Анатолий Тоболяк

Попытка контакта

1

— Твое счастье, что вскользь, — сказал он хмурясь. — Три дня постельного режима, понял?

А я, надевая джинсы, отвечал:

— Понял, понял!

Меня слегка подташнивало: крови как-никак пролил несколько стаканов, пока сюда ехали…

Татьяна сидела в коридоре и, увидев меня, вскочила со стула, кинулась навстречу. Эти двое, милиционеры, тоже ждали, и один из них, усатый сержант, что-то писал, положив планшет на колени, а поверх него лист бумаги — протокол, надо думать. Татьяна уже дала показания, за ней не завянет. Но они и от меня хотели слышать, что и как. Сколько их было? Как выглядят? Кто первым начал драку? Я губы скривил и сказал:

— Вы что, не видите — я кровью истекаю, а вы — допрос!

— Нам надо знать. Мы их найдем.

— А я прошу вас искать? Я сам найду!

— Сам найдешь? И дальше что?

— Там видно будет.

— Нет, так не пойдет, Ивакин! — Фамилию уже знают, Татьяна проболталась. — Сегодня они тебя пырнули, завтра другого. Твоя подружка говорит, их было трое. Так или нет?

— Может, и так. Не запомнил.

Они переглянулись, а Татьяна вмешалась, закричала:

— Костя, не сходи с ума! Ты что, простить хочешь этих подонков? Они нас убить могли, если бы милиция не подъехала! Это же зверюги! Особенно тот, высокий. Их в тюрьму надо засадить, а ты покрываешь! Смотри, он мне платье разорвал, подонок! А ножом тебя ударил низенький, обстриженный, я видела! Я им прощать не собираюсь, нет уж!

— Слышишь, что говорит? — спросил усатый. — Дело говорит. Они тебя зарезать могли, Ивакин.

— Чем это? Перочинным ножом? Я вам не сельдь иваси.

— Ага, ты и нож разглядел? А лиц не запомнил? Так не бывает.

— Со мной все бывает. Всякие чудеса со мною случаются.

— Да? Гляди-ка… — хмыкнул усатый. — Герой какой! Ладно, давай свой адрес. Мы тебя еще вызовем. Поговорим в милиции.

Я им продиктовал. Точный адрес, врать не стал.

— А учишься где? В медицинском институте?

— Раз знаете, зачем спрашивать?

— Это я сказала, Костя, — вдруг всхлипнула Татьяна. (Страх, наверно, почувствовала с опозданием).

— Ясное дело, ты! Кто же еще? Ты бы уж заодно всю мою биографию рассказала. Чего уж там! — И я заковылял по коридору, а она бросилась за мной.

Усатый сержант, доброхот, нас окликнул: погодите, мол, ребята, развезем вас по домам, а то опять попадете в историю — слышишь, Ивакин?

— Слышу. Спасибо. Нам близко — сами доберемся!

И мы вышли на темную ночную улицу. Было часа два. Накрапывал мелкий дождь, и улица была пустынной, как глухая лесная тропа. Ни одна звезда не горела в небе, ни одно окно не светилось в домах. А она не спит, думал я. Ясное дело, не спит! Стоит у окна или мечется по квартире, или, того хуже, звонит моим приятелям… Я, кажется, застонал, потому что Татьяна схватила меня за локоть и спросила, испуганно заглядывая в лицо:

— Очень больно, да?

— Кто тебе сказал? — огрызнулся я. — Ни черта не больно! Лучше дай две копейки. Есть у тебя две копейки?

— Сейчас поищу… — Она принялась поспешно рыться в сумочке, которую таки не упустила во время драки, а я думал, что надо было позвонить сразу, едва нас доставили на милицейской машине в этот травматологический пункт… я ведь хотел позвонить, предупредить, но черта с два они позволили — сразу накинулись, этот практикант и две медсестры, как на подопытного кролика, и возились с моей ногой полчаса, хотя там было работы на пять минут, не больше — глубокий порез на бедре, только и всего.

Татьяна нашла гривенник — сойдет и гривенник! — а тут как раз около магазина автомат, и я вошел в будку, ничего не объясняя, куда и зачем мне надо звонить. Вошел — и накатила такая злость, что даже зубами заскрежетал. Трубки нет, торчит огрызок шнура, а наборный диск выворочен с корнем, болтается на проводках… Кто-то хорошо поработал, изрядно попотел, какие-то дебилы — может, те самые, что напали на нас с Танькой, мои ровеснички… А ближайший автомат у почты, туда мне, чувствую, с моей ногой не дошагать.

Значит, что? Значит, не удастся мне предупредить мать, подготовить ее, так сказать, к моей хромоте, кровяным пятнам на джинсах, разбитой, распухшей губе… И вот потом, сквозь зубы ругаясь, я заковылял дальше, а Татьяна кинулась за мной.

— Костя, ты куда?

— Тебя провожу.

— Нет! Я сама тебя провожу. Ну, пожалуйста, Костя.

— Еще чего! Он ударил тебя?

— Нет, только платье изорвал. Я отбивалась. Я его ногтями исцарапала.

— Драться ты умеешь, это точно! Где научилась? И вопишь отлично. Зачем вопила на всю улицу?

— А как же! Я на помощь звала.

— Ладно, допустим. В лицо его запомнила?

— Еще как! Всех троих.

— Молодец, — похвалил я ее дрожа. Какой-то озноб на меня напал. — Пригодится нам, ох, пригодится! Прощать я им не намерен, это точно. Будь я один — драка и драка. Но они тебя оскорбили. Это уже серьезно. Понимаешь? — Я остановился.

— Все понимаю, — прошептала она и прильнула ко мне, обняв за плечи. Наверно, ей передалась моя дрожь; она сама задрожала. — Поцелуй меня.

— Не могу. Губа разбита.

— Тогда я сама, тихонько… Очень тихонько. Очень-очень тихонько, — шептала она, целуя меня и все сильней дрожа. Так мы стояли и дрожали минут пять, пока я не опомнился и не сказал:

— Ну иди! Общага рядом. И не крадись за мной. Увижу — крупно поссоримся.

Я зашагал от нее через пустой и темный двор, а Татьяна закричала мне в спину:

— Ну, Ивакин, многое я тебе прощала, а это ни за что!

То есть она ни за что не простит мне, что я не позволил ей себя проводить…

Все-таки была надежда, что мать спит и не услышит скрип двери. Но куда там! Не успел я в прихожей стащить туфли, а она уже стоит в дверях комнаты как привидение — в длинной, белой ночной рубахе.

— Явился! Два часа ночи. Включи свет!

Я огрызнулся:

— Зачем свет?

— Включи, говорю! Хочу посмотреть на тебя. Ты пьян!

— Трезв я, мама. Иди спи.

Но она уже сама щелкнула включателем; и вот он я, открытый для обзора, как на каком-нибудь строевом плацу: стою с кривой усмешкой, привалясь плечом к стене, в окровавленных джинсах, разорванной куртке…

Мать охнула. А у нее у самой вид был не ахти — бледная, с растрепанными волосами, с мученическим таким выражением глаз — наверно, опять болел желудок.

— Что с тобой? — вскрикнула она.

— Подрался.

— С кем? Где? Господи! Негодяй! Ты же весь в крови! Ты ранен?

— Ничего страшного. Летальный исход не грозит, не бойся, — пробормотал я и прошел мимо нее в комнату. Здесь я уселся на тахту и стащил джинсы.

— Видишь? — говорю. — Все в порядке. Перевязали — и порядок! — И вдруг закричал со злостью: — Что ты на меня смотришь? Пожила бы в Нью-Йорке! Там каждые полчаса вооруженное нападение! Мафия процветает! А здесь дилетанты-гады… пырнуть не умеют по-настоящему. — И сразу выдохся, слабость накатила.

Мать опустилась на стул и заплакала. Тихо стало, только ее всхлипывания. Но я знал, какие слова дальше последуют… какой набор обвинений… и жутко тоскливо стало, даже сердце сжалось.

Что делать? Пожалеть? Успокоить? Каким образом? Безнадежно.

— Ты сведешь меня в могилу, Константин, — сквозь всхлипывания проговорила мать.

Я молчал, сжав зубы. Голова что-то кружилась, хотелось лечь.

— Я не сплю, схожу тут с ума… желудок воет, как проклятый, а ты шляешься неизвестно где, ввязываешься в пьяные драки. Тебя же могли убить! — вдруг вскрикнула она, вскочив со стула.

— Не могли меня убить… Ложись спать, мама. Ложись спать! — попросил я умоляюще.

Но она еще долго не могла успокоиться: кричала, причитала, плакала, расхаживала по комнате, а потом ушла на кухню, и там заскрипела дверца шкафа, где она хранит аптечку. Опять лекарства… — подумал я с тоской. Опять валерьянка… пьет ее как воду, не помогает… А что дальше?

Это был старый вопрос без ответа. Я лег, закрыл глаза. Наступила темнота.

2

Наутро я проснулся поздно, в одиннадцатом часу, и первым, кого увидел, был старый мой знакомый, дружок, можно сказать, закадычный, Вадим Павлович Любомиров собственной персоной. Он преспокойно сидел в кресле напротив с газетой в руках: высокий, худой, закинув ногу на ногу, в своем неизменном сером костюме в полоску, при галстуке, в очках на длинном носу. Некоторое время я разглядывал его с удивлением, как жителя другой планеты, неизвестно откуда возникшего. Впрочем, все сразу встало на свои места; я вспомнил вчерашнюю ночь и ощутил слабую ноющую боль в ноге.

Любомиров поднял глаза от газеты. Теперь мы смотрели друг на друга.

— А! — сказал он хмуро и снял очки. — Проснулся наконец.

— Проснулся наконец, — откликнулся я. — А вы как тут оказались, интересно знать?

— Вошел. Через дверь. Твоя мать дала ключ. Попросила проведать. У нее много работы, — сухо и хмуро отвечал он, разглядывая меня.

— И давно тут сидите? Вы имейте в виду, сиделки теперь дорого стоят. У нас с матерью денег нет, чтобы вам платить.

— Учту. Как себя чувствуешь?

— А вы?

— Я в подворотнях не дерусь. У меня все в порядке. Покажи ногу… Что у тебя там?

— Как я могу показать? Ее нет. Ампутировали. Оттяпали начисто. — Я засмеялся. А он даже не улыбнулся — интересно, он вообще когда-нибудь улыбается? — только на высоком, с залысинами, лбу прорезалась морщина, усталые глаза заморгали.

— Судя по твоему настроению, ничего страшного… Завтракать будешь?

— А вы и завтрак приготовили?

— Я ничего не готовил. Там на кухне оставлено. Принести или аппетита нет?

— Почему нет? Есть! — Я опять засмеялся. — Принесите, Вадим Павлович! А заодно уж почистите за меня зубы, помойтесь и все остальное, ладно? Обслуживать так обслуживать, чего уж там!

Он приподнялся было со стула, но тут же опять сел. Помолчал. Лицо у него было худое, землистого какого-то цвета. Ну, ясное дело: проведешь двадцать или сколько там лет в жаре и чаду доменного производства — свежего румянца не заработаешь.

— Ладно, — сказал он и все-таки встал. — Делай как знаешь. Ты в помощи не нуждаешься.

— А кто нуждается? Мать, что ли? — быстро спросил я.

— Может быть.

— А вы тут при чем, интересно знать? Я давно хотел спросить, Вадим Павлович, вы что, шефство, что ли, взяли над нашим домом? По какой линии — по партийной или профсоюзной?

У него задергался угол рта, но он не кинулся на меня, не заорал, хотя вполне мог бы. А я почувствовал, что завожусь.

— Ходите к нам чуть не каждый день, чаи пьете, газетки читаете, а кто вас об этом просил? Мать просила? Я просил?

— Мы с Ириной Дмитриевной старые друзья, ты знаешь. И с твоим отцом тоже.

— Да ну? — усмехнулся я и приподнялся на локте. И с отцом тоже?

— И с отцом тоже.

— Вот не знал! Я-то, дурак, думал, что вы с отцом заклятые враги.

— Кто тебе это сказал? Нет. Просто мы с ним потеряли всякие связи. А в школе и институте были очень дружны, — ровным, без выражения голосом отвечал Любомиров.

— Выходит, по старой дружбе к нам заглядываете?

— Считай, что так. А ты против? — спросил он, закуривая и затягиваясь так, что щеки запали.

— Предположим, против. Что тогда? Перестанете ходить?

— Едва ли, Константин.

— Ну я так и знал! У вас же самолюбия нуль! Вы матери сколько писем в Свердловск накатали? Сотни две или три? А она вам сколько? Могу поспорить, ни одного! — выпалил я и вдруг испугался того, что сказал.

Но он на меня не кинулся, не заорал — опять стерпел, лишь негромко проговорил:

— Ты иногда негодяем бываешь, Константин.

И нет его — удалился. В прихожей хлопнула дверь.

Мать прячет от меня старые фотографии. Но я их давным-давно нашел и просмотрел. Там много чего интересного есть! Например, такая сценка (в которую сейчас трудно поверить): мой отец, молодой еще, лет так двадцати, то есть чуть меня старше, телосложением как Аполлон или, предположим, как микельанжеловский Давид (только не голый, а в плавках), стоит, щурясь против солнца, на каком-то пляже и обнимает за плечи сразу двух своих смеющихся жен — первую, Елену Алексеевну, и вторую, мою мать. То есть я хочу сказать, что они еще ему не жены, судя по дате на обратной стороне фотографии. На первой, Елене Алексеевне, он женится через полгода, чтобы через три года разойтись с ней и сочетаться законным браком с моей матерью, а потом, когда я едва-едва научусь ходить и что-то там лепетать, и от нас уедет… Но никто из них троих еще этого не знает: ни отец, ни его подружки; вот они, подружки, и смеются беззаботно! А фотографом был, конечно, не кто иной, как Вадим Павлович Любомиров, мой дружок закадычный. Он тоже, ясное дело, тогда не знал, какой фокус выкинет отец, кричал, поди, весело: «Внимание! Приготовиться! Глядеть веселей! Снимаю!» — и еще какую-нибудь ерунду… а сам, наверно, уже тогда завидовал смелости своего институтского приятеля, который мог вот так легко и весело обнять за плечи сразу двух девиц… Самого его, Вадима Павловича, хватило, надо думать, лишь на то, чтобы запечатлеть для потомства (для меня то есть, ха-ха!) эту пляжную сценку. Вот так-то!

Ну и другие фотографии, более поздние; их уж навряд ли Вадим Павлович делал. Мать и отец с рюкзаками за спиной в походе, невероятно оба молодые, стоят на какой-то покоренной Джомолунгме, вскинув вверх лыжные палки… Мать и отец на свадебном застолье среди гостей (а Вадима Павловича тю-тю, нету!). Попадался и я собственной персоной… здоровый такой смеющийся идиотик-младенец на руках отца… смотреть тошно!.. таращу на него глаза, а он отвечает мне влюбленным, преданным взглядом. Трудно поверить, но факт: был я розовощеким оптимистом!

Мать давно уж покончила с этими воспоминаниями, схоронила их, так сказать, в шкафу под постельным бельем, чтобы не травить, значит, душу себе, да и мне заодно. Могла бы и сжечь, впрочем, но, видимо, не решилась. Кощунственно все-таки палить историю!

Мне опять захотелось взглянуть на эти старые фото, но тут зазвонил телефон: кто-то вспомнил обо мне.

Я встал с тахты и доковылял до аппарата. Это был Таракан. То есть Эдуард Тараканов, мой приятель. Он был уже в курсе событий и сразу взял деловой, организаторский тон, как это умеет. Так, мол, и так, Татьяна все рассказала, описала приметы этих типов, и он, Таракан, берется их разыскать. Судя по всему, это пролетарии из профтехучилища, их почерк. У него с ними давние счеты. Даю я ему санкцию на розыск?

— Валяй, ищи, — вяло согласился я и скривился: стоять было больно.

— Ну пока! — коротко ответил он, и я сразу же услышал голос Татьяны — быстрый, стремительный, с захлебом.

— Знай, я тебе не прощу, что ты меня вчера прогнал! Это свинство, ясно тебе? Как ты доплелся один, хотела бы я знать? Что вы задумали с Таракановым? Месть, что ли? Мало тебе досталось, еще хочешь, да? Посмей только! Здесь тебе не Сицилия!

Я взглянул на часы и, когда ее страстный, стремительный монолог закончился, сказал:

— Ровно три минуты.

— Что?!

— Ты болтала без передыха три минуты. Когда зайдешь?

— Никогда! — крикнула она и бросила трубку.

Я засмеялся и, забрав телефон, перенес его на длинном шнуре поближе к тахте, чтобы не надо было при каждом звонке вставать. Затем снова повалился на спину. Во рту была едкая горечь: ни есть, ни пить не хотелось, даже курить не тянуло. Прикрыв глаза, я представил, что Татьяна уже здесь, рядом — порывистая, нетерпеливая. Это видение мне никогда не надоедало; уже давно я засыпал и просыпался с ним. Телефон опять зазвонил. У меня мелькнуло: Шемякина! Наверняка она. Узнала как-нибудь и спешит выразить соболезнование.

— Ну? В чем дело? — грубо, без предисловий спросил я, сорвав трубку. Но тут же пришлось извиниться: это была Поля, а услышал ее голос и сразу как будто увидел ее лицо, тихое и ясное, как проталина в весеннем лесу.

— Ты почему дома? — удивилась она.

— Такое дело, — ответил я. — Меня выгнали из института. За аморалку.

— Нет, в самом деле. Случилось что-нибудь?

— Случилось, а как же! Я лежу в постели. Пластом лежу. Пожалей меня.

— Бедняга! — вздохнула Поля, и я почувствовал, что она улыбнулась. Не поверила, конечно…

— Теперь я инвалид. Буду передвигаться в коляске. Эх, жизнь!

— Бедняга! — повторила она со вздохом.

— Что ты заладила — бедняга да бедняга! Ты меня поддержи морально. У тебя деньги есть?

— А много тебе надо?

— А много — это сколько?

— У меня есть рублей десять, — сказала она, подумав. — Хватит?

— На пять минут хватит.

— Больше нет. Извини.

— Ладно, и за это спасибо! Чем вообще-то занимаешься?

— Чем всегда. Сейчас дома. С двух на работу.

— Ну да, ясно! А что слышно от столичного полиглота по имени Гена? Как он поживает? Не собирается наведаться в наши края?

Сразу наступила тишина, словно связь внезапно оборвалась.

— Эй! — позвал я и подул в трубку. — Ты где?

— Я здесь, Костя. Да, он обещал приехать, ты же знаешь. Наверно, задержали дела. Он сейчас сопровождает туристские группы.

— Богатых американок, что ли? Ну-ну! А ты не боишься, что какая-нибудь миллионерша умыкнет его за океан? Але! Поля! — крикнул я, но уже поздно; пошли короткие гудки, она положила трубку.

Можно было перезвонить, но я не стал. Опять повалился на тахту и задумался.

Полгода назад я впервые увидел Полю. Это было недели через две сразу после того, как мы переехали сюда из Свердловска, вернее, вернулись сюда из Свердловска, в квартиру моей умершей бабушки, в квартиру, где я прожил первые годы своей жизни… Итак, мы ехали с матерью в трамвае (не помню уж, куда и зачем), и вдруг я увидел девицу в джинсах и светлой спортивной куртке, которая стояла, держась за поручень, и читала книгу. В трамвае было многолюдно, но вокруг нее образовалось свободное пространство, точно каждому было боязно толкнуть или ненароком потревожить это тоненькое, пышноволосое существо… Но только не мне! Я сразу решил пробиться поближе к этой читательнице, чтобы завести известный треп на известную тему: «Куда едете? Как зовут?» и так далее, но случайно взглянул на мать и увидел, что она, побледнев, смотрит туда же, куда и я.

— Костя, — проговорила мать странным голосом, — видишь ту девушку с книгой?

— Еще как вижу! — ответил я. — А что?

— Знаешь, кто это? — И мать сглотнула комок в горле. — Это Полина, дочь твоего отца.

Именно так и сказала: не «твоя сестра», а «дочь твоего отца».

3

Само собой, я знал, что у меня есть сестра. Может, мы даже встречались с ней в той прошлой жизни, ну, в том розовом детстве, когда я носил подгузники, слюнявчики, пил только молоко и сладкий кефир да гугукал, как слабоумный… Возможно, отец до своего отъезда приводил ее к нам… наверняка приводил, если его жена № 1, Елена Алексеевна, позволяла такие встречи и если не возражала моя мать. В таком случае моя четырехлетняя в ту пору сестрица вполне могла — ха-ха! — таскать меня на руках, нянчиться со мной. Почему бы и нет? Не исключено. Она, может, даже ползунки мне меняла, если я вдруг опружусь… ха-ха! Жаль, что ни черта не помню. Ни черта не помню из тех лет, и она, конечно, тоже. Вообще, лет так до пяти сплошной провал и темнота, как в первые девять месяцев утробной жизни… Зато потом, блин-компот, как говорит моя знакомая Шемякина, открытия и прозрения идут косяком, только успевай соображать, что к чему. Вдруг в один прекрасный день тебе, например, становится ясно, что соседская девчонка Наташка — существо совсем иного порядка, чем ты сам. Но почему? — думаешь ты, и твое любопытство распаляется, и ты уже готов подглядывать из-за куста на пляже, как она выжимает мокрые трусики… Ты ищешь ответы на свои «почему», подслушивая разговоры взрослых, разглядывая запретные книжки и картинки в них, пока вдруг — блин-компот! — не наступает страшное открытие, от которого замирает сердце.

И вот целую неделю или месяц (или несколько лет) ты ходишь с пылающей от жара головой, как при высокой температуре. Тебе стыдно за взрослых, за их вечную тайну, и ты уже не можешь беззаботно, как прежде, целовать мать. По ночам твои сны становятся беспокойными. С тобой что-то происходит, это ясно, — может, то же самое, что с личинкой шелкопряда, когда она вылазит из своего кокона. Что за жизнь! Что за зуд во всем теле! Почему мать смотрит на тебя как на больного, а тебя раздражает каждое ее слово? Не хочу домой! хочу гулять! Тебя тянет на улицу, в подворотни, в компании таких же, как ты, десяти-одиннадцати-двенадцатилетних… Тут тебя вскоре ждет новое потрясение. Однажды мимо тебя пробегает с бидоном в руке, спеша в магазин за молоком, кто-то очень знакомый, кто-то тысячу раз тобой виденный… но кто же это? Неужели эта длинноногая, худенькая, в коротком платье… неужели это Наташка, твоя соседка по лестничной площадке? Быть не может! — думаешь ты пораженно. Когда она успела так вырасти? И стоишь, как в столбняке, до тех пор, пока она не возвращается назад. «Наташка!» — окликаешь ты ее. Она подходит: «Чего тебе?» А ты не знаешь, что сказать, лишь смотришь и смятенно думаешь: нет, это, наверно, не она! У той Наташки не такие глаза и не такие волосы, и не такие губы… у той ты вообще не замечал ни глаз, ни волос, ни губ… она была безлика, та Наташка, как, предположим, чистый лист в общей тетради, ничем от других не отличимый… а эта… эта совсем иная!

«Ну чего тебе?» — повторяет она нетерпеливо, а ты вдруг кричишь с внезапной злобой и стыдом: «Ничего! Молочка захотелось попить. Дай молочка!»

«Дурачок!» — И она уходит.

Но что-то уже произошло непоправимое… между вами пробежала какая-то искра… вас обоих ударило одним сильным разрядом… иначе почему, скажи, ты подкарауливаешь ее около подъезда, прячась за будкой телефона-автомата, как какой-нибудь секретный агент? Почему у тебя так колотится сердце? И почему она выходит на улицу, нарядившись, как на свидание, в новом платье, новых туфлях и не спешит к подружкам, а озирается вокруг, точно ищет кого-то? Вдруг ваши взгляды встретились, и ее светлое лицо озаряется такой радостной улыбкой, что у тебя дух перехватывает…

В этот вечер ты неожиданно заметишь, что с твоей матерью произошли странные перемены. Она сильно постарела и подурнела. А что с квартирой, что с квартирой? Почему такие тесные комнаты и низкие потолки? Как душно здесь и темно! Какие уроки, мама? Какие домашние задания — зачем? Не кричи ты на меня! Что за вечный крик! Зачем ты родила меня — для того лишь, чтобы было на кого каждый день кричать? В чем я провинился — в том, что жив, или в том, что не умер вовремя? Я хочу знать наконец, что у нас происходит в доме, какие тайны здесь скрываются многие годы!

