыло Помпея стало отступать — отступало оно шаг за шагом, не переставая сражаться, — союзные войска, ничего не предприняв, обратились в безоглядное бегство с криками:

— Мы побеждены. Они опрокидывали, словно вражеские, свои собственные палатки и заграждения, уничтожая и похищая при своем бегстве все, что только могли унести. Уже и другое крыло италийских войск Помпея, узнав о поражении левого крыла, стало медленно отступать, вначале в полном порядке и по мере возможности обороняясь, а затем под натиском врагов, окрыляемых удачей, оно тоже обратилось в бегство.

Психологические приемы Цезаря оказались настолько действенны, что Помпей — проведший в походах и битвах большую часть жизни — «совершенно уподобился безумцу, потерявшему способность действовать целесообразно». Забыв, что еще недавно его величали Помпеем Великим, он оставил поле брани и медленно, ничего не видя вокруг себя, пошел в лагерь.

Много написано о том, что милостивый Цезарь приказал перед битвой щадить соотечественников, но это был только ловкий тактический ход с целью разъединить силы противника.

Цезарь с большой хитростью разослал глашатаев по всем своим частям, во все стороны, чтобы победители — италийцы оставили в неприкосновенности своих единомышленников и наступали только на союзников.

Гораздо большую заботу о соплеменниках проявляли противники Цезаря. Еще в начале войны сенат по предложению Катона решил не предавать смерти ни одного римлянина, кроме как в бою, и не грабить подвластных римлянам городов.

Цезарь и сам прекрасно понимал, что разъяренная толпа изголодавшихся людей не могла внимать никаким увещеваниям, все благородные побуждения были ей чужды.

Поле битвы осталось за Цезарем, но простой победы в битве ему было мало. Оставался еще лагерь врага, в котором спешило укрыться войско Помпея. Однако и легионеры Цезаря сражались из последних сил: они были истощены прежней походной жизнью и недавней кровавой битвой, изнурены чрезвычайной жарой. Никто не мог заставить обессилевших солдат штурмовать лагерь противника… кроме Цезаря. Он сделал невозможное, заставив обессилевших людей вступить в новый бой!

К концу дня Цезарь, неутомимо повсюду обегая войско, просил еще поднатужиться, пока не возьмут лагерь Помпея, причем объяснял, что, если враги снова соберутся с силами, они окажутся победителями одного дня, если же лагерь врагов будет захвачен, этим делом приведена будет к благополучному концу вся война. С этой мольбой протягивал к войску Цезарь руки, и сам первый открыл преследование. Физически многие из войска Цезаря были утомлены, но дух их поддерживали эти рассуждения и сам полководец тем, что шел с ними вместе на врага. Побуждала к тому и удача всего происшедшего, и надежда, что, захватив лагерь Помпея, они заберут в нем много добычи; в надежде и при удачах люди меньше всего чувствуют усталость. В таком состоянии они снова устремились вперед и напали на лагерь, совершенно пренебрегая противящимися этому.

С особенной храбростью защищали лагерь фракийцы и прочие вспомогательные отряды из варваров — согласно политике Цезаря им не приходилось рассчитывать на милость. Бойцы Цезаря безжалостно уничтожали всех подряд, с оружием и без оружия; воинов погибло не более 6 тысяч, а безоружных (в основном рабов) пало даже больше, ибо их легче было убивать.

Долго полыхали погребальные костры на Фарсальской равнине; римлянам дорого обошелся спор честолюбцев, несмотря на то, что и Помпей, и Цезарь собирались щадить их жизни.

Аппиан Александрийский сообщает:

Убитых с обеих сторон италийцев (число убитых союзников не было установлено как из — за их многочисленности, так и из — за пренебрежения к ним) было в войске Цезаря 30 центурионов и 200 легионеров (а по утверждению других историков, 1 200), в войске Помпея — 10 сенаторов, среди них и Луций Домиций, посланный сенатом к Цезарю в Галлию в качестве его преемника, и около сорока так называемых всадников из знатных. Из остального войска те писатели, которые склонны преувеличивать, называют цифру в 25 тысяч, но Азиний Поллион, один из командиров Цезаря в этой битве, пишет, что трупов, принадлежавших сторонникам Помпея, было найдено 6 тысяч.

Как мы видим, этот греческий автор привел два числа: одно явно завышенное, другое заниженное. Разумнее принять среднее число — его мы найдем в «Гражданской войне»:

Из войска Помпея пало, по — видимому, около 15 тысяч человек, а сдалось более 24 тысяч; кроме того, многие спаслись бегством в соседние города.

Последние дни Помпея

Как мы помним, Помпей покинул поле битвы, когда его войско стало отступать под напором врага. Прославленного полководца охватила глубокая апатия: он безмолвно сидел в своей палатке до тех пор, пока не началась битва за лагерь. «Неужели уже дошло до лагеря?» — воскликнул Помпей, когда услышал лязг оружия совсем рядом.

Отчаянность ситуации побудила Помпея к действию, но совсем не тому, что ожидало войско. Он сменил роскошную одежду военачальника на скромный наряд путешественника и в сопровождении немногих друзей обратился в бегство. В пути он предавался размышлениям, каких, по словам Плутарха, и следовало ожидать от человека, который в течение 34 лет привык покорять всех неприятелей.

Только теперь, на старости лет, в первый раз узнав, что такое поражение и бегство, Помпей вспоминал битвы и войны, в которых выросла его слава, потерянная ныне за один час, и думал о том, что еще недавно он стоял во главе столь великих сил, пеших и конных, и множества кораблей, а теперь бежит, жалкий и униженный, вынужденный скрываться от преследования врагов.

Насколько они не похожи в неудаче — Цезарь и Помпей! Цезарь много раз терпел поражения, но Британия, Герговия и Диррахий не сломили его волю, — наоборот, они заставили Гая Юлия задействовать все свои внутренние силы и возможности, чтобы в следующем споре с судьбой выйти победителем. Цезарь понял то, чего не смог постигнуть Помпей: счастье — это не вечный подарок, его приходится иногда завоевывать. Судьба каждому посылает большие и малые испытания; и достоинство человека определяется не тем, каков он в счастье, а тем, как он перенесет посланные испытания. Главный приз достается не удачливому, а мужественному. Увы! Помпей, этот баловень судьбы, оказался уничтоженным первым же ее ударом. Он не смог постичь простую истину: самая великая победа приходит за один шаг до поражения, и надо лишь сделать этот шаг.

Помпей продолжал совершать глупость за глупостью. У него оставался флот в сотни кораблей, который мог блокировать Цезаря в разоренной Греции, — Помпей совершенно забыл о нем. Он бежит, словно затравленный заяц, не разбирая пути, бежит с единственной целью: поскорее выбраться из Греции. Вчерашний триумвир, хозяин Рима нынче вызывает лишь жалость.

Плутарх рассказывает:

Почувствовав сильную жажду, он бросился ничком на землю и стал пить прямо из реки, затем поднялся и продолжал путь через Темпейскую долину, пока не достиг моря. Там он остановился до утра в какой — то рыбачьей хижине. На рассвете Помпей в сопровождении свободных спутников взошел на борт речного судна, рабам же велел, ничего не боясь, идти к Цезарю. Плывя вдоль берега, Помпей заметил большой торговый корабль, готовый к отплытию. Хозяином его был римлянин по имени Петиций, совершенно не связанный с Помпеем дружескими отношениями.

Хозяин корабля принял Помпея и его друзей на борт. И на море несчастный соперник Цезаря ведет себя точно так же, как на земле (хотя у Цезаря вообще не было флота, и Помпей мог, наконец, остановиться и начать мыслить разумно). Он отнюдь не спешит к своему нетронутому войной флоту; он не направляется в Африку, где находилось преданное войско, накануне уничтожившее легионы любимца Цезаря — Гая Куриона.

Он взял курс на Митилену — город на острове Лесбос в Эгейском море. «Митиленцы приветствовали Помпея и приглашали его прибыть в город. Помпей, однако, отклонил их предложение и посоветовал подчиниться победителю и не унывать, ибо Цезарь — человек благожелательный и мягкого характера». Пожалуй, чем давать такие советы, Помпею самому было бы лучше попытаться заключить соглашение с Цезарем; по крайней мере, Цезарь не посмел бы запятнать руки кровью народного любимца. Но Помпей продолжал бежать, загоняя себя в еще больший тупик.

В Митилене он принял на корабль свою жену — Корнелию, и младшего сына — Секста. Потом он посетил Кипр, пересел с семьей на селевкийскую триеру и направился к берегам Египта. Почему Египет? Дело в том, что предыдущий царь получил трон именно с помощью Помпея, и теперь беглец надеялся, что нынешний Птолемей также будет ему обязан «по отцу дружбой и благодарностью». Помпей рассчитывал получить помощь тем, чем была богата эта страна: кораблями, хлебом и деньгами.

Но как можно надеяться на благодарность, которая обычно не передается по наследству? Цари Египта безжалостно уничтожали собственных братьев, сестер и прочих ближайших родственников и давно забыли такие слова, как благодарность, честность и закон гостеприимства. Ситуацию не мог не знать Помпей, так как сам активно вмешивался в династические споры египтян. Но, как говорится, утопающий хватается за соломинку. Помпей даже не заметил, что рядом плавают бревна.

В это время царь вел войну с собственной сестрой — Клеопатрой. Просьба о помощи, озвученная посланцем Помпея, на некоторое время озадачила Птолемея. О том, как развивались события далее, наиболее ярко и подробно рассказывает Плутарх.

Птолемей был еще очень молод. Потин, управляющий всеми делами, собрал совет самых влиятельных людей и велел каждому высказать свое мнение. Возмутительно было, что о Помпее Магне (Великом) совет держали евнух Потин, хиосец Теодот — нанятый за плату учителем риторики, и египтянин Ахилла. Эти советники были самыми главными среди спальников и воспитателей царя. И решения такого — то совета должен был ожидать, стоя на якоре в открытом море вдали от берега, Помпей, который считал ниже своего достоинства быть обязанным своим спасением Цезарю!

Советники разошлись во мнениях: одни предлагали отправить Помпея восвояси, другие же — пригласить и принять. Теодот, однако, желая показать свою проницательность и красноречие, высказал мысль, что оба предложения представляют опасность: ведь, приняв Помпея, сказал он, мы сделаем Цезаря врагом, а Помпея своим владыкой; в случае же отказа Помпей, конечно, поставит нам в вину свое изгнание, а Цезарь — необходимость преследовать Помпея. Поэтому наилучшим выходом из положения было бы пригласить Помпея и затем убить его. В самом деле, этим мы окажем и Цезарю великую услугу, и Помпея нам уже не придется опасаться.

— Мертвец не кусается, — с улыбкой закончил он.

Советники одобрили этот коварный замысел, возложив осуществление его на Ахиллу. Последний, взяв с собой некоего Септимия, ранее служившего военным трибуном у Помпея, Сальвия, который был у него центурионом, и трех или четырех слуг, вышел из гавани и направился к кораблю Помпея. На борту корабля находились в этот миг знатнейшие из спутников Помпея, чтобы наблюдать происходящее. Когда они заметили, что прием не отличается царственной пышностью, так как всего лишь несколько человек на одной рыбачьей лодке плывут навстречу кораблю, им показалось подозрительным это неуважение, и они стали советовать Помпею немедленно выйти в море, пока они еще находятся вне обстрела.

Между тем лодка приблизилась, Септимий встал первым и, обратившись к Помпею по — латыни, назвал его императором. Ахилла же приветствовал его по — гречески и пригласил сойти в лодку, так как, дескать, здесь очень мелко и из — за песчаных отмелей проплыть на триере невозможно. В это время спутники Помпея заметили несколько царских кораблей, на борт которых поднимались воины; берег был занят пехотинцами. Поэтому спастись бегством, даже если бы Помпей переменил свое решение, казалось немыслимым, а к тому же выказать недоверие означало бы дать убийцам оправдание в их преступлении. Итак, простившись с Корнелией, которая заранее оплакивала его кончину, Помпей приказал двоим центурионам, вольноотпущеннику Филиппу и рабу по имени Скиф спуститься в лодку. И когда Ахилла уже протянул ему с лодки руку, он повернулся к жене и сыну и произнес ямбы Софокла:

Когда к тирану в дом войдет свободный муж,

Он в тот же самый миг становится рабом.

Это были последние слова, с которыми Помпей обратился к близким, затем он вошел в лодку. Корабль находился на значительном расстоянии от берега, и так как никто из спутников не сказал ему ни единого дружеского слова, то Помпей, посмотрев на Септимия, промолвил:

— Если не ошибаюсь, то узнаю моего старого соратника.

Тот кивнул только головой в знак согласия, но ничего не ответил и видом своим не показал дружеского расположения. Затем последовало долгое молчание, в течение которого Помпей читал маленький свиток с написанной им по — гречески речью к Птолемею. Когда Помпей стал приближаться к берегу, Корнелия с друзьями в сильном волнении наблюдала с корабля за тем, что произойдет, и начала уже собираться с духом, видя, что к месту высадки стекается множество придворных, как будто для почетной встречи. Но в тот момент, когда Помпей оперся на руку Филиппа, чтобы легче было подняться, Септимий сзади пронзил его мечом, а затем вытащили свои мечи Сальвий и Ахилла. Помпей обеими руками натянул на лицо тогу, не сказав и не сделав ничего не соответствующего его достоинству; он издал только стон и мужественно принял удары. Помпей скончался в 59 лет, назавтра после дня своего рождения. Спутники Помпея на кораблях, как только увидели убийство, испустили жалобный вопль, слышный даже на берегу. Затем, подняв якоря, они поспешно обратились в бегство, причем сильный ветер помогал беглецам выйти в открытое море. Поэтому египтянам, которые пустились было за ними вслед, пришлось отказаться от своего намерения.

Убийцы отрубили Помпею голову, а нагое тело выбросили из лодки, оставив лежать напоказ любителям подобных зрелищ. Филипп не отходил от убитого, пока народ не насмотрелся досыта. Затем он обмыл тело морской водой и обернул его какой — то из своих одежд, так как ничего другого под рукой не было. Он осмотрел берег и нашел обломки маленькой лодки, старые и трухлявые; все же их оказалось достаточно, чтобы послужить погребальным костром для нагого и к тому же изувеченного трупа. Когда Филипп переносил и складывал обломки, к нему подошел какой — то уже преклонного возраста римлянин, который еще в молодости участвовал в первых походах Помпея.

— Кто ты такой, приятель, — спросил он Филиппа, — коли собираешься погребать Помпея Магна?

Когда тот ответил, что он вольноотпущенник Помпея, старик продолжал:

— Эта честь не должна принадлежать одному тебе! Прими и меня как бы в участники благочестивой находки, чтобы мне не во всем сетовать на свое пребывание на чужбине, которое после стольких тяжких превратностей дает мне случай исполнить, по крайней мере, хотя одно благородное дело — коснуться собственными руками и отдать последний долг великому полководцу римлян.

Так свершилось погребение Помпея.

Удачи в Египте

После победы на Фарсальской равнине, по свидетельству автора «Гражданской войны», Цезарь «решил оставить все дела и преследовать Помпея, куда бы он ни бежал: иначе он мог бы снова набрать другие войска и возобновить войну». Да! Победа не могла быть полной, пока Помпей — живой или мертвый — не окажется в руках Цезаря. Слишком много значило для Рима само имя даже побежденного и униженного, но все же самого могущественного врага. Гражданская война продолжалась бы, по крайней мере, до тех пор, пока было живо знамя демократии по имени Помпей.

В своем преследовании Цезарь стремителен как никогда. Он взял в поход самые боеспособные части и в день проходил ровно столько, сколько могла выдержать его конница.

Ослепленный желанием настигнуть бывшего зятя, Цезарь совершает поступки не менее опрометчивые, чем наш недавний беглец. Но огромное присутствие духа и непоколебимая смелость парализовали волю врагов точно так же, как неуверенность Помпея призвала на его голову смерть. Светоний рассказывает один из эпизодов погони Цезаря: он уже отправил войско в Азию и сам в небольшой лодке перевозчика плыл через Геллеспонт.

…вдруг встретил враждебного ему Луция Кассия с десятью военными кораблями; но вместо того чтобы обратиться в бегство, Цезарь, подойдя к нему вплотную, сам потребовал его сдачи, и тот, покорный, перешел к нему.

В Египте Цезарь нашел то, к чему стремился, преодолевая опасности и расстояния. Приближенные Птолемея поднесли ему голову соперника и рассчитывали на великую благодарность. Доволен ли был Цезарь таким исходом? Конечно, да. Он не мог ни чувствовать себя в безопасности, ни считать себя первым на римском политическом Олимпе, пока был жив Помпей. Но Цезарь умел скрывать свои чувства, и тем более не мог выразить радость по случаю гибели собственного зятя и самого почитаемого римлянами человека. Цезарь блестяще сыграл роль безутешного друга Помпея, хотя сам сделал все, чтобы его уничтожить.

