Любовь Безбах

Осенняя заваруха

(Звезды в луче фонарика — 3)

РИЧАРД АДАМСОН

Я с недоумением читал собранный секретарем материал. Днем раньше я узнал о какой-то малопонятной заварухе на отдаленной планете под названием Осень и дал указание секретарю собрать документы, имеющие отношение к делу. Эрих Свифт перечитывал документы следом за мной и, судя по его недоуменному виду, понял он не больше моего.

— Планетарная система Осень, — просматривал материалы Свифт. — Солнце — как наше, н-да… Обжитая планета — вторая от солнца. Население — 41 с половиной тысячи человек. Столица Мильгун с шестнадцатью тысячами жителей. Ну и что? Они передрались друг с другом? Да и пусть дерутся. Наставят друг другу тумаков и успокоятся. Не они первые.

— Смотрите дальше.

Триксовые листы резко зашуршали в ухоженных пальцах моего заместителя.

— А, гибнут люди… Что за дикость? Оккупация? Как такое возможно? Хм-м… Так это же слухи, Ричард. Ни одного документального подтверждения, одна болтовня в эфире.

— Да, одна болтовня. Информацию мы получили на уровне слухов. Надо проверить.

— А что сообщают они сами?

— Ничего. На наш запрос они ответили молчанием.

Я повернулся к модели Галактики, коснулся пульта, хотя знал Содружество, как свои пять пальцев. Загнутые звездные рукава послушно повернулись в нужную мне сторону. Звезда с планетой Осень находилась далеко от Солнечной системы, на периферии Содружества.

— Что им там делить? — удивлялся Свифт. — Планета как планета, ничего особенного. Население до смешного маленькое.

Для преодоления расстояния от Солнечной системы до звезды Осень требуется девять суток, если не выходить из подпространства. Грузопассажирский транспорт идет почти две недели. А у нас как раз начинается предвыборная кампания…

— Нехорошо, — сделал вывод заместитель.

— И это все, что вы можете сказать? — осведомился я.

— Кто там к ним ближе всех, кроме Власова? Система Очир? Доржи? Если не ошибаюсь, им до Осени полтора суток ходу.

— 38 часов.

— Надо отправить им запрос. Пусть разведают, что там на самом деле творится.

Я промолчал. Свифт уткнулся в отчет секретаря.

— Ах, да, — удивился он. — Судя по слухам, Именно Очир оккупировал Осень. Это несерьезно.

— Мы отправим запрос на Очир. И Власову тоже. Власову до Осени добираться 76 часов. Пусть узнает, что там творится на самом деле.

— Хотите принять помощь от Власова?

— Ничего не мешает принять помощь от Власова. К тому же ближайшие корабли Содружества находятся в районе Кардабая и в зоне влияния Куриона, а это уже пять суток ходу в подпространстве. А на Осени, судя по слухам, гибнут люди. Более того, я считаю, что надо немедленно отправить туда наш патруль во главе с "Магелланом".

Я решил, не откладывая, побеседовать с адмиралом Коломенским.

ФЕДОР ИВАНЕНКО

Приятно после дрожащей палубы и качки в подпространстве почувствовать под ногами земную твердь. Пусть она хоть трижды твердь Кардабая. "Черный ферзь" будет ожидать на орбите возвращения наших шлюпок 8 часов, пока длится погрузка кардианским товаром: мебелью, пиломатериалом, медикаментами, чаем и много чем еще. Кардиане неплохо подняли экономику со времени нашей оккупации. Капитан отпустил часть экипажа размять ноги. Мы с Прыгуновым завалили в ближайшее от космопорта кафе. Нас не смущала мысль, что самое ближнее от космопорта кафе — самое дорогое. Едва глаза привыкли к полумраку, мы разглядели Марию Поморову, восседавшую у стойки на высоком стуле. Успела нас опередить. Рыжие волосы пламенели в полумраке под тусклым освещением, веснушчатая рука с длиннющими ногтями, раскрашенными ядовитой зеленью, цепко держала бокал. Утром ногтей еще не было. Длинные худющие ноги торчали из короткой юбчонки, как карандаши из стакана. Вокруг нее уже увивались два местных хлопца.

— Маш… — произнес было Прыгунов, но я на него шикнул и покатил прямиком к ней.

— Какая красивая девушка, — нараспев проворковал я, ловко оттирая своей обширной кормой одного из хлопцев. — Давайте знакомиться. Меня зовут Федор.

Мария вскинула на меня глаза и усмехнулась.

— Меня — Мария, — приняла она игру. Второго парня я оттер жирным локтем. Что-то уж больно они тощие. Брали бы пример с меня. Я обладаю 140 килограммами крепкого мяса, блестящей лысиной, отвислыми усами и пятерыми детьми. В мою длань поместятся обе шеи местных ухажеров, да еще и место останется. Поэтому хлопцы беззвучно отвалили.

— Вы уже выбрали что-нибудь? Я все оплачу.

Бармен чуть склонил голову, с интересом наблюдая за нашей комедией.

— Да, вот эти два салата, — Мария ткнула в меню зеленым когтем. — Жаркое из свинины, вот эти два местных блюда — дук в тонном соусе и это-о-о… с длинным названием; четыре пирожных… разных… и бокал шампанского.

— И это все?! Чем вы живы-то с таким ужасным аппетитом, Машуль? А ну-ка дай-ка я…

Бармен долго принимал у меня заказ. В кафе зашли еще несколько человек из нашего экипажа, мы с Прыгуновым присоединились к ним. Бармен понял, что его разыграли, долго хохотал с диджеем и официантками. Я ведь сделал заказ сразу на восемь человек, и все восемь обладали здоровым аппетитом, а он решил, что мы с Марией будем кушать вдвоем.

Мы наелись, наплясались и крепко выпили. Затем мы всей компанией отправились гулять по городу. В городе наша компания распалась, а когда подошло время, мы с Марией вдвоем отправились в космопорт. Вышли из такси, миновали здание порта и пешком побрели по стриженой траве космопорта. Подвешенные в воздухе на гравподушках прожекторы освещали десятка с полтора шлюпок и челноков на бескрайнем поле и часть портофлота, находившуюся сейчас на земле. В лицо задувал прохладный ветер. Над головой опрокинулось черное небо с незнакомыми созвездиями. Каждый раз новая конфигурация, где бы я ни был. Как выглядят родные созвездия с Марса, я уже забыл. Две луны Кардабая, две крошечные голубоватые краюшки, неуверенно светили среди ярких звезд.

До наших шлюпок мы не добрались. Нас окружили какие-то люди.

— Вали отсюда, жирный, ты нам не нужен, — сказал один из них.

Мария тут же вцепилась мне в руку. Черт, как не вовремя это все.

— Что вам нужно? — осторожно поинтересовался я и сунул свободную руку в карман пиджака. Карман был пуст, но парни напряглись.

— Вынь из кармана руку, — сказал главный. Он был мельче остальных, но имел более интеллигентный вид. И более скользкий и неприятный.

— Выну, когда надо будет, — почти ласково ответил я.

— Ты нам не нужен, — повторил скользкий. — Можешь идти своей дорогой. А лахудру свою оставь.

Мария осыпала скользкого площадной бранью, на что я выразил свое удивление, но в целом с ней согласился. Банда придвинулась ближе. Что делать, а?! Что делать??? Их слишком много, и битым быть не хочется, но еще страшнее было за Марию. Хоть бы кто-нибудь подошел из наших. Как на грех, наши будто сквозь землю провалились. Я мысленно проклял закон, запрещающий онтарианцам, то есть нам, носить оружие на планетах Содружества. Надо было бросить в карман хотя бы ножик… Мой любимый ножик — фирмы 'Хитачи', из стали марки ZDP-189 с трехпроцентным содержанием углерода, с рукоятью из углепластика — бездарно остался у меня в каюте.

— Вали, жиртрест, отсюда, пока мы тебе не наваляли, — снова посоветовали из-за моего плеча.

— Ну-ка, погодите. Вы что, самоубийцы? — хмыкнул скользкий. — Эта сучка опасна.

Скользкий молниеносно застегнул наручники на наших с Марией запястьях, сковав нас вместе.

— Вот теперь порядок, — удовлетворенно проговорил главарь банды. Мария со злостью дернула скованной рукой.

— Что вам от меня надо? — процедила она.

— Вот это уже разговор, — сказал главарь. — А то сразу — мразь да подонок… В другом месте побеседуем.

Сопротивление было бы полнейшей глупостью. Нас, жестко толкая в спины, потащили в шлюпку, только не в нашу. Мы с Марией не стали объяснять, что нам надо совсем не туда, и что наше с ней исчезновение сорвет расписание ведущего Кардабайского космопорта. Дорога до бандитского корабля прошла в молчании. Бандиты разглядывали Марию, ухмылялись, и у меня не исчезало подозрение, что они кое-что знают о ее способностях.

Крейсер "Адмирал Грот", явно угнанный бандой из какого-то военного флота, удивил меня чистотой. Блеск и порядок на борту привели меня к мысли о наличии в банде дисциплины. Для нас с Марией это было и хорошо, и плохо. В кают-компании нас сесть не пригласили. Впрочем, главарь не садился и сам, постоянно вертелся, крутил какие-то предметы в руках. Его приятель, крупный детина, лощеный и чисто выбритый, уселся на стул и закинул ногу за ногу. Мне не нравился его тяжелый немигающий взгляд. За нашими с Марией спинами пнями торчали четверо бандитов.

— Ну-с, будем знакомиться, — потер руки скользкий. — Меня зовут Степан Собакин, я владелец крейсера "Адмирал Грот" и главарь банды. Да, я люблю называть вещи своими именами. Отпираться не стану — у меня именно банда. Я же не ханжа… Это мой помощник Валерий Рыжаков. Он же капитан. Офицер, теперь уже бывший. Умный, сволочь.

Мы с Марией молчали. Маруся молчала, потому что я осторожно наступил ей на ногу и не слезал, а я, повторяю, вешу много.

— Тебя зовут Маша Поморова, я знаю. Ты — лоцман "Стремительного". А ты…

— На вы, пожалуйста, — заметил я.

— Можно и на "вы", мне нетрудно, — покладисто согласился Собакин. — Так кто вы?

— Я Федор Иваненко.

Не дождавшись продолжения, Собакин произнес:

— Федя, значит… От тебя нам, Федя, ничего не нужно. Ты только будешь охранять нас от своей подруги, — он протянул беспокойную руку и звякнул нашими кандалами. — Пока ты так близко от нее, нам ничего не грозит.

— Что это значит? — удивился я.

— А что это значит, нам рассказал один товарищ с "Пепла Марса", выживший по счастливой случайности.

Я невольно посмотрел на рыжую макушку Марии.

— Ты уверен, что она не тронет своего приятеля? — подал голос умный сволочь Валерий Рыжаков.

Собакин обошел нас кругом.

— А зачем? Мы же их отпустим. Почему вы не спрашиваете, зачем я привел вас сюда?

— Потому что вы с удовольствием все расскажете сами, — резонно ответил я.

— Вы правы, Федя. Так вот, Мария. Нам нужно найти в нашей Галактике одну планету. Видите ли, на черном рынке время от времени появляется уникальная древесина. Каждый ствол излучает биополе, идентичное биополю животного. Идентичное, именно так. Однако ее ценность состоит вовсе не в биополе, а в ее целебных свойствах. Это дерево лечит. От стрессов, от депрессий, от бессонницы и иже с ними. Для лечения ничего и делать-то не надо. Просто поставить, например, в кабинете стол из такого дерева, и все. Слышали о таком?

— Да, слышали, — подтвердила Мария.

— Может, и не лечит, однако в любом случае это редкий товар и потому безумно дорогой. А нам только того и надо. Мария, ты уже поняла, что от тебя требуется?

— Пошел ты…

— Будь со мной вежливее, девушка, пригодится в недалеком будущем. Так о чем это я? Ага. Мария покажет нам дорогу к планете, на которой растут эти деревья, правда, Федя?

Мария с досадой дернула мою руку за короткую цепь.

— Покажу, — процедила она сквозь зубы. — Но мне требуется время, чтобы ее найти. Давайте сразу договоримся, когда и на каких условиях вы нас отпустите.

— Сделаем так, — ответил Собакин. — Чтобы было удобно и нам, и вам, вы укажете нам дорогу к древесине, мы грузим "Адмирал", затем доставляем вас к ближайшему населенному миру и высаживаем в челноке. Идет?

— А почему бы не отпустить нас сразу, как только я назову координаты леса?

Собакин искренне удивился.

— Потому что вы сдадите нас с потрохами, что же тут непонятного?

И деловито скомандовал:

— А теперь — документы на стол.

А я в этот момент вспоминал, как Мария двенадцать лет назад ожила в трюме "Боевого слона". Как перепугалась вся команда, и как трясущийся от страха капитан бил кулаками наотмашь своих подчиненных, чтобы прекратить панику. И какой тяжелый, больной, бессмысленный взгляд был у нее тогда, у четырнадцатилетней девочки, неожиданно оттаявшей от космического холода. Нам было чего испугаться. Наши люди доставили на борт мумию молодой женщины или даже девочки-подростка. В трюм сбежалась чуть ли не вся команда поглазеть на чудо. Мы таращились и гадали, кто и за что мог выкинуть человека с корабля в открытый космос, да еще так далеко от трасс. Неужели в космосе появилась новая секта? Близко к мумии не подходили, потому что от нее шел нестерпимый холод, но даже на расстоянии мумия удивляла своим видом: она совсем не казалась иссохшей, кожа имела естественный цвет, будто женщина была погружена в глубокий сон. Никому из нас даже в голову не приходило, что именно так и было. А потом холодный и твердый, как камень, истукан на полу вдруг зашевелился и пополз, а освещение замигало и погасло. Включилось аварийное освещение. Мумия за это время уже поднялась на четвереньки и теперь неловко ползла по направлению к людям. Все замерли. Обнаженное мокрое существо в десяти шагах от нас бесцельно ползало на четвереньках, мало-помалу продвигаясь к нам, за ним волоклись неестественно длинные, мокрые, спутанные в колтун волосы. Сначала мы молча стояли и наблюдали, затем дружно попятились. Существо остановилось, задрожало, подняло голову и негромко, но жутко завыло. И тогда мы увидели этот взгляд и бросились вон. Капитан с руганью стал бить людей кулаками, и только одна Гита Рангасами побежала к спасательной шлюпке, принесла оттуда одеяло, накрыла ожившую мумию и — жуть какая! — прижала ее к себе. И как долго эту девочку все боялись и не могли к ней привыкнуть. И я сейчас чувствовал запоздалое раскаяние, что в то время только три человека набрались духу поддержать ее, и меня не было среди этих людей. Она была весьма опасна для банды Собакина и, к сожалению, бандиты это знали. А еще они наверняка знали, насколько она уязвима.

А еще мне не понравилось, как сволочь Рыжаков смотрел на Марию. Нет, не вожделенно и даже не оценивающе, а как хищник.

АЛИКА ЮРЬИНА

Дети дружно прилипли к иллюминатору пассажирской шлюпки. Внизу раскрыла свои объятия волшебная Осень, рай для туристов, особенно для детей. Сверху планета была очень похожа на Землю. После случившихся с нами три года назад несчастий — нападения преступника, пожара в доме, едва не унесшего половину семьи, моих приключений в разбойничьем вертепе — мы ни разу не покидали Землю. Финансовые дела все это время обстояли неважно, но в этом году Женя наконец полностью расплатился с мсье Гансоном, и мы вздохнули свободнее. На Осени жил Женькин брат Олег, и мы решили во время отцовского отпуска съездить к нему в гости. Осень располагалась далеко от Земли, поэтому Евгений взял сразу три неиспользованных отпуска. Я побаивалась отрываться от Земли. Почему-то мне казалось, будто стоит мне попасть в космос, как мне сразу же попадется Власов. Путешествие до Осени на пассажирском лайнере заняло 13 суток, но само это путешествие превратилось в отдых. А Осень называли раем для туристов и детей. И вот рай под нами, и мы летим прямо туда. Эскадра Власова мне по пути, разумеется, не попалась, я ощущала облегчение и разочарование. Кате уже исполнилось одиннадцать лет, Мише восемь, а Нине семь, росли они как-то очень быстро, и мы с Женей подумывали, а не родить ли нам еще одного ребенка.

— Зелени сколько, — удивился Женя. — Давненько я здесь не был, уже отвык.

— Зверей много, наверное, — предположила Катя.

— Да, зверюшек много, только все они травоядные.

Шлюпка благополучно приземлилась в небольшом, но удивительно уютном космопорту, где нас встретил Олег Юрьин, которого я видела только дважды в силу разделявшего нас расстояния. Братья, сильно похожие друг на друга, обнялись. Олег усадил меня с детьми в свой флаер на задние сиденья, уселся за пульт управления, а Женя плюхнулся рядом с ним.

— Ф-фу, устал от неба. Что нового на Осени?

— На Осени? — рассмеялся Олег. — Что может быть нового здесь? Да ничего. Только президент меняется раз в восемь лет, остальное все по-старому.

— И кто у вас сейчас?

— Баба. Сурепова Александра Владимировна. Айсберг в юбке. Местная уроженка. Наши чинуши при ней строем ходят. Аленка моя борща сварила и пирожков детям напекла. А какой урожай арбузов мы сняли в этом году…

Дети Олега Юрьина были младше наших, но я не могла чувствовать своего превосходства перед Аленкой, потому что Аленка родила уже четвертого. А мы с Женькой от них отстали!

МАРИЯ ПОМОРОВА

Я велела Собакину провести нас с Иваненко прямо в ходовую рубку. Тот нехотя согласился. А куда он денется? Пока мы не прибыли на место, он находится в моих рыжих когтистых лапах. Надо было продлить наше с Иваненко существование как можно дольше, и я знала, как это сделать. Я не верила, что Собакин когда-нибудь нас отпустит. Удобно расположившись в эргономичном кресле второго пилота, подстроившемся под мое бренное тело, я приступила к поиску уникального леса. Федор Семенович уселся рядом на пол и с облегчением вытянул ноги.

— Включить все обзорные экраны? — учтиво спросил Рыжаков. Надо же, такая красивая фамилия — и досталась негодяю! А ведь он дезертир, как пить дать. Я ответила ему презрительным молчанием и прикрыла глаза. Мой "фонарь" осветил пространство прямо передо мной и вытянул невидимый луч к самой окраине Галактики. Ничего похожего на деревья с биополем животных я не обнаружила. Луч "фонаря" заскользил дальше, прощупывая пространство. Пока ничего. А если те деревья находятся за пределами Галактики? Вообще-то нет, люди его добывают, значит, лес в нашей Галактике. А значит, я его найду. "Адмирал Грот" ходко шел в подпространстве, и его пока не качало. Направление явно не выбирали, лишь бы подальше от населенных миров и трасс. И не лень же бандитам будет ворочать бревнами? Хотя с таких мордоворотов станется. О, сверхновая. Обычное дело. А тут звезду дерут на части сразу две черные дыры. Скоро рванет, бедняга. Огромную газовую планету осыпает звездный дождь из метеоритов, и они исчезают на ее поверхности один за другим, вызывая сумасшедшую круговерть в атмосфере. Галактика жила своей жизнью, шум, грохот и пение которой эти слепцы вокруг меня не слышали и не ценили. Да что они все так орут? Неужели паника? Ах, да, я и забыла… Какая же я стерва! Собакин с яростным криком выдернул меня из кресла, но был отброшен в сторону свободной от оков ручищей Иваненко. К нам шагнули мордовороты, но Рыжаков остановил их резким окриком, как псов.

— Что хочет от нас эта свора? — поинтересовалась я у Иваненко.

— Ты что, сволочь, делаешь? — орал на меня Собакин.

— Вы мне мешаете, — вежливо, как договаривались, сказала я ему.

— А это что?! — он обвел рукой огромное хозяйство ходовой рубки. Я равнодушно оглядела многочисленные навигационные приборы, выборочно "убитые" мной во время обшаривания пространства. Луч "фонарика" не приносит людям вреда, но он может быть убийственным для электроники. Если я того желаю.

— А что? — невинно спросила я.

— Ты же без оборудования нас оставила, сволочь рыжая!

— Будьте со мной вежливы, пожалуйста. Пригодится в будущем.

— Куда же мы без навигационных приборов?! Ты смотри, ни один не уцелел! — завыл Собакин. Весь трясущийся, с налитым кровью лицом, он нависал надо мной со сжатыми кулаками. Бить меня он остерегался из-за Иваненко.

— А я на что? — нагло ухмыльнулась я.

Собакин с шумом выдохнул воздух, а малоподвижный Рыжаков просто вытаращил глаза.

— Зачем вам навигационное оборудование, когда у вас есть я? Правда, Федор Семеныч?

— Видите ли, мы хотим вернуться обратно, — пояснил Иваненко. — Так что вы уж нас поберегите.

Это был последний гвоздь в гроб Собакина, который стал похож на всклокоченного мертвеца. Оглоушенный вид главаря весьма меня позабавил. "Гвоздь" продержался несколько секунд, потому что сволочь Рыжаков изрек невозмутимо:

— Не дергайся, Степашка, нервы у тебя совсем никудышные. Захватим на обратном пути первое попавшееся судно, да и дело с концом.

Мы с Иваненко переглянулись. Собакин моментально обрел утерянный апломб, я даже перемигнулась от подобной метаморфозы. Вся эта сценка лишний раз убедила нас с Иваненко, что нас не собираются оставлять в живых.

— Значит, ты можешь вести судно без навигационных приборов, я правильно понял? Замечательно. Просто великолепно, — Степашка потирал руки, а потом деловито осведомился:

— Ты мой лес нашла?

— Вы мне помешали.

— Продолжайте, пожалуйста, — в тон мне ответил Собакин. Он, как в кают-компании, снова обошел нас с Иваненко кругом.

— Это ты ловко придумала — поставить нас в зависимое от себя положение. Я таких услуг не забываю.

Собакин мне мешал. Поэтому он прытко отчалил от меня с изрядной головной болью — я угостила его лучом своего "фонарика".

— Вот сука, а, Валера? — беззлобно пожаловался он офицеру, держа рукой отяжелевший лоб. — И что мне делать с этаким сокровищем? Я ни за что с ней не расстанусь. Буду, как змеюку, всюду таскать с собой и смотреть за ней в оба глаза, чтобы не цапнула при случае.

Рыжаков весело расхохотался.

— Ты ее к себе прицепи, — посоветовал он со смехом. — Считай, половина рубки всегда с собой.

Шесть человек, присутствующих кроме нас в рубке, тоже захохотали. Здесь было веселее, чем в банде Репьева, только вот шансов выжить было гораздо меньше. Луч "фонаря" скользил, обметывая громаду пространства. Если бы не Иваненко, на крейсере, кроме меня, никого не осталось бы в живых. Зря я обиделась на Матвея, когда он помог мне открыть в себе свои способности. Как я таращилась на него из шлюзового тамбура, распахнутого в открытый космос, впервые испытавшая на себе смену способа существования! Пыталась смутить его взглядом. Люди рядом с ним сначала отворачивались от моего взгляда, затем попросту разбежались, словно я держала их под прицелом. А Власову хоть бы что! Стоял себе по другую сторону люка, попирал палубу ножищами и в свою очередь таращился на меня. И ни капли жалости во взоре!

А вот и лес… Приличный по размерам, очень даже приличный. Сильно фонит, будто громадное стадо коров. Спокойствием от него веет, тишиной, миром. Вырубить такой лес полностью силами банды Собакина можно за несколько месяцев, то есть не в один прием. Бандиты в случае удачи будут возвращаться сюда снова и снова. Нет у нас с Иваненко ни единого шанса быть отпущенными на свободу…

Я погасила "фонарик", открыла глаза, равнодушно глянула в обзорный экран, ощущая себя ослепшей, и подтянула кресло со своим туловищем к пультам. Я с небрежным видом вывела "Грот" из подпространства и указала Рыжакову нужное направление. Я могла бы и сама дать команду в пилотажную рубку, однако пилоты подчинялись только приказам капитана. Иваненко поднялся на ноги. Бандиты переглянулись.

— Пока идем этим курсом, — буднично сказала я. — А дальше я скажу…

— Это далеко? — поинтересовался Собакин.

— Придет время — и все узнаете.

— А сейчас?

Я демонстративно повернулась к нему спиной и оказалась лицом к Рыжакову. Этот неразговорчивый офицер с умным и жестоким лицом внушал мне гораздо больше опасений, чем скользкий главарь банды.

— Что ж. Я тебя понимаю, — спокойно сказал мне в спину Собакин.

— Я провожу вас в каюту, — учтиво произнес Рыжаков. Он позволил мне прошествовать вперед мимо него, ведя за собой Иваненко на цепи наручников. Рыжаков шагал позади нас, негромко командуя направление. По пути он любезно сообщил, в котором часу на "Адмирале" завтраки, обеды и ужины. Расписание не отличалось от общепринятого. Давящий взгляд бывшего офицера я ощущала на себе до самой каюты. Будь моя воля, я бы выцарапала ему глаза. Когда мы с Иваненко остались в каюте одни, я постыдно заревела, потому что второй раз в жизни мне было так страшно. Иваненко баюкал меня на своей мясистой груди, утешая:

— Эх ты, ребенок… Выберемся, нас же двое.

— В том-то и дело, что двое, — хлюпала я. — И я не ребенок, мне двадцать шесть уже.

— А ты не забывай, что тебя можно подстрелить, героиня ты наша. На "Пепле Марса" так и сделали, уже забыла?

И в самом деле, я об этом как-то не подумала.

— Банда Репьева еще не знала о твоей уязвимости, а здесь об этом знают. Так что не реви, что-нибудь вдвоем придумаем. Куда летим, мне тоже не говори, здесь может быть спрятана видеокамера.

Я быстренько загнала слезы обратно.

— Она обитаема, Федор Семенович, понимаете? Что же делать?

— Кто обитаемый?

— Планета. Где лес. А мы туда бандитов тащим.

— Чш! Придумаем что-нибудь, слышишь? Эх, ребенок…

Потекли сутки за сутками. Собакин ежедневно приглашал нас, пленников, к столу в кают-компанию, мирно беседовал с нами, удивлял обширной, но какой-то неупорядоченной эрудицией. И без остановки уговаривал нас вступить в его банду. Манил прибылями, дисциплиной в банде, которая нам импонировала. Кроме нас, за столом обычно восседал капитан Рыжаков, первый помощник капитана и еще несколько офицеров, вероятно, самозваных. Или дезертиров из многочисленных армий Содружества. За столом всегда текли разговоры, было даже весело. Мое присутствие, как женщины, вносило в разговор понятное оживление. Собакин исподволь старался выведать у меня, куда мы, собственно, направляемся, но я отделывалась шутками. Рыжаков время от времени окатывал нас с Иваненко жестким, каким-то каменным взглядом светло-голубых глаз. Он всегда был гладко выбрит и ухожен. Почему-то редко улыбался, хотя обладал чувством юмора, довольно циничным. В другой обстановке я бы в него влюбилась, но здесь этот человек внушал мне настоящий страх. Нас не пытались оскорбить или унизить, а ущемляли только запретом свободно перемещаться по судну. От кают-компании до нашей каюты нас сопровождал конвой, состоящий из крепкого вооруженного парня. Казалось, нам ничего не угрожает, но это была только видимость. От Кардабая до планеты с уникальным лесом пять суток ходу в подпространстве. Можно было поплутать, меняя направление, чтобы сбить бандитов с толку, но я отказалась от этой глупой мысли, потому что нас с Иваненко сильно стесняли наручники. Они натерли запястья, особенно Федору Семеновичу, проблематично было сходить в туалет, а помыться вообще не было никакой возможности. Собственно, я бы помылась, но Федор Семенович был против категорически. Бытовые сложности такого рода злили меня невероятно. Поэтому "Адмирал Грот" шел в нужном направлении по прямой, покидая подпространство только для того, чтобы успокоить гравитаторы и не отключать гравитационное поле. А мы с Иваненко бездельничали в каюте и тренировали мозги в бесплодных поисках выхода.

ВАЛЕРИЙ РЫЖАКОВ

Я понял, куда повернула мое судно рыжая бестия. Удивился. Выходит, уникальное дерево произрастает на моей родине? Тем лучше. Степашке об этом говорить не стал, пусть развлекается, пытаясь переиграть двух неглупых власовцев. Я сомневался, что дело кончится именно так, как он рассчитывает. Попробовать переманить власовцев на свою сторону под видом патриота своей родины и угнать у Степашки крейсер с заготовленной древесиной? А на хрена я им нужен, власовцам?! Я знал, что Иваненко является связистом на флагмане господина Власова, однако вдвоем с лоцманом они вполне могут справиться с управлением судна средних размеров. Они постараются сами угнать "Адмирал" при первой же возможности. Даже если они оба не знают, как пилотировать крейсер, они могут остаться на месте и подать сигнал бедствия. На третий день пути я отправился сам конвоировать пленных с обеда. В коридоре я врубил им в спины:

— До Осени осталось семьдесят девять часов ходу. Достаточно времени, чтобы свернуть вам шеи. Осень — моя родина, довести до нее корабль я смогу и без навигационных приборов.