Это твои безмолвные мысли. Сам ты стоишь, опустив голову и сжав зубы. Говорит только она:

«Тебе надоел дом? Тебе опротивели мои нотации? Для тебя тяжелы домашние обязанности? Я недостаточно весела для тебя? Я не умею жить легко и беззаботно? Я несносна и придирчива? Я не хочу предоставлять тебе свободу шляться, где ты вздумаешь, и заниматься чем угодно? Ну, что ж, милый, ты безусловно прав! Эти обвинения я уже слышала. Скажу тебе, от кого — от твоего отца. Да, да, от него! Он вот так же молчал и стискивал зубы, но иногда не нужно никаких слов, чтобы понять… Я знаю, чего ты хочешь! Ты ждешь не дождешься того дня, когда станешь совершеннолетним, сможешь хлопнуть дверью и уйти от меня! Ты уже заглядываешься на девчонок, а со мной тебе стыдно пройти по улице, потому что я постарела и плохо одета. Когда ты последний раз приласкался ко мне, я забыла? Зачем все эти годы мытарств? К чему я оберегала тебя, изолировала от него? Ты сведешь меня в могилу, о господи!»

«Да что он за человек, мама? — кричишь ты отчаянно. — Сколько можно о нем! Я его уже боюсь. Он убил кого-нибудь?»

Да, отвечает она, да, да! Можно считать так. Меня. Тебя. Нас обоих. Свою первую жену. Свою дочь. И еще многих.

Так ты услышишь впервые, что у тебя есть родная сестра, или была сестра, потому что неизвестно, жива она или уже умерла. А через полгода, через год — неважно через сколько! — ранним воскресным утром вдруг раздастся звонок в прихожей. Ты откроешь дверь и увидишь на пороге незнакомого мужчину спортивного вида с сумкой на длинном ремне, перекинутой через плечо. Ты спросишь, конечно: «Вам кого?» А он рассмеется радостно и беззаботно: «Костя! Малыш! Неужели ты?» В эту минуту из комнаты выйдет мать и, увидев его, то ли коротко вскрикнет, то ли застонет… в общем, с ней произойдет что-то непонятное, словно ее вдруг пронзит сильная боль или судорога.

«Леонид! Зачем ты здесь?» — вот что она спросит с гримасой на лице, а он ответит с виноватой улыбкой, очень мирным тоном: «Ну, ясно, зачем, Ира. Когда-то я должен был приехать. Времени прошло уже порядочно». О чем они там будут говорить, за закрытыми дверями, этого ты не услышишь. Ты уйдешь на кухню, попытаешься читать любимого «Человека-невидимку», но у тебя мозги набекрень, ты внезапно отупел… дважды и трижды пробегаешь глазами по одной фразе, но не понимаешь ее смысла. К тому же внезапно тебя одолела жажда, будто ты объелся соленого… ты пьешь и пьешь прямо из-под крана, затем подставляешь под струю голову и вытираешь ее посудным полотенцем. Проходит полчаса. Или час? Непонятно. Они не умерли там? — думаешь ты: дверь в гостиную закрыта, голосов не слышно. Уйти, что ли? Убежать, и пускай ищут? Ворваться и заорать: хватит секретничать! Что делать? — лихорадочно думаешь ты. И вот хватаешь тарелку и с силой швыряешь ее на пол. Звон разбитого стекла… он, наверно, слышен на весь дом.

В ту же минуту мать выбегает из комнаты. На ее лице красные пятна, в глазах испуг.

«Что случилось?» — кидается она к тебе, точно ожидает увидеть море крови.

«Ничего. Тарелку разбил».

«Как? Каким образом? О господи! — она как-то бессильно сникает. — Ты нарочно это сделал?»

«Нет, случайно. Уронил и все», — врешь ты, глядя ей прямо в глаза.

«А почему мокрый? Весь мокрый!»

«Не знаю… Наверно, купался. Ну да, я голову мочил под краном».

«О господи! Зачем?»

«Не знаю. Захотелось».

«Жарко сегодня. Жарища», — говорит Он, появляясь за спиной матери, и ты видишь, что и ему сепаратные переговоры дались нелегко; Он нахмурен и мрачен.

«Константин! Отец приехал повидать тебя, — быстро говорит мать с красными пятнами на щеках. — Сегодня вечером он улетает. Ты ведь вечером улетаешь, я правильно поняла?»

«Ну да. Правильно», — хмуро подтверждает Он.

«Вы можете погулять, поговорить, ты можешь проводить его в аэропорт, если хочешь… В общем, — задыхается мать и стискивает руки, — делайте что угодно… но я надеюсь, что в девять он будет дома, могу я хоть на это надеяться, Леонид?»

«Можешь, Ира. К девяти будет дома».

«Ну вот… А у меня свои дела, обо мне можете не думать. Я знаю, что мне делать», — бормочет мать и, как-то протяжно всхлипнув, быстро выходит из кухни.

Вы остались вдвоем — Он и ты, смотрите друг на друга.

«Ух!» — вздыхает отец с огромным облегчением, словно избежал угрожающей его жизни опасности. Глаза у него загораются веселым огнем, лоб разгладился.

Ты не веришь своим глазам, но это так: он очень молод, твой отец. У него твердое, загорелое, свежее лицо, белозубая улыбка, короткая прическа «ёжиком»… Куда моложе матери! — почти со страхом думаешь ты. А ведь они ровесники.

«Ну, малыш! — энергично, деятельно говорит Он. — Двинулись, что ли?»

«Куда?»

А Он беспечно смеется: не все ли равно куда? Да куда угодно! И кладет тебе руку на плечо.

Сначала кладет руку на плечо, но этого ему мало, и он обнимает тебя за плечи, как старый друг; ведет по коридору, забирает с вешалки свою спортивную сумку, громко прощается: «До свиданья, Ира!» — и, не услышав ответа, вы выходите на лестничную площадку и спускаетесь вниз…

Это происходит в городе Свердловске почти пять лет назад, на улице Малышева, в жаркий июньский день. У первого автомата твой отец выпивает подряд два стакана газировки — значит, не только тебя все это время мучила жажда… «Ах, черт! — говорит он с огромной радостью. — Какой денек! Ты представляешь, малыш, только вчера я был в местах, где еще лежит снег. Нет, в самом деле! Только вчера я снял унты и меховую парку».

И он озирается по сторонам с огромным любопытством, как какой-то неземной пришелец, щурится на солнце, закуривает сигарету, жадно затягивается, опять обнимает тебя рукой за плечи.

«Черт возьми, Костя! Как я рад тебя видеть!»

А с тобой опять происходит что-то неладное и непонятное: ты весь оледенел и, наверно, даже губы у тебя синие, как у мертвеца. Ну, пять минут, ну, десять… это еще можно вытерпеть… а что дальше? Ведь сейчас он непременно спросит, рад ли ты его приезду… начнет задавать всякие вопросы… и что же ты ответишь? Может, сбросишь его руку с плеча и заорешь на всю улицу: «Не приставайте ко мне!» А может, заскулишь, как щенок… ну да, как щенок… и кинешься облизывать его хозяйские руки? У вас впереди несколько часов, и, представляешь, какой он сейчас устроит тебе экзамен? Это будет похуже, чем пытка у классной доски, когда ни черта не знаешь и пытаешься вытянуть хотя бы на трояк…

4

В тот же день, ничего не говоря матери, я обзвонил все библиотеки. Я спрашивал Ивакину, но я не знал, какая у нее действительно фамилия. Может, она давным-давно не Ивакина… может, сразу после ухода отца она перестала быть Ивакиной, как и его жена № 1… а может, уже замужем и носит фамилию мужа. Однако имя Полина не слишком распространенное, да и отчество она никак не могла поменять… и я спрашивал: «У вас работает Полина Леонидовна?» — сначала в областной библиотеке, затем в городской, потом в детской, пока не добрался по телефонному справочнику до какой-то профсоюзной — и тут какая-то женщина ответила:

— Поля Ивакина? Да, есть такая. Пригласить?

— Нет, не надо! Спасибо, не надо! — прокричал я.

В справочнике был адрес этой профсоюзной библиотеки, и я сразу поехал туда на автобусе. Это было далеко, в новом микрорайоне. Я проехал через весь Старый город, по его широким, тенистым улицам, а затем по пыльной, выгоревшей степи, мимо дымящих труб металлургического комбината, мимо железнодорожных путей, шлаковых отвалов… это заняло минут тридцать, и я весь испсиховался.

Библиотека была двухэтажная, солидная такая. В вестибюле за столиком сидела старая бабка лет так ста пятидесяти, ну, может, чуть поменьше… Я остановился перед ней и заорал как глухой:

— Ивакину Полину знаете? Где ее найти?

Старая женщина вздрогнула и оскорбленно отшатнулась.

— Вы почему кричите? Это библиотека. Разве можно так врываться? Что случилось?

— Ничего. В общем-то ничего. Извините.

— Ивакина работает в читальном зале на втором этаже, — продолжала она спокойно. — Но отдышитесь сначала.

— Думаете, надо?

— Обязательно.

— Большое вам спасибо! — горячо поблагодарил я.

В читальном зале в полном одиночестве сидела за рабочим столиком какая-то толстая девица, ничуть не похожая на Полю. Она подняла на меня сонные глаза, когда я приблизился.

— Ищу Ивакину! — коротко, с ходу сказал я. — Можете позвать?

Девица заморгала и очнулась от сонливости. В жизни своей не видал таких толстых девиц!

— Вам Полю нужно? — спросила она поднимаясь.

— Ну да! Я же ясно сказал! Почему, интересно, она меня не встречает? Я черт знает откуда ехал… я спешил… видите, запыхался?.. и вот вхожу, а ее нет. Как это понять, можете объяснить? И как вас зовут, кстати?

— Меня?.. Марина, — растерялась толстуха. Но вдруг круглое лицо ее озарилось светом догадки, она вскрикнула: — Ой! Вы, наверно, из Москвы, да? Вы, наверно, Геннадий, да? Сейчас я ее позову, она в запаснике… это тут рядом… Ох, и рада будет! — опять вскричала она, исчезая за стеллажами.

Я плюхнулся на стул и стал ждать. Итак, существует некий москвич по имени Гена. Что ж, это понятно. Пять лет учебы в столице. Старые связи, старые связи… Ясно и понятно!

В нетерпении я встал и заходил туда-сюда по пустому просторному залу. Страшно вдруг захотелось курить. А почему бы и нет, собственно? Ни одного читателя. Она входит и видит незнакомца, который дымит в священном месте. Как она отреагирует, интересно? Может быть, завизжит, как мегера, как классная наставница, и тогда… Да, решено! И, усевшись на край стола, я закурил самым наглым образом.

Тут она как раз и вбежала. Ух, как она вбежала! По-моему, ее ноги не касались пола, она летела по воздуху к своему москвичу… волосы ее струились по ветру и глаза сияли… А тут был только я и никого больше.

— Привет! — крикнул я ей, как путнику в пустыне. Крикнул и засмеялся: так мгновенно изменилось ее лицо; в один миг, в одну секунду померкло и потухло. Моя сестра замерла на месте. Наступила тишина.

— Здравствуйте, — протянула она после паузы.

Ее глаза обежали зал, она все еще не верила, что я тут один, что больше никого нет. И вот она вымолвила:

— Это вы меня вызывали?

— Да, я! Я!

Мы опять замолчали, глядя друг на друга. Я усмехался. А может, мне казалось, что усмехаюсь. Кончики пальцев у меня странно оцепенели. Я дышал коротко и часто, но вряд ли она замечала, что со мной творится… Я думал: узнает или нет? Как-никак у нее есть моя фотография — правда, пятилетней давности, та самая, что отец увез тогда из Свердловска в Москву, пообещав передать ей. Но это было бы просто чудом, если бы она вдруг вскрикнула: «Костя!» — и кинулась ко мне. Я ведь не узнал ее в трамвае, хотя отец подарил мне ее фотографию — тоже пятилетней давности… Так что мы квиты. Квиты мы. И я сказал громко и весело:

— Ну, что молчишь? Как жизнь?

Моя сестра растерянно заморгала. Ну еще бы! Сидит на столе напротив какой-то тип, нагло курит, ухмыляется и спрашивает, как жизнь…

— Вы из Москвы… вы, наверно, от Гены? — промолвила она с надеждой.

— Какой еще Гена! Не знаю никакого Гены! И в Москве я никогда не был. Я сам по себе. Так как жизнь?

— Спасибо, неплохо, — она нахмурилась. Ох как она нахмурилась!

— А у меня плохо! Жутко плохо! Представляешь, в кармане всего трояк. А я хочу пригласить тебя в какое-нибудь кафе. Вот сижу и думаю: как быть? Может, у тебя тоже найдется трояк? Тогда все в порядке.

— Вы что… пьяны? — вспыхнув, сказала Поля. Глаза у нее гневно сверкнули. — Кто вы такой? И почему здесь курите?

— А что, нельзя?

— Да, нельзя. И вообще…

— Что «вообще»? Что «вообще»? Что я сказал такого страшного? Я всего-навсего пригласил тебя в кафе. Посидим, побеседуем. Твоя фамилия Ивакина? Зовут Поля? Ну вот. Значит, ошибки нет.

— Ну-ка погасите сигарету и уходите!

— Что-о?! — страшно удивился я. — Ты меня гонишь? Вот не ожидал! Я, может, целую ночь не спал, мечтал с тобой встретиться. А тут какой-то Гена! Какая-то Москва! Тебе что, нечего сказать мне больше?

Я совсем запыхался, пока произнес эту тираду. Поля дико на меня смотрела. Она была ошарашена, ясное дело, и ничего не понимала.

— Поцелуемся! — предложил я, спрыгнув со стола.

Она отпрянула от меня к стеллажам.

— Не хочешь? — засмеялся я. — А почему, собственно? Чем я хуже Гены-москвича? У нас в институте я котируюсь. На меня большой спрос. Но это неважно! Не в этом дело! Я тебя увидел в трамвае и сразу решил, что надо познакомиться. Почему я вбил себе в голову, что ты мне обрадуешься? Эх, балда я! Ты абсолютно не рада, я же вижу. Обидно!

— Ненормальный… — прошептала моя сестра.

Уже и то хорошо, что она не завопила, не позвала на помощь…

— Кто ненормальный? Я? Обижаешь, Ивакина! Сильно обижаешь! Я к тебе от всего сердца… даже три рубля приберег, а ты такие слова! Я ведь могу повернуться и уйти, вполне могу.

— Причем немедленно! — окреп ее голос.

— Ах, даже немедленно! Даже так! Ну, тогда пеняй на себя. Если уж я уйду, то не вернусь, это точно. Слезы будешь лить, так и знай, Ивакина!

— Слушайте… вы что, шутите? — совсем растерялась она.

А у меня внутри все ходуном ходило, я несся дальше, как с крутой горы…

— Вы в самом деле из Москвы от Гены… или просто дурака валяете? Я не пойму…

— Да я и сам не пойму, что со мной творится. Жил-поживал, горя не знал и вдруг увидел тебя. Едешь в трамвае, читаешь книгу… Хотел бы я знать, что ты читаешь! Вообще ты меня здорово интересуешь. Кое-что я уже узнал. Твою мать зовут Елена Алексеевна, так? Она научный работник. Угадал? Или не угадал? Ее фамилия Леонова, а прежде она была тоже Ивакиной. Между прочим, Ивакиных пруд пруди. Жутко распространенная фамилия, почти как Ивановы. Но дело не в этом, — опять задохнулся я. — Мы идем в кафе или нет? Считаю до трех. Раз, два, три! Все! Ухожу! — И я двинулся к двери.

— Подожди!..

Я остановился. Она смотрела на меня во все глаза с ужасной растерянностью.

— Ну? — сказал я. — Жду.

— А что ты еще обо мне знаешь?.. — проговорила сестра. «Ты!»

— Еще что?

— Да… что еще?

— Ну, не слишком много. Например, в детстве ты часто болела, слабой была, хилой. Сейчас этого не скажешь… сейчас ты здорово выглядишь! Школу ты закончила с золотой медалью… потом библиотечный институт в Москве. У тебя есть отчим, а твоего отца зовут Леонид Михайлович… — медленно и внятно перечислял я. — Хватит? Или еще надо?

Мы замолчали. Поля сильно побледнела.

— Ты… — заговорила она тихо. — Ты Костя… да? Ты ведь Костя?

— Ну да, — сказал я устало и почувствовал, что выдохся. — Наконец-то догадалась. Слабо соображаешь, сестрица.

Больше ничего не успел сказать: она бросилась ко мне, налетела на меня, обняла, крепко поцеловала и вдруг заплакала.

Почему заплакала? Почему заплакала — вот вопрос.

Этого я не ожидал. Что нет, то нет. Я глядел на нее во все глаза, очень недоверчиво. Настоящие ли это слезы? Может, представляется? С какой стати ей реветь? Что я значу для нее? Что нас связывает, кроме формального родства? Воспоминания золотушного детства? Но ведь даже их нет! Она на четыре года старше меня… может ли она помнить толстопятого младенца? Не слишком ли бурная сцена? — думал я. Не ломает ли она комедь?

У меня пересохло в горле. Я молчал и думал: ну-ну, давай пореви, покажи, какая ты добрая сестрица! Валяй, плачь! Это очень трогательно. Ну, сильней! Ну, взахлеб! Ну, еще минуту, и, чего доброго, я поверю, что ты всю жизнь ждала этой встречи. На меня вдруг накатила злость.

— Платок дать? — крикнул я прямо ей в лицо.

Она всхлипывала.

— Спасибо… у меня есть… Костя!..

— Что «Костя»?

— Неужели это действительно ты?

— Паспорт показать?

— Нет… не надо, — улыбнулась она сквозь слезы.

— Ну отлично! — сказал я, чуть ли не приплясывая на месте. — Молодец, что доверяешь. А почему ревешь?

— Я… я просто рада. Я давно хотела тебя встретить. Я тебе писала, но ты не отвечал. Как ты здесь оказался? — с сияющими глазами проговорила Поля.

Она держала меня за руки; ее руки жгли меня, как огнем.

— Приехал из Свердловска вместе с матерью. Мы теперь здесь живем.

— Правда? — выдохнула она.

— Правда. Но это неважно. Ты знаешь, что теперь тебя ждет? Представляешь?

— Что меня ждет? Не понимаю… — И она слегка отступила, отпустив мои руки.

— Жуткое дело! — сказал я. — Во-первых, я буду занимать у тебя деньги. Мне вечно не хватает денег. Мать считает, что я мот. Мать вообще считает, что я плохо кончу. Я пью, курю, брожу по вечерам, имей в виду! Во-вторых, на правах брата я буду следить за тобой. Теперь шагу не сделаешь без моего разрешения, поняла? Ты еще пожалеешь, что меня встретила!

Она засмеялась, и я увидел, что зубы у нее мелкие и блестящие.

— А писем твоих я не получал, ни одного.

— Ни одного?

— Да.

— Это странно… Как же так?

— А так… — начал было я, но она быстро перебила меня:

— Нет! Подожди, ничего не рассказывай. Я сейчас отпрошусь, и мы уйдем, хорошо?

С этими ее словами из-за стеллажей высунулась голова толстушки и тут же скрылась. Но Поля заметила и крикнула: «Марина! Иди сюда!» — и та, страшно вроде бы смущаясь, а на самом деле помирая от любопытства, приблизилась к нам.

— Это мой брат Костя. Познакомься! — звенящим голосом представила меня Поля.

— Брат?.. — недоверчиво промямлила та. В лице ее отразилось страшное разочарование. — Ты не говорила, что у тебя есть брат.

— А меня в младенчестве цыгане украли, — нетерпеливо пояснил я. — Слышала о Мелькиадесе?

— Кто это?

— Не читала Маркеса?

— Не-ет.

— А ты? — спросил я сестру.

— Я читала.

— Слава тебе господи! — сказал я. — Не зря училась в библиотечном.

— А ты? — спросила она, счастливо улыбаясь. — Ты где учишься, Костя?

Ничего-то она не знала обо мне, моя сестрица!

5

В начале второго пришла на обеденный перерыв мать. Я услышал ее голос из прихожей, она разговаривала сама с собой: «Господи! С ума можно сойти… Я, наверно, умру в этих магазинах. Упаду, как загнанная лошадь… и никому не будет дела, никому».

— И тебе тоже! — крикнула она громко. — Тебе тоже плевать!

Я молчал привычно и обреченно.

— Каждый день одно и то же: работа и магазины, работа и магазины. Хотела бы я знать, для чего я живу? Хоть бы от тебя какая радость… так нет же, сплошные мучения! — Она вошла в комнату и крикнула: — Ты вгонишь меня в гроб, Константин, так и знай!

— Что случилось? — тоскливо спросил я.

— Ты еще спрашиваешь! Бессовестный! Выключи немедленно эту идиотскую музыку!

Я послушно убрал громкость на магнитофоне.

— Совсем выключи! Не могу слушать!

— Совсем не выключу.

— Ну да, разумеется, разве мать тебе указ! Мать может надрываться на работе, не спать ночами, а тебе лишь бы поесть, подрыхнуть, выпить со своими дружками… вот все твои заботы. Ты добьешься, что тебя выгонят из института! — опять выкрикнула она.

— Не выгонят меня из института.

— А еще верней, тебя убьют где-нибудь в подворотне!

— Не убьют меня в подворотне…

— Молчи!

— Ладно, молчу.

— Мало я с тобой намучилась в детстве… думала, хоть сейчас возьмешься за ум… нет же, с каждым годом все хуже и хуже! Чего ты добиваешься, Константин, чего?

— Можно ответить?

— Молчи!

— Молчу.

— Неужели у тебя нет жалости ко мне? — продолжала она привычным, взвинченным голосом, с красными пятнами на щеках. — Я ведь больная женщина, Константин… старая женщина… неужели я не заслужила лучшей жизни?

«Ты сведешь меня в могилу», — подумал я.

— Ты сведешь меня в могилу, Константин! Я измучилась с тобой. У меня уже больше нет сил.

Я мысленно застонал, закрыл глаза, чтобы не видеть ее худого, измученного лица. Что сказать? Что ответить? Какие клятвы дать?

Я рывком сел на тахте.

— Слушай, мать. Идея есть.

— Какая идея? Какая еще идея?

На щеках ее горели красные пятна. В глазах опять мученическое выражение.

— Давай попробуем жить раздельно. Давай я переселюсь в общежитие. А еще лучше — к Тараканову. У него родители на три года уехали за границу, он меня пустит. Давай, а? Ты отдохнешь, я отдохну, оба отдохнем. Идет?

Она замолчала точно мгновенно онемела.

— А еще лучше знаешь что? Выходи замуж за Вадима Павловича! Он же тебя любит с незапамятных времен, это младенцу ясно! Почему ты не хочешь выйти за него замуж? Тебе же всего сорок три. Он тебя на руках будет носить, он такой! А я… я отдельно буду жить и в гости к вам приходить. Будем чаи гонять и мирно разговаривать. Ты же мне жить не даешь, а я тебе! Сколько можно так?

Мать опустилась на стул около двери. Ужасная растерянность появилась на ее лице, будто она жила-жила, шла-шла в правильном направлении и вдруг обнаружила, что находится в тупике, в лабиринте без выхода.

— Ты что говоришь, Костя? — едва слышно вымолвила она.

— А что? Чем плохая идея? Ты еще не старая… Ты красивая еще… А Вадим Павлович хоть и зануда, но человек порядочный, это точно. Будете жить-поживать да добра наживать!

— Замолчи немедленно…

— Не хочу молчать! Я правду говорю!

— Так я и знала, так и знала…

— Что ты знала?

— Придет время, и я останусь одна, как перст, а ты будешь мотаться бог знает где, как твой непутевый отец, и даже на похороны мои не приедешь, уверена, что не приедешь…

Это было уже невыносимо; я вскочил с тахты, забыв о больной ноге.

— Какие похороны? — заорал я, не помня себя. — Сколько можно, в конце концов! Я уже не могу слышать про гробы и могилы! Я чокнусь скоро от этих разговоров! Почему ты не умеешь ничему радоваться? Что за похоронное настроение, мать!

— Ляг немедленно! Тебе нельзя стоять!

— Не лягу!

— Да, конечно… ты поступишь, как всегда, по-своему. Я давно для тебя не авторитет. Не имеет значения, что я всю жизнь положила на тебя. Главное — твои прихоти, твои желания, а я… меня можно не брать в расчет. Кому я нужна!

— Уу! — простонал я, точно боль пронзила.

— Уходи! Живи один, пей, шляйся где угодно, умирай под забором… мне уже все равно, — безнадежным голосом проговорила мать.