По словам Плутарха, в Александрии «Теодот поднес ему голову Помпея, но Цезарь отвернулся и, взяв в руки кольцо с его печатью, пролил слезы. Всех друзей и близких Помпея, которые скитались по Египту, были взяты в плен царем, он привлек к себе и облагодетельствовал».

Как рассказывает Аппиан, «голову Помпея, преподнесенную ему, Цезарь не взял, но приказал похоронить и воздвигнуть в честь нее недалеко от города святилище, которое было названо Святилищем Немесиды».

Немесида (Немезида) — греческая богиня, почитавшаяся и в Риме. Она помнила любую человеческую несправедливость и обрушивала свой гнев на тех, кто совершил зло или преступил закон, карала она и за гордыню. В общем, Немесида олицетворяла судьбу и была богиней мести.

Цезарь не только призвал богиню отомстить за Помпея, воздвигнув святилище в ее честь, но и принялся деятельно ей помогать. Судьбу убийц Помпея описывает Плутарх.

Ахиллу и Потина Цезарь приказал казнить. Сам царь был разбит в сражении и утонул в реке. Софисту же Теодоту удалось ускользнуть от наказания, назначенного ему Цезарем, так как он бежал из Египта и скитался, ведя жалкую жизнь и презираемый всеми. Когда Марк Брут после убийства Цезаря завладел Азией, он отыскал там Теодота и приказал подвергнуть его мучительной казни.

Вот только Немесида не оценила стараний своего добровольного помощника и распорядилась по — своему: конец Цезаря будет до боли схожим с последними мгновениями жизни Помпея.

Цезарь достиг своей цели, и, казалось, ничто не удерживало его в Египте; тем более египтяне недвусмысленно намекали, что пришла пора покинуть их страну. Управляющий делами Птолемея не скрывал враждебности: и в словах, и в действиях он стремился оскорбить Цезаря, велел кормить солдат Цезаря черствым хлебом (они — де должны быть довольны и этим, так как едят чужое). Цезарь был недоволен тем, что поход в Египет оказался напрасным, и уж коль он оказался в богатейшей стране, то решил наполнить свою казну. Он внезапно вспомнил, что отец Птолемея задолжал ему 17 с половиной миллионов драхм. Часть долга добрейший Цезарь немедленно простил, а 10 миллионов драхм потребовал с его детей. Остается только удивляться, как царь Египта оказался в таких долгах у Цезаря, который сам большую часть жизни существовал в кредит.

Египтяне не собирались платить, но и не отказывались делать это. Хитрый Потин «советовал ему покинуть Египет и заняться великими своими делами, обещая позже вернуть деньги с благодарностью». На это Цезарь ответил, что меньше всего нуждается в египетских советниках и бесцеремонно занял царский дворец.

Подобные действия были большой наглостью со стороны Цезаря: дело происходило в городе с 300–тысячным населением, настроенным весьма враждебно к незваному гостю. С Цезарем было два легиона, но более чем изрядно потрепанные.

В «Гражданской войне» сообщается:

В обоих легионах было около 3 200 человек; остальные были больны от ран, полученных в сражении, и изнурены военными тяготами и долгим путем и потому не могли последовать за ним.

Еще в распоряжении Цезаря имелось 800 всадников. Цезарь вызвал два легиона из Азии, но их надо было дождаться. Он не вникал в реальную расстановку своих и египетских сил, поскольку привык добиваться желаемого при любом раскладе. Конечно, завладел всеми ценностями, имевшимися в царском дворце, а затем решил сменить царя в стране с многомиллионным населением. Очень скоро в его распоряжении появилась достойная кандидатура.

В одну из ночей вблизи царского дворца причалила маленькая лодка. Мужчина поднял со дна мешок для постели (или свернутый в рулон ковер) и бережно внес его во дворец. В покоях Цезаря ноша слуги ожила, и перед великим римлянином предстала молодая египтянка. Это была Клеопатра, сестра несговорчивого Птолемея.

Принцессу нельзя было назвать красавицей (если судить по сохранившимся изображениям), но она сразу пленила Цезаря своей смелостью, обходительностью, умом. Бесстрашный завоеватель, игравший чувствами людей (и собственных жен в их числе), оказался плененным вкрадчивым голосом Клеопатры, постигшей все тайны искусства соблазнения. Она была объявлена соправителем Птолемея — вот только царь и его приближенные не желали делиться властью.

И тут даже легионеры пришли в ужас от планов Цезаря. Автор «Александрийской войны» свидетельствует:

Солдатами овладел такой страх, что все стали считать себя стоящими на краю гибели, некоторые упрекали Цезаря за то, что он медлит с приказом садиться на корабли…

Клеопатра VII Египетская (Мрамор. Альтес музеум/ Старый музей. Берлин)

Предчувствия легионеров не обманули: многим из них пришлось навечно остаться в чужой стране, а остывшие тела большинства из павших не согрел и не обратил в пепел традиционный погребальный костер.

Цезарь безжалостно уничтожал все на своем пути: он приказал сжечь верфи и корабли, пожар уничтожил и знаменитую на весь мир Александрийскую библиотеку. Наиболее кровопролитное сражение разгорелось за стратегически важный объект — остров Фарос.

Цезарь, насколько мог, старался ободрениями удержать своих солдат у моста и укреплений, но и сам он находился в такой же опасности; когда же он заметил, что все до одного отступают, то спасся на свой корабль. Но следом за ним туда же ломилась масса народа, так что не было возможности ни управлять кораблем, ни оттолкнуться. Предполагая то, что и случилось, он бросился с корабля и доплыл до судов, стоявших дальше. Отсюда он посылал лодки своим изнемогавшим людям и таким образом спас некоторых. Но собственный его корабль, перегруженный множеством солдат, погиб вместе с людьми. В этом сражении Цезарь потерял около 400 легионеров и немного более того флотских солдат и гребцов.

Безумная затея едва не стоила жизни и самому Цезарю, о чем пишет Плутарх.

Во время битвы при Фаросе, когда Цезарь соскочил с насыпи в лодку, чтобы оказать помощь своим, и к лодке со всех сторон устремились египтяне, Цезарь бросился в море и лишь с трудом выплыл. Говорят, что он подвергался в это время обстрелу из луков и, погружаясь в воду, все — таки не выпускал из рук записных книжек. Одной рукой он поднимал их высоко над водой, а другой греб, лодка же сразу была потоплена.

Надо отдать должное, присутствие духа Цезарь не терял в самой безвыходной ситуации. Только подошедшее из Сирии и Киликии подкрепление спасло Цезаря и его войско от верной гибели. С коварным Фаросом Гай Юлий рассчитался сполна. Если раньше остров был заселен, то после жарких боев на нем не осталось ни одного человека. «Божественный Цезарь опустошил его», и во времена историка и географа Страбона (64/63 год до н. э. — 23/24 год н. э.) недалеко от башни жили лишь «немногие моряки».

Овладев Египтом, Цезарь возвел на царский трон Клеопатру и ее младшего брата (естественно, первая скрипка в этом дуэте осталась за женщиной, которой было суждено стать злым роком для самых влиятельных римлян).

Все дела были улажены, но Гай Юлий не спешил покинуть негостеприимный Египет; несколько месяцев этот вечно спешащий человек провел в обществе царицы. Что ж, иногда и одержимым безумными мечтами властителям нужно остановиться и почувствовать, что жизнь состоит не только из потоков крови, шума битв, интриг — непременных атрибутов на пути к славе и власти. Рассказывая о многочисленных любовницах Цезаря, Светоний утверждает, что он «больше всех любил Клеопатру: с нею он и пировал не раз до рассвета, на ее корабле с богатыми покоями он готов был проплыть через весь Египет до самой Эфиопии; если бы войско не отказалось за ним следовать».

Отправляясь в Азию, Цезарь позаботился о своей «случайной» знакомой, появившейся в его жизни из мешка или из ковра. Все легионы, кроме 6–го, взятого с собой, он оставил в Александрии, дав новым царям возможность укрепить свою власть, ибо не могли их, верных приверженцев Цезаря, любить и уважать подданные. Чтобы оценить великодушие Цезаря, заметим лишь, что отправился он не на прогулку, но на очередную опасную войну.

Клеопатра в определенный природой срок родила сына. Назвали его Цезарионом.

Все рассчитывали, что Цезарь займется хозяйничавшими в Испании и Африке помпеянцами; и было бы логично уничтожить врагов, пока они не успели укрепиться.

Но Цезарь, как всегда, непредсказуем; он появляется там, где его не ждут, — в этом и заключалась одна из причин его успехов.

Понтийский царь Фарнак, прослышавший о затруднениях Цезаря в Египте, начал прибирать к рукам римские владения в Азии. Ему удалось разбить тамошнего наместника Домиция Кальва, занять Вифинию, Каппадокию и Малую Армению. Еще немного, и Рим лишился бы провинции Азия.

В «Александрийской войне» читаем:

Цезарь прибыл в Понт и собрал все войска в одно место. Но они были и по своей численности, и по боевой опытности весьма посредственными, за исключением одного 6–го легиона из ветеранов, привезенного им из Александрии. Но и этот легион после долгих трудов и опасностей потерял много солдат в трудных походах и плаваниях, а также в частых сражениях, и так уменьшился в своем составе, что в нем оставалось менее тысячи человек.

Еще один легион поставил местный царек Дейотар, и два легиона удалось собрать из разбитых в недавнем сражении солдат Домиция.

Малочисленность войска, как ни странно, послужила Цезарю на пользу. Средневековые алхимики безуспешно тратили жизни на поиски философского камня, который, по их мнению, должен превращать железо и прочие металлы в золото. Даже если бы они нашли это чудодейственное средство, им все равно не удалось бы превзойти Цезаря: он давно и блестяще превращал недостатки в достоинства.

Полагаясь на очевидное численное превосходство, на свою армию, «двадцать два раза одержавшую победы», Фарнак начал сражение с невыгодной позиции.

Цезарь не стал изобретать новые тактические приемы против глупца, которого поразила самая опасная болезнь — гордыня. Способ ведения боя был испытан на Фарсальской равнине и заключался в том, что самая боеспособная часть войска опрокидывала врага на одном лишь участке — остальное довершала паника. Для того чтобы обратить в бегство огромнейшую армию, Гаю Юлию было достаточно лишь нескольких когорт. Однако они должны состоять из воинов, для которых не существовало такого чувства, как страх, для которых удары мечей о щит были сладкой музыкой, — только проверенные в десятках битв ветераны могли воплотить простой и гениальный замысел Цезаря.

Когда завязался большой и ожесточенный рукопашный бой, то на правом фланге, на котором стоял 6–й легион из ветеранов, зародилось начало победы. Именно здесь стали сбивать врагов по крутому склону, а затем, гораздо позднее, но при помощи тех же богов, все войска царя на левом фланге и в центре были совершенно разбиты. Насколько легко они подошли к неудобному для них месту, настолько же быстро были сбиты, и неудобство местности поставило их в тяжелое положение. Таким образом, много неприятельских солдат было перебито и отчасти передавлено обрушившимися на них своими же; наиболее проворным удалось убежать, но они должны были побросать оружие.

Фарнак потерял все войско и спасся бегством «в сопровождении немногих всадников». От плена его спасло лишь то, что легионеры принялись грабить понтийский лагерь.

Цезарь был чрезвычайно рад, что война, которая обещала быть долгой и трудной, окончилась в несколько дней. Весь ход войны в послании к своему другу Цезарь описал тремя словами: «Пришел, увидел, победил».

Глава 4. Пожизненный диктатор

Цезарь переправился в Италию. Неутомимый военачальник решил, что настала пора воспользоваться плодами своих побед. Как всегда, он легко добился желаемого: его вторично избрали диктатором, хотя раньше эта должность не была годичной (диктатор исполнял свои обязанности от нескольких дней до нескольких месяцев и слагал полномочия по мере того, как исчезала опасность для государства). Уставшие от крови римляне покорно избрали Цезаря еще и консулом на 46 год.

Во все времена люди, принимавшие диктаторскую власть, надеялись, что железная рука наведет порядок в стране. Увы! Диктатор не может править страной один; лица, являвшиеся посредниками между ним и народом, оказывались чаще всего нечистыми на руку. Почему? Потому что сама диктатура является нарушением закона, а уж коль его преступил лев, то за ним следуют без лишних размышлений и шакалы. Не миновала сия участь и Цезаря. И если сам он искренне надеялся сделать государство лучше, то исполнители его воли больше заботились о себе. Об этом рассказывает Плутарх.

На Цезаря возлагали вину за сумасбродства Долабеллы, корыстолюбие Матия и кутежи Антония; последний, в довершение ко всему прочему, присвоил какими — то нечистыми средствами дом Помпея и приказал его перестроить, так как он показался ему недостаточно вместительным.

Среди римлян распространялось недовольство подобными поступками. Цезарь все это замечал, однако положение дел в государстве вынуждало его пользоваться услугами таких помощников.

Плутарх, как всегда, просто, понятно и весьма точно характеризует изменения, произошедшие в римском обществе:

Склонившись перед счастливой судьбой этого человека и позволив надеть на себя узду, римляне считали, что единоличная власть есть отдых от гражданских войн и прочих бедствий. Они выбрали его диктатором пожизненно.

Любимый легион

Цезарь достиг желаемого, но, как оказалось, даже положенного законом годичного консульства ему было много — судьба позволила ему наслаждаться властью не более пяти месяцев… Что ж, в конце концов, важно прожить не сколько, а как; и Цезарь наслаждался каждым днем, пользуясь страхом уцелевших в общегражданской мясорубке ничтожеств. Ему было мало почестей, определенных для него сенатом, и его окружение хорошо чувствовало это. Подхалимы, льстецы, хитрецы, ненавистники, как рассказывает Плутарх, «наперебой предлагали чрезмерные почести, неуместность которых привела к тому, что Цезарь сделался неприятен и ненавистен даже самым благонамеренным людям». Недовольство росло. Здание, построенное Цезарем с таким трудом, едва не разрушили собственные легионеры. Взбунтовался самый дорогой его сердцу 10–й легион. Это было уже не тихое ворчание римских обывателей, на которое диктатор не обращал внимания: солдаты убили двух бывших преторов — Коскония и Гальбу, а после этого создалась угроза и самому Риму.

Легионеров можно понять. Ситуацию анализирует Т. Моммзен.

Почти нечеловеческие требования, которые к ним предъявлял полководец и последствия которых достаточно ярко проявились в страшном опустошении их рядов, создали недовольство даже в этих железных людях, — и нужно было только время и отдых, чтобы привести умы в брожение. Единственный импонировавший им человек целый год был далеко, точно совсем исчез, начальствовавшие над ними люди гораздо больше боялись своих солдат, чем солдаты их, и спускали этим покорителям вселенной грубое насилие над хозяевами на постоях и вообще всякое нарушение дисциплины.

Древние историки рапортовали, что в начале гражданской войны ни один легионер не покинул Цезаря. Это действительно было так, но легионеры тогда еще не представляли, что их ждет впереди. Прошло время, и римляне устали от бесконечной войны, им надоело убивать собственных братьев, и только гений Цезаря заставлял из года в год вертеться кровавое колесо. Диктатор уже не мог остановиться, потому что привык доводить все свои начинания до конца, невзирая на то, что Рим платил за воплощение его сокровенных желаний небывалую цену. Он страстно желал быть первым, пусть даже в полупустом Риме.

В легионах Цезаря осталась едва ли пятая часть их состава; остальные полегли в Галлии, Испании, Греции, Азии, Египте. Теперь этим смертельно уставшим людям предложили оставить благодатную Кампанию и отправляться на очередную войну, хотя положенный срок их службы закончился. Им были обещаны вознаграждения после битвы при Фарсале, но ничего не выдано.

Цезарь послал к солдатам «некоторых из начальников с обещанием выдать каждому воину еще по тысяче драхм». Лучше бы он послал эти драхмы! Войско заявило, что не желает больше слышать обещаний, и потребовало деньги немедленно. Гай Саллюстий Крисп, известный историк и претор 47 года (до н. э.), бывший в качестве посла, едва не был убит, его спасло только поспешное бегство.

Денег Цезарь по — прежнему не давал; видимо, он решил шантажировать своих легионеров, обещая заплатить после окончательной победы над помпеянцами. Тогда его войско приблизилось к воротам Рима с явно недружественными намерениями.