Пленники замедлили шаг, и я грубо пхнул их обоих в спины, чтобы не останавливались. Впереди себя я видел роскошные волосы Марии. Как и в прошлый раз, я развлекался тем, что буравил ей спину взглядом. Она чувствовала мой взгляд, нервничала, сердито фыркала. Я не позволю Собакину ее убить. С ее способностями она была не менее уникальна, чем злополучный лес.

— Говори конкретно, чего ты хочешь, — произнес мужчина, не оборачиваясь.

— Я хочу получить свое судно, груженное уникальным осенним лесом. Вы мне поможете. За это я сохраню ваши жизни.

— А экипаж? А ваши друзья? — спросила из-за плеча Мария.

— Здесь у меня друзей нет. Экипаж подчиняется только мне. А банда Собакина пусть налаживает контакты с местным населением.

— А почему мы должны вам доверять? — спросил Иваненко.

— Я предлагаю вам выход из вашего незавидного положения. Осень — планета населенная и содержит флот. Один линкор, два эсминца, два крейсера, шесть канонерок, несколько грузовых и массу пассажирских судов. Выбор богатый, как видите. Банда может угнать любое из этих судов, и все они, разумеется, имеют исправные навигационные приборы.

— Идет, — буркнул Иваненко.

Для пленных мое предложение было единственным шансом выжить. Осталось уговорить Собакина не уничтожать их раньше времени. Я хотел получить Марию. Ее уникальные возможности представляют большую ценность. Собакин был не столько умен, сколько хитер, об истинной ценности заложницы он пока еще не догадался. Зато догадался я.

Я не торопился, выждал, пока Мария не подала команду вывести "Адмирал" из подпространства. Собакин разглядывал в обзорные экраны ходовой рубки незнакомые ему созвездия и незнакомое солнце. Потом стукнул кулаком по одному из неисправных табло.

— Ну, и куда она нас завела?

— К звезде Осень, — подсказал я.

— Осень? — переспросил Собакин, изумился, а потом радостно захохотал. — Обжитая планета! У них есть корабли, а значит, мы свалим отсюда с груженым "Гротом" на буксире! Это везение, просто невероятное везение!

Собакин удивился, почему он не может убить пленников немедленно.

— Наши пленники — капитал, — втолковывал я ему. — За них необходимо потребовать выкуп.

— С кого? С Власова? Я пока еще в здравом уме. Я думал об этом. Нет.

— Чего ты боишься?

— Да, я боюсь Слепого. Я называю вещи своими именами. Я собираюсь жить долго и счастливо. Поэтому мне не следует наживать себе врага в его лице.

— Ты уже нажил себе врага, украв его людей. Тем более если ты их убьешь. Рано или поздно он узнает об этом.

— Ты прав, Рыжий. И что же мне теперь делать?

Собакин забегал по рубке взад-вперед, заглядывая в каждый экран. Потом остановился.

— Я знаю. Я верну Слепому его людей целыми и невредимыми. Просто счастье, что я хорошо с ними обращаюсь.

— Мы не одни, — подал голос дежурный. Я подошел к уцелевшему дисплею радара. Визуально в космосе рядом никого не было, однако радар улавливал гравитационные поля нескольких кораблей.

— Это что еще за клоуны? — удивился я. Собакин сунулся к дисплею радара, как будто что-то в нем понимал.

— Что там?

— Несколько замаскированных кораблей, порядка шестнадцати штук. Может, больше.

— Только этого еще не хватало. Это Осень?

— Нет, это не их корабли. Похожи на доржиан. Нам до этих судов нет никакого дела. У нас своя дорога, у них своя. Что бы эта эскадра здесь ни делала, у нее свои задачи, не связанные с нами. Иначе бы они дали по нам залп, как только мы вышли из подпространства, или хотя бы вышли на связь.

— Но они наверняка нас увидели!

— Разумеется, увидели. Ну и что из того?

Истеричка! Похоже, эти клоуны сами не рады встрече с нами. Делают вид, будто их нет. Чего же тогда впадать в истерику? Я подавил желание стукнуть Степашку кулаком по голове, чтобы угомонился.

Все получилось совсем не так, как я хотел. И уж совсем не так, как хотел Собакин. "Адмирал Грот" вышел на орбиту Осени под маскировкой, чтобы нас не увидели на радарах. Вокруг планеты по разным орбитам кружила вся местная эскадра. Нас не ждали, а потому не искали целенаправленно. Прибытие нового крейсера осталось незамеченным. Я решил захватить крейсер перед завершением погрузки. Древесина к этому времени будет уже почти вся погружена, а на борту останется минимум людей. Я постараюсь оставить на борту как можно больше своих людей. Я не сомневался, что оставшихся людей, подчиненных мне, уговаривать не придется. Они продолжат делать свое дело. Чем меньше народу, тем крупнее будет доля добычи.

Собакин отправил на поверхность планеты четыре шлюпки с прицелом в нужный район. От причала "Адмирала" отвалило пять шлюпок. Я моментально объявил тревогу. Позвонил на пост рядом с каютой пленников, никто не ответил. Кинулся туда сам. В узком проходе столкнулся со Степашкой, который тоже был знаком с арифметикой. Чтобы на пятой шлюпке отчалили наши гости, было из разряда фантастики. Скорее всего, кто-то из команды поменял свои намерения. Однако проверить не мешало, и чем быстрее, тем лучше. На месте двери в каюту мы увидели развороченный, изорванный проем с закрученными в штопор острыми краями. Дымом не пахло. Охранника на месте не было. У меня от изумления ноги приросли к палубе.

— Как такое возможно?! — поразился Собакин при виде завернутых в трубочку нанотриплезитовых косяков. — На взрыв непохоже. Да и сигнализация бы сработала… Нанотриплезит, он же это… он же крепче любой стали…

Ломать голову было некогда. Мы кинулись обратно в рубку. Шлюпка с беглецами шла отдельно от всех остальных, безошибочно приняв направление к Мильгуну, единственному городу на планете. Нас пока не обнаружили, маскировка защищала довольно хорошо, но стоит поднять стрельбу, нас тут же засекут с военных кораблей на орбите. Поэтому стрельбу подняли со шлюпок над самой поверхностью. С обзорных экранов я наблюдал, как подбитая шлюпка с беглецами медленно завалилась где-то в осенних дебрях. Степашка взмахнул руками в отпускающем жесте.

— Сами виноваты, — сказал он. — Что им не сиделось на месте? Думаешь, они выживут? Они ведь могут добраться до населенных мест и рассказать о нашем тут рейде.

— На всей планете размером с Землю всего один городишко, где проживает от силы пятнадцать тысяч, да еще вокруг разбросано несколько деревень. Когда-то деревень было четырнадцать.

— И это все? И где они расположены?

— Вон они все, — я кивнул головой на экран. — В планетарных масштабах близко от нашей высадки, но пешком… сами понимаете. А еще надо знать, в каком направлении шагать. А если быть точнее, продираться сквозь джунгли.

— Замечательно. Пусть проваливают, куда им вздумается, если они еще живы.

Мне не хотелось, чтобы они погибли. Мне необходима была эта женщина, ее способности. Я разочаровался и расстроился.

Наши шлюпки приземлились в нужном месте. Все было спокойно. Собакин отчалил следующим рейсом. Я остался на корабле. Несмотря на бегство пленников, у меня оставались все шансы захватить судно вместе с грузом.

Астронавты на земле вытащили оборудование, разбили лагерь. Под нервным командованием Собакина они взялись осваивать тяжелую профессию лесорубов.

ФЕДОР ИВАНЕНКО

Прежде чем выбраться из горящей шлюпки, мы разрубили цепь на наручниках. Для этого Мария выпрыгнула наружу, а я остался внутри и задраил люк. Давление крышки люка составляет несколько килотонн. Цепь не выдержала. Наконец мы освободились друг от друга! Я выпал из наполненной едким дымом шлюпки, и мы, кашляя, отбежали от нее подальше. Девчонка первым делом побежала в кусты (наконец без старого кабана, привязанного к ее изящной руке!), радуясь свободе и подпрыгивая, как козленок. Нас со всех сторон обступал лес, густой, перепутанный, насыщенно-зеленый с желтизной и, несмотря на густоту зарослей, наполненный солнечным светом. Положение наше уж куда как поправилось, но оставалось незавидным, а я наслаждался лесным воздухом, светом, лесными звуками. Так хорошо на душе мне еще никогда не было. Мария шумно выбралась из кустов.

— Чуешь, что происходит? — негромко спросила она восторженным голосом. — Вот здесь, — она положила ладонь себе на грудь. — Так хорошо… Это лес, это все лес, эти деревья, — она дотронулась рукой до ближайшего ствола. — Эти деревья и в самом деле уникальны. Бандиты будут их вырубать. Губить такое сокровище — это же преступление, Федор Семеныч!

— Нам бы отсюда выбраться, — напомнил я ей.

— Город с той стороны, нам надо идти туда.

Я с сомнением огляделся по сторонам. Заросли выглядели неприступными. Помнится, уже подбитые, мы пролетели над какой-то просекой.

— Доберемся до просеки и пойдем пешком, — предложил я. Я до сих пор не мог прийти в себя после побега. Контраст между опостылевшей запертой каютой и свободным лесом был просто ошеломляющим. Ошеломляющим было и падение в горящей шлюпке. Наш побег совершился с головокружительной скоростью. Мария указала Собакину нахождение леса, просто ткнув пальцем в обзорный экран, и нас снова заперли в каюте. Выждав пять минут, Мария искривила пространство с дверным проемом, а потом снова его расправила. Дверь деформировалась, смялась и лопнула. На ее месте образовалась роскошная дыра, как раз для меня. Я ухнул от удивления и вырвался в коридор, словно вепрь, с намерением свернуть часовому шею. Однако парень оказался шустрее меня. Я только увидел его спину. Он с невнятным воем удалялся вдоль по коридору, да так быстро, словно за ним гналась стая голодных тигров. Мы с Марией кинулись в шлюпочный отсек. Мы опередили десант на добрую пару минут и забрались в дальнюю шлюпку. Мария торопилась, хотела стартовать, но я придержал ее, опасаясь быть расстрелянным с крейсера в упор. Наша задача — отдалиться от крейсера на небольшое расстояние, где маскировка уже не действует, и где стрельба выдаст присутствие бандитов. Десант занял четыре шлюпки. Шлюпки задраились и отвалили от борта крейсера. Несколько невероятно долгих минут мы держались со всей группой, а потом взяли направление к Мильгуну. Бандиты отважились на стрельбу, но уже у самой поверхности.

Теперь мы с Марией проламывались сквозь местные джунгли, не имея с собой никаких запасов, не зная, что в этом лесу съедобно, что ядовито, и какие звери здесь водятся. Вдохновляло то, что Мильгун находился недалеко отсюда. Если пешком по просеке… Н-да-а… Я привык мыслить галактическими мерками, а вот если мерить человеческими шагами… Наверное, за неделю дошагаем. Видимо, в лесном воздухе и в самом деле что-то было, потому что наши с Марией проблемы меня не слишком беспокоили. Лес не вызывал сонливости, но он успокаивал, а заодно усыплял и бдительность. Мария тоже не высказывала никаких опасений. Тем не менее, мы насторожились, когда услышали характерный шум двигателей. Шум нарастал, и доносился он с неба.

— Не ищут ли нас бандиты? — с тревогой предположила Мария.

Я мотнул головой, и капли пота разлетелись в разные стороны.

— Мы им не нужны. А за то время, пока мы доковыляем до города, они уже покинут планету. Мы не представляем для них никакой опасности.

— Но возвращаться сюда за следующей партией леса им будет рискованно.

— Бандиты не думают о будущем, им лишь бы сейчас обогатиться.

— Значит, второй раз они уже не вернутся. Что ж, хоть какая-то от нас польза, — вздохнула Мария, задравшая голову кверху.

Над нами с надсадным гулом пролетела неряшливая громоздкая конструкция, похожая на косматую навозную муху.

— Вот это экспонат! — хихикнула Мария. — Что это, Федор Семеныч?

— А фиг его знает, отродясь не видал ничего подобного. Начадил-то, фу! А заправляется, похоже, биотопливом. Видала, куда полетел?

— А то ж! Аккуратно в сторону высадки наших недавних дружбанов.

— Это может означать, моя Маруся, что местные не такие уж ротозеи. Ладно, пошли. Полетят обратно — надо подать им знак, чтобы нас подобрали. Ну, все в порядке.

— Меня зовут Мария, а не Маруся, — сварливо буркнула Маша.

Мы продирались сквозь заросли еще минут двадцать, я впереди, Мария за мной следом. Остановились мы вовсе не потому, что устали ломать ноги в заросших обломанных сучьях и ямах, не потому, что я совсем запыхался, а пот заливал мне глаза, и не потому, что Мария иссекла ветками и жесткой травой нежную кожу. Мы не услышали никаких посторонних звуков, но мы ощутили вибрацию, как от звука низкой частоты, и слабое сотрясение почвы. И мы остановились.

— Идет бой, Мария.

— Слышу, я ж не слепая, — отозвалась девчонка. — Как ты думаешь, кто кого побьет?

— В интересах планеты это не так уж и важно. Даже в случае победы нашим разбойникам придется убираться отсюда несолоно хлебавши.

Наше настроение повысилось еще больше, когда мы, измученные борьбой с местной флорой, оба взмыленные и обцарапанные до крови, выбрались на просеку. Я с тяжелым сопением пошел вперед, Мария за мной. После зарослей идти по колее было даже приятно, но облегчение длилось ровно три минуты. Затем снова стало тяжело. Через пятнадцать минут стало совсем невмоготу. Солнце припекало, ветер в лесу не дул, мучительно хотелось пить. В глазах стояла темнота. Мария не жаловалась, терпела. Мы прошагали два с половиной часа, а потом нас стал догонять шум мотора, но уже другого и не с неба. На всякий случай мы свернули с просеки и затаились в кустах. Я радовался передышке. Шум нарастал, пока не стал таким же надсадным, как у дреналета, который давеча пролетел над нашими головами. Вскоре появился источник шума. Вдоль по просеке валил сельскохозяйственный трактор, на котором восседали два человека. Эти люди были не из банды. Мы переглянулись.

— Бой? — предложила Мария. Я отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и мы вышли наперерез трактору.

— Р-руки! — рявкнул один из трактористов и вскинул огнестрельное ружье. Второй сделал то же самое. Мы послушно задрали руки. Рубашки у обоих парней были запачканы кровью. Нет, не запачканы. Рубашки были залиты кровью так, что их первоначального цвета было уже не разобрать.

— Кто такие? — грубо спросили у нас.

Что им сказать? Что мы упали с неба на их грешную землю?

— Мы заблудились, — соврал я.

— На вас судовая одежда и наручники, так что зубы нам не заговаривай, — прорычал один из трактористов.

— Мы с пиратского судна, — сознался я. — Мы были у них в плену, сбежали при высадке.

Парни переглянулись.

— Руки выше, — скомандовал один.

— Может, пристрелить? — предложил второй.

— Погоди, может, не врут. Руки за голову!

Парни повязали нас по всем правилам: мордами (то есть толстой мордой и конопатым лицом) на капот и так далее. Теперь мы ехали на тракторе, только со связанными руками. Было жарко, палило солнце, снизу нещадно припекала чадящая раскаленная машина, отвратно разило горячим биотопливом, и пить хотелось все сильнее. Парни молчали. Были они неопрятные, обросшие щетиной и вонючие. Запах крови перекрывал амбре немытых тел. Вполне вероятно, что эти люди летели на сказочном дреналете, дали бой бандитам, и теперь возвращаются обратно.

— Дайте хоть водички попить, — попросил я.

— Молчи, кандальник.

— Дайте хотя бы девочке, люди вы или вурдалаки лесные?

Они сунули Марии пятилитровую бутылку с вожделенной водой, и мы с ней оба напились. Есть не хотелось. Я с неохотой вернул бутылку трактористу.

— Далеко ли до города?

— Доберемся быстро, не суетись, — буркнул тот. — Мы вас прямо в кутузку отвезем, нам как раз по пути.

— Кто вы такие? — подала голос Мария.

— Это кто вы такие, еще разобраться надо. Ничего, в полицейском участке разберутся.

За нами не следили слишком пристально. Трактористы явно были уверены, что нам с Марией не удастся удрать от них по зарослям. Мы и не собирались удирать. Мария изучила узел на моих руках и принялась его развязывать. Фокус усложнялся тем, что руки у нас обоих были связаны за спиной, а веревки крепко затянуты. Приходилось быть начеку, чтобы парни нас не застукали. Мария сдерживала сердитое сопение. Узел поддался нескоро. Я с наслаждением взялся за свои запястья. Освободиться бы еще от наручника!

Я не успел развязать руки Марии. Трактор свернул в заросли и остановился. Парни спрыгнули на землю и велели слезать и нам. Я быстренько спрятал руки за спиной. Нам открылась расчищенная поляна, а на ней — замаскированный вертолет. Не опрометчивое ли решение приняли эти ребята, собираясь сдать нас полиции? Мы ведь там расскажем про вертолет. Если они не соврали нам насчет кутузки. Мне опостылело бесцеремонное обращение, и я слегка придавил ближайшего ко мне парня. Его ружье планомерно перекочевало ко мне. Второй обернулся ко мне слишком поздно, свое ружье ему пришлось бросить на землю и развязать Марии руки. Маша подхватила с земли ружье. Парни помрачнели.

— Вот теперь другое дело, — с удовлетворением произнес я. — А теперь все в вертолет. Кто из вас водила? Направление полета не меняется, в полицию — так в полицию, я не против. Сейчас вы расскажете, кто вы такие, кто победил в стычке с бандитами и куда делись остальные ребята с вашего дреналета.

АНДРЕЙ РУДЗЕВИЧ, начальник Управления внутренней безопасности Осени

Я с удивлением разглядывал людей, минуту назад вломившихся в полицейское управление. Двоих из них, в окровавленных рубашках, я хорошо знал в лицо. Я, как начальник полицейской управы, знал своих подопечных. Эти двое, братья, занимались фермерством в одном из поселков. За ними числилась обычная контрабанда леса, а заодно и мелкое браконьерство. Незнакомый мне мужчина был одет в типичную серую с синим одежду астронавтов, разодранную в клочья, женщина щеголяла в короткой юбке из добротного материала и изорванной вызывающей маечке. На руках у обоих болтались обрывки наручников. Одежда мне не понравилась на всех четверых.

— Беда, полковник! — кинулся вперед один из братьев и наткнулся на мой стол. На столешницу легли деревенские натруженные ладони. В нос мне ударила волна смрада, и я слегка отпрянул. — Лес рубят! Чужие! Прилетели по тихой и рубят.

— Так. Давайте-ка по порядку. Для начала сядьте.

Четыре человека шумно расселись по скрипящим стульям. Я невольно морщился от густого запаха крови.

— Теперь будем знакомиться.

— Некогда знакомиться, на Осени банда! Банда из космоса, понимаете? — одновременно заговорили оба брата и оба вскочили на ноги.

— Сядьте немедленно, — рявкнул я. — Как ваша фамилия?

— Авилкины мы, Игнат и Тёма. Артем. Тут такое творится…

— А вы кто? — обратился я к парочке в наручниках.

— Меня зовут Иваненко Федор Семеныч, моего друга и напарницу — Поморова Мария. Мы с планеты Онтария. Слышали о такой?

— Как же, слышал. Значит, Власов переквалифицировался в лесоруба, я правильно понял?

— Да ничего вы не поняли! — вызверился Игнат Авилкин и снова вскочил со стула.

— Сядьте, Авилкин! — рыкнул я и обратился к Иваненко:

— Как вы сюда попали?

— Нас доставила сюда банда Собакина на крейсере "Адмирал Грот". Нас взяли в заложники на Кардабае, когда мы грузили товаром наше судно.

— Так. Да сядьте же, Авилкин!

— Далее банда привела крейсер сюда. В данный момент "Адмирал Грот" нарезает круги на орбите над вашими головами.

— На орбите находится наш флот, его бы заметили.

— Крейсер замаскирован, — с оттенком презрения бросила Поморова. — Кстати, он ходит по низкой орбите.

— При высадке банды на планету мы сбежали. У меня все.

— Все? — я выразил удивление. — А что банде Собакина понадобилось у нас?

— Ваша древесина из вашего засекреченного леса.

— Ясно.

Я перевел взгляд на братьев, и они тут же оба вскочили.

— Послушайте, мы с ними воевали…

— По порядку.

— Да, надо по порядку, а то он ни хрена не понимает, — осадил Игната второй брат. — Погоди, давай я сам расскажу. Наша бригада валила лес в трехстах километрах отсюда. Глядим, значится, с неба пять шлюпок сыпятся, и все в наш лес, чтоб им пусто было. Ну, дак они как посыпались, начали друг по другу палить. Один задымился и упал, остальные сели в лесу.

— Мы бегом в наш флаер и почесали туда, — перебил Артема Игнат. — Нашли их быстро, а они давай палить в нас из базуки. Сбили нас, значит, гости-то, мы рухнули, давай выбираться, а они нас окружили и давай лупить из лучеметов. Ну, мы тоже не лыком шиты, все при оружии, как положено, тоже много ихнего брата положили. Только из бригады мы двое в живых остались. Темку в бочину ранили, а на мне хоть бы царапина осталась, обидно даже. Столько полегло там наших, а я…

Наконец я сообразил, что меня не разыгрывают, не ломают комедию и не шутят, и что в нашем маленьком и тихом царстве-государстве происходит нечто страшное и выходящее за всякие рамки. И что кто-то уже погиб. Я сразу подумал о детском санатории "Русалочка" недалеко от Мильгуна. Там отдыхают дети, резвятся на берегу чудесного озера Мильгун, родители трясутся, чтобы их чадо ненароком не забрело в безобидное наше озеро поглубже, а где-то неподалеку, в сказочном нашем лесу, получается, кровь рекой… Я краем глаза глянул в окно. За окном ничего не изменилось. Все то же ярко-синее небо, все те же шумящие на ветру богатые деревья, те же бело-розово-голубые двухэтажные здания, сияющие стеклом… Клонилось к закату солнце, налившееся ослепляющим оранжевым цветом, раскалило кабинет, кондиционера будто и не было. Все, как обычно. Изменился только воздух вокруг меня, стал тяжелым, и в легкие он пролезал неохотно.

— Раскуйте нас, пожалуйста, — услышал я голос одного из пришельцев. Мужчина и женщина дружно взметнули в мою сторону руки с болтавшимися обрывками наручников.

— Откуда на вас такие драгоценности? — поинтересовался я.

— Собакин сковал нас вместе, — объяснил Иваненко.

Я ждал продолжения, и он продолжил:

— Мы разбили цепь дверкой люка на шлюпке.

— На какой шлюпке?

— На той самой, по которой стреляли.

— Ясно. Сколько людей было в бригаде? — спросил я фермеров.

— Восемь.

— Ясно. А теперь составим протокол.

Долго ли, коротко ли, протокол был составлен. День тихо угасал за окном кабинета. Вечер был такой же, как всегда. Как обычно.

— Вы, Авилкины, можете идти. А вас, Иваненко и Поморова, я вынужден задержать.

— Как задержать? Почему? — удивилась Поморова, и усталое веснушчатое лицо ее исказилось от неподдельного горя.

— Там наш лес рубят, полковник, а вы тут протоколы составляете. Время-то идет! — влез Игнат Авилкин уже из дверей кабинета.

— На каком основании вы нас задерживаете? — осведомился Иваненко.

— До выяснения личности, — миролюбиво объяснил я. — Не беспокойтесь, камеры у нас хорошие, кормят отлично. Есть душевые. Помоетесь, поедите, выспитесь, посмотрите новости. Если хотите, переоденетесь в чистое. Одежду выдадим, сами понимаете, нашу…

— Я хочу, чтобы мне постирали и вернули обратно мою собственную одежду! — задиристо заявила Поморова.

— Пожалуйста. В камере есть стиральная машина. Стирайте. А мы пока пошлем запрос на вашу Онтарию. Авилкины, немедленно покиньте кабинет, иначе вас я тоже задержу.

Братья дружно сунулись в дверь и освободили от себя мой кабинет, оставив зловоние немытых тел и крови.

Отправив под стражу бандитов Власова, я вышел на связь с президентом Осени. Секретарша Суреповой Леночка на вызов ответила сразу и соединила меня со своей владычицей. Владычица секретарши Леночки, а заодно и всего нашего государства обдала меня льдом немигающего взгляда. Правила она уже три года, но я не мог к ней привыкнуть. С президентами-мужчинами работать было гораздо проще. Я постарался забыть об обжигающе-холодной красоте президента и обрисовал ей сложившуюся ситуацию.

— Надо послать в указанный район вертолет для разведки, — с ходу решила Сурепова.

— Наш вертолет бандиты-астронавты расстреляют за пару секунд, — ответил я. — Я считаю, что туда необходимо отправить на флаерах все полицейское отделение и дать бандитам бой.

— Надо сначала переговорить с ними.

— С хорошо организованной вооруженной бандой?

— Возможно, их удастся уговорить убраться отсюда подобру-поздорову.

— Не забывайте, что космические бандиты в первую очередь головорезы и умеют воевать. Им не о чем с нами разговаривать, а нам нечего им предложить. Все мы знаем, зачем они сюда притащились. Шесть человек уже убито. Пока мы будем заговаривать им зубы, они будут рубить лес и успеют подготовиться к обороне. Мы не располагаем армейскими частями, чтобы выбить их из леса. Вместо армии мы располагаем только хорошо отлаженной системой внутренней безопасности, вы это знаете.

— Кроме того, мы располагаем военным космическим флотом.

— Если уничтожить банду из космоса, начнется повальный лесной пожар. Пока мы его потушим, успеет сгореть весь драгоценный лес вместе с его окрестностями. Внезапное нападение — единственный выход в сложившейся ситуации.

Сурепова на секунду задумалась.

— Да, вы правы, — согласилась она. — Как же так получилось, что их прибытие никто не заметил?

— Крейсер у них замаскирован, и запеленговать его сразу можно только случайно.

— Зато его можно найти. Наверняка он ходит по низким орбитам, а это сужает круг поиска.

— Да, это так.

— Сколько у вас человек в наличии?

— Сорок два человека мужчин, двадцать два флаера. Женщины участвовать не будут.

— Думаю, этого достаточно. Хорошо, поступайте так, как вы решили. Где сейчас власовцы?

— Под стражей до выяснения личности.

— Пусть посидят. Они тоже бандиты, а у нас курорты полны детьми и отдыхающими. Когда планируете начать операцию?

— Утром в 4.30. Я уже собираю людей.

— Хорошо.

Сурепова отключила связь.

Я оглядел кабинет. Все, как обычно. Надо менять кондиционер или отремонтировать на нем климат-контроль. Жена просила по дороге домой купить продуктов. Мысли мои упорно сползали на какие-то бытовые мелочи. У моих подчиненных всегда было много работы. Курорты Осени разбросаны по планете с учетом смены времен года. Таким образом, туристы посещали нас круглогодично, а их надо охранять от воров, грабителей и аферистов. Сводка происшествий прошлого месяца не отличалась от сводки позапрошлого, а если поднять сводку за те же месяцы прошлого года, можно увидеть примерно то же самое. Пожалуй, в нашем управлении долго будут вспоминать предстоящую операцию. Нам несколько раз приходилось накрывать целую банду, но еще ни разу — заявившуюся сюда на крейсере. Мы имели дело с организованными бандами наркоторговцев, шулеров, сутенеров, карманников, но ни разу — с вооруженной бандой из космоса. Крейсер… Впрочем, на орбите крутится целый флот под командой Остроухова, у нас в наличии имеется даже линкор. Все будет в порядке. На нашей стороне — внезапность.

Операцию назвали "Звездопад".