Я потерял дар речи от тоски и злости. Язык прилип к гортани. Лишь стоял и смотрел, как она поднимается со стула с гримасой на лице, как машинально оправляет седые уже волосы… седые уже… и выходит в другую комнату. Еще один наш разговор закончился — сколько их было таких и сколько еще предстоит?

6

Мать ушла на работу (так, по-моему, и не поела); хлопнула дверь. Я встал и, хромая, подошел к окну. Я увидел, как она вышла из подъезда и наискосок через двор, мимо детской площадки направилась к автобусной остановке.

День был жаркий; солнце в наших степных местах начинает палить уже в мае, и мать придерживалась тени высоких деревьев. Она шагала быстро, торопливо, почти бежала, боясь опоздать в свою заводскую лабораторию, и я знал, что в такие минуты она ничего не замечает: может наткнуться на пешехода, если тот не успеет уклониться, перейдет улицу на красный свет, а то и шагнет в какую-нибудь траншею… Мне вдруг стало страшно за нее — такой беззащитной и одинокой она казалась сверху.

Я снова повалился на тахту и врубил магнитофон на полную громкость. Высоцкий запел своих «Коней». Сколько раз слышал, а всегда внутри что-то переворачивается! Мне кажется, что я сам написал, сам пою, надрываюсь, иду по краю над каким-то обрывом или, может быть, скольжу по осыпи… и у нас с Тараканом чуть не дошло до мордобоя, когда он заявил (ренегат!), что есть нынче певцы посильней Владимира Семеновича и хватит уж молиться на него…

«Чуть помедленнее, кони!» — он пел, и у меня жгло глаза, как всегда, и я думал, что готов был бы пожертвовать своим сердцем для трансплантации ему… да, готов!.. и еще думал, что если уж мне суждено жить, то надо выкладываться, как он, на полную катушку, а иначе стоит ли вообще?

Потом я выключил магнитофон и со слезами на глазах заснул. Мне приснилась война — не прошлая, а новая. Взрывов никаких не было, а просто внезапно, беззвучно за окном возник огромный, слепящий огонь, и здания стали медленно оседать на моих глазах; полыхнуло жаром, и горячей волной меня вынесло в какое-то неземное измерение. Я закричал «мама!», но своего голоса тоже не слышал… зато в сознание проник сильный стук в дверь… и, весь в поту, я проснулся, кинулся, забыв о больной ноге, в прихожую.

Это была Татьяна.

— Ох, Танька! — простонал я.

Она испугалась. Видок у меня был, наверно, дикий.

— Костя! Что с тобой?

— Ничего. Поцелуй скорей, обними!

Упрашивать ее долго не надо, мою Таньку, соображает мгновенно. Она выпустила из руки «дипломат», прильнула ко мне, закрыла мне рот своими губами… минута прошла или две, и я медленно стал очухиваться, расслабляться, пока совсем не опомнился — и глубоко вздохнул, словно вынырнул с большой глубины.

Татьяна вопросительно и тревожно на меня смотрела: что случилось? Я пристыженно пробормотал: ерунда, мол, заснул и развязал во сне мировой пожар… ненавижу спать днем, всегда кончается фантасмагориями.

— Ты не заболел, Костя? У тебя, по-моему, жар. — Она прикоснулась ладонью к моему лбу.

Я вдруг схватил ее руку и заговорил со страшной нежностью — как будто даже не я, а кто-то другой вместо меня, и не моими, а чужими словами:

— Милая Танька! Что бы я делал без тебя! Спасибо тебе. — И поцеловал ее руку, как целуют руки добрых старух.

Она обомлела, застыла с открытым ртом. Ее можно понять. Я же терпеть не могу сентиментальности, всем известно, и если иной раз она очень уж расчувствуется и начнет шептать, как в бреду: «Милый… любимый… единственный…» и так далее, то для меня это настоящая пытка. А еще хуже, когда из меня вытягивают, как клещами, любовные признания. Настоящим мастером, садисткой настоящей была Шемякина. Едва мы оставались вдвоем, как она начинала ныть: «Скажи, что любишь! Ну, скажи, что любишь!» — хотя козе было ясно, что я просто убиваю время с ней. Иногда, чтобы отвязаться, я говорил: «да, да, да!», и если было темно, то корчил при этом дикие рожи, и она счастливо ахала, но через минуту опять начинала свое: «Правда, любишь? Скажи!» — и добилась наконец, что я стал избегать ее как зачумленную. Впрочем, мы все равно бы расстались, это тоже козе ясно. Ведь не я ее выбрал, а она, Шемякина, меня, едва я появился в институте — приезжий, неприкаянный новичок. А у нее душа добрая, недаром все зовут «мать Шемякина». («Мать Шемякина, дай конспект!» «Мать Шемякина, займи трояк до стипы!» Или просто: «Эй, мать! В столовку идешь?») Ну, пристала ко мне как банный лист, готова «дипломат» за мной таскать, шагу не сделаешь, чтобы не наткнуться на нее и ее завороженный взгляд. «В чем дело, мать Шемякина, в чем дело?» А в ответ влюбленный взгляд и прерывистое дыхание. Жуть просто, блин-компот!

Выходит, сначала она меня пожалела (одинокий, неприкаянный, ха-ха!), а потом я ее. Вот и все. Вот и вся любовь. Но Шемякина этого не понимает, ждет продолжения телесериала, хотя никаких обещаний не было, ясно написано «конец» и поставлена точка. Точка!

Я так и сказал Татьяне вскоре после нашего знакомства: ничего серьезного у меня с Шемякиной не было, не верь слухам. (Она ведь на другом факультете, Танька). И еще я попросил ее:

— Христом богом умоляю тебя, Танька, не требуй от меня никогда клятв и признаний! Я сам все скажу, когда захочу и если захочу. Понятно?

Она разъярилась, даже кончик носа побелел, а глаза стали злые, как у рыси.

— По-твоему, Ивакин, я способна вымаливать у тебя подачки? За кого ты меня считаешь? За вторую Шемякину?

Мы здорово тогда поссорились (то есть она распсиховалась и убежала) и неделю без одного дня не встречались и не созванивались. Я извелся за эти шесть дней, чуть не заболел, и на седьмой, проклиная себя за слабость, вечером отправился к ней в общежитие. На полдороге мы встретились, и я поразился ее худому, измученному лицу. Но виду не подал, как поражен, лишь сказал:

— Привет, Сомова! Куда направляешься?

— А тебе-то что? В магазин за хлебом.

— Интересное совпадение! Я тоже в магазин за хлебом. Ты за черным или за белым?

Она огрызается:

— За серым! (А в руках ни сумки, ни авоськи, впрочем, как и у меня).

Ладно! Заходим в магазин, как примерные покупатели. Татьяна приобретает сдобу за семь копеек, я — какую-то дурацкую черствую плюшку за три копейки, на которую смотреть-то неохота. Выходим друг за другом молча. На улице я спрашиваю:

— Ну, теперь куда? За селедкой, что ли?

Она не отвечает, лишь впилась зубами в свою сдобу и озирается вокруг, будто заблудилась и не знает, куда идти дальше, в каком направлении… Стоим, жуем — жадно, остервенело; прохожие на нас косятся: откуда, мол, такие взялись, с какого голодного мыса?

— Как вообще-то дела? — спрашиваю. — Чем занималась шесть дней и шесть ночей? Как проводила досуг?

— Очень хорошо! Прекрасно! Ходила на танцы, в кино.

— Одна или с кем-нибудь?

— С кем-нибудь!

— Молодец, Сомова! Я тоже времени даром не терял. Бар посещал. Знакомства новые завел, то-се. — И чавкаю, чавкаю.

— Рада за тебя. — А сама чуть не подавилась куском. — Ну, пока, Ивакин! У меня свидание.

— Ох, черт! У меня ведь тоже. Опаздываю!

— Пока, пока, Ивакин. И не смей приходить ко мне.

— Никогда?

— Да, никогда!

— Ладно, договорились, — выдавливаю из себя, криво усмехаясь. — Поцелуешь на прощание?

— Нет! И знай: наше знакомство — ошибка. Я все поняла окончательно… ничего у нас с тобой не выйдет.

— Сам так думаю.

— Я брошу институт и уеду домой… чтобы тебя не видеть. Вот что я сделаю!

— Билет купить?

— Без тебя куплю!

— Давай, Сомова! А я вот что сделаю: лягу под трамвай, чтобы тебя не видеть.

— Пожалуйста. Никто не заплачет.

И пошла прочь — быстро, решительно, с расправленной спиной, точно обрела вдруг какую-то высшую, сияющую цель… а я скрипнул зубами, крутнулся на каблуках и двинулся в обратном направлении. Расстояние между нами с каждым шагом увеличивалось; мы удалялись друг от друга, как, предположим, странники в пустыне, отказавшие друг другу в глотке воды. Я точно знал, что она плачет, и сам, одурев от тоски, думал: повеситься надо! на всякий случай! пусть знает!

И тут мы оглянулись. Одновременно! Как это произошло — загадка, тайна, телепатия… но уже в следующую секунду расстояние между нами стало сокращаться со световой скоростью, и мы буквально влетели друг другу в объятия около того же хлебного магазина.

— Ты дурак! — заявила Татьяна, едва мы очухались.

— Ты дура! — радостно сообщил я.

Такими комплиментами мы обменялись.

— Я бы ни за что не пришла первой, — заявила она.

Я в долгу не остался и ответил, что моего прихода ей пришлось бы ждать до второго пришествия. Как она вообще, интересно знать, выдержала сто пятьдесят два часа без меня и осталась при этом жива?

— Да я о тебе просто не думала.

— Взаимно.

— Я тебя не люблю. Так и знай.

— Взаимно!

Именно в тот вечер я позвонил из автомата Таракану. «Ладно, — сказал Таракан кислым голосом. — Ключ найдешь под ковриком у двери». Мне показалось, что Татьяна зубами застучала от страха, когда я сказал, что есть пустая квартира.

7

Ну вот, она обомлела и прошептала:

— Повтори, что ты сказал.

А я сказал (или, вернее, кто-то внутри меня): «Спасибо тебе, Танька! что бы я без тебя делал!» — и еще руку поцеловал. Разве можно такое повторить?

Хорошо, что как раз зазвонил телефон; я бросился в комнату.

— Кому понадобился несчастный инвалид? — завопил я в трубку.

Я опять подумал, что звонит Шемякина. Узнала от Таракана, что я валяюсь в постели, и спешит выразить сочувствие. Но услышал я мужской голос — твердый, ясный и очень энергичный, который спрашивал Константина Ивакина.

— Ну, слушаю, — сбавив тон, отвечал я и покосился на Татьяну. Она стояла в дверях.

— Костя? Ты? — радостно закричал мужской голос. — Черт побери, малыш, куда ты подевал свой дискант? Ну, здравствуй!

— Здравствуйте. Кто это? — проговорил я и мгновенно оцепенел.

А он продолжал напористо, энергично и страшно радостно:

— Еще спрашиваешь! Ну-ка подумай! Вспомни озеро Шарташ, моментальную фотографию, молочные коктейли, аэропорт в Кольцово… вспомни, как ты ревел… ну, вспомнил?

Некоторое время я не мог вымолвить ни слова. И, наверно, что-то произошло у меня с лицом (какие-то необратимые изменения, как у покойника), иначе с чего бы Татьяна так испуганно подскочила ко мне?

— Откуда ты взялся? — наконец выдавил я из себя.

— Узнал-таки! И то хорошо! Прилетел, малыш. Как всегда, издалека. Помогаю выполнять план Аэрофлоту. Как насчет встречи? Хочу тебя видеть!

— Кто это? — прошептала Татьяна, глядя на меня во все глаза.

Я пошевелил губами; я хотел ей сказать, кто это, но, по-видимому, она не поняла или у меня не получилось.

— А ты надолго? — вымолвил я в трубку.

— Проездом, Костя, проездом! Но наговоримся вдоволь!

— Могу поспорить, минут на двадцать, а то и больше… — Я опять научился дышать и хватанул ртом воздух.

Отец (а это был он) засмеялся:

— Острить научился, смотри-ка! Так как насчет встречи? Можешь приехать в гостиницу?

— Кто это, Костя?

— Нет, не могу. Я нетранспортабельный. Лежу в постели.

— А что стряслось? Болеешь?

— Вроде этого, — ответил я. — С мафией связался. Ножом пырнули.

— Брось! Шутишь, что ли, опять?

— Какие шутки с мафией? В самом деле.

— Ладно, тогда так… — секунду помедлил он. — Я сам приеду, как смотришь?

— А ты знаешь, где мы живем? То есть знаешь, конечно… — засмеялся своей оговорке.

— Знаю, конечно, малыш! — счастливо подхватил отец. — Ну, договорились! Жди.

Он положил свою трубку, а я свою.

Татьяна не мигая смотрела на меня. Один вопрос был написан на ее лице: что случилось?

А что случилось? Ничего! Я обнял ее за плечи, поцеловал в шею и сказал:

— Чего ты перепугалась? Старый приятель звонил… мы с ним в Свердловске встречались. Сейчас приедет — познакомлю.

Тебе четырнадцать лет или около того, плюс-минус полгода — неважно! — впрочем, можно посчитать точно: ведь ты помнишь, что дело происходило в июле тысяча девятьсот восьмидесятого года в благословенном городе Свердловске. Жаркое было лето, недаром первое, что Он делает, едва вы выходите из дома, выпивает два стакана газировки из автомата.

Ну да, тринадцать лет и восемь месяцев — вот сколько тебе в ту пору, если быть абсолютно точным. Он не может опомниться, глядит на тебя и, обнимая за плечи, твердит: «Черт возьми, малыш, ну и вырос ты!» — один раз говорит, и второй, и третий.

Больше всего ты боишься вопросов о матери, но ему, похоже, хватило разговора при закрытых дверях. Он жадно и нетерпеливо настаивает: «Ну, куда пойдем? Чем займемся? Возможности у нас неограниченные. Думай, думай!» — и с огромным любопытством озирается вокруг, точь-в-точь инопланетянин, впервые посетивший землю.

«Ах, черт! — говорит Он с огромной радостью. — Какой денек! Представляешь, только вчера я был в местах, где еще лежит снег. Вчера снял шубу и унты, представляешь?»

«Где это?» — шепчешь ты; у тебя вдруг осип голос.

«Где? Семидесятая параллель. Хребет Путорана, слыхал? Это на стыке Эвенкии и Таймыра. Я был там на буровой. Дикие места, малыш».

«А ты разве нефтяник?»

«И да, и нет, — смеется отец, крепче сжимая твои плечи. — Я человек разнообразных профессий, вот так! Я работаю там, где мне нравится. Это интересно. Я езжу по стране. Я не сижу на месте. Это очень интересно! А вообще-то я металлург по специальности, ты знаешь?»

«Слышал».

«И то хорошо! — смеется он. — Что ты еще обо мне знаешь? Сколько мне лет?»

«Тебе тридцать восемь».

«Отлично! Угадал! Мы с мамой ровесники, Костя. С одного года и даже с одного месяца».

«Вранье, — думаешь ты и чувствуешь страх. — Она старше тебя на сто лет».

«Мы вместе праздновали дни рождения в свое время… Ну, это так, к слову! Я объездил много интересных мест, малыш. Ямал, Чукотка, Таймыр, Дальний Восток… и так далее. Я летаю, езжу на поездах, на собачьих упряжках, на вездеходах, плаваю на судах. Это очень интересно! Да я, впрочем, писал тебе об этом. Получал мои письма?»

«Угу, — киваешь ты. — Получал», — врешь ты под его внимательным взглядом.

«А почему не отвечал? Лень писать?»

«Лень писать, точно. Жутко ленивый я! Никому не пишу, даже бабушке», — врешь ты с отчаянием, но выдерживаешь его взгляд и думаешь: «Сейчас начнет ругать маму».

Но Он лишь хмурится, морщина прорезается на темном, словно обожженном, лбу (понял, конечно, что письма до меня не доходят), и опять белозубо улыбается:

«Ясно, ясно! Ладно, замнем. Я тоже хорош, заезжаю раз в десять лет».

Так он говорит, то есть берет вину на себя, но ты-то точно знаешь, в чем тут дело; не такой ты болван, чтобы не понять, что есть запрет матери, через который он почему-то не может перешагнуть… и даже точно знаешь, почему: из жалости к матери.

Но ты сжал зубы и молчишь, а Он уже вводит тебя в кафе-мороженое, где ты ешь пломбир с вареньем, а Он пьет шампанское, а потом Он и себе заказывает пломбир, а ты пьешь молочный коктейль, и официантка мгновенно вас обслуживает, все время улыбаясь ему. Потом моментальная фотография, мокрые еще снимки, на которых Он смеется, а ты то ли смеешься, то ли плачешь — в общем, скривил губы, смотреть тошно! — затем слепящая гладь озера Шарташ, весельная лодка… вы оба в плавках, и ты видишь, как мускулы перекатываются у него на ногах, на животе, на груди, когда он гребет… (а мать — старуха, старуха!); Он пьет пиво прямо из бутылки, а ты — газировку… солнце палит как бешеное… и за это время ты узнаешь от него, как велика страна и какие непостижимые есть в ней дали… И вдруг на середине озера, бросив весла, Он спрашивает:

«Ну, а у тебя как дела? Как живешь?»

Вот то, чего ты ждал со страхом! Но отец сам, похоже, не рад, что задал этот вопрос. Он увидел испуг в твоих глазах, замешательство на твоем лице и, быстро наклонясь вперед, кладет тебе руку на плечо:

«Не хочешь — не говори, ладно? Я не настаиваю».

«Учусь я неплохо», — все-таки отвечаешь ты.

Он мрачнеет, отводит глаза, закуривает.

«Есть друзья у меня… одного зовут Остолоп. Другого — Зубрила. Третий Черныш», — перечисляешь ты.

«Ясно, ясно!» — еще сильнее мрачнеет отец.

«Возвращаюсь домой вовремя. Читаю книги. Хожу в кино. Занимаюсь спортом», — мучительно вспоминаешь ты и думаешь: «Люблю Наташку».

«Ясно, малыш, ясно! Все понял. Извини».

За что он извиняется?

«Иногда хочу умереть», — думаешь ты, и вдруг тебя охватывает отчаянная храбрость — ты выпаливаешь:

«А у тебя есть новая семья? Или ты один?»

«А ты не знаешь?»

«Нет».

«Я пока один, Костя. Пока».

«Ага!» — злорадствуешь ты.

«Что „ага“?»

«Ничего. Просто так. Мама говорила, что у тебя много семей».

8

Она обеспокоено спросила: «Что с тобой?» Заглянула мне в глаза, прикоснулась губами к моим губам, нежно провела ладонью по волосам… «Ну, что с тобой? Ну, скажи!»

В самом деле, что со мной? Вот же она рядом, моя Танька. В квартире никого, кроме нас двоих. В запасе по крайней мере полчаса, пока отец доберется сюда из гостиницы. Можно успеть многое… да, многое можно успеть. Эти драгоценные минуты на вес золота; не так уж часто нам удается побыть вдвоем, чтобы никто не мешал. Обними ее, она же ждет! Скажи: «Танька, любимая», — и этого хватит, чтобы глаза ее засияли, а сам ты воспрял духом… но сил нет, как будто из меня выкачали всю энергию… я лежу на тахте, как труп… вот именно: «как труп, в пустыне я лежал»… и вот она уже завелась, вскочила на ноги, закричала:

— Ну, знаешь! Это свинство! Я пошла! А ты оставайся тут со своим приятелем! Как его фамилия? Уж не Шемякина ли?

Я сглотнул комок в горле и вдруг повеселел.

— Нет, Танька. Моего приятеля зовут Леонид Михайлович Ивакин. Это мой отец.

Она, конечно, ахнула. И тут же раздались звонки в прихожей — короткие, нетерпеливые. Ничего себе! Уже прибыл! Вот это скорость! Ведь пятнадцати минут не прошло, а он уже здесь… не иначе гнал на такси… так ему хотелось поскорей меня увидеть, ха-ха!

–: Открыто! — закричал я, рывком сел на тахте, схватил Татьяну за руку и притянул к себе на колени.

Она, ясное дело, была ошеломлена.

— С ума сошел! Костя! Пусти!

— Молчи! Так надо, — прошептал я и закрыл ей рот поцелуем.

Такая вот сцена… не для слабонервных.

Отец вошел и замер на пороге. Будь на его месте мать, она бы закричала от возмущения и гнева. Ну еще бы! Я сижу в одних трусах на тахте, Татьяна у меня на коленях, я обнимаю ее, и наши губы слились в поцелуе.

Отец длинно и удивленно присвистнул. Татьяна рванулась, я ослабил хватку, и она вскочила на ноги, поправляя волосы, рассерженная до жути, но с сияющим, взволнованным лицом.

— Это не я! Это он! Это насилие!.. — закричала она задыхаясь. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, здравствуйте, — откликнулся отец и засмеялся. — Привет, Костя!

— Привет! — ответил я, вставая с тахты.

Он подошел ко мне, порывисто обнял и поцеловал. Затем отступил, разглядывая смеющимися глазами.

— Ну и ну! Если ты такое вытворяешь больным, то что ждать от тебя здорового? Становишься опасен, малыш.

— Вот именно! — подхватила растрепанная Танька. — Настоящий хулиган, правда? Не лучше тех, что вчера на нас напали.

Отец слегка нахмурился.

— А что стряслось? Что у тебя с ногой? Серьезное что-то?

За меня ответила Татьяна; у нее язык развязался.

— Понимаете, мы шли как приличные люди, никого не трогали, а они налетели втроем… Хорошо, что нож всего-навсего перочинный! Хорошо, что в ногу, а не в живот!

— Хорошо, что не в пах, — уточнил я. — А то прощай жизнь.

— Бессовестный! — засмеялась она, а отец улыбнулся.

— Ну ты, я смотрю, разошелся, — сказал он. — Вырос, вырос! Молочные коктейли все еще любишь?

— А то как же! Только их и пью! Скажи, Танька!

— Когда денег нет на настоящие.

— Конфеты люблю. Рахат-лукум. Халву. Книжки читаю про Карлсона и Винни-Пуха. Недавно один приятель показал шведский порнографический журнал, так я ни черта не понял.

— Кто это тебе показал? — встрепенулась Татьяна.

— Ты его не знаешь!

— Вот свинья!

— Говорю же, ничего не понял. Например, фотография…

— Ясно! — оборвал меня отец. — Можешь не продолжать.

— Все ясно? — жадно спросил я.

— Ясно, что годы идут. Курить у вас можно?

— Можно, конечно. У нас все можно. Да ты садись! Садись, отец! В ногах правды нет.

— Ладно, сяду. Не волнуйся. — Он опустился на стул, чиркнул спичкой, закурил. Он был слегка растерян.

Только тут мы его разглядели как следует. Татьяна была поражена, да и я слегка обалдел. Ну, с ней-то все ясно: она ожидала увидеть если не старика, то пожилого дядю с лысиной или сединой в волосах, такого приблизительно, как ее отец (показывала мне фотографию), который действительно выглядел отцом, солидным, озабоченным отцом с нахмуренным лбом и мешками под глазами. Но я-то с чего решил, что за эти пять лет он обязательно должен измениться: ну, обрюзгнуть хотя бы, пожирнеть, что ли? Черта с два! В своем кожаном пиджаке, голубой рубашке, вельветовых брюках, с короткой прической, свежевыбритый он не тянул на свои почтенные сорок три года, ну никак! Лицо у него было загорелое, энергичное, живое, и когда он улыбнулся, то показал крепкие, белые зубы.

— Ну, рассказывай, как живешь, Костя!

Я не успел ответить — зазвонил телефон. Татьяна опередила меня, тут же схватила трубку. Как она почувствовала, что этот звонок касается и ее, хотел бы я знать?

— Кого нужно? — закричала Танька. — Костю? А кто это говорит, интересно? Уж не ты ли, Шемякина?

— Дай сюда, — сказал я, протягивая руку, но она отпрыгнула в сторону, как кошка.

— А! Узнала твой писклявый голосок! Что я здесь делаю? Я кормлю его с ложечки! А ты, Шемякина, хороших слов не понимаешь, да? Придется поговорить с тобой по-другому! — гневно выпалила она и, бросив трубку, круто повернулась ко мне.

— Ну, Ивакин, с меня хватит! (Позабыла, что здесь находится еще один Ивакин). Я тебя предупреждала! Не хочу тебя больше видеть!

— Эй, Танька! — попытался я ее удержать, но куда там: лишь ветерок прошел по комнате — так стремительно она выскочила; хлопнула входная дверь.