Интересно, что Цезарь проявил в это опасное время неожиданную заботу об Антонии, который своим стяжательством и кутежами вызвал всеобщую ненависть. Легиону, предназначавшемуся для охраны города, он «велел караулить его дом и ворота Рима, опасаясь грабежа».

Что предпринял Цезарь? Диктатор и консул один отправился к разъяренной толпе, еще недавно бывшей его войском. Его не остановили ни уговоры друзей, ни творимые легионерами бесчинства, включая убийства его посланников. О том, что произошло далее, рассказывает Аппиан Александрийский.

Солдаты с шумом, но без оружия, сбежались и, как всегда, увидев перед собой своего императора, приветствовали его. Когда он их спросил, чего они хотят, те в его присутствии не осмелились говорить о вознаграждении, но кричали, считая требование, чтоб их уволили, более умеренным, надеясь лишь, что, нуждаясь в армии для предстоящих войн, Цезарь с ними будет говорить и о вознаграждениях. Цезарь же, к изумлению всех, нисколько не колеблясь, сказал:

— Я вас увольняю.

Тогда они были еще более этим поражены, и когда настала глубокая тишина, Цезарь добавил:

— И выдам все обещанное, когда буду справлять триумф с другими войсками.

Когда они услышали такое неожиданное для себя и одновременно милостивое заявление, ими овладел стыд, к которому присоединились расчет и жадность; они понимали, что, если оставят своего императора до окончания войны, триумф будут справлять вместо них другие части войск, а для них будет потеряна вся добыча из Африки, которая, как они полагали, должна быть велика; к тому же, будучи до сих пор ненавистны врагам, они станут теперь ненавистны также и Цезарю. Беспокоясь и не зная, что предпринять, солдаты совсем притихли, дожидаясь, что Цезарь им в чем — нибудь уступит и под давлением обстоятельств передумает. Цезарь, со своей стороны, тоже замолк, и, когда приближенные стали увещевать его что — нибудь сказать еще и не говорить кратко и сурово, оставляя войско, с которым столь долго вместе воевал, он в начале своего слова обратился к ним: «граждане» вместо «воины» — это обращение служит знаком того, что солдаты уже уволены со службы и являются частными людьми.

Солдаты, не стерпев этого, крикнули, что они раскаиваются и просят его продолжить с ними войну. Когда же Цезарь обернулся и сошел с трибуны, они с еще большей стремительностью и криками настаивали, чтобы он не уходил и наказал виновных из них. Он еще чуть — чуть задержался, не отвергая их просьбы и не возвращаясь на трибуну, показывая вид, что колеблется. Однако все же он взошел на трибуну и сказал, что наказывать из них он никого не хочет, но огорчен, что и 10–й легион, который он всегда предпочитал всем другим, принимал участие в мятеже.

— Его одного, — сказал он, — я и увольняю из войска. Но и ему я отдам обещанное, когда вернусь из Африки. Когда война будет закончена, я всем дам землю, и не так, как Сулла, отнимая ее у частных владельцев и поселяя ограбленных с ограбившими рядом, так что они находятся в вечной друг с другом вражде, но раздам вам землю общественную и мою собственную, а если нужно будет, и еще прикуплю.

Рукоплескания и благодарность раздались от всех, и только 10–й легион был в глубокой скорби, так как по отношению к нему одному Цезарь казался неумолимым. Солдаты этого легиона стали тогда просить метать между ними жребий и каждого десятого подвергнуть смерти. Цезарь при таком глубоком раскаянии не счел нужным их больше раздражать, примирился со всеми и тут же направил их на войну в Африку.

Вот так виртуозно Цезарь в одиночку потушил клокочущий вулкан; причем он отделался лишь обещаниями. Пришлось, правда, забыть о тягчайшем преступлении, каким являлось убийство двух бывших преторов. Согласно Светонию, Цезарь ограничился тем, что для некоторых легионеров урезал посулы: «он наказал всех главных мятежников, сократив им на треть обещанную долю добычи и земли».

Африканская война

Пока Цезарь тратил время на бессмысленную войну в Египте и прогулки с Клеопатрой, разбитые помпеянцы стекались со всего света в Африку. Сюда бежал второй после Помпея оппозиционный лидер — Сципион, здесь нашли пристанище Катон, Лабиен, Афраний, Петрей и прочие вожди, разбитые Цезарем в разное время. Заморская провинция превратилась во второй Рим: здесь функционировал сенат из 300 человек и прочие органы власти. Но главное, пользуясь передышкой, помпеянцы собрали огромную армию.

В строй были поставлены все, кто способен держать меч или копье: беглецы из Греции, Испании, островов Средиземного моря, ливийские крестьяне и вольноотпущенники. Тяжелая пехота противников Цезаря доходила до 14 легионов. Тяжелая конница из галлов, германцев и римлян насчитывала 1 600 человек. Еще 20 тысяч легкой конницы, множество копейщиков привел нумидийский царь Юба. И наконец, нумидийцы привели 120 слонов.

Царь Юба I (Лувр. Париж)

На слонов Сципион возлагал большие надежды и потому лично занимался их дрессировкой. Сохранилось описание этой процедуры у автора «Африканской войны».

Он (Сципион) построил две боевые линии: одна, состоявшая из пращников, должна была представлять собой противника и пускать слонам в лоб мелкие камешки; против них стояли выстроенные в ряд слоны; а за ними была собственно боевая линия, которая точно так же должна была обстреливать слонов камнями и гнать их назад на неприятеля тогда, когда противник начнет бросать в них камни и они от страха повернут на своих. Но это обучение шло с большим трудом и очень медленно: тупоумные слоны трудно поддаются даже многолетней выучке при постоянном упражнении, и, когда их выводят в бой, они одинаково опасны для обеих сторон.

Цезарь сумел подготовить к отправке в Африку только 6 легионов, в большинстве своем состоящих из новобранцев; да еще 2 тысячи всадников.

Доставка этого скромного войска на соседний континент явилась большой проблемой. Как мы писали выше, Цезарю стоило огромных трудов уговорить на очередную войну даже своих преданных ветеранов. Он не мог ждать хорошей погоды, опасаясь, как бы настроения солдат опять не изменились в худшую сторону. От берегов Сицилии наспех собранный флот отправился в самый разгар штормов и морских бурь. Случилось то, что и следовало ожидать: с Цезарем достигли африканского берега лишь 3 тысячи пехотинцев и небольшой отряд конницы. «Остальные корабли в большинстве разбросало бурей, и они, сбившись с курса, направились в разные стороны. Некоторые из транспортных судов попали в плен.

Все было против Цезаря, но он привык спорить с природой и обстоятельствами, судьбой и богами.

Светоний утверждает:

Никогда никакие суеверия не вынуждали его оставить или отложить предприятие. Он не отложил выступления против Сципиона и Юбы из — за того, что при жертвоприношении животное вырвалось у него из рук. Даже когда он оступился, сходя с корабля, то обратил это в хорошее предзнаменование, воскликнув:

— Ты в моих руках, Африка!

Гай Юлий узнал, что противники полагаются на какой — то старинный оракул, гласящий: роду Сципионов всегда суждено побеждать в Африке (один предок нынешнего Сципиона разбил Ганнибала и закончил 2–ю Пуническую войну, другой — одержал победу в 3–й Пунической войне и разрушил Карфаген в 146 году до н. э.).  Тогда Цезарь нашел в своем войске некоего Сципиона Саллутиона, «человека ничтожного и всеми презираемого», и в каждом сражении отводил ему почетное место во главе войска. Эта уловка немного успокоила легионеров.

Цезарь высадился вблизи Гадрумета. У него было мало сил, даже чтобы захватить этот город. В ожидании своих войск, Цезарь попытался вступить в переговоры с Консидием — начальником гарнизона, рассчитывая образумить его.

Пользуясь представившимся случаем, Цезарь пишет письмо и отдает его пленному для доставки Консидию в город. Когда пленный прибыл туда и, как ему было поручено, стал протягивать Консидию письмо, тот, прежде чем его взять, спросил:

От кого оно? Пленный отвечал:

От императора Цезаря. Тогда Консидий сказал:

В настоящее время у народа римского один император — Сципион.

Затем он у себя на глазах приказал немедленно убить пленного, а письмо, не читая и не распечатывая, отдал верному человеку для доставки Сципиону.

Цезарю пришлось покинуть окрестности Гадрумета — поступило известие, что на помощь гарнизону идут крупные конные силы. Он не мог удалиться от моря и выбрать удобную позицию, так как продолжал принимать воинов с разбросанных бурей кораблей.

Маленькому войску приходилось постоянно отбиваться от противника, но особенно досаждали подданные Юбы.

Плутарх рассказывает:

Неприятельская конница из нумидийцев господствовала над страной, быстро появляясь всякий раз в большом числе. Однажды, когда конный отряд Цезаря расположился на отдых и какой — то ливиец плясал, замечательно подыгрывая себе на флейте, а солдаты веселились, поручив присмотр за лошадьми рабам, внезапно неприятели окружили и атаковали их. Часть воинов Цезаря была убита на месте, другие пали во время поспешного бегства в лагерь. Если бы Цезарь и Азиний Поллион не поспешили из лагеря на подмогу, война, пожалуй, была бы кончена.

Во время другого сражения, как сообщают, неприятель также одержал было верх в завязавшейся рукопашной схватке, но Цезарь ухватил за шею бежавшего со всех ног знаменосца и повернул его кругом со словами:

— Вон где враги!

Похожая картина неудачного для Цезаря боя имеется у Аппиана Александрийского. И здесь Цезарь избежал гибели случайно — только потому, что противники, кичившиеся собственным превосходством, не довели начатое до конца.

Ему (Цезарю) противостояли Лабиен и Петрей, помощники Сципиона, они одержали над Цезарем большую победу, обратив в бегство его войско и преследуя его с гордостью и презрением до тех пор, пока раненная в живот лошадь не сбросила Лабиена. Лабиена тотчас унесли его телохранители, стоявшие со щитами возле сражающегося. Петрей, полагая, что войско оказалось при испытании на высоте и что он сумеет одержать победу, когда захочет, не стал продолжать начатое преследование и сказал:

— Не будем отнимать победу у нашего полководца Сципиона.

Остальное было делом счастья Цезаря. Когда враги, казалось, могли победить, победители сами внезапно прекратили сражение. Передают, что во время бегства своего войска Цезарь приставал ко всем воинам, чтобы они повернулись, кого — то из несущих «орлов» — самые главные знамена у римлян — Цезарь повернул своей рукой и вновь направил вперед, пока Петрей не повернул обратно, а Цезарь охотно отступил. Таков был результат первого сражения Цезаря в Африке.

Цезарь занял узкую прибрежную полосу и влачил довольно жалкое существование. В Африке он не нашел ничего, что необходимо для жизнедеятельности армии, но активность не покинула его и здесь. Он создавал железные мастерские, велел сделать как можно больше стрел и копий, отлить пули и изготовить палисад, посылал письма и гонцов на Сицилию, чтобы везли для него то, чего совсем не было в Африке, — фашины и лес для таранов, а также железо и свинец.

Хлебом ему пришлось пользоваться исключительно привозным. В прошлом году в Африке был неурожай из — за того, что поля лишились хозяев: всех пахарей помпеянцы обратили в наемных солдат. Весь хлеб враги свезли в укрепленные города, а более мелкие поселения попросту разрушили. Учитывая то, что флот Сципиона часто перехватывал суда, идущие к Цезарю, его армия познала и такое чувство, как голод. Еще труднее обстояло дело с кормом для лошадей — его не было вообще. По словам Плутарха, «воины вынуждены были кормить лошадей морским мхом, смывая с него морскую соль и примешивая в качестве приправы немного травы».

В «Африканской войне» говорится, что Цезарь пишет послания к своим легатам на Сицилии с приказом.

…Не теряя времени и не позволяя себе никаких ссылок на зиму и на погоду, как можно скорее переправить к нему армию: провинция Африка, писал он, погибает, и его противники разоряют ее вконец; если не подать союзникам скорой помощи против преступных и коварных врагов, то от Африки не уцелеет ничего, кроме голой земли, не будет даже кровли, под которой можно укрыться. При этом сам он обнаруживал такую торопливость и нетерпение, что уже на следующий день после посылки писем и гонцов на Сицилию жаловался на то, что войско и флот медлят прибытием, и день и ночь его мысли и глаза были устремлены только на море.

Не столько судьба Африки волновала Цезаря, сколько его собственная; тревожные мысли вызывали не только превосходящие силы врагов, но и настроения собственных солдат.

Они (легионеры) не усматривали в настоящем положении дела никакого для себя утешения, равно как и не находили никакой моральной поддержки друг у друга, если не считать выражения лица полководца, его бодрости и удивительной веселости: он выказывал дух высокий и отважный. В этом люди находили себе успокоение и надеялись, что знание и ум их предводителя помогут им преодолеть все трудности.

Положение Цезаря было колоссально трудным, практически безвыходным. Но как ни странно, легионеры снова поверили в его счастливую звезду. Настолько сильна была власть его духа над этими несчастными людьми, что ни один человек его не оставил, не перебежал к удачливому противнику. Ветераны Гая Юлия по — прежнему без лишних раздумий отдавали за него жизнь. Весьма примечательна история из «Африканской войны».

Один из кораблей Цезаря был захвачен эскадрой помпеянцев. Всех пленных доставили к Сципиону. Предводитель республиканцев проявил к ним особую милость: солдатам Цезаря была дарована жизнь, обещана денежная награда и зачисление в легионы. Сципион ожидал за свою доброту благодарных слов. Ответ центуриона 14–го легиона неприятно поразил военачальника:

— За твою великую милость, Сципион (императором я тебя не называю), — произнес старый солдат, — я тебе благодарен, так как ты мне, военнопленному, обещаешь жизнь и пощаду; и, может быть, я и воспользовался бы твоей милостью, если бы к ней не присоединялось величайшее преступление. Я ли должен поднять оружие против моего императора Цезаря, у которого я служил командиром центурии, и против его армии, за честь и победу которой я сражался больше 36 лет? Я этого делать не намерен и тебе очень советую бросить свою затею.

После того как центурион хладнокровно высказался против Сципиона, последний, не ожидавший такого ответа, разгневался и оскорбился и дал понять своим центурионам, чего он от них хочет: центурион был убит у его ног, а остальных ветеранов он приказал отделить от новобранцев.

— Уведите, — сказал он, — этих людей, оскверненных безбожным преступлением, насыщенных кровью своих сограждан!

Тогда их вывели за вал и казнили мучительной казнью.

Между тем Цезарь проводил время не только в напряженном ожидании подкреплений и хлеба из — за моря — он искал пути выхода из самой безвыходной ситуации и находил. Ему удалось найти сильного союзника в Африке: мавританский царь Бокх напал на владения Юбы и взял три крупных города. Нумидийцам пришлось заботиться не об интересах Сципиона, но о собственных землях. Юба отозвал и вспомогательные войска, отправленные им к Сципиону, и оставил у него только 30 слонов.

Впрочем, остальные слоны могли вернуться обратно к Сципиону, а именно они своим огромным ростом и массой приводили в ужас легионеров Цезаря. Гай Юлий нашел средство победить страх солдат, не знакомых с необычным оружием.

Он приказал переправить из Италии слонов, чтобы солдаты познакомились с внешним видом и особенностями этого животного и знали, в какую часть его тела можно легко попасть копьем, и какая даже тогда остается неприкрытой, когда слон снаряжен и одет в броню. Кроме того, надо было приучить и лошадей к запаху, реву и внешнему виду этих зверей, так чтобы они перестали их бояться. Этим он много выиграл: его солдаты трогали этих животных руками и убеждались в их медлительности, всадники пускали в них копья с притупленными концами, лошади тоже привыкли к зверям благодаря их терпеливости.

Цезарь оставил на время свою прежнюю стремительность, с которой привык воевать, он стал осторожным и медлительным. Ситуация обязывала его измениться, и он принял диктуемые ею правила. У Гая Юлия не было права на ошибку, и он сделал все, чтобы не разделить в Африке участь своего любимца — Куриона.

Решающая битва за Рим на африканской земле состоялась 6 апреля 46 года до н. э.

Накануне мы видим Цезаря вновь таким, какого привыкли видеть в его бесчисленных походах. Он дождался наконец своих незаменимых ветеранов и, «с невероятной быстротой пройдя лесистыми местами, удобными для неожиданного нападения», оказался перед изумленным Сципионом.

С легионерами Цезаря произошла удивительная метаморфоза: еще недавно оплакивавшие свою участь, они теперь не сомневались в собственной победе. Источники молчат о том, как Цезарю удалось поднять моральный дух солдат, упавший было ниже придорожной травы, на невиданную высоту. Впрочем, удивительного в таком превращении ничего нет: Цезарь обладал столь великой харизмой, что мог повести кого угодно даже в ад.