— Нечего церемониться, — заявил капитан полицейского отделения одного из поселков, предложивший название. — Пощелкаем этих звездочек небесных, чтобы больше никому не было повадно залетать к нам сюда без спроса…

В 4.30 утра, едва забрезжил рассвет, восемнадцать полицейских флаеров поднялись в воздух и двинулись в сторону нашего уникального леса, гибнущего под пиратскими пилами, в густой утренний туман, обещающий солнечную погоду. Операция "Звездопад" началась. Покрыв расстояние в триста километров до легального лесоповала, мы перешли на бреющий полет. Два часа спустя после вылета преступники были обнаружены. Они успели выкосить уже целый гектар драгоценных деревьев, которые мы берегли, как зеницу ока. Проплешину в густом лесу мы увидели издалека даже на бреющем полете. Мы не успели ничего толком рассмотреть, как со стороны вырубленной проплешины хлестнула белая молния и ударила в один из флаеров. Через несколько секунд второй флаер был поражен так же, как и первый. Обе машины, чадя по-черному, завалились в джунгли. Эфир завыл на все голоса — мои подчиненные были поражены внезапной гибелью товарищей. К этому моменту моя машина достигла края проплешины, я мельком увидел штабеля бревен, поваленные в беспорядке деревья, великое множество суетящихся людей в серых и зеленых одеждах. И не только это. Проплешину украшала магнитронная пушка, которая нас и встретила. Плоская разящая поверхность пушки жидко переливалась острым блеском копившегося заряда, затем плевок молнией — и третий флаер понесся навстречу смерти, выбрасывая позади себя черный дым. Следующий заряд скопится через восемь секунд. Я заметил на проплешине трех человек с базуками, которые могут сбить флаер так же просто, как и магнитронная пушка. О предполагавшихся переговорах с бандитами не могло быть и речи. Я скомандовал огонь на поражение. С флаеров открыли огонь по людям на проплешине и между деревьев. Люди внизу как-то быстро попрятались, как вши, зато пушка плюнула трескучей молнией, сбив еще один флаер с нашими ребятами. Ее поддержали удивительно меткие выстрелы из базук, поразившие наши флаера из гущи зарослей. Эфир охал и страшно матерился; заряды с флаеров сыпали, как проливной дождь, но они не могли пробить защитный навес рядом с опасной пушкой, под которым прятался обслуживающий персонал. На проплешине я увидел несколько лежащих тел, однако испытать удовлетворение мне помешал адреналин, кипящий в крови и застилающий резью глаза. Поражающий утюг пушки, отливающий жидким электричеством, повернулся к нашему флаеру. Мой напарник бросил флаер в сторону, и молния пыхнула мимо. Я ненадолго ослеп от молнии, и как ослепший пилот справлялся в это время с машиной, я не понял. Пилот мастерски вывел машину из короткого штопора. "Звездопад" получался хоть куда, только в роль звезд угодили мы сами. Еще не прозрев, я скомандовал отход. Флаеры повернули в сторону Мильгуна. Однако кровавая бойня еще не закончилась. К ужасу своему я увидел, как из леса поднимается космическая шлюпка. Ее стальные закопченные бока безобразно чернели на фоне синего нашего неба, мирного испокон веков, угрожающе поворачивались дула орудий ближнего боя. Потрепанная многочисленными посадками шлюпка выглядела, как грязный, ощеривший чешую дракон. Отчаянная ругань в эфире перешла в вой ужаса; флаеры метнулись прочь от бандитской шлюпки, как овцы от волка, выжимая предельную скорость. Скорость шлюпки, увы, была на порядок выше. Последовал залп из бортовых орудий. Пламя буквально сдуло два флаера, которые разлетелись на куски в клубах черно-красного злого пламени. Черное чудовище угомонилось и прекратило преследование. Оставшиеся полицейские машины неслись к городу. Эфир подавленно молчал. Я быстро произвел перекличку среди оставшихся в живых. В 9 утра мы уже загоняли уцелевшие машины в полицейские ангары. Из восемнадцати флаеров осталось восемь. Люди выходили из ангаров угрюмые, кое-кто со стеклянным взором, собирались по несколько человек, шумно обсуждали фиаско, вспоминали товарищей, оставшихся на поле брани. Среди полицейских царила общая растерянность. Рыдал навзрыд седой майор, потерявший сына. Я собрал людей и произнес речь, чтобы немного успокоить их и настроить на предстоящую борьбу, а заодно и на обычную рабочую рутину, которая между тем никуда не делась.

Мне часто приходится делать дела, которые делать не хочется. Но у меня не было еще дела, которое мне настолько сильно не хотелось делать. И не было никакой возможности избежать его. Мне предстояло доложить Суреповой о нашем разгромном поражении, и мне настолько не хотелось этого делать, что кости мои, казалось, закручивались в штопор. Я решил явиться к президенту с докладом лично и отправился из управы в президентский офис пешком, благо вся официальная жизнь нашего маленького городка умещалась на городской площади. Ноги идти отказывались. По пути я задержался у фонтана, ополоснул разгоряченное лицо холодной водой. Потом решился и твердым шагом пошел к президентской конторе. В приемной навстречу мне поднялась Леночка. Видимо, что-то такое было на моем лице, потому что она заметно побелела и села обратно на стул. Я распахнул дверь президентского кабинета. Сурепова при моем появлении изменилась в лице и встала. Я еще ни разу не видел у нее настолько сильно выраженных эмоций. Что ж, деваться некуда.

— Мы потерпели поражение, Александра Владимировна, — произнес я.

АЛЕКСАНДРА СУРЕПОВА, Президент Осени

Известие о поражении сразило меня наповал. Поражение — значит, погибли люди. А еще поражение означает, что над населением Осени нависла серьезная угроза. Что в нашем государстве происходит нечто очень серьезное, неконтролируемое, масштабов чего я еще не осознала, и это нечто надо было срочно разруливать. А я не любила, когда не имела возможности контролировать ситуацию. Я собрала волю в кулак и спросила холодно:

— Сколько человек погибло?

— Двадцать девять человек пропало без вести. Раненых нет.

Я фыркнула и сердито отвернулась к окну.

— Они располагают магнитронной пушкой и тремя базуками, не говоря о личном оружии, — доложил Рудзевич.

— Сколько в банде людей?

— Невозможно было подсчитать. Много. Если учитывать то, что в межзвездном крейсере экипаж обычно составляет от трехсот до шестисот человек…

От трехсот до шестисот человек?! Вот это новость!

— Надо было раньше учитывать, — с досадой оборвала я полковника. — Почему вы раньше не сказали? Что ж. Ситуация не безвыходная. Ваше управление хорошо ловит жуликов и воров, обезвреживает наркокурьеров, в государстве нет ни одной преступной группировки. Вы хорошо выполняете свою работу. Обезвреживание межзвездной банды, прибывшей на военном судне из самой преисподней и вооруженной до зубов — не ваше дело. Я немедленно свяжусь с Остроуховым. Он уже ищет крейсер, а бандитскую лесопилку пусть уничтожит с орбиты. Мы располагаем возможностью подобрать уцелевших людей?

— Бой произошел в разбойничьем вертепе. Подобрать уцелевших людей возможности нет, иначе мы бы это сделали. Я направил отряд на наш лесоповал, чтобы встретили там прорвавшихся.

— Будем надеяться, что преступники оставят пойманных в живых.

Рудзевич рассказал о бое в подробностях. Что и говорить, "звездопад" получился феерический. Полковник ушел, не потрудившись скрыть понурый вид. Я велела секретарше выйти на связь с флагманом и стала ходить из угла в угол. Я не сомневалась, что банда будет уничтожена. Однако к этому времени уникальный лес, который мы бережем, как зеницу ока, будет частично вырублен незваными душегубами. Часть погибнет в пожаре, который наверняка будет вызван огнем с орбиты. Придется считать убытки. Еще больше было жаль погибших в глупом, неравном бою. От трехсот до шестисот человек… Почему я не спросила Рудзевича об этом раньше? Почему я не подумала, что бандиты могли доставить с военного крейсера пушки?! О чем я вообще думала, росомаха? Да, о каких-то проблемках государственной важности, и ничто не подсказало мне, что межзвездная банда является самой серьезной на сегодняшний день проблемой. Многих "пропавших без вести" я знала, знала их семьи. Мучилась виной, что необдуманно отправила людей на верную смерть. Звякнул видеофон.

— Юхнович на связи, — доложила Леночка.

На экране возник министр финансов, тощий и с крупным носом.

— Я слышал, в лечебном лесу какая-то заварушка, — прогнусавил он.

— Что и от кого вы слышали? — спросила я, придав голосу суровость.

— Собака лает — ветер носит. В 9 утра из леса прибыла вся наша столичная полицейская управа, вернее, то, что от нее осталось.

— Значит, вы и без меня все знаете.

— Таки я хочу спросить. Если стратегический лес порубят бандиты, что нам останется? Придется ждать несколько лет, пока можно будет снова рубить, а пострадает от этого бюджет.

— Пострадает, Лев Яковлевич, это верно.

— Ай-яй-яй… Сколько же погибло людей?

— Еще неизвестно. Пропало без вести двадцать девять человек.

— Считайте, погибли, ай-яй-яй! Надо семьям выдать компенсацию.

— Погодите хоронить. Как закончится вся эта заваруха, тогда все и подсчитаем.

— Когда же закончится?

— Скоро, Лев Яковлевич.

— Как страшно жить… Что ж, до встречи.

— Александра Владимировна, Остроухов ответил, — доложила Леночка.

Я была рада видеть капитана нашего флагмана. Он один из немногих общался со мной свободно. Я изложила ему суть дела.

— Мы найдем крейсер и уничтожим лагерь преступников, — пообещал Остроухов. — Только у нас еще одна проблема.

— Какая проблема? — насторожилась я. Ни в коем случае, никаких больше проблем! Хватит. Я приготовилась задвинуть проблему куда-нибудь поглубже.

— Очир. Доржи.

Планета Доржи с государством Очир вращалась вокруг солнца Очир. Доржиане являлись ближними нашими соседями, 38 часов ходу в подпространстве.

— И что же Очир?

— Очир направил к нам свой флот. 2 линкора, 8 крейсеров, 17 канонерок. Все у нас на орбите. Прикатили, как на именины, полчаса назад.

— Что им понадобилось?

— А они со мной общаться не желают, дабы не нарушать субординацию. У них там адмирал, а я всего лишь капитан, Александра Владимировна. Адмирал желает разговаривать только с президентом.

— Что ж. Я тоже не буду нарушать субординацию. Побеседую с президентом Очира. Найдите бандитский крейсер. Стрельбу пока не открывайте ни по нему, ни по планете. Не нравится мне эта эскадрилья у меня над крышей.

Новую проблему задвинуть не получится. Придется заниматься еще и ею. В конце разговора с Остроуховым меня отвлек непонятный шум в приемной. Я выпрямилась. Двойные двери в кабинет распахнулись настежь, как будто их пнули ногой, и ко мне ввалились два человека. Один был необъятно толст и лыс, другая — тощая, как кочерга, и неприлично рыжая. Оба одеты в какие-то лохмотья, в которых на мужчине едва угадывалась одежда астронавтов. На женщине целой осталась только юбка. Леночка безуспешно пыталась вытолкать посетителей из кабинета.

— Власовцы, — вмиг догадалась я. — А где…

— …ваша охрана? Мы ее тут слегка помяли, — виновато сообщил толстый.

ФЕДОР ИВАНЕНКО

На "Стремительном" и на Онтарии не было места роскоши, и я к ней не привык. Мы с Марией ворвались в просторный светлый кабинет с высокими потолками, мебелью из настоящего дерева, громадными креслами, окнами до потолка, тяжелыми портьерами, отливающими медом, допотопной биотехникой на столе для переговоров посреди кабинета, и я подумал, что мы здесь похожи на бездомных собак, случайно забежавших с улицы. Что касается хозяйки кабинета… Я напоролся на разящий холодом взгляд светло-голубых глаз на холеном матовом лице и слегка растерялся. Президент оказался женщиной. И какой! Она подавляла кристально-чистой, словно бриллиант, красотой славянского типа и величием. Красоту и величие дополняли светлые уложенные волосы, светло-бежевый, почти белый костюм с юбкой, окантованный тонкой золотистой полоской, и туфельки молочного цвета на высоком каблуке, которые я бы лучше съел. Президент в ореоле холода двинулся по направлению к нам. Я ощутил себя "Титаником", на который надвигается айсберг.

В приемной я отчетливо ощутил присутствие лечебного дерева. В кабинете президента оно отсутствовало. Так же, как отсутствовало, помнится, в полицейском участке. Я вынул бумаженцию, выданную мне в местной кутузке вместо паспорта, и протянул госпоже президенту. Мария сделала то же самое.

— Иваненко Федор Семенович, онтарианец, урожденный марсианин, судовой начальник связи, — официально представился я.

— Поморова Мария Антоновна, онтарианка, урожденная Зарбая, лоцман.

— Почему вы пришли ко мне? — осведомился сияющий холодом айсберг.

— Потому что мы хотим улететь на Онтарию. Необходимой суммой мы не располагаем ни для путешествия, ни для проживания здесь, потому что нас обобрал Собакин, поэтому мы пришли просить вас о помощи.

— Вы хотите денег?

Мне померещилось в ее вопросе презрение.

— Денег можете не давать. Запросите Онтарию. Думаю, вы договоритесь с Власовым об отправке нас на родину.

Сурепова вскинула брови.

— Странно, что Рудзевич вас выпустил…

— Или о депортации, — покладисто добавил я.

Главное, чтобы эта мегера не узнала, что бандитов на ее голову притащили именно мы.

— В данный момент в космопорту Осени находятся несколько инопланетных судов, но ни один из них не летит мимо Онтарии, — заявила она. Похвальное знание состояния дел в государстве.

В дверях замаячила фигура секретарши.

— На связи адмирал Мансур Ухлопов, главнокомандующий очирским флотом, — доложила она. — Он утверждает, что его флот находится на нашей орбите.

Владычица Осени смотрела на свою секретаршу немигающим взглядом и молчала. Если бы окна кабинета покрылись изморозью, я бы не удивился. Смуглые щеки девушки приобрели оливковый оттенок.

— Извините, — пробормотала она и исчезла за дверями.

Любезно сообщенный секретаршей факт показался мне любопытным. Я без приглашения двинулся вглубь кабинета и расселся в удобном кресле. Мария без тени смущения повторила мой подвиг (или глупость).

— Нас вы тоже извините, Александра Владимировна, — буднично произнес я. — Но у нас незавидное положение. Бомжевать и грабить мы не собираемся. Я прошу только вашего содействия в отправке нас домой. И все.

— Вы обратились не по адресу. В Мильгуне имеются органы соцзащиты, обратитесь туда. И немедленно покиньте мой кабинет, иначе вас арестуют.

— Арест — это выход. В вашей тюрьме отличные условия, но я вот тут подумал было: помогут ли нам добраться до Онтарии доржиане, у них ведь столько судов на вашей территории… А потом подумал: а зачем им столько судов в чужом межпланетном пространстве? Вы еще не догадались?

— Это не ваше дело. Охрана!

Охранник уже очухался, забежал в кабинет. Я лениво оглядел его крепкую фигуру и попросил его немного подождать.

— Мы ведь сейчас выйдем сами, а с вашей подопечной за это время ничего не случится.

Охранник не мог со мной спорить, потому что его оружие я забрал себе. И потому что физический перевес был на моей стороне, в этом он уже успел убедиться. Последовал звонок от секретарши:

— Александра Владимировна, Ухлопов настаивает. Он говорит такие странные вещи…

— Вы мешаете мне работать, — заявила мне президентша.

— Ну, так выносите меня отсюда, — ухмыльнулся я, и кресло подо мной нещадно заскрипело. Сурепова усмехнулась, оценив юмор, выгнала охранника вон и вышла на связь. Я увидел знакомое лицо Ухлопова на экране. Адмирал сладко улыбался в арабскую бороду.

— Александра Владимировна, у нас к вам деловое предложение.

— У кого "у нас"?

— У президента Очира мсье Струмилло, у меня и у всех доржиан.

— В таком случае я переговорю лично с президентом Очира, чтобы не нарушать субординацию.

— Вы можете со мной не разговаривать, но, тем не менее, вам придется меня выслушать, чтобы знать тему предстоящего разговора с нашим президентом. На территорию вашего государства проникла вооруженная группа бандитов численностью ориентировочно пятьсот человек под предводительством рецидивиста Собакина. Вам своими силами с ними не справиться. Мы предлагаем вам помощь.

— Откуда вам известно о бандитах? — поинтересовалась Сурепова.

— Мы видели крейсер "Адмирал Грот", направляющийся прямиком к Осени.

— А что вы сами делали в этот момент в нашем пространстве?

Ухлопов улыбнулся в бороду.

— А еще нам известно, что сегодня утром вы потерпели от них сокрушительное поражение. Это только первое поражение, леди. Вы же не умеете воевать. А мы умеем.

— Получается, для борьбы с одним-единственным крейсером вы прибыли сюда с целым флотом да еще утверждаете, будто умеете воевать? Мы располагаем своим собственным флотом и не нуждаемся в вашей помощи. Можете возвращаться на родину. Передайте от меня спасибо за готовность помочь вашему президенту господину Струмилло.

Ухлопов перестал улыбаться и заметил:

— Мы не для того перегоняли сюда флот, чтобы потом возвращаться обратно. Ждите нас в гости, госпожа Осень.

Экран погас. Сурепова о нас, однако, не забыла.

— Вы получите деньги на билет на ближайший рейс, а так же на проживание во время ожидания рейса, — сказала она. Угроза в ее голосе уже не звучала.

Значит, пока она слушала Ухлопова, она размышляла, что с нами делать. Похвально.

— На ближайший рейс? — переспросил я. — А вы уверены, что он состоится?

— Вы на что намекаете? — холодно осведомилась она.

— На то, что вам только что объявили войну, разве вы этого не поняли? Хотите совет? Немедленно поднимите крик на все Содружество, зовите на помощь. Эвакуируйте население. Дайте нам возможность связаться с Власовым.

— Убирайтесь отсюда, — ровным голосом ответила холеная мегера. Неужто оскорбилась советом?

Для умного сказано достаточно. С обеих сторон. Мы с Марией вышли из президентских апартаментов на свежий воздух, как на раскаленную сковороду. Солнце так и пекло. Вероятно, скоро на этих улицах станет так жарко, как не было еще ни разу с первого дня колонизации. Как на грех, именно сейчас Содружество утонуло в предвыборной суете. Я надеялся, что просто нагнетаю страсти — слишком много крови повидал под командой Власова, но так к ней и не привык, а потому склонен был ожидать худшего сценария.

— Что делать будем? — спросила Марьюшка.

— Драпать, — коротко ответил я.

Мы получили в бухгалтерии мэрии приличную сумму, переоделись в магазине, который Мария обозвала "сельпо", потому что в нем в разных отделах продавали и одежду, и рыбу, и молоко, и детские игрушки. Рыжая чертовка вырядилась в нечто легкомысленное в стиле "милитари". Мы взяли такси до космопорта. Я шумно плюхнулся на сиденье и с облегчением вытянул гудящие со вчерашнего дня ноги. Перед моим носом мелькнула вертлявая попка в шортиках цвета хаки. Мария уселась в кресло рядом со мной, и такси тут же взлетело. Прозрачные борта флаера позволяли любоваться пейзажами мирной цветущей жизни с высоты четырехсот метров. Мария постоянно вертелась, стараясь ничего не пропустить, изящная нижняя челюсть энергично перемалывала жвачку. За ее лопатками я узрел стрекозиные крылышки. Видел бы сейчас Рыжаков своего ангелочка! Эта мысль меня немного развеселила. Похоже, бывшему офицеру нравятся такие хулиганки, как наша Маша.

— Не жарко в туфельках? — осведомился я. Мария с удовольствием оглядела стилизованные армейские ботинки на толстой рифленой подошве.

— В них вентиляция, — пояснила она и надула из жвачки кислотно-зеленый пузырь.

Мне было не до веселья. Я обдумывал наше положение. Очень хотелось надеяться на лучшее, очень. Мария наслаждалась жизнью, выпавшим коротким отдыхом, видом внизу. Переодевшись, она превратилась в молодую красивую женщину, не обремененную проблемами, и болтала без умолку. Я машинально отвечал ей что-то, а мысли упрямо вертелись вокруг одного и того же. Вот бы сюда кусочек того замечательного дерева, самую маленькую успокаивающую веточку. По пути мы взяли завтрак (второй за сегодняшнее утро) на летающей кухне, и я, как мог, утешался вкусной едой, чем вызвал у Марии дополнительный приступ веселья. Я слегка позавидовал ее безмятежности. Ее вид напомнил мне о моих собственных дочках. Следом за дочками я подумал о сыновьях, по которым соскучился никак не меньше, а следом вспомнил и женушку. Старшая дочь Оксана собирается замуж. Мое исчезновение могло здорово ей навредить. Время от времени я рисовал в своем воображении, как переживает моя семья из-за моего исчезновения. Я, конечно, был не против, чтобы родные за меня переживали, но не хотел, чтобы они переживали вообще. Желание вернуться к семье на "Тихой гавани" стало мучительным.

В порту мое ненадежное настроение испортилось окончательно. Ближайший рейс назначением на Курион был отложен.

— Дался нам этот Курион, — фыркнула Мария. — Это же за тридевять земель от Онтарии. Вот, смотри: отлет на Кардабай состоится через неделю. Вот и замечательно! Денег у нас достаточно, мы здесь отлично отдохнем. Можно потратить все, что нам отвалила белобрысая гадина, с Кардабая нас сразу снимут наши.

— Нам надо свалить отсюда как можно быстрее. Не хотелось бы тебя пугать, но мы можем угодить в чужие щи, которые окажутся чересчур горячими.

— Ты что, войны боишься? Вообще-то, я ее тоже боюсь. Честно говоря, я не хотела бы очутиться на улице, когда начнут стрелять.

— И я не хочу.

— Думаешь, все так серьезно?

— Не знаю, Маша. Пятьдесят на пятьдесят. Отложенный рейс только усиливает мои подозрения.

Космопорт был полон пассажирами с отложенного рейса. Официальное объяснение "по техническим причинам" меня не удовлетворило, я взял Марию за руку и отправился к управляющему портом. Управляющего на месте не было, мы с трудом отловили его в недрах здания. Он с некоторым недоумением повертел в руках наши с Марией удостоверения личности.

— Мы хотели бы немедленно покинуть планету.

— Рейс отложен всего на сутки. У нас на сутки замечательная программа для развлечения пассажиров…

— Мы с напарницей не можем принять официальное объяснение задержки рейса.

— Надо устранить неисправность на судне. Так получилось, что именно сегодня судно нечем заменить.

— Мы хотим покинуть планету немедленно! Если не на этом судне, то на любом другом, имеющимся в наличии и следующим неважно куда. Необязательно на пассажирском, можно на грузовом. Мы привычны к качке и вибрации.

— К сожалению, это невозможно.

— Почему?

— Сегодня не запланировано ни одного рейса.

— Это ложь. Ни в одном космопорту Галактики невозможна подобная ситуация. Мы в курсе, что у вас возникло небольшое недоразумение с Очиром. Рейсы отложены именно по этой причине, верно?

Глаза управляющего стрельнули в сторону, потом он с беспокойством уставился на нас и успокаивающе дотронулся ладонью до моей спины.

— Извините, но это только ваши фантазии. Осень — мирная планета, предназначенная для туризма и отдыха, у нас не может быть подобных недоразумений. Не беспокойтесь, завтра же вы отправитесь на Курион согласно вашим билетам. Еще раз извините за причиненные неудобства. Право же, в самом деле, какие могут быть недоразумения?

Мы вышли из здания порта на улицу. Радовал минимум построек; впереди растянулось безбрежное зеленое поле. Сияло расплавленное солнце. Мы с Марией вдвоем смотрели на глубинно-синее небо, слегка подернутое белесым, наблюдали слабые, едва заметные белые сполохи. Никто не обращал на них внимания, настолько слабыми эти сполохи казались с поверхности планеты. Только мы с Марией знали, что они означают. Это были отголоски боя на орбите. Мария посерьезнела. Теперь и она сообразила, насколько опасным является наше пребывание здесь.

— Я хочу домой, — испуганно сказала она. — Федор Семеныч, давайте угоним какой-нибудь транспорт из порта, а? Прорвемся, пока они там друг друга лупят.

— На каком-нибудь транспорте нет маскировки, — назидательно произнес я. — Но дело даже не в этом. Угоном мы сильно осложним положение Онтарии, и хорошо, если не безнадежно.

— Нам потом не будут доверять, — согласилась Мария, имея в виду всех онтарианцев. — Уж лучше умереть!

— Умереть? Это ты загнула!

— А как мы отсюда выберемся?

— Не буду морочить тебе голову. Очирский флот превосходит флот Осени. Мало того, доржиане — ребята обстрелянные. Причем обстрелянные, заметь, нами, власовцами, а значит, воевать они умеют. Я так думаю, доржиане разгромят осианцев.

— И что же будет? Бои на улицах?

— А ты не торопись. Ведь можно всегда капитулировать, верно? Вот как Осень капитулирует, так мы с тобой и освободим мирную планету от наших бандитских организмов. А теперь давай-ка временно выбросим все из головы. В данный момент от нас ничего не зависит, и размышлять сейчас о смысле жизни вредно для психики.

Мы, как ни в чем не бывало, вернулись в здание, посмотрели новости, наполненные гольной пропагандой кандидатов в Президенты Содружества, изучили туристический буклет, а затем отправились к озеру Мильгун отдыхать. В такси Мария стала строить планы на ближайший вечер. Ей хотелось танцевать и общаться. Я в ее планы не входил. Вот и славно! Мне самому хотелось выпасть ненадолго из-под ее контроля. Сегодня ночью я буду кушать много вкусной еды и лакать местную горилку с кем-нибудь из туристов.

ВАЛЕРИЙ РЫЖАКОВ

Я с интересом наблюдал за разворачивающимися событиями, почти как за футбольным матчем. Для начала эти остолопы очухались и взялись искать меня гравлучом. Я отключил гравитаторы. Гравитационное поле все равно оставалось, но оставалось слишком слабым; обнаружить замаскированное судно с выключенными гравитаторами, когда точно неизвестно, на какой именно орбите оно зависло, весьма проблематично. Моей задачей было не двигаться с места. Работающие двигатели сразу выдадут нахождение судна. Сейчас было самое время пересесть с оставшейся командой на первый подвернувшийся корабль, повернуться кормой к планете и рвануть, куда глаза глядят. Я уже подготовил своих людей. Однако я хотел получить лес. Осиане своими поисками осложнили дело тем, что шлюпки могли вернуться на корабль только один раз. После этого придется срочно делать ноги. А это значит, на борту будет вся банда. Между тем я позаботился о том, чтобы моя команда почти вся осталась на борту, а Степашкины бандиты отправились на лесоповал. Моей команде предстояло два боя: сначала с людьми Собакина, затем с экипажем корабля, которому "повезет" перейти под мое начало, а времени будет в обрез. Вот когда бы мне пригодилась Поморова! С ней не пришлось бы захватывать другое судно. Если бы только удалось заполучить ее к себе в команду! С ней можно было бы сделать многое. Кроме того, с женщиной с такой необычной внешностью можно было бы с достоинством появиться в любом обществе. Я не сомневался, что с моими и ее способностями мы очень скоро стали бы сказочно богатыми, и перед нами открылось бы множество дверей. Я неохотно расставался с такими мечтами. Однажды Мария даже приснилась мне. Она со смехом убегала от меня обнаженная, дразня своим сказочно красивым телом, а я никак не мог ее поймать. Проснулся я в тоске неизбывной. Не сразу сообразил, что по-глупому втюрился. Никакой любви я не желал и задушил паскуду в зародыше.

События между тем шли своим чередом. К планете подошла эскадрилья тех самых клоунов, которых мы с Собакиным видели недалеко от солнечной системы Осень. Естественно, я слушал все переговоры, и мне становилось все интереснее. Эскадрилья и в самом деле оказалась флотом Очира. Косвенно они мне помогли: осиане бросили меня искать. Я включил гравитаторы и стал обдумывать представившиеся возможности. Затем стало еще интереснее. Доржиане завязали бой с местными, а власть на земле, похоже, не владела обстановкой. Ничего удивительного, когда у руля женщина, пусть даже семи пядей во лбу. Кое-что она все же предприняла: отправила сообщение на Землю. Дура! Бить тревогу надо было сразу, как только в околоземном пространстве замаячили силуэты военных кораблей, причем бить надо было во все колокола. Ухлопов дал приказ гасить все сигналы с планеты. Женщина у власти не догадалась сразу капитулировать. Золотая медаль в школе и красный диплом ей не помогли. Надо быть не только умной, надо еще уметь соображать, и соображать быстро. Теперь погибнет множество людей. Осиане не умеют воевать; наблюдая за боем со стороны, я убедился в этом собственными глазами. Мне было почти безразлично, кто кого победит. Главное, теперь нам никто не мешал валить лес. Первую партию уже доставили, успели до начала поисков гравлучом. Приму вторую и начну операцию по захвату судна.

АЛЕКСАНДРА СУРЕПОВА

"Дорогие соотечественники! Уважаемые гости Осени! Случилось неожиданное несчастье. Вчера, 16 октября, в 11 часов утра на наше государство вероломно напал Очир. Доржиане привели сюда флот, состоящий из множества военных кораблей. Бой на орбите с превосходящими силами противника длился 28 часов. Мы потерпели поражение. Наше правительство вынуждено объявить о капитуляции, чтобы избежать напрасного кровопролития, чтобы не пострадали мирные жители и наши гости, особенно дети. К сожалению, в настоящий момент доржиане глушат все сигналы, идущие с нашей планеты, и мы не имеем возможности обратиться за помощью в Содружество. Так же никто из нас пока не может передать сообщение своим близким в другие государства. Убедительно прошу всех оставаться на своих местах и продолжать заниматься обычными делами, не создавать панику, не распространять слухи, никуда не бежать. И государство Осень, и государство Очир являются частью Содружества, которое, в свою очередь, является цивилизованным образованием, базирующимся на основах гуманизма. Однако сейчас наше благополучие зависит в первую очередь от нас самих. Наше правительство, а так же я лично постараемся сделать все от нас зависящее, чтобы сложившаяся ситуация как можно меньше коснулась каждого из вас. Надеюсь, оккупанты, которых сюда никто не звал, поведут себя на нашей земле достойно, как подобает цивилизованным гражданам, а так же под страхом возмездия со стороны Содружества. Еще раз повторяю: не сейте панику, не разносите слухи".