С полминуты мы молчали; затем отец негромко спросил:

— Может, догнать, вернуть? Я могу.

— Нет, не надо, — хмуро буркнул я и вдруг ухмыльнулся. — Да она и не вернется. Зверски ревнива. Не сравнишь с той, что звонила. Та фригидная.

Отец замолчал, вскинув брови.

— Да-а… — протянул он после паузы. — Молочные коктейли ты явно перерос. Ладно, замнем! Рад, что я приехал?

— Еще спрашиваешь! — отвечал я закуривая. — Конечно, рад. О матери не говорю. Рухнет от счастья.

Он слегка нахмурился, но лишь на миг, мирно попросил:

— Брось ерничать, Костя. Как вообще-то дела?

— А у тебя как? — быстро спросил я и — раз-раз! — жадно сделал две затяжки.

— Все в порядке. Не могу пожаловаться. Кстати, — вдруг вспомнил он. — Пока не забыл… — Полез в задний карман брюк, достал оттуда бумажник, а из него вынул — что бы вы думали? — целую пачку десятирублевок. — Это тебе на расходы. Слегка разбогател.

— Ого! Сколько здесь?

— Двести.

— Отлично! — сказал я. — Беру! — и в самом деле взял и сунул эту бешеную сумму под подушку. — Вообще-то я много тебе задолжал за эти годы.

— Не валяй дурака, малыш, — мирно произнес отец.

«Малыш!» Это я-то!

— С тебя сколько процентов высчитывали? — продолжал я, опять жадно затягиваясь. — Пятьдесят? На полную катушку?

— Нет, двадцать пять. Поле я не платил алиментов. Ее мать не захотела. Посылал, когда были лишние деньги. Не всегда регулярно, знаешь…

— Значит, мне больше повезло, чем ей? — я засмеялся.

И отец улыбнулся. Загорелое, твердое лицо его стало совсем молодым.

— Зато я чаще встречался с ней, чем с тобой. Это она мне написала, что вы с мамой здесь. Как тебе сестра? Понравилась?

— Она мне понравилась с первого взгляда!

— А ты ей?

— Я ей понравился с первого взгляда!

— Отлично! — сказал отец. — Я рад.

— Где еще, в каком городе я могу наткнуться на своих сестер и братьев? Ты предупреждай, отец. А то, чего доброго, получится кровосмешение.

И оба опять замолчали. Он смотрел на меня — странно так смотрел: и гневно, и растерянно, точно вдруг ни с того ни с сего получил пощечину. Затем произнес:

— По-моему, у тебя с юмором неважно.

— С черным — хорошо!

— У меня двое детей, Константин. Только двое. Ты и Поля.

— Ты что, отец, обиделся?

— Вроде бы нет, — проговорил он медленно и неуверенно. — Просто не могу еще к тебе привыкнуть.

— Серьезно? А я — как будто и не расставались! Ты, собственно, где сейчас проживаешь?

— А ты разве писем не получал?

— Откуда! На твои письма мать давно наложила запрет. Заключила с почтальоном договор: передают из рук в руки, представляешь?

Отец помрачнел, в углу рта у него возникла жесткая складка.

— Зря она так, — помедлив, сказал он. — Зря. В Ташкенте живу, малыш. А езжу повсюду.

— Ясно! А сейчас куда направляешься?

— В Москву и дальше — в Прибалтику.

— Ясно, ясно!

— Один или с кем-нибудь?

— Не один.

— Так я и думал! Как ее зовут?

— Ее зовут Лиля. Мы хотели прийти вместе, да она устала с дороги. Отдыхает в гостинице.

— Лиля, — повторил я. — Значит, Лиля. Хорошее имя! Главное, легко запомнить. А то сплошные Люды, Любы… Иной раз обнимаешь, а как звать, не помнишь. У тебя так бывало?

— Нет, знаешь. Меня память не подводит. — Он опять оживился и повеселел. Закинул ногу на ногу, отвалился на спинку стула. — Здорово ты повзрослел, Костя! Здорово!

— Ну, вообще-то да, — подхватил я самым счастливым голосом. — Мы же пять лет и три месяца не виделись. Я расту, взрослею, умнею. Потенция жуткая, между прочим. У тебя как на этот счет?

— Помолчи, оболтус, — беззлобно огрызнулся он. — Лучше скажи, как в институте дела.

— Хочешь верь, хочешь нет — отлично! Мне все легко дается, как тебе в свое время. Наверно, твои гены. Спасибо за гены!

— Мать поблагодари. Она закончила с отличием.

— Легко сказать — поблагодари! Думаешь, у нас все так просто? Мы с матерью живем как на ножах. Все хочет преподать мне урок. Но мою свободу не трожь! — кривляясь, крикнул я.

— На этот раз я на стороне матери.

— Тогда преподай мне урок. Прочти мораль.

— Не умею, Константин. Никому не даю уроков и не выслушиваю их. Такой принцип.

— Эх, жаль! — воскликнул я. — А то мать считает, что я качусь под откос.

— А ты действительно катишься?

— Ну да! Кубарем. Внебрачных связей полно. К алкоголю пристрастился. Наркотики. Драки в подворотнях. Сомнительные друзья. Если кончу тюрьмой, будешь носить передачи?

— Не обещаю, — сказал он серьезно. — Не люблю уголовников.

— Молодец! Хорошо отвечаешь.

Опять мы смотрели друг другу в глаза. Сколько времени прошло — не помню.

— Ладно, — сказал отец. — Как мама? Здорова?

— Процветает!

— В самом деле?

— Ну да! Веселая, счастливая, как девочка. Не болеет, как раньше, представляешь? Книги читает, в кино бегает, гостей принимает. Вадима Павловича помнишь?

— Вадима? Любомирова? Ну еще бы!

— Наш друг, — сказал я. — Чуть не каждый вечер здесь бывает. Чай пьем. Беседуем. Телевизор смотрим. Мать в нем души не чает, а он — в ней.

— Да? Даже так? Ну что ж… я рад, — проговорил отец.

— Правда, рад?

— Правда.

— Ну и отлично! — вдруг завопил я. — Это надо обмыть! Ты бутылочку не принес?

— Нет. Не подумал.

— Ну, ладно! У меня у самого есть. НЗ. От матери припрятал. Ты как, отец, вообще-то? Пьешь?

— Бывает. Умеренно. А тебе стоит ли?

— Еще бы! Ясное дело! Мы же с тобой не каждый день встречаемся! Сейчас… погоди… вот она! «Медвежья кровь»! Ты как насчет крови? Погоди… стаканы принесу… А закуску надо? Колбаса есть… колбасу любишь? Или, может, конфеты? Точно! Конфеты! — разошелся я.

— Сядь, Костя. Не суетись.

Но меня уже понесло; какая-то темная сила понесла, точно я вдруг попал в водоворот, где крутит, захлестывает, где захлебываешься, а вырваться нет сил… Я сбросил книги с журнального столика, поставил бутылку, захромал в гостиную и мгновенно принес оттуда фужеры и вазочку с конфетами. Ага, еще штопор надо… вот штопор! Раз-два! — пробка вылетела с хлопком. Что еще? Вроде все.

— Вроде все, — пробормотал я, озираясь и плохо видя окружающее, как под водой. — Можно тяпнуть.

Отец легко и весело вдруг засмеялся, и глаза его заблестели с такой любовью, что все у меня внутри перевернулось.

— Ну, ты даешь, малыш! С тобой не соскучишься. — Так он сказал и деятельно продвинулся вместе со стулом к столику: ладно, мол, твоя взяла, будь по-твоему.

Но и она не дремала — я мать имею в виду; она, наверно, почувствовала каким-то внутренним чутьем, что в доме неладно. Стояла, наверно, со своими колбами и пробирками в лаборатории, и вдруг у нее кольнуло сердце или защемило сердце… или как там возникает предчувствие беды? Короче, не помню, чтобы она приходила с работы на час раньше обычного… Мы услышали, как ключ повернулся в замке, а затем заскрипела входная дверь. Отец стал медленно подниматься со стула. По его взгляду я понял: мама.

— Ну да, она, — ответил я вслух. — Кто же еще?

Он пригладил волосы ладонью, одернул пиджак — быстро, немного растерянно, но не суетливо, не испуганно.

— Волнуешься? — жадно спросил я.

— Есть немного.

— Учти, в прошлый раз, — зашептал я, — …ну тогда в Свердловске… когда ты уехал, она очухивалась полгода. Понял?

— Понял. Она всегда была неуравновешенной.

— Помнишь, как ее зовут?

— Помню. Помалкивай.

Только это мы и успели друг другу сказать, да еще я накрыл бутылку и фужеры газетой. Мать вошла в комнату и остановилась в дверях.

Это надо видеть, просто так не расскажешь! Мать прислонилась плечом к косяку. Она протяжно вздохнула, словно простонала: «Ох, господи!» — так же, как тогда в Свердловске.

— Здравствуй, Ира, — дружелюбно сказал отец.

— С приездом, Леонид, — глухо, как неживая, отвечала мать.

— Извини, что ворвался без спросу. Так уж получилось, понимаешь? — попробовал улыбнуться он.

— Понимаю.

— Я проездом. На день или два. Решил навестить Полю и Костю.

— Понимаю.

— Надеюсь, ты не против, что я здесь?

— Ты здесь, — сказала мать, не шевелясь, и это означало: «Раз ты здесь, значит, ничего уже нельзя сделать. Ничего».

Они оба смотрели друг на друга. Вдруг мать усмехнулась.

— Что, Леонид, не узнаешь меня? Сильно сдала?

— Нет, не очень, — выдавил из себя отец.

— Оставь, пожалуйста, — с гримасой на лице сказала она. — Слава богу, каждый день смотрюсь в зеркало.

У меня вдруг закружилась голова и поплыло в глазах. Так однажды было в детстве… но лишь на миг… сразу все прояснилось, и я закричал, как с цепи сорвался:

— Ну вот и познакомились! Это надо обмыть! Выпьем бургундского! — и сорвал газету со столика.

Мать сразу встрепенулась, увидев бутылку «Медвежьей крови». Голос ее окреп.

— Это ты принес, Леонид? — гневно обратилась она к отцу.

— Будем считать, что я, — примирительно ответил он, покрывая меня.

— Ты не будешь пить! Ни капли! — крикнула мать мне.

— Это дискриминация! — завопил я в ответ. — Скажи ей, отец.

— Пусть выпьет рюмку, Ира, — мирно попросил Ивакин-старший. — Ни черта с ним не сделается. Он парень крепкий.

— Конечно, мать! — подхватил я. — У нас же событие! Все равно что появление крупной кометы.

Но она меня не слышала. Она терла руки одну о другую, точно выламывала их.

— Я не спрашиваю твоих советов, Леонид. Я сама знаю, что ему можно, а что нельзя. У него болели почки, ты знаешь об этом?

— В семилетнем возрасте! — выкрикнул я.

— Ты можешь пить, если за этим приехал, а ему я не позволяю. Ты знаешь, что его чуть не убили? Но ему урок не впрок. Он когда-нибудь сам погибнет и меня сведет в могилу. — И трет, трет руки.

— Что у тебя с руками, Ира? — заметил отец.

— Отрезать их надо и выкинуть! Жгут страшно… Надоели!

Я воспользовался моментом и быстро разлил вино по фужерам.

— Ну, разбирайте! — крикнул я. — Выпьем за глубокую старину, когда мы все были молоды! Тебе, отец, сколько, собственно говоря?

— Мне сорок три, мог бы знать, — хмуро отвечал он, пристально на меня глядя.

— Эх, старость не радость! Столько пережито, столько пройдено! Ты самый молодой среди нас.

— Что несешь! — резко сказал он. Но я уже не мог остановиться.

— Хорошо детишкам! Ни черта не понимают! Им что разрядка, что холодная война — все едино. Прошлого у них нет. Обмануть их дважды два. А мы, старики, живем памятью и опытом. Так, что ли, мать?

Она заговорила быстро и бессвязно:

— Не знаю я, что ты болтаешь, не понимаю я тебя, не хочу слышать твоей дичи несусветной…

— Тебе бы кляп надо! — круто скрепил отец.

Ну вот он и добился! Откуда ему было знать, что у меня «мальчики кровавые в глазах»? Я ведь только что смеялся, а тут вдруг вскочил на ноги:

— Что ты сказал — повтори!

— Костя! — Это мать.

У отца сузились серые глаза, окрепли скулы; он не шелохнулся.

— Сказал, что много болтаешь. В чем дело?

Я в бешенстве шагнул к нему.

— Рот хочешь мне заткнуть, да? Чем? Молочными коктейлями? Или… или… — задыхался я, — вот этими купюрами? — сунул руку под подушку и вытащил деньги. — Гляди, мать, что он мне дал! Две сотни!

— Не бесись, Константин, — негромко произнес отец.

Но я уже швырнул деньги — десяточки, десяточки, как голубки, полетели по воздуху и рассыпались на полу! — схватил плед и, завернувшись в него, как в тогу, захромал в другую ком-цату мимо отца, мимо матери.

Я завалился в кресло и сквозь прикрытую дверь (сам же захлопнул) услышал потерянное бормотание матери:

— Это большие деньги… надо их подобрать.

— Я сам, — сказал отец. Они замолчали. — Вот возьми ему на расходы.

— Оставь их себе, — ответила мать. — Ты уже не обязан его содержать.

Вот так она ему заявила, она-то, которая считает каждую копейку и ведет домашнюю бухгалтерию в особой тетради.

— Ладно, — сдержанно произнес отец. — Пришлю по почте, раз так. — И вдруг он впервые повысил голос, и в нем, клянусь, была страшная горечь. — Что ты сделала с парнем, Ирина! Он же неврастеником стал, неужели не видишь? Почему ты трясешься над ним, как клушка? Парню девятнадцать. Дай ему волю. Оба вздохнете свободно.

Я не выдержал, захлопал в ладоши и закричал: «Браво!»

— Он все слышит. — Это мать.

— Пусть слышит! — Это отец. — Он все знает. Почему ты до сих пор не вышла замуж?

— Ты… ты сватать меня приехал? — начала заикаться мать.

— Нет, я просто хочу знать, почему ты похоронила себя заживо? Ведь ты еще не старая женщина, красивая еще. (Мои слова, мои!) Кому надо твое затворничество? Что ты этим доказываешь? Ради чего? Неужели ради Кости?

Наверное, у матери бессильно упали руки; на миг она потеряла дар речи… может быть, прошептала: «Да, Леонид, ради него!» — но услышал я другое:

— Ты ничего не понимаешь, Леонид. Абсолютно ничего. Ты токуешь как глухарь и слышишь только себя. Но жизнь тебя накажет, уже наказала… Твои дети ненавидят тебя! — Вот что она сказала ему прямо в лицо.

И тут — трах! — дверь распахнулась, как от сильного пинка, и вбежала моя сестрица. Ошалелая, запыхавшаяся, с сияющими глазами.

— Костя!.. Здравствуй! Папа здесь?

Я скривил рот и ткнул рукой в закрытую дверь:

— Там!

— А ты… ты почему тут сидишь?

— Подслушиваю.

И все. Больше ничего не успели сказать друг другу. Ивакин-старший распахнул дверь. Поля обмерла, увидев его. Потом взвизгнула, как щенок, и кинулась к нему. Она вскрикнула: «Папа!» Он: «Поля!» И вот уже обнимаются, целуются, и моя сестра шепчет быстро и горячо, как в бреду:

— Папка! Милый папка! Как хорошо, что ты приехал! Я чувствовала, что ты приедешь… Я тебя во сне видела… Я знала…

А он гладит ее по волосам и отвечает растроганно так:

— Я соскучился, Поля. По тебе, по Косте… — И матери, которая появилась в дверях: — Видишь, Ира… а ты говорила!.. — И снова Поле: — Это мать Кости, ты знаешь?

— Да, мы знакомы. Здравствуйте, Ирина Дмитриевна, — радостно выдохнула моя сестра.

Мать сжала руки на груди. У нее на лице появилось мучительное выражение, будто ее пытали…

— Я вас прошу… — умоляюще сказала она. — Уходите отсюда… оба! Я вас прошу.

Поля опешила, ее можно понять.

— А что? Что случилось?

— Ерунда, — сказал отец и покосился на меня. — Костя психует.

— Костя, дурачок, что с тобой?

Я ничего не ответил. Может, у меня спазм перехватил горло. Лишь смотрел на них.

— Ладно! — сказал отец. — Пойдем. — И обнял Полю за плечи. — А тебя, Константин, жду в гостинице «Центральная» завтра. Сможешь доковылять?

За меня ответила мать — горячо, взахлеб:

— Нет, Леонид, он никуда не пойдет. Я категорически запрещаю, Леонид! Я всегда знала, что эти встречи к добру не приведут, еще раньше знала, а теперь тем более. Уезжай, пожалуйста, на край света, Леонид, там ты себя прекрасно чувствуешь… Оставь нас в покое, ради бога!

Отец лишь глубоко вздохнул: что, мол, тут можно ответить? Обнял онемевшую Полю за плечи, и они ушли, оглядываясь на меня, точно я был узником, лишенным свободы.

Мать стояла с опущенными руками. Опять мы остались вдвоем, как всю жизнь, сколько себя помню.

— Ну что? — процедил я сквозь зубы. — Добилась своего, да? Выгнала? Довольна, да? А меня спросила? Я позволил?

Встал, прошел в свою комнату и, не таясь, выпил залпом фужер «Медвежьей крови».

9

Затем, в этот же день, примерно через час, лежа на ненавистной тахте и читая, чтобы отвлечься от реальности, премудрого Курта Воннегута, ты узнаешь следующее: из гостиницы исчезла та самая неведомая Лиля, которая приехала с отцом. Это взволнованно сообщает по телефону твоя сестра.

— Мы пришли, а ее нет. Оставила записку, что уезжает, понимаешь? Никакого объяснения, почему. Мы даже не успели поговорить.

— С кем? С ней или с отцом?

— С папой, — отвечает сестра. — Он помчался в аэропорт искать ее.

— Ха-ха-ха!

— Что тут смешного? — сердится она.

Ты сам не знаешь, что тут смешного. Но охота посмеяться, ох, охота! Твой отец в роли догоняющего — это что-то новое. Насколько тебе известно, первым всегда уезжал он. Что же она из себя представляет, эта Лиля? Кто она ему — жена или любовница? Сколько ей лет? Из школьного возраста вышла?

— Перестань пошлить! — негодует твоя сестра. — Ты что, Костя, не рад, что он приехал?

— Конечно, рад.

— Правда?

— Еще бы!

— Ох, я так рада, что ты рад! — облегченно вздыхает твоя сестра. — А ты… ты с ним еще встретишься?

— Мир тесен.

— Что?

— Мир тесен, говорю! — взрываешься ты и бросаешь трубку.

Тут же жалеешь о своей вспышке и пробуешь опять взяться за всемирно известного американца, но в голове каша: отец, мать, Татьяна, Поля, те подонки, что напали, неведомая Лиля, Таракан, дружище Вадим Павлович и вообще вся твоя жизнь, как один день, без восходов и закатов, проходит перед тобой и задает вечный вопрос: ну и что дальше?

«Если не позвонит, — думаешь ты угрожающе, — то конец». Кого ты при этом имеешь в виду — Татьяну или отца?

Мать ушла, снова вернулась (уже с работы); наступают сумерки, но ты не зажигаешь света, все ждешь чего-то, даже не звонка Татьяны, а может быть, землетрясения, которое всколыхнет эту тахту и заставит тебя вскочить и действовать, действовать.

— Есть будешь? — заглядывает в комнату мать.

— Нет. Объявил голодовку.

— Балбес!

Правильно. В самую точку попала. Ты даже не обижаешься — зачем? Ты думаешь: как уйти, как? Как миновать материнский кордон, проскользнуть через него бесшумной тенью, чтобы не вспыхнул прожектор, не завыла сирена, не раздался окрик: «Стой! Ни с места!»?

Твоему отцу удалось это пятнадцать лет назад. Он мелькнул сегодня здесь как светлый праздничный дух, — молодой, белозубый, не боящийся жизни! — и как будто поманил тебя: я жду, Костя! И ведь действительно ждет, действительно любит, папуля, и может — скажи лишь слово — увезти с собой в неведомые края, далеко от этого мрачного дома… да просто обнимет тебя за плечи, и ты готов — ослаб, сдался!

«Лучше позвони, Танька!» — угрожаешь ты мысленно. А сам ни с места. Наоборот, опять залег на тахту как есть — в рубашке и джинсах, натянул одеяло до подбородка, и так, в полной готовности, ждешь… время тянется, как по песку! Наконец в ее комнате погас свет. Ты ждешь еще полчаса для гарантии. Тишина. За окном шумят тополя. Половина двенадцатого. Пора! Ты бесшумно встаешь и, не скрипнув дверью, выходишь в гостиную. Мать дышит часто, беспокойно, но она спит. Мимо нее в прихожую, прихрамывая на левую ногу. Здесь ты надеваешь кроссовки, снимаешь с вешалки нейлоновую куртку — пригодится! — и, повернув замок, бесшумно открываешь дверь. Негромкий щелчок; ты один на лестничной площадке. Кажется, мать не проснулась. Теперь дело техники — дохромать туда, куда ты стремишься.

10

В общежитии светилось лишь несколько окон; в ее комнате на втором этаже не было света. Я присел на скамейку. Нога — ножка моя пораненная! — разболелась, волчья сыть, и желала передыха. Дверь общежития была в этот поздний час на замке, не стоило и стучаться. Я закурил, глядя на ее окно, и думал с едкой горечью: неужели спит? неужели дрыхнет? Пришла, напилась чаю с сушками, как почтенная бабуля, и завалилась на боковую, так, Сомова? И видишь цветные сны, да? И плевать тебе, что я тут внизу бесприютный и неприкаянный, так получается? — разогревал я себя, затягиваясь дымом жадно и глубоко.

За спиной заскрипели тормоза; я оглянулся. Ну, ясное дело, милицейский дежурный «газик» тут как тут, а из приоткрытой дверцы выглядывает блюститель порядка.

— Эй, парень! — бодро позвал он. — Ты кого ждешь?

— Да уж не вас, — огрызнулся я.

— Что-что? — переспросил он. — Как ты сказал? — Вылез из машины, не поленился, и подошел ко мне, улыбаясь вроде с какой-то радостью. Толстомордый такой, молодой еще.

— Сказал, что не вас жду. А впрочем, может, и вас. Помогли бы, что ли, раз подъехали! Врубите свою сирену, пусть повоет. Иначе ее не разбудишь. Спать здорова.

— Ты что, пьян? — Он вгляделся в меня.

— Трезвей не бываю.

— Подружку, что ли, ждешь?

— Может, и подружку.

— Даю совет. Иди домой. Живешь где?

— Живу в СССР. Советский подданный.

— Прокатиться с нами хочешь? До милиции? — спросил он уже без улыбки, играя желваками.

— Особого желания нет.

— Ну тогда так. Раз-два — и топай!

— Комендантский час? — спросил я.

— Назад поеду, увижу здесь — пеняй на себя.

— Ясно, ясно!

— Подружку завтра встретишь. Никуда она не денется.

— Разрешаете завтра? Спасибо.

— Вот так! — скрепил он и зашагал к машине.

Едва они отъехали, я нагнулся, отыскал на газоне несколько камешков — не булыжников, конечно, чтобы не высадить стекло, — и принялся метать в ее окошко. Дзынь-дзынь! Проснись, Сомова! Выгляни в окошко! Твоя мать пришла, молочка принесла! Слышишь, Сомова, я тут! Имею к вам конфиденциальный разговор! Ну, где ты? Я жду! Пошевеливайся!

На пятом только камешке окно распахнулось, и я увидел ее — привидение в белой рубашке.

— Ты что? — зашипела она злым шёпотом. — Обалдел, что ли? Что тебе надо? Уходи отсюда!

— Ах, уходить? Я уйти должен?

— Вот именно!

— А может, ты спустишься?

— Ни за что!

— Прыгай сюда, Сомова! Прыгай! Я тебя поймаю на ручки!

— Не дождешься! Лови свою Шемякину!

— А ты спала или нет, честно скажи? Мне важно знать, дрыхла ты или ждала меня.

— Не твое дело. Уходи!

— Как бы не так! — засмеялся я. — Плохо ты меня знаешь! Я сейчас залезу по водосточной трубе. Погоди минутку…

— Ох, какой дурак! — прошептала она. Окно захлопнулось.

«Вот так-то, — подумал я злорадно. — Нечего со мной спорить. Раз сказал выходи — значит выходи. Такой закон». — И захромал к двери, подальше от фонаря, в темное местечко.