Интереснее другое: легионеры перед битвой были будто под гипнозом. Такое же состояние — до начала Фарсальской битвы, когда требовалось победить численно превосходившего противника, и до битвы при Тапсе, когда численное превосходство на стороне врагов, и снова мы видим не войско Цезаря, но стаю бешеных зверей, немедленно жаждавших крови; им было безразлично, сколько впереди стоит врагов — 80 тысяч или миллион. Они всех уничтожат, все сметут на своем пути!

Когда показалось войско Сципиона, вдруг легаты и добровольцы — ветераны стали умолять Цезаря без колебаний дать сигнал к бою; бессмертные боги, говорили они, предвещают полную победу. Цезарь колебался и противился их горячему желанию, он кричал, что не желает сражения, и все более и более сдерживал свои боевые линии, как вдруг, без всякого его приказа, на правом крыле сами солдаты заставили трубача затрубить. По этому сигналу все когорты со знаменами понеслись на врагов, хотя центурионы грудью загораживали солдатам дорогу и силой удерживали их от самовольной атаки без приказа императора. Но это было уже бесполезно.

Вполне возможно, Цезарь перед битвой перенервничал; с ним случился приступ падучей — болезни, с годами проявлявшейся у него все чаще и чаще.

Присутствие Цезаря на поле боя было совсем необязательно: они блестяще разобрались с врагами, а управлять толпами бешеных зверей не смог бы и сам бог войны.

Как мы помним, солдаты Цезаря испытывали паническое чувство страха перед слонами. И оно куда — то улетучилось: 5–й легион даже решил выстроиться против слонов.

Один из эпизодов сражения людей с огромными животными описан автором «Африканской войны».

На левом фланге раненый слон от сильной боли бросился на безоружного обозного служителя, подмял его под ноги, а затем стал на колени, задавил его до смерти, причем поднял свой хобот и стал со страшным ревом ворочать им в разные стороны. Наш солдат не стерпел и с оружием в руках бросился на зверя. Когда слон заметил, что на него нападают с оружием, он бросил мертвого, обвил солдата хоботом и поднял кверху. Вооруженный солдат, понимая, что в подобной опасности нельзя терять голову, стал изо всех сил рубить мечом по хоботу, в который был захвачен.

От боли слон наконец сбросил солдата, со страшным ревом повернул назад и бегом пустился к остальным животным.

То была последняя крупная битва античности с участием слонов. Тактика боя совершенствовалась, изобретательные римляне научились разворачивать грозное оружие на своих же хозяев. Все чаще слоны наносили больше вреда собственному войску, чем противнику. Так произошло и во время битвы при Тапсе.

Животные, устрашенные свистом пращей и камней, повернули, перетоптали сзади себя много столпившегося народа и бурно устремились в недоделанные ворота вала.

Под бешеным напором легионеров Цезаря не мог устоять никто: ни слоны, ни конница, ни римляне, ни нумидийцы. Через несколько часов Цезарь завладел тремя лагерями. У неприятелей пало 50 тысяч воинов, у Цезаря — не более 50 человек. Они начисто забыли слово «пощада» и безжалостно рубили не только соотечественников в стане врага, но и собственных командиров.

В «Африканской войне» описываются последние моменты битвы при Тапсе.

Войска Сципиона были совершенно разбиты и врассыпную бежали по всему полю, а легионы Цезаря их преследовали, не давая им времени оправиться. Они наконец прибежали в лагерь, к которому стремились, чтобы там оправиться, снова начать защищаться и найти какого — либо авторитетного и видного вождя, на которого можно было бы опереться и продолжить сражение. Но, заметив, что там нет никакой для них опоры, они немедленно бросили оружие и поспешили бежать в царский лагерь. Оказалось, что и он уже занят юлианцами. Отчаявшись в своем спасении, они засели на одном холме и оттуда, опустив оружие, по — военному салютовали мечами победителю. Но это мало помогло несчастным: озлобленных и разъяренных ветеранов не только нельзя было склонить к пощаде врагу, но даже и в своем войске они ранили или убили несколько видных лиц, которых они называли виновниками. В числе их был бывший квестор Туллий Руф, умышленно убитый солдатом, который пронзил его копьем; также и Помпей Руф, раненный мечом в руку, был бы убит, если бы не поспешил убежать к Цезарю. Поэтому многие римские всадники и сенаторы в страхе удалились с поля сражения, чтобы и их не убили солдаты, которые, надеясь ввиду своих блестящих подвигов на безнаказанность, решили вслед за великой победой, что им все позволено. Солдаты Сципиона, хотя и взывали к Цезарю о помиловании, были все до одного перебиты у него самого на глазах, сколько он ни просил собственных солдат дать им пощаду.

Автор «Африканской войны» старается обелить Цезаря. Он, несомненно, сражался на его стороне в этой кампании, ибо прекрасно осведомлен во всех ее подробностях. Автор был воином Цезаря; у него совершенно не имелось литературного дарования, в отличие от Плутарха, и он не блистал красноречием, как Цицерон, но его труд представляет большой интерес для историков как документальное свидетельство очевидца. О «доброте» же Цезаря можно сделать вывод из неосторожных слов автора «Африканской войны» и прочих древних историков. Согласно Плутарху, Гай Юлий не призывал милостиво относиться к римским гражданам и не проявлял милости сам.

Некоторые из спасшихся бегством бывших консулов и преторов, попав в плен, покончили самоубийством, а многих Цезарь приказал казнить.

Как всегда, Цезарь доводит дело до конца. Простой победы ему мало. Гай Юлий продолжает уничтожать всех, кто способен носить оружие.

Аппиан пишет:

…он не прекратил победоносного сражения и при наступлении ночи. Таким образом, и эта армия, состоявшая приблизительно из 80 тысяч человек... полностью была уничтожена.

Особую ненависть Цезаря вызвал сформированный сенат в изгнании. По словам, Аппиана, «всех, кого захватил из совета трехсот, он истребил». Такое отношение понятно: диктатору не нужны равные ему, и римская знать была бы плохими винтиками его диктаторской машины. Цезарю нужны лишь покорные исполнители его воли, и предпочтительнее, чтобы своим положением они были обязаны только ему. Точно так же сыновьям прачки или мясника Наполеон будет с легкостью раздавать маршальские жезлы, а мы будем восхищаться головокружительными карьерами и справедливостью нового продолжателя дела Цезаря. Мы забываем, по крайней мере, одну мелочь: что они заняли места отправленного на гильотину цвета Франции. Диктатор уничтожает лучших из лучших, а на смену им приходят либо личности без всяких принципов, либо полные ничтожества. Они и пользуются результатами кровавых гражданских войн и революций.

Оставшиеся в живых после кромешного ада республиканцы также превратились в бешеных зверей. Автор «Африканской войны» рассказывает:

Всадники Сципиона, бежавшие с поля сражения, достигли города Парады. Так как там их не хотели принять жители, которые были уже предупреждены молвой о победе Цезаря, то они взяли город с бою, снесли на его площадь кучу дров со всеми пожитками горожан, подожгли ее, всех жителей без различия пола, звания и возраста связали и живыми бросили в огонь, предав их таким образом мучительной казни.

Нумидийский царь Юба также уцелел в битве при Тапсе. Он бежал в город Заму, «где у него был собственный дворец и содержались жены и дети, сюда же он свез со всего царства все свои деньги и драгоценности, а в начале войны построил здесь очень сильные укрепления». Но они не могли спасти царя, и Юба решил покончить с собой — театрально, красиво, эффектно. Этот честолюбец мечтал, чтобы если не его победа, так смерть осталась в памяти потомков.

Умирать одному не хотелось. Накануне битвы на всякий случай Юба подготовился.

…собрал в городе Заме множество дров и воздвиг на середине площади огромный костер. В случае поражения он хотел сложить на нем все свое достояние, перебить и бросить туда же всех граждан и все это поджечь, а затем, наконец, и самому покончить с собой на этом костре и сгореть вместе с детьми, женами, гражданами и со всеми царскими сокровищами. И вот теперь Юба, находясь перед воротами, сначала долго и властно грозил жителям Замы; затем, увидав, что это мало помогает, стал молить их допустить его до богов — пенатов; наконец, убедившись в том, что они упорны в своем решении и что ни угрозами, ни просьбами нельзя склонить их к тому, чтобы принять его в город, он уже начал просить их отдать жен и детей, чтобы увести их с собой. Увидав, что горожане не дают ему никакого ответа, и ничего от них не добившись, он оставил Заму и вместе с Петреем и несколькими всадниками удалился в одну из своих усадеб.

Юба еще некоторое время скитался по своим владениям, но все общины отказали ему в приюте. Тогда, «чтобы иметь вид людей, погибших смертью храбрых, он и Петрей вступили друг с другом в бой на мечах, и более сильный Петрей без труда убил более слабого Юбу. Затем он пытался этим же мечом пронзить себе грудь, но не мог. Тогда он упросил своего раба покончить с ним, чего и добился». Владения Юбы Цезарь присоединил к римской провинции Африка.

Сципион, лишившись армии, пытался найти спасение на море. Однако шторм вынес его корабли прямо на флот Цезаря. Сципион поступил так, как поступает римлянин, когда его чести угрожает опасность. Он умертвил себя, как только враг захватил корабль; труп главнокомандующего африканской армией выбросили за борт.

Самоубийство Катона

Некоторое время оставался в живых самый последовательный из республиканцев — Марк Порций Катон. Он не участвовал в битве при Тапсе, так как состоял на должности коменданта Утики. То был человек выдающегося, благородного нрава. Во времена, когда вся правда находилась на острие меча, когда предательство и подлость заменили римские законы, последний защитник республиканских традиций казался белой вороной. Поскольку в пору братоубийственных войн законы нарушали все мало — мальски значимые римляне, то Катон вызывал недовольство как своих противников, так и союзников. Еще менее понятны поступки Катона в глазах наших современников — больше заботящихся о материальных благах и собственном благополучии, чем об отечестве и родине. Историк Т. Моммзен часто без уважения отзывается о нем: «твердолобый упрямец и полу — шут». Но римляне любили своего неисправимого, упрямого и неподкупного идеалиста. Еще не до конца испорченные дьявольским блеском желтого металла, они понимали: таким и должен быть настоящий гражданин.

Весть о победе Цезаря пришла в Утику на третий день после битвы. В городе началась полная анархия. Об этом свидетельствует Плутарх.

Катон немедленно вышел на улицу и, останавливая метавшихся и истошно вопивших жителей, старался успокоить каждого в отдельности, хоть сколько — нибудь унять их страх и смятение, говорил, что, возможно, события отнюдь не так ужасны, но просто преувеличены молвой. Так он, в конце концов, водворил порядок.

Но каждый день приносил новые испытания коменданту африканского города. Бежавшие из — под Тапса римляне бросились в Утику, перебили там многих горожан, а дома их взяли с бою и разграбили. Защищая жителей Утики (которые, кстати, более симпатизировали Цезарю, чем республиканцам), Катон проявил недюжинную храбрость.

Катон бегом ринулся к всадникам и у первых, кто попался ему на глаза, вырвал добычу из рук, остальные же сами стали бросать и складывать похищенное, и все удалялись, понурив голову, не смея вымолвить от стыда ни слова.

Он не стал никого наказывать, но окончательно успокоил грабителей необычным способом, выдав им по 100 сестерциев из своих личных средств. Он пытался наладить оборону города, но даже на краю пропасти Катон свято чтил закон.

Некоторые сенаторы предлагали освободить всех рабов, с тем чтобы набрать из их числа воинов. Катон разрешил призвать только тех рабов, чьи хозяева дадут согласие. По замечанию Моммзена, «Катон со своим закоренелым юридическим формализмом скорее готов был погубить республику на законном основании, чем спасти ее незаконным образом».

Вскоре в окрестностях Утики появился Октавий с двумя изрядно потрепанными легионами. Он прислал к Катону человека «с предложением условиться о разделе власти и начальствования».

Катон оставил без ответа его посланника, а друзьям сказал:

— Можно ли удивляться, что дело наше погибло, если властолюбие не оставляет нас даже на краю бездны!

Вести о том, что Цезарь движется в направлении Утики, вызвали очередную волну паники.

Ситуацию описывает Аппиан.

Началось невольное общее бегство. Катон никого не удерживал, но всем из знатных, кто у него просил корабли, давал их. Сам он остался в совершенном спокойствии, и жителям Утики, обещавшим ему, что будут за него ходатайствовать еще раньше, чем за себя, смеясь ответил, что он не нуждается в примирении с Цезарем.

Хотя Т. Моммзен и обвиняет Катона в фанатизме, твердолобости, но тот осознал, что республику спасти невозможно. Он из последних сил старается спасти тех, кто воевал за республику. Катон уговаривает сенаторов как можно скорее покинуть Африку; он предвидел судьбу римской знати.

Заботясь обо всех, Катон ничего не предпринимал для собственного спасения. Луций Цезарь, «родственник того Цезаря», отправлялся во вражеский лагерь с просьбой о милости для сенаторов.

— Ради тебя же самого, — обратился он к Катону, — мне не стыдно будет ни припасть к коленам Цезаря, ни ловить его руки.

Тот лишь попросил не делать этого.

— Если бы я хотел спастись милостью Цезаря, — произнес Катон, — мне бы самому следовало к нему идти. Но я не желаю, чтобы тиран, творя беззаконие, еще и связал бы меня благодарностью. Ведь он нарушает законы, даря, словно господин и владыка, спасение тем, над кем не должен иметь никакой власти!

В тот день Катон, как обычно, обедал в многолюдном обществе. После обеда, за вином, пошел приятный философский разговор. Кто — то из присутствующих коснулся, как рассказывает Плутарх, одного из так называемых странных суждений стоиков: только порядочный, нравственный человек свободен, а все дурные люди — рабы.

Катон резко, суровым тоном прервал не вполне уместные разговоры о свободе — ведь Цезарь находился почти у ворот города. И тут же произнес «пространную и удивительно горячую речь». За столом воцарилась тишина, ибо сотрапезники поняли, каким путем Катон решил сохранить свою свободу и разом избавиться от всех бедствий.

Ближе к вечеру Катон принял ванну и поужинал. Аппиан рассказывает о последних часах жизни самого благородного гражданина Рима.

Он ничего не изменил в своих привычках, не чаще и не реже, чем всегда, обращался к присутствующим, беседовал с ними относительно отплывших, расспрашивал насчет ветра — благоприятен ли он, о расстоянии, которое они уже проплыли, — опередят ли они прибытие Цезаря на восток. И, отправляясь ко сну, Катон также не изменил ничего из своих привычек, кроме того только, что сына своего обнял более сердечно. Не найдя у постели обычно там находящегося своего кинжала, он закричал, что его домашние предают его врагам, ибо чем другим, говорил он, сможет он воспользоваться, если враги придут ночью. Когда же его стали просить ничего против себя не замышлять и лечь спать без кинжала, он сказал весьма убедительно:

— Разве, если я захочу, я не могу удушить себя одеждой, или разбить голову о стену, или броситься вниз головой, или умереть, задержав дыхание?

Так говоря, убедил он своих близких вернуть кинжал. Когда он его получил, то попросил книгу Платона и прочел его сочинение о душе.

Он закончил диалог Платона и, полагая, что все, которые находились у его дверей, заснули, поранил себя кинжалом под сердце. Когда выпали его внутренности и послышался стон, вбежали те, которые находились у его дверей; еще целые внутренности Катона врачи опять сложили внутрь и сшили разорванные части. Он тотчас притворился ободренным, упрекал себя за слабость удара, выразил благодарность спасшим его и сказал, что хочет спать. Они взяли с собой его кинжал и закрыли двери для его спокойствия. Он же, притворившись, будто спит, в молчании руками разорвал повязки и, вскрыв швы раны, как зверь, разбередил свою рану и живот, расширяя раны ногтями, роясь в них пальцами и разбрасывая внутренности, пока не умер.

Катону было 48 лет.

Жители Утики ненавидели грабивших их республиканцев, но смерть Катона потрясла всех. Цезарь приближался, «но ни страх, ни желание угодить победителю, ни взаимные несогласия и раздор не могли притупить или ослабить их уважения к Катону, — рассказывает Плутарх. — Они богато убрали тело, устроили пышное похоронное шествие и предали труп погребению на берегу моря». Впоследствии на этом месте была воздвигнута статуя Катона с мечом в руке.

Историк Т. Моммзен, как всегда, издевается над Катоном, но… (при всем неприятии практичным немцем его поступков) все же не может сдержать восхищения. За привычными оскорблениями в его адрес, казалось, невольно Моммзен находит великий смысл в жизни и смерти благородного римлянина.

