Дмитрий Александрович Емец

Какие чувства связывали Акакия Башмачкина с его шинелью

Толкования повести Н.В.Гоголя

ЖИТИЙНЫЕ ТРАДИЦИИ В ПОВЕСТИ ГОГОЛЯ "ШИНЕЛЬ"

ВВЕДЕНИЕ

В последнее время в научной литературе о Гоголе поставлена проблема отражения в позднем творчестве писателя — периода второй редакции "Портрета" и второго тома "Мертвых душ" — традиций житийной литературы. Совершенно очевидно, что эта проблема достойна пристального внимания и изучения.

Целью данной работы является рассмотрение элементов житийной традиции в повести, обобщение предыдущих исследований, посвященных этой теме, и попытка выработки на их основе целостного взгляда на "Шинель" как на произведение, испытавшее на себе несомненное влияние агиографического жанра.

В работе был проведен анализ общих традиций житийного жанра, объединивших житие преподобного Акакия Синайского и повесть Гоголя "Шинель". Причем, кроме бросающегося в глаза внешнего сходства судеб св. Акакия и героя Гоголя, были прослежены основные общие моменты сюжетного развития: послушание, стоическое терпение, способность выносить разного рода унижения, далее смерть от несправедливости и — жизнь после смерти.

Работа состоит из Введения, трех глав, Заключения и библиографии. Первая глава "Из истории создания и интерпретаций повести "Шинель"" содержит два подраздела: "Акакий Акакиевич Башмачкин" и "Стилевые и композиционные особенности". В главе дается обзор предыдущих попыток рассмотрения "Шинели" с точки зрения житийных традиций, а также излагаются некоторые концепции ее изучения. В разделе "Акакий Акакиевич Башмачкин" приводится традиционное осмысление образа Акакия Акакиевича, определяются и аргументируются основные вехи происходящих с героем изменений, ставших для него роковыми и приведших к гибели. Краткому анализу "Шинели" с точки зрения стиля и композиции посвящен раздел "Стилевые и композиционные особенности". Помимо того осмысляются изменения, произошедшие во второй редакции повести и превратившие "Повесть о чиновнике, крадущем шинели" в произведение с элементами агиографического жанра.

Вторая глава — "Элементы агиографического жанра" — более полно раскрывает заявленную в заглавии тему и обосновывает житийные традиции в повести посредством анализа несомненного сходства текста жития св. Акакия и "Шинели".

Многие места в повести прямо перекликаются с житием св. Акакия, приведенным преподобным Иоанном Синайским в "Лествице". Такие совпадения не случайны, и не являются лишь свидетельством внешнего сюжетного заимствования.

Впервые в науку параллель Башмачкин — св. Акакий ввел голландский ученый Ф. Дриссен. К этой параллели обращались голландский ученый Ван дер Энг, Шкловский, Макогоненко.

На связь "Шинели" со страданиями сорока Севастийских мучеников было указано в работе финского ученого Э. Пеуранен.

Тема житийных традиций в повести "Шинель" продолжает интенсивно разрабатываться. В последнее годы появилось немало новых работ, в которых делаются попытки ее осмысления. Наиболее полно эта тема раскрывается в статьях Ч. де Лотто "Лествица "Шинели"" (22), Ю.Манна "Карнавал и его окрестности" (48) и книге О. Дилакторской "Фантастическое в "Петербургских повестях" Н.В.Гоголя" (20).

Гоголь обращается в "Шинели" к самому процессу порабощения Акакия Акакиевича страстью, проходит с героем по пути, влекущим его к падению. В этом смысле судьба Акакия Акакиевича является примером неосмысленного монашества, напрасного расходования подвижнических дарований.

Интерес к святоотеческой литературе сопровождал Гоголя всю жизнь. Известны многочисленные выписки из Кормчей книги, выбранные места из творений св. отцов и учителей Церкви, а также Церковные песни и каноны. Недавно эти материалы были изданы и стали доступны исследователям.

В последнее время появились несомненные доказательство того, что Гоголь был хорошо знаком с "Лествицей" преподобного Иоанна Синайского и даже делал из нее пространные выписки под заглавием: "Из книги: "Лествица, возводящая на небо". Таким образом, наиболее вероятным представляется, что писатель знал житие св. Акакия по "Лествице".

Заметим, что образ лествицы встречается в самых ранних гоголевских повестях: "Майской ночи", "Сорочинской ярмарке", "Страшной мести", в "Главе из исторического романа." О предстоящей борьбе со "страстями" и восхождении "по скользким ступеням" лествицы Гоголь упоминает в письме к матери от 24 июля 1829 года.

Следует отметить, что житие святого Акакия, являющееся одной из основных частей главы "О послушании", судя по всему было хорошо известно Гоголю и даже собственноручно переписано им и включено в выписки "Из книги: "Лествица, возводящая на небо."

Таким образом, обретается еще одно подтверждение возможной переклички между образами Акакия Акакиевича и св. Акакия.

Каким же образом произошла трансформация "Шинели" в повесть с житийным контекстом? Чтобы понять это, следует обратиться к истории создания повести.

В июле 1839 года, в Мариенбаде, Гоголь диктует М.П.Погодину первый фрагмент своей будущей "Шинели". Завершается же повесть, по всей вероятности, в Риме в апреле 1841 года. Впрочем, вначале, в самое время своего зарождения эта повесть носила другое название — "Повесть о чиновнике, крадущем шинели". Различия между этой "Повестью о чиновнике…" и окончательной редакцией "Шинели" огромны. Происходит переосмысление сюжетного ядра повести. Из повести с анекдотическим сюжетом "Шинель" перерастает в повесть со сложным и противоречивым развитием и преломлением человеческой судьбы, прослеженной не только в этой жизни, но и за ее пределами…

Зачем же Гоголем была предпринята ориентация на житие? Как житийная литература, наряду с сохранением памяти о святых подвижниках, предполагала определенное нравственное воздействие на читателей, так и Гоголь надеется на просветительское влияние своих книг, должное пробудить человеческое в человеке. Очевидно, именно поэтому им и была предпринята ориентация на житийный жанр и использованы некоторые элементы агиографического стиля.

Данная работа не претендует на исчерпывающе полное решение проблемы даже в рамках заявленной темы. Новые факты и более глубокий анализ несомненно вскроют глубинные связи Гоголя и в частности повести "Шинель" с агиографической традицией.

ВВЕДЕНИЕ

В последнее время в научной литературе о Гоголе поставлена проблема отражения в позднем творчестве писателя — периода второй редакции "Портрета" и второго тома "Мертвых душ" — традиций житийной литературы. Совершенно очевидно, что эта проблема достойна пристального внимания и изучения.

Достаточно давно в гоголеведении существует осмысление агиографического подтекста "Шинели", в котором указывается на несомненную перекличку: Акакий Акакиевич Башмачкин — святой Акакий.

Тем не менее, даже после многочисленных исследований, вопрос о принципах связи повести Гоголя с житием св. Акакия в значительной степени остается непроясненным и, как представляется, может быть определенным образом решен только при обращении к жанровому своеобразию "Шинели".

Целью данной работы является рассмотрение элементов житийной традиции в повести, обобщение предыдущих исследований, посвященных этой теме, и попытка выработки на их основе целостного взгляда на "Шинель" как на произведение испытавшее на себе несомненное влияние агиографического жанра.

Несмотря на достаточно хорошую изученность этой темы, последняя точка в ее осмыслении еще не поставлена. В большинстве работ житийные традиции в "Шинели" затронуты лишь мимоходом, без полного и всестороннего анализа, и истина оказывается как бы "рассеяна" по десяткам статей и монографий в неполном и отрывочном виде. Нет ни одного серьезного филологического исследования, рассмотревшего бы тему житийных традиций в повести как центральную. В какой-то мере данная работа и является такой попыткой.

В то же время целью работы не является только анализ и классификация предыдущего опыта.

Исследование не ограничивается лишь вторичной констатацией известных, хотя и рассеянных по разным источникам сведений. В работе рассматриваются стилевые и композиционные особенности повести, и сама "Шинель" осмысляется как произведение несомненно испытавшее влияние житийного жанра.

Важное место в исследовании занимает подробный анализ финала повести, загробных похождений "живого мертвеца". Причем, если в большинстве предыдущих исследований финал повести обычно решался узко-фантастически, как гротеск, ирония или как "торжество правды" (6, 104), то в данной работе мы скорее склонны оценивать его как одно из доказательств несомненного влияния агиографического стиля, которое проявилось в посмертном явлении героя.

Работа состоит из Вступления, Заключения и трех глав. Первая глава "Из истории создания и интерпретаций повести "Шинель"" содержит два подраздела: "Акакий Акакиевич Башмачкин" и "Стилевые и композиционные особенности". В главе дается обзор предыдущих попыток рассмотрения "Шинели" с точки зрения ее житийного осмысления, а также определяются несколько ставших уже традиционными концепций ее изучения. В разделе "Акакий Акакиевич Башмачкин" приводится традиционное осмысление образа Акакия Акакиевича, определяются и аргументируются основные вехи происходящих с героем изменений, ставших для него роковыми и приведших к гибели. Краткому анализу "Шинели" с точки зрения стиля и композиции посвящен раздел "Стилевые и композиционные особенности". Помимо того осмысляются изменения, произошедшие во второй редакции повести и превратившие "Повесть о чиновнике, крадущем шинели" в произведение с элементами агиографического жанра.

Вторая глава — "Элементы агиографического жанра" — более полно раскрывает заявленную в заглавии тему и обосновывает житийные традиции в повести посредством анализа несомненного сходства текста жития св. Акакия и "Шинели".