Запустив воззвание в эфир, я полдня объезжала обжитые территории и ближайший курорт, насколько у меня хватило времени до прибытия кораблей оккупантов. Везде выступала с речью, успокаивала людей, призывала к спокойствию. Постаралась в первую очередь навестить детский санаторий, где долго разговаривала со встревоженными родителями. Я не могла им сказать, чем кончится смена власти в государстве, просила оставаться на месте, потому что космопорт не в состоянии разместить всех желающих, доржиане закрыли границу, а в санатории между тем отличные условия для жизни и отдыха. Нет причин дергать детей и нервничать самим в стесненных условиях. Я не стала объяснять, что космопорт скоро заполнят суда и шлюпки оккупантов. Тем же, что и я, занимался мой заместитель. Правительство в это время готовилось к сдаче дел победителям. Все это было унизительно, мерзко и страшно. Я не могла отделаться от ощущения, будто я обманываю людей, хотя на самом деле никого не обманывала. Обманывала, пожалуй, только в своей уверенности в будущем, в том, что все будет хорошо. На самом деле у меня не было такой уверенности. Я не знала, что будут делать оккупанты на Осени, как себя поведут, особенно с населением и с гостями, очень боялась грабежей и хамства и уповала только на поддержку Содружества. В любом случае в Солнечной системе обо всем станет известно, и доржиан призовут к ответу. Еще я надеялась, как это ни прискорбно звучит, что население не встанет на защиту своих земель. Потому что в этом случае оно будет обречено. А еще я не располагала информацией, в каком состоянии находится флот, потерпевший поражение, сколько судов осталось, какие повреждения они понесли, и главное, сколько людей погибло и сколько раненых. Я не ожидала, совсем не ожидала, что Очир решится напасть на нас. Что доржиане скажут Содружеству, что их оправдает, как они увильнут от грядущего правосудия? На что они надеются? Однако вопросы будущего меркли под гнетом настоящего. А ведь еще существует уникальный лечебный лес, который сейчас уничтожают какие-то проходимцы, и ничего, ничего нельзя было сделать. Мало того, доржиане могут закончить начатое бандитами. Рушился мир, в котором я жила с детства, все вокруг меня рушилось, и я не могла остановить это разрушение.

Вечером 17 октября в космопорт начали опускаться военные корабли и шлюпки доржиан. Их прибытие транслировали по телевидению, я не желала это видеть, но смотреть все-таки пришлось, чтобы знать, как ведут себя захватчики. Ухлопова и его свиту в порту встретили министр финансов, министр юстиции и двенадцать охранников. Адмирал забухтел насчет ковровой дорожки, которую не постелили ему под ноги, выразил удивление, почему нет красавиц в кокошниках и каравая с солью. Громче всего он возмущался, почему его не встречает глава государства. Я едва могла дышать от оскорбления и злости. Флаер, однако, им предоставили, чтобы избежать недоразумений. Кроме адмирала со свитой, на Осень высадился огромный десант военных астронавтов вооруженных до зубов. Сначала я остро пожалела, что не запретила трансляцию, а потом решила — пусть люди видят. Захватчики добрались до административного здания. Ну, вот и гости… Я встала навстречу оккупантам и напустила на себя самый неприступный вид.

— О! — громко отреагировал на мой вид Ухлопов. Вооруженные люди шумно и быстро заполнили помещение. Очирские вояки были облачены в элегантную темно-синюю крапчатую форму, принятую в Объединенном Флоте Содружества. Своими действиями доржиане осквернили ее в моих глазах.

— Приветствую вас, королева Осени, — с улыбкой на всю физиономию поздоровался Ухлопов. — Я бы с удовольствием пожал вам руку, но такие руки лучше целовать.

— Извольте пройти в зал переговоров, — холодно сказала я ему.

— Какие переговоры? — удивился адмирал. — Я вообще не люблю церемоний, они навевают на меня смертельную скуку. Послушайте, леди, я человек военный и только выполняю приказы. Мне приказано передать государство Осень под юрисдикцию Очира, чем я сейчас и занимаюсь.

Мне показалось, будто пол под моими ногами вздыбился и вот-вот перевернется.

— Кто отдал вам такой приказ?

— Президент Очира мсье Струмилло.

— Мистер Ухлопов, а что же будет с людьми? Что будет с мирными жителями, с нашими туристами, особенно с детьми?

— Ну-ну, не надо так бледнеть, в самом деле. Ничего страшного не происходит. Туристы пусть отдыхают. Как только мы наведем порядок, космопорт откроется, и все желающие смогут разлететься по домам. Все желающие покинуть родную планету — тоже, мы никого держать не будем. Вы не желаете покинуть Осень?

Я испытала некоторое облегчение — боев не предвидится. Ответила:

— Что ж. Я полагаюсь на ваше благоразумие и на вашу память.

— Что я должен помнить, королева?

— Выражаю надежду, что вы не забудете, что вы цивилизованные люди и не будете ущемлять местное население. Что вы не будете оскорблять, грабить и тем более убивать, даже если люди поднимутся против вас с оружием в руках.

— А я выражаю надежду, что вы догадались подготовить население к нашему приходу, и браться за оружие никто не станет. У всех семьи, дети, зачем же воевать понапрасну? Воевать с нами — дело заведомо провальное. А теперь я прошу вас и ваших людей покинуть администрацию.

В полуобморочном состоянии, на негнущихся ногах я вышла на улицу. Меня выгнали, как бедную родственницу! Родное солнце, уже закатное, негорячее, обожгло меня оранжевыми лучами. Около фонтана уже стояли немногочисленные члены нашего маленького правительства, теперь бывшего. Все были мрачные, один Юхновец улыбнулся во всю ширь.

— Казну-то я заныкал, вот так-то, — радостно сообщил он. — Оставил чуть-чуть, чтобы к вам не прицепились, остальное засекретил так, что хоть весь банк перетряси — не найдешь!

Я с благодарностью улыбнулась министру финансов. Скоро о выходке соседей узнает Содружество, и доржиан призовут к ответу. Все встанет на свои места. Казна пригодится, ведь нельзя сказать наверняка, какие убытки принесет неожиданная война, сколько погибших придется хоронить. Доржиане, разумеется, вернут награбленное, но далеко не сразу, а средства нам понадобятся срочно. А я-то думала, что войны в Содружестве невозможны. Виновата, виновата, виновата!

МАРИЯ ПОМОРОВА

Эта безумная идея принадлежала мне. Мне невыносимо было ждать. Мы три дня отдыхали на курорте, больше отдыха я вынести не смогла.

Основную часть пути мы преодолели на флаер-такси, а затем пришлось идти пешком. Несмотря на смену власти, на осианском лесоповале дежурил хорошо вооруженный полицейский кордон. Полицейские проводили нас глазами, но ничего не предприняли. На их запрос мы не ответили. Выходить на просеку мы остерегались, опасались нарваться и на полицейских, и на бандитов. Мы добрались почти до самого бандитского лагеря, но увидели расставленных по всему периметру часовых и остановились. Часовые вели себя безалаберно: один читал книжку, другой курил марихуану, третий вообще безмятежно дрых в кустах… Я предложила убрать часового, но Иваненко молча показал мне из густых зарослей камеры наблюдения. А потом он предложил мне убраться отсюда подобру-поздорову, пока нас не обнаружили. Он был прав: наверняка охранялись и шлюпки. До нас доносился свист нейтринных пил и шум валившихся деревьев. Впервые до меня дошла вершащаяся в лесу трагедия, мне стало до слез жалко волшебные деревья. Я погладила теплый бархатистый ствол дерева, которое, возможно, скоро уронит под пилой роскошную изжелта-зеленую крону. Я задрала голову и залюбовалась золотистой листвой лечебного дерева. Ветви у него располагались высоко. Я по-обезьяньи ловко вскарабкалась по шершавому стволу наверх, чтобы рассмотреть листья. Нетолстый ствол дерева легко обхватывался руками. Листья росли пучками по семь штук, длинные-длинные, упругие и довольно мясистые, теплые на ощупь. Каждый лист имел по краям резные зазубрины. Каждый пучок напоминал асимметричной формой человеческую пятерню, только из семи пальцев. Я невероятно расстроилась, что нам не удалось захватить пиратскую шлюпку, а теперь, в обнимку с деревом, неудача меня уже почти не беспокоила. А ведь еще утром я надеялась проникнуть на "Адмирал Грот" и взять командование над судном. Я, перебирая руками и ногами, чтобы не расцарапаться, скользнула на землю.

— Пошли отсюда, пока мы не нанюхались древесины и не стали такими же беспечными, как часовые, — шепнул мне Иваненко. И мы пошли прочь. Вернее, полезли сквозь непролазные лесные заросли обратно. Иваненко производил непростительно много шуму, и бандиты, видимо, не обнаружили наше присутствие только благодаря влиянию лечебного дерева, усыпляющего всякую бдительность. А может быть, обнаружили, но не отреагировали по той же причине.

— Федор Семеныч, это невыносимо, — скулила я по дороге.

— Ничего, скоро выйдем на просеку, и станет легче, — ответил Иваненко, пыхтя, паровоз.

— Я не о том. Я не могу больше сидеть на этой планете.

— Я сделал все, что мог. Ты сама понимаешь, насколько бредовой была эта идея. Ну, угнали бы мы шлюпку, пристыковались бы к "Адмиралу", и что дальше? Ты всерьез собралась отобрать крейсер у офицера, прирожденного командира, который держит банду висельников и убийц в железной дисциплине?

Я еще не забыла о Рыжакове, хотя была бы рада. При одном только воспоминании о нем у меня от страха холодело в груди и в животе. Я думала о Рыжакове даже чаще, чем о потерянном навсегда Юрии Табунове.

— Отобрать? Нет. У нас договор.

— Договор с бандитом, — напомнил Иваненко. — Еще неизвестно, что бы у него перевесило: офицерская честь или бандитская алчность. Судя по моим наблюдениям, об офицерской чести он забыл.

— Собакин наверняка успел переправить на крейсер достаточное количество леса. Честь не помешала бы алчности. К тому же бандитов наверняка скоро сгонят с планеты доржиане; если бандиты и успеют пополнить свои трюмы еще, то совсем не намного. Он ведь хотел получить крейсер вместе с лесом?

— Что не помешает ему перерезать нам обоим глотки, несмотря на договор.

Я чертыхнулась.

— И что теперь, сидеть, сложа руки?

— Именно так. Вернемся в город, снова поселимся в гостинице и будем ждать окончания заварухи. Когда-нибудь она кончится, и мы отправимся на Онтарию.

— Но когда же, когда? А если это затянется на месяц?

— Мария, на Осени полно туристов, желающих по окончании путевки вернуться домой. Доржианам наверняка не нужны лишние осложнения. Они откроют космопорт при первой же возможности. Надо набраться немного терпения, только и всего.

Иваненко, прущий по зарослям, запалённо дышал и говорил с великим трудом, и я от него отцепилась. Хотя не могла смириться с грядущим ничегонеделаньем и хотела без остановки на это жаловаться. Кроме того, я испытывала непреодолимое желание чем-нибудь помочь осианам и гибнущему лесу. Иваненко остановился, и я ткнулась в его мокрую от пота спину. Я выразила удивление, затем выглянула из-за его спины и увидела причину остановки. На связиста таращились два обрезанных дула. Дула принадлежали двум обросшим щетиной мужчинам. Мы с Иваненко в молчании подняли руки. Двое вооруженных охотничьими ружьями людей все в том же молчании повели нас по лесу. Разоружать нас не надо было, единственное, что мог отдать Иваненко — охотничий нож, купленный им в сельпо на берегу озера Мильгун. Нас направили на невидимую тропу. Я толком ее не видела. Нам не позволяли сбиться с нее, и идти стало гораздо легче. Тащились довольно долго, пока не дошли до небольшого просвета между деревьями, уставленного несколькими шалашами. С воздуха такие шалаши под сенью деревьев не увидишь. Между шалашами находились люди, человек десять. Они окружили нас.

— Кто такие? — сурово спросил один из них.

— Бродили по лесу, — ответили мужчины, взявшие нас в плен. — Оба без оружия. Шли со стороны бандитского притона.

— Подождем Михалыча. Он живо с ними разберется, — решили эти люди, загнали нас в один из шалашей и приставили охрану.

— Что-то мне надоело. Со стражей, — пожаловалась я. Меньше всего мне хотелось сидеть на попе, зато я имела сильнейшее желание завыть с досады. Страха я не чувствовала. Федор Семенович завалился на круглый бок и почти сразу захрапел.

Ждать пришлось до вечера. Нас накормили горячей ухой с хлебом и напоили чаем. Даже дали двухлитровую бутылку с водой. Самое удивительное, что мне по-джентльменски позволили сходить в кусты. Сопровождавший меня человек деликатно дожидался в стороне.

Вечером появился пресловутый Михалыч, и нас вызвали из шалаша. Михалыч сидел среди шалашей на траве, по-турецки скрестив ноги, люди вокруг тоже сидели. Нам сесть не предложили, стояла и наша стража.

— Кто вы и что делаете в наших лесах? — вопросил Михалыч.

— А сами-то вы кто? — буркнул в ответ Иваненко.

— Отвечайте, когда вас спрашивают.

Иваненко вздохнул. Правда была на стороне силы. Сила была не на нашей стороне.

— Мы с Онтарии. Отдыхали на озере Мильгун. Может, теперь скажете, кто вы?

— С Онтарии? Бандиты, значит.

— Мы не бандиты, — оскорбилась я. — Онтария имеет почти такой же статус в Содружестве, как и Осень. Нам только запрещено закупать оружие, вот и вся разница.

— Значит, не бандиты, — ухмыльнулся Михалыч. — Только родом с бандитской планеты, и взяли вас рядом с бандитским логовом.

— Заметьте, мы были без оружия, — напомнил Иваненко.

Лесные люди негромко засмеялись.

— Потому что думали, что с вами и без оружия ничего не случится, — промолвил один из мужчин.

— Хорошо живется в нашем лесу, не правда ли? — смеялся второй. — Ни о чем не тревожишься…

— Как называется лечебное дерево? — вдруг спросил Иваненко.

— А вам не все равно? — рявкнул Михалыч, и смех умолк. — Вам же не надо заполнять коносамент, зачем вам тогда название товара?

— Мы не из шайки, — с обидой сказала я. — Еще неизвестно, кто вы сами. На вид — бандиты из бандитов. Хватаете женщин средь бела дня, тащите их куда-то…

Иваненко ухитрился с хрустом отдавить мне ногу, и я приложила немало усилий, чтобы не скривиться от боли. Скривилась, куда же деться. Маневр связиста не укрылся от глаз главаря непонятной лесной шарашки.

— Поаккуратней с девушкой, туша, — посоветовал он. — Мы — партизаны, так что ничего хорошего не ждите.

Словами не описать, как я обрадовалась. Мы с Иваненко переглянулись, у того рот расплылся аж до самых ушей.

— Значит, сопротивление все-таки есть, — подытожил он.

— Не пойму, чему вы так обрадовались оба, — с подозрением сказал Михалыч.

— Федор Семеныч, давайте все им расскажем, — предложила я. — Это же партизаны! Может, они нам помогут.

— У них свои задачи, — резонно ответил Иваненко. — У них дела, которые нас не касаются. Единственное, чем они могут нам помочь — отпустить восвояси.

— Чего захотел — отпустить! — хмыкнул один из мужчин.

— Ну-ка, выкладывайте, что там у вас, — велел Михалыч.

Мы с Иваненко выложили им все, что с нами приключилось, утаив только причину, по которой я понадобилась Собакину. Мы сказали, что нужны были бандитам, как заложники.

— Что-то такое я уже слышал, — отреагировал предводитель партизан. — Маклайн и Стивенс, сгоняйте-ка в соседний лагерь за кем-нибудь из Авилкиных.

Нас снова загнали в шалаш. Ужином нас не обнесли, сунули в шалаш хлеб, холодное мясо и незнакомые овощи. Авилкины явились оба. Уже опустилась звездная ночь. Ночью в лесу было гораздо приятнее, чем днем, во время паркой жары. В теплом воздухе вилось бесчисленное множество насекомых, создающих характерный ровный звенящий гул. И никто не кусался! Насекомые не любили кусать людей даже со страшной голодухи. Предпочитали питаться местной кровью. Огней партизаны не зажигали. Авилкины опознали нас при свете крошечного фонарика, зажженного в шалаше на одну секунду. Михалыч удовлетворенно хмыкнул в бороду.

— С вашим происхождением, значица, разобрались, — прогудел он. — А теперь объясните мне, сивому, какого хрена вы делали у бандитов.

— Мы у них не были, — сказал я. — Мы до них не дошли. У них кордон.

— А зачем вы туда шли?

Иваненко тяжко вздохнул и посмотрел на меня.

— Мы хотели угнать шлюпку, — сказала я.

— Чего? — большой шалаш предводителя дрогнул от дружного хохота, невзирая на маскировку.

— А потом что? — сквозь смех спросил Михалыч.

— А потом угнать крейсер, — ответила я. Меня жутко смутил хохот, и я рассердилась.

— И вы считаете, что это вам по силам?

— А что тут такого? — ощетинилась я.

— Ничего страшного, — сказал Иваненко. — Лес гасит излишнюю тревогу и делает человека беспечным, на это мы и понадеялись. Честно говоря, я ни на что не рассчитывал, но чем черт не шутит…

— Так на крейсере ж леса нет! Ну, есть, только в трюме! Команда там вряд ли отдыхает, — хохотали партизаны.

— Мы с Марией полжизни провели на военных судах, знаем их, как свои пять пальцев. К тому же когда-то я участвовал в захвате кораблей.

— Военных?

— Разных, — честно сознался Иваненко и добавил:

— А банда Собакина почти вся на поверхности планеты. У нас был шанс.

Позже Иваненко сознался мне, что покривил душой. На самом деле он считал, что шансы захватить крейсер у нас отсутствовали начисто. Не признаваться же этим суровым, обросшим щетиной мужикам, что он потащился в лес, чтобы успокоить извывшуюся от скуки девчонку, то есть меня! Он рассчитывал прямо на месте убедить меня в невозможности захватить шлюпку, что я немного остыну и наберусь терпения.

— Ну, и что с ними делать? — смеялся предводитель.

— Отпустите вы их, Михалыч, — вступились за нас Авилкины. — Завтра мы отвезем их ближе к городу.

— Может, вы лучше поможете нам захватить шлюпку? — вскинулась я.

Ответом был новый взрыв хохота. Прохохотавшись, Михалыч с серьезным видом пообещал мне до утра подумать. Нас снова отправили в шалаш, и снова под стражей. К нам сунулся один из братьев Авилкиных.

— Привет, Игнат, — поприветствовал его Иваненко. Как он отличил братьев друг от друга, да еще и в потемках, я не уразумела. Мужчины пожали друг другу руки.

— Такая вот каша у нас заварилась, — развел руками Игнат Авилкин. — Всю жизнь жили тихо, и вот — на тебе!

— А я еще думаю — будет сопротивление или нет, — произнес в темноте Иваненко. — А вы не боитесь карательных мер против населения?

— Мы об этом думали, — степенно ответил Авилкин, затем отбросил степенность и горячо заговорил:

— Мы сейчас оккупантов не трогаем, хотя я бы лично голыми руками бы их вот так… мать их за ногу! Мария, прости. Думаете, они заявились к нам в строительстве помогать? Держи карман шире! Грабить пришли, зачем же еще? Тут у нас такой лес… Они же первым делом взялись его валить, и валят так, что бандюганы просто отдыхают. Мы их пока не трогаем до поры до времени, Михалыч запретил. Он так и сказал: мы в них стрелять начнем, а они потом наших жен и детей на наших глазах, мать их так и эдак… Мы пока с бандюганами воюем. Они в нашем лесу беспечные стали, мы их потихоньку режем. Они тут против нас давеча отряд послали. Отряд етот мы с Темкой за пять километров услыхали. Ну, мы их ето… А оккупантов пока не трогаем, нет. До поры до времени. Михалыч сказал: пока они мирных жителей не трогают, мы их тоже не будем трогать. Такая вот арихметика. Да я за наш лес любого бандита на первом же суку! И братишка то же самое сделает.

— Хлеб у вас откуда? — спросил Иваненко.

— Как откуда? Родные дают, сельчане. Они ж на нашей стороне, вестимо.

— Как деревья-то называются?

— Лечебные что ли? Лимпопо.

Надо же, какое смешное название.

— Река такая на Земле течет, под названием Лимпопо, — пояснил мне Иваненко. — Значит, вы знаете, что лимпопо это ваше — лечебное?

— Так кто ж не знает?

— Никто не знает, кроме коренных жителей Осени. И то не всех. Рыжаков-то не знал!

— А ты как хотел? Только каркни где-нибудь, что тут такое богатство, то-то каша заварится! От леса вмиг останутся одни опилки. Да так оно и получилось. Мы лес пуще ока берегли, и что теперь? Поубивал бы!

— Однако лимпопо все-таки продается за пределами Осени, только в малых количествах и по страшным ценам, — заметил Иваненко. — Значит, кто-то лес все-таки рубит.

— Мы и рубим. От Правительства поступает заказ: вырубить столько и столько лимпопо. Но мы же не как бандиты рубим, а так, чтобы в лесу убытка не получилось. На что егеря? Они каждое дерево считают и сообщают цифры наверх, во как!

— Значит, контрабанда контрабандой не является. Вот это номер! — удивился Иваненко. — Значит, лесом вполне легально торгует правительство Осени тайком от всего Содружества. Ах ты, мегера!

Я догадалась, что Иваненко имеет в виду Сурепову.

— Теперь-то что скрывать, все равно теперь весь мир узнает о нашем лесе, — с сожалением вздохнул Авилкин. — Ладно, спите. Завтра мы с Тёмкой подбросим вас до города. Только километра четыре до него пешочком прогуляетесь.

Пока Иваненко и Авилкин беседовали друг с другом, я прислушивалась к сигналам из галактики М54. Кто-то заблудился. Кто-то спешит к нему на помощь, чтобы указать дорогу к родному порогу. Я почти привыкла к таким сигналам, однако каждый раз мне хотелось подорваться с места и бежать на помощь. Вот только… куда? Сигналы приходили ко мне довольно часто, но из разных мест, и никогда — из нашей собственной Галактики, чтобы я могла хотя бы прощупать "фонариком", кто шлет сигналы и кто на них отвечает.

Утром, пока мы завтракали тем же хлебом, холодным мясом и чаем, ежась от сырого воздуха, разведчик принес известие:

— Бандюганы-то как вчера закемарили часиков эдак в пять вечера, так до сих пор и спят. С боку на бок иногда переворачиваются, но до сих пор ни один из них не встал.

— Совсем оборзели, — удивился кто-то из партизан.

— Так давайте их и перережем, пока они спят!

— И дело с концом!

В лагере поднялся шум, Михалыч урезонил партизан резким окриком:

— Ша! Пошумели, и хватит. Бандитов, я думаю, усыпил лес. Он же у нас живой…

— Живой, живой!

— … и не такой дурак, как мы о нем привыкли думать. Ведь нам, лесорубам, спать от него не хочется. Сделаем так. Подберемся к притону, посмотрим. Если они так крепко спят, мы этому Собакину крылушки обломаем без разговоров. Одной заразой на нашей земле станет меньше. Принесло же откуда-то, и сразу в таком количестве!

На том и порешили.

— Мы с вами! — крикнула я.

— Чаво? — ответили мне. — Сиди тута, женщина.

— Сам сиди, невежа. А я, как обычно, воевать буду.

— Глотки резать? — буркнул Иваненко, мигом почуяв недоброе.

— А мы зачем здесь, Федор Семеныч, вы забыли?

— Пусть с нами тащатся, не привязывать же их, в самом деле, — махнул рукой Михалыч. — Отсидятся в кустах неподалеку. Им кунгас нужен — нехай берут. А будут шуметь — мы и их придушим.

Вооруженный отряд партизан тронулся в сторону бандитского лагеря. Огнестрельного оружия взяли ограниченно, в основном взяли с собой ножи. Местные двигались по лесу относительно легко, по незаметным тропам, производя совсем немного шума. Мы с Иваненко держались в кильватере. Недалеко от "притона" Михалыч приказал нам с Федором Семеновичем дальше не ходить, дабы "шумным сопением и топотом не будить бандитов". Мы послушно завалились в кустах, резонно рассудив, что в чужой каше нам делать нечего. Сначала было тихо, потом со стороны лагеря поднялся отдаленный шум и крик. Мы переглянулись.

— Дай-ка я схожу туда на разведку, — сказал Иваненко. — А ты сиди.

— Я с вами.

— Сиди, кому сказал. Еще там тебя не было, а так уже везде побывала. Не вздумай куда-то лезть, а не то потеряем друг друга, одна останешься.

Туша Федора Семеновича растворилась в зарослях. Наловчился-таки передвигаться по кустам не слишком шумно. Последнее предупреждение Иваненко приковало меня к месту, иначе бы я полезла в пекло тоже. Через десять бесконечных минут он вернулся.

— Резня там, девочка моя, век бы не видал. Бандиты начали просыпаться, только поздно, сейчас защищаются. Не привыкну к крови, хоть убей. Пара "кастрюль" стоит бесхозная, бери — не хочу. Только будь готова: трупов вокруг навалено, ногу поломать можно.

Вид трупов меня не смутил. Не пойму, что такого люди в них находят, что блюют и теряют сознание. Меня больше смутили штабеля стволов лимпопо. Я жалела загубленные деревья, словно они были людьми. Через убитых бандитов я перешагивала, будто через бревна. Мы разоружили несколько трупов и угнали обе шлюпки, ведь ничто не мешало это сделать. Правда, Иваненко сказал мне все, что он думает о захвате крейсера. Ну и ладно. У меня было подозрение, что я надышалась лесом лимпопо, как уснувшие бандиты. И Иваненко тоже, иначе мы бы не направили вожделенные шлюпки прямиком к "Адмиралу Гроту", находившемуся под командой бывшего офицера Рыжакова.

ВАЛЕРИЙ РЫЖАКОВ

Корабельное утро началось с неожиданности. Меня поднял дежурный сообщением, будто на борту "Адмирала" изловлен связист Власова Иваненко. Вооружившись револьвером-лучеметом, я прошел в ходовую рубку. "Изловленный" связист расселся в просевшем под ним кресле посреди рубки и заслонил собой десять румбов из двенадцати в переднем обзорном экране. Ввиду того, что связист был сильно вооружен, мои люди не знали, что с ним делать, и топтались рядом со мной с вороватым видом. Иваненко добродушно меня поприветствовал.

— Ну, здрасте, здрасте, — процедил я не менее добродушно. Черт побери, откуда он здесь взялся? Ствол новейшей конструкции, разработанный в прошлом году на военных заводах Марса, тупо таращился прямо в мою переносицу. Кроме пресловутого марсианского лучемета средней мощности, предназначенного для ближнего боя, и зарбайского автомата, бившего энергией, которую автомат заимствовал из ближайших источников, ушлый связист располагал простейшим огнестрельным оружием — старым револьвером доржианской сборки и обрезом, сварганенным из допотопного охотничьего ружья. На широком ремне связиста находилось шесть гранат, мелкая вакуумная бомба, способная разрушить любой из отсеков судна, и стальная палица. Также я заметил пару ножен разной длины. Нельзя было сбрасывать со счетов смозоленные кулачищи жирного вояки.

— Валяй, что тебе от меня понадобилось на судне с нерабочим навигационным оборудованием, — мирно сказал я.

— Судно, — сладко улыбнулся Иваненко.

— Мне оно нужно самому.

— Надо же, какое совпадение!

— Собственно, у нас договор. Ты забыл, Федя?

— Не забыл. Видишь ли, проблема в том, что я не один, а с женщиной. А у женщин короткая память. Она забыла.

— Напомни ей.

— Она договаривалась с тобой, а не со мной. Точнее, ты сам с ней договаривался. Я здесь ни при чем. Вот и напомни ей сам, без посредников.

— Что за договор? — встрял один из членов экипажа.

— Разве капитан вам ничего не объяснил? — удивился оборзевший жиртрест. — Собакин остается на Осени налаживать контакт с аборигенами, а вам всем достается крейсер вместе с лесом.

— Так и есть, — удивился в свою очередь астронавт.