Катон меньше всего может быть назван великим человеком; но при всей недальновидности, превратности взглядов, утомительной надоедливости и фальшивых фразах, которые сделали его и для того времени, да и навеки, идеалом тупого республиканизма и любимцем тех, кто им спекулирует, он все — таки был единственным человеком, сумевшим во время этой агонии с честью и отвагой быть представителем великой, но обреченной на крушение системы. Катон играл более крупную историческую роль, чем многие люди, далеко превосходившие его в умственном отношении, потому что перед незатейливой истиной даже самая мудрая ложь чувствует себя глубоко бессильной и потому еще, что все величие и доблесть человеческой природы обусловливается, в конце концов, все — таки не мудростью, а честностью. Глубокое и трагическое значение его смерти усиливается еще тем обстоятельством, что сам он был безумен; именно потому, что Дон — Кихот — безумец, он и делается трагической личностью. Потрясающее впечатление выносишь, видя, что на мировой сцене, где волновалось и действовало столько великих и мудрых мужей, эпилог был предоставлен глупцу. Но он погиб недаром. Это был ужасающе резкий протест республики против монархии, когда последний республиканец сходил со сцены в ту минуту, когда появился первый монарх: то был протест, который разорвал, как паутину, всю мнимую законность, которой Цезарь облек свою монархию.

Все видели: узнав о самоубийстве Катона, Цезарь опечалился. Великий актер знал об отношении римлян к Катону и просто играл свою роль, — точно так же в Египте ему пришлось выжать слезу над головой Помпея.

— О, Катон, — воскликнул Цезарь, — мне ненавистна твоя смерть, ибо тебе было ненавистно принять от меня спасение!

Несомненно, в глубине души Цезарь был рад смерти Катона; его мог лишь огорчить род смерти, избранный противником и ставший своего рода последним актом борьбы. Живой Катон был совершенно ни к чему Цезарю, ибо он был не из тех людей, что меняют принципы и убеждения. Здравствующий Катон всегда бы стоял между Цезарем и троном. И даже после смерти Катона бесстрашный Цезарь продолжал бояться его и вести с ним, мертвым, жестокую борьбу.

— Как же он мог пощадить Катона живым, если на мертвого излил так много гнева? — задает риторический вопрос Плутарх.

Все, кто впоследствии был не согласен с Цезарем, кто мечтал о восстановлении республики, сделали имя Катона знаменем своей борьбы; его честная жизнь и мужественная смерть стали примером для многих римлян, и не только их.

Плутарх рассказывает:

Цицерон написал хвалебное сочинение в честь Катона под заглавием «Катон». Сочинение это, естественно, у многих имело большой успех, так как оно было написано знаменитым оратором и на благороднейшую тему. Цезарь был уязвлен этим сочинением, считая, что похвала тому, чьей смерти он был причиной, служит обвинением против него. Он собрал много обвинений против Катона и назвал свою книгу «Антикатон». Каждое из этих двух произведений имело много сторонников в зависимости от того, кому кто сочувствовал — Катону или Цезарю.

Триумф

После четырех лет непрерывной войны Цезарь вернулся в Рим. Диктатор решил, что пришла пора насладиться плодами побед. Первым делом он обратился к народу и произнес речь, восхваляя свою победу. Не преминул он и порадовать соотечественников.

Плутарх пишет:

Он сказал, что захватил так много земли, что ежегодно будет доставлять в государственное хранилище 200 тысяч аттических медимнов зерна и 3 миллиона фунтов оливкового масла.

Затем Цезарь отпраздновал триумф, состоявший из нескольких отдельных триумфов: египетского, понтийского и африканского. Самые большие победы Цезарь одержал над римлянами, но он остерегся упоминать о них (африканский триумф, например, праздновался не в ознаменование победы над Сципионом, а только над Юбой).

И все же честолюбие Цезаря не могло молчать: какими бы постыдными и зловещими ни казались римлянам его победы, он не мог ими не гордиться. Он приказал изобразить все поражения своих врагов на картинах и в виде статуй.

О реакции римлян рассказывает Аппиан.

Народ, хотя и не без страха, все же издавал стоны при изображении злополучия своих сограждан, в особенности при виде Луция Сципиона, главнокомандующего, самого себя ранившего в живот и бросаемого в море, или Петрея, убивающего себя за обедом, или Катона, самого себя раздирающего, как зверь.

Впрочем, и без картин у римлян было много причин не разделять радость Цезаря — ведь его честолюбие принесло горе практически в каждый римский дом, каждая семья похоронила кого — нибудь из близких в этой братоубийственной войне. Понимал настроение римлян и Цезарь, оттого он и старался изо всех сил подсластить их горечь, уменьшить боль сиюминутными радостями. «После триумфов Цезарь принялся раздавать солдатам богатые подарки, а народу устраивал угощения и игры».

Цезарь доставил удовольствие народу и любимым зрелищем — гладиаторскими играми. Кровавое мероприятие любил и сам Гай Юлий — он считался признанным мастером по его организации. Бойни на арене цирка поражали своими масштабами и зрелищностью; впрочем, как и все дела, за которые брался Цезарь.

Предоставил он народу также и разнообразные зрелища с участием кавалерии и музыки; были даны представления боев тысячи пехотинцев против такого же количества противников, 200 всадников против других 200, бой смешанный пехоты против конницы, бой с участием 20 слонов против других 20, морское сражение с 4 тысячами воинов, в котором принимало участие по тысяче гребцов с каждой стороны.

Согласно обету, данному перед Фарсальской битвой, Цезарь воздвиг храм Прародительнице. Строил Цезарь много, и в возведении храма не было бы ничего удивительного, но... рядом со статуей богини «поставил он прекрасное изображение Клеопатры». Гай Юлий не только не забыл египетскую царицу, как большинство своих жен и любовниц, но почитал ее как богиню. Клеопатра стала самой большой и последней любовью Цезаря.

Вскоре Цезарь провел перепись населения. Страшный результат этой акции был следствием и показателем борьбы Цезаря за первенство в Риме.

Плутарх сообщает:

Прежде насчитывалось 320 тысяч человек, а теперь осталось всего 150 тысяч. Такой урон принесли гражданские войны, столь значительную часть народа они истребили, — и это еще не принимая в расчет бедствий, постигших остальную Италию и провинцию!

Погиб каждый второй римлянин (это при том, что противоборствующие стороны пытались щадить граждан; неримляне уничтожались без всякой пощады) — потери не идут ни в какое сравнение даже с самой страшной войной XX века — Второй мировой. В битвах полег весь цвет Рима — некоторые старинные патрицианские и плебейские роды оказались выкошенными под корень. Сенат встречал диктатора пустыми скамьями. Чтобы исправить ситуацию, Цезарь, по словам Светония, «ввел в сенат граждан, только что получивших гражданские права, и в их числе нескольких полудиких галлов». Рим, за который боролся Цезарь, настолько обезлюдел, что диктатору срочно пришлось принимать меры. Светоний рассказывает:

Желая пополнить поредевшее население города, он издал закон, чтобы никакой гражданин старше 20 и моложе 40 лет, не находящийся на военной службе, не покидал бы Италию дольше, чем на три года; чтобы никто из сенаторских детей не уезжал из страны иначе, как в составе военной и гражданской свиты при должностном лице; и чтобы скотовладельцы не менее трети своих пастухов набирали из взрослых свободнорожденных людей.

Последнее требование сделать римлян пастухами на первый взгляд кажется странным. Однако становится все ясно, если вникнуть глубже в римскую жизнь времен Цезаря. Этот воинственный народ быстро превращался в нацию тунеядцев и бездельников. И способствовал этому не кто иной, как Цезарь, — именно он наводнил Италию дешевыми галльскими рабами.

Теперь заниматься физическим трудом стало считаться позорным для римлянина: плебеи привыкли к щедрым подаркам со стороны власть имущих, привыкли к бесплатным хлебным раздачам и занимались лишь тем, что продавали свои голоса на выборах и требовали зрелищ.

Чтобы спасти римлян, им же самим и развращенных, Цезарю пришлось принять непопулярное решение: он более чем вдвое сократил число получавших хлеб за государственный счет. Но с гибелью республики процесс стал необратимым, и часы римской истории начали обратный отсчет.

Битва при Мунде

Плохие помощники — бич любого диктатора. Впрочем, вина диктатора относительна. На неблаговидные поступки людей толкает сила, которая именуется властью. Каждый человек замечал, как меняется, причем не в лучшую сторону, его старый добрый знакомый, как только становится большим либо малым начальником. Во времена диктатуры этот закон жизни проявляется со страшной силой, ибо представители власти не избираются, а назначаются одним человеком; естественно, никто не застрахован от ошибки, будь он даже гениальным Гаем Юлием Цезарем.

Одно из самых неудачных назначений Цезаря связано с наместником Испании Квинтом Кассием Лонгином. Даже соперники — помпеянцы не принесли столько вреда диктатору, как человек, который по долгу службы был обязан защищать интересы его и Рима.

Кассий прибыл в Испанию вместе со старой ненавистью к этой стране. По словам автора «Александрийской войны», он возненавидел эту провинцию еще со времен своей квестуры, когда был там ранен из — за угла. Испанцы своему наместнику отвечали взаимностью. Но он не унывал, а нелюбовь подданных решил компенсировать любовью армии. По прибытии в провинцию Кассий собрал войско и пообещал каждому легионеру по 100 сестерциев; и солдаты получили обещанные деньги, как только завоевали некоторые испанские территории. В благодарность Кассия провозгласили императором. «Хотя эти награды создавали на время красивую иллюзию любви к нему войска, они, с другой стороны, мало — помалу и незаметно ослабляли строгость военной дисциплины» («Александрийская война»). За благосклонность солдат к новоиспеченному императору пришлось платить несчастной провинции. «Как вообще бывает при щедрых денежных раздачах, — справедливо замечает античный автор, — раздающий должен изобретать возможно больше денежных источников, чтобы придать блеск своей щедрости».

Собственные долги также не давали покоя Кассию, для их выплаты провинция была обложена чрезвычайно тяжким налогом. Изобретательности Кассия мог позавидовать даже Архимед.

В «Александрийской войне» читаем:

Денежные суммы взыскивались с людей зажиточных, и Кассий не только позволял, но даже принуждал выплачивать их ему лично. Но в число зажиточных включались для виду и бедные, и вообще дом и трибунал императора не упускал и не чуждался ни одного вида корысти — большой и очевидной, самой малой и грязной. Вообще всех без исключения, кто только способен был на какие — либо материальные жертвы, или обязывали являться на суд, или заносили в список подсудимых.

Приближенные Кассия рьяно следовали его примеру. И вскоре они стали конкурентами того, «именем которого они совершали преступления, и то, что им удавалось похитить, присваивали себе, а то, что ускользало из их рук или в чем им отказывали, приписывали Кассию».

Не получавшая ни малейшей передышки провинция была разорена хуже, чем после нашествия врагов. В это время Кассий получил письмо от Цезаря с приказом переправить войско в Африку и через Мавританию вторгнуться во владения нумидийского царя Юбы. «Это письмо привело Кассия в большой восторг, так как ему представлялся чрезвычайно благоприятный случай нажиться в новых провинциях и в богатейшем царстве». Однако в Африку Кассий так и не попал, а Цезарь так и не получил никакой поддержки от нерадивого наместника.

Дело закончилось тем, чем и должно было закончиться; против всеми ненавидимого наместника был составлен заговор и организовано покушение. Ближайшего ликтора Кассия пронзили мечом, был убит его легат, самого наместника сбили с ног и уже лежачему нанесли несколько ударов. Многие побежали поздравлять друг друга с избавлением от этого высокопоставленного грабителя, но радость была преждевременной.

Раны Кассия оказались легкими, он поправился и занялся привычным делом. Часть заговорщиков после жестоких пыток казнили, но некоторым наместник позволил откупиться деньгами.

Между прочим, он открыто выговорил себе у Кальпурния 600 тысяч сестерциев, а у Квинта Сестия — 500 тысяч. И хотя были наказаны наиболее виновные, но то, что в угоду деньгам Кассий забыл об опасности, которой подвергалась его жизнь, и о боли от ран, показывало, до какой степени жестокость боролась в нем с корыстолюбием.

Кассий продолжал готовить вторжение в Африку весьма необычным способом: набрав римских всадников из всех корпораций и колоний, предложил им откупиться от заморской военной службы (которой они пугались). Это давало большие доходы, но порождало еще большую ненависть. На сей раз взбунтовался недавно набранный 5–й легион, к нему присоединился 2–й легион. В Испании разгорелась настоящая гражданская война. Кассий некоторое время боролся с мятежниками, но затем бросил эту затею. Погрузив на корабль награбленное золото, растерявший весь авторитет наместник решил спасаться бегством. Чем оно закончилось, рассказывает автор «Александрийской войны»:

Выехав в хорошую по зимнему времени погоду, он повернул в реку Ибер, чтобы не оставаться ночью в море. Хотя затем буря усилилась, он все — таки надеялся продолжать свое плавание без особой опасности и направился против бурных встречных волн в устье реки. Однако в самом устье, оказавшись не в состоянии ни поворачивать корабль вследствие силы течения, ни держать его наперерез огромным волнам, он погиб вместе с судном.

Разбитые в Африке республиканцы бежали в Испанию. Здесь они нашли благодатную почву, невольно подготовленную наместником Цезаря Кассием Лонгином. Уцелевшие в африканской бойне сыновья Помпея — Гней и Секст — явились той искрой, что воспламенила ограбленную и униженную Испанию. В краткий срок им удалось собрать огромную армию из беглецов со всех частей света, испанцев и недовольных легионеров Кассия. Так, отпраздновав тройной триумф, Цезарь оказался на пороге новой войны.

Цезарь осознал всю опасность нового очага сопротивления; он прошел путь от Рима до Испании «с весьма нагруженным войском» за 27 дней. Встреча противников состоялась близ города Мунда 17 марта 45 года до н. э.

Битва была, пожалуй, самой трудной за всю гражданскую войну. Солдаты Цезаря устали от бесконечных сражений и не желали жертвовать собой, особенно когда на горизонте замаячила мирная жизнь. Противник же не рассчитывал на снисхождение в случае поражения, ибо убедился в беспощадности диктатора на африканской земле.

Аппиан описывает битву.

Когда войска пришли в столкновение, на армию Цезаря напал страх, а к страху присоединилась какая — то нерешительность. Цезарь умолял всех богов, простирая руки к небу, не пятнать этим одним сражением столько им совершенных блестящих подвигов, увещевал, обегая солдат, и, сняв шлем с головы, стыдил их в глаза, призывая остановить бегство. Но страх солдат нисколько не унимался, пока Цезарь сам, схватив щит одного из них и воскликнув стоящим подле него командирам:

— Да станет это концом для меня — жизни, а для вас — походов! — выбежал вперед из боевого строя навстречу врагам настолько далеко, что находился от них на расстоянии 10 футов.

До 200 копий было в него брошено, но от одних он отклонился, другие отразил щитом. Тут уже каждый из его полководцев, подбегая, становился рядом с ним, и все войско бросилось в бой с ожесточением, сражалось весь день с переменным успехом, но к вечеру, наконец, одолело.

Аппиана дополняет Плутарх.

Цезарь, видя, что неприятель теснит его войско, которое сопротивляется слабо, закричал, пробегая сквозь ряды солдат, что если они уже ничего не стыдятся, то пусть возьмут и выдадут его мальчишкам. Осилить неприятелей Цезарю удалось лишь с большим трудом. Противник потерял свыше тридцати тысяч человек; у Цезаря пала тысяча самых лучших солдат. После сражения Цезарь сказал своим друзьям, что он часто сражался за победу, теперь же впервые сражался за жизнь.

Опасаясь, что разбитые враги вернутся, Цезарь приказал соорудить стену для защиты лагеря. Среди поля, покрытого трупами, материала для ее сооружения долго не искали.

Солдаты, хотя и утомленные свершившимся, стали нагромождать одно на другое тела и вооружение убитых и, прибив их копьями к земле, стояли у этой стены, как на бивуаке, всю ночь.

Старшего сына Помпея нашли спустя несколько дней; измученный раной, он, тем не менее, дорого продал свою жизнь. Голову юноши, как самый ценный трофей, доставили Цезарю. А вот младшему — Сексту — снова удалось бежать.

Победа досталась Цезарю настолько нелегко, что он не стал скрывать свое торжество над противниками — римлянами. Победитель на этот раз не считался с чувствами римлян.