Пяти минут не прошло — дверь распахнулась. Татьяна вылетела на улицу, а за ней высунулась вахтерша.

— Назад не пущу, так и знай! — прокричала она. — Шлындра! Полуночница!

— В чем дело, бабуля? — выступил я из темноты, как демон ночной. — За что оскорбляете девушку?

— А! Вот ты к кому навострилась! — обрадовалась она. — Ну, гляди! Завтра коменданту все расскажу! Выселят тебя, так и знай!

— Спокойно, бабуля.

— Я тебе дам «бабуля»! Обнаглели все! Ни днем ни ночью покоя нет!

— Точно сказано: «Покой нам только снится».

— Я на пять минут. Не закрывайте, Клавдия Ивановна! Пожалуйста! — попросила Татьяна.

— Закрывайте! — распорядился я. — На все засовы!

Так она и сделала, эта вышибала; дверь с треском захлопнулась, ключ повернулся в замке.

На миг Татьяна онемела от моей наглости. Стоит, шевелит губами, а ни звука не слышно.

— Ты… ты… — обрела она наконец голос. — Да как ты смеешь!

— Вот смею!

— Да я… если хочешь знать… видеть тебя не желаю.

— Да ну?

— Я спустилась, чтобы ты весь дом не перебудил. А так бы ни за что! Между нами все кончено, неужели не понимаешь?

— Затем и пришел, чтобы попрощаться. Последняя ночь, Сомова. Я уезжаю. Начинаю новую жизнь.

— Как? Куда уезжаешь? Врешь! Врешь ты!

— Нет, не вру. Я решил пойти по дорожке отца. Он всю страну объездил, а я что видел? Ни черта я не видел, Танька! Я живу как за решеткой, и мне это осточертело. Я хочу узнать, что такое свобода. Отец поможет. На первых порах поживу у него в Ташкенте. Он приютит, не откажет. Потом двинусь дальше, куда-нибудь на север.

— Ты… ты серьезно?

— Да! Да!

— А институт?

— Плевать! Обойдусь без него!

— А твоя мать? Как же она?

— Вздохнет свободно.

— Ну а я? Я? — закричала Татьяна не своим, высоким, звенящим голосом на всю тихую окрестность.

— А ты за другого выйдешь замуж. Это не проблема, сама знаешь.

— Костя, милый, что с тобой? — задрожала вдруг Татьяна.

— Да ничего со мной! Балбес я! Кретин! Придумал себе какого-то отца! А его и в помине нет!

— Костя, успокойся, — молила она, прижимаясь ко мне всем телом.

— Уеду к чертям! Никого не хочу видеть! Сами не знают, как жить, еще детей плодят!

— Люблю тебя. Очень люблю, — прошептала она.

Я сразу ослаб, даже коленки задрожали, и вдруг почувствовал, что из глаз текут слезы. Клянусь! Настоящие слезы, всамделишные… а я-то уж думал, что у меня их давным-давно нет, что слезные железы высохли.

Татьяна увидела, что я плачу, и как взбесилась. Схватила меня руками за лицо и ну целовать куда попало — в губы, в глаза, в лоб, снова в губы, в глаза…

— Пойдем куда-нибудь, — шептала она. — Куда хочешь. Все равно. К Тараканову.

— Уедем лучше. Я не могу так жить.

— Да, уедем. Да. Я согласна. Да, да!

— Ох, Танька! — простонал я. — Что бы я без тебя делал!

Второй раз за день произнес эту фразу… ну, не слабак ли, не слюнтяй?

Уже потом мы узнали, что наши пути перекрещивались. Возможно, мы даже видели друг друга, но ни она, Лиля, ни мы с Татьяной не обратили, конечно, друг на друга внимания. Ну идут запоздалые прохожие, ну и что? Да и не до нее нам с Татьяной было, пока мы бродили по городу в ожидании Таракана (он сидел в какой-то компании), а ей, Лиле, не до нас. Но маршруты совпадали: тихая улица Садовая с ее высокими тополями, затем Центральная площадь, сквер напротив железнодорожного вокзала… то мы шли по ее следам, то она возвращалась по нашим, как заблудившиеся в глухом лесу, где нет зарубок на деревьях. Наверно, присаживались на одни и те же скамейки — и так до двух ночи, пока не объявился Таракан и не ответил мне по телефону: «Валяйте! Мой бункер открыт для вас. А я бай-бай».

А она, Лиля, продолжала кружить по городу, как безнадежно заблудившаяся, и ей повезло, что обошлось без происшествий: никакие дебилы не приставали, никакой патруль не забрал как бездомную.

В те ночные часы у Таракана я не думал о ней, и об отце тоже, и о матери забыл, как будто их не существовало на свете. Таракан закрылся в дальней комнате (апартаменты у его родителей дай бог!) и спал как убитый. Мы были вдвоем, словно в какой-то космической капсуле, куда ни земной свет, ни звуки жизни не проникают. Татьяна сошла с ума, да и я тоже. Мы не давали дышать друг другу, нам воздуху не хватало. Она билась, рвалась в жаре и тесноте, и я тоже. Она кусалась, Танька, но я боли не чувствовал. Кажется, мы то и дело теряли сознание, а потом вновь приходили в себя. Мы не молчали, нет, говорили какие-то слова, но все одно и то же, будто пластинка застряла на борозде и повторяет единственную фразу. Можно, оказывается, обойтись и десятком слов, и они не надоедают, вот не знал!.. Да, Танька, умирать будем — вспомним эту ночь! Их, наверно, немного в жизни бывает, таких ночей, и жаль, ох, жаль, что так быстро наступает рассвет!

— Сколько времени? — испуганно спросила она.

— Смотри! — Я показал на стенные часы. Была половина седьмого.

— Мы спали или нет?

— Кажется. Не знаю.

Она негромко рассмеялась. Облизнула пересохшие губы. Темные волосы ее были всклокочены, лицо как будто похудело, глаза светились, как у кошки.

— Ты кто? — спросил я непослушным языком.

— А ты? — откликнулась она слабым эхом.

Нам надо было знакомиться заново…

— Таракан!.. — прошептала Татьяна, быстро надергивая на себя одеяло.

Да, он проснулся, очухался и шлепал босыми ногами в коридоре.

— Мне умыться надо, — услышали мы его хриплый голос. — Ты на бюллетене, Ивакин, тебе лафа, а мне на лекции. Да и вообще я могу глаза закрыть, раз вы такие скромняги.

— Иди, Таракан! Можешь идти! — крикнул я, и он появился на пороге — долговязый, худой, в джинсах и распущенной рубашке.

— Привет, дети мои! Как самочувствие? Настроение как?

— Заткнись! — сказал я.

— Слова, что ли, сказать нельзя? Привет, Сомова!

— Поди прочь, Таракашка… — проговорила Татьяна пересохшими губами.

Она смотрела на него ясными, гневными, недоумевающими глазами: кто это, мол, такой, как здесь очутился?

Таракан лишь хохотнул и прошел в ванную. Мы ждали, пока он умоется и уберется из дома. Мне хотелось поторопить его пинками. Наконец он ушел, крикнув, как полудурок, из прихожей: «Будьте счастливы, дети мои!» — хлопнула дверь.

— Костя, — сказала Татьяна невероятно счастливым голосом. — Мы одни. Неужели?

Да, мы были одни в пустой квартире в ясном утреннем свете.

11

В десять утра я подъехал на автобусе к гостинице «Центральная». Татьяна вышла около института двумя остановками раньше. Мы условились с ней… ну, неважно, о чем! Это было пока нашей тайной. В сквере на газоне валялся черенок лопаты: как раз то, что надо. Я поднял его. Теперь у меня был посох. Не хватало только заплечной сумы для хлебных корок, чтобы полностью походить на калику перехожего…

Мне повезло: швейцар у входных дверей куда-то отлучился; никто меня не остановил. Опираясь на палку, я быстренько прокандылял через холл к лифту и поднялся на нем на четвертый этаж. Дежурная чаевничала в своей служебной комнате; она меня не заметила и не остановила. Я прохромал в конец коридора по ковровой дорожке. Вот 411-й номер. Я запыхался, а с чего бы, казалось? «Ну, давай, слабак, давай!» — приободрил я сам себя и забарабанил палкой в дверь.

Отец открыл мгновенно, точно караулил за дверью. Он был уже одет: в светлой спортивной рубашке и джинсах. А может, он и не ложился спать — кто знает? Как-никак у него подружка сбежала. Я ему вчера нахамил. Бывшая жена № 2 встретила в штыки. Вполне можно заработать бессонницу.

— Привет! — громко сказал я. — Инвалидов пускают? Отец отступил в сторону.

— Входи, — коротко ответил он.

— А то я могу в другой раз. Я, собственно, шел мимо. Дай, думаю, загляну.

— Хорошо, что зашел. Я ждал тебя.

— В самом деле?

— Да.

— Ну отлично! Тогда вхожу. — И я шагнул через порог, не выпуская из рук дрына.

Номер был как номер — обычный, одноместный, с широкой тахтой, письменным столом и двумя креслами. Поверх тахты было накинуто смятое покрывало. На столе стояли початая бутылка вина, блюдце с конфетами и пепельница с окурками. Окно открыто; утренний ветер раздувал шторы.

Я сразу устремился к столу со словами:

— Ага, вино! Повезло мне! — И буль-буль, налил себе полстакана.

— А меня спросить надо? — услышал я голос отца за спиной.

Я быстро обернулся.

— Ох, забыл! Извини. Можно?

— Нельзя, — хмуро ответил он. — Нечего дуть с утра. Впрочем, черт с тобой. Можно!

— Так и знал, что разрешишь, — засмеялся я. — С тобой легко, отец. Никаких запретов, никаких моралей.

— Запреты не помогают. Я рассчитываю на твои мозги. Есть они у тебя?

— Вчера были.

— Если есть, я спокоен. А нет — никакие мои табу не помогут, ясно тебе?

— Хорошо объяснил. Молодец, — сказал я.

— Вот так! — утвердил он, и лоб его разгладился. — А теперь сними трубку и позвони матери.

— Я уже звонил. Не отвечает.

— Когда?

— С полчаса назад.

— Позвони еще. Она паникует.

— Мать всю жизнь паникует. Мог бы знать.

— Ее можно понять. Ты не подарок. — Он подошел ко мне вплотную. — Как объяснить твой вчерашний бзик? Почему ты орал на меня? Чем тебе не понравились мои деньги?

— С деньгами я маху дал. Погорячился. Отдашь назад?

— Отдам.

— Ну-у, отец, — протянул я восхищенно, — ты молоток! Даже не спрашиваешь, зачем нужно. А мать устроила бы инквизицию, отобрала бы последний трояк.

— Может, так и надо.

— А кричал потому, что не люблю, когда мне затыкают рот. Тем более кляпом.

— Ты нес ахинею. Взвинтил мать. Меня разозлил.

— Тебя тоже?

— А ты как думал?

— Я думал, у тебя крепкие нервы. Закаленные в жизненной борьбе.

— Выходит, нет.

Мы смотрели друг на друга и улыбались. Честно говорю, мы оба улыбались.

— Мог бы успокоить мать, — проговорил я после паузы.

— Каким образом, малыш?

«Малыш»!

— Ну, сказал бы, что я у тебя. Что тебе стоило?

— Не люблю врать. Да это ее не успокоило бы. Наоборот.

— Правильно, отец! Ты мощный психолог. Помнишь, как я провожал тебя в Свердловске?

— Конечно! — откликнулся он, и его лицо совсем просветлело.

— Ну вот, я тогда вернулся домой из аэропорта, а мать знаешь что сделала? Заставила меня принять ванну.

— Ну и что? — спросил он недоуменно.

— Не понимаешь?

— Нет.

— Ну, ты даешь! Это же была дезинфекция после встречи с тобой. Понял теперь?

Он застыл, лицо окаменело. Потом отошел к окну и оттуда сказал негромко и задумчиво:

— Зря она так. Зря.

Тут раздался громкий стук в дверь. «Войдите!» — закричал отец, и на пороге появился — кто бы вы думали? — я даже своим глазам не поверил… но это был он, Игорь Петрович Леонов, отчим Поли.

Похоже, отец был поражен этим явлением не меньше, чем я.

— Могу войти? — отрывисто спросил гость.

Он был в сером костюме, при галстуке, через руку перекинут светлый плащ, в другой руке «дипломат» — седой, солидный, представительный до жути, блин-компот!

— Входите, — буркнул отец. — Если есть пропуск. Если нет, я вам не завидую. Дежурная — мегера.

— Плевать мне на пропуск! — круто заявил отчим Поли, входя в номер.

— Садитесь, — предложил отец. — Это мой сын.

— Мы уже знакомы. Встречались. Имел честь, — сухо и отрывисто проговорил Леонов.

— Да и я тоже имел честь, — сказал я и поклонился, как шут гороховый.

— Константин! — повысил голос отец. — Одно из двух: или сидишь и молчишь, или погуляй в коридоре. Выбирай!

— Сижу и молчу.

— Сиди и молчи!

— Я бы предпочел поговорить наедине, — сказал Леонов, и только тут я увидел, что он взбешен. Губы у него подрагивали, ноздри крупного, породистого носа раздувались.

— У меня нет тайн от сына, — ответил отец. — Ты не болтун, надеюсь? — взглянул он на меня.

— Могила, отец!

— Видите, Игорь Петрович, могила, — усмехнулся он. — Давайте! Что у вас?

— Хорошо. Пусть сидит. Я пришел вот зачем. Я хочу знать, — заговорил Леонов, еле сдерживаясь, — кто дал вам право вмешиваться в мои семейные дела? Кто вам позволил наушничать у меня за спиной?

Сразу стало тихо. У отца усмешка исчезла с губ. Плечи под тонкой спортивной рубашкой напряглись.

— О чем речь? — резко спросил он. Леонов тяжело задышал.

— Не валяйте дурака! Вы знаете, о чем речь! Встречались вчера с дочерью?

— Да, встречался. Дальше!

— Да, встречались. Днем! А вечером она устроила мне сцену. Закатила настоящую истерику. Вела себя в высшей степени хамски. Назвала меня ханжой и ретроградом. Обвинила во всех смертных грехах. Это как понять?

— А при чем тут я?

— Ваша работа! Ничего подобного она себе не позволяла. Но приезжаете вы, беседуете с ней — и она как с цепи срывается.

— Я виделся с Полей полчаса. Затем уехал в аэропорт. О вас не было сказано ни слова.

— Вранье! Не верю вам!

— Полегче, Игорь Петрович, — сумрачно предупредил отец.

Мне захотелось заорать «брэк!», как рефери на ринге, когда боксеры применяют недозволенные приемы. Но они, похоже, про меня забыли. Стояли друг против друга и мерились взглядами.

— Как тогда понять ее поведение? — вновь выкрикнул Леонов. — Какие у нее основания орать на меня? В чем я провинился перед ней?

— Себя спросите.

— Спрашиваю! Не вижу причин! Я все сделал для нее, что мог. Я никогда не ущемлял ее — ни духовно, ни материально. Когда она была маленькой, я трясся над ней не меньше, чем ее мать. И вот благодарность!

— А вы благодарности ждете?

— Я хочу, чтобы она вела себя прилично, только и всего. Я никогда не питал иллюзий, что она меня любит, но раньше она, по крайней мере, умела скрывать, что не любит меня. А теперь и этого не считает нужным делать.

— Значит, пришло время, — сказал отец не шевелясь.

— Что значит «пришло время»?

— Переоценка ценностей, я так понимаю.

— А я связываю это с вашим приездом! Зачем вы вообще здесь?

Отец невесело усмехнулся: дурацкий вопрос! Ясно, зачем он приехал. Чтобы повидать сына и дочь.

— А зачем вам это? Зачем? Вы многие годы прекрасно обходились без них. У вас молодая жена или кто она там. С ней значительно интересней. На кой вам эти визиты?

— Это уж не ваше дело, — слабо отбился отец. Ох, слабо!

— Нет, мое! Всюду, где вы появляетесь, нарушается нормальный порядок вещей. Уезжайте-ка поскорей, вот что я вам скажу! Повидались — и довольно.

Отец вдруг рассмеялся по-мальчишески беззаботно.

— Все сказали? До свиданья.

— Легкомысленная вы личность, Ивакин! Диву даюсь!

— А вы, Игорь Петрович, из тех, про кого говорят: не курит, не пьет, здоровеньким помрет. Вы, по-моему, еще жить не начинали. Сначала родились по правилам, потом учились по правилам, теперь администрируете, как положено, потом скончаетесь образцово.

— Бродяжная демагогия! Больше не желаю с вами встречаться!

— Взаимно.

— В мой дом ни шагу. Это, надеюсь, ясно?

— Да, — сказал отец, перестав смеяться. — Это ясно. Вы напуганы, Игорь Петрович. Думали, что у вас в семье все надежно и стабильно, а это далеко не так.

— Бред! — гневно крикнул Полин отчим.

Он опять сорвался; видно, отец угодил ему в самое чувствительное место — ну, предположим, рассек бровь до крови, так что продолжать схватку стало невозможно. Мне как независимому судье полагалось бы их развести, и я даже подал голос (а то они совсем обо мне забыли), как вдруг пришла неожиданная помощь со стороны, совершенно немыслимая… в лице Елены Алексеевны Леоновой, бывшей жены № 1.

Больше всего были поражены сами супруги, увидав друг друга. Произошел такой диалог:

— Ты зачем здесь, Игорь?

— А ты, Лена?

— Я пришла поговорить о Поле.

— Я тоже.

Драматическая пауза. Как зритель я затаил дыхание.

— Мне уйти? — негромко спросил Леонов.

— Да, если не возражаешь. Подожди меня внизу.

— Хорошо, — кротко согласился супруг. На пороге он замешкался, счел нужным сказать: — У меня сегодня совещание. — И удалился.

Мы остались втроем, но уже в ином, так сказать, качестве. Отец слегка растерялся, да и было от чего…

— Садись, Лена. Рад тебя видеть. Это Костя. Вы, наверно, знакомы?

— Да, конечно. Здравствуй, Костя. — Она опустилась в кресло, очень сдержанная, внешне спокойная. — Ты удивлен, что я пришла?

— В общем-то да, — улыбнулся отец. Откровенно говоря, он ожидал не ее, а Полю. Вчера у них получилась накладка, не удалось поговорить.

— Я знаю, — перебила Леонова. — Нашел жену?

— Представь себе, нет. Исчезла.

— Мне выйти? — со светской вежливостью осведомился я.

— Да, погуляй, — сразу среагировал отец.

— Останься, Костя. Это даже хорошо, что ты здесь.

— Так остаться или выйти?

— Ладно, сиди, — буркнул отец. — Только без фокусов.

А гостья продолжала со спокойной улыбкой:

— Ты постарел, Леня. Раньше уходил ты, а теперь уходят от тебя.

— Ерунда, Лена! — отец тоже миролюбиво улыбнулся. — У нас с Лилей все в порядке. Она сбежала не от меня, а от гостиничного сервиса. Вернется, вот увидишь! — с мальчишеской бодростью заявил он.

Во всем виновата дежурная, вот кто виноват. Он сделал глупость, что оставил Лилю одну. Она устала с дороги, захотела отдохнуть. А тут, в его отсутствие, ворвалась эта мегера. Жуткое создание, Поля может подтвердить. Помешана на бдительности. Наорала на Лилю, а та девочка впечатлительная. (Так и сказал: «девочка впечатлительная», да еще с такой нежностью, что меня передернуло и жену № 1 тоже). Вот она и убежала. Но уехать она не могла, нет. Это исключено.

— У нас все в порядке, — повторил отец как заклятие. — Мы с ней скоро зарегистрируемся и будем вместе до гробовой доски.

— Ох, не смеши меня!

— Но это правда, Лена.

— Очередной самообман. Скоро ты взглянешь на чемодан и почувствуешь, что хватит с тебя Лили. Ты ведь не семьянин, Леня, а путешественник. Твои дома — временные стоянки, — пожалела она его.

— Может быть. Но это лучше, чем жить по привычке.

— Для тебя — да.

— А для кого плохо? — живо спросил отец. — Я ведь никого не насилую, Лена. Все происходит на добровольных началах.

— Знаю. Слышала, — нетерпеливо перебила она его.

— К тому же я меняюсь. Медленно, но меняюсь. Сегодня ночью вдруг сердце прихватило, — улыбнулся отец. — Это что-то новое.

— Чепуха! Пройдет, — жестко проговорила Леонова.

— Надеюсь.

— Теперь о деле. Ты понимаешь, зачем я пришла?

— Да. Поля устроила скандал.

— Верно. Закатила истерику. Заявила, что не может больше жить рядом с Игорем… вела себя возмутительно.

— Наверно, есть причины, — помрачнел отец.

— Причин нет. Но я давно заметила, что после встреч с тобой Полю не узнать. Это и раньше проявлялось, в ее письмах из Москвы. Можно подумать, что ты подбиваешь ее против Игоря. Не словами, нет, — предупредила она его движение, — до этого ты, конечно, не дошел, а одним своим видом беззаботного гуляки. Она начинает сравнивать, и сравнение не в пользу Игоря.

— Все проще, Лена. Я ее отец, — кротко сказал Ивакин-старший.

— Да, верно, ты ее отец. Но ты сам свою жизнь еще не устроил как следует.

— А как следует, Лена? Подскажи, — мирно попросил отец. Вдруг мне показалось… честное слово… что стоит ему захотеть, и он сможет обнять свою бывшую жену, и она это позволит. Как молния мелькнула в голове… я засмеялся. Но им было не до меня.

— Лет в шестьдесят поймешь, — ответила она. — Может, раньше. А Полю я решила увезти к своей матери. Возможно, и сама поживу там.

Отец мгновенно подобрался, словно перед опасностью.

— Зачем? — коротко спросил он. — Он так ее притесняет?

— Кто? Игорь?

— Ну да.

У Леоновой вспыхнуло лицо.

— Посмей только сказать о нем что-нибудь плохое… — заговорила она, прерывисто дыша.

— Спокойно, Лена! Все, что я о нем думаю, я уже сказал. Он образцово-показательный.

— И в твоих оценках он не нуждается! Не тебе судить его!

— Ну тогда черт с ним!

— Такого человека, как Игорь, поискать! Я выжила только благодаря ему. Я забыла с ним, что такое горе. Он вырастил Полю. У нас сын. Игорь все сделал для нас!

— Памятник ему нужно поставить при жизни, — буркнул отец и покосился на меня: как я там — не выдул ли все вино, не выбросился ли в окошко?

— Да, надо! — сильно сказала Леонова.

— А на кой черт ее увозить, если у вас все так прекрасно? — вскипел отец.

— Ничего не понял! Ничего! Поле не повезло с тобой. А сейчас у нее появился парень в Москве. Он был здесь и уехал. Не удосуживается даже позвонить. Она с ума сходит. Ее спасать надо.

— Черт возьми, Лена, я не умею говорить на таком паническом уровне! Что происходит? Поля обняла и поцеловала меня вчера. Она живая и веселая. У нее лучшие годы. Я не заметил, что что-то угрожает ее жизни. Нет, не заметил!

У Леоновой ослабли плечи; вся она как-то обмякла, словно силы ее покинули.

— Возможно, ты прав, — устало проговорила она. — Я постарела. Я стала осторожной. Но я увезу ее хотя бы ради Игоря. Он заслужил это.

— Он или она? — уточнил отец.

— Он!

Она встала из кресла, собираясь уйти. Вдруг отец порывисто взял ее за локоть.

— Постой, Лена!

— Отпусти меня, пожалуйста.

— По-моему, ты что-то недоговорила.

— Сказала все, что хотела.

— А если бы я не приехал? Что тогда?

Но она уже не слышала его и бегло улыбнулась мне:

— Извини, Костя. Возможно, тебе не стоило это слушать. А может, на пользу, кто знает…

— Конечно, на пользу! — быстро сказал я, облизнув губы; они у меня пересохли. — Еще бы! Помните, Смердяков говорил у Достоевского: «Умные речи и слушать приятно…»? Ваш муж много чего наговорил, да и вы тоже. А ты, отец, все проглотил, не поморщился! Ладно, я за тебя отомщу, раз ты такой добренький! Вызываю вашего мужа на дуэль. Так ему и передайте.

— О черт!.. — простонал отец, скривив лицо, как от боли. Леонова на миг растерялась, затем грустно улыбнулась:

— Видишь, Леня, какой у тебя заступник. Не дает тебя в обиду. До свиданья, Костя.

— Прощайте, мадам, — процедил я сквозь зубы.

Отец бросил на меня свирепый взгляд, будто испепелить хотел, сорвал со стула пиджак.