— Значит, проблем нет. Рыжаков договаривался со мной и с Поморовой о совместном разделе леса, так что мы в доле.

Я начал свирепеть. Приходилось сдерживаться.

— Речь шла только о ваших жизнях, — терпеливо напомнил я. Я не мог отдать приказ взять Иваненко, заведомо невыполнимый. По глазам видел — парень не шутит, и отвлечь его разговорами будет сложно. А еще я помнил, что Иваненко — власовец, а значит — воин.

— Кэп, мы не в курсе, — повернулись ко мне бандиты.

— А кто поведет "Адмирал", остолопы? — ответил за меня Иваненко с сарказмом. — Рубка-то у вас, я смотрю, не в порядке.

Двое моих ребят синхронно сделали выпад, слопали марсианский заряд и затихли на палубе. Я благоразумно остановился на полпути от связиста, успевшего другой рукой вскинуть зарбайский автомат.

— Не надо ссориться, — мягко посоветовал связист.

— Где Мария? — резко спросил я.

Иваненко усмехнулся и склонил голову.

— Она в шлюпочном отсеке и ждет тебя.

Я злобно фыркнул, повернулся к дулам спиной и отправился в шлюпочный отсек. Адреналин закипал все сильнее: я опасался какой-нибудь ловушки, подстроенной этими двумя чокнутыми, но не мог сообразить, что меня может ожидать. За мной по моему знаку последовали два человека.

Мария сидела в челноке, который стоял на рельсах внутри шлюпочного отсека. Она увидела меня и неприлично расхохоталась:

— С охраной? А я здесь одна.

Осмеянный, я из осторожности озырнулся по сторонам, что вызвало новый взрыв веселья. Иваненко правильно заклеймил моих людей остолопами: сначала они прозевали прибытие сразу двух шлюпок с власовцами, затем одного из них и вовсе упустили из виду. Все это время Мария могла заниматься на судне невесть чем и успеть подстроить какую-нибудь пакость. Я побагровел с досады. Моя бордовая рожа не вызвала смеха Поморовой только благодаря слабому освещению отсека. Чтобы не выглядеть еще глупее, я отослал своих людей прочь. Рыжая бестия поманила меня в челнок пальцем. Я сильно опасался ловушки, очень сильно, однако демонстрировать нерешительность означало новое осмеяние. Я запрыгнул в челнок, сел в пол-оборота к ней и водрузил локоть на спинку кресла за ее спиной. За ремнем у нее торчал доржианский пистолет. Я неторопливо вытащил пистолет и сунул его себе за ремень. Мария даже бровью не повела. Больше оружия при ней я не заметил. Зато заметил узкие штанишки цвета хаки, тонкую неброскую куртку и майку телесного цвета с глубоким декольте, сидящую на ее конопатых титьках просто в облипку. Видимо, титьки служили ей вместо лучемета. Майка визуально сливалась с кожей и сбивала с толку.

— Ты выглядишь еще более великолепно, чем раньше. Осенний загар тебе к лицу, — сообщил я ей. — Ты решила принять мое предложение?

— Нет, — нараспев мяукнула Мария со смехом.

— Значит, ты остаешься на судне с моим экипажем. Вот и замечательно. Мне как раз не хватает лоцмана.

Мария вскинула темные брови и усмехнулась:

— Разве в вашей команде нет штурмана? Это упущение. Или вы собрались под начало Власова?

— Ни под чьим началом я не буду, Мария. Я сам по себе.

— Как же, — рассмеялась она. — А Собакин?

— Собакин всего лишь владелец крейсера, самозваный и уже бывший.

Мария презрительно фыркнула. Я продолжил:

— Я предлагаю тебе перейти ко мне в команду. Власов не умеет распоряжаться твоим талантом. Это все равно, что прятать в сундуке бриллиант. А я придам бриллианту подобающую оправу.

— Вы всерьез полагаете, что я способна бросить Онтарию, друзей и уйти в банду?

— Случается, что бандиты меняют банды и своих руководителей.

— Вот и вербуй бандитов! Ваше предложение было бы оскорбительным, не будь оно таким смешным!

— А ты подумай, Мария. Мы вдвоем…

— Нет!!!

Эхо отказа заметалось по металлическим стылым углам.

— Хорошо, Мария. Я ценю твою верность. В ходовой рубке сейчас восседает твой приятель Иваненко и никого туда не пускает. А нас с тобой он пустит.

С этими словами я бросился на нее с целью скрутить ей за спиной руки и отпрянул от нее, как ужаленный. Огненно-яркая женщина на миг стала ледяной, настолько ледяной, насколько горяч огонь. Я машинально взглянул на свои ладони, на которых алели два замечательных ожога. Пузыри были обеспечены. Вскинул взгляд на Марию, которая сидела рядом и улыбалась победной улыбкой. А глаза смотрели с неприкрытой ненавистью. Красивые глаза, светло-карие, опушенные темно-рыжими ресницами. Такая женщина имеет возможность отстаивать независимость. Бросаться на нее не следует. В челноке стало холодно, но я задыхался от жара. Я медленно протянул к ней горящую ожогом руку. Она перестала улыбаться, глаза по-кошачьи сузились и стали еще красивее, взгляд стал настороженным. Она была готова к прыжку, опасному, разящему, и я опасался сделать лишний вздох. Моя рука осторожно коснулась ее затылка и расстегнула огромную заколку. Огненно-рыжие волосы обрушились мне на руку. Мягкий, тяжелый огонь волос жег мне руку, только не льдом, а моей собственной страстью. Я неторопливо наклонился к ней и поцеловал ее в губы, а мои обожженные руки обвились вокруг упругого стана. Ее бюст мягко уперся мне в грудь. Она не стала наказывать меня за поцелуй, только крепкое, мускулистое, тонкое тело, теперь уже горячее, напряглось в моих руках. Ее пальцы коснулись моей щеки — меня до самых пяток пронзил электрический заряд.

— Тебе пошла бы моя фамилия, — шепнул я ей в губы. Стоило мне ослабить объятия, как она, изогнувшись, выпрыгнула из челнока и резко захлопнула люк. Я дернулся следом и еле успел выдернуть пальцы из зазора, иначе остался бы без пальцев. С разгону я крепко приложился об крышку люка физиономией и локтями. Люк автоматически задраился. Я и опомниться не успел, как челнок с шелестом дунул по рельсам к выходу. На несколько секунд лодчонка задержалась в крошечном переходном тамбуре, из которого вышел воздух, а я ничего не мог предпринять и в бессильной злости бил кулаками по стенкам челнока. Имея за бортом почти вакуум, люк, увы, не открывался. Затем язык причала вывез челнок за борт моего собственного судна и задвинулся обратно, оставив челнок висеть рядом с "Адмиралом". Причал автоматически задраился. Это было еще не все. Мгновение спустя громоздкая бочина крейсера и челнок отдалились друг от друга, и "Адмирал Грот" исчез в подпространстве. Челнок получил отдачу в борт, и мне пришлось бороться с вращающейся вокруг собственной оси машиной.

Меня вышвырнули с борта собственного корабля, и я вылетел оттуда, не задевая сажи! Я зарычал от бессильной ярости. Ну, попадутся мне они оба! Немного спустив злость на стенках суденышка, я повернул челнок в сторону планеты. Сожженные ладони не давали забыть о себе. Горели не только они — горела грудь, помнившая прикосновение груди Марии, горели губы после поцелуя, горело все тело от вожделения.

Для того чтобы спуститься к поверхности планеты на утлом суденышке, мне пришлось изрядно потрудиться, потому что приземельное пространство Осени было сильно замусорено обломками судов осианцев и доржиан, а челнок не был приспособлен для защиты от подобных кусков. Спустя тридцать шесть часов изнурительной работы я завис над бывшим лагерем Собакина, представлявшим собой то ли поле брани, то ли развороченное кладбище. Зрелище было жуткое. Вызвал Собакина на связь. Степашка живо откликнулся и принялся страшно браниться, крепко кроя каких-то партизан. Из его ругательств я понял, что лагерь разгромили не то партизаны, не то местные ополченцы. Ну и поделом! Я остро переживал потерю судна и богатства в его трюмах. Особенно остро я переживал поражение, нанесенное мне женщиной. Поэтому при виде жуткого разгрома банды Собакина я только позлорадничал. Мало того, я испытывал неподдельную гордость за земляков. Значит, мои соотечественники умеют постоять за себя. Я направил суденышко на встречу с подельником. Посмотрим, что можно еще извлечь из нашего сотрудничества. Если ничего, всегда можно покинуть его. Как-никак, а я нахожусь на родной планете.

РИЧАРД АДАМСОН

Я бы не стал утверждать, что сообщение Власова о событиях на планете Осень повергло общественность в шок. Как на грех, именно сейчас велась предвыборная кампания в связи с безвременной кончиной Президента Содружества Тода Теренса, и на ее фоне захват государства Осень ближайшими соседями немного померк. Исполняющий обязанности Президента Энтони Вулдровт организовал встречу всех глав государств Содружества. Встреча состоялась по межзвездной связи. Зал переговоров представлял собой большое круглое помещение, торжественно оформленное в бело-золотом тоне. Участники переговоров располагались перед экранами видеофонов, каждый в своих апартаментах, а их изображение передавалось на большие экраны в пустом зале переговоров.

— Необходимо немедленно остановить агрессора, — высказался президент Кардабая.

— Полностью согласен, — поддержал главнокомандующий флотом Содружества адмирал Коломенский. — Преступников надо отдать под трибунал! Струмилло — первую голову.

— Вы не владеете информацией, — парировал Эдвард Струмилло, президент Очира.

— Я владею информацией, что по вашей вине погибло множество людей, государство захвачено вами, а власть узурпирована.

— Я не захватывал Осень, — заявил Струмилло. — А люди погибли оттого, что зачем-то полезли в драку.

— Господин Вулдровт, я считаю отправку флота на защиту Осени железной необходимостью, — твердо сказал Коломенский. — Не понимаю, какие тут могут быть разговоры.

— Позвольте, но ведь захват Осени не является единичным случаем, — вставил слово император Западной Висты. — В истории Содружества подобное уже бывало. Гибли люди, и совершенно напрасно. Проходило время, и все вставало на свои места без вмешательства Содружества. Все мы люди, и не все ли равно, какое имя носит человек, ставший очередным главой государства?

— Вы считаете, что меняется только имя? — спросил Власов, числившийся в Содружестве как президент Онтарии. — А как быть с гибелью людей, с экономическими убытками?

— Убытки одного из миров Содружества являются убытками всего Содружества, — заметил я. К сожалению, император был прав. Прецеденты имели место. Возникшие в связи с самозахватом проблемы рассасывались сами собой. Ничего всерьез не менялось, кроме фамилии руководителей и людей в правительстве. Для мирных жителей все оставалось по-прежнему, они успокаивались и продолжали заниматься своими делами. А затем следовали очередные выборы, и все возвращалось на круги своя.

— В данном случае погиб целый флот, — сказал Власов. — Были уничтожены все военные корабли государства. Ни один человек не спасся.

— Вы передергиваете факты, Власов, — невозмутимо ответил Струмилло. — Откуда вы знаете, что никто не спасся? Конечно, кое-кто погиб, однако моей вины в этом нет. Они лезли на нас, как бараны. Что нам еще оставалось делать?

— Эти бараны защищали родную планету от оккупации, — заметил Власов.

— Не вам говорить об этом, вы же у нас оккупант номер один, господин Власов. Сколько миров вы захватили не далее, как три года назад?

Вулдровт постучал китайским бронзовым молоточком по бронзовой тарелочке, призывая к спокойствию.

— Мы уже разобрались с этим случаем, — произнес он. — Мсье Струмилло, не разжигайте страстей и не уводите разговор в сторону. В данном случае речь идет о вас, а не о Власове.

— Ни о какой агрессии речи не идет, — заявил Струмилло. — С голов мирных жителей не упал ни один волос. Погибли только люди, выступившие против нас с оружием в руках, то есть непосредственно флот. Больше никаких жертв не было. Мирное население мы не трогаем. То же касается и туристов, отдыхающих на курортах планеты. Они о происшедшем знают только из местных новостей.

— Вы нарушили закон о ненападении, прописанный в Конституции Содружества, мсье Струмилло, — напомнил Вулдровт. — Я требую немедленно вывести войска из государства Осень.

— Я не нарушил ни одного закона, — заявил Струмилло. — Как можно захватить то, что принадлежит мне по праву?

— Вы о чем нам здесь рассказываете? — сердито спросил Коломенский.

— Хочу напомнить вам историю Осени. Вернее, Очира, потому как история Осени является частью истории Очира.

— Не затягивайте, пожалуйста, — строго попросил Вулдровт.

— Если в двух словах, колонию на планете Осень основали мы, доржиане, и случилось это 280 лет назад. Осень испокон веков входит в состав Очира, и до сих пор в законодательстве ничего не изменилось. Осень является нашей собственностью, так что заявление об узурпации власти является, мягко говоря, несостоятельным, если не оскорбительным.

Вулдровт указал секретарю проверить данные.

— А что погибли люди — нашей вины здесь нет. Президент Осени встретила нас, хозяев колонии, ракетами ближней дальности и торпедами.

— То есть до последнего надеялась на мирный исход инцидента, иначе вы были бы встречены иными ракетами, — ввернул Власов. — Кстати, вы можете объяснить отсутствие здесь президента Осени?

— Я не намерен отвечать на ваши вопросы, Власов, — надменно отрезал Струмилло.

— Я повторяю вопрос господина Власова, — напыщенно изрек Вулдровт.

— Президент Осени еще не избран. Я представляю интересы обеих планет.

— Ах, вот как? — удивился Вулдровт. — Что-то я не припоминаю, чтобы кто-то объявлял импичмент действующему президенту Осени.

— Сурепова — узурпатор, а не президент.

— И все ее предшественники — тоже? — едко уточнил я.

В это время Вулдровт получил отчет секретаря.

— Все верно, — сообщил он. — Осень действительно являлась колонией Очира, однако 120 лет назад Содружество присвоило ей статус равноправного государства.

— Получается, вы сами передергиваете факты, мсье Струмилло, — сказал я.

— Ну что ж. Теперь Осень — составная часть Очира, — невинно ответил Струмилло. — Можно сказать, что так сложилось исторически. Вы же не станете с нами воевать, господин Вулдровт?

— Вы — военный преступник, Струмилло, и вы непременно попадете под трибунал, как только я выбью ваши войска с захваченной вами планеты, — прогрохотал Коломенский.

— Думаю, не стоит этого делать, — высказался шейх Фаины. На каждом пальце шейха посверкивали перстни. Когда-то он правил половиной планеты Фаина, однако ловко захватил власть во второй половине и превратил всю планету в одно государство. Надо сказать, что придание планете целостности пошло только на пользу. При желании этот исторический факт можно обернуть в пользу Очира. Шейх продолжил:

— Мало нам потери целого флота и еще части флота самих доржиан. Очередные военные действия в попытке вернуть прежний порядок на Осени снова приведут к кровопролитию. Мы до сих пор не располагаем данными о числе погибших в осеннем инциденте, и снова предлагаем развязать локальную войну. Не многовато ли будет жертв? Пусть все остается как есть. До сих пор насильственная смена власти на мирах Содружества ничем дурным не заканчивалась.

Все же шейх не стал приводить Фаину в пример, дабы не напоминать вслух о собственном грешке.

— Речь идет не о смене власти, а об оккупации, — отозвался президент Кардабая. — Я знаю, что значит оккупация, даже если оккупанты не трогают мирное население. Я говорю о Власове. Да, в случае оккупации им Кардабая жители не пострадали, однако все жили в ожидании чего-то жуткого, каждый мирный кардианин жил в страхе, боялся за себя, за свои семьи, детей, за свое имущество. Часть населения ушла в леса с личным оружием. Когда Власов передал мою страну обратно под юрисдикцию Содружества, мы все с облегчением вздохнули. Я говорю это к тому, что подобные случаи в Содружестве должны быть исключены.

— Заметьте, это говорит ставленник Власова, — обличил Струмилло кардианина.

— Да, это так. Однако я — потомственный кардианин и прослужил при дворе императора Кардабая тридцать лет.

В зале переговоров стало слишком шумно, и Вулдровт постучал молоточком.

— Я назову настоящую цель агрессии, — громко заявил Власов. — Цель — природные богатства Осени.

— Суша планеты почти сплошь покрыта лесом. Вы о древесине? Древесина ценится высоко, но не настолько, чтобы убивать из-за нее людей, — удивился император Западной Висты. — А что там есть еще?

— А еще там произрастают уникальные деревья под названием лимпопо, — начал разъяснять Власов. — Те самые, которые спасают людей от стрессов и депрессий, и которые на черном рынке стоят триста тысяч соло за один кубометр.

— Так значит, это волшебное дерево растет на Осени? — поразился шейх Фаины. — Почему-то я думал, что оно растет где-то на безлюдной планете, о которой знают только контрабандисты.

— Волшебное дерево растет на Осени. Осианцы держали это в тайне, потому что боялись за свое сокровище. Об этом пронюхали доржиане через своих разведчиков, и при первом же представившемся удобном случае последовало вероломное нападение, — сказал Власов.

— Кончина Президента Содружества и предвыборная суета являются очень удобным случаем, — добавил я. — Доржиане решили под шумок захватить соседнее государство, справедливо полагая, что в предвыборной гонке будет не до них, а затем поставить общественность пред свершившимся фактом.

— Выходит, осианцы обогащали свою казну в обход Содружества, — сделал неожиданный вывод Вулдровт.

— Речь сейчас не об этом, — отмахнулся я. — С этим разберемся позже. Осианцы попали в беду, кроме того, уникальный лес безжалостно вырубается доржианами, и скоро от него не останется ни одной жалкой былки.

— Какие у вас доказательства? — поинтересовался встревоженный Струмилло.

— Есть свидетели вырубки леса вашими соотечественниками. Они действуют по вашему приказу, не так ли? — наседал я. — Кстати, чем вы объясните молчание Осени в эфире? До сих пор не поступило ни одного сообщения от отдыхающих там туристов, в том числе тех, кто должен уже вернуться или быть в пути к дому. Их родные и близкие осаждают турфирмы, а заодно и филиалы Управления по обеспечению галактической безопасности.

— Мы вынуждены были закрыть сообщение с планетой на время военных действий, чтобы не нагнетать беспочвенную панику в Содружестве. К тому же мирные корабли с туристами на борту могли попасть под обстрел.

— Мы упускаем из виду еще один нюанс, — сказал Власов. — На Осень явилась банда небезызвестного Собакина для вырубки уникального леса. Прибыл господин Собакин, прошу внимания, на крейсере "Адмирал Грот", боевой единице Вооруженных Сил Содружества.

— Вот как? — заинтересовался адмирал Коломенский. — "Адмирал Грот" бесследно исчез пару месяцев назад. Значит, это рука Собакина?

— Собакин вошел в сговор с каперангом Рыжаковым, — объяснил Власов. — Сурепова могла бы справиться с преступниками своими силами, потому что располагала военным флотом, но доржиане лишили ее такой возможности. Это еще не все. Банду почти поголовно вырезали мирные жители.

— Вырезали? — ужаснулся холеный император Западной Висты, сверкая огромным бриллиантом в перстне.

— Именно вырезали. Это предупреждение, господин Струмилло. Что вы предпримете, когда партизаны возьмутся за вас? Вы ведь в их родных лесах занимаетесь тем же самым, что и злополучная банда.

Струмилло впервые промолчал.

— Не думаю, что вы станете с ними договариваться, — добавил кардианец, переживший оккупацию.

— Ну, почему же… — неуверенно начал Струмилло, но тут Вулдровт постучал китайской медью, потому что в зал переговоров гудел, как улей. Далее последовали выступления каждого из руководителей государств Содружества. Мнения разделились. Я придерживался мнения, что с доржианами следует договориться о добровольном выводе войск с планеты и флота из околопланетного пространства. Я сильно опасался возможного кровопролития.

Наконец Энтони Вулдровт подвел итог. Он понимал, что от правильности его решения напрямую зависит, станет он Президентом или нет.

— Мсье Струмилло! Я объявляю вас виновным в развязывании военных действий на территории Содружества, в узурпации власти в государстве Осень; в гибели множества людей, точного количества которых мы пока не имеем возможности узнать; в уничтожении военного флота Осени, который является составной частью Вооруженных Сил Содружества, и частичном уничтожении своего собственного флота; в нанесении серьезного материального ущерба Осени, в причинении серьезных неудобств гостям планеты, среди которых много детей; в провоцировании мирных жителей на кровавую резню…

Вулдровт поименно перечислил нарушенные Струмилло статьи Конституции Содружества, которых набралось порядка двадцати штук. Я мог с лету добавить еще несколько.

— Обойдемся без кровопролития, — жестко закончил Вулдровт. — Господин Струмилло, я приказываю вам немедленно вывести войска с планеты и вернуть флот на свои собственные военные базы. Адмирала Коломенского я прошу проследить за исполнением приказа.

Струмилло поступил "по-английски": его экран погас при полной тишине зала. Президент Очира не попрощался.

Сразу после переговоров с главами государств мы с Вулдровтом и Коломенским провели совещание. Ближе всех к зоне конфликта находилась Онтария, в 76 часах ходу в подпространстве. Военный флот Онтарии, естественно, входил в состав флота Содружества, и мы решили дать приказ Власову перебросить часть флота в район Осени, находиться там и ничего не предпринимать до следующего указания. Адмирал Коломенский направится к Осени с эскадрой, хотя переброска эскадры от Солнечной Федерации до Осени займет 10–11 суток. Мы же решили начать переговоры с Очиром, чтобы избежать кровопролития.

АЛИКА ЮРЬИНА

Больше всего на свете нам хотелось улететь домой, а мы не могли даже отправить весточку нашим матерям. Как могли, мы оберегали детей от негативной информации. Внешне в детском санатории ничего не изменилось, не считая введения даже здесь комендантского часа и запрещения самовольно покидать территорию санатория. Комендантский час ввели доржиане, а уходить из санатория запретила администрация, потому что опасалась инцидентов с оккупантами. Все происходящее, мягко говоря, не укладывалось в голове, и поначалу даже не воспринялось всерьез. Но когда отдыхающие здесь родители с детьми по окончании путевки не смогли отправиться по домам, потому что доржиане не пустили их даже в космопорт, мы сообразили, что дело плохо. С нами отдыхала и семья Олега Юрьина. Мы купили путевки прямо в Мильгуне, чтобы обеспечить детям максимум удовольствия от пребывания в этом раю. И вот рай помрачнел… Солнце по-прежнему пекло так, что в полдень на открытом месте мы чувствовали себя, как на раскаленной плите, а ноги жгло даже сквозь подошву. Утром и вечером по-прежнему было сказочно хорошо, ночи оставались чудесными, но теперь нас всех не покидала тревога. Никто не мог предсказать, чем кончится эта из ряда вон выходящая история. Я мучилась бессонницей, нервничала, сильно боялась за детей. Удручала невозможность подать весточку куда-либо за пределы Осени. Более того, именно это казалось самым зловещим фактом. Алена переживала больше моего, то и дело плакала, ведь она была коренной осианкой. Наши мужья успокаивали нас, и я иногда удивлялась, откуда у них столько на нас терпения.

Небольшие групповые экскурсии администрация, однако, не запрещала, и мы пользовались этой возможностью, чтобы отвлечься и развлечь детей. Обе наших семьи участвовали в походах-экскурсиях почти каждое утро. Длились они обычно часа по два-три. За территорию санатория мы не уходили. Человек двадцать — двадцать пять бродили по берегу озера Мильгун или забирались недалеко в лес. Прогулки не надоедали, хотя ходили мы одними и теми же маршрутами. Вечером дети купались в озере. Если бы факт оккупации не нависал над нашими головами, словно дамоклов меч, все было бы замечательно. К счастью, оккупанты нас не только не трогали, но даже не появлялись в санатории, и мы их в глаза не видели.

Зато нам довелось познакомиться с бандитами. Они с дикими воплями повыскакивали из зарослей и в мгновение ока нас окружили. Женщины завизжали, дети повисли на родителях.

— Что вы делаете, волки, это же дети! — возмутился Женька, и тут же получил по зубам от одного из бандитов.

Поднялся детский рев.

— Урезоньте детей, мамаши! Следуйте за нами!

Под дулами лучеметов мы потащились с бандитами в лес. Шли два с половиной часа подряд. Бандиты ни разу не дали нам отдохнуть, хотя с нами были маленькие дети, которые не могли идти долго, и их несли матери. Нас подгоняли, не выбирая выражений, даже толкали в спины. Отцов, пытавшихся защитить семьи, избивали на наших глазах, на глазах их же детей и жен, визжавших от страха. Те притихли. Нас пригнали к скалистой местности, какое-то время гнали по камням, затем наконец остановили. Мы, измученные, попадали на голые камни. Сидели тесным кругом, старались не поднимать глаз на бандитов. Женщины ссутулились. Бандиты поодаль слонялись без дела, но за нами постоянно велось наблюдение. Наши мужья пытались выяснить, чего они добиваются, зачем мы все им понадобились, но в ответ им только пригрозили побоями. Так прошли два кошмарных дня и одна ночь. На голых камнях, под открытым небом. Нас кормили два раза в день, очень скудно, дичью и местными овощами, воду давали тоже только дважды. Мы, родители, почти все отдавали детям. Моя Катенька, которая все хорошо понимала, старалась засунуть мне в рот кусок мяса, который я ей отдала, и я не выдержала, отвернулась от нее и тихонько заплакала. Днем мы изнемогали под солнцепеком, некоторые дети даже теряли сознание. За просьбу дать воды хотя бы детям наши мужья опять схлопотали, и тогда уже мы, матери, собрали делегацию и потребовали встречи с предводителем. Нас отматерили прямо при детях, но главаря позвали.

— Чего вам надо? — рявкнул на нас тщедушный растрепанный парень лет тридцати пяти.

— Прежде всего, воды для наших детей.

— А зачем?

— Как зачем? — возмутились мы. — Они хотят пить. Это бесчеловечно — морить детей голодом, держать на солнцепеке и особенно не давать воду.

— Здесь я решаю, что человечно, а что бесчеловечно. Вы еще крови не нюхали, курвы. Будете рыпаться — понюхаете. Не особенно-то зарывайтесь, мои люди долгое время пробыли в космосе и давно не видели женщин…

Мы, возмущенные, смешались. Мы собирались поговорить с ним, спросить, зачем нас здесь держат, но теперь боялись. Рядом находились дети, всё видели, и мы остерегались спровоцировать бандитов на какие-либо действия. Опустив глаза, мы торопливо вернулись к семьям. Женя с Олегом опознали в главаре некоего Собакина, давно объявленного в розыск.

На исходе второго дня ряды бандитов пополнились еще одним человеком. Он прибыл в лагерь на большой закопченной посудине с избитыми и поцарапанными бортами. Мы настороженно следили за его передвижениями. Выпрыгнув из непонятного громоздкого флаера, если это был флаер, он направился прямо к нам. Когда он приблизился к нам, мы разглядели его злое, небритое, искаженное лицо с леденящим взглядом. Мы непроизвольно скучились еще сильнее, стремясь плотнее притиснуться друг к другу. Дети прилипли к родителям. Он остановился, некоторое время молча нас разглядывал, затем так же молча повернулся и пошел прочь. Навстречу ему выскочил Собакин.

— Ты что, Степашка, совсем охренел? — встретил его прибывший бандит. Далее между ними произошла страшная перебранка. Нас удивило, что прилетевший неведомо откуда бандит потребовал освободить женщин и детей. У нас у всех вмиг вспыхнула надежда, смешанная со страхом, и мы, затаив дыхание, следили за обоими бандитами. Только теперь, из их перебранки, мы узнали, что Собакин потребовал у доржиан за нас выкуп и космический корабль, а те просили его подождать. Перебранка закончилась натуральной дракой. Мы пригибали головы детей к земле, чтобы они не смотрели. Оба бандита были вооружены. Подскочивших на помощь Собакину бандитов незнакомец ухитрился застрелить из пистолета прямо из-за спины главаря. Драка закончилась быстро: Собакин был застрелен. Бандиты громко ругались. Под резкими командами прилетевшего бандита они отволокли тела убитых прочь. Мы были в ужасе от развернувшихся перед нами диких сцен. Дети даже боялись плакать. Затем новый главарь подошел к нам и произнес:

— Меня зовут Валерий Рыжаков. Теперь я здесь командую. Мои люди отведут женщин и детей обратно в санаторий. Мужчины останутся. Я буду вести переговоры с доржианами об обмене заложников на хорошее судно, также я потребую с них двадцать миллионов соло. Почему так много? Я объясню. Доржиане здорово проштрафились перед Содружеством, и скандал с туристами им не нужен. Если с вами что-либо случится, скандал получится чересчур громкий. Так что пусть раскошеливаются.