Плутарх возмущается:

Отпразднованный по случаю победы триумф, как ничто другое, огорчил римлян. Негоже было Цезарю справлять триумф над несчастьями отечества, гордиться тем, чему оправданием перед богами и людьми могла служить одна лишь необходимость. Ведь Цезарь победил не чужеземных вождей и не варварских царей, но уничтожил детей и род человека, знаменитейшего среди римлян, попавшего в несчастье.

Примерка короны

Льстец — злейший враг любого правителя, и он страшнее многочисленных армий. Если открытый враг может разбить диктатора в сражении, то есть шанс одержать победу в следующем бою. Льстец убивает медленно, но методично и безвозвратно разум правителя. Лишившийся разума вскоре теряет и жизнь. Почести сыпались на Цезаря, как из рога изобилия.

Аппиан рассказывает:

Во всех святилищах и публичных местах ему совершали жертвоприношения и посвящения, устраивали в честь него воинские игры во всех трибах и провинциях, у всех царей, которые состояли с Римом в дружбе. Над его изображениями делались разнообразные украшения; на некоторых из них был венок из дубовой листвы как спасителю отечества… Его нарекли отцом отечества… Особа его была объявлена священной и неприкосновенной; для занятий государственными делами ему были установлены сиденья из слоновой кости и золота, при жертвоприношении он имел всегда облачение триумфатора. Было установлено, чтобы город ежегодно праздновал дни боевых побед Цезаря, чтобы жрецы и весталки каждые пять лет совершали за него молебствия и чтобы тотчас же по вступлении в должность магистраты присягали не противодействовать ничему тому, что постановил Цезарь. В честь его рождения месяц Квинтилий был переименован в Юлий.

Под влиянием льстецов Цезарь становился все более надменным, а потому — неприятным и даже отвратительным. Светоний приводит его презрительные высказывания по поводу государственного строя, который предпочитало большинство граждан: «республика — ничто, пустое имя без тела и облика», «Сулла не знал и азов, если отказался от диктаторской власти», «с ним, Цезарем, люди должны разговаривать осторожнее и слова его считать законом».

Диктатор стал открыто потешаться над предсказаниями жрецов, а ведь без их одобрения богобоязненные римляне не начинали ни одного важного дела.

Он дошел до такой заносчивости, что когда гадатель однажды возвестил о несчастном будущем — зарезанное животное оказалось без сердца, — то он заявил:

— Все будет хорошо, коли я того пожелаю; а в том, что у скотины нету сердца, ничего удивительного нет.

Все же Цезарь понимал, что в полном одиночестве ему не продержаться на завоеванном с таким трудом месте. Приходилось периодически бросать подачки. Плебеев он радовал грандиозными гладиаторскими представлениями; вскоре были забыты благие намерения о приобщении граждан к труду, — «он снова прибег к угощениям и хлебным раздачам для народа».

Заигрывание Цезаря со знатью временами носило анекдотический характер.

Читаем у Плутарха:

Что касается знати, то одним он обещал на будущее должности консулов и преторов, других прельщал прочими должностями и почестями и всем одинаково внушал большие надежды, стремясь к тому, чтобы властвовать над добровольно подчиняющимися. Когда умер консул Максим, то на оставшийся до окончания срока его власти один день Цезарь назначил консулом Каниния Ребилия. По обычаю, многие направлялись приветствовать его, и Цицерон сказал:

— Поспешим, чтобы успеть застать его в должности консула.

Диктаторам, достигшим высшей земной власти, и ее становится мало. Александр Македонский упрямо старался подтвердить свое родство с богами; не миновала сия чаша и Цезаря. Льстецы и здесь не заставили себя ждать; человеку, уничтожившему половину граждан, посвятили храм Милосердия в знак благодарности за его человеколюбие.

Последний акт сыграл положительную роль: Цезарь, как и подобало божеству, старался действительно стать милосерднее. Он простил многих воевавших на стороне Помпея, а некоторым, как, например, Бруту и Кассию, предоставил почетные должности: оба они стали преторами. Цезарь даже велел установить сброшенные с пьедесталов статуи Помпея.

Диктатор перестал пользоваться услугами преторианских когорт, которые охраняли его с начала гражданской войны; к народу он выходил в сопровождении одних только ликторов. По словам Веллея Патеркула, его друзья, Панса и Гирций, постоянно предупреждали Цезаря, «что принципат, приобретенный оружием, нужно и удерживать оружием. Повторяя, что он предпочитает умереть, нежели внушать страх, Цезарь ожидал милосердия, которое проявил сам». Согласно Плутарху, он отверг телохранителей, «заявив, что, по его мнению, лучше один раз умереть, чем постоянно ожидать смерти».

Это все было сказано для народа, но Цезарь был тонким психологом. Он понимал, что диктатору придет конец, как только подданные почувствуют, что он подвластен страху. Цезарь предпочитал лишний раз рискнуть жизнью, но и намеком не показать, что и ему, как простому смертному, не чуждо это недостойное римлянина чувство. В конце концов, едва ли спасли кого — нибудь от смерти телохранители.

Честолюбие Цезаря не позволяло довольствоваться титулом пожизненного диктатора, ибо оставалась на земле еще одна высшая должность. Занять ее в Риме, прославленном многовековыми республиканскими традициями, было делом нелегким, но Цезарь не боялся трудностей. Шаг за шагом он прощупывал почву; диктатор проявлял небывалую изобретательность, чтобы приучить римлян к мысли, что и у них, возможно, будет царь.

Однажды к Цезарю явился сенат в полном составе во главе с консулами, чтобы зачитать ему постановление об очередных почестях. Цезарь приветствовал отцов народа, но не встал, как полагалось по закону. Светоний и Плутарх утверждают, что Цезарь пытался подняться, но его удержал один из льстецов — Корнелий Бальб:

— Разве ты не помнишь, что ты Цезарь? Неужели ты не потребуешь, чтобы тебе оказывали почитание, как высшему существу?

Поведение диктатора показалось тем более возмутительным, что сам он, проезжая в триумфе мимо трибунских мест и увидев, что перед ним не встал один из трибунов по имени Понтий Аквила, пришел в такое негодование, что воскликнул:

— Не вернуть ли тебе и республику, Аквила, народный трибун?

Любопытный инцидент произошел во время проведения Латинских игр: какой — то человек из толпы возложил на статую Цезаря «лавровый венок, перевитый белой перевязью». Однако народные трибуны Марулл и Флав приказали сорвать перевязь с венка, а человека увести в тюрьму. Цезарь был чрезвычайно раздосадован, что намек на царскую власть не имел успеха.

Вскоре он отомстил этим безрассудным защитникам республики. На заседании сената диктатор обвинил трибунов в том, «что они коварно набрасывают на него обвинение в стремлении быть тираном, — повествует Аппиан, — и прибавил при этом, что считает их заслуживающими смерти, однако ограничивается только лишением их должности и изгнанием из сената. Этим поступком Цезарь больше всего сам себя обвинил в том, что стремился к этому титулу, ведь причиной наказания трибунов оказалось то, что они боролись против наименования Цезаря царем, власть же трибунов была и по закону, и по присяге, соблюдаемой издревле, священной и неприкосновенной…»

Цезарь понимал, что его поступки не нравятся римлянам, и даже раскаивался (не будем выяснять, насколько искренне), но ничего с собой поделать не мог. По сообщению Плутарха, следующий народный праздник — Луперкалии — Цезарь наблюдал с возвышения для ораторов, сидя на золотом кресле, разряженный, как для триумфа.

Антоний в качестве консула также был одним из зрителей священного бега. Антоний вышел на форум и, когда толпа расступилась перед ним, протянул Цезарю корону, обвитую лавровым венком. В народе, как было заранее подготовлено, раздались жидкие рукоплескания. Когда же Цезарь отверг корону, весь народ зааплодировал. После того как Антоний вторично поднес корону, опять раздались недружные хлопки. При вторичном отказе Цезаря вновь рукоплескали все.

Цезарь понял, что затея провалилась, и приказал отнести корону на Капитолий.

Что ж, диктатор получил отпор граждан в лобовой атаке и теперь подкрадывался с другой стороны: в Риме упорно распространялся слух, что таинственные Сивиллины книги предсказывают: парфяне будут побеждены римлянами только тогда, когда их будет вести в бой царь.

Он не терял надежду, что римляне когда — нибудь благожелательно воспримут царскую диадему на его голове. Цезарь всегда достигал желаемого; осталось лишь загадкой, каким бы способом гениальный человек решил и этот исторический вопрос. Ему просто не хватило времени…

Вместе с тем Цезарь достиг такого уровня, что перестал мыслить разумно. Точно так же непрерывная жажда славы, почестей, мирового господства преследовала Александра Македонского и будет преследовать Наполеона — до тех пор, пока обычная человеческая смерть не напомнит этим сверхчеловекам, что они не боги. Как они похожи! В этом отношении интересны сведения Плутарха.

Многочисленные успехи не были для деятельной натуры Цезаря основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов. Напротив, как бы воспламеняя и подстрекая его, они порождали планы еще более великих предприятий в будущем и стремление к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла. Это было некое соревнование с самим собой, словно с соперником, и стремление будущими подвигами превзойти совершенные ранее. Он готовился к войне с парфянами, а после покорения их имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт и вторгнуться в Скифию, затем напасть на соседние с Германией страны и на Германию, затем возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном.

Как и любой диктатор, Цезарь стремился оставить память о себе в грандиозных строительных проектах. Среди них: рытье канала через коринфский перешеек, осушение болот с целью предоставить землю десяткам тысяч граждан, возведение плотины в море вблизи Рима и даже изменение русла Тибра, чтобы заставить его впадать в море в совершенно другом месте.

Всем планам Цезаря не суждено было воплотиться в жизнь.

Предчувствия

Как истинно великий человек, Цезарь читал мысли и намерения окружавших его людей, предчувствовал свою судьбу и даже знал имена тех, кто попытается укоротить его жизнь.

В заговоре против диктатора участвовало более 60 человек, и, естественно, такое мероприятие не могло остаться в тайне. Доносы следовали один за другим, но Цезарь не обращал на них должного внимания: окруженный раболепствующими завистливыми льстецами, он приучился соответственно ценить их мнение и слова. Лжи вокруг него было столько, что даже Цезарю было сложно отделить зерна от плевел.

Однажды ему донесли на Марка Юния Брута. Прикоснувшись рукой к своему телу, Цезарь ответил доносчику:

— Брут повременит еще с этим телом!

Диктатор надеялся: Брут благодарен ему за то, что остался жив после битвы при Фарсале и получил высокую государственную должность. Но вскоре Цезарь не будет столь уверен в своем любимце.

Плутарх пишет:

В другой раз, получив донос о том, что Антоний и Долабелла замышляют мятеж, он сказал, намекая на Кассия и Брута:

— Я не особенно боюсь этих длинноволосых толстяков, а скорее — бледных и тощих.

Марк Юний Брут (Национальный музей. Рим. Италия)

Один гадатель предсказал Цезарю, что в мартовские иды (15 марта) ему следует остерегаться большой опасности.

Накануне предсказанного дня Цезарь обедал в обществе знатных римлян. Речь зашла о том, какой род смерти лучший. Цезарь произнес раньше всех:

— Неожиданный!

Едва ли собственная смерть для него стала неожиданностью: недобрые предчувствия упорно преследовали диктатора.

Плутарх описывает последнюю ночь Цезаря:

Когда Цезарь лег спать вместе с женой, все двери и окна в его спальне разом растворились. Разбуженный шумом и ярким светом луны, Цезарь увидел, что Кальпурния рыдает во сне, издавая неясные, нечленораздельные звуки. Ей привиделось, что она держит в объятиях убитого мужа. С наступлением дня она стала просить Цезаря, если возможно, не выходить и отложить заседание сената; если же он совсем не обращает внимания на ее сны, то хотя бы посредством других предзнаменований и жертвоприношений пусть разузнает будущее. Тут, по — видимому, и в душу Цезаря вкрались опасения и тревога, ибо раньше он никогда не замечал у Кальпурнии суеверного страха, столь свойственного женской природе, теперь же он увидел ее сильно взволнованной.

На 15 марта было назначено заседание сената, и Цезарь, согласно традиции, совершил перед этим жертвоприношение. Оно было крайне неблагоприятным, как утверждал Аппиан.

…Первое животное оказалось без сердца, а, как другие говорят, внутренности его были лишены головки. И прорицатель ответил, что это признак смерти. Цезарь сказал смеясь, что нечто подобное с ним случилось в Испании во время войн с Помпеем. На это прорицатель произнес, что Цезарь и тогда был в большой опасности и что теперь примета еще более показательна для смерти. Цезарь тогда приказал совершить новое жертвоприношение.

Оно не дало даже намека на благоприятный исход будущего заседания сената. Диктатор не был суеверным человеком, но, как у всякого гения, у него была сильно развита интуиция. Цезарь решил послать Антония, чтобы распустить сенат, но не успел.

В это время к нему явился обеспокоенный Децим Брут — двоюродный брат Марка Брута. Посланник заговорщиков знал, чем можно усыпить бдительность Цезаря и как его привести в то место, где ждали предательские кинжалы.

Плутарх пишет:

Он начал высмеивать гадателей, говоря, что Цезарь навлечет на себя обвинения и упреки в недоброжелательстве со стороны сенаторов, так как создается впечатление, что он издевается над сенатом. Действительно, продолжал он, сенат собрался по предложению Цезаря, и все готовы постановить, чтобы он был провозглашен царем внеиталийских провинций и носил царскую корону, находясь в других землях и морях. Если же кто — нибудь объявит уже собравшимся сенаторам, чтобы они разошлись и собрались снова, когда Кальпурнии случится увидеть более благоприятные сны, — что станут тогда говорить недоброжелатели Цезаря? И если после этого кто — либо из друзей Цезаря станет утверждать, что такое положение вещей — не рабство, не тирания, кто пожелает прислушаться к их словам? А если Цезарь из — за дурных предзнаменований все же решил считать этот день неприсутственным, то лучше ему самому прийти и, обратившись с приветствием к сенату, отсрочить заседание. С этими словами Брут взял Цезаря за руку и повел.

Итак, Цезарь с помощью Брута набрался решимости и пошел, как ему казалось, навстречу желанной короне. По пути ему встретился гадатель, который предрек большие неприятности именно на этот день. Поздоровавшись с ним, Цезарь шутя произнес:

— А ведь мартовские иды наступили.

— Да, наступили, но не прошли, — спокойно ответил тот.

По рассказу Плутарха (и прочие авторы подтверждают сей факт), спасение упорно стучалось к Цезарю на самом пороге курии:

Артемидор из Книда, знаток греческой литературы, сошелся на этой почве с некоторыми лицами, участвовавшими в заговоре Брута, и ему удалось узнать почти все, что делалось у них. Он подошел к Цезарю, держа в руке свиток, в котором было написано все, что он намеревался донести Цезарю о заговоре. Увидев, что все свитки, которые ему вручают, Цезарь передает окружающим его рабам, он подошел совсем близко, придвинулся к нему вплотную и сказал:

— Прочитай это, Цезарь, сам, не показывая другим, — и немедленно! Здесь написано об очень важном для тебя деле.

Цезарь взял в руки свиток, однако прочесть ему помешало множество просителей, хотя он и пытался много раз это сделать. Так он и вошел в сенат, держа в руках только этот свиток.

Увы! Неотвратимо то, что назначено судьбой.

Мотивы

Революционеры и террористы всех последующих эпох будут боготворить Брута, избавившего Рим от тирана. В биографии Брута, написанной Плутархом, мы видим главного убийцу Цезаря в самом прекрасном свете. Автор наделил своего героя выдающимися нравственными достоинствами, доброй славой, и читатель не склонен размышлять о моральной стороне его поступка. А ведь он убил человека, спасшего ему жизнь и давшего немалую власть, убил предательски подло.

Мало того, Брут, сколько можно судить, непременно занял бы первое место в государстве, если бы, еще некоторое время довольствуясь вторым, дал отцвести могуществу Цезаря и увянуть славе его подвигов.

Таков вывод Плутарха. Но какой римлянин будет полагаться на естественный ход жизни! Этому нетерпеливому народу необходимо получать желаемое здесь и сейчас, причем любой ценой. Не столь благодушен к заговорщикам Веллей Патеркул, живший гораздо раньше Плутарха и писавший историю, можно сказать, по горячим следам.

В том году, когда Брут и Кассий совершили это злодеяние, они были преторами, а Брут — консулом — десигнатом. Вместе с шайкой заговорщиков, сопровождаемые отрядом гладиаторов Д. Брута, они заняли Капитолий.

И у самого Плутарха проскальзывают иные мотивы, нежели простая борьба с тиранией. При внимательном рассмотрении вопроса все явственнее проглядывает женский след, что неудивительно при непомерной любвеобильности Цезаря.

Послушаем Светония.