— Подожди, я тебя провожу. Здесь засилье мегер.

12

Напротив гостиницы — скверик. Я пересек дорогу и зашагал прямо через газон, на котором было запрещено «выгуливать собак». В ту же секунду я увидел свою сестру. Ну да, Полю! У меня зрение что надо, а после полустакана сухого вообще стало орлиным. Она сидела на скамейке около будки телефона-автомата в обществе какой-то блондинки. Обе курили. Они были так увлечены разговором, что не заметили, как я приблизился и встал между ними.

— Привет! — крикнул я им как глухим.

Моя сестра ахнула и вскочила со скамейки.

— Костя! Ты откуда такой? — промолвила она.

— Какой?

— Ну такой, ненормальный, хромоногий, с палкой?

— Я нормальный. Вполне. Я от матери ушел, от отца я ушел и от тебя, сестрица, сейчас уйду.

— Так ты у папы был?

— Ну да. У папы был. С визитом.

— И маму мою видел?

— И маму твою видел. И ученого отчима. Умные речи слушал. Все про тебя да про тебя. Плохо себя ведешь!

— Я хорошо себя веду. Я прекрасно себя веду. Они из-за меня пришли?

— А из-за кого же еще? Я пай-мальчик, со мной никаких забот, одни радости, а ты скандалистка и дебоширка.

— Так я и знала! А почему они поодиночке? Ну ладно, неважно! — возбужденно перебила она сама себя. — Мы тут смотрим, подглядываем, как детективы. Ждали, когда уйдут, понимаешь?

— Брось сигарету! Смотреть тошно.

— Нет, я хочу курить.

— Ладно, дыми. А это кто? — нагло уставился я на блондинку. — Что за небесное создание?

Она и вправду была как не от мира сего: бледнолицая, голубоглазая, с длинными, светлыми волосами.

Моя сестра засмеялась, показав белые, мелкие зубы.

— А ты сам догадайся! Ты же умный. Ну! Попробуй! А ты молчи, пожалуйста, — попросила она блондинку.

— Некогда мне гадать! У меня важное дело. Я в загс спешу. Меня невеста ждет. Если опоздаю, выскочит за другого. Вполне может, она такая!

— Видишь, какой дурачок! — сказала Поля своей подружке. — С ним не соскучишься, правда? Похож он на папу, как считаешь?

— Да, — тихо сказала та, и на щеках ее вспыхнул легкий румянец. — Очень.

— Это Лиля! — торжествующим, звонким голосом объявила моя сестра. — Понимаешь, Костя? Это Лиля. Папина жена.

— Чего-о? — глупо спросил я и застыл, приоткрыв рот, как полный дебил.

— Ну, а ты, конечно, поняла, кто это? — счастливо засмеялась Поля.

— Да, — неуверенно улыбнулась та. — Это твой брат.

— Вот именно, мой брат! Такого брата поискать! Нравится он тебе? А ты что молчишь? Онемел? — хлопотала она со смеющимися глазами.

— Отец не дурак! — ляпнул я, обретая дар речи, и потряс головой, чтобы очухаться.

— Это комплимент тебе, — пояснила Поля блондинке. — Лучше он не умеет.

Они были одногодки (это я потом узнал), но Поля выглядела даже старше этого ангелочка или взрослей — не знаю, как сказать… во всяком случае, сейчас она верховодила. Обалдеть было можно! В смятении я сунул сигарету не тем концом в рот, прикурил, поперхнулся от едкого дыма и закашлялся. Поля засмеялась, закинув голову; эта Лиля улыбнулась. Я выругался и отшвырнул сигарету.

— Выходит, — сказал я, перхая, — ты нам мачехой приходишься? Так получается?

(Не мог я сказать ей «вы», хоть убей, не мог!).

Она с мольбой взглянула на Полю: что, мол, отвечать? помоги! Та накинулась на меня: ничего умней я не мог спросить? Неужели я не вижу, что Лиле не до шуток? Она не спала всю ночь, падает с ног от усталости. И предыдущую ночь она провела в дороге, тоже не отдохнула, понимаю я или нет? Они же из Ташкента летели, Лиля и папа, — не близкий свет. Ташкент — родной город Лили, да будет мне известно. Лиля там родилась, училась в школе, а потом окончила художественное училище. С папой они знакомы… сколько, Лиля?

— Три месяца, — еле слышно сказала моя молодая мачеха, потупив глаза.

— Три месяца. Вот!

— Неужели? Это срок, — сказал я, разглядывая ее с головы до ног. — Скоро можно справлять золотую свадьбу.

— Костя! Перестань!

Я не обратил внимания на сестру, продолжал:

— А зачем ты из гостиницы смылась? Он же там рвет и мечет. Сигареты смолит, вино дует, волнуется страшно.

— Правда?

— Ну да! Все гостиницы обзвонил, больницы, морги… Я его понимаю. Еще бы! Будь у меня такая жена…

— Костя! — опять вскрикнула Поля.

— Что Костя? Не мешай беседовать! Поцапались вы с ним, что ли?

— Нет, мы не ссорились, — окреп ее голос. Она на миг прикусила губу. — Это сложно объяснить. Я Поле рассказала… Я хотела уехать, но не получилось. Вот и все, Костя.

Имя мое она выговорила с трудом, будто заковыристое иностранное слово.

— Зови меня «сынок»! — запросто предложил я.

— Я тебя сейчас отколочу! — закричала Поля и застучала мне в грудь кулаками.

Меня вдруг охватило буйное веселье, эйфория какая-то, словно надышался чистым кислородом.

— А где его бывшая жена? — спросил я эту Лилю. — Он ее не прикончил, как Синяя Борода?

У нее гневно блеснули глаза, и вдруг по твердости и серьёзности ее голоса я понял, что она может быть не такой беззащитной и неприкаянной, как кажется.

— Твой отец разводится с женой. Ее зовут Галина. Они уже подали заявление в суд… по взаимному согласию. Он оставил ей квартиру и вообще все. — Так внятно она изложила.

— А сам в подвалах ночует?

— Нет, — покачала она головой без улыбки. — У меня есть комната. Я недавно получила.

— Ясно, ясно! Это хорошо, что есть комната. Меня с женой не приютишь, а? Я с женой уезжать собираюсь… к черту на кулички. Будем жить вчетвером, большим семейством. Как смотришь?

— С какой женой? Куда уезжать? Ты что, Костя, пьян? — перепугалась Поля.

— Пожалуйста. Я не против, — серьезно ответила белокурая Лиля.

— Да болтает он все! Ты его не знаешь!

— А почему бы и нет? — с прежней серьезностью возразило небесное создание.

Теперь уже не стесняясь, она разглядывала меня своими голубыми, как у сиамской кошки, глазами.

— Папа! — громко сказала сестра.

Действительно, отец появился на крыльце гостиницы. Он озирался вокруг — меня искал: я ведь смылся без предупреждения, когда он, проводив Леонову, зашел в буфет.

— Эй! — закричал я и замахал рукой, но вдруг эта Лиля схватила меня за локоть со словами:

— Не надо, пожалуйста…

Я взглянул на нее и поразился: губы дрожат, голубые глаза смотрят умоляюще.

— В чем дело? — опешил я.

— Потом… Я сама… — невнятно проговорила она.

Но было уже поздно: отец нас увидел и сбежал с гостиничного крыльца.

13

В моих генах заложено твердое указание — не соблюдать правил уличного движения. Я понял, что у нас с отцом много общего, увидев, как он проскользнул около самого радиатора «Москвича», перепрыгнул через трамвайную линию и ни на секунду не задержался, не засомневался перед газоном, по которому не полагается ступать ни человечьим ногам, ни собачьим лапам. Да и бег у него был такой же, как у меня, — спринтерский, на полную катушку.

Через минуту он уже стоял перед нами, слегка раздувая ноздри. На нем была та же светлая рубашка с короткими рукавами, джинсы и желтые кроссовки.

— Ребята! — счастливо воскликнул отец, раскидывая руки. (А между прочим, среди «ребят» была его собственная жена, ну, не жена, так любовница).

Все мы заулыбались как слабоумные, и я в том числе, — так заразительно у него получилось.

— Папа! — откликнулась Поля и, как вчера, кинулась к нему на шею. Он ее обнял и поцеловал. Затем взглянул на Лилю серыми, веселыми глазами.

— И ты, бродяжка, здесь! — сказал он.

— И я здесь… как видишь, — промолвила она, неуверенно улыбаясь.

— Не улетела?

— Нет.

— Ну и молодец! Я знал, что не улетишь. — Он подшагнул к ней, обнял и поцеловал в губы, ничуть не стесняясь нас.

Вот отец так отец! Одной рукой он обнимал за плечи зардевшуюся Лилю, другой — Полю, а будь он, скажем, многорук, как Шива, то и мне бы наверняка досталось от его щедрот.

— Как вы встретились? Где? — радостно и недоуменно вопрошал он, переводя взгляд с Лили на Полю.

И я тоже подумал: в самом деле, как они нашли друг друга? Я ведь не успел их спросить об этом.

— Секрет, — сказала Поля смеясь.

— Секрет так секрет, — сразу согласился отец, еще крепче обнимая их за плечи.

Идиллическая была картинка, скажу я вам! Так и просились они втроем на цветную пленку. Что-то подобное я уже видел, и вдруг вспомнил… ну да, точно!.. вот так же он обнимает на той старой фотографии двух молодых девиц, своих будущих жен.

— А, черт! — застонал я.

— Что такое? — нахмурился отец. — Нога болит?

— Ну да, нога болит, отгадал.

— Ну так сядь.

— Не хочу я сидеть. Сейчас уйду.

— Куда это ты уйдешь?

— Знаю куда. По делу.

— Я тоже вскоре уйду, папа. Ты уж извини, — вдруг сказала Поля.

— И ты тоже? Вы что, ребята, смеетесь, что ли? Куда? Зачем? — заглянул он Поле в лицо.

— Домой. У меня междугородный разговор, — объяснила она.

— С Москвой? — сразу спросил отец.

— Какой ты информированный, папа! Я ничего не успела тебе рассказать, а ты уже все знаешь. Он или мама? — нахмурилась Поля.

— Неважно, кто. Не скажу.

— Вот чем ты мне нравишься, — серьезно похвалила она его. — Никогда не ябедничаешь. Никого не осуждаешь. Я еще в Москве заметила.

— Спасибо, — усмехнулся отец. — А позвонить можешь из моего номера. Договорились?

— Нет. — Поля покачала головой. — Не я звоню, папа, а мне должны позвонить. Он обязательно позвонит, понимаешь?

— Что ж тут не понять. На его месте я бы абонировал спутник связи.

Он увлек их обеих на скамейку, усадил и сам уселся посередине. Для меня тоже место оставалось, но я стоял, как столб, неподвижный и безмолвный. Я жадно разглядывал его, Полю, эту Лилю, божье создание.

— Кто он вообще такой? — спрашивал отец Полю, и она быстро, предостерегающе взглянув на меня, отвечала, что его зовут Геннадий, он выпускник иняза, а сейчас сопровождает в поездке туристские группы; ему двадцать пять лет, коренной москвич… и вообще, захлебывалась сестрица, он невероятный.

— Что это значит? — засмеялся Ивакин-старший. Он имел в виду словечко «невероятный».

Моя сестра даже не улыбнулась. Это значит, что все обычные, земные, будничные, а он (Гена-полиглот, ха-ха!) откуда-то оттуда… с космических высот! Неужели не понятно?

Отец кивнул: ясно, мол. Святой со знанием немецкого языка. Бывает!

— А знаешь, зачем он мне позвонит? — совсем разошлась моя сестра.

— Сообщит, какая погода в Москве? — предположил отец.

— Да, правильно! Он скажет, подходит ли погода к моей свадебной фате, вот зачем! — выложила Поля все разом.

— Уу! — застонал я.

— Опять нога? — быстро спросил отец. — Да сядь ты!

— Не сяду!

Отец отпустил плечи Лили, безмолвной и очень взволнованной, потер рукой лоб и полез в карман за сигаретами. Поля участливо на него смотрела.

— Ошарашила я тебя, да, папа? — тихонько спросила она.

— Нет, не очень.

— А почему молчишь?

— Думаю.

— О чем?

— Какой дать тебе совет. Я ведь должен дать тебе совет, черт возьми! Так полагается. Я должен тебя по-отцовски предостеречь, сказать какую-нибудь житейскую мудрость. Но ни черта в голову не приходит, хоть убей. Просто я рад за тебя — и все.

— Ох, папа! — выдохнула она.

— Что?

— Как с тобой легко!

— А с кем трудно?

— Со всеми! Например, вот с этим типом, — ткнула она в меня пальцем.

— А в чем дело, Константин? — посмотрел отец на меня. — Не одобряешь выбор сестры?

— Терпеть не могу столичных суперменов! — процедил я сквозь зубы.

— Видишь? Он же экстремист какой-то! — возмущенно воскликнула моя сестрица.

— Ты брось, малыш, — серьезным тоном сказал отец. (Опять «малыш»!) — Это Полин выбор, а не твой.

— Аа! — безнадежно махнул я рукой.

— Он за тебя беспокоится, — миролюбиво сказал отец Поле. — Только и всего.

Лиля вдруг встала.

— Ты куда? — удивился отец.

— Я воды напьюсь в киоске… можно? — растерянно сказала она, озираясь.

— Ясно, можно. Только не исчезай, ладно?

— Нет, не исчезну… — пообещала она и направилась в конец аллеи. Мы все смотрели ей вслед: фигурка у нее была что надо! Затем отец согнутым пальцем смущенно потер переносицу и спросил:

— Ну как она вам? Понравилась?

— Да, папа. Очень, — сразу ответила Поля.

— А тебе, Константин?

Я молчал.

— Ладно, замнем! Ушла, чтобы нам не мешать. Она тебе домой позвонила, Поля?

— Да. Утром.

— Ясно, ясно! Знаете, почему она сбежала? — Он засмеялся. — Ревнует. В частности, к тебе.

— Ко мне? Да ты что? — поразилась сестра.

— Серьезно. Бывает такое. А возможно, и к маме.

— И к маме тоже?

— Да ты не пугайся! Ничего в этом ненормального нет. Просто-напросто она меня любит, — легко сказал отец.

Я уставился на него, и Поля тоже, пораженные такой откровенностью.

— А ты, папа? Можно узнать?.. — вымолвила сестра.

— Отвечаю взаимностью, — так же легко ответил отец. — У нас серьезные отношения.

— Да ну? — вмешался я.

— Что «да ну»? Конечно! Я дорожу Лилей, не то что ты своими красотками.

— А ты… ты ее не обидел? Ты вспомни. Ты ведь иногда можешь обидеть не замечая, — проговорила Поля.

Отец страшно удивился, вскинул брови: разве? Он может обидеть не замечая? За ним это водится? Вот не знал!

— Да нет, Поля! — решительно отверг он. — У нас все в порядке. Идеальные отношения. Просто у нее бзик. Слышишь, Костя! Тебе это знакомо?

— Бзики-то? — процедил я. — А как же! — И вдруг неожиданно для себя размахнулся и запустил свою дубину через аллею в кусты акации. Только свист прошел. И тихо стало. Он смотрел на меня прищуренными глазами, я — на него, а Поля — на нас.

— Так, — сдержанно сказал отец. — Нервы у тебя неважные. Ну ладно. Продолжим нашу беседу. Значит, в Москву собираешься, Поля? А ведь я, честно говоря, хотел предложить тебе поехать со мной.

— С тобой? Куда? — странным голосом спросила сестра.

— В Ташкент.

— В Ташкент?

— Ну да. Здесь ситуация вроде бы сложная, я так понял. А у Лили, хоть и тесно, но могли бы разместиться.

— Ты это серьезно?

— Была такая мысль. А что?

— Папа! — тем же странным голосом сказала сестра.

— Ну?

— Я тебе хочу сказать… Я тебя очень люблю, но ты запомни, пожалуйста, и пойми… Я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу жить с тобой после того, что ты сделал с мамой, — выговорила она.

Отец убрал руку с ее плеч.

— А что я сделал с мамой, Поля? — негромко и подавленно спросил он.

— Сам знаешь.

— Нет, не знаю. Мама жива и здорова. Все эти годы она была счастлива с Игорем Петровичем, так, по-моему. В чем же ты меня обвиняешь?

— Ох, папа! Какой же ты эгоист!

— Я эгоист?! — страшно удивился отец. — Ну, это уж совсем несправедливо!

Не такого разговора он, наверно, ожидал, и вообще, надо думать, он не привык к таким сложным ситуациям… То ли дело, когда летишь сквозь полярную ночь на оленьей упряжке — только бубенцы звенят на оленьих шеях, только каюр кричит: хэ! хэ! — или как там по местному?.. или продираешься сквозь таежный бурелом в сапогах и накомарнике, или восходишь на перевал, задыхаясь от нехватки кислорода… или что там он еще испытал, какие страсти-мордасти?.. ну, скажем, скользишь на лодке-берестянке между пенистыми валунами, или лес валишь, или промываешь золото в лотке… в такие минуты только на себя полагаешься и зависишь только от себя — все просто и ясно, как дважды два — четыре!

И отец сказал растерянно: «Чепуха какая!»

(Сто лет назад, в темном-претемном детстве, ты однажды заболел свинкой и оглох на оба уха. Это были страшные дни, очень смутные, как полузабытый сон. Практически совсем глухой, как пенек, ты замучивал мать просьбами читать сказки, и она, сидя рядом на кровати, часами подряд, надрываясь, кричала, кричала, кричала… Перро, братья Гримм, Андерсен и так далее… а ты разбирал лишь отдельные слова, да еще догадывался кое о чем по движению ее губ и мимике, но требовал: «Дальше читай! Дальше!», как маленький деспот. И она читала. И ты держал ее за руку, не отпуская — это запомнилось! — и больше всего боялся, что она сейчас встанет и уйдет. Тогда — все! Тогда ты умрешь! И еще сильней вцеплялся в ее руку.

Мать не уходила — и по ночам была рядом, и ты выздоровел. А выздоровев, отпустил ее руку, можно сказать, со стыдом оттолкнул, раздраженно крикнув: «Да хватит меня гладить!» — или что-то в этом роде. Уже не позволял к себе прикоснуться, особенно в присутствии малолетних приятелей, и заливался краской от гнева, когда она вдруг неожиданно тебя обнимала и страстно целовала куда попало. «Уу!» — мычал ты, вырываясь, а потом оправдывался перед свидетелями-приятелями: «Лижется, лижется — противно!», а они сочувственно кивали и говорили: «Лижутся, а потом подзатыльник ни за что!» — и вы смывались на улицу, подальше от родительских нежностей.

Но всегда возвращались — и ты тоже. Куда бы ты ни уходил, ни исчезал, где бы ни шатался, по каким подворотням, всегда, сколько себя помнишь, она была рядом, как твоя тень, вторая тень, от которой, как от первой, своей собственной, невозможно избавиться, удрать. Она терпеливо тебя преследовала, она тебя оберегала, мучила, наставляла, кормила, поила — час за часом, день за днем, год за годом, — иногда как добрая фея, иногда как невыносимая наставница, но всегда, неизменно и неотступно, рядом с тобой, словно и не разрывалась та пуповина, которой ты был с ней когда-то связан, словно ты еще не родился и весь, целиком и полностью, зависел от нее, а она — от тебя, утробного плода.

Да, именно так! — думал ты, когда уже научился думать. Это ее высшее предназначение — жить для тебя, и ничего тут не поделаешь. Для того она родилась, чтобы в муках родить тебя и в муках еще больших вырастить из тебя балбеса в метр восемьдесят ростом, такого стыдливого — ха-ха! — что боится сказать ей нежное слово и уже несколько лет вместо «мама» говорит «мать», ибо «мама» уже кажется ему слишком сентиментальным… да, все так.

И это еще цветочки. Близок момент, когда ты под руку введешь в дом свою Татьяну и скажешь, что она твоя жена, а затем сообщишь, что вы хотите уехать и пожить одни.

«Этого не избежать, — скажешь ты. — Не сегодня, так завтра, пойми, мать», — как будто она вот уже год, с тех пор, как тебе стукнуло восемнадцать, не думает только об этом, и только об этом.

И, может быть, в этот момент ты наконец, преодолев себя, сумеешь что-то сделать — например, взять ее за руку или обнять за плечи, как сто лет назад, в темном-претемном детстве, когда замирал от страха, что умрешь, если она покинет тебя хоть на минуту…)

14

А они все еще сидели на скамейке, отец и Поля. А я все еще стоял перед ними.

— Слушайте, ребята, — сказал отец. Он потер ладонью темный, загорелый лоб. — Давайте сразу решим, что вы имеете против меня.

— Да ты что, папа! — закричала моя сестрица. — Неужели ты так понял?

— Погоди, Поля. Сейчас соображу… Дело вот в чем. Я не домосед по натуре. Я путешественник, скажем так. Вы не знаете, а я в четырнадцать лет убегал из дома. Было такое. Сел на поезд и поехал. Хотел добраться до моря. Но милиция меня перехватила. Мать и отец, ваши дедушка и бабушка, устроили жуткую головомойку… до сих пор помню. Они все допытывались, почему я это сделал, а я толком не мог объяснить. Я лишь чувствовал, что мне тесно в четырех стенах дома, тесно в школе, в городе… это была своего рода клаустрофобия, понимаете? Потом вроде полегчало, отпустило. Мне уезжать уже не хотелось. — Он засмеялся. — Это связано с одной моей одноклассницей… ну, неважно. Я думал, что у нас что-то серьезное. Решил даже поступить в металлургический, да и отец с матерью настояли. Но все оказалось ошибкой, ребята. Меня опять… как бы это выразиться… потянуло в дорогу, и уже совершенно невыносимо. Твоя мать, Поля, прекрасная женщина, и твоя, малыш, тоже! — вдруг горячо сказал отец. — Мне вообще везет, должен сказать. Я ни в чем не могу их обвинить, да и Галину тоже — слышали о ней? Но, черт возьми, я ведь никому себя не навязывал и не навязываю. Я никогда не обещал счастья до гробовой доски. А почему? Знаю себя. Такие обещания — блеф, фальшь. И я, ребята, никогда никого не насилую. Все на равных! — разгорячился Ивакин. — Да, я ухожу, когда становится невтерпеж. Но я не планирую уходов, вот в чем дело. Все происходит само собой. Вдруг ловлю себя на том, что привычка заменила чувство, понимаете? Что делать? Жить по привычке? Это значит врать изо дня в день. Я так не могу! Я поступаю, по-моему, честней. Да и, в конце концов, — высказал он заветную мысль, — не только я получаю свободу. Я предоставляю ее другим, так? — и он сильно чиркнул спичкой. Кусочек горящей серы полетел в мою сторону.

Поля сидела очень бледная, словно ей стало дурно.

— Папа… — начала она, но тут я заорал:

— Слушай, отец! Мне тоже на месте не сидится. Возьми меня с собой, а?

— Куда взять? Как? — быстро спросил он, вскинув брови.

— Ну обычно, как еще! Я один раз просился — помнишь? — ну тогда, в Свердловске, в аэропорту, а ты не взял, сказал «нет».

— Я не сказал «нет». Я сказал «не могу». Я думал о матери.

— А сейчас мне девятнадцать, я совершеннолетний. Кто мне может запретить поехать с тобой? Кто?

— Ты что, серьезно? — Он встал со скамейки. Мы были одинакового роста, но он куда шире в плечах, крепче, плотней. — А мать?

— Что мать! Она рада будет. Я же ей нервы мотаю. Вчера ножом пырнули, сегодня дома не ночевал. Мать рада будет!

— А твоя подружка?

— С собой заберу!

— Слушай, Поля, — сказал отец, и голос его дрогнул, как от сильной, неожиданной радости. — Как, по-твоему, он врет или серьезно?

— Ты думаешь, я знаю! — закричала бедная сестрица, вскакивая на ноги.

— В Ташкент поедем, отец, — трясся я. — А потом еще куда-нибудь — к эскимосам, к камчадалам! Моя подружка и подождать может. Твоя — тоже. Мы новых найдем, что нам стоит!

Если бы он мне двинул, я бы не удивился, но Поля кинулась к нему, словно защищая от угрожающей опасности.

— Папа, не слушай его! Я тебя люблю!

Он обнял ее за плечи, трудно выговорил:

— Знаю, Поля. Спасибо.

— Я о тебе все время думаю, когда ты здесь и когда тебя нет. Я тебя часто во сне вижу… разговариваю с тобой. Мне очень плохо без тебя!

Я засмеялся.

— А ты случайно не дева Мария, сестрица? Ну-ка повернись к солнцу! У тебя нимб над головой!