Большинство исследователей, затрагивавших перекличку жития преподобного Акакия и повести "Шинель", затруднялись в ответе, по какому именно источнику писатель знал житие св. Акакия? Как правило, среди возможных источников назывались "Книга житий святых" Димитрия Ростовского или "Пролог": проложные жития были более известны, так как их провозглашали в церковных службах.

Однако в последнее время появились несомненные доказательство того, что Гоголь был хорошо знаком с "Лествицей" преподобного Иоанна Синайского и даже делал из нее пространные выписки под заглавием: "Из книги: "Лествица, восходящая на небо". Таким образом, наиболее вероятным представляется, что писатель знал житие св. Акакия по "Лествице".

Об этом рассказывается в заключительной, третьей главе ""Шинель" Гоголя и "Лествица" преподобного Иоанна Синайского".

Тема житийных традиций в повести "Шинель" продолжает интенсивно разрабатываться. В последнее годы появилось немало новых работ, в которых делаются попытки ее осмысления. Наиболее полно эта тема раскрывается в статьях Ч. де Лотто "Лествица "Шинели"" (22), Ю.Манна "Карнавал и его окрестности" (48) и книге О. Дилакторской "Фантастическое в "Петербургских повестях" Н.В.Гоголя" (20).

Однако следует заметить, что тема житийных традиций в повести "Шинель" в современном гоголеведении не всеми исследователями воспринимается однозначно положительно. Существует немало работ, в которых данная постановка проблемы оспаривается.

Например, Ю.Манн в статье "Карнавал и его окрестности" хотя и соглашается, что в целом тема выглядит вполне корректно и доказательно, замечает, что "в то же время, будучи доведенным до крайнего предела, до nec plus ultra, подобное сближение становится уже неточным и фальшивым" (48, 177).

В то же время далеко не со всеми высказанными Ю.Манном в статье "Карнавал и его окрестности" утверждениями можно согласиться. Так, осуждение Дм. Чижевским произошедших с Акакием Акакиевичем после приобретения шинели перемен, Манн называет "негативной моральной оценкой" героя (48, 176). Хотя, насколько нам представляется, речь у Дм. Чижевского идет не о моральной оценке Акакия Акакиевича, а о порабощении его страстью и падению души.

ГЛАВА 1. ИЗ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИЙ ПОВЕСТИ "ШИНЕЛЬ"

Существует немного произведений мировой классики, которые привлекли бы столько же внимания литературоведов, исследователей и интерпретаторов, как повесть Гоголя "Шинель". В настоящее время в мире насчитывается огромное количество работ, посвященных этому шедевру гоголевской прозы.

Однако несмотря на целый ряд различий, во всем множестве этих исследований есть нечто общее, что позволяет разбить их на несколько больших групп.

Как замечает американский профессор Д. Фангер, все предпринятые когда-либо истолкования повести "Шинель" можно условно разделить на четыре пересекающиеся категории: общественную, этическую, религиозную и эстетическую. Каждое из этих начал уже не раз было принято за главное в повести (73, 57).

Общественное истолкование подчеркивало социальную сторону "Шинели". Акакий Акакиевич рассматривался как типичнейший "маленький человек", жертва бюрократической иерархической системы и равнодушия.

Этическое или гуманистическое истолкование строилось на "жалостливых и сентиментальных" моментах "Шинели", "гуманном месте", призыве к великодушию и равенству, который слышался в слабом протесте Акакия Акакиевича против канцелярских шуток: ""Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" — и в этих проникающих словах звенели другие слова: "Я брат твой""(2, т.3, 111).

Наконец, эстетическое начало, выдвинувшееся на первый план в работах XX века, фокусировалось главным образом на форме повести как на средоточии ее ценности. Например, Б.О.Эйхенбаум, увидел в "Шинели" не столько повесть, сколько сугубо художественный, квази-театральный монолог, образец свободы писателя, вольного "нарушать обычные пропорции мира" и "соединять несоединимое"(85, 306–326). Основываясь на этом взгляде, структуралисты обнаружили добавочные уровни значений в "Шинели".

Однако целью данной работы является не этическое, эстетическое или общественное истолкование "Шинели", а влияние на повесть жития св. Акакия в частности и агиографического жанра в целом.

Впервые в науку параллель Башмачкин — св. Акакий ввел голландский ученый Ф. Дриссен (27). Его соотечественник Ван дер Энг упоминал о находке Дриссена в своем докладе на IV Международном съезде славистов. Пересказывая текст жития об Акакии, Дриссен не анализирует своеобразие жанра гоголевской повести и не останавливается на тонкостях ее сюжетного плетения. Его наблюдения — на уровне обычной переклички сюжета жития, который, по мнению Й ван дер Энга, "настолько совпадает с сюжетом повести", что "о случайности не может быть и речи" (31, 95).

Указание на то, что житие Акакия имеет отношение к повести Гоголя есть и в книге В.Б. Шкловского "Энергия заблуждения" (83, 314).

Г.П. Макогоненко тоже обращается к цитированию жития и связывает его с решением финала, с его фантастикой (49, 318). Связь "Лествицы" и "Шинели" Гоголя исследуется в статье Ч. де Лотто "Лествица "Шинели" (22). Исследовательница делает выводы о несомненной перекличке "Шинели" с "Лествицей" преподобного Иоанна Синайского и об ориентации образа Акакия Акакиевича на житие св. Акакия, приведенное в "Лествице".

На связь "Шинели" со страданиями сорока Севастийских мучеников было указано в работе финского ученого Э. Пеуранен "Акакий Акакиевич Башмачкин и Святой Акакий" (30).

С.Г.Бочаров показал, что структура повести зиждется на том факте, что у героя "нет отношения к жизни в первом лице" (нет "я"); следовательно, он полностью заключен в причудливое повествование автора, которое драматизирует (независимо и за пределами событий повести) не только "его положение в жизни", но и "отношение жизни к нему" (9, 430–437).

Нередко в критических статьях о "Шинели" отмечается эффект неопределенности суждений. Это качество лежит в основе комического сказового письма, в котором по известному определению Эйхенбаума, сказ не повествовательный, а мимико-декламационный. Речь идет прежде всего о неопределенности, внушаемой известными "словечками" — "в некотором роде", "как-то", "впрочем", "какой-то", "кажется", — которые, как отмечал Андрей Белый, выглядят "точно вуаль с мушками на тексте, поданном в намеренной неяркости, неопределенности, безличии, косноязычии" (7, 245.)

На первый взгляд, "Шинель" вполне вписывается в традиционную схему повестей о "маленьком человеке", унижаемом и бедном чиновнике. Однако данная трактовка повести была бы неполной, не открывающей и небольшой части ее действительной глубины.

Так что же отличает "Шинель" от других современных Гоголю повестей на тему о бедном чиновнике: Ф.В. Булгарина "Гражданственный гриб", Н.Ф.Павлова "Демон", Е.П.Гребенки "Лука Прохорыч"?

Это прежде всего специфика жанровой формы, определившая структуру повествования, развитие сюжетного действия, соотношение реального и фантастического, построение характера героя. Несомненна ориентация произведения на различные жанровые формы. "Гоголю удалось слить взаимоисключающие жанровые структуры, — пишет О.Г. Дилакторская, — анекдота, жития, сакральной пародии (т. е. антижития) — в неразложимый художественный синтез, породивший стилевую многослойность, неодномерность художественных образов, двойной — комический и трагический пафос повести" (20, 160).

Повесть "Шинель" в разное время и у разных исследователей пробуждала порой самые противоречивые догадки. Так, Владимир Набоков в предисловии к изданию повестей Гоголя в Нью-Йорке (1952) утверждал, что у Гоголя иррациональное в самой основе искусства, а как только он пытается ограничить себя литературными правилами, обуздать логикой вдохновение, самые истоки этого вдохновения неизбежно мутятся. Когда же, как в "Шинели" он дает волю бредовой сущности своего гения, он становится одним из трех-четырех величайших русских беллетристов (57).

По утверждению Набокова, Гоголь любит музу абсурда, музу нелепости. Но писатель не ставит Башмачкина в неловкое положение, поскольку он живет в мире нелепицы. Контраст состоит в другом. Акакий Акакиевич трогателен и трагичен.

Любопытно толкование Набоковым финала повести "Шинель". Набоков объявляет, что здесь Гоголь прикрывает необыкновенный свой трюк — потоком ненужных и не относящихся к делу подробностей мешает читателю понять одно важное обстоятельство, а именно, что тот, кого принимают за призрак ограбленного Акакия, и есть на самом деле вор, его ограбивший.

Ю.Манн отмечает, что "завуалированная" фантастика в "Шинели" развивается на фоне слухов, что опознание Башмачкина самим повествователем нигде не производится, что департаментский чиновник и значительное лицо узнают Акакия Акакиевича в состоянии ужаса, страха, аффекта (47).

В центре финала повести фантастическое событие: встреча Башмачкина-мертвеца с генералом. Именно к финалу устремляется содержательная энергия повести, и в финале она разряжается, объясняется идея "Шинели". Очевидно, что фантастический финал — средоточие смысла повести. Ясно и то, что финал заключает некую загадку, которую нельзя исчерпать одним толкованием. Этим объясняется разноголосица мнений.

Например, И.Анненский оценивал финал повести несколько абстрактно — как "торжество правды"(6, 104). И.Гроссман-Рощин в своих "Рассказах об искусстве" видел в финале повести проявление революционной фантастики, то есть тему победоносного революционного бунта (15, 195). В советском гоголеведении уже в сороковые годы содержание финала "Шинели" понималось более сдержанно — как изображение посмертного бунта Башмачкина против "значительных лиц", то есть как грозная возможность бунта, а не ее реализация (18, 306). Позднее тема бунта в эпилоге повести была осмыслена как борьба не героя, а автора против деспотизма сильных мира (44, 37), как выражение и мести и возмездия слабых (26, 37), т. е. как еще одна смысловая грань темы бунта. Значение финала исследователи связывали не только с образом Башмачкина, но и образом значительного лица. И нередко получалось, что повесть написана лишь для того, чтобы показать раскаяние генерала (67, 21).

Стремясь разгадать тайну "Шинели", ученые обратились к рассмотрению ее структуры, поэтики, но и здесь не наблюдается единства оценок. Исследователей привлекла проблема соотношения реального и фантастического в эпилоге. Ю.Н.Тынянов считал, что образ Башмачкина-мертвеца — только гротескная маска, необходимая для пародийных целей Гоголя, а фантастическая ситуация финала только игровая ситуация (70, 202–203).

Й ван дер Энг в образе Башмачкина-мертвеца увидел психологическую реализацию воспаленного воображения генерала (31, 231). Эта точка зрения в чем-то смыкается с мнением известного психолога В.Н.Мочульского, который понял образ Башмачкина-мертвеца как олицетворение совести значительного лица, т. е. как проблему нравственную (55).

В последнее время соотношение реального и фантастического в образе Башмачкина осмыслена как гротескная несовместимость образа мстящего мертвеца с реальной действительностью (81, 23). Ю.В.Манн в финале повести увидел контрастную смену социально-бытовой истории о титулярном советнике фантастическим окончанием как особое намерение Гоголя оставить содержание "Шинели" неразрешимым "на уровне проблематическом" (47, 102).

Возникновение в финале повести рассказа о похождениях мертвеца, похожего будто бы на Акакия Акакиевича и снимающего шинели с чиновников разных рангов, является одним из самых загадочных мест "Шинели". Некоторые исследователи вообще обходят финал повести и заканчивают рассмотрение ее смертью Башмачкина. Другие видят смысл финала в том, что Гоголь в фантастической форме выразил "протест". Г.А. Гуковский считает, что финал нужен для показа "взбунтовавшегося" Башмачкина. "Если в "Шинели" все-таки звучит некое грозное предупреждение, то звучит оно не помимо Гоголя, и значит это, что в Гоголе 1839–1841 годов боролись два противоречивых идейных начала: одно — давшее нам всего великого Гоголя, другое — приведшее его к падению "Выбранных мест…" И именно поэтому, что все же в "Шинели" еще сильно было первое, хотя и нимало не революционное, но протестующее, непримиримое ко злу и демократическое начало, "Шинель" смогла стать великим произведением" (18, 357).

Н.В.Фридман вслед за другими также утверждает, что Башмачкин в финале повести "олицетворяет возмездие, выполнив свою роль мстителя", — он "не успокаивается до тех пор, пока не снимет шинель со значительного лица" (74, 172–173, 175).

Господствующая точка зрения сводится к тому, что финал нужен для показа "протеста", "возмездия", "бунта", "мщения" обидчику генералу — "значительному лицу", а фантастика нужна для проявления этой крамольной идеи.

В образе Акакия Акакиевича на текстуальном уровне просматриваются два пласта. Исследуя предыдущие редакции "Шинели", можно заметить, как от редакции к редакции менялся образ главного героя повести, перерастая из анекдотического чиновника в характер намного более сложный и противоречивый. Между "Повестью о чиновнике, крадущем шинели" и окончательной редакцией "Шинели" — два года напряженной работы, что уже само по себе объясняет расхождения на уровне композиции, сюжета и трактовки персонажей.

Каким же образом произошла трансформация обыкновенного анекдота о чиновнике в повесть с житийным контекстом? Чтобы понять это, нам следует обратиться к истории создания "Шинели".

В июле 1839 года, в Мариенбаде, Гоголь диктует М.П.Погодину первый фрагмент своей будущей "Шинели". Завершается же повесть, по всей вероятности, в Риме в апреле 1841 года. Впрочем, вначале, в самое время своего зарождения эта повесть носила другое название — "Повесть о чиновнике, крадущем шинели". Различия между этой "Повестью о чиновнике…" и окончательной редакцией "Шинели" огромны. Происходит переосмысление сюжетного ядра повести. Из повести с анекдотическим сюжетом "Шинель" перерастает в повесть со сложным и противоречивым развитием и преломлением человеческой судьбы, прослеженной не только в этой жизни, но и за ее пределами…

1. АКАКИЙ АКАКИЕВИЧ БАШМАЧКИН

Многие факты и обстоятельства написания "Шинели" нам известны, другие навсегда скрыты временем. Впрочем, даже не знай мы ничего об истории и предыстории написания "Шинели", текст её как основной источник для анализа и интерпретаций был бы перед нами. А это уже немало.

П.В.Анненков, мемуарист, вспоминает, что первоначальный замысел повести возник у писателя в 1836 году, еще до отъезда за границу:

"…Однажды при Гоголе рассказан был канцелярский анекдот о каком-то бедном чиновнике, страстном охотнике за птицей, который необычайной экономией и неутомимыми усиленными трудами сверх должности накопил сумму, достаточную на покупку хорошего лепажевского ружья рублей в 200 (ассигнациями). В первый раз, как на маленькой своей лодочке пустился он по Финскому заливу за добычей, положив драгоценное свое ружьё перед собою на нос, он находился по его собственному уверению, в каком-то самозабвении и пришел в себя только тогда, как взглянув на нос, не увидел своей обновки. Ружье было стянуто в воду густым тростником, через который он где-то проезжал, и все усилия отыскать его были тщетны. Чиновник возвратился домой, лег в постель и больше не вставал: он схватил горячку. Только общей подпиской его товарищей, узнавших о происшествии, возвращен он был к жизни, но о страшном событии он уже не мог никогда вспоминать без смертельной бледности на лице ‹…› Все смеялись анекдоту, имеющему в основании истинное происшествие, исключая Гоголя, который слушал его задумчиво и опустив голову. Анекдот был первой мыслию чудной повести "Шинель", и она заронилась в душу его в тот же самый вечер" (5, 55).

Мысль о рождении "Шинели" из анекдота высказывалась довольно часто. Так, О.Г. Дилакторская замечает: "Видимо, писатель ориентировался в создании своего сюжета и образа героя, кроме бытовых анекдотов, и на анекдоты, расхожие в чиновничьей среде, являющиеся достоянием городского фольклора, которые собирались в сборники, печатались и перепечатывались. Примером этому может служить и упоминание в тексте повести об анекдоте о Фальконетовом монументе, у лошади которого подрублен хвост. Образ Башмачкина имеет несомненную связь с такой анекдотической литературой. Вот один из них. "Поседевший за перепискою чиновник сделался наконец совершенною машиною. Шутник секретарь, желая испытать его, велел ему три раза переписать одну и ту же бумагу, в которой он сам, с приписанием имени, отчества и фамилии приговаривался к смертной казни. Переписав бумагу в третий раз, чиновник сказал сухо: "Тут, кажется, идет речь о чьей-то голове" (20, 160).

Бросается в глаза сходство героя Гоголя с героями анекдота — чиновниками, "поседевшими за перепискою", сделавшимися "совершенной машиною", осмеиваемых в своей кругу. Важно здесь отметить не только перекличку ситуаций анекдота и повести, а указать ориентацию писателя на жанровую природу анекдота с ее стихией комизма, парадоксальности, двусмысленности…

И правда сердцевина существования Акакия Акакиевича — переписывание. Башмачкин в жизни только переписывает, не заявляя о себе никаким самостоятельным делом и намерением. У него и слов нет, чтобы заявить о себе: персонаж высказывается обычно предлогами и частицами, не имеющими решительно никакого значения. Даже само имя Акакия Акакиевича может быть воспринято как… результат переписывания. Взяли имя отца: Акакий — переписали и получилось: Акакий Акакиевич.

Вся жизнь Башмачкина происходит словно на листе бумаги. Даже внешние события герой нередко воспринимает как продолжение переписывания: "И только разве если неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, только тогда замечал он, что он не на середине строки, а на середине улицы" (2, т.3, 112)

Акакий Акакиевич — переписчик до мозга костей, и его согбенная над листом бумаги фигура является формой его пребывания в жизни. Даже по вечерам, вернувшись из департамента, он продолжает переписывать бумаги, принесенные на дом.

Однако, по мнению М. Эпшейна, если для переписчика священных книг любовь к букве вытекала из любви к смыслу, то для переписчика казенных бумаг, каков Акакий Акакиевич, любовь к букве не поддерживается никаким величием смысла. Трагическая несочетаемость между любовью к буквам и ничтожеством их содержания не унизила, не оскорбила любви, а, напротив, придала ей кроткую и почти героическую стойкость (84, 139).

Любовь к переписыванию обнаруживает главенствующую черту Акакия Акакиевича — кротость, смирение — то, что роднит его со св. Акакием и свидетельствует о полном отречении героя от собственной воли. А отречение от собственной воли есть непременное условие для творящих послушание.

Акакия Акакиевича отличает не только любовь к переписыванию, но и пренебрежение к вещественным благам мира сего. В нем присутствует самоограничение, граничащее с аскетизмом, и совершенное равнодушие к физической и материальной сторонам существования. Так, Башмачкин "вовсе не замечал" вкуса пищи, "ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору" (2, т.3, 112–113). Искушения и соблазны служат постоянно наращиваемым мотивом повести. Большинство соблазнов выносятся Акакием Акакиевичем стоически. И при этом никакого неудовольствия, жалоб или претензий, никакого вопроса о своем положении, но одно невозмутимое терпение. "Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" (2, т.3, 111) Смирение дается Акакию Акакиевичу легко, без надрыва и видимого усилия над собой, словно другого и не дано.

Однако, самоограничение Акакия Акакиевича не является неосмысленным или само собой разумеющимся. На первый взгляд может показаться, что у гоголевского персонажа вообще отсутствует какое-либо внутреннее преодоление или борьба с собой. Кажется, что терпение его естественно и дается ему без труда, что все лишения, которые претерпевает герой, ничего не стоят ему, и он ничего не хотел бы изменить в своем состоянии.

Но такое ощущение оказывается ложным, в душе у Акакия Акакиевича далеко не все спокойно и она не отречена полностью от своей воли. Но Гоголь не приоткрывает завесы тайны над героем и остается в Акакии Акакиевиче некоторая загадка — "ведь нельзя же залезть в душу человеку и узнать все, что он ни думает" (2, т.3, 123).

Акакий Акакиевич — "маленький человек" не только в смысле социально-иерархического статуса, но и в самом буквальном смысле. Эта "мизерность", "детсткость", "малая величина" Акакия Акакиевича проявляется совершенно во всем. Несмотря на свой возраст, Акакий Акакиевич так и не сумел подрасти (ср. "Итак, в одном департаменте служил один чиновник… низенького роста… — 2, т.3, 111). Однако, "малая величина" героя определяется не столько его возрастом и ростом (каковы бы они ни были в сравнении с другими людьми), сколько местом, отведенным ему судьбой в иерархическом порядке: "Что, что, что?" сказал значительное лицо: "откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!" Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу набралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому было уже семьдесят лет" (2, т.3, 130).

Даже в фамилии героя проявляется эта малость. "Фамилия героя была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого неизвестно" (2, т.3, 109). Однако, если быть еще точнее, фамилия героя происходит не от башмака даже, а от "башмачка", совсем маленького башмака. Кстати, фамилия у героя Гоголя появилась не сразу. В первой редакции повести читаем: "Право, не помню его фамилии" (1, т.3, 447).

Но Акакий Акакиевич не только мал и слаб, как дитя, он еще и, как дитя, невинен. Невинен раз и навсегда, поскольку эта черта ему прирожденна, назначена судьбой вместе с мелкими масштабами. Отсюда имя — Акакий (невинный, беззлобный), удвоенное отчеством, отмечающим высшую степень указанного качества означает "невиннейший, самый беззлобный".

Искушением же Акакия Акакиевича, оказавшимся для него роковым и непреодолимым — становится приобретение новой шинели. На первых порах все как будто складывается для героя благоприятно, даже деньги на шинель находятся неожиданно быстро. "Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это оказалось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела" (2. т.3, 121).

Однако в действительности легкость приобретения шинели оказывается ложной. Искушение словно бы подталкивает Башмачкина в спину, ускоряя гибельный финал. Дело спасения, созидавшееся всю жизнь, рушится в несколько месяцев и даже недель.

Под воздействием искушающих помыслов, Акакий Акакиевич изменяет своему призванию и служению. "Условная" материя букв, которой он был предан, заменяется физически плотной материей — новой шинелью, в которую герой облекает себя, как бы утверждаясь в вещественном мире. Герой оказывается настолько поглощенным новой мирской привязанностью, что, потеряв шинель, лишается и внутренней кротости и спокойствия. Метания же неупокоенной души Акакия Акакиевича после смерти, похождения "живого" мертвеца — наводят на мысль о ее гибели.

Оживление мертвеца, достаточно традиционный в литературе мотив, нередко встречается у самого Гоголя, в "Майской ночи, или Утопленнице", в "Вие", "Портрете" и, как правило, предполагает сделку с нечистой силой. "Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом", изо рта его "пахнуло страшно могилою" (2, т.3, 135). Все эти жуткие подробности эпилога, означают, что повесть, начатая в духе жития (благочестивые мать и кума "женщина редких добродетелей", выбор имени из святцев, композиционная последовательность, характерная для этого жанра), постепенно переходит в свою противоположность, в антижитие, тема которого — страшное падение. Герой, наделенный чертами подвижника, но применяющий их без смысла и цели, превращается в противоположность подвижника — в мстителя и преследователя, который не приносит себя в жертву, но ищет ее в других. Не просто человеческое подавляется в Акакии Акакиевиче, но искажается и та благодать, которая была на нем, переходя в свою гибельную противоположность.

Повесть Гоголя как бы делится на две значимые и противопоставленные части: период до приобретения шинели и период после. Прослеживается точно означенное противостояние между этими двумя периодами.

Первое потрясение титулярного советника от известия, что надо шить "новую шинель" (2, т.3, 117), становится толчком к его вступлению в другую фазу сюжета, исключительно повествующую о "строительстве" шинели. Так, конфликтная ситуация с шинелью завязывает действие и определяет его дальнейшее развитие. Писатель, последовательно использующий прием сюжетного параллелизма, воспроизводит новый образ жизни героя в зеркально противоположном изображении по отношению к предшествующему. В повести отчетливо выделяются два периода в жизни героя, которые условно можно обозначить как "период капота" (или переписывания) и "период новой шинели".

Кстати, в разных собраниях сочинений Гоголя словосочетание "новая шинель" печаталась по-разному; то курсивом — новая шинель (Гоголь Н.В. Собр. соч. в 4-х т., т.3.СПб., 1842, с.247), то "новая шинель" (Гоголь Н.В. Собр. соч. в 4-х т., т.2. М.,1884, с.96). В Академическом полном собрании принята форма написания первого собрания сочинений Гоголя, т. е. "новая" шинель. Однако несмотря на разное оформление слова "новая" в кавычки или выделение курсивом очевидно, что автор подчеркивает слово "новая", ставит на нем ударение, тем самым обозначая его особый смысл.

"Период капота" и "период новой шинели" противопоставляются по целому ряду значимых признаков.

"Период капота"

Ничто "не имело даже влияния на занятия его; среди всех докук он не делал ни одной ошибки" (2, т. 3, 111). "Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком… вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом" (2, т.3, 112–113).

"Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению" (2, т.3, 113).

"Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий раз на улице" (2, т.3, 112).

"Период новой шинели"

"Переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки" (2, т.3, 120)

"Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постеле, пока не потемнело (2, т.3, 123).

"Он уж никак не мог отказаться от приглашения на вечеринку у столоначальника" (2, т.3, 122).

"Акакий Акакиевич глядел на все это как на новость… Остановился перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину …покачнул головой и усмехнулся" (2, т.3, 123)

В начале повести читаем: "Надобно сказать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом (2, т.3, 114)" — первый период.

Придя домой в новой шинели, Башмачкин "скинул… и повесил ее бережно на стене… и потом нарочно вытащил, для сравнения, прежний капот свой… и сам даже засмеялся… И долго еще потом… он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот"(2, т.3, 123) — второй период.

В "период капота" один директор захотел продвинуть Башмачкина по службе, приказав дать ему работу поважнее переписывания, но получил ответ: "нет… дайте я перепишу что-нибудь" (2, т.3, 112).

Как противоположная возникает в сюжете новая тема героя: "в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник" (2, т.3, 120). Для департаментской службы неумение героя перевести "глаголы из первого лица в третье" (2, т.3, 112) равносильно неудаче в экзамене на чин, а мечта о кунице тождественна желанию должностного продвижения. Это подтверждается и тем, что новая шинель Башмачкина помогла чиновникам рассмотреть в нем своего. Теперь герой "не простая муха", он вставлен в общую систему отношений.

Гоголь, представив своего героя как "одного чиновника", служащего в "одном департаменте", то есть уподобив его всем чиновникам в любых департаментах, создает вместе с тем образ человека, который отличается от своей чиновничьей среды особым досугом, особым отношением к службе ("служил с любовью" — 2, т.3, 111), не помышляет о чинах и наградах, доволен своим простым уделом. В чиновнике Башмачкине слилось несколько начал: с одной стороны, он титулярный советник, как все, с другой стороны, он же титулярный советник, не похожий на всех, и, наконец, он вечный титулярный советник.

Герой не случайно назван вечным титулярным советником. Эта его титулярная "вечность" ставит Башмачкина вне времени и помогает осмыслить его как некий мифологический персонаж. Мифологичность подчеркивается повествователем тем, что никто не мог припомнить, когда герой поступил в департамент, кто его определил, сколько переменилось при нем директоров и начальников: "его видели все на одном и тот же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма; так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове" (2, т.3, 110). Хотя ирония повествователя несколько ослабляет мифологический подтекст образа Башмачкина, но не снимает его совершенно. Тип героя строится посредством устойчивых противопоставлений, который как не странно не разобщают, но объединяют его в единое целое. Башмачкин одновременно чиновник и не чиновник ("простая муха"); обыватель и отшельник; свой и чужой в одной и той же социальной среде.

"Строительство" шинели вызвано бытовой причиной — наступлением морозов, в то же время стихия холода в повести — главная сюжетная метафора. Это легко увидеть, обратив внимание на продолжительность "зимнего времени" в "Шинели", что не было еще предметом специального исследования.

Гоголь подробно указывает конкретные сроки замены старого капота новой шинелью: "директор назначил Акакию Акакиевичу… целых шестьдесят рублей… Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось, точно, около восьмидесяти рублей" (2, т.3, 121). Портному понадобилось для работы "всего две недели". Таким образом определяется конкретный срок "строительства" шинели — шесть с половиной месяцев.

Обычно, если Гоголь называет дату, это имеет значение для конструкции его произведения. Например, в "Носе" 25 марта — число не случайное, но продуманное, значимое, оно напружинивает фантастический сюжет, объясняет кажущуюся немотивированность главного события повести. В "Записках сумасшедшего" последовательность чисел в дневнике Поприщина свидетельствует о прогрессирующем сумасшествии героя.

В "Шинели" писатель точен в определении движения времени, но исключительно важный для героя и для всего хода повести день, когда была сшита шинель, им утаен: "Это было… трудно сказать, в какой именно день" (2, т.3, 121). Умолчание Гоголя тоже имеет особый смысл. В этот же день, не поставленный в общий ход времени, шинель была украдена (не пробыв у Акакия Акакиевича и одного дня). На следующий день ("единственный случай в его жизни") герой не явился в присутствие. А через день он решился идти к значительному лицу.

Видно, что в "Шинели" писателем подчеркнуты разные временные периоды: "2–3 месяца", "две недели", "полтора суток", "минут в шесть", — таким образом обращено внимание читателя на течение времени в повести. Нетрудно заметить по приметам, указанным Гоголем, что временная протяженность периода "строительства" шинели равна примерно около полугода. Все эти полгода пространство повествования становится все холодней и холодней. Сообразуясь с холодным природным временем года нетрудно рассчитать протяженность повести — с октября по апрель.

Но со смертью героя, повесть, как это следовало бы предположить, не заканчивается. Спустя неделю после смерти Башмачкина свирепая стихия преследует значительное лицо. Генерал, на санях отправившийся после дружеской пирушки к Каролине Ивановне, недоволен ветром, который "вырвавшись вдруг бог знает от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему клочки снега… с неестественной силой набрасывая ему на голову" (2, т.3, 134). В этом "подбрасывании" на голову генерала "клочков снега" существует несомненная перекличка с Акакием Акакиевичем, которому чиновники "сыпали на голову… бумажки, называя это снегом" (2, т.3, 111). Генерал, распоряжающийся целой армией маленьких чиновников, так же беспомощен перед властью высших стихий, как и "распеченный" им Акакий Акакиевич.

Холод в "Шинели" имеет не бытовой смысл. Это один из центральных образов повести. "Физическое пространство" (С.Г. Бочаров) холода в "Шинели" не соотносимо с календарным временем, хотя объективное, реальное движение времени автором подчеркивается. Линейное время в повести движется в неменяющемся, неподвижном, как бы застывшем пространстве, и это производит особый художественный эффект: время как бы застывает от холода, топчется на месте.

В результате развития сюжета образ шинели становится своеобразным центром, стягивающим к себе все сюжетные линии. Шинель претендует на роль героини повествования, определяя все перипетии сюжета. Все персонажи, далекие друг от друга (Акакий Акакиевич, Петрович, значительное лицо, грабители и др.) оказываются взаимоотраженно связанными именно посредством их отношения к шинели. Центральное положение этого образа подчеркивается и заглавием повести. Известно, что первоначальное название — "Повесть о чиновнике, крадущем шинели" — было автором отвергнуто. Гоголю было важно выделить общую мысль, заключающуюся не в факте кражи, а в самом предмете — шинели.

В этой повести, как и в некоторых других повестях, например, в "Носе" или "Портрете", конфликтная ситуация выделяет с одной стороны, человека (чиновника), а с другой — нос, шинель, картину, то есть предмет, укрупнившийся за счет насыщения его семантическим смыслом.

Но несмотря на очевидные сходства, нос и шинель — образы разного порядка. В отличие от "Носа", в "Шинели" конфликт человека и вещи усложняется, приобретает ступенчатый характер, рядом с социальным обличением в нем намечается намного более сложный конфликт — конфликт внутреннего и внешнего, живого и мертвого.

Шинель становится для Акакия Акакиевича больше чем просто дорогой вещью, на которую ему, во всем себе отказывая, пришлось собирать деньги около семи месяцев. Шинель — это не только средство защиты от холода, знак социальной значимости или даже не мечта о продвижении по службе. Шинель для Акакия Акакиевича становится "подругой жизни", срастается с ним в одно целое: "существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто… какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу (2, т.3, 120)".

По наблюдению О.Г. Дилакторской, "в плане значения шинели как "подруги жизни" интересна еще одна деталь: на шинель не случайно задумано "положить куницу на воротник" ‹…› Воротник из куницы может быть воспринят читателем как социальный показатель — повышение в чине…" (20, 200).

Важно и то, что с куницей в повести связан и другой смысл. В малороссийских народных обрядах куница считалась символом невесты, девицы, за которую давали куничный откуп.

В книге "Реализм Гоголя" Г.А. Гуковский пишет, что мечтать о кунице — "это значит мечтать о чем-то свойственном "значительным лицам" (18, 354) и сам смысл появления идеи "не положить ли куницу на воротник" рассматривает как возрождение человеческих нравственных начал в Башмачкине.

Иерархия чинов в описываемое Гоголем время отражалась в форме одежды: "Мундир означает место служения, а также степень звания и должности" (62, 1) На шинелях в строгом соответствии допускались воротники из черной мерлушки для чиновников низших классов, а бобровые — для чиновников первых четырех классов. В "Шинели" это обыгрывается: мертвец рвет с плеч, "не разбирая чина и звания", всякие шинели: "на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы" (2, т.3, 132), то есть посягает на чиновников разных рангов, ни для кого не делая исключения. В дополнение можно сказать и о том, что статский советник Нос опознан Ковалевым "по мундиру", "по шляпе с плюмажем" (2, т.3, 43) именно как статский советник.

Эти примеры говорят о том, что Гоголь, сам одно время бывший чиновником, хорошо знал отличия в одежде чиновников разных классов и широко использовал их в описании чиновничьего мира Петербурга.

Таким образом, воротник из куницы, о котором мечтает Башмачкин, имеет прямое отношение к служебному продвижению, повышению в чине, как образ его моделирующий.

Ощущения страдающего от мороза мелкого чиновника хорошо были знакомы самому Гоголю, который по приезде своем в холодный Петербург из Малороссии не имел достаточно денег, чтобы позволить себе теплую зимнюю шинель. В своем письме матери от 2 апреля 1830 года Гоголь сообщает, что "привык к морозу и отхватал всю зиму в летней шинели", так как не имел средств купить себе более теплую одежду.

Утрата шинели и гибель самого героя тесно связаны между собой. Потеряв шинель, Акакий Акакиевич уже не может вернуться к своему прежнему состоянию. Характерно, что Акакий Акакиевич подхватывает простуду не той морозной ночью, когда ее украли, и ему пришлось раздетому возвращаться домой по морозу. Герой простужается только через несколько дней, возвращаясь от генерала после должностного распеканья.

Фантастическое происшествие — сдергивание шинелей на ночных петербургских улицах — писатель подчеркнуто связал с бытом. Кражи были более чем распространенным явлением в Петербурге. Как свидетельство этому можно привести дневниковую запись Пушкина: "Улицы не безопасны. Сухтельн был атакован на Дворцовой площади и ограблен. Полиция, видимо, занимается политикой, а не ворами и мостовою. Блудова обокрали прошлой ночью" (63,33). В том же бытовом плане Гоголь указал и на средства и приемы полиции в поимке грабителей. Писатель рассчитывал на бытовое сознание своего современника, когда описывал привычки значительного лица. В тексте первого собрания сочинения Гоголя, которое он сам редактировал, было: "значительное лицо сошел с лестницы, стал в сани и сказал кучеру: "К Каролине Ивановне". Бытовое значение словосочетания "стал в сани" объяснила А.А. Ахматова (25, 95). Стоя в санях в Петербурге ездил только А.Х. Бенкендорф, шеф III отделения политической полиции. Таким образом, видно, что в сфере фантастического финала писатель опирается на бытовой опыт своего современника, на реальные ассоциации читателя. Разъяснение же этих бытовых ассоциаций современному читателю является одной из важнейших задач гоголеведения.

В то же время Гоголь сдвигает логический смысл бытовых объяснений: уличный грабеж в его повести происходит под видом поисков украденной шинели, полиция по высшему распоряжению призвана изловить "мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого" и "наказать его… жесточайшим образом" (2, т.3, 132). Алогизм мотивировок в фантастике финала выступает как художественная закономерность. Например, значительное лицо не услышал, а увидел, как покривился рот мертвеца, который произнес: "твоей-то шинели мне и нужно! Не похлопотал об моей… отдавай же теперь свою!" (2, т.3, 132). Или чиновник из департамента, в котором служил Башмачкин, узнал Акакия Акакиевича, но одновременно не мог хорошо разглядеть его.

В эпилоге повествователь нигде не дает увериться читателю до конца, что мертвец-грабитель — именно Башмачкин. Только в одном месте он прямо говорит, что тихая смерть героя не окончит "бедной истории", что суждено Акакию Акакиевичу "несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за непремеченную никем жизнь" (2, т.3, 132). Но сказав это, повествователь отстраняется от дальнейшего комментирования событий, предпочитая "спрятаться" за говор молвы.

Городские слухи — прием, переводящий повествование не только на грань реального и фантастического, но и на грань мифологизации. Миф о мертвеце творит многоликая, неиндивидуализированная толпа: какой-то будочник, какие-то два его товарища, какие-то "деятельные и заботливые люди" (2, т.3, 135). Мифологизация финала усиливает фантастический эффект повествования.

Более того, она провоцирует его многооосмысленность, вызывая ассоциации социального, психологического, бытового характера и у современников Гоголя, и у исследователей его творчества. Например, Г.Волконский, попечитель С.-Петербургского учебного округа, понял финал "Шинели" в чисто бытовом плане: воры распространили слух о мертвеце и пользовались его маской (47,102). А Граф А.Г.Строганов, губернатор Петербурга, считал, что привидение на мосту тащит "просто с каждого из нас шинель", то есть чувствовал в этом образе социальную угрозу. (14, 194)

Не случайным является и то, что с Башмачкина сняли шинель люди с "усами" (2, т.3, 125). Это определяет их как военных. В одном из рассказов Ф.В. Булгарина петербургская барышня пишет провинциалке: "здесь ни один штатский не носит усов" (11, 205) В.Л.Комарович считает, что за одни "усы" повесть еще раз обсуждалась на цензорском комитете (37, 686). Писатель настойчиво повторяет черты грабителей Башмачкина, только придает им гиперболичность: ночное приведение, прогуливающееся в районе Коломны, было "высокого роста", носило "преогромные усы" и своим кулаком, какого и "у живых не найдешь", останавливало всякую деятельность. В финале повести выстраивается цепочка образов: грабителей Башмачкина, напоминающих приведения, мертвеца-чиновника, наконец, привидения с "преогромными усами". В этом как бы намечается эволюция одной и той же темы призрака, хотя и оформленной в разных образах. Этот художественный образ построен на основе внутрисюжетных перекличек и связей. Ему свойственны переходы из чисто реального в фантастический план, что увеличивает потенциал его иносказательности. Эта особенность структуры художественного образа позволяет сопрягать в нем противоположное, разномасштабное и несоизмеримое. Распадение же одного образа — образа мертвеца, призрака, привидения на несколько автономных образов делает его более символическим и гибким.

Писатель сдвигает пространственные пропорции в описании реально-бытового ночного пейзажа городской окраины, когда Башмачкин в новой шинели возвращается домой после пирушки. В описании реально-бытовой план граничит с фантастическим. Городская замкнутость вдруг превращается в безмерное пространство, глухие темные уединенные улицы, где ни души, вдруг сменяются бесконечной площадью, "которая глядела страшною пустынею" (2, т.3, 125). Так возникает метафора как бы размыкающая границы этого и того света, когда этот свет странно пересекается с тем: "Вдали, Бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшей на краю света" (2, т.3, 125). Площадь представляется герою необозримым морем, зыбким, опасным, неверным. С дрогнувшим сердцем, с предчувствием чего-то дурного, ступает Акакий Акакиевич на площадь, где и происходит уже известное трагическое происшествие.

В реально-бытовой зарисовке писатель не случайно прибегает к гиперболизму. Один грабитель сказал г р о м о в ы м голосом: "А шинель-то моя!", а другой "приставил ему к самому рту" кулак с чиновничью голову, промолвив: "А вот только крикни!" (2, т.3, 125). Оправившись через несколько минут, Башмачкин стал звать на помощь, но голос его "не думал долетать до конца площади" (2, т.3, 126).

Казалось бы, бытовая сцена ограбления Акакия Акакиевича подана автором как нечто фантастическое, ирреальное, противоречащее всем законам логики. Этой сцене противостоит финал повести, в котором нереальный сюжет (похождения мертвеца) подкреплен реальными, подчеркивающими конкретную городскую географию деталями: Кирюшкин переулок, Калинкин мост, район Коломны, Обухов мост.

Тематическое содержание "Шинели" отнюдь не ограничивается историей приобретения и кражи шинели, и последовавшей смерти чиновника. Шинель является для Акакия Акакиевича не только и не столько материальной вещью, сколько целью и смыслом его существования, утратив которую он утрачивает и саму жизнь.

Смерть Акакия Акакиевича не является спокойным успением праведника. "Он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла, то спрашивал, затем висит пред ним старый капот его, что у него есть новая шинель, то чудилось ему, что стоит он перед генералом, выслушивая надлежащие распеканья и приговаривает: "Виноват, ваше превосходительство!" то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за словом "ваше превосходительство" (2, т.3, 131).

Довольно часто финал повести осмысливается как бунт Башмачкина. Это своеобразно документируется мнимой цитатой из повести, будто Акакий Акакиевич "сдергивает" шинель с плеч "значительного лица". Трудно согласиться с подобными выводами и заключениями, потому что они противоречат коренным основам мировоззрения Гоголя, чуждого идеи каких-либо насильственных действий.

Фантастика финала повести — это не прикрытие намерений Гоголя показать протест и бунт Башмачкина. "Особенность этой повести состоит в том, что хотя венчающий ее фантастический эпизод посмертного появления героя и его встречи со "значительным лицом" внешне никак не подготовлен предшествующим, выдержанном в чисто бытовом плане рассказом о жизни и смерти Акакия Акакиевича, в действительности вся повесть построена в расчете на этот заключительный эпизод, художественно подготовляет его" (75, 206).

Однако никакой идентификации вора с Башмачкиным у Гоголя нет. Писатель создает традиционными в романтизме средствами фантастическую картину появления в Петербурге "мертвеца" в виде чиновника, который стал снимать шинели с чиновников разных рангов. "Фантастика позволяла Гоголю писать не о реалистических событиях, но воссоздавать условный, по слухам рождающийся мир, в котором и действовал мертвец, снимающий шинели с чиновников. Слухи множились, обрастали подробностями, находили отклик у столичного населения", пишет Г.П. Макогоненко (49, 311).

Фантастическое в финале способствует тому, что социально-бытовую сферу повести в эпилоге пронизывают нравственные смыслы, обогащающие социальную проблематику произведения, а также придающие проблематике универсальное значение. Мотив воскресения влечет равноценный высокий мотив отдачи "долгов наших".

В финале повести несомненно намечен утопический мотив социальной гармонии, который так и не был воплощен. Гоголь в полной мере понимал неосуществимость своей идеи, однако каждое свое произведение ощущал как борьбу за человеческое в человеке.

Финалы целого ряда произведений Н.В.Гоголя имеют определенную назидательную тенденцию. Вспомним хотя бы "Ревизора" с его заключительной "немой сценой". Из мира абстрактных рассуждений о добре писатель пытается перевести своего читателя к конкретным добрым делам.

По мнению американского исследователя Д. Фангера, впрочем, довольно спорному, ""Шинель" одновременно и вбирает в себя и превосходит все лучшее, что было свойственно предыдущему творчеству Гоголя. Так, "с точки зрения сюжета это такая же сентиментальная повесть — жалостная история, — как и "Старосветские помещики", только с более резкой комической окраской" (хотя уже само название говорит о более широком символическом замысле); а "с точки зрения места действия, темы и стиля" "Шинель" примыкает к миру ранее написанных петербургских повестей. Здесь присутствует иронический тон вступления к "Невскому проспекту", а образ Акакия Акакиевича, который только и видит, что служебные бумаги ‹…› продолжает собой более ранние типажи чиновников, столь занятых служебными делами, что им "вместо вывески показываются картонка с бумагами, или полное лицо правителя канцелярии" (2, т.3, 112); подобно "Запискам сумасшедшего" в повести идет речь о жалкой жизни мелкого чиновника и о его жалком бунте. Как "Нос", "Шинель" исполнена алогизмов и насквозь проникнута абсурдом; наконец, как и во всех остальных петербургских повестях, повествование основано на "перемещениях" (73, 50).

В департаменте относились к Акакию Акакиевичу безо всякого уважения и даже на него не глядели, когда давали что-нибудь переписать. Когда же Акакий Акакиевич умер, то "Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было" (2, т.3, 131).

На фоне обычного, насыщенного междометиями и частицами, косноязычия Акакия Акакиевича, вдруг слышен его голос, произносящий внятно, без междометий: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" (2, т.3, 111) На фоне обычного косноязычия в жизни это звучит чисто и пронзительно ясно. У читателя возникает ощущение, что он слышит внутренний голос героя.

Кажется, странно говорить о "внутреннем голосе" применительно к Акакию Акакиевичу. Какой у этого придавленного чиновника может быть внутренний голос? Но вчитываясь в повесть внимательнее, замечаешь: Акакий Акакиевич не лишен внутреннего мира, а, напротив, обладает им в полной мере. "И в разговоре он не оканчивал фразы, начавши: "Это, право, совершенно того…" — а потом уже ничего и не было, и сам он позабывал, "думая, что все уже выговорил". (2, т.3, 116) Значит, происходила в Акакии Акакиевиче скрытая напряженная работа мысли, не всегда, правда, выходящая на поверхность. Внешний мир и мир Акакия Акакиевича абсолютно чужды и закрыты наглухо друг от друга. Когда же в финале повести мир Акакия Акакиевича открывается, как ракушка, на контакт с окружающим миром, это ведет к гибели героя.

Внешний мир унижает героя всеми способами, облепляя его "со всех четырех сторон" всяким вещественным "вздором": здесь и "сенца кусочек" на его вицмундире "какого-то рыжевато-мучного цвета", и всякая дрянь из окна, под которое он всегда поспевает. (2, т.3, 112) Но вот является в его жизнь особая, "идеальная вещь", отделяющая от всего остального, угнетающего его вещного мира, — шинель. Шинель — это "вечная идея", "подруга жизни", "светлый гость", представительница молчаливого внутреннего мира Акакия Акакиевича: "… И подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу" (2, т.3, 120).

Утрата шинели равносильна утрате всей жизни: Акакий Акакиевич погибает так, как романтический идеальный герой, "рыцарь бедный", потерявший свою возлюбленную или свою мечту. У Гоголя повесть построена так, что незаметная жизнь Башмачкина оказывается лицом к лицу со всем окружающим миром и даже всемирной историей. В надгробном авторском слове Акакию Акакиевичу совмещаются разные измерения и масштабы — самый мелкий и самый крупный: он даже не обратил на себя внимания естествоиспытателя, рассмотревшего в микроскоп и обыкновенную муху, — но на него обрушилось также нетерпимо несчастие, "как обрушивалось на царей и повелителей мира…"(2, т.3, 132).

Гоголь имеет в виду, что одно и то же несчастие может сразить равно и слабых и "повелителей мира". В подцензурном варианте текста (первое издание 1842 года) заключительная фраза "на царей и повелителей мира" выглядела так: "…как обрушивается оно на главы сильных мира сего" (1, т.3, 549).

Вот отчего рассказ про Акакия Акакиевича не оканчивается со смертию его, "и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание". Забитый чиновник является призраком-мститетелем. Но не следует думать, что погибший Акакий Акакиевич тревожит совесть значительного лица и только в его воображении является призраком. Таким объяснением нарушилось бы логика гоголевского мира — так же, как она была бы нарушена, когда бы действие "Носа" объяснялось бы как сон Ковалева. Значительное лицо в самом деле теряет шинель с плеча, и Акакий Акакиевич шумно живет за гробом. "Бедная история" обращается Гоголем в фантастическую действительность. Фантастически осуществляется потенциальная реальность, в которой "первые" становятся "последними", а "последние" — "первыми". Замечательно, как в привидении соединились "действительный" и "возможный" Акакий Акакиевич: привидение выговаривает свое требование внятно и резко, однако все-таки с прибавлением "того": "А! так вот ты наконец! наконец, я тебя того, поймал за воротник!" (2, т.3, 135)

В фантастическом, или точнее романтико-фантасмогорическом финале "Шинели" соединены две сюжетные линии: Акакия Акакиевича и "значительного лица". Это придает повести необходимую композиционную устойчивость и завершенность. Более того, детальная разработка образа "значительного лица" совершается именно в финале повести уже после смерти Акакия Акакиевича, хотя как известно, смерть героя не значит выведение его из активного повествовательного действия: "Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо вскоре по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаленья. Сострадание было ему не чуждо, его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то, что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с тех пор почти каждый день представлялся ему бедный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья…" (2, т.3, 133)

Образ "значительного лица" занимает в повести важное место. Именно его отношение к Башмачкину и послужило причиной смерти последнего. Однако, по природе своей "значительное лицо" "был в душе добрый человек". Вступив на стезю чиновничьей службы, он перестал быть собой, стараясь следовать примеру начальства, подражать ему. "Так уж на святой Руси все заражено подражаньем, всякий дразнит и корчит своего начальника". Так и "значительное лицо" совершенно запутал его новый чин… "Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть". С равными себе по чину "он был еще человек как следует, человек порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек." С чиновниками же ниже его рангом "он был просто хоть из рук вон…"(2, т.3, 128).

Заметим, что в финале повести Акакий Акакиевич является в виде "живого мертвеца", призрака, в виде тени; что эта тень выступает в роли мстителя и пугает живых; оставаясь призрачно нереальной, она, однако, вполне реальным образом срывает с них всевозможные покровы — "на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы…" (2, т.3, 132) Однако, хотя и "не разбирая чина и звания", тень действует по восходящей линии — от титулярных советников до "самых тайных", то есть от девятого класса до первого в табели о рангах. Страшная тень перебирает всю чиновную иерархию. Но в принципе, не ограничивается ею, так как сказано, что призрак сдирает с плеч "всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной" (2, т.3, 132). В этом смысле буйные действия призрака действительно бесчинны: они угрожают благополучию любых чинов и даже тех, кто вне чинов и вознесен над ними всеми. Несчастие героя, потерявшего шинель, поставлено в тот ряд, о котором шла речь с самого начала: "Так протекала мирная жизнь человека… и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но и даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами" (2, т.3, 113–114).

Образ Акакия Акакиевича тесно связан с другим образом повести, а именно с образом "значительного лица". Несколько упрощая, можно сказать, что именно на столкновении этих двух образов и строится "Шинель".

Образы Акакия Акакиевича и "значительного лица" тесно перекликаются с другими двумя образами — св. Акакия и "неправедного старца". Представляется, что такое сходство не может быть случайным.

Как неправедный старец является гонителем св. Акакия, находящегося у него в послушании, так и в подчинении у "значительного лица" находится Акакий Акакиевич, и "значительное лицо" выступает в финале его гонителем. Как в житии святого Акакия, происходит пробуждение совести "неправедного старца" под влиянием разговора с умершим послушником Акакием, так и "значительное лицо" сильно изменяется в лучшую сторону после встречи с "живым мертвецом" Акакием Акакиевичем.

Несчастье, постигшее Акакия Акакиевича, постигает и генерала, тем самым уравнивая их, две крошечные фигурки, равные перед лицом Всевышнего. Этой мысли, в частности, служит явная перекличка сцен пропажи шинели у Акакия Акакиевича и у значительного лица. Чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить хотя бы некоторые вводящие эти сцены мотивы: "приятельский" ужин там и тут; выпитые два бокала шампанского — "средство", одинаково "недурно действующее" и на Акакия Акакиевича и на генерала "в рассуждении веселости"; "расположение к разным экстренностям", вследствие чего Акакий Акакиевич "даже побежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения" (2, т.3, 125), а генерал "решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме" ввиду внезапного прилива самых "дружеских" к ней "отношений" (2, т.3, 134). Затем героев постигает несчастие, ничего не оставляющая в их настроении от обычной "веселости". Лишившись шинели, "Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу" (2, т.3, 126) Нечто подобное происходит и со значительным лицом: "Бледный, перепуганный и без шинели… он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь в весьма большом беспорядке" (2, т.3, 135).

Если по выражению Гоголя, "всматриваться в постройку", то можно различить в сюжете повести точки, неожиданно сближающие титулярного советника в новой шинели и "значительное лицо". Принцип сюжетного параллелизма в этом случае позволяет писателю исследовать эту связь вполне диалектически. Сходство Акакия Башмачкина и "значительного лица" прослеживается именно по линии получения н о в о й шинели Башмачкиным и н о в о г о генеральского мундира, нового чина, к которому присматривается перед зеркалом значительное лицо. Так же, как Башмачкин недавно "построил" новую шинель, так и генерал "недавно сделался значительным лицом, а до того времени… был незначительным" (2, т.3, 128) Он еще не успел привыкнуть к своему новому положению, как и Башмачкин — к своему. Одного "генеральский мундир сбил совершенно с толку" (2, т.3, 133) и он силится подражать своему представлению о генеральском достоинстве, а другого новая шинель заставила следовать заведенному в чиновничьей среде порядку: отметить обнову пирушкой.

Однако, хотя значительное лицо, потеряв свою роскошную шинель, сильно перепугался, но это не стоило ему жизни как Акакию Акакиевичу. "Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: "Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами", если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело" (2, т.3, 135). Но какой бы далекой ни была разница между Акакием Акакиевичем и значительным лицом, она не так велика, чтобы между ними исчезла несомненная связь. Бедствия одного — начало бедствий другого, и гибель одного угрожает гибелью другому. Ведь значительное лицо оказался "весьма в большом", а не "в совершенном беспорядке" лишь потому, что Акакий Акакиевич при всем своем фантастическом "буйстве" добивался генеральской шинели, и только. Встреча его с генералом была лишь предупреждением тому свыше. Если бы действия Башмачкина были менее сдержанны, а требования более серьезны, генерала не унес бы от смертной беды никакой кучер. Ведь даже одного посягательства на шинель было вполне достаточным, чтобы значительное лицо "чуть не умер".

Героев объединяет общее несчастье. Они сближены и разведены так, как бывают сближены и разведены звенья одной цепи или ступени одной и той же лестницы: "Что вы, милостивый государь… не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана бы была секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…" (2, т.2, 130)

После ухода Акакия Акакиевича генерал "почувствовал что-то вроде сожаления." Воспоминание об Акакии Акакиевиче тревожило его, и он даже послал чиновника узнать о его делах. Известие о смерти Башмачкина поразило генерала. Он "слышал упреки совести".

Следует отметить сходство внутренних состояний генерала и "одного молодого человека", нечаянно обидевшего Акакия Акакиевича в начале повести: "И что-то странное заключалось в его словах и голосе, с которым они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился как будто пронзенный, и с тех пор все как бы переменилось перед ним и показалось в другом виде…" (2, т.3, 111)

Уже отмечалось, что Башмачкин у Гоголя нигде не отождествляется с "мертвецом", который сдергивает шинели с чиновников разных рангов. Тот сдирал шинели и не вступал в разговоры с жертвой. Человек же, ухвативший за воротник "значительное лицо" ведет себя совсем по-другому — он произносит речь, напоминая "значительному лицу" о совершенной им несправедливости, и не снимает, не сдергивает с него шинель, не мстит ему — "значительное лицо" само снимает шубу и бросает призраку.

"Значительное лицо" в человеке "небольшого роста в старом поношенном вицмундире" "не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича", бледное лицо человека "глядело совершенным мертвецом". В этом человеке он совершенно признал Башмачкина, когда не услышал, а "увидел" как произнес он речь: "Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: "А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! Твоей-то шинели мне и нужно! Не похлопотал об моей, да еще и распек — отдавай же теперь свою!" (2, т.3, 135)

Первым обратил внимание на стилистическое своеобразие этой фразы Ю.Манн: "Замечательная особенность этого текста в том, что в нем опущен, "утаен" глагол, выражающий акт слушания. Значительное лицо не слышал реплику "мертвеца"! Он ее видел. Реплика была немой; она озвучена внутренним, потрясенным чувством другого лица" (47, 103).

В этом проявляется тонкий стилистический прием Гоголя, точно и убедительно передающий призрачность появления за спиной "значительного лица" Башмачина. В этой сцене Акакий Акакиевич — плод больной совести генерала и осознанной вины перед несчастным чиновником, которому он не помог. Но в то же время, "…замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не был нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели" (2, т.3, 135).

А к истории о мертвеце-грабителе Гоголь еще раз возвращается в конце повести. После того, как "значительное лицо" само бросило свою шинель призраку, "совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца". Но тут же Гоголь уточняет свою мысль, как бы поправляясь: "Впрочем многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец" (2, т.3, 136).

"Шумная жизнь" Башмачкина после смерти нужна была Гоголю для того, чтобы показать, как узнавшее его "значительное лицо" осознало вину свою, чтобы пробудить уснувшую совесть генерала, чтобы вступил он после встречи с живым мертвецом Башмачкиным на стезю покаяния и человеколюбия…

В финале повести проявляется наглядное разрешение проблемы возможного нравственного перерождения чиновника крупного ранга. "Вера Гоголя в реальность просветительского перевоспитания погрязших в пороках людей здесь, в отличие от "Ревизора", проявляется не столько в возможности, сколько в результате "удара", — пишет Г.П. Магогоненко (49, 325).

2. СТИЛЕВЫЕ И КОМПОЗИЦИОННЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Прежде чем переходить к рассмотрению влияния агиографического жанра на повесть Гоголя, необходимо провести хотя бы краткий анализ стилевых и композиционных особенностей "Шинели", которые во многом объясняют трансформацию повести, изменение ее от первой редакции ко второй и проясняют важные элементы в ее сюжетном и содержательном наполнении.

Наиболее полно особенности построения "Шинели" рассматриваются в известной статье Б.Эйхенбаума "Как сделана "Шинель" Гоголя" (85, 93).

Так, по мысли Б. Эйхенбаума, композиция у Гоголя не определяется сюжетом. "Сюжет у него всегда бедный, скорее — нет никакого сюжета, а взято только какое-нибудь одно комическое (а иногда даже само по себе вовсе не комическое) положение, служащее как бы толчком или поводом для разработки комических приемов. Так "Нос" развивается из одного анекдотического события; "Женитьба", "Ревизор" вырастают тоже из определенного неподвижно пребывающего положения; "Мертвые души" слагаются путем простого наращивания отдельных сцен, объединенных только поездками Чичикова" (85, 94).

Известно, что необходимость иметь что-нибудь похожее на сюжет стесняла Гоголя. П.В. Анненков пишет о нем: "Он говорил, что для успеха повести и вообще рассказа достаточно, если автор опишет знакомую ему комнату и знакомую улицу" (5, 77). В письме к Пушкину (1835) Гоголь пишет: "Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или несмешной, но русский чисто анекдот… Сделайте милость, дайте сюжет; духом будет комедия из пяти актов, и клянусь, будет смешнее чорта!" (1, т.10, 375).

Значительную роль в "Шинели", особенно в первой ее части, играют различные каламбуры, построенные либо на звуковом сходстве, либо на этимологической игре словами, либо на скрытом абсурде. Первая фраза повести в черновом наброске снабжена была звуковым каламбуром: "В департаменте податей и сборов, который, впрочем, иногда называют департаментов подлостей и сборов" (1, т.3, 445).

Во второй же черновой редакции к этому же каламбуру была сделана приписка, представляющая дальнейшую с ним игру: "Да не подумают, впрочем, читатели, чтобы это название основано было на какой-нибудь истине — ничуть. Здесь все дело только в этимологическом подобии слов. Вследствие этого департамент горных и соляных дел называется департаментом горьких и соленых дел. Много приходит иногда на ум чиновникам во время, остающееся между службой и вистом" (1, т. 3, 481).

Любопытны также и колебания Гоголя при выборе фамилии для героя. Так, фамилия Акакия Акакиевича первоначально была Тишкевич. Далее Гоголь колеблется между двумя формами — Башмакевич и Башмаков. Но и эти фамилии не кажутся ему подходящими, пока, наконец, не сделан окончательный выбор — Башмачкин.

Другим важным элементом, определяющим своеобразие "Шинели" является речь героев.

Своим действующим лицам в "Шинели" Гоголь дает говорить немного, и их речь особенным образом сформирована, так что несмотря на индивидуальные различия, она никогда не производит впечатления бытовой речи, она всегда стилизована. Речь Акакия Акакиевича входит в общую систему гоголевской звукоречи и мимической артикуляции — она специально построена и снабжена комментарием: "Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частию предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения" (2, т.3, 116). Речь Петровича, в противоположность отрывочной артикуляции Акакия Акакиевича, сделана сжатой, строгой, твердой и действует как контраст: бытовых оттенков в ней нет — житейская интонация к ней не подходит, она так же "выискана" и так же условна, как речь Акакия Акакиевича.

"Так же выискана и собственная речь Гоголя — его сказ, отмечает Б.О. Эйхенбаум (85, 320). — В "Шинели" сказ этот стилизован под особого рода небрежную, наивную болтовню. Точно непроизвольно выискивают "ненужные" детали: "по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова." Или сказ его приобретает характер фамильярного многословия: "Об этом портном, конечно, не следовало бы ничего говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда". Комический прием в этом случае состоит в том, что после такого заявления характеристика Петровича исчерпывается указанием на то, что он пьет по всяким праздникам без разбору. То же повторяется и по отношению к его жене: "Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней немного было известно, разве только то, что у Петровича ест жена, носит даже чепчик, а не платок: но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею, одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос" (2, т.3, 115).

Известно, что Гоголь отличался особым умением читать свои вещи. Об этом имеются многочисленные свидетельства его современников. Князь Д.А.Оболенский вспоминает: "Гоголь мастерски читал: не только всякое слово у него выходило внятно, но, переменяя часто интонацию речи, он разнообразил ее и заставлял слушателя усваивать самые мелочные оттенки мысли. Помню, как он начал каким-то гробовым голосом: "Зачем же изображать бедность, да бедность… И вот опять попали в глушь, опять натолкнулись на закоулок." После этих слов Гоголь приподнял голову, встряхнул волосы и продолжал уже громким и торжественным голосом: "Зато какая глушь и какой закоулок!" Засим началось великолепное описание деревни Тентентикова, которое, в чтении Гоголя, выходило как будто писано в известном размере… Меня в высшей степени поразила необыкновенная гармония речи. Тут я увидел, как прекрасно пользовался Гоголь теми местными названиями разных трав и цветов, которые он так тщательно собирал. Он иногда, видимо, вставлял какое-нибудь звучное слово единственно для гармонического эффекта" (58, 943–944).

О манере Гоголя читать свои произведения вспоминает также и И.И.Панаев: "Гоголь читал неподражаемо. Между современными литераторами лучшими чтецами своих произведений считаются Островский и Писемский. Островский читает безо всяких драматических эффектов, с величайшею простотою, придавая между тем должный оттенок каждому лицу; Писемский читает, как актер, — он, так сказать, разыгрывает свою пьесу в чтении. В чтении Гоголя было что-то среднее между двумя этими манерами чтений. Он читал драматичнее Островского и с гораздо большею простотой, чем Писемский" (59, 174).

В.Набоков определяет движение повести следующим образом: "Повесть движется так: бормотанье, бормотанье, лирическая волна, бормотанье, лирическая волна, бормотанье, фантастическая кульминация, бормотанье, бормотанье, и назад в хаос, из которого все это явилось" (57, 119).

Если присмотреться повнимательнее, то определенный Набоковым характер движения гоголевской повести ("бормотанье, бормотанье, лирическая волна, бормотанье") во многом повторяет изгибы голоса чтеца. "Шинель" — повесть словно бы созданная не столько для чтения, сколько для произнесения вслух.

Данную особенность восприятия на слух гоголевской "Шинели", Б.Эйхенбаум трактует следующим образом:

"Все это указывает на то, что основа гоголевского текста — сказ, что текст его слагается из живых речевых представлений и речевых эмоций. Более того, сказ этот имеет тенденцию не просто повествовать, не просто говорить, но мимически и арутикуляционно воспроизводить — слова и предложения выбираются и сцепляются не по принципу только логической речи, а больше по принципу речи выразительной, в которой особенная роль принадлежит артикуляции, мимике, звуковым жестам и т. д. Отсюда — явление звуковой семантики в его языке: звуковая оболочка слова, его акустическая характеристика становится в речи Гоголя значимой независимо от логического или вещественного значения" (85, 324).

Стиль "Шинели" Гоголя — это стиль непринужденного повествования, когда рассказчик нередко отклоняется от главной линии развития действия и обогащает центральное многочисленными вставными эпизодами.

"Особенно резко, — пишет Б.Эйхенбаум, — запечатлен этот стиль сказа в одной фразе: "Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и все, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде". Если к этой фразе присоединить все многочисленные "какой-то", "к сожалению, немного известно", "ничего не известно", "не помню" и т. д. то получается представление о приеме сказа, придающем всей повести иллюзию действительной истории, переданной, как факт, но не во всех мелочах точно известной рассказчику" (85, 320).

Гоголь охотно вставляет промежуточные элементы: о просьбе одного капитана исправника ("не помню, какого-то города"), о предках Башмачкина, о хвосте у лошади Фальконетова монумента, о титулярном советнике, которого сделали правителем, после чего он отгородил себе особую комнату, назвавши ее "комнатой присутствия".

Первоначальный вариант "Повести о чиновнике, крадущем шинели" отличался еще большею стилизацией под непринужденную болтовню. В окончательном варианте Гоголь сгладил такого рода приемы, уснастил повесть каламбурами и анекдотами, несколько изменив при этом первоначальных композиционный слой.

Далее, путем анализа гоголевской манеры чтения, Эйхенбаум приходит к выводу, что "сюжет у Гоголя имеет значение только внешнее и поэтому сам по себе статичен ‹…› Настоящая динамика, а тем самым и композиции его вещей — в построении сказа, в игре языка. Его действующие лица — окаменевшие позы. Над ними в виде режиссера и настоящего героя, царит веселящийся и играющий дух самого художника" (85, 97).

Однако тезис, что все действующие лица Гоголя являются "окаменевшими позами", представляется спорным. В "Шинели" Башмачкин ни в коей мере не является персонажем статичным, застывшим. Напротив, на протяжении всей повести мы можем проследить движение и развитие образа Акакия Акакиевича, приобретение героем новых черт и качеств, которые ни в коем случае не проявились бы, являйся он "окаменевшей позой".

Даже и в отношении "Мертвых душ", которые чаще всего приводятся в качестве примера "окаменевших поз", застывшей галереи портретов помещиков: Манилова