Больше всех остальных любил он мать Брута, Сервилию: еще в свое первое консульство он купил для нее жемчужину, стоившую шесть миллионов, а в гражданскую войну, не считая других подарков, он продал ей с аукциона богатейшие поместья за бесценок. Когда многие дивились этой дешевизне, Цицерон остроумно заметил: «Чем плоха сделка, коли третья часть остается за продавцом?» Дело в том, что Сервилия, как подозревали, свела с Цезарем и свою дочь Юнию Третью.

Именно эта связь и послужила Бруту защитой в самой памятной битве гражданской войны. Рассказывает Плутарх.

Говорят, что и Цезарь не был безразличен к его судьбе и приказал начальникам своих легионов не убивать Брута в сражении, но живым доставить к нему, если тот сдастся в плен добровольно, а если окажет сопротивление — отпустить, не применяя насилия. Такой приказ он отдал в угоду Сервилии, матери Брута. Известно, что в молодые годы он находился в связи с Сервилией, которая была без памяти в него влюблена, и Брут родился в самый разгар этой любви, а стало быть, Цезарь мог считать его своим сыном.

Цезарь был рад его спасению, позвал Брута к себе и не только освободил его от всякой вины, но и принял в число ближайших друзей. Брут и вообще пользовался могуществом Цезаря в той мере, в какой желал этого сам.

Марк Брут отнюдь не гордился любовным приключением матери, которое стало достоянием всеобщей молвы. И Аппиан, перечисляя мотивы, толкнувшие Брута на убийство Цезаря, на первое место ставит личное, а уж затем возвышенное.

…или потому, что был неблагодарен; или потому, что о проступке своей матери не знал, или не верил этому или стыдился; или же потому, что слишком любил свободу и предпочитал отечество отцу; или потому, что будучи потомком Брута, изгнавшего в древности царей, он был подстрекаем и возбуждаем больше других со стороны народа.

Гораздо понятнее с мотивами Кассия — второй по величине фигуры в заговоре. Здесь даже нет намека на высокие помыслы и благородство.

Плутарх утверждает:

Брута разжигал и торопил Кассий, вспыльчивый, страстный, в котором кипела скорее личная вражда к Цезарю, нежели ненависть к тирании. Говорят, что Брут тяготился властью, а Кассий ненавидел властителя. Он многое ставил Цезарю в вину и, между прочим, не мог простить ему захвата львов, которых он, готовясь занять должность эдила, добыл для себя, а Цезарь захватил в Мегарах — когда город был взят его полководцем Каленом — и не вернул Кассию.

Львы — это очень серьезно, за подобное можно убить. Все стремившиеся занять выборную должность «угощали» народ гладиаторскими играми, а устройство грандиозных публичных зрелищ с травлей экзотических зверей гарантировало голоса избирателей, славу и продвижение по карьерной лестнице.

Кроме львов, у Кассия была еще одна причина для ненависти. Как мы помним, Сервилия свела с Цезарем и свою дочь Юнию. Эта самая Юния и стала впоследствии женой Кассия.

И, наконец, еще одна женщина Цезаря была причиной недовольства римлян. В далеком Египте жила самая большая страсть Цезаря — Клеопатра. Он не забыл царицу, как большинство женщин, стремительно появлявшихся в его жизни и столь же скоро исчезавших.

Светоний свидетельствует:

Он пригласил ее в Рим и отпустил с великими почестями и богатыми дарами, позволив ей даже назвать новорожденного сына его именем. Некоторые греческие писатели сообщают, что этот сын был похож на Цезаря и лицом и осанкой.

Коль Цезарь добивался короны, то ему следовало позаботиться о наследнике. С Кальпурнией у него не было детей, но и разводиться с этой добрейшей преданной женщиной Цезарю не хотелось. И он, по словам Светония, решает проблему в собственном духе, то есть радикально.

Народный трибун Гельвий Цинна многим признавался, что у него был написан и подготовлен законопроект, который Цезарь приказал провести в его отсутствие: по этому закону Цезарю позволялось брать жен сколько угодно и каких угодно, для рождения наследников.

Иметь несколько жен считалось нормальным для македонских царей Филиппа и Александра, но в глазах римлян подобное было уж слишком.

Кровавое дело заговорщиков

Любой диктатор, правивший миллионами людей, вершивший судьбами мира, в конце жизни остается бесконечно одиноким. Александр Македонский умирал в Вавилоне, окруженный ждавшими его кончины военачальниками, которым не терпелось разорвать на части огромную империю; они так увлеклись дележом наследства царя, что даже забыли похоронить его остывшее тело. Наполеон, преданный своими маршалами, генералами и женой, провел последние дни на заброшенном острове в обществе заклятых врагов — англичан. Сталину никто не подал даже лекарства накануне смерти, чтобы облегчить страдания. Цезарь не стал исключением.

Убийство Цезаря напоминает кадры из мультфильма «Ограбление по — итальянски», когда весь город кричит, что главный герой завтра идет грабить банк. Практически весь сенат знал, что сегодня должно совершиться убийство диктатора. Все ожидали этого события, и никто не пытался его предотвратить. Удивительного в этом нет: аристократия привыкла пользоваться властью, а Цезарь не желал делиться ей ни с кем.

Один из сенаторов — Попилий Лена — решил даже развлечься в ожидании зрелища, и вдоволь поиздевался над медлительностью заговорщиков. Заговорщики заранее явились в курию Помпея, где и было назначено заседание сената.

Аппиан рассказывает:

Узнав о неблагоприятных приметах при жертвоприношениях Цезаря и об отсрочке заседания, они были весьма смущены. Когда они были в состоянии смущения, кто — то, взяв Каску за руку, сказал:

— Ты от меня, друга, скрываешь, а Брут мне донес.

И Каска, сознавая свою вину, пришел в смущение. Тот же, смеясь, продолжал:

— Откуда у тебя будут деньги, необходимые для должности эдила?

Тогда Каска пришел в себя. Бруту и Кассию, задумчиво о чем — то друг с другом договаривающимся, один из сенаторов, Попилий Лена, отозвав их в сторону, сказал, что он желает успеха тому, что они замыслили, и увещевал их торопиться, они испугались и от испуга молчали.

Нервы заговорщиков были натянуты до предела, когда на пороге курии появился Цезарь. А весельчак Попилий Лена продолжал издеваться над страхами будущих убийц.

Едва Цезарь сошел с носилок, как Лена, тот самый, который недавно пожелал успеха друзьям Кассия, пересек ему дорогу и завел с ним серьезный разговор о каком — то личном деле. При виде того, что происходило, и при длительности беседы заговорщики испугались и уже готовились даже дать друг другу знак убить самих себя, прежде чем их схватят. Но видя, что, продолжая разговор, Лена выглядит скорее просящим и умоляющим о чем — то, чем доносящим, они оправились, а когда увидели, что Лена по окончании разговора попрощался с Цезарем, снова осмелели.

При появлении Цезаря в курии весь сенат поднялся со своих мест — это было последним знаком уважения к диктатору. Враги устремились к нему со всех сторон, словно волки, почувствовавшие запах добычи.

Вот как Плутарх описывает последние мгновения жизни Цезаря:

Заговорщики, возглавляемые Брутом, разделились на две части: одни стали позади кресла Цезаря, другие вышли навстречу, чтобы вместе с Туллием Кимвром просить за его изгнанного брата; с этими просьбами заговорщики провожали Цезаря до самого кресла. Цезарь, сев в кресло, отклонил их просьбы, а когда заговорщики приступили к нему с просьбами, еще более настойчивыми, выразил каждому из них свое неудовольствие. Вдруг Туллий схватил обеими руками тогу Цезаря и начал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска первым нанес удар мечом в затылок; рана эта, однако, была неглубока и не смертельна: Каска, по — видимому, вначале был смущен дерзновенностью своего ужасного поступка.

Цезарь, повернувшись, схватил и задержал меч. Почти одновременно оба закричали — раненый Цезарь по — латыни: «Негодяй, Каска, что ты делаешь?» — а Каска по — гречески, обращаясь к брату: «Брат, помоги!»

Непосвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом, не смели ни бежать, ни защищать Цезаря, ни даже кричать. Все заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окружили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направленных ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови. Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писатели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь метался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары.

Согласно Светонию, у Цезаря вырвался крик удивления, когда на него кинулся Марк Брут: — И ты, дитя мое?

Удар Брута пришелся в пах: так мог бить не последовательный защитник республики, но сын, мстящий за оскорбленное достоинство матери.

И еще одна месть настигла Цезаря в минуты смерти, о чем пишет Плутарх.

Либо сами убийцы оттолкнули тело Цезаря к цоколю, на котором стояла статуя Помпея, либо оно там оказалось случайно. Цоколь был сильно забрызган кровью. Можно было подумать, что сам Помпей явился для отмщенья своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся.

Цезаря били долго и упорно, били наугад, не выбирая места на теле, — несостоявшийся царь получил 23 раны, но, по мнению врача Антистия, только одна из них оказалась смертельной. Огромная толпа убийц согласно договоренности должна быть повязана кровью, в результате «многие заговорщики переранили друг друга, направляя столько ударов в одно тело».

Изрезанный труп довольно долго лежал в пустой курии. Сенаторы разбежались кто куда. Наконец трое рабов, поместив тело на носилки, отнесли его домой.

Аппиан сравнивает недавнее положение Цезаря и нынешнюю ситуацию.

Большинство должностных лиц и большая толпа горожан и приезжих, множество рабов и вольноотпущенных провожали его обычно из дома в сенат. Из всех них теперь осталось только трое, так как все остальные разбежались; они положили тело Цезаря на носилки и понесли, но иначе, чем это обыкновенно бывало: только трое домой понесли того, кто еще так недавно был владыкой всего мира.

Завещание

На первых порах казалось, что величайшее убийство, совершенное «в священном месте и над особой священной и неприкосновенной», прошло на редкость удачно.

Волнения в городе были, но возникли они не по вине заговорщиков или тех, кто желал их наказать. Событиями в курии воспользовались грабители и любители легкой наживы: погибли «многие из горожан и иностранцев», «все товары были расхищены».

Марк Антоний — правая рука Цезаря — переоделся в одежду раба и бежал подальше от злосчастного места. Убийцы стали хозяевами Рима.

О ближайших событиях рассказывает Плутарх.

Заговорщики во главе с Брутом, еще не успокоившись после убийства, сверкая обнаженными мечами, собрались вместе и отправились из курии на Капитолий. Они не были похожи на беглецов: радостно и смело они призывали народ к свободе, а людей знатного происхождения, встречавшихся им на пути, приглашали принять участие в их шествии. Некоторые, например Гай Октавий и Лентул Спинтер, шли вместе с ними и, выдавая себя за соучастников убийства, приписывали себе славу. Позже они дорого поплатились за свое хвастовство: они были казнены Антонием и молодым Цезарем. Так они и не насладились славой, из — за которой умирали, ибо им никто не верил, и даже те, кто подвергал их наказанию, карали их не за совершенный проступок, а за злое намерение.

На следующий день заговорщики во главе с Брутом вышли на форум и произнесли речи к народу. Народ слушал ораторов, не выражая ни неудовольствия, ни одобрения, и полным безмолвием показывал, что жалеет Цезаря, но чтит Брута. Сенат же, стараясь о забвении прошлого и всеобщем примирении, с одной стороны, назначил Цезарю божеские почести и не отменил даже самых маловажных его распоряжений, а с другой — распределил провинции между заговорщиками, шедшими за Брутом, почтив и их подобающими почестями; поэтому все думали, что положение дел в государстве упрочилось и снова достигнуто наилучшее равновесие.

А что же Марк Антоний — самый могущественный человек после Цезаря, считавшийся его другом? Он в числе первых постарался достичь соглашения с мятежниками и даже прислал им в качестве заложника своего сына. Именно Антоний созвал сенат и сделал все, чтобы мирно разделить между убийцами своего друга римские провинции.

В тот день Антоний вышел из курии самым знаменитым и прославленным в Риме человеком — все считали, что он уничтожил в зародыше междоусобную войну и с мудростью великого государственного мужа уладил дела, чреватые небывалыми трудностями и опасностями.

Ситуация до мельчайших подробностей напоминает историю, произошедшую после смерти Александра Македонского. Увы! Люди везде одинаковы, в каких бы краях они ни жили, на каких бы языках ни общались друг с другом. Повторим: много дней труп Александра оставался без погребения, ибо его военачальники были заняты дележом его земель и богатств; точно так же тело Цезаря ожидало похорон до тех пор, пока земли Рима не разделили его друзья и убийцы.

Александр отомстил им всем весьма простым способом. На вопрос: «Кому он оставляет царство», умирающий ответил: «Достойнейшему». И несколько десятилетий его военачальники в жарких междоусобных битвах выясняли, кто соответствует этому слову, — до тех пор, пока не перебили друг друга.

На первый взгляд кажется, что Цезарь поступил благороднее: он оставил завещание и назначил наследником Гая Октавия — внука своей сестры. Юноша был заочно усыновлен, получил имя приемного отца и три четверти его имущества. Но Цезарь создал прецедент: очень многие горячие головы поняли, что отныне власть консулов ничего не стоит, и кто проворнее, тот сможет повторить путь Цезаря. Начался дележ провинций, а Марк Антоний, отсидевшийся в укромном месте, пока убивали друга, теперь мечтал занять его место. Мальчишку, определенного Цезарем в наследники, никто в расчет не принимал. И напрасно! Цезарь знал, кому передать свою мечту.

Знал Цезарь, как понравиться римлянам даже после собственной смерти и как отомстить своим убийцам, — прозорливый человек не оставил им ни единого шанса. Все надежды на гражданский мир разрушила щедрость диктатора. Согласно завещанию, Цезарь оставил народу сады за Тибром в общественное пользование и по 300 сестерциев каждому гражданину. Слишком велика стала любовь римлян ко всему бесплатному, и мертвый тиран вновь сделался всеобщим любимцем после оглашения его последней воли.

Светоний рассказывает:

В день похорон, на Марсовом поле близ гробницы Юлии соорудили погребальный костер, а перед ростральной трибуной — вызолоченную постройку наподобие храма Венеры; внутри стояло ложе слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье — столб с одеждой, в которой Цезарь был убит. Было ясно, что всем, кто шел с приношениями, не хватило бы дня для шествия: тогда им велели сходиться на Марсово поле без порядка, любыми путями. На погребальных играх, возбуждая негодование и скорбь о его смерти, пели стихи из «Суда об оружии» Пакувия:

Не я ль моим убийцам был спасителем?

Погребальное ложе принесли на форум должностные лица этого года и прошлых лет. Одни предлагали сжечь его в храме Юпитера Капитолийского, другие — в курии Помпея, когда внезапно появились двое неизвестных, подпоясанные мечами, размахивающие дротиками, и восковыми факелами подожгли постройку.

Это спасло от уничтожения храм Юпитера или место собрания сената, но римляне продолжали неистовствовать.

Тотчас окружающая толпа принялась тащить в огонь сухой хворост, скамейки, судейские кресла и все, что было принесенного в дар. Затем флейтисты и актеры стали срывать с себя триумфальные одежды, надетые для такого дня, и, раздирая, швыряли их в пламя; старые легионеры жгли оружие, которым они украсились для похорон, а многие женщины — свои уборы, что были на них, буллы и платья детей. Среди этой безмерной всеобщей скорби множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно иудеи, которые и потом еще много ночей собирались на пепелище.

Обещанные сестерции помогли римлянам понять, что они потеряли самого дорогого человека, и, естественно, их ненависть пала на убийц.

Тотчас после погребения народ с факелами ринулся к домам Брута и Кассия. Его с трудом удержали; но встретив по пути Гельвия Цинну, народ убил его, спутав по имени с Корнелием Цинной, которого искали за его произнесенную накануне в собрании речь против Цезаря; голову Цинны вздели на копье и носили по улицам. Впоследствии народ воздвиг на форуме колонну из цельного нумидийского мрамора, высотой около 20 футов, с надписью «отцу отечества». У ее подножия еще долгое время приносили жертвы, давали обеты и решали споры, принося клятву именем Цезаря.

Дело закончилось тем, чем и должно было закончиться, — новой гражданской войной. Заговорщики не достигли никаких из намеченных целей: у римлян вскоре появились новые тираны — и далеко не столь добрые, благоразумные и талантливые, как Цезарь. Недолго Брут и Кассий наслаждались властью в выделенных им провинциях. Месть Цезаря настигла всех.

Светоний подводит итог:

Из его убийц почти никто не прожил после этого больше трех лет, и никто не умер своей смертью. Все они были осуждены, и все погибли по — разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили сами себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря.