— Заткнись, Константин!

— Это ты мне?

— Да, тебе!

— А как насчет свободы слова? Слышал, что это такое?

— Слышал, демагог.

— Ну так не приказывай мне и не затыкай рот! Здесь тебе не казарма! Перед тобой деточки твои кровные! — юродствуя, прокричал я.

Поля перепугалась не на шутку, прижалась к отцу.

— Папа, не слушай его! Он не соображает, что говорит.

— Ты действительно не в себе, Константин. Возьми ключ, иди в номер, очухайся. А еще лучше — домой. Подумай о матери.

Так и сказал: «Подумай о матери», клянусь! Я не ослышался, нет. Он сказал: «Подумай о матери». Он! Мне! Это было уж слишком. У меня все в глазах поплыло. Поля сказала потом, что я в бешенстве топнул ногой. Может быть… вполне возможно.

— Зови меня на «вы», папуля! — заорал я. — Я заслужил это! Я старше тебя на миллион лет! Я ветеран семейной войны! У меня на груди медаль «За отвагу»! Я контуженный! Меня нужно пропускать без очереди в магазинах!

И еще что-то вопил, точно не помню. Он шагнул ко мне — обнять, что ли, хотел, а может, нокаутировать? — но я уже уходил по аллее, припадая на левую ногу, уходил что есть сил и не слышал их окриков…

Пока я прошагал три квартала, очухался и даже повеселел.

Татьяна ждала меня в условленном месте, около цветочного магазина. Она была не одна. Рядом с ней стоял и оживленно жестикулировал какой-то высокий очкастый тип в вельветовом костюме. Татьяна внимательно слушала его, глядя снизу вверх. Я приблизился и вежливо сказал:

— Привет! Хорошая погода, не правда ли? Оба враз повернулись ко мне.

— А, явился! — бросила Татьяна, бегло скользнув по мне взглядом. — Ну и что дальше? — спросила она очкастого верзилу как ни в чем не бывало.

— Да, собственно, все, — смешался тот при моем появлении.

— Видите ли, — заявила Татьяна очень оживленно. — Идея неплохая. Но сейчас я немного занята. Дайте мне ваш телефон, и я, возможно, позвоню.

Длинный покосился на меня, неодобрительно так; я ему поощрительно улыбнулся во весь рот.

— Это можно, — сказал он. — Запомните или запишете?

— Валяйте! — заметил я. — У нее память отличная. А забудет, я напомню. Обязательно.

— Без тебя обойдусь как-нибудь!

— Видите, без меня обойдется как-нибудь.

Он назвал номер. Татьяна прилежно повторила его.

— Всего доброго. Не прощаюсь, — вежливо сказал вельветовый костюм. Он бросил на нее многозначительный взгляд и отправился своей дорогой.

— Баскетболист? — осведомился я закуривая. — Гордость советского спорта?

— Представь себе, писатель.

— Неужто? И что написал?

— Книги! Несколько книг. Не то что некоторые.

— У него головка маленькая, как у ящера. Откуда взяться мыслям? А зад широкий, усидчивый. Это хорошо. Что предлагал?

— Не твое дело! — огрызнулась она.

— В институте была?

— Не твое дело!

— Ладно, — сказал я с веселой злостью. — Баш на баш. Я тоже познакомился кое с кем. Симпатичная блондинка. Зовут Лиля. Поэтому и опоздал на пятнадцать минут.

— На двадцать три! Я уже уйти хотела!

— Не считай минуты, не мелочись. Впереди у нас целая жизнь!

С этими словами я ее оставил и вошел в магазин. В кармане был вечный трояк, на многое я не мог рассчитывать, но на три тюльпана как раз хватило. Я опять вышел на улицу и замер. Рядом с Татьяной стояла старая цыганка в широком цветастом платье и держала ее за руку. Старуха была страшна как первородный грех. Прохожие оглядывались на нее посмеиваясь. Татьяна слушала гадалку, закусив губу, с невероятно сосредоточенным лицом.

Я подошел со своим жалким, нищенским букетиком. «Ну, старая ведьма…» — хотел я было начать, как андерсеновский солдат, но Танька быстро-быстро проговорила, скосив на меня глаза: «Подожди! Не мешай!».

Дальняя дорога, само собой… Трефовый валет… Линия жизни… Коварная соперница… Позолоти ручку, милая.

Татьяна как сдурела: вынула и отвалила страшенной бабке металлический рубль! Потом она повернулась ко мне, помаргивая быстро-быстро.

— Цыганка сказала, что меня ждет несчастье!

— Слышал.

— Я ей верю!

— И что дальше?

— Ты опоздал на двадцать три минуты даже в такой день. А что будет потом?

— Дай руп — скажу.

— Тебе шутки! А цыганки не врут. Вот эта линия, — и она ткнула пальцем в ладонь, — несчастная судьба.

— Не пугай. Держи!

Из-за спины я протянул ей тюльпаны. Лицо Татьяны мгновенно осветилось улыбкой. Темные глаза заблестели. Кончиком языка она быстро облизнула губы. Голос ее дрогнул:

— Так мы в самом деле идем… туда?

— А ты как думала! Чем я хуже отца? Для него это дело — раз плюнуть. Пошли, Ивакина!

— Как ты сказал?

— Пошли, Ивакина! — повторил я. — Чему быть, того не миновать.

Обнял ее за плечи и повел по улице.

С первого телефона-автомата я позвонил домой. Я насчитал десять длинных гудков и повесил трубку. Куда пропала мать? Кто кого разыскивает — она меня или я ее?

— Нету! — ответил я на безмолвный вопрос Татьяны.

— Да ты не волнуйся, — пожалела она меня, взяв под руку.

— Кто волнуется? С чего взяла?

— Вижу.

— Плохо видишь!

— Ну пусть плохо. Согласна, — прижалась она ко мне плечом.

Я тотчас остановился.

— Что-то ты больно добренькая стала, — процедил я. — Не успела выйти из загса, уже подлизываешься.

— Я подлизываюсь?!

— Вот именно! Сразу «согласна». Голосок елейный. Учти, я не люблю марионеток.

— Это я-то марионетка? — поразилась она.

— Еще нет, но не вздумай мне поддакивать. Мать отцу в юности поддакивала — и наподдакивалась.

— А ты не вздумай стать подкаблучником. Ненавижу!

— Не дождешься, — пообещал я.

Мы пошли молча и молчали странно долго, как никогда не бывало: минуты три или четыре. Длиннейшая получилась пауза, как в театре, когда кто-то забыл слова роли; но мы-то не играли и не чужой текст вспоминали, мы, оказывается, могли обойтись вообще без слов, одними мыслями, как телепаты.

Вдруг я остановился и громко сказал:

— Сегодня пойдешь ночевать ко мне домой… приказываю! Татьяна изменилась в лице.

— Ты что, Костя? Нет, я не смогу…

— Пойдешь, как миленькая! Я все матери расскажу. Да она и так чувствует, чувствует! Только признаться себе боится.

— Лучше подождем. Через месяц. Вытерпим как-нибудь.

— Нет, Танька, не хочу я терпеть и врать. Надоело!

— Мне жалко ее, знаешь… Она ведь тебя теряет. Она меня ненавидеть должна.

— Пусть только попробует! И ты только попробуй! Я вам тогда такую жизнь устрою — не возрадуетесь.

— Костя, я тебя боюсь, — сказала она отшагнув.

— Сам себя иногда боюсь, — пробормотал я. Вдруг накатила усталость и нога сильно заболела. — Пошли назад.

— Куда?

— В гостиницу. Отца утешать. Он существо беззащитное.

— Ты что, и сегодня поссорился с ним?

— Кто сказал?

— Я так подумала…

— Ну и зря. — Мы вышли из переулка на солнечную, многолюдную улицу. — У нас с отцом все в порядке. Все в норме, блин-компот. Уу, липовая нога, шагай! — злобно прикрикнул я.

— Болит?

— Болит, сволочь.

— Перестань ругаться!

— Не перестану.

— Давай сядем в такси, раз ты такой хромой. У меня есть деньги.

— Не сядем. Деньги беречь надо. Скоро пеленки надо будет покупать, распашонки, подгузники всякие… — бормотал я, шагая и гримасничая.

Татьяна не рассмеялась, наоборот, тревожно взглянула на меня и замолчала, опять надолго замолчала. Я тоже умолк и не мешал ей думать, лишь искоса бросал на нее взгляд, и всякий раз меня как огнем обжигало: неужели это моя без пяти минут жена идет рядом со мной?

Около перекрестка кто-то окликнул меня: «Константин!» Мы разом обернулись. По ту сторону дороги стояли красные «Жигули», а из них, приоткрыв дверку, махал рукой Вадим Павлович Любомиров.

— Кто это? — удивленно спросила Татьяна.

— Хахаль, — коротко ответил я.

Мы перешли дорогу. Я сразу заглянул в салон машины: не прячется ли там мать.

У Любомирова был серый, невзрачный вид, как у какого-нибудь изделия местной швейной фабрики. Ему бы работать секретным агентом с такой бесцветной внешностью: взгляд по нему скользит и не останавливается, разве только смотреть в упор.

— Куда идете? — спросил он, хмурясь и приглядываясь к Татьяне через очки. — Могу подвезти.

— Да нам недалеко, — миролюбиво ответил я.

— Все равно. Хромаешь ведь. Садитесь! — пригласил он, и я понял, что ему еще ничего не известно о моем ночном исчезновении.

— Садимся, — сказал я Татьяне. — До гостиницы «Центральная», шеф, — дал я направление Любомирову, когда мы забрались на заднее сиденье.

Он молча кивнул и бросил беглый взгляд в зеркальце: как, мол, мы там, прилично ли себя ведем? Само собой, я тут же обнял Татьяну за плечи, развалился вальяжно — пусть смотрит, пусть мотает на ус!

— Знаете, что отец приехал? — спросил я, едва мы тронулись с места.

Машину дернуло. Любомиров обернулся.

— Какой отец? — быстро спросил он.

— Ну какой! Мой, разумеется. Леонид Михайлович Ивакин. Ваш дружок закадычный. Явился — не запылился.

Опять машину дернуло, и опять он быстро обернулся.

— Когда? Зачем? — И голос у него был какой-то испуганный.

— Вчера прибыл. А зачем — ясно. На дочь поглядеть, на меня. Наверно, сильно соскучился, — охотно объяснил я. — В гостях у нас был. С матерью беседовал о смысле жизни. Она рада страшно, сама не своя.

— Вот как! Не знал, — сказал он и замолчал, застыл за рулем.

Мы свернули на улицу Зеленую, действительно зеленую, всю в тени тополей.

— А вы чего не радуетесь? — спросил я, немного погодя. — Вы же пуд соли вместе съели. Однокурсники как-никак. Я бы на вашем месте здорово обрадовался.

— Так ты к нему едешь?

— А то куда же!

— Так. Понятно. — Он тормознул неизвестно зачем и опять прибавил газу.

— В аварию не попадите, Вадим Павлович. Плохо ведете.

— Хорошо веду. Я всегда так вожу. Ну как он?

— Отец-то? Постарел, ох, постарел! Старикашка дряхлый, трясется весь.

— Как? Почему?

— Ну ясно почему. От неправильного образа жизни. Истаскался. Мотается по стране, как бродяга. Ни кола ни двора. Жуткое дело! Так и под забором недолго умереть.

— Это правда?

— Ну да! Помогли бы ему. Взяли бы его под свое начало на завод. У него все-таки диплом есть.

— А он что, хочет вернуться? — опять рванул Любомиров свою телегу и опять в его голосе (если только мне не почудилось) прозвучал испуг.

— По-моему, да. — Я крепче обнял Татьяну: помалкивай, мол.

А он поверил, Любомирчик, поверил ведь, клянусь! Поверил, что отец может вернуться на круги своя и, может быть, даже вообразил, что тот делает попытки примирения с матерью! И плечи у него вздернулись. И затылок, серый, прилизанный такой, напрягся. И руки крепче сжали баранку. И он поехал было на красный свет, но вовремя опомнился. И замолчал досамой гостиницы.

— Передай привет отцу, — сказал он, когда мы вылезали из машины. — Пусть позвонит, если захочет.

— А вы не зайдете?

— Нет. Спешу, к сожалению.

— Ну, ясно, спешите, к сожалению. Спасибо за подвоз, Вадим Павлович. Мать увидите, скажите, что я жив.

— Как понять?

— Так! Я ушел из дома. Теперь вам лафа. Пейте чай сколько угодно. Никто вам не помешает.

С этими словами, взяв Татьяну под руку, я поднялся по ступенькам, спиной ожидая его оклика. Но он не окликнул, может быть, так обрадовался моему сообщению об уходе из дома, что лишился дара речи?

15

Я думал, что они сидят в номере в том же составе: Лиля, Поля, отец. Но там была одна блондинка в полном одиночестве. Она устроилась в кресле, подвернув ноги, прикрывшись пледом, и спала так крепко, что не услышала, как мы постучали и вошли.

Во сне у нее было лицо маленькой девочки: нежно-розовое такое, с приоткрытым ртом — ну, ангелочек и только! И сон, наверно, видела херувимски безгрешный о какой-нибудь тучке небесной, вечной страннице (прошу прощения у классика!) или о лазоревых цветочках в райской куще… Татьяна попятилась, взглянув на меня: куда это ты, мол, меня затащил? Я ее успокоил:

— Все в порядке. Это моя будущая мачеха.

— Да ты что?.. Правда?.. — прошептала она, пораженная.

— Але! Спящие, проснитесь! — громко провозгласил я и хлопнул дверью.

Лиля быстро открыла глаза и в ту же секунду испуганно вскочила на ноги.

— Ой, извините! Я, кажется, заснула… — потерла она ладонями лоб и щеки.

— Это вы нас извините, — вежливо сказала Татьяна.

— Ага, это вы нас извините, — повторил я за ней. — Уж пожалуйста.

— Ничего… Очень хорошо, что пришли… Садитесь! — захлопотала Лиля, оправляя кофточку, сворачивая плед, хотя сама была в этом номере на птичьих правах.

Я их сразу познакомил, и они, как полагается, пожали друг другу руки. Интересно наблюдать за ними в такой момент (имею в виду женщин вообще). Они говорят: «Очень рада… Очень приятно…» — они улыбаются, глаза у них блестят и вид такой, будто они без ума от радости… но при этом каждая мгновенным взглядом оценит другую: как та выглядит, как одета… и если одна из них, предположим, дурнушка или что-нибудь на ней не по моде, то у другой непременно счастливо ёкнет сердце, что сама она не дурнушка и все у ней в ажуре… ха-ха!

Но Татьяна и эта Лиля, похоже, сразу понравились друг другу. Похоже, эта Лиля всем нравилась с первого взгляда.

— Очень приятно, — сказала одна.

— Очень приятно, — сказала другая.

— Очень, очень приятно, — скрепил я, повалившись в кресло. — А где родственники? Отец, сестра? Куда они смылись?

— Поля домой пошла. У нее же междугородный разговор. А Леня пошел ее проводить, — быстро ответила блондинка.

Я сразу прицепился.

— Леня — это кто? Отец, что ли?

— Да… он. А что? — мгновенно покраснела она.

— Ты его Леней зовешь?

— Да… а что?

— Не Леонидом Михайловичем, нет? Он же на двадцать лет тебя старше. Или на сколько?

— На двадцать.

— А он не обижается, что ты его Леней зовешь?

— Нет, не обижается, — еще сильней запылали ее щеки и лоб.

— Слышишь, Танька? Отец у меня демократ, — засмеялся. — Ты тоже можешь звать его Ленькой. Он позволит.

— Не болтал бы ты! — сердито сверкнула она глазами.

— Садись на колени, — предложил я.

— Обойдешься!

— А кстати, ничего, что я на «ты»? — спросил я Лилю. — Или по отчеству надо?

— Нет, не надо.

— Правильно! Давай по-родственному. Значит, ты художница, я правильно понял?

— Не совсем. Я дизайном занимаюсь. А училась в художественном училище, это правда, — отвечала она окрепшим голосом.

— Ну неважно! Все равно ты должна знать картину «Неравный брак». Видела такую?

— Да, конечно. И что?

— Ничего! Просто вспомнил. Ассоциация! У меня всегда дикие ассоциации. Ты уж извини, Лиля.

— Пожалуйста. Продолжай, — твердо сказала она.

— Замолчи! — приказала мне Татьяна.

— Замолчать или продолжать?

— Пусть говорит, Таня. Я от подруг то же слышала, вообще, от многих. Ахают, удивляются: ты с ума сошла! Все отговаривают, все до единого. Но его же никто не знает! Никто не понимает, какой он! Он моложе меня и моложе тебя, Костя!

— В каком смысле? — осведомился я.

— Во всех смыслах!

— Ну и что дальше? Ну хорошо сохранился папа! Ну еще не маразматик, не склеротик! Ну духом молод! На подъем легок! Все зубы целы! И это все?

— Нет, не все. Ты понимаешь, что не все. Есть самое главное. Я тебе скажу — пожалуйста. Он меня любит.

— Он или ты?

— Он. И я, — негромко сказала она.

— Дура! — простонал я. — Ох, дура!

И в ту же секунду ослеп от пощечины, которую она мне закатила. Ну да, ослеп, а прозрев через мгновение, увидел, что Татьяна злорадно, без всякой жалости усмехается, а она, эта Лиля, стоит с испуганным лицом и опущенными руками — такая бледная, светловолосая, такой несказанной красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

Я замотал головой, заорал:

— В каком ухе звенит? Быстрей говорите!

— В левом! — злорадно откликнулась моя будущая супруга.

— Прости, — с глубоким чувством сказала Лиля.

— Я думал, ты смирная, а ты… Теперь я за тебя спокоен, Лиля! Ты себя в обиду не дашь, Лиля. Мне теперь отца жалко, Лиля!

Татьяна подсела ко мне на подлокотник кресла и, сжалившись, погладила по волосам. Я оттолкнул ее руку.

— Честно скажи, сколько раз замужем была? — крикнул я.

— Опять получишь, — предупредила Татьяна.

— Нет, уже не получит. Я никогда не была замужем.

— Скажи еще — первая любовь!

— Да. Первая, — подтвердила она еле слышно. Она как будто засыпала на глазах — бледнела и обессиливала.

— Ну везет отцу, блин-компот! — захохотал я, как придурок. (Наверно, получил легкое сотрясение мозга). — Все его любят, все по нему с ума сходят! Мать до сих пор хранит его фотографии, можете поверить, а? Жена номер один приходит в гости в гостиницу, это надо же! Третья… как ее?.. Галина-малина тоже поди слезы льет, так?

— Да, она сильно переживает. Она не хотела давать развод.

— А тебе жаль ее?

— Да, очень жаль, — еле расслышал я.

— Ты его отбила у нее или он сам отбился?

— Он сам так захотел.

— Ну еще бы! Его желания для него закон! Тебе он тоже понравился? — перекинулся я на Татьяну.

— Да! — заявила она, дразня меня, высунув язык. — Да, да! Очень интересный мужчина. Поинтересней тебя.

— Еще одна попалась! И сестра хороша! Он ее бросил младенцем, а она ему в любви клянется. Все с ума посходили, чокнулись!

— А ты первый, — сказала Татьяна.

— Я?!

— Больше всех его любишь.

— Я?! — задохнулся я.

Тут, легок на помине, появился сам Ивакин — без стука, широко распахнув дверь, с каким-то пакетом в руках. Он, наверно, взлетел на четвертый этаж одним махом, не дожидаясь лифта, — так торопился к своей Лиле. Надеялся застать ее одну, а тут на тебе — опять нежданные гости, черт побери!

16

Я не дал отцу отдышаться, сразу выложил:

— Привет тебе от Любомирова!

Известное правило: всегда лучше нападать, чем защищаться.

— Где ты его видел? — спросил отец останавливаясь.

— Я его каждый день вижу. Он у нас вроде домового. Просил тебя позвонить, между прочим.

— Да?

— Ага! А в гостиницу не пошел. Здорово куда-то спешил. Друзья у тебя что надо, отец! У вас так принято, что ли, по десять лет не встречаться, а потом отделываться звонками?

— Опять за свое взялся. Кончай этот тон, Константин! Надоело! — чуть не взмолился он.

— А ты мне вмажь! Сразу замолчу.

— Ей-богу, хочется. Таня, вы не можете его успокоить, а?

Татьяна покачала головой, пристально на него глядя. Нет, она не может меня успокоить. Я неуправляемый.

— Точно! — одобрил я, обхватив ее рукой за пояс и привлекая к себе на колени.

Отец засмеялся. Он подшагнул к Лиле и тоже обнял ее рукой за плечи, не желая отставать от нас.

— А ты что мрачная? Что у вас тут происходит?

— Ничего. Просто разговаривали, — уклонилась она от его руки.

— Обо мне?

— Да, о тебе.

— Ясно, ясно! Сплетники вы, ребята. Как насчет того, чтобы пообедать в ресторане? — деятельно предложил он, оглядывая всех нас.

— А как насчет Вадима Павловича? Позвонишь ему?

— Позвоню — отстань! А ты матери звонил?

— Звонил — отстань! Пообедать можно. Но при одном условии.

— Какие еще условия? Не можешь без условий борща похлебать, — опять засмеялся отец. Он, видимо, твердо решил обойтись без конфликтов, разрядить, как говорится, обстановку… а может, в самом деле считал, что ничего особенного не происходит?

— Я угощаю.

— Ого! А на какие средства?

— На твои, — сказал я. — На те самые. Или ты раздумал?

— Да нет. Вот они! — Он вытащил из заднего кармана джинсов бумажник. — Только ты это брось, Костя. Они тебе пригодятся.

— Когда? В будущей жизни?

— Отдай матери. Найдет применение.

— Ладно, не волнуйся! Я тебе верну, когда разбогатею. А сейчас охота кутнуть на всю катушку. Повод есть, отец!

— Да? Какой?

— Я же тебе говорил — не помнишь? Грустный повод, ох, грустный! Рюмками чокаться не будем. Нельзя!

— В чем дело? — нахмурился он.

— Мы только что из загса, — сказал я. — Вот новая Ивакина. Можешь выразить нам свое соболезнование.

Отец по-настоящему опешил. Вскинул брови, быстро взглянул на свою Лилю (а она на него) и замер. Татьяна соскочила с моих коленей и тоже уставилась на меня.

— Это правда, Таня? — наконец вымолвил отец.

— Да! Мы подали заявление. Правда.

— А почему… интересно… я должен выражать соболезнование? — медленно произнес отец.

«Действительно, почему?» — безмолвно и гневно вопрошал меня взгляд Татьяны. Она меня знала лучше всех, и она сразу увидела, что меня трясет, что со мной опять что-то неладное происходит… и мучительно пыталась догадаться, в чем дело.

— Ясно, почему, — усмехнулся я. — Мы сегодня зарегистрировались, через месяц поженимся, а через год я ее брошу. Подтверди, Танька!

— Через год? — повторила она непослушными губами.

— Может, даже раньше. Может, через полгода.

— А! Ну да! Конечно! — закричала она осенено. — Неужели ты думаешь, что я рассчитываю на всю жизнь? — И она со свирепым видом повернулась к отцу. — Он меня бросит через год, ясно вам!

— Тебя брошу, а женюсь на другой, — сказал я. — Например, на Шемякиной.

— Меня бросит, а женится на другой, например, на Шемякиной! — подхватила она.

— К тому времени уже ребенка заведешь, Танька. Останешься с ребенком на руках.

— Само собой, с ребенком на руках! Это уж как водится. У него же ваши гены! — крикнула она в лицо Ивакину. — Он обязан продолжать отцовскую традицию. Сколько у тебя уже детей?

— Не знаю. Сбился со счета.

— Он сбился со счета, ясно вам? Можете гордиться таким сыном! У него только один недостаток — очень любит свою мать. Нет, чтобы давным-давно уехать от нее, бродить по свету да поплевывать на все! А он одну ночь не переночевал дома и уже комплексует: как она там? Тут он не в вас пошел, очень жаль!

— Слабаком я оказался, Танька.

— Вот именно — слабаком! Поучился бы у отца, как это делается! А то ответственность, понимаешь! Угрызения совести? Нет ничего этого на свете!

— И любви, Танька, нет. Один голый секс. По образцам шведской порнографии.

— По каким там образцам — шведским или отечественным — безразлично! Главное, что пресытимся через год, начнем изменять друг другу — это уж обязательно!

— Все к этому идет, — сказал я.

— Вот именно, все к этому идет. Не до конца же жизни вдвоем да вдвоем! Вы же его за ничтожество будете считать — правильно? — если он скажет, что хочет прожить со мной до золотой свадьбы.

— Сама не вздумай сказать. Насмешишь папу. — Я обнял ее за плечи.

Мы на миг забыли о них, будто они испарились, исчезли, как бесплотные духи; в ее темных сияющих зрачках я разглядел такое сильное чувство, что мне даже страшно стало. Потом лишь услышал голос отца:

— Неужели, по-вашему, я такой гад, ребята? — проговорил он.

И вдруг заплакала, закрыв лицо руками, Лиля.

Мы с Татьяной, не сговариваясь, вышли из номера. Отец крикнул вслед, чтобы подождали в холле. Так мы и сделали, усевшись в кресле. Долго молчали, не глядя друг на друга. Тяжело было на душе; что-то саднило внутри, как при зарождающейся болезни. Я думал: надо отрезать язык и выкинуть собакам. Надо регулярно принимать элениум, как мать. Надо оглохнуть и ослепнуть, погрузиться в тишину и немоту, в свой собственный, независимый ни от кого космос. А еще лучше ни о чем вообще не думать — ни о том, что было, ни о том, что будет, как это умеет твой приятель Таракан. Ох, черт! Зачем он только приехал!

— Зачем он только приехал, Танька? — вслух взмолился я.

Ответа не ждал, сам себя спросил. К тому же в коридоре появилась мать. За руку ей цеплялась толстая дежурная, та самая, надо думать, что привязалась к Лиле…

— Да отпустите вы меня, ради бога! — отбивалась мать. — Неужели не видите, что я старая женщина!..

Дежурная отстала, поспешила, наверно, вниз жаловаться начальству на жильца 413-го номера, к которому гости ходят без пропусков… Нас она не заметила. Я встал и сказал Татьяне: «Пойдем!» Она не из трусливых, но тут задрожала, как будто я ее не к своему отцу родному, не к своей матери родной приглашал, а на удаление зуба к зверю дантисту… Мы опять вернулись в номер. Дверь была открыта. Мать стояла спиной к нам. По ее голосу сразу понял, что она в том состоянии, когда плохо понимает, что говорит и делает, на грани истерического срыва…

— Где он, Леонид? — услышали мы. — Не вздумай соврать, что его здесь не было! Я знаю, что он здесь. Я могла бы прийти ночью и застала бы его у тебя!

— Ночью его не было, Ира, — ответил отец.

Она не обратила внимания на его слова…

— Я знаю, что он живет у тебя давным-давно, Леонид! Его нет дома уже пять лет! Он улетел тогда с тобой из Свердловска, да, да! и с тех пор я одна, как перст! И я прекрасно понимаю, Леонид, что он у тебя ищет и находит. Он ищет избавления от меня, потому что я для него — это слезы, нотации, комендантский час, военное положение, цензура и трибунал — так он считает, Леонид, а ты, Леонид, — это вседозволенность, вот что он почуял давным-давно! В твоем номере он может ходить из угла в угол, как безумный чемпион мира по ходьбе, и никто ему не скажет, что швы еще не окрепли и даже не сняты! Где он?

— Сейчас позову.

Но она опять не услышала. А мы с Татьяной, стоя в трех шагах сзади, не могли двинуться с места, точно загипнотизированные ее взвинченным монотонным голосом.

— …и, кажется, я могла бы надеяться, Леонид, хоть сейчас, хоть один раз в жизни, что ты мне поможешь. Но ты, наоборот, подбиваешь его на новые подвиги, соблазняешь своей распутной свободой… и тебе плевать, что я могу оказаться в больнице, потому что я больна, Леонид, и только сослуживцы будут меня навещать, а он будет мотаться бог знает где, в какой-нибудь такой дали, что даже на похороны мои не успеет приехать, ясное дело, не успеет!

— Ира!

— Больше всего я опасалась, Леонид, что наступит время, и он пойдет по твоей дорожке!

— Знаешь, он не пошел по моей дорожке. Он пошел по своей, — примирительно произнес отец.

— Это страшно несправедливо, Леонид! — продолжала мать как заведенная, как будто с закрытыми глазами. — Ведь это не ты сидел у его кровати по ночам, когда он болел и чуть не умер… не ты его выхаживал, не ты над ним трясся… все, что он получал от тебя, это твои денежные подачки, да и то потому, что я их требовала, а то бы и этих денег не видать! Я его вырастила, а не ты… и вот ты являешься, как всегда молодой, полный сил… являешься на готовое… а я живу только уколами и лекарствами, разве это справедливо?

— Что ты от меня хочешь, Ира? Чтобы я умер? — тоскливо спросил отец.

— Да уж лучше бы ты умер, когда он был маленьким! — безжалостно выкрикнула мать. — Говори, где он!

— Тут мы, тут… — прошептал я осипшим голосом.

Мы сдвинулись с места, вошли в номер; я держал Татьяну под руку. Отец стоял у окна, сам на себя не похожий, с перекошенным каким-то лицом. Лиля сидела на уголке тахты бледная, как малокровный ребенок. Мать обернулась и негромко охнула. Что она увидела на наших лицах? Приговор себе, что ли? Или в том, как мы вошли, плечом к плечу, неразрывные и неразделимые, точно один человек, чувствовалась безмолвная угроза тем, кто встанет на нашем пути? Не знаю. Но что-то же она разглядела сразу — пугающее и непоправимое, как, предположим, клеймо на лбу, какие раньше ставили безнадежным преступникам… Мать отступила в сторону, попятилась, и я услышал ее мысленное: «Неужели?» — и сказал ей мысленно: «Да, мама, да!», а Татьяна мысленно подтвердила: «Это правда, Ирина Дмитриевна», а отец, приняв наше безмолвие за испуг или слабость духа, вдруг свирепо рявкнул:

— Вот смотри! Вот они! Кого здесь опекать? По кому плач? Жизнеспособная супружеская пара, черт побери!

Все-таки мы с Татьяной, а затем и мать, вышибли его из колеи — он сорвался, вроде того, как иногда со звоном слетают с колок гитарные струны.

— Ирина Дмитриевна, — сказала Татьяна, принимая удар на себя. — Мы с Костей зарегистрировались, это правда. Нас можно поздравить.

— Да, черт побери! — повторил отец. — Я лично поздравляю.

У матери с всхлипом, протяжно вырвалось:

— Господи! Я знала, что этим кончится. — И с новым всхлипом: — И ты им позволил, Леонид?

Она говорила о нас в третьем лице, будто мы были где-то далеко за тридевять земель, а не рядом с ней.

— А как, интересно, я мог запретить им? Каким образом? Отобрать у них паспорта? Заковать в кандалы? Избить до полусмерти? Как, интересно? И почему я должен им запрещать? Какое у меня на это право? Нет у меня такого права, черт побери. И у тебя тоже.

Мать прислонилась спиной к стене. Глаза у нее были какие-то мутные, невидящие, а голос упал до шёпота:

— И вы даже не посоветовались со мной?..

— Ирина Дмитриевна! — вырвалась вперед Татьяна, опережая меня. — Как мы могли с вами советоваться, вы подумайте! Ведь тогда Костя никогда не был бы женат.

— Замолчи, — приказал я.

— Что?!

— Замолчи.

Матери было дурно; лицо у нее посерело. Отец схватил графин и налил воды в стакан, но она оттолкнула его руку.

— Это несправедливо! — сильно сказала мать.

Я бросился к ней. Однажды у нее уже был сердечный приступ; это случилось прямо в магазине, около прилавка, но тогда она, отдышавшись, сумела сама дойти домой… Я подхватил ее под мышки; у нее подкосились ноги, и она начала оседать вдоль стены. Отец тоже подскочил, и мы вдвоем перенесли ее на тахту. Татьяна уже звонила по телефону, перепугано кричала: «Приезжайте быстрей… Здесь женщине плохо…» Лиля, вскочив с тахты, потерянно забилась в угол около торшера. Все мгновенно изменилось, будто по чьей-то сильной и злой воле: дунул порыв ветра, потемнело, кажется, даже прогрохотал далекий гром… так мне показалось. «Ивакина! Ивакина! — кричала Татьяна по телефону. — Сколько лет? Сколько лет, Костя?» — «Сорок три», — быстро и глухо ответил за меня отец.

Мать тяжело дышала с закрытыми глазами. Я схватил ее сумочку и высыпал все, что там было — деньги, гребенку, ключи, заводской пропуск, письмо какое-то, — на стол. Я думал, что есть валидол, но лекарств никаких, кроме но-шпы, не оказалось. Вообще-то я знаю, теоретически знаю, что надо делать в таких случаях. Не потому ли я пошел в медицинский (сам себе в этом не признаваясь), чтобы рядом с матерью был домашний врач? Но сейчас я растерялся, поплыл, как на экзаменах… Отец сообразил быстрей, чем я: в гостинице могла быть аптечка. Он выбежал из номера.

Я наклонился над матерью. Меня трясло. Я бормотал:

— Мама, слушай… Никуда я не уеду. Ты что, поверила, что я уеду? Никуда я не уеду. Никогда в жизни, слышишь? Танька, скажи!

И Татьяна заверещала не своим голосом: ну, конечно, нет! конечно же, нет, Ирина Дмитриевна! — как будто такие утешения снимают боль в сердце. Лиля юркнула в ванную комнату. Она хоть этим хотела помочь — не маячить на глазах у матери.

Отец возвратился с таблеткой валидола. Он приподнял голову матери; движения у него были твердые, точные…

— Уйди, Леонид, — прошептала мать.

В дверь сильно застучали; вошли двое: мужчина и женщина в белых халатах. Оперативно приехали, страшно оперативно!

Отец тоже хотел поехать в больницу, но я ему сказал: нет! И еще сказал, когда залазил в фургончик «скорой», куда на носилках уложили мать: «Молись богу, чтобы все обошлось! Слышишь?» И Татьяне я запретил ехать; никого не хотел видеть рядом.

17

Дальше все закрутилось как на убыстренной скорости — будто пластинку, рассчитанную на тридцать шесть оборотов, запустили на семьдесят восемь.

В ту ночь я не заснул ни на час, и Татьяна тоже. Она меня успокаивала, Танька, как могла (но что толку!), и в конце концов, на меня глядя, сама раздергалась как невропатка. Несколько раз я звонил в больницу, откуда меня днем выгнали, и дежурная только одно твердила: положение тяжелое… но я и без нее знал, что положение тяжелое… Затем позвонил отец (он сам связался с больницей) и чужим, незнакомым голосом сказал:

— Плохо с матерью, Костя, — и, помолчав, добавил: — Послушай. Мы сейчас приедем с Лилей. Ты не против?

— Не вздумай. Не пущу, — только и сказал я, бросив трубку. Потом Поля. Потом Любомиров. А впрочем, все было не так.

Не та последовательность.

Татьяна рассказывала, что, когда я уехал на «скорой» с матерью, в номере появился Любомиров. Я думаю, что после нашей беседы он на третьей скорости рванул к нам домой, не застал там мать и, поколесив по городу, вырулил к гостинице. Наверно, у него были самые лучшие намерения: побеседовать со своим институтским дружком, забыв старые обиды, затем подвезти мать (и, возможно, меня) до дому — короче, сгладить остроту ситуации, как он это умеет. Но вышло по-иному. Узнав о том, что произошло, Любомиров вдруг молча кинулся на отца. На что он рассчитывал — непонятно, при его-то хилости и тщедушности. И вообще, едва ли отец хоть раз в жизни допустил, чтобы его кто-то ударил. Он мигом скрутил дружка и усадил в кресло… По словам Татьяны, он рассердился не на шутку — я думаю, не потому, что Любомиров на него кинулся, этого он мог ожидать еще двадцать лет назад… но ведь все произошло в присутствии Лили и Татьяны, вот что его взбесило.

— Хочешь, вмажу? — по-молодому спросил отец, стоя перед поверженным в кресле Вадимом Павловичем. Тот хватал ртом воздух, ему самому медицинская помощь не помешала бы.

— А вы выйдете! — крикнул отец Лиле и Татьяне. — У нас разговор. Мы давние друзья, черт побери. Есть что вспомнить.

Жаль, меня не было рядом; уж я бы не вышел, нет, и еще неизвестно, чью бы сторону взял в этой драчке. Но они, Лиля и Таня, выскочили из номера как ошпаренные — ну, Татьяна ладно, а этой Лиле за что достается, за какие грехи? Отпуск называется, медовый месяц!

Так что беседа бывших друзей осталась неизвестной, и она была краткотечной — минут десять, не больше. Любомиров вышел из номера с таким лицом, точно надышался угарного газа, неверными, слепыми шагами. Странно, что он не попал в аварию на своем драндулете, когда после этой беседы помчался в больницу.

Едва он ушел, Лиля бросилась в номер, а Татьяна за ней. Отец стоял у окна; он даже не обернулся. Лиля кинулась к нему, обняла за плечи и зашептала быстро, взахлеб: «Леня, я тебя очень люблю, очень люблю…» — точно этими словами хотела спасти его и себя. А отец глухо ответил: «Знаю, Лиля. Спасибо».

Оба они забыли о Татьяне, не замечали ее.

Отец взял Лилю за руки. Он сказал медленно и угрюмо:

— Слушай… а может, Костя прав? Может, тебе действительно надо уехать?

— Уехать? Куда? — выдохнула она.

— Ты мне очень дорога, — продолжал отец так же медленно и угрюмо, — это правда. Но я не могу дать тебе никаких гарантий… понимаешь? Подумай, Лиля. Может, нам стоит расстаться?

— Расстаться?

— Ну да, может, стоит… Видишь, что происходит? Подумай, Лиля.

— Нет! Ты мне этого не говорил! Нет! — перепуганно закричала она.

Что там дальше происходило — неизвестно; Татьяна попятилась и выскочила из номера.

Затем у нас дома появилась Поля. Едва я открыл дверь и увидел ее, как сразу понял, что это уже не та Поля, которую я знал, не моя сестра, а какая-то взрослая женщина, много претерпевшая на своем веку…

— Пустишь меня переночевать? — спросила она незнакомым голосом.

Мы с Татьяной молча на нее смотрели.

Так же молча смотрела на нее Елена Алексеевна, когда Поля появилась дома после гостиницы. Ее мать спросила: «Что у тебя с лицом?» А Поля ответила: «Что у меня с лицом?» — «Какое-то страшное, старое лицо. Ты плакала?» — «Нет, я смеялась, — ответила Поля, — а ты почему плачешь?» — «Кто тебе сказал, что я плачу? Ерунда! Я никогда не плачу. У меня железные нервы, всем известно. Иди умойся!» — «Сейчас пойду умоюсь, — сказала Поля. — Но прежде послушай. Я никогда не прощу папе, что он тебя бросил… я ему сказала об этом… но я никогда не прощу тебе, что ты ради меня прожила жизнь с Игорем Петровичем, все время представлялась, что любишь его, и меня научила лгать и представляться и называть его папой. Так вот, знай, больше он этого не услышит никогда! А ты продолжай лгать дальше!»

«Нет, все, — устало сказала Елена Алексеевна. — Кончено. Больше лгать не придется. Я ждала, пока вы вырастете… ты и Виктор… и теперь хочу уехать от Игоря Петровича навсегда. Поедешь со мной к бабушке».

Вот что заявила ее мать, и моя сестра стояла как громом пораженная, а визитер Ивакин-старший говорил, наверно, в это время своей Лиле с гневом, горечью и недоумением:

«Как же так, Лиля? Я же люблю их всех! Я же им всем желаю добра! Как же так все неладно получилось?» — пока к вечеру не раздался звонок и он, схватив трубку, не услышал голос Поли:

«Папа, это ты?»

«Я, я! — радостно откликнулся отец. — Наконец-то позвонила! Ну что? Как дела?»

Она молчала, и отец нетерпеливо крикнул:

«Да говори же, Поля! У меня и так сердце вразнос из-за вас! Звонили тебе? Все хорошо, да?»

«Плохо, папа. Очень плохо».

«Как плохо? Почему? Что случилось?»

А Поля ответила:

«Погода в Москве хорошая, папа. Но я в Москву уже не попаду. Ничего не будет, папа, ни сегодня, ни завтра».

Отец застыл с трубкой в руке, осмысливая ее слова, а потом она услышала его крик, какого никогда от него не ожидала:

«Мерзавец! Негодяй! Я убью этого подонка!»

И, как это ни невероятно, Поля рассмеялась в тот момент… и я захохотал, неудержимо хватая ртом воздух, когда она это нам рассказала.

Они обе меня не пускали, Поля и Татьяна, как будто чувствовали, куда я иду. Татьяна молила меня, хватала за руки и Поля удерживала, хотя сама была едва живая. Но я нагло врал: да не Таракан это звонил, не Таракан, к матери я поеду в больницу, к матери! — вырвался на лестничную площадку и для верности закрыл их с той стороны на ключ. Я ничего не соображал, словно очутился в каком-то опрокинутом мире, где все неправдоподобно, как бывает иной раз во сне: знаешь это, а проснуться сил нет. Звонил ведь действительно Таракан, и он сказал, что нашел этих троих; они пьют пиво на веранде в парке. Я не пожалел рубль на такси: с шиком подкатил к воротам парка и, прихрамывая, закандылял самым быстрым шагом по аллее. «У меня сердце вразнос», — сказал отец. У меня тоже сердце стучало вразнос. Я боялся, что они уйдут, вот чего я боялся. А об опасности даже не думал, нет. У меня в глазах было темно. Я шагал, что есть сил, и поспел в самый раз. Они, эти трое, уже допили пиво и спускались с веранды. Идут, курят, гогочут, а следом за ними шагах в десяти Таракан и Филатов, тоже мой однокурсник, спец по самбо. Таракан увидел меня, свистнул и махнул рукой. Я двинулся наперерез этим троим и повстречал их на тропке около скульптурной группы: металлическая косуля щиплет травку, а самец (тоже металлический) стоит рядом, вскинув голову. Я остановился. И они встали.

— Привет! — сказал я, быстро и часто дыша.

Они меня не узнали, ясное дело, удивились очень. Мало ли кого они по ночам встречали, мало ли над кем измывались… всех разве упомнишь!

— Чё это он? — спросил низенький, коренастый.

— В лоб хочет, — предположил второй, высокий, в рубашке с Аллой Пугачевой на груди.

И все трое загоготали, как олигофрены.

Ну, я им напомнил, кто я и где мы встречались. Меня дрожь колотила. Они, наверно, решили, что это от страха. А я в этот момент не о них думал. Я о Таньке думал, о Поле, об отце, о матери в больнице… все разом промелькнуло, и я совсем ослеп от ненависти и кинулся на того низенького, который ударил Таньку.

Это описывать долго, а на деле получается быстро, почти мгновенно. Мы схватились трое на трое. Затем сразу стало тихо. Мы стояли и тяжело дышали — я, Таракан и Филатов. Двое убегали, продираясь сквозь кустарник, а один, самый высокий, тот, что с Аллой Пугачевой на груди, лежал неподвижно на земле.

— Это ты его? — свирепо спросил я Филатова.

Он посмотрел на свои руки, словно не узнавая их, пробормотал:

— Да я ж легонько, приемом… Он башкой об эту козу ударился. (О металлическую косулю то есть).

— Сматываемся! — деятельно сказал Таракан, озираясь.

Кусты закрывали нас от наблюдателей с веранды.

— Сматываемся! Ну! — нетерпеливо повторил Таракан.

— Погоди, — сказал я и наклонился над лежащим. Глаза у него были закрыты. Он побледнел и осунулся, в углу рта выступила кровь. На меня накатил страх.

— В скорую звоните! — крикнул я.

— Ты что, обалдел? Сматываемся! — перепугался Таракан.

— Оклемается он, — неуверенно пробормотал Филатов.

Мы все дышали как после тяжелого, долгого бега в гору. Я понял, что сейчас схвачусь с ними; распрямился и стал подступать к Таракану. Он отскочил. И Филатов невольно отшагнул. Они переглянулись и побежали по тропке к веранде, около которой был телефон-автомат. А у меня ноги вдруг подкосились; я опустился на землю рядом с этим длинным, у которого на губах вспенивалась слюна. Помню, я подложил ему свою куртку под голову, вытер ему лицо своим платком. Кажется, я его мысленно молил: «Ну, вставай же, балда! Вставай!» — но он лишь подергивался и хрипел с закрытыми глазами… пока опять не появились Таракан и Филатов.

— Сейчас приедут. Сматываемся! — опять заверещал Таракан, зациклившись на одном слове. Я не двинулся с места. И дождался: к веранде подкатила «скорая», и опять двое, опять мужчина и женщина (только не те, а другие) зашагали к нам по тропинке. Таракан и Филатов юркнули в кусты. Мужчина-врач склонился над лежащим, быстро прощупал ему пульс, приоткрыл веки — и мне:

— Что произошло?

— Затылком ударился об эту штуку.

— Помоги поднести в машину. Живей!

Мы подхватили его и поволокли. Тут у Филатова заговорила совесть: он выскочил из кустов. (А Таракан, гад, так и не показался!)

— С нами поедете, — сказал врач.

— Нет, не могу! Запомните фамилию — Ивакин. Это я. Учусь в медицинском институте. Ивакин из медицинского, запомните. А ехать не могу.

Милиции не было поблизости, и это нас спасло. Ненадолго, правда.

С тех пор прошло полгода, а я все еще никак не могу опомниться. Мне кажется, я пережил дурной кошмар, какой бывает при высокой температуре, на грани жизни и смерти. А верней, не я был на грани жизни и смерти, а мать. Это она кое-как выкарабкалась, уже побывав там, по ту сторону. («Чудом спасли», — сказали мне в реанимации). Вернулась домой она неузнаваемая: притихшая, с испуганным лицом, словно увидела воочию нечто жуткое, недоступное человеческому взору. Отец уже улетел к тому времени, а мы с Филатовым отсидели пятнадцать суток за драку, хотя, если бы этот малый не оклемался, и сейчас бы, наверно, Татьяна носила мне передачи в тюрьму… Странно, что из института не выгнали, вот что странно — и это, я думаю, отец постарался, похлопотал, а не исключено, что и Любомиров Вадим Павлович.

Ну а Поли нет в нашем городе. Моя сестра пошла по дорожке отца… в том смысле, что пустилась в бега (как будто можно убежать от самого себя!). Она заключила договор с конторой оргнабора, завербовалась аж на Курильские острова, на рыбообработку, где, я слышал, осенью собирается несколько тысяч бедолаг, которых потрепало жизнью… Елена Алексеевна не смогла ее удержать, а отчим и не пытался. Сама Елена Алексеевна никуда не уехала (вовремя одумалась) и в один прекрасный день вдруг появилась у нас дома: пришла проведать мать. О чем они говорили — не знаю, но с тех пор то одна, то другая изредка звонят друг другу.

Раз в неделю (теперь уже раз в неделю), обычно в воскресенье, к нам приходит Вадим Павлович Любомиров. Он усаживается в кресло, а мы с Татьяной уходим в свою комнату, оставляя его наедине с матерью. О чем они говорят? Что вспоминают? О чем мечтают?

Отец пропал, сгинул. Жизнь в долинах, заселенных людьми, не для него. Он поднялся со своей Лилей высоко в горы Ала-Тау, на метеостанцию, где следит за состоянием лавин и ледников. Это его новое рабочее увлечение. Впрочем, однажды от него пришло письмо на мое имя, и мать не перехватила. Отец приглашал в гости меня и Татьяну, обещая неземные красоты с бурными реками, снежными пиками и эдельвейсами… «Лиля передает привет!» — бодро сообщал отец, и я снова, как наяву, увидел ее спящей в кресле, с тихим, беззащитным лицом ребенка… и опять стало тревожно за нее.

Мы поженились с Татьяной. Недавно она взяла академический отпуск. Думаю, не надо объяснять, почему. Достаточно взглянуть на нее — и все ясно. Когда она идет по улице, то прохожие невольно уступают ей дорогу, с улыбкой оглядываются — с такой гордостью, как первая женщина на земле, она несет свой огромный, тяжелый живот. Она уже живет не только своей жизнью, но и другой, неведомой, которая набирает силу в ней и скоро заявит о себе младенческим криком.

— «Послушай», — часто просит меня Татьяна, и, прильнув к ней, я слышу странные, пугающие движения, будто кто-то нетерпеливо рвется, просясь на волю. Я пытаюсь шутить: «Не иначе двойня, Танька», а она серьезно, без улыбки отвечает: «От тебя всего можно ждать, Ивакин».

Что она хочет этим сказать? Уж не тень ли моего отца, как шекспировский призрак, является ей по ночам, пугая и тревожа?

Content

Анатолий Тоболяк
Попытка контакта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17