Затем он велел накормить нас еще раз, причем в этот раз нам дали сухари и яйца, и приказал дать вволю воды. Мы плакали от счастья и от страха, потому что не верили, что все происходящее — правда, и потому что наши мужья и папочки остаются в заложниках. Мы не отправились в обратную дорогу немедленно, потому что уже темнело. Ночью никто из нас толком не спал, мы боялись, как бы новый главарь не передумал. Утром нас, однако, и в самом деле под конвоем повели обратно. В этот раз шли гораздо дольше, потому что Рыжаков приказал своим людям не гнать нас и давать отдыхать. Нас сопроводили почти до самого санатория, а затем бандиты растворились в лесу. Дружно плача, мы побрели в санаторий. Яркий солнечный день был черен, как угольная яма. В голову в это время не приходило ни одной мысли. Только позже, уже лежа на диване вместе с прильнувшими ко мне детьми, я мимолетно подумала, что скандал доржианам обеспечен более чем грандиозный. Больше всего на свете нам хотелось получить назад мужей и отцов и немедленно убраться с этой планеты.

МАТВЕЙ ВЛАСОВ

Я выполнил приказ главнокомандующего и привел часть своего флота в околоземное пространство Осени. Эскадра зависла на высоких орбитах. Пространство ниже занимали доржиане. Выполняя приказ, я не предпринимал никаких действий. Переговоры с оккупантами вело Управление по обеспечению галактической безопасности Содружества вместе с исполняющим обязанности Президента. К двум моим линкорам, четырем эсминцам, восьми крейсерам и двадцати канонеркам присоединился приснопамятный крейсер "Адмирал Грот" под весьма сомнительной командой связиста Иваненко. Судно пришлось взять на абордаж и отбить у бандитов. Команда Рыжакова доблестно защищалась, несмотря на наш перевес. Я перевел бандитов на разные корабли и посадил под замок, чтобы впоследствии передать правосудию. Федор с Марией предстали пред мои очи в медблоке в строгом царстве Ивана Сергеевича. Мария с ожоговым ранением в грудь лежала в гравикойке. Иваненко с видом умирающего развалился в кресле. Мой приятель изрядно отощал, лицо его стало серым, даже черным.

— Ф-фу, ну наконец-то, — проговорил Федор. — Этот зверинец на "Адмирале" ни на секунду не давал расслабиться. Четверо суток толком не спал. Эти зверушки постоянно выжидали, когда я отвлекусь хоть на миг. Ну, пострелял несколько человек, одного задушил, было дело… Марию вон зацепили в перестрелке. Даже не знаю, кто, бандиты или свои же.

Я склонился над Марией. Федор выкарабкался из кресла, сунулся туда же. Мария потускнела, осунулась, а взгляд у нее стал пугающе бессмысленным и тяжелым, таким же, как несколько лет назад, когда ее впервые доставили на "Боевого слона". Только в этот раз меня этот взгляд не напугал, а наоборот, вызвал щемящую жалость. Иваненко тоже взирал на нее с жалостью. Сказал ей:

— Только не залезай ко мне вовнутрь, а то мне себя одного таскать тяжеловато. С тобой-то я, конечно, хоть на край света, если дети отпустят.

И мне:

— Пока дрых в рубке "Адмирала", она охраняла меня с лучеметом. Если бы не она, меня бы грохнули… — и рухнул обратно в кресло. Я держал Марию за слабую руку.

— Как она себя вела? — спросил у Федора.

— Драть ее надо, как сидорову козу, — буркнул связист. — Зажал бы ее промеж ног и выдрал.

— Прям сейчас? — тихонько шевельнулась Мария. — Валяйте, может, мне понравится.

Иваненко только сплюнул с досады:

— Тьфу… Тут, Василич, такое дело. По Осени все еще рыщут ошметки банды Собакина. Захватили заложников. Женщин и детей они на третьи сутки отпустили, даже сопроводили до детского санатория. У них остаются еще четверо мужчин. Собакин куда-то запропастился, а Рыжаков требует с доржиан двадцать миллионов и корабль.

— Это проблемы доржиан. Они эту кашу заварили — пусть расхлебывают.

— Ухлопов ищет Сурепову. Оккупанты обнаружили в казне Осени совсем немного, и Ухлопову закралось подозрение, что исконное правительство казну припрятало. Никого из членов правительства найти не удалось, все будто сквозь землю провалились.

— Интересно.

— Я же так думаю, Матвей, что если кого-нибудь из них удастся найти, ему не поздоровится. Струмилло отказывается распаковывать на заложников собственную казну, то есть казну Очира.

— Ему дорого обойдется жадность.

Иваненко не ответил. Он неподвижно сидел в кресле с раскрытым ртом и глазами. Я испытал мгновенный испуг — не умер ли он?! В палату ворвался Иван Сергеевич:

— А ну все брысь отсюда! Так, заснул. Даже глаза не закрыл. Пригласи-ка пару дюжих ребят, пусть перетащат его на койку в соседнюю палату. А ты иди, иди, нечего здесь пространство загораживать. У меня есть для тебя новость, я сообщу тебе, как только немного освобожусь.

Поздно вечером Иван Сергеевич позвонил мне и просил прийти к нему в каюту. Я застал его сидящим в кресле-качалке и закутанным в теплый плед. Вид у него был усталый.

— Я вот о чем хотел тебе сказать, — сказал он, пока я сам себе наливал чай, а заодно и профессору. — Ученик моего старого друга опубликовал результаты своих многолетних исследований. Он офтальмолог, Матвей.

Я насторожился.

— Он вернул зрение уже трем пациентам, слепым от рождения.

— Ну и что? Слепым уже давно возвращают зрение.

Я пристроился на пуфик напротив Ивана Сергеевича. Этот пуфик у Качина был мой, продавленный и очень удобный.

— Не совсем так! Не во всех случаях. Этот врач имплантировал им новые глаза, которые вырастил в лабораторных условиях. Восстановил… как это проще сказать… нервные связи. Пациенты сейчас находятся под наблюдением, результаты обнадеживают.

Я ощутил разочарование и заявил:

— Это не мой случай. Я не слепой.

— Какое это имеет значение? На свете есть человек, способный поменять пациенту глаза. Заменить их другими. Скажу больше: он может вырастить твои собственные глаза. Каждая твоя клеточка несет информацию…

И рявкнул из-под пледа сердито:

— Ты меня слушаешь?! Он трем человекам вернул зрение, трем безнадежно слепым!

— Только троим? А скольким не вернул?

— Он давно уже работает в этом направлении, но помогать пациентам он отважился только теперь, когда стал полностью уверен в успехе операции.

— Ты думаешь, в моем случае это возможно? — отозвался я. — Ты же сам говорил, что мой организм подстроился под мои глаза. Ладно, предположим, пересадить новые человеческие глаза теперь возможно. А как это отразится на моем организме?

Качин сердито фыркнул и забурчал:

— Если так и будешь сидеть, сложа руки, ничего не узнаешь.

— И что я должен делать? — спросил я, хотя знал, что именно Иван Сергеевич мне ответит.

— Надо лететь туда, к Селиму. Селим ибн Баязид аль-Абоси, офтальмолог с мировым именем, доктор медицинских наук. Он живет на Фаине, не на Земле.

— На Фаине христиан не очень-то жалуют.

— Что может случиться с христианином на Фаине? Не мели чепуху, Матвей. Что-то я не пойму, куда ты клонишь.

— Видишь ли, Сергеич, у меня нет достаточных стимулов, чтобы подвергать себя медицинским исследованиям и тем более демонстрировать кому-то свое уродство.

Я разозлился на себя за то, что вынужден расстроить старого человека. Ведь будет переживать, потеряет сон! Он уже заворчал слезливо:

— Ишь ты, стимулов ему недостаточно…

— Иван Сергеевич, пусть остается, как есть. Я уже двадцать лет такой, уже привык. Заводить семью не собираюсь. Какой из меня семьянин? К тому же неизвестно, чем кончатся такие исследования, так что суетиться ни к чему.

— Двадцать лет, пфи! — фыркнул Качин презрительно. — Кстати, некоторые мои ученики ухитряются жениться в семьдесят лет, да еще и детей заводят! Стоит вернуть человеческий облик хотя бы ради этого!

Я не хотел тратить время на пустопорожний разговор и едва сдерживал раздражение. Еще я испытывал недовольство собой, а это тоже раздражало.

— Насчет медицинских исследований не беспокойся, — продолжал Качин. — Селим будет проводить их не один, а со мной. Мы будем работать в паре.

— А ты уверен, что он будет с тобой работать? — цеплялся я за каждое слово.

Качин вздохнул и раскололся:

— Я с ним уже договорился. Я выходил с ним на связь, мы с ним славно побеседовали. Замечательный молодой человек! Он с удовольствием тобой займется.

— В этом я не сомневаюсь. Черт бы вас побрал! Я никуда не собираюсь лететь, ни на какую Фаину. Я ничего не хочу менять.

— Может, тебе не хочется потерять кое-какие способности? — с подозрением спросил Качин.

— Я давно ими не пользуюсь. Нет, дело не в этом. И в самом деле, до этого нашего разговора я считал, что вернуть себе человеческие глаза является верхом моих желаний, а теперь я понял, что это не так. Я давно уже привык к черным очкам, окружающие тоже ко мне привыкли. Извините меня, Иван Сергеевич. Не стоит расстраиваться.

— Да мне-то что? — насупился старый врач, тщетно скрывая огорчение, а в голосе проскальзывали старческие слезы. — Мне все равно, это твоя головная боль, а не моя…

Потом приподнялся в кресле:

— Как я не буду за тебя переживать, ведь ты — самый главный мой пациент во всей моей длинной жизни!

— Я не пациент! — оскорбился я. — Я всегда считал себя твоим другом, и вдруг оказалось, что я всего лишь пациент! Я абсолютно здоров, если ты до сих пор этого не знаешь.

Качин замолчал и нахмурился, только громко сопел и раскачивал кресло-качалку, толкаясь от пола тощей ногой. Я подосадовал на себя за несдержанность. Я умею быть терпеливым с подчиненными и с кем бы то ни было, почему же я позволяю себе несдержанность со старым человеком? Потому что считаю, что старый друг простит? Тут мы оба одновременно извинились друг перед другом.

— Я не собирался тебя обижать, — примирительно сказал старый врач. — Конечно, ты мой друг, но все же сперва ты стал моим пациентом, а уж потом другом. Твое здоровье для меня важнее, чем тебе хотелось бы, и от меня оно тоже зависит. Я потратил на твои глаза слишком много времени, сил и нервов, чтобы отступиться. В конце концов, ради них я бросил кафедру.

Он заявил это не без пафоса, и я рассмеялся:

— Не просто бросил кафедру, а подался в бега. Только ты сделал это не ради моих красивых глаз!

— Это было основной причиной. Я ни разу не пожалел об этом, Матвей.

И спохватился:

— Не уводи разговор в сторону! У тебя появился шанс снять черные очки, а ты упрямишься, как стадо ишаков.

— Всего лишь снять очки, Иван Сергеевич.

— Приобрести человеческие глаза. Вернуть себе человеческое лицо. Начнешь опять женихаться. Я еще не потерял надежду увидеть твоих детишек. Они же внуками моими будут! — Иван Сергеевич при слове "внуки" сжал пальцы в горстку и прижал к впалой груди. — Кто его знает, откуда прилетела эта твоя зараза вместе с астероидом… Вселенная большая, и мы бродим по ней, как по темному лесу с фонариком… Мало что видим, знаем и того меньше. Ты все-таки подумай, Матвей. Поди забыл уже, как выглядит синий цвет? Он очень красивый, синий…

Прошли еще одни бесплодные сутки. Переговоры Правительства Содружества с президентом Очира зашли в тупик. Я размышлял. Фактически Очир держал в заложниках население всего государства Осень, а заодно и туристов. Осень располагала не только роскошной сетью разнообразных курортов, также она владела множеством детских лагерей и санаториев. Случай с захватом детей смотрелся весьма нелицеприятно и наводил на размышления. В данный момент на волоске висела жизнь их отцов… Не было уверенности, что на Осени больше не случится никаких неприятностей. По лесам, которые сейчас грабили оккупанты, бродили озлобленные партизаны, готовые по первому свистку наброситься на захватчиков. Не хотелось думать, чем ответит армия агрессора. Я по опыту знал, как сложно во время оккупации удержаться от насилия. В зоне конфликта в данный момент находились только мои корабли и флот Очира, и это обстоятельство не давало мне покоя. Был еще один аргумент, настойчиво толкавший меня идти на нарушение приказа главнокомандующего. На Осени по местным новостям специально для доржиан прокрутили ролик, в котором выступил Рыжаков со своими требованиями. Несколько слов сказали мужчины-заложники. Заложники уверили своих близких, ждущих их в санатории "Русалочка", что с ними хорошо обращаются и не унижают. Передача была довольно скверного качества, ролик снимали в полевых условиях, но я без труда узнал в одном из заложников Евгения Юрьина, мужа Алики. Передние зубы у него были выбиты. Репортеры взяли несколько интервью у пострадавших женщин и детей, Алики среди них не было. Однако я не сомневался: Алика находилась на планете Осень вместе со своими детьми…

Я принял решение поступить по принципу Струмилло: сделать то, что считал необходимым, а затем поставить руководство Содружества пред свершившимся фактом.

Я не мог напрямую соединиться со Струмилло, поэтому вышел на связь с адмиралом очирского флота и с ходу ему заявил:

— Передайте своему главарю, что в 7.30 всемирного времени я атакую ваши корабли. В вашем распоряжении остается 43 минуты. Если мсье Струмилло есть что мне сообщить, пусть выйдет со мной на связь.

Я отключил связь, не дав Ухлопову что-либо мне ответить. Мои корабли развернули впечатляющую фалангу, демонстрируя численное превосходство. Затем замаскировались. Очирские суда не замедлили замаскироваться тоже. Через 15 минут Струмилло вышел на связь.

— Что вы хотите мне сказать? — деловито поинтересовался он.

— Я — вам? Если у вас тоже ничего — конец связи.

— Я слышал, якобы вы собрались идти на нас войной.

— У вас неточные сведения, мсье Струмилло. Я только собираюсь разгромить ваш флот и выбить ваши войска из Осени. Ни о какой войне речи не идет.

— Вы этого не сделаете.

— Мне ничто не мешает это сделать.

— Вулдровт не может отдать вам такой приказ, и он его не даст. Это будет преступлением с его стороны, а он желает победить на выборах.

— Я не подчиняюсь непосредственно Вулдровту.

— Но адмирал Коломенский…

— Я подчиняюсь Коломенскому только на бумаге. У вас всё?

— Постойте, Власов… Зачем вам все это?

— Мне тоже нравится Осень. Онтария и Осень будут отлично смотреться в паре. Ваше время вышло, мсье Струмилло.

Я протянул руку к пульту.

— Господин Власов, так дела не делаются. Надо договариваться сначала…

— Пожалуйста. Если вы добровольно отведете войска и флот на свои базы, я на них нападать не буду.

Струмилло сидел багровый и злой, он беспокойно елозил в кресле. Он не знал, что ему предпринять. И он принял ошибочное решение.

— Вы берете меня на пушку, потому что приняли за дурачка. За кровавую баню, которую вы здесь якобы устроите, военный трибунал вздернет вас на первом же столбе. Все уже давно решено и сделано.

Струмилло отключил связь. В 7.30 по моей команде онтарианские корабли дали ракетный залп по судам Очира и пошли на сближение. Доржиане ответили тем же. После второго залпа на связь вышла Сурепова собственной персоной. Своим внезапным появлением она удивила меня и обрадовала.

— У нас еще есть один эсминец, один крейсер, две канонерки и четыре сторожевых катера. Они уцелели в бою с доржианами, — бодро сообщила она. — Мы с вами, Власов!

Осианские суда я быстро встроил в боевую линию. Правительство Осени во главе с Суреповой скрылось от доржиан на остатках разгромленного флота, и теперь этим людям, привыкшим к тиши кабинетов, предстояло выдержать бой, пусть даже отсиживаясь в аскетичных каютах.

Бой длился пять часов. Нам удалось выбить один из двух линкоров противника, два крейсера и две канонерки. Один из крейсеров был разорван двумя ракетами, остальные суда зализывали раны вне поля боя. Еще шесть судов боролись с пожарами на борту. Наши потери были немного меньше: три наших крейсера и одна канлодка отошли в сторону с серьезными повреждениями, еще четыре судна справлялись с пожарами, не покидая поля боя. На связь вышел Струмилло, свое лицо он оставил за кадром. Срывающимся от злости голосом он запросил пощады. Захватчик и оккупант долго и взволнованно говорил мне о гуманизме и человеколюбии, о том, что именно он, Струмилло, ценой великой жертвы и отказа от собственности государства Очир останавливает страшную резню, которую я собрался устроить в раю, в стране с романтичным названием Осень. Заклеймив меня дюжиной ярких литературных слов, Струмилло оборвал связь на полуслове.

Мои шлюпки садились в порту Осени, доржианские между тем его покидали. Исход доржиан из захваченного государства продлился всего лишь сутки. Онтарианцы первым делом выдворили самозванцев из здания правительства. Получилось по-бабьи скандально. Люди ругались друг с другом, как на кухне. Один из моих офицеров, чтобы не демонстрировать приемы боевых искусств на особенно упрямом "министре", даже вышвырнул его рундук в окно вместе с пиджаком. После самозваного правительства в помещениях здания остался неприличный кавардак. Сурепова брезгливо обходила свои владения и быстро отдавала распоряжения. Даже шторы — и те мимоходом велела отправить в стирку. Она удивляла меня своей царской красотой, осанкой, деловой хваткой, энергией, неприступным римским величием. Ее оживленное лицо матово светилось. Она казалась мне жемчужиной в чудесной раковине-Осени. Она была на своем месте, а мне хотелось узнать, какая она вне работы. Неужели такая же ледяная и неприступная, словно непокоренная вершина гор? Я в это не верил. Я провел в правительственном здании полтора часа. Этого времени хватило на очистку здания от оккупантов и на то, чтобы договориться с Александрой Владимировной о дальнейших действиях. Она находилась рядом со мной, настолько близко, что ее можно было потрогать, и у меня то и дело перехватывало дыхание. Я радовался ощущениям, которые вызывала во мне близость женщины. Значит, я наконец стал излечиваться от раны, нанесенной мне Аликой. Пиджак Александры Владимировны открывал только нежную ямку на горле между ключицами и изящные кисти рук, юбка прикрывала колени, а мне хотелось увидеть ее колени и локти. И не только колени и локти. Меня так и подмывало узнать, какая она там, под строгой одеждой?

— Вы единственный, кто пришел нам на помощь, — тепло сказала она мне. — У нас сложилось отчаянное положение, а нас просто бросили! Со стороны Содружества это еще большая подлость, чем вероломное нападение Очира. Я не знаю, как вас благодарить.

— Благодарность мне объявят Вулдровт, Адамсон и Коломенский.

— Знаю, какую благодарность вы от них получите.

— Я тоже знаю.

— Лес лимпопо почти погиб, — сказала она, и в ее официальном тоне мимолетно скользнула печаль. Эта призрачная печаль меня тронула. Она потерла висок длинными ухоженными пальцами, и это движение окончательно выдало ее состояние.

— Готовьтесь к нападкам со стороны Правительства Вулдровта. Вас могут привлечь к ответственности за неуплату налогов, — предупредил я.

Она сердито дернула головой, услышав новую весть об очередной проблеме.

— Однако вам делает честь, что вы не наживались контрабандой лично.

— Еще чего не хватало! — ответила Сурепова без особой злости. — Матвей Васильевич, у нас остается еще один нерешенный вопрос, с которым нам без помощи не справиться.

— Заложники. Вы располагаете двадцатью миллионами?

— В данный момент располагаю. Министр финансов ухитрился спрятать казну от оккупантов, иначе нас и вовсе бы обворовали. Однако нам они сейчас необходимы, как никогда. Оккупация нанесла немало убытков. Надо расчистить от обломков и мусора околопланетное пространство. Кроме того, есть много погибших в первом бою, их семьи надо поддержать не только на словах. А еще я хотела бы отблагодарить партизан, разгромивших шайку Собакина. Мне гораздо приятнее будет отдать деньги этим людям, чем какому-то Рыжакову.

— Понятно. Я вам помогу. Мне нужны люди, которые хорошо знают местность.

Операция по освобождению заложников началась в 3.50 часов утра и заняла несколько секунд. Именно столько времени понадобилось, чтобы ликвидировать 16 бандитов и еще восьмерых взять живьем. Мы допустили только одну осечку: ушел непосредственно главарь банды. Рыжакову удалось прорваться к челноку и немного оторваться от нас. Он опережал нас в воздухе на 14 секунд, и эти 14 секунд он плодотворно использовал. Он посадил челнок в одном из спящих дворов и скрылся в доме. Мои люди, удивленные бестолковыми действиями бандита, взяли дом под прицел. Они его дождались: он выволок из дома… Сурепову. Она не издала ни звука, хотя находилась в сознании. Рыжаков ухитрялся передвигаться таким образом, что по нему нельзя было стрелять — можно было попасть в заложницу. Он прыгнул в челнок вместе с Суреповой и пошел в небо. На высоте шестнадцати километров десант оставил его, потому что подниматься выше не позволяла техника. Далее наблюдение за ним передали на орбитальные корабли и спутники, но Рыжаков замаскировался. Поиск столь маленького судна представлялся делом довольно кропотливым, даже несмотря на предположение, что Рыжаков изберет низкие орбиты. Поле выше было усеяно обломками после боев.

По окончании операции я отправился в порт. Я чувствовал себя неудовлетворенным и злым. Неудача вызвала во мне нестерпимую досаду. В здании порта было не повернуться от множества людей: туристы покидали некогда гостеприимную планету. Правительство Осени впоследствии выкатит солидный счет Очиру, в том числе и за подорванную репутацию, а заодно уж и за упущенную в результате выгоду. Я пробирался между людьми к своему выходу, сто раз пожалев, что не пошел на поле служебными коридорами. Меня съедала тревога за незнакомую мне женщину. Я мог только догадываться, какие испытания выпали на ее долю. И вдруг меня окатило жаром. Еще не сообразив, что происходит, я огляделся поверх голов. И только потом увидел её, Алику. Алика в окружении шестерых детей стояла рядом с мужем и еще с одной парой. Мужчину в паре я узнал, он был в группе заложников. На руках Алика держала седьмого ребенка. Зубы Юрьин уже успел вставить. Все эти подробности я разглядел как-то мельком. Алика оглянулась на мой взгляд. Она удивилась и "выпала" из общего разговора. Ее, однако, бесцеремонно пихнули дети, возвращая в свой круг. Она опомнилась, улыбнулась мне тепло и немного растерянно. Я улыбнулся в ответ, потом набычился и пошел своей дорогой. Она, как и Сурепова, тоже была на своем месте.

АЛЕКСАНДРА СУРЕПОВА

В первое мгновение мне померещилось, будто мне снится кошмарный сон. Под утро мне привиделось перекошенное до неузнаваемости лицо Валерки Рыжакова. Рыжаков больно схватил меня сразу за руку и за ногу и выдрал из постели. Я взвизгнула от боли и испуга, и вдруг поняла, что не сплю. Рыжаков молча выволок меня из дома и по-обезьяньи ловко выбрался со мной из дома. Мне мешало около головы что-то холодное и твердое, и только теперь сообразила, что именно происходит. Странно, но в этот момент я злилась на Рыжакова только за то, что не дал мне одеться, и я очутилась на улице в одной только ночной сорочке. Рыжаков молниеносно запрыгнул со мной в какую-то жуткую, ощеренную грязным металлом машину, приковал меня наручником то ли к рычагу, то ли к ручке, и мы рванули вверх. Все произошло настолько быстро, что я все еще надеялась проснуться. Я с трудом подняла дурную голову и выглянула в кормовой подслеповатый иллюминатор. Там я с трудом разглядела в небе несколько машин, явно преследующих нас. Эфир мужским голосом настойчиво требовал от Рыжакова немедленно вернуться назад, тот не реагировал. Потом эфир замолчал. Наступила тишина, в которой слышался только рабочий шум неведомой мне машины, несущей нас все выше, и тяжелое сопение Рыжакова. Я кое-как пристроилась в своем уголочке. Несмотря на свое положение, страха я не испытывала, только неловко чувствовала себя в ночной сорочке и босиком, и поджимала под себя ноги. Короткая цепь наручника стесняла движения. Рыжаков обернулся ко мне. Я узнавала его с трудом, и, наконец, не выдержала:

— Во что же ты превратился, Валера?

— Не бойся, я тебя не обижу, — невозмутимо ответил он. — Не обижу по старой памяти.

Мы были одноклассниками. Никогда не дружили, но знали друг друга с детсадовского возраста. Я не верила, никак не верила, что это он. Невозможно такое, чтобы тощий длинный пацан с тонкой шеей, сидевший когда-то за соседней партой, вдруг выволок тебя из постели, приставил бы к голове пистолет и поволок бы куда-то, не дав даже нацепить тапочки… Все это я монотонно выкладывала ему в спину.

— А ведь ты неправильно себя ведешь, — отозвался он. — Разве тебя не учили, как надо себя вести, если вдруг попадешь в заложники?

— Что?

— На террориста смотреть нельзя. А еще молодым красивым женщинам запрещено демонстрировать свои прелести.

— Пошел ты… в баню.

— А еще бандитов нельзя провоцировать, реакция может быть неадекватной. Покладистой надо быть.

Я обозвала его свиньей, он в ответ только хмыкнул. За иллюминатором становилось все темнее, в салоне автоматически включилось мутное освещение. Рыжаков вышел в эфир:

— С вами говорит капитан Рыжаков Валерий Александрович. У меня на борту находится президент государства Осень Сурепова Александра Владимировна. За ее возвращение я требую исправное космическое судно не меньше канонерской лодки и двадцать миллионов соло. Требую оставить деньги в канлодке в ходовой рубке. Убедившись в их наличии и в собственной безопасности, я оставлю госпожу президента на борту челнока. На связь выходить не буду. О том, что мои требования выполнены, прошу сообщить в эфир.

— Почему ты больше не будешь выходить в эфир? — спросила я, когда он повернулся.

— Заложникам нельзя задавать вопросы террористам, — назидательно ответил Рыжаков, но я не могла смолчать:

— Государство после оккупации понесло серьезные убытки, а ты собрался отобрать у налогоплательщиков такие деньги!

— Как ты думаешь, сколько ты стоишь, Сурепова? Ты всегда была о себе высокого мнения. А двадцать миллионов — это всего лишь четверть годового бюджета Осени. Смею заметить — всего лишь того, который числится в официальных отчетах. Кстати, Сурепова, за четырех мужчин я требовал ровно столько же, так что обижаться тебе не на что. Разве что на то, что я возвеличил твою гордыню, а для тебя это вредно.

Я испытывала двоякое чувство. Присутствие человека, которого я знала с детства, вместе с которым я росла и училась, успокаивало. С другой стороны, все происшедшее со мной не вписывалось ни в какие рамки, положение мое было чрезвычайно опасным, а одноклассника своего я узнавала с большим трудом и все больше убеждалась, что и вовсе его не знаю. Постепенно стал подкрадываться страх, естественный в таких условиях. Рыжаков был небрит, неухожен, выглядел измотанным, а лицо его, по-мужски красивое, было жестоким и от того пугающим. Также пугал нехороший, тяжелый взгляд. Я бессознательно сбилась в комок, подтянула колени к подбородку и натянула ночнушку на самые пятки. Блин-компот, ведь на мне не было даже трусов! В добавление к собственным раздерганным чувствам я прониклась чувством обидного унижения. Неужели это все ты, Валерка Рыжаков?!

Я ощутила тошнотворную перемену курса вверх на курс вниз. И снова не удержалась:

— Куда мы летим?

Он ответил не сразу. Наверное, обдумывал, как ему держаться со мной.

— Мы возвращаемся, — наконец вымолвил он.

— Возвращаемся? — обрадовалась я. Мне померещилось, будто я стала невесомой, настолько сильным было облегчение. Рыжаков обернулся и расхохотался мне в лицо:

— Нас будут искать на орбите, а мы отсидимся в лесу.

Всё. Больше я с ним не заговаривала, замкнувшись в гордом и униженном молчании.

Рыжаков обосновался в пещере в горах. Он поставил перед выходом закопченного космического мастодонта, пышущего смрадным жаром после спуска из верхних слоев атмосферы. Он отстегнул наручник от моей руки, грубо перетащил меня из салона в пещеру и привязал к машине длинным проводом, словно козленка. Из пещерного зева, откуда-то из-под земли, несло влажным холодом. Я успела полностью проникнуться страхом, как и положено заложнице, и вела себя смирно. Я и в самом деле опасалась спровоцировать одноклассника в своей несчастной ночнушке. Без трусов я чувствовала себя страшно уязвимой, как будто этот кусочек ткани мог бы меня при случае спасти. Приближалась ночь, и страхи мои все усиливались. Рыжакова долго не было, затем он принес зверька, подстреленного им и уже разделанного. Тушку он швырнул мне:

— Приготовишь.

Внутри пещеры он разжег костер. Из челнока (я уже узнала от него, что эта кошмарная машина есть челнок) он принес в пещеру металлическую конструкцию непонятного мне назначения и приспособил над костром. Я, не поднимая глаз, молча жарила на этой конструкции тушку. Он разделил мясо пополам. Есть не хотелось, но я заставила себя поесть, силы могли еще понадобиться. Безумно хотелось принять душ. Рыжаков затоптал костер ногами в армейских ботинках, затем хищно цапнул меня за руку и поволок обратно в челнок. Там он снова приковал меня к прежнему месту и бросил мне свою безрукавку. Надо полагать, можно устраиваться на ночлег. Сам завалился в кресло пилота и немедленно заснул.

Безрукавка воняла мужским немытым телом и была тяжелая, будто нашпигованная металлом и, главное, я не могла уместиться под ней целиком, но все же это было лучше, чем целомудренно прикрываться локтями и коленями. Думала, что не засну, и в самом деле долго настороженно прислушивалась к дыханию спящего мужчины, почти незнакомого мне человека. Предыдущей ночью мне бессовестно снился Власов. Он понравился мне, когда топтался у меня в управе, удивляя меня совсем не домашним, неприрученным видом. Роскошь президентских апартаментов как-то стушевалась в его присутствии. Такие барсы плохо поддаются дрессировке, и эта мысль мне нравилась. Потом он всю ночь мне снился, и я томилась во сне от всплывших наружу глубоко запрятанных желаний. Теперь мы с ним о чем-то беседовали, сблизив лица, черных очков на нем не было, были яркие серые мужские глаза, и меня снова томило желание.

А потом меня будто толкнули в бок: я вдруг увидела в открытый люк, что уже светло, услышала чириканье мелких птичек. Рыжакова не было. Я рывком села. Трясясь от утреннего холода, я стала разминать затекшие конечности. Я была разбита, будто всю ночь грузила уголь. Рыжаков ушел, а я даже не услышала. Довольно долго я тупо сидела на месте. Потом он появился с добычей. Он наловил рыбы и снова потащил меня в пещеру. Пока разжигал костер, смотрел на меня с усмешкой.

— Где твоя спесь, Сурепова? Всю жизнь к тебе на сраной кобыле не подъедешь. В школе даже списывать никому не давала, помнишь? Всю жизнь смотришь на всех свысока, как на холопов. Ну-ка, признайся, секретутку свою за волосы ни разу не таскала? Нет? Что-то слабо верится. Куда твоя гордость подевалась, а? На рыбу, пожарь, да пошустрей поворачивайся. Я тебя не обижу. Даже несмотря на то, что ты передо мной сейчас голая. Ты ж не только тапочки не нацепила, трусы тоже.

Я прятала бордовое лицо, непослушно кривившееся от злости. Меня колотило от гнева и от страха. Унизительное бессилие буквально ослепляло меня.

— Ничего, этот случай только пойдет тебе на пользу, ты мне еще спасибо скажешь.

Потом цепко схватил меня за волосы, рывком вскинул мое лицо вверх, приблизил ко мне свое страшное лицо, и мне пришлось взглянуть ему в глаза.

— Страха нет… — проговорил он. Его лицо придвинулось ближе, а его неожиданно грузное тело придавило меня к твердой стене пещеры. Я сделала неудачную попытку вырваться. Бедром я почувствовала его полную "боевую" готовность. Ноги мои отнялись от ужаса, легкие отказывались работать. Ни к кому в своей жизни я еще не испытывала такой ненависти, как к нему.

— Только ненависть, — прошептал он одними губами мне в губы. Я была готова по-звериному вцепиться в его губы зубами. Он немного отодвинулся и устало произнес:

— Кто ж на тебя, такую, позарится? Кто тебя полюбит? Одним льдом людей окатываешь, айсберг в юбке.

Видимо, при упоминании юбки он вспомнил мою ночнушку, потому что фыркнул от смеха. Добавил:

— Даже юбки на тебе нет. Один лед остался. Никому не достанется твоя красота. Так и сдохнешь одна.

Он отбросил меня от себя. Полдня он без остановки говорил мне гадости. Неторопливо разбирал по косточкам мой характер, перебирал давно забытые поступки двадцатилетней давности. Я упорно молчала. Подозревала, что он провоцирует меня на выпад, в ответ на который изобьет. Даже лицо прятала, чтобы не подхлестнуть его ненавидящим взглядом.

К полудню он как-то потеплел:

— Молодец. Сдержанная. Я ж знаю: бесишься, что не можешь порвать мне глотку.

Я уткнула взгляд в рыбу, которую уже второй раз за этот день заворачивала в листья и закапывала в горячие уголья. Он пристально оглядел меня с головы до ног и удовлетворенно кивнул:

— Вот такая ты и есть на самом деле. Всю жизнь кого-то играешь.

— Играю. Как и все, — глухо отозвалась я. И тут же испугалась, какая будет у него реакция.

Никакой реакции не последовало. Когда рыба приготовилась, он, как и утром, отдал мне мою долю, наелся сам и молча ушел. Я осталась привязанной к челноку.

Рыжакова не было уже долго. Костер тоскливо угасал. Я время от времени дергала провод. Запястье под ним больно саднило. Узел, которым Рыжаков захлестнул провод на моей руке, был мне незнаком, я не могла с ним справиться одной рукой, равно как и с узлом на другой стороне провода. Мне хотелось освободиться и сбежать. Соотечественники обязательно меня разыщут, хищных зверей здесь не водится, но главное — побегом я сохраню казне 20 миллионов соло. Все государственные заботы — оккупанты, бандиты, лес лимпопо, погибшие люди, уничтоженный флот, предстоящие финансовые затруднения — отодвинулись в сторону, затушевались. Поблекли старческие немощи отца, ремонт в загородном доме и даже Власов. Из тени вышли только 20 миллионов. Они волновали меня сейчас так же, как унижения, экстремальные условия, усталость и отсутствие одежды. Я подбросила в костер оставшиеся ветки, вытянула головешку и стала жечь ею провод. Изоляционный материал едко дымил и плавился. Оголившуюся проволоку я гнула и крутила во все стороны. Взмокла, озлилась. Постоянно прислушивалась — не идет ли мучитель. Вокруг было тихо, только пели мелкие птицы и звенели насекомые. После долгих стараний проволока поломалась. Я осторожно выбралась наружу, огляделась. Увидела наваленные всюду скальные обломки. Идти между ними можно было в нескольких направлениях. Я подобрала ночнушку и побежала вниз по склону. Разнокалиберные обломанные камни больно впивались в босые ноги, я изранила их сразу, через несколько шагов. Я вспомнила сказку о Русалочке и прониклась к бедной девушке сочувствием. Ей тоже было больно ходить. Теперь я поняла, как она мучилась. Отбежала я недалеко, получила слепящий удар по голове и отключилась.

Пришла в себя в пещере. Рыжаков сунул мне под нос мятую жестяную кружку с водой. Я жадно пила воду и мучительно размышляла, какое наказание придумает мне бандит. Он отобрал у меня пустую кружку. Смотрел насмешливо.

— Я обезопасил район, — сообщил он. — Ловушек наставил… Тебя я привязал из спортивного интереса.

Рыжаков расхохотался, и его диковатый хохот долго отдавался в подземных недрах пещеры.

На ужин он принес четырех подбитых птиц, долго возился с добычей, ощипывал и разделывал. До меня время от времени доносился тошнотворный запах от птичьих тушек. Я радовалась, что он не доверил мне эту грязную работу. Сидела не шевелясь, чтобы лишний раз не напоминать ему о своем присутствии. Кроме птиц, он принес фрукты. Я едва сдержалась, чтобы не наброситься на эти фрукты. Готовые тушки он, как обычно, швырнул мне.

Кушать дичь я не стала, наелась фруктов. На сытый желудок меня замутило, видимо, после полученной во время побега травмы. После обеда я стала безнадежно задремывать. Рыжаков прикрыл ладонью приемник — тоненькую ниточку, прикрепленную к левому уху, слушал эфир. Затем несильно пихнул меня ногой:

— Просыпайся, президент. Кончаются твои приключения.

Я с трудом поднялась на гудящие израненные ноги. Каждый шаг причинял невыносимые мучения, ступни кровили, я даже зубами заскрипела, чтобы не завыть от боли. Рыжакова мои мучения только позабавили.

— Сама виновата. Кто тебя на побег подзуживал? Сидела бы на месте, и ноги были бы целы.

Он ничего не сказал про голову, которая после удара камнем немилосердно трещала, а перед глазами до сих пор плавали яркие круги, стоило только повернуться.

До предоставленной Рыжакову канонерской лодки челнок летел восемь часов. Рыжаков любезно разъяснил мне, что канлодка висит на низкой орбите, иначе бы добираться пришлось гораздо дольше. Почти всю дорогу до канонерки я чутко дремала, и даже в полудреме мучилась дурнотой после удара по голове. Приходилось держаться при позывах к рвоте: только этого еще не хватало! Рыжаков пришвартовал челнок, загнав его прямо внутрь канонерки. Я вдруг испугалась, что он прихватит меня с собой, и моментально проснулась. Он протащил меня с собой от челнока до ходовой рубки, не выпуская из рук энергопистолета. В рубке он сразу сунулся к пульту и проверил наличие людей на борту. Аппаратура регистрировала наличие на борту только двух человек — его самого и меня. Больше никого не было. Рыжаков быстро пересчитал банкноты, просто перекидывая упакованные пачки.

— Все чисто. Тебе повезло.

И он потащил меня назад. Уставшая от грубого обращения и от всего остального, я не сопротивлялась. Дотащив меня до челнока, он снова придавил меня телом и взял лапой за подбородок. Я, измученная, смотрела ему прямо в глаза, не скрывая ненависти. Решила в случае чего порвать ему зубами лицо. Рыжаков, как ни странно, по-человечески улыбнулся мне, отчего лицо его стало непривычно приятным, а взгляд перестал быть тяжелым.

— Тебя трудно сломать, Сашка, — миролюбиво сказал он. — Однако я не ставил перед собой такой цели. Иначе бы я тебя сломал. Такой соблазн был, не скрою, да только вот от тебя напрямую зависит, будет ли моя родина процветать. Я — негодяй и подонок, грабитель и убийца, но не насильник. Женщин стараюсь не убивать. По-возможности, — добавил он, ухмыльнувшись, и я не поняла, он и в самом деле убивал женщин или просто нагоняет на меня лишнего страху. — Пусть мое грубое обращение послужит тебе уроком. Поймешь когда-нибудь, если не забудешь меня, как страшный сон. — Тут он снова усмехнулся. Потом добавил:

— Ты нужна своему народу. Иди.

Он разжал хватку. Я, освобожденная, тут же дала ему хлесткую пощечину. Он не стал давать сдачи, чем только подчеркнул свое превосходство надо мной и мое бессилие. Влезть с гордым видом в узкий люк у меня не получилось, потому что у меня нещадно болело все тело. К тому же я крепко помнила, насколько тонка и прозрачна ткань у моей ночнушки. Поворачиваться к Рыжакову что задом, что передом было одинаково унизительно. С горящим от негодования и унижения лицом я забралась в челнок. Люк гулко захлопнулся над моей головой, эхо от хлопка завибрировало в стенах вокруг меня. Через шесть бесконечных минут челнок побежал по рельсам, миновал переходный шлюз и выпал в звездную бездну.

Оставшись в одиночестве, я впала в прострацию и потеряла счет времени. Я не поняла, сколько времени я пробыла в челноке одна. Может быть, тридцать минут, а может быть, три часа. Челнок слабо содрогнулся, его гравитаторы отключились, и направление тяготения несколько переместилось. Также было, когда челнок причалил к канонерке. Я поняла, что челнок подобрали, вот только кто? Я не шевелилась, ждала с остановившимся от страха сердцем. А вдруг это снова Рыжаков? Или доржиане? Разум твердил мне, что Рыжакова уже и след простыл, но страх упорно норовил оборваться в панику. Спустя несколько минут страха, показавшихся часами, люк открылся, и в челнок легко запрыгнул человек в серо-синей трикотажной форме астронавта:

— Дайте, пожалуйста, вашу руку, Александра Владимировна.

Я толчком выдохнула воздух и с облегчением прикрыла глаза. После грубых речей Рыжакова простые слова незнакомого человека прозвучали удивительно музыкально. Я едва могла шевелиться, и человек буквально вытащил меня за руку из челнока. Я терпеливо снесла причиненную им боль. Я словно плавала в мутной воде. Смутно различала несколько человек, встречающих меня в незнакомом, громадном, холодном, неприветливом помещении, освещенном прожекторами только посередине, их встревоженные лица, и силуэт огромного человека, шагнувшего мне навстречу, в котором я едва узнала Власова. Власов набросил мне на плечи то ли одеяло, то ли плед.

— Зачем одеяло? — пробормотала я, тут же вспомнила, в каком я виде, и плотно закуталась в него до самого подбородка, испытав изрядное облегчение. Меня сотрясала крупная дрожь, даже зуб на зуб не попадал, хотя я не испытывала холода. Хотелось плакать. Первая мысль, которая пришла в голову — о моем непрезентабельном виде, и в этом самом виде — о, небо! — я предстала перед Власовым. Наверняка от меня разило немытым телом не хуже, чем от Рыжакова, и самим Рыжаковым от меня тоже разило. То, что меня увидели еще несколько человек, меня почему-то не обеспокоило.

— Александра Владимировна, до города Мильгун отсюда можно добраться только за восемь часов, — вежливо сообщил мне Власов. — Поэтому я приглашаю вас на борт моего флагмана "Стремительный". Если вы не возражаете, пройдемте, пожалуйста, в медблок.

— В каком смысле "не возражаете"? — возмутился старый-престарый человек в бледно-зеленом медицинском халате. — Немедленно ко мне! Помоги ей, Матвей, разве не видишь, что она едва дышит?

Я почти не соображала, что говорят вокруг меня. Власов подхватил меня под локоть, я попыталась сделать шаг и обвисла на его руке. От предпринятых усилий сердце оборвалось, а я покрылась испариной. Рука оказалась на редкость крепкой, будто каменной. Вторая рука, вовремя подхватившая меня, оказалась такой же надежной.

— Носилки, — пробормотал под нос врач и сунул в ухо шарик переговорного устройства.

— Носилки ни к чему, — оскорбилась я как можно более твердым голосом, приосанилась, освободилась от крепких рук Власова и мужественно зашагала вперед. Порезанные камнями ступни протестовали. Помутневшим зрением я, однако, заметила, что вокруг нет никаких камер, снимающих меня в таком виде, чтобы продемонстрировать потом по всем каналам Содружества. Это мне понравилось. Рядом шагал Власов, указывал дорогу, с другой стороны суетился древний врач. Старик норовил придержать меня за локоть и настойчиво предлагал носилки, потому что здесь, видите ли, нечего демонстрировать. Локоть я ему упрямо не давала. Все вокруг казалось ненастоящим, нарисованным. Узкие коридоры, люки и переходы военного корабля казались мне мультяшными и вразнобой раскачивались. Власов провел меня мимо маячивших в полумраке, как зыбкие миражи, вертикальных трапов и предложил воспользоваться лифтом, крайне аскетичным. Стены лифта шатались вокруг меня, пол грозил выскользнуть из-под ног и перевернуться. Врач не пустил Власова в медблок.

— Вот так. Здесь я командую, — заявил он мне с нажимом на местоимение "я". — Меня зовут Качин Иван Сергеевич.

— Да, я слышала о вас, — пробормотала я из вежливости. — Вы — профессор, без вести пропавший лет двадцать назад, а затем вы нашлись в банде Власова.

— Я давно уже не профессор, — живо откликнулся Иван Сергеевич и хихикнул в треугольную бороду. — А у Власова давно уже не банда. Собственно, бандой мы никогда не были. Как вы думаете, девочка: уважающий себя профессор, доктор медицинских наук, заведующий кафедрой внеземных инфекций и вирусов Международного Медицинского Института имени… а, впрочем, не все ли равно… Как вы думаете, неужели я стал бы пачкать репутацию в какой-то банде?

Я уже находилась в постели, и как я там очутилась, я не помнила. А старикан оказался ловким. Он осматривал меня быстро и осторожно, задавал вопросы, ничего не записывал. Называл меня "девочкой", и я признавала за ним это право. Я успела отвыкнуть от спокойной, вежливой человеческой речи. От того, что я все больше успокаивалась и расслаблялась, неприятная тряска только нарастала, и челюсти уже не смыкались. Он спросил, было ли насилие. Я отнеслась к этому вопросу так же, как и к остальным.

— Не было никакого насилия, — устало ответила я. Сон уже давил меня тяжелой лапой.

— Откуда же столько синяков?

Качин показал мне мои собственные синие запястья.

— Было грубое обращение, — объяснила я. Язык у меня заплетался. Это было неправильно — то, что я, президент целого государства, укладываюсь здесь в постель, но снова подняться на ноги я не смогла бы даже под лучеметом.

— Сейчас мы введем вам успокоительное, чтобы снять мандраж. У вас крепкая нервная система, Александра Владимировна, вы без труда преодолеете стресс.

— Помыться хочу, — сквозь сон пробормотала я. Мне уже привиделось, что я дома, и рядом находится отец.

— Обязательно, — бодро ответил Иван Сергеевич. — Сейчас мы вам снимем боль.

Качин вызвал медсестру. Я увидела ее уже мельком — молодую женщину с восточной внешностью и лиловыми глазами с поволокой. И заснула.

В медблоке пахло лекарствами. Года полтора назад при осмотре одной из лечебниц в юго-западном полушарии Осени, то есть на другом конце света от Мильгуна, я увидела клумбы, засаженные красивыми цветами. Цветы напоминали нежных желтых и оранжевых бабочек, на мгновение опустившихся на траву. В лечебнице точно так же пахло лекарствами, а цветы на клумбах одуряюще пахли медом. Я решила посадить такие цветы на единственной площади Мильгуна. За повседневной суетой цветы отодвинулись на задний план. А теперь я стояла на городской площади, сплошь засаженной теми цветами, и меня обнимали солнечный свет, тепло и запах, необыкновенный запах цветов. Я смотрела на них, на площадь, на наш фонтан, и меня переполняли необыкновенная радость, и гордость, и любовь к родной и красивой моей планете, такой ухоженной, яркой и любимой жителями. А потом наступили сумерки, и я увидела войско доржиан, ходившее прямо по цветам. Кроме доржиан, цветы топтали люди в точно такой же черно-синей крапчатой форме военных астронавтов, и я догадалась, что это бандиты. И те, и другие планомерно вытаптывали красивые цветы. Умирающие цветы отчаянно благоухали, словно вопили о помощи. Напоенный медовым ароматом воздух забил мои легкие, как сироп. Мне стало так больно, будто это по мне ходили в тяжелых кожаных ботах с рифленой подошвой.

— Остановитесь! — кричала я им в отчаянии. — Неужели вы не видите, насколько они красивы, и как здесь хорошо? Зачем вы их губите? Неужели вам их не жаль?

Но меня то ли не слышали, то ли не слушали. В груди у меня все сжалось от болезненной жалости к гибнущим цветам. Я склонилась к ним, взяла в руки раздавленные оранжевые головки. Над моей головой раздался знакомый смех. Я подняла голову и увидела Рыжакова. Он стоял на клумбе, и его ботинки были измазаны пыльцой и облеплены раздавленными лепестками. Рыжаков нависал надо мной и победно смеялся, а его взгляд прессом давил на меня. От невыносимой тоски на грудь мне лег камень, такой тяжелый, что я не могла сделать вдох. Тут я обнаружила, что почти совсем голая, и на мне болтается только длинный узкий кусок ткани. Я тщетно попыталась закутаться в эту ткань, чтобы хоть немного прикрыться. От черного отчаяния из моих глаз брызнули слезы. Именно брызнули, как из лейки, а уже потом потекли неудержимым потоком.

— Ты не сможешь меня сломать, понятно? — кричала я в тоске Рыжакову, подтягивая на себя никчемный кусок ткани. — Не сможешь, понятно тебе? Никто не сможет меня сломать!

— Ну, зачем же плакать? — услышала я ласковый голос и открыла глаза. Надо мной склонился Иван Сергеевич.

— Самочувствие хорошее, а синяки заживут, — мирно сказал он и стал снимать с меня клеммы и присоски. Меня, оказывается, присоединили к мудреной медицинской аппаратуре. "Не сломаете! Не сломаете!" — упрямо крутилось у меня в голове.

— Спите, рано еще, — добавил профессор по-домашнему. Он по-стариковски вздохнул и зашаркал к выходу домашними шлепанцами. Я беспокойно стала себя ощупывать. Мышцы застонали, зато я нашарила на себе чистую ночную сорочку. Когда же меня переодели? Кошмар сам собой растворился. Я вспомнила шарканье стариковских тапочек, невольно улыбнулась и снова заснула, но уже без кошмаров.

Утром профессор напоил меня горьковатым напитком для укрепления сил. Я чувствовала себя довольно сносно. Тело болело, но уже не так сильно. Мышцы работали неохотно, ноги гудели, будто я провела ночь стоя, но настроение было неплохое, рабочее. Помазанные мазью синяки немного побледнели. Запекшееся кровью запястье, пострадавшее от проволоки, больше не кровоточило, израненные ступни тоже. Медсестра Лола проводила меня в душевую в медблоке. Держалась она со мной непринужденно и в то же время соблюдала нужную дистанцию. Душевая не претендовала на изысканность, но была отделана добротными материалами и сверкала безукоризненной чистотой. Я долго наслаждалась водой, меняла температуру, но больше предпочитала горячую. Несколько раз с остервенением намыливала тело, чтобы смыть запах Рыжакова. После душа у меня появилось ощущение, будто я сбросила с себя старую кожу. Лола оставила мне в раздевалке бирюзовый махровый халат. Разумеется, не новый, но я с удовольствием надела его на себя. Высушила феном волосы, критически осмотрела себя в зеркало. Косметики в душевой не имелось. Несмотря на перенесенные испытания, я хорошо выглядела, мне не понравились только круги вокруг глаз, выдававшие усталость, и обветренные губы. Могло быть и хуже, например, отеки. Я сдержанно улыбнулась своему отражению, я уже чувствовала себя на работе. В халате — так в халате, не в ночнушке же в самом деле…

— Вот и отлично, девочка, — встретил меня Иван Сергеевич и с довольным видом потер руки. — Лола оставила вам одежду, можете переодеться. А потом я провожу вас в кают-компанию на завтрак.

Одеждой оказался обычный костюм астронавта бирюзового цвета. Лола угадала, какой цвет мне идет. Кроме него, Лола оставила мне в палате легкую обувь, похожую на чешки.

В кают-компании уже находилось полтора десятка человек, и среди них Власов, которому я весьма обрадовалась. Они приветливо меня встретили. За стол они не садились, ждали меня. Среди них я узнала связиста Иваненко, сонно моргающего бордовыми глазами. Сейчас он выглядел куда как более презентабельно, чем после побега из банды Собакина и ночлега в нашей тюрьме. Я осведомилась у него о самочувствии и о Поморовой. Иваненко ответил, что она получила ранение средней тяжести во время перестрелки на крейсере "Адмирал Грот" и сейчас проходит лечение в медчасти "Стремительного". Власов церемонно усадил меня за стол. Кают-компания "Стремительного" была большего размера, чем на эсминце "Зубастый", на котором я находилась во время оккупации. Здесь под мягким ровным освещением царил уют. На обзорных экранах висели жалюзи, хотя в них не было нужды. С картин лилось солнце и веяло осенью, лесные тропинки манили в загадочную глубь леса, под нежно-розовым закатом за кедровыми ветвями дремало озеро. Удивительно, но помещение даже украшали цветы в круглых горшочках с дырочками, укрепленных на случай качки. Я сообразила, почему горшочки имеют такую форму: на военных судах случается невесомость. За завтраком сразу завязалась оживленная беседа. Онтарианцы дружно обсуждали осеннее-очирский конфликт, который сейчас волновал меня больше всего на свете, бой на орбите, операцию по освобождению заложников. Люди с интересом расспрашивали меня, что я собираюсь предпринять в дальнейшем, и я с удовольствием рассказывала им о предстоящей работе. Матвей Васильевич рассказал мне в подробностях о заседании глав государств Содружества, на котором решалась судьба Осени. Несмотря на пережитый стресс и на непривычную, слишком простую одежду, я чувствовала себя уверенно и собранно, как всегда на работе. Присутствие Власова, президента Онтарии, командующего большим флотом, принесшего победу Осени, принявшего личное участие в освобождении заложников, заставляло меня быть особенно подтянутой и остроумной. Я ловила себя на том, что смотрю на Власова еще и как на мужчину. Я невольно любовалась его крупной фигурой и элегантностью, подмечала умение непринужденно направлять беседу в нужное русло, вслушивалась в звук его голоса. Здесь, на "Стремительном", он был всем: президентом Онтарии, командиром, царем. После завтрака люди покинули кают-компанию. Власов предложил мне кофе.

— Через 35 минут "Стремительный" будет в районе Мильгуна. Вы отправитесь домой, — сообщил он.

Стюарт принес кофе. Кают-компания наполнилась ароматом. Кофе мы пили стоя.

— Кофе из Восточной Висты, — определила я. — А вы пробовали наш чай?

— Да. Осенний чай мне понравился.

— На нашей планете произрастает 250 тысяч сортов чая. Какие сорта вы пробовали?

Мы вместе выяснили, какой чай он пил на Осени, и мне пришло в голову, что мы с ним обсуждаем всякую ерунду, когда мне осталось каких-то полчаса… Его громада находилась рядом, на расстоянии вытянутой руки, от него исходила мощная энергетика и просто тепло большого тела. Я постоянно находилась во власти этого человека и стала с этим явлением смиряться. Подавить пробуждающийся интерес не удавалось. Мне нравились его толстые руки и толстые пальцы, его мощный торс и круглый живот. Тут я вспомнила слухи о Власове, будто он обладает способностью улавливать настроение человека, его чувства. Я смутилась и разозлилась на себя.

— Правду ли говорят о ваших паранормальных способностях? — в лоб спросила я его.

Он негромко рассмеялся:

— Выкиньте это из головы. Подобрали же слово: паранормальный. Глупости.

Мне нравилось, как он смеется, и не знала, что с собой делать.

— Как обращался с вами Рыжаков? — мягко спросил он.

— Грубо, — помрачнела я. Я не хотела посвящать его в подробности.

— Одного не пойму, как он вас нашел?

— Я с детства там живу, он помнит адрес. Мы ведь одноклассники. На днях по местным новостям показывали передачу, я выходила из собственного дома.

— Одноклассник? Надо же. Мой однокурсник. Учились вместе в Военной Академии Генштаба на Земле, в России. Мы дружили. До сих пор считаю его другом, Александра, хоть мы и не виделись больше двадцати лет.

Мне было не слишком приятно узнать, что Власов и Рыжаков когда-то давно дружили, хотя меня этот факт не касался. Почему же я восприняла такую новость как нечто личное?

— Казалось бы, обжили почти всю Галактику, а мир все равно тесен, — сказала я.

— Он сложный человек, с ним всегда было как-то непросто.

— Валерка сложный человек, потому что рос без матери. Я тоже росла без матери, но меня отец воспитывал, в отличие от Рыжакова. Отец у него пил, пока не спился. Валерку избивал постоянно. Все детство он ходил в каких-то обносках, вечно избитый, мрачный, озлобленный. Подозреваю, что и голодный. Учиться на Землю его отправила Государственная служба опеки и попечительства. Отца к тому времени лишили родительских прав.

Власов молча слушал меня.

— Он никогда не рассказывал о своем детстве, — сказал он, когда я замолчала. — Я и без рассказов догадывался, что там не все благополучно. А вас, значит, воспитывал отец? А меня воспитывала мать… Кстати, о синяках.

Власов протянул ручищу и взял меня за руку. Рукав тонкого свитера скользнул вниз. Как я позволила ему сделать это? А я стояла и молчала, только крепко сжимала свободной рукой чашку с кофе. Мое запястье властно держала жесткая и горячая ладонь Матвея Васильевича, и я против воли упивалась его прикосновением. Власов окинул взглядом мои синяки (его взгляд я хорошо ощущала, несмотря на его черные очки) и сделал вывод:

— Он всюду таскал вас за собой, схватив за руку. А здесь привязывал. Проводом. Он издевался над вами?

Я сердито промолчала. Он отпустил мою руку.

— Все позади, — сказал он. — Скоро вы будете дома. У вас есть родные?

— Отец.

— И все?

— Да. Но с отцом я в хороших отношениях. Даже несмотря на то, что он воспитывал меня, как мальчишку.

— Не очень-то он преуспел, — сказал Власов. Я уловила в его голосе восхищение и тут же захотела чем-нибудь похвастаться.

— Какое-то время я и в самом деле росла пацанкой. Увлекалась кулачным боем. Долго, лет шесть, даже участвовала в соревнованиях. У меня были смозоленные кулаки.

Я достигла цели — Власов сильно удивился.

— Вот уж не думал… Значит, вы умеете постоять за себя?

— Этого не отнять.

Я подумала, что владение кулачным боем мне не помогло. Ни в чем. Только вот похвастаться сумела.

— Вы тоже, как видно, не чурались занятий спортом?

— Разумеется, — улыбнулся Матвей Васильевич. — Мне тоже есть чем гордиться. Когда-то я был чемпионом России среди юниоров по греко-римской борьбе.

Он тоже хвастался! Знаменитый Слепой пират, гроза "морей и океанов", распустил хвост, чтобы мне понравиться! Догадка привела меня в восторг.

— Еще я увлекался тяжелой атлетикой, до сих пор дружу со штангой. А борьбу оставил вскоре после окончания Академии.

Власов нахмурился чему-то своему и замолчал. Я мгновенно почувствовала себя брошенной. У него что-то стряслось в тот период, — подумала я. Мне хотелось узнать о нем как можно больше, но меня останавливали рамки приличия. Мы оба поставили пустые чашки на стол. Матвей Васильевич извинился за молчание.

— Вы росли в городе? — спросил он.

— Да, но нас есть загородный дом. Вы удивитесь, но воду в дом отец провел только лет пятнадцать назад. Я носила воду из колодца. У нас даже коромысла были.

— Коромысла? Вы носили воду в коромыслах? Это удивительно. Значит, вы деревенская?

Мы засмеялись, и я почувствовала себя счастливой. Мое царство понесло серьезные убытки, множество семей оплакивают погибших, а я думаю непонятно о чем…

— Почему ваша планета так называется? — спросил Матвей Васильевич.

— Потому что первый десант высадился в районе, где в то время стояла осень. Первооткрыватели были поражены красотой природы и назвали Осенью всю планету. Один из них даже стихи написал об этом. А почему ваша называется Онтарией?

— Потому что среди ее первооткрывателей находился потомок североамериканских индейцев. Он родился и вырос на берегах озера Онтарио. Название как-то сразу прижилось. А стихов о любимой Онтарии у нас тоже уже достаточно, — со смехом ответил Власов.

Меня так и подмывало подбить его на декламацию стихов, но мне необходимо было решить с ним еще один вопрос, не очень приятный и совсем не поэтический.

— На вашей эскадре находится лес лимпопо, который рубили бандиты Собакина, — сказала я. — Он принадлежит народу Осени.

Матвей Васильевич смотрел на меня без улыбки.

— Я не стану увиливать, Александра Владимировна, на моей эскадре действительно находится лес лимпопо.

— Его нужно вернуть.

— Смею вам напомнить, что я не только являюсь президентом государства, также я имею честь быть неисправимым разбойником и злодеем. Бревна я отбил у пиратов в честном бою и считаю их военным трофеем, — выдал Власов, как по писаному, явно рисуясь передо мной.

— Что? — удивилась я.

— А если серьезно, решение оставить лес лимпопо в пользу Онтарии принималось на общем совете в этой самой кают-компании. Я не собираюсь менять решение, принятое командным составом экипажа.

— Вы решили судьбу чужой собственности! Лес подлежит возврату исконному владельцу.

— Если вы согласитесь оставить нам несколько кубометров леса лимпопо — это будет весомой благодарностью нам от вашего народа. Честно говоря, я не люблю, когда передо мной остаются в неоплатных долгах.

Я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Я просто не могла на него злиться.

— А я не люблю ходить в должниках, — ответила я, не выдержала и расхохоталась. — Напрасно я смеюсь, ведь вы меня просто ограбили!

— Вы не злитесь на меня за это, верно?

— Значит, кое-какими способностями вы все-таки обладаете.

Он снова рассмеялся:

— С вами — нет.

Потом заглянул мне в лицо, так, что я обомлела от его близости, и сказал негромко:

— А сейчас у вас доброе лицо. А у себя на работе вы были совсем другой.

Я смутилась и порозовела. Минуты текли, как песок сквозь пальцы, и меня стало охватывать отчаяние. Сейчас я отправлюсь домой и больше никогда его не увижу…

— Я провожу вас на шлюпку. С вами будет эскорт из шести шлюпок.

— Сколько времени займет полет? — деловито осведомилась я.

— Сорок минут.

— Так быстро?

— Мильгун прямо под нами.

Я машинально посмотрела в обзорный экран, но увидала только звезды. Мы беседовали о мелочах, о детстве, об учебе в юности, о тонкостях работы главы государства. Нам было легко и интересно друг с другом. Но время вышло, и я отправилась следом за Власовым на шлюпку. Обратила внимание, с какой легкостью передвигается этот исполин, насколько он подвижный. Мне в голову помимо воли закралась мысль: а каков он в постели?! Только этого еще не хватало, — одернула я себя. Мне и осталось-то всего несколько минут. Затем — работа, работа, работа. И я забуду о своих непрошеных грешных мыслях. Какие могут быть мысли? Через год я собиралась баллотироваться на второй срок и не сомневалась в победе. Тут я снова одернула себя — мысли о втором сроке, пришедшие в голову, когда рядом находится Власов, означали, что я начала раздваиваться, а это недопустимо.

Он вел меня через громадный док, освещенный мощными прожекторами. Мы перешагивали через рельсы. Я смотрела по сторонам, удивлялась внушительному транспортному хозяйству внутри линкора. Поодаль от нас по доку передвигалась целая команда, которая доставит меня в Мильгун. Около шлюпок работали механики, проверяли готовность к вылету. Я подозревала, что шлюпки на флагмане готовы к вылету в любой момент, но в этот раз они повезут важную персону, то есть меня. Шлюпки были в несколько раз больше челнока. А ведь, помнится, челнок поразил и напугал меня своими размерами и жутковатым видом. Власов был еще рядом, я все время ощущала исходящее от его большого тела тепло, но уже остро переживала чувство потери. Власов помог мне зайти в шлюпку через овальный люк, долго усаживал в небольшое жесткое кресло, крутился вокруг меня в тесном пространстве.

— Комфорта здесь мало, — извиняющимся тоном изрек он. — Но путешествие будет недолгим. Конфликт принес вам немало убытков и трагедий, но солнце осталось то же самое. Мои люди собираются к вам в гости в ближайшем будущем вместе с детьми. В первых рядах — Федор Иваненко. Вы знаете, что у него пятеро детей?

Это меня удивило.

— Так что готовьте ваши курорты.

— Наши курорты всегда готовы. Как и ваши шлюпки.

— Разговариваю с президентом государства, но хоть убей, вижу только женщину. Красивую и умную. Не могу отделаться от этого.

Власов нагнулся ко мне, обхватил горячими ладонями мою голову и поцеловал в губы, да так уверенно, как будто имел на это полное право. Я обняла его за крепкие плечи, и поцелуй затянулся. Он опустился на колени, вытащил меня из кресла и жадно прижал к себе. Я прильнула головой к его плечу. В грудь мне сильно билось его сердце. Я ни о чем не могла думать, все мысли вылетели из головы, а ноги и руки куда-то делись. Вместо своего привычного тела я ощущала только тяжелое, жаркое, жесткое тело Власова, будто я в нем растворилась. Его руки тискали меня и тряслись от мужского нетерпения. Мы с трудом оторвались друг от друга. Обоим надо было немного отдышаться.

— Я напишу тебе письмо. Пару строк, — прошептал он.

Шевельнувшийся разум выразил первый протест, но губы его не послушались, шепнули сами:

— Я отвечу.

Мне казалось, будто я вижу его глаза сквозь черные очки, такие же яркие, как во сне. Очки мешали. Мне хотелось не только слышать его голос, полный восхищения и нежности, но и видеть такой же взгляд.

— Какого цвета твои глаза? — спросила я.

— У меня нет глаз, Александра, — ответил он.

Он разжал объятия и поднялся, затем склонился надо мной и поцеловал в лоб — прощальным поцелуем. Я по-детски обняла его за шею. Он взял меня руками за локти.

— Ты и вправду ответишь?

— Да, Матвей. Я буду скучать по тебе.

— Мы будем летать друг к другу в гости, — улыбнулся он. — Если тебя это не смущает, — он коснулся рукой своих очков и добавил:

— Это поправимо, только нужно время. Скоро я избавлюсь от них.

В ответ я несмело дотронулась до его щеки, испытывая давно забытую радость познавания желанного мужчины. Даже мимолетное прикосновение к нему обдавало меня невыносимым жаром. Осень и Онтария будут отлично смотреться в паре — вспомнила я его слова, брошенные противнику. Хорошо, если будет так.

Наше уединение нарушил пилот и четверо охранников, которые стали шумно топтаться и разговаривать рядом с люком.

— Ты где, Василич? — громко, с эхом, крикнул в доке один из мужчин.

Матвей выпрыгнул из шлюпки, перекинулся парой слов с охранником и пошагал через рельсы, не оглядываясь. Пилот привычно плюхнулся на свое место. Я спрятала лицо от охранников. Что он имел в виду, когда сказал, что у него нет глаз? Неужели их нет и в самом деле? Но ведь он отлично видит. Я слышала, будто он способен убить взглядом. Может, метафора? Имя Власова окружено немалым количеством легенд, и этот загадочный человек только что меня целовал. Неужели я все о нем узнаю? Я остерегалась строить планы на будущее, в которых присутствовал бы Власов, и именно этим я сейчас и занималась. Он оставался для меня далеким и незнакомым человеком, хоть и желанным до боли. Я могла оказаться для него нечаянным увлечением, очередной страницей жизни, которую он перевернет и забудет. А я не хотела разочаровываться после долгих надежд и ожиданий, потому что знала, как сложно пережить разочарование убитой любви. В то же время я увидела в нем человека надежного, человека слова. Я вдруг испугалась того, что может меня ожидать. Только теперь я реально осознала, что впереди у меня может быть семейная жизнь, совместные с мужем решения, груда "подписанных" пеленок… Как я буду с ним жить, я же его совсем не знаю?! Меня захлестнул приступ паники. А как быть с любимым делом, с государственной службой? Я забралась слишком высоко, и слезать оттуда мне не хотелось. Какая же я дура, что я там себе уже накрутила?! Неужели я сошла с ума? Шлюпка ожила и тронулась с места. Я покидала "Стремительный", увозя радость любви, тоску разлуки, раздвоение, ожидание и надежду.

МАРИЯ ПОМОРОВА

Ночью я кое-как выкарабкалась из липких, бредовых сновидений. Снился в основном Рыжаков. Он то гонялся за мной, пугая до полусмерти, то я вдруг обнаруживала себя в его объятиях, страх перемешивался с вожделением, я начинала понимать, что вижу сон, но никак не могла из него выбраться, сколько бы ни рвалась и ни кричала во сне. Теперь я лежала с открытыми глазами, боролась с остатками бреда, а заодно пыталась сообразить, где я нахожусь. Сонный провал в памяти заполняться не желал, и я просканировала окружающее пространство. Как же, старый добрый "Стремительный"! Я улыбнулась в полумраке. Я лежала в палате, точнее, висела в свободном падении в гравикойке, деликатно обернутая специальный одеялом. Медтехника у меня в головах констатировала мое пробуждение. Мой "луч" на миг высвечивал работающих и спящих сослуживцев и приятелей. В операционной наш хирург кого-то оперировал… Гиту Рангасами. Над Гитой слабо мерцал невидимый комочек. Я испугалась, рванулась из гравикойки. Боль в груди, приглушенная обезболивающими, обожгла меня до самых пяток, и я упала обратно в плотное воздушное ложе. Мониторы рядом со мной перемигнулись. Прибежала медсестра, включила ночник, закудахтала заботливо. Поправила на мне одеяло, вколола лекарство. Видимо, лекарство было обезболивающим и успокоительным, потому что я вновь провалилась в свои кошмары.

Спустя несколько часов я снова пробудилась. Сразу вспомнила Гиту, просканировала соседние помещения и нашла ее. Тихонько выбралась из койки, потом из одеяла. Голова шла кругом, тело тряслось, палата бешено вертелась и крутилась, в ушах свистело, болела сожженная до костей грудь. Я взялась за стойки воздушного ложа и поднялась на ноги, преодолевая боль, дурноту и непобедимую тряску. Наклонила голову, сгорбилась и двинулась к выходу. С меня слетели клеммы и присоски. "Сейчас явится медсеструха", — подумала я и прибавила шагу. Мне удалось выбраться в коридор, и я побрела вдоль стены, облапав ее обеими руками. Вот и помещение, где находится Гита. Я не сообразила сразу, что это за помещение, настолько дурной была у меня голова. Помещение обдало меня холодом. Я подошла к узкому длинному столу, на котором лежала Гита, укрытая простыней с головой. С холодеющим сердцем я медленно протянула отнявшуюся от страха руку и потащила простыню с ее головы. Смуглое лицо Гиты пожелтело и осунулось. Оно напугало меня заострившимся носом и черными провалами на месте глаз. Индианка средних лет стала старой. Я уже не слышала беготню и быстрый озабоченный разговор в коридоре. Гиты больше нет, нет, нет! Черная тоска сдавила спаленную грудь, неведомый зверь — зверь безвозвратной потери — вцепился когтями в мои внутренности, и я завыла. Тут же дверь распахнулась, на меня набросили покрывало, взяли за плечи и, воющую, вывели в коридор. Тщетно попытались положить на носилки, я сопротивлялась и все выла и выла без слез. Меня укололи — не почувствовала, только обмякла и перестала выть. Рекой потекли слезы. Заботливые руки быстро завели меня в операционную и уложили на стол. Дежурный хирург, уже другой, не тот, который безуспешно оперировал Гиту, сделал мне перевязку. Затем меня на носилках перевезли обратно в палату. Слезы текли сами по себе. Гита первая поддержала меня на "Боевом слоне" и все эти годы она оставалась рядом. Постоянно чему-то меня учила, человеческому, женскому, знала все мои нехитрые секреты. Учила правильно себя вести, красиво одеваться, управляться с длинным тяжелым волосом, объясняла слова и поступки людей, и все как раз в то время, когда люди от меня шарахались. Она так и осталась для меня близким человеком, здесь я в любое время могла найти для себя опору. И вот теперь Гиты нет.

Пришли Матвей и Иван Сергеевич. Профессор сел на табурет рядом со мной, а Матвей опустился на корточки.

— Все мы в течение жизни теряем близких, — сказал мне Иван Сергеевич. — А ты поплачь. Это правильно, что ты плачешь.

— Эх, ты, человечек… — вздохнул Матвей.

— Отчего она умерла? — спросила я, и мой собственный голос показался мне бесплотным шелестом.

— Инфаркт миокарда. Ее бы спасли, если бы она не заперлась в каюте, — сказал профессор. — Она вызвала нас слишком поздно.

— Она была доржианкой, — добавил Матвей. — Сильно переживала происходящие события.

Я знала, что Гита родом из Очира. Матвей продолжил:

— Она утверждала, что Струмилло агрессией против соседей "опустил свой народ", постоянно следила за событиями, сильно нервничала, ругалась и жаловалась.

Вот еще одна жертва доржианской агрессии. Я тихонько лежала под одеялом, а слезы текли сами по себе.

— Что с Федором Семеновичем? — прошептала я.

— Федор Семенович до сих пор спит, — отозвался Иван Сергеевич. — Проснулся, чтобы поприветствовать Сурепову, и снова на боковую. Укатали сивку крутые горки.

Я улыбнулась сквозь слезы, радуясь известию о товарище, и спросила:

— Сурепова была здесь?

Теперь улыбнулся Власов, и его медовая улыбка показалась мне подозрительной.

— Я только что был на связи с "Ветром Магеллана", — сообщил Иван Сергеевич.

— Что еще за орлы? — шепотом спросила я.

— Патруль из управы по обеспечению галактической безопасности. Это их флагман. Там служит мой ученик, почти такой же дряхлый дед, как и я. Мы славно с ним побеседовали. Вспоминали наш институт, нашу кафедру… Это я к чему? "Ветер Магеллана" каким-то ветром занесло сюда, и ребята взяли Рыжакова, еще тепленького.

Я мигом перестала плакать и навострила уши.

— Оперативно, — оценил Матвей.

— Чистая работа. Канлодка с Рыжаковым только выпала из подпространства, чтобы унять гравитаторы, и ее тут же накрыли.

— Это их прямая обязанность — быть везде, — заметил Матвей. — Адамсон сплоховал, когда между двумя государствами произошел конфликт, а поблизости не оказалось ни одного судна УГБ.

— Я о чем рассказываю? Рыжаков оказал отчаянное сопротивление и был тяжело ранен. Мой ученик им сейчас и занимается. Он связался со мной сразу после операции. Восемь часов его штопал. Что такое, Маша?

Я улеглась обратно в койку. Даже не заметила, когда привстала. Получается, что мы с ним одновременно — и в одинаковом положении?

— Когда его доставили из канлодки на "Магеллана", он бредил. Звал, между прочим, какую-то Марию.

В тоне Качина мне померещился намек, я в полумраке залилась краской и сказала:

— Может, так зовут его любимую. Или он молился.

— Кто молился? Рыжаков? — весело удивился Матвей. — Что там между вами произошло?

Я лежала бордовая и раздосадованная.

— Я вышвырнула его с "Адмирала", — смущенно буркнула я. Говорить было трудно, каждое слово отдавалось болью в груди.

— Я уже слышал эту историю от Иваненко. Он описал ее примерно теми же двумя словами. Так что же произошло?

Я сердилась и молчала.

— Матвей, не нервируй мою пациентку. Ей нужен покой.

— Ты случаем не влюбилась в этого человека? — нахмурился Матвей.

— Нет, это не то, — прошептала я. — Это… страх.

— Страх?

— Да, страх. Я его боюсь.

— Я слушаю, — требовательно произнес Власов. В его голосе отчетливо звякнул металл.

Иван Сергеевич спас меня от Матвея. Он выгнал его взашей из моей палаты. В коридоре эстафету подхватила Лола. Она гнала командира большого флота гораздо изящнее. Я легко представила себе, как она играючи подхватила его под круглый локоть и с щебетом выперла из медблока. Такое уже бывало. Я лежала мрачная, испуганная и немного счастливая. Я не могла влюбиться в такого отморозка, как Рыжаков, это было невозможно. Просто я страшно его боялась. Я так его боялась, что при одном упоминании о нем сердце мое проваливалось в живот. А вот он, кажется, влюбился… Я прикрыла краем одеяла свои бесстыже улыбающиеся губы. Иван Сергеевич посидел рядом со мной еще немного. Он говорил мне о чем-то незначительном, отвлеченном. На прощанье Качин сказал мне:

— Рыжакова можешь не бояться, девочка. Посадят его, и надолго.

— А если сбежит?

— Не сбежит, — посмеялся Иван Сергеевич и оставил меня с моими думами.

А если он сбежит, он сколотит шайку и будет мытарствовать по Галактике. Или заявится на Онтарию. Это гораздо более предпочтительный вариант, чем шарахаться по Галактике неизвестно сколько времени. А Власов может не выдать его федералам. Я размышляла, как поведу себя в таком случае, потому что была почти уверена, что будет именно так. Тишком от себя я хотела, чтобы было именно так, и в то же время боялась новой встречи с ним. А если теперь он не любит меня, а ненавидит? И не простит? Но ведь он же звал меня в бреду? А если он хочет отомстить? Разве я теперь засну?! А Гиты теперь нет, и некому рассказать про Рыжакова. Не с Матвеем же про него беседовать, в самом деле. И уж тем более я не могла обсуждать потаенное со своими подружками на "Тихой Гавани". Я все вертела в голове две проблемы по имени Рыжаков и Гита, соображая, как мне со всем этим жить. Я не могла отделаться от мысли, что увижу Рыжакова очень скоро. Как там, интересно, Сурепова? Не отыгрался ли он за меня на ней? Я сначала позлорадничала, потом выругала себя за это и погрузилась в горькие размышления о смысле жизни. Потом снова заснула, и приснилась мне рыжая собака в репьях. Собака дружелюбно махала хвостом, улыбалась, а сама держала меня зубами за горло. Не больно, но крепко. Так, что не вырваться. Большая неопрятная зверюга виляла хвостом, но горло не отпускала.

А потом мне приснился настолько странный сон, что я, проснувшись, немедленно вызвала дежурную медсестру и потребовала Власова. Василич приплелся ко мне в палату жутко сонный и всклокоченный.

— Что могло вдруг случиться, Маша? — вяло удивился он, стоя посреди палаты. Видно, решил, что быстро от меня отвяжется.

— В нашей Галактике заблудились люди, — сообщила я.

— А? — переспросил Матвей.

— Ты не понимаешь? Заблудились люди. Грузовой транспорт, который направлялся с Куриона на Лисьен, сбился с курса. Вышел из подпространства в стороне от трассы и теперь не знает, где находится.

— С чего ты взяла, Маша? Тебе просто приснился сон. Спи, рано еще.

Матвей зевнул, прикрыв распяленный рот локтем, и почесал взлохмаченный "ёж".

— Это не сон. Это сигнал! Сигналы всегда приходили из соседних галактик, а теперь он пришел из нашей Галактики! Сигнал о помощи, о том, что кто-то заблудился! В этот раз заблудились конкретно люди.

— Да с чего ты это взяла, Маша?!

В голосе Матвея послышалось нетерпение. Он хотел спать, а я лишала его этой возможности своими, как он думал, фантазиями.

— Матвей, я их слышу.

— Кого?

— Сигналы, кого. Сигналы о помощи. Они особенные, понимаешь? В первый раз сигнал пришел от людей. Он не такой, как те сигналы, которые из других галактик, бестолковый какой-то. Ну, в смысле, он рассчитан, что сигнал поймают люди и придут на помощь.

Теперь Матвей смотрел на меня с интересом. Он подцепил табурет ногой за ножку, подтянул его к себе и сел.

— Значит, придут и помогут. Все в порядке, Мария.

— Ты не понимаешь, — злилась я. — На помощь приходят, когда знают, куда приходить. А тут заблудились, понимаешь? Заблудились! Кто к ним придет?

— А ты уверена?

— Я знаю, где они находятся, только не знаю, как им ответить. Понимаешь, Матвей, я должна им ответить. Прилететь к ним и показать дорогу.

— Ты?

— Да, я.

— Кто тебе это сказал?

— Вселенная… Мне так приснилось.

Матвей вздохнул и встал.

— Подожди, Матвей, ты не дослушал. Те, кто плутает между звезд, потому что теряет дорогу — они слепые.

— Ничего не понимаю. Мария, может, ты поспишь?

— Нет, ты дослушай. Дорогу теряют, потому что не слышат Вселенную, потому что слепые. А я — поводырь. Я должна указывать дорогу заблудившимся между звезд. Я еще совсем ничего не знаю, мне надо учиться. Поводыри есть у каждой расы Вселенной, их сама Вселенная выбирает и обучает. Поводыря нет только у людей, потому что человечество начало выходить в космос совсем недавно. А теперь поводырь стал нужен. Люди в космосе теряются иногда. Ведь такое бывает, правда?

— Да, такое бывает. Приходит откуда-то из Галактики сигнал бедствия, а откуда именно, не понятно, потому что судно по какой-либо причине потеряло ориентацию. Такое бывает — когда не знаешь, куда идти на помощь, и люди пропадают навсегда. Так ты говоришь, уловила сигнал бедствия?

— Да, да, я же тебе об этом толкую битый час! Я должна идти к ним на помощь, только пока еще не знаю, как надо отвечать…

— Ничего ты не должна, лежи себе спокойно и меньше двигайся, а не то я дам команду, чтобы тебя запеленали. Сейчас схожу в рубку связи, проверю. Дай-ка лучше координаты потерпевших на всякий случай…

В дверях Матвей остановился и обернулся ко мне:

— Бог есть?

— Есть, — улыбнулась я.

Матвей удовлетворился ответом и ушел. Я перевалила проблему на чужие плечи и немного успокоилась. Теперь я знала, кто я, и каково мое предназначение. Я решила вопрос, который не давал мне покоя много лет. Я почти забыла Табунова, который долго занимал все мои мысли. Вместо ожидаемого умиротворения ко мне пришли новые вопросы. Как быть с Рыжаковым? Как жить без Гиты? Как теперь изменится моя жизнь, когда я знаю, что я такое? Где взять судно, на котором я буду выводить из космоса "слепцов"? Что же это за жизнь такая, что ни секунды покоя нет?

РИЧАРД АДАМСОН

— Ну, и что нам делать с этим негодяем? — осведомился у меня Эрих Свифт. Он говорил о Власове.

— Ничего, — ответил я.

— Как это ничего?! — изумился Свифт.

— Ничего не надо делать.

— Он же нарушил приказ главнокомандующего! А если бы пострадали мирные жители?

— Они и без него пострадали. Власов получил строжайший выговор от адмирала Коломенского за вопиющее нарушение приказа. Вулдровт похвалил его за урегулирование конфликта. Заодно и пожурил немного.

— Всего лишь пожурил!

— Любого другого на месте Власова наградили бы! Он разрешил конфликт в течение нескольких часов, когда мы могли бы безрезультатно потратить целые месяцы. И решил его малой кровью.

— Мы собирались избежать любого кровопролития.

— Оно могло произойти в любой момент. Обстановка на Осени напоминала пороховую бочку, готовую вот-вот взорваться. Вы забываете о партизанах. Кстати, Вулдровт победил на выборах именно благодаря урегулированию осеннего конфликта, так что Власов поднял его на своих богатырских плечах. Он сделал нашу работу, Эрих. Наша управа дала серьезную осечку. Надо учесть это на будущее. Надо добавить, что благодаря действиям Власова остальные сначала подумают, прежде чем нападать на соседей.

Свифт помолчал, потом задумчиво произнес:

— Меня беспокоит один факт. Онтарии запрещено покупать оружие, и, тем не менее, онтарианцы чем-то воевали. И воевали успешно.

— Они могли использовать старые запасы.

— Получается, у них неплохие запасы, Ричард. Наша разведка на Онтарии так ничего и не выяснила?

Наша разведка на Онтарии много чего выяснила. Я знал, где и у кого Власов скупает оружие. Разведчикам не удалось выяснить самое главное — на каких верфях и на какие средства он строит новые военные корабли. У меня возникло стойкое впечатление, что средства на строительство кораблей являлись личными, равно как и верфи, на которых производится подпольное кораблестроение, находятся в чьей-то личной собственности. Власов располагал личной собственностью только на Онтарии. Верфей на Онтарии не было — их бы не успели построить, даже если бы Правительство дало на это разрешение. Вычислить верфи не удавалось. Кто же выступает спонсором, кто? Кому нужно вооружать Матвея Власова? Его флот со времен войны с крестовиками пополнился тремя новыми кораблями разного назначения. Согласно Уставу Вооруженных Сил Содружества, флот Онтарии является частью Военного флота Содружества. В результате сложилась парадоксальная ситуация, когда Вооруженные Силы не ведали точно, сколько именно кораблей стоит на вооружении. Коломенский никакими силами не мог заставить Власова хотя бы декларировать новые суда. Мало того, главнокомандующий впал в бешенство при известии, что Власов подарил военное судно молодой женщине. Я помнил ее, она недавно выступала парламентером от Онтарии, а затем, имея ранение, несовместимое с жизнью, самым загадочным образом исчезла с Земли. Похоже, Власову было безразлично, стоит ли "Пепел Марса" на вооружении Содружества, или нет. В этом отношении работать с Власовым было неудобно. На приобретение им оружия я давно смотрел сквозь пальцы, потому что был в нем уверен. Как главе Управления по обеспечению галактической безопасности мне не следовало быть уверенным во вчерашнем бандите. Я подумал, что мною все больше руководит человеческий фактор. Еще я подумал, что становлюсь сентиментальным, и что мне пора в отставку. Я не мог простить себе отсутствие патрулей в районе Осени и неправильную трактовку событий. На моей должности расслабляться непростительно: человеческий фактор руководит не только мной — он есть повсюду, где есть люди. Выйду в отставку, заберу жену и… уеду жить на Онтарию.

2008 г.

Content

Любовь Безбах
Осенняя заваруха
(Звезды в луче фонарика — 3)

РИЧАРД АДАМСОН

ФЕДОР ИВАНЕНКО

АЛИКА ЮРЬИНА

МАРИЯ ПОМОРОВА

ВАЛЕРИЙ РЫЖАКОВ

ФЕДОР ИВАНЕНКО

АНДРЕЙ РУДЗЕВИЧ, начальник Управления внутренней безопасности Осени

АЛЕКСАНДРА СУРЕПОВА, Президент Осени

ФЕДОР ИВАНЕНКО

ВАЛЕРИЙ РЫЖАКОВ

АЛЕКСАНДРА СУРЕПОВА

МАРИЯ ПОМОРОВА

ВАЛЕРИЙ РЫЖАКОВ

РИЧАРД АДАМСОН

АЛИКА ЮРЬИНА

МАТВЕЙ ВЛАСОВ

АЛЕКСАНДРА СУРЕПОВА

МАРИЯ ПОМОРОВА

РИЧАРД АДАМСОН