Юный преемник

Марк Антоний пытался занять место Цезаря — он так и не смог понять, что этот орех ему не по зубам: 19–летний Гай Октавий (почти мальчик!), которого Цезарь назначил своим преемником, методично разрушал его планы, отнимал одну позицию за другой.

Консул Антоний сначала принял Октавия высокомерно; допустив его в Помпеевы сады, едва нашел время для беседы.

Это рассказывает Веллей Патеркул. Плутарх соглашается с ним:

Сперва Антоний, полный пренебрежения к его (Октавия) юным годам, говорил ему, что он просто не в своем уме и лишен не только разума, но и добрых друзей, если хочет принять на свои плечи такую непосильную ношу, как наследство Цезаря.

Антоний чувствовал себя хозяином положения. Еще бы! Он был консулом, а его братья занимали высшие должности: Гай — претора, а Луций — народного трибуна. Под его началом находилось войско; кроме того, консул присвоил 700 миллионов сестерциев из государственной казны.

Октавиан (имя нового Цезаря часто встречается в такой транскрипции) лишил Антония денег весьма простым способом: он лишь напомнил, что Цезарь завещал каждому гражданину по триста сестерциев; ограбить всех римлян Антоний не мог, так как боялся остаться в полном одиночестве. Хилый болезненный юноша очень скоро загнал могущественного Антония в угол.

Плутарх пишет:

…когда он поручил себя заботам Цицерона и всех прочих, кто ненавидел Антония, и через них начал располагать в свою пользу сенат, меж тем как сам старался приобрести благосклонность народа и собирал в Рим старых воинов из их поселений, — Антоний испугался и, устроив встречу с Цезарем на Капитолии, примирился с ним.

Союз с молодым Гаем Юлием Цезарем (наследник принял имя усыновившего его отца; в 27 году юный император принял титул Август) Антонию пришлось оплачивать кровью близких родственников: он принес в жертву Луция Цезаря — своего дядю по матери. За это он получил право на убийство величайшего оратора, Цицерона, изрядно ему насолившего. Здесь Антоний дал волю своим страстям.

Цицерону Антоний приказал отсечь голову и правую руку, которой оратор писал свои речи против него. Ему доставили эту добычу, и он глядел на нее, счастливый, и долго смеялся от радости, а потом, наглядевшись, велел выставить на форуме, на ораторском возвышении. Он — то думал, что глумится над умершим, но скорее, на глазах у всех, оскорблял Судьбу и позорил свою власть!

Были объявлены вне закона и казнены триста виднейших граждан, новый Цезарь, стремясь не повторить судьбы приемного отца, превзошел его жестокостью. Целые роды выкашивались под корень: к началу императорского периода осталось существовать не более пятидесяти патрицианских семейств. В связи с тем что было некому отправлять жреческие культы, обслуживаемые исключительно знатным сословием, Октавиан перевел несколько плебейских фамилий в разряд патрициев.

Неторопливо, но уверенно Октавиан прибирал Рим к своим рукам. Он довольно неудачно сражался с Брутом и Кассием и даже в первом сражении вынужден был спасаться бегством. Победу принесло другое крыло войска, которым командовал Марк Антоний. Что ж, Октавиан умел загребать жар чужими руками.

Светоний свидетельствует:

Тем не менее после победы он не выказал никакой мягкости: голову Брута он отправил в Рим, чтобы бросить ее к ногам статуи Цезаря, а вымещая свою ярость на самых знатных пленниках, он еще и осыпал их бранью. Так, когда кто — то униженно просил не лишать его тело погребения, он ответил:

— Об этом позаботятся птицы!

Двум другим, отцу и сыну, просившим о пощаде, он приказал решить жребием или игрою на пальцах, кому остаться в живых, и потом смотрел, как оба они погибли — отец поддался сыну и был казнен, а сын после этого сам покончил с собой.

И еще один пример изощренной жестокости нового Цезаря описывает Светоний.

После взятия Перузия он казнил множество пленных. Всех, кто пытался молить о пощаде или оправдываться, он обрывал тремя словами:

— Ты должен умереть!

Некоторые пишут, будто он отобрал из сдавшихся триста человек всех сословий и в иды марта у алтаря в честь божественного Юлия перебил их, как жертвенный скот. Были и такие, которые утверждали, что он умышленно довел дело до войны, чтобы его тайные враги и все, кто шел за ним из страха и против воли, воспользовались возможностью примкнуть к Антонию и выдали себя, и чтобы он мог, разгромив их, из конфискованных имуществ выплатить ветеранам обещанные награды.

Новый диктатор был слишком умен, чтобы быть добрым. Власть, которую приемный отец приобрел насилием, он предпочитал и удерживать с помощью того же средства, разбавляя его лишь коварством.

После смерти первого пожизненного диктатора целых 14 лет (44–30 годы до н. э.) полыхала новая гражданская война, и новое поколение римлян несло свои головы на ее алтарь. По наследству передавались не фамильные реликвии, но любовь, судьба и смерть.

В конце очередной кровавой эпопеи погибнет от собственного меча Марк Антоний, унаследовавший от Цезаря, пожалуй, лишь одну реальную вещь — роковую любовь к египетской царице Клеопатре. И царственная любовница двух самых могущественных римлян предпочла укус змеи позору в триумфальном шествии Октавиана.

Новый Цезарь некоторое время размышлял: как поступить с Цезарионом — сыном Клеопатры и его приемного отца. Размышлял недолго; сводного брата он приказал умертвить, посчитав, что два Цезаря на земле — это слишком много. Так обратился в прах последний человек, в жилах которого текла кровь героя нашего повествования.

Дети Марка Порция Катона оказались достойными его имени. Сын самого решительного защитника республики, по словам Плутарха, был человеком легкомысленным и чересчур падким на женскую прелесть.

Однако всю эту дурную славу он зачеркнул и стер своей смертью. Он сражался при Филиппах за свободу против Цезаря и Антония и, когда боевой строй уже дрогнул, не пожелал ни бежать, ни вообще скрываться, но пал, бросая врагам вызов, громко крича им свое имя и ободряя товарищей, оставшихся с ним рядом, так что даже противник не мог не восхищаться его отвагой.

Трагична и судьба дочери Катона — Порции. Она была замужем за Марком Брутом и участвовала в заговоре, который имел целью убийство Цезаря. Когда женщина получила весть, что муж погиб при Филиппах, то решила, что и ей жить больше незачем. Никто из друзей не соглашался помочь Порции уйти вслед за мужем. Тогда достойная дочь Катона выхватила из огня раскаленный уголь, «проглотила его, крепко стиснула зубы и умерла, так и не разжав рта».

Сын Тита Лабиена — Квинт — после поражения Брута и Кассия перешел на службу к злейшим врагам римлян — парфянам. Он даже был назначен наместником Месопотамии, но вскоре погиб в сражении с полководцем Марка Антония.

И снова воевали Цезарь с Помпеем. Октавиану, принявшему имя диктатора, немало хлопот доставил младший сын Помпея — Секст. Он долгое время скрывался в горах Испании и даже вел успешную партизанскую войну, после того как Цезарь отпраздновал свои триумфы, в том числе и Испанский. Смерть диктатора от кинжалов заговорщиков вселила надежду Сексту, что он сможет вернуться в Рим и прекратить жизнь скитальца. Не тут — то было! Молодой наследник диктатора включил Секста в список лиц, подлежащих уничтожению, как причастных к убийству «отца отечества». Хотя последний сын Помпея был далеко от Италии и Рима в миг, когда Брут и Кассий в памятный день 15 марта 44 года до н. э. подняли предательские кинжалы.

Октавиан тысячу раз пожалел, что столь небрежно обошелся с последним сыном Гнея Помпея Великого. Обиженный Секст заключил соглашение с пиратами и с их помощью занял Сицилию, а затем Сардинию и Корсику. К нему бежали оставшиеся после разгрома в Испании и Африке помпеянцы, на Сицилии нашли теплый прием попавшие в проскрипционные списки и потерпевшие поражение единомышленники Брута и Кассия. Принимал на службу молодой Помпей и рабов; «так много рабов бежало в то время, — рассказывает Дион Кассий, — что девы — весталки приносили жертвы, чтобы их бегство прекратилось».

Секст Помпей стал самой мощной силой среди участников очередной братоубийственной войны. Он легко отразил попытку изгнать его с острова и захватил при этом множество пленных. Чтобы посмеяться над противниками, Помпей устроил гладиаторский морской бой в проливе между Италией и Сицилией — сражались между собой пленные римляне.

По словам античного автора, он «разграбил большую часть Италии», а Рим оказался на грани голодной смерти, ибо своим многочисленным флотом Помпей перекрыл пути доставки в Италию продовольствия.

Октавиан, вовремя не оценивший способности Секста Помпея, теперь желал только одного — достичь с ним мирного соглашения. И еще недавно всемогущие Цезарь и Антоний были вынуждены принять предложение Помпея отобедать на его флагманском корабле.

Плутарх сообщает:

Корабль бросил якоря поближе к суше, навели что — то вроде моста, и Помпей радушно принял своих гостей. В самый разгар угощения, когда градом сыпались шутки насчет Клеопатры и Антония, к Помпею подошел пират Мен и шепнул ему на ухо:

Хочешь, я обрублю якорные канаты и сделаю тебя владыкой не Сицилии и Сардинии, но Римской державы? Услыхав эти слова, Помпей после недолгого раздумья отвечал:

Что бы тебе исполнить это, не предупредивши меня, Мен! А теперь приходится довольствоваться тем, что есть, — нарушать клятву не в моем обычае.

Побывав, в свою очередь, на ответных пирах у Антония и Цезаря, Секст отплыл на Сицилию.

Уступки Помпею были сделаны выше даже его ожиданий. По сведениям Диона Кассия, предполагалось, что приговоренный ранее к смерти Секст «будет выбран консулом, принят в коллегию авгуров, получит семьдесят миллионов сестерциев из состояния его отца и будет управлять Сицилией, Сардинией и Ахайей в течение пяти лет…»

Радость римлян была неописуемой, как рассказывает Дион Кассий.

После составления и подписания этого договора, они отправили его на хранение весталкам, а затем обменялись дарами и обняли друг друга. В тот же самый момент великий оглушительный крик поднялся на материке и на судах. Большинство присутствовавших солдат и гражданских лиц закричали одновременно, будучи ужасно утомлены войной и с нетерпением ожидая мира, так, что даже горы содрогнулись; и вслед за этим среди них поднялась большая тревога, и многие умерли от страха, а другие были затоптаны или задохнулись. Те, кто были в маленьких лодках, не ждали, чтобы достигнуть земли на них, но выпрыгивали в море, а те, кто были на берегу — кидались в воду, что представляло необычайное зрелище. Некоторые знали, что их родственники и друзья живы, и, встретившись с ними, дали волю необузданной радости. Другие, считавшие дорогих им людей погибшими, теперь неожиданно увидели их и долгое время не знали, что делать, оставались безмолвными, не веря своим глазам и молясь, чтобы это оказалось правдой; и не могли поверить, пока не назвали их по именам и не услышали в ответ их голоса; тогда, поистине, они радовались не меньше, чем если бы их друзья воскресли из мертвых, и, уступая приливу радости, не могли удержаться от слез.

Однако разве можно заключить соглашение между волками и разделить одну желанную овцу по имени Рим? Тотчас же после исторической встречи высших должностных лиц Рима на пиратском корабле Антоний вернулся «в Грецию и надолго там задержался, удовлетворяя свои страсти и разоряя города, чтобы они перешли к Сексту в самом плачевном состоянии».

Новый Цезарь также не желал ни с кем делить власть. Непревзойденный мастер интриги, гений коварства — Октавиан — переманил на свою сторону претора Сардинии Мена — лучшего флотоводца Помпея. Первая встреча соперников оказалась неудачной для Октавиана: он потерпел поражение на море, остатки флота уничтожила буря. Пират Мен, заботившийся только о собственной выгоде, вновь переметнулся к Помпею.

Достойный наследник Цезаря принялся строить новые корабли и набирать команды для них, одновременно сухопутные войска высадились на Сицилии. Упорство Октавиана по достоинству оценил Мен и вновь перешел на его сторону.

Решающее сражение состоялось в сентябре 36 года до н. э. Морской бой был чрезвычайно жестоким, несмотря на то, что между собой сражались иногда кровные родственники. Аппиан пишет:

Сблизившиеся корабли сражались всеми способами, экипажи их перескакивали на неприятельские суда, причем с обеих сторон одинаково нелегко было отличить неприятеля, так как и оружие было у всех одно и то же, и говорили почти все на италийском языке. Условленный пароль в этой обоюдной свалке делался известен всем — обстоятельство, послужившее для множества разнообразных обманов — с обеих сторон; друг друга не узнавали как в бою, так и в море, наполнившемся телами убитых, оружием, обломками кораблей.

Помпей потерял большую часть флота, его сухопутная армия после этого сдалась полководцу Октавиана — Агриппе. Недавний властитель Сицилии и всего Средиземного моря бежал в Азию и, подобно Ганнибалу, решил бороться до конца. Сексту Помпею удалось захватить города Никею и Никомедию; он не без оснований надеялся получить помощь парфян и пытался заключить союз с Антонием.

Однако недальновидный Марк Антоний поспешил избавиться от воинственного отпрыска Помпея Великого — единственного человека, кто мог оказать ему реальную помощь в борьбе с Октавианом. Покинутый и преданный всеми Секст Помпей сдался в плен без всяких условий полководцу Антония — Титию.

Так был пленен Секст Помпей, последний из сыновей Помпея Великого. Оставшись после отца еще совсем юным и будучи юношей еще при жизни брата, он долгое время после них жил в неизвестности, занимаясь тайно грабежом в Испании, пока, как за сыном Помпея Великого, не собралось около него много приверженцев. Тогда он стал действовать более открыто и по смерти Гая Цезаря начал большую войну, собрал многочисленное войско, корабли, деньги и, захватив острова, сделался господином всего западного моря, Италию поверг в голод и принудил врагов к заключению договора, которого он желал. Величайшим его делом было то, что он выступил в качестве защитника, когда город страдал от губительных проскрипций, и спас жизнь многим лучшим людям, которые благодаря ему в это время вновь оказались на родине. Но вследствие какого — то ослепления Помпей сам никогда не нападал на врагов, хотя для этого представлялся благоприятный случай; он только оборонялся.

По велению Антония Титий приказал убить Секста Помпея. Последнему герою республики было около 33 лет, когда орудие палача навеки успокоило его мятежную душу в Милете.

Мечта Цезаря об идеальном правителе оказалась утопией. Коварный и жестокий Октавиан будет считаться «хорошим» императором. Хорошим потому, что Рим еще не раз содрогнется от безумств Калигулы, Клавдия, Нерона, Коммода, Антонина — Элагабала…

Можно бесконечно долго перечислять заслуги Цезаря перед Римом и мировой историей, главнейшая из которых: присоединение к Риму огромнейшей территории, населенной галлами, и последующая ее романизация. Однако именно его эксперименты и привели к тому, что величайшее государство начало клониться к упадку. Дело даже не столько в том, что в пожарах гражданских войн Рим потерял более половины населения и что от таких потерь он уже не смог оправиться; все чаще и чаще римляне будут включать в свои войска варварские контингенты. Страшнее, пожалуй, другое: не в последнюю очередь благодаря Цезарю слово «отечество» в сознаниии трансформировалось в слово «я». Все меньше граждане думают о родине — не за нее сражаются легионеры, а за человека, ведущего их в бой. И сражаются не за славу, а за добычу.

Римляне стали жить днем сегодняшним. Но у того, кто так поступает, оказывается безрадостным завтрашний день.

Content

Гай Юлий Цезарь. Злом обретенное бессмертие

Путь Цезаря

Глава 1. Начало карьеры

Проблемы республики

Родственные узы

История с Никомедом

Морские разбойники

Польза красноречия

Подготовка переворота

Заговор Катилины

Жена Цезаря вне подозрений

Лучше журавль в небе

Ловкий политик

Глава 2. Служба в провинции

Галльский вопрос

Новый порядок

Изобретательность и жестокость

Личный пример

Война с германцами

Непокоренная Британия

В своих интересах

Мятежные галлы

Сражение при Алезии

Успех истребления

Глава 3. Гражданская война

Союзники и враги

Признак особой слабости

Рубикон

От Рубикона до Рима

Хозяин Италии

Гибель Куриона

Бунт легионеров

Борьба соперников

На Фарсальской равнине

Последние дни Помпея

Удачи в Египте

Глава 4. Пожизненный диктатор

Любимый легион

Африканская война

Самоубийство Катона

Триумф

Битва при Мунде

Примерка короны

Предчувствия

Мотивы

Кровавое дело заговорщиков

Завещание

Юный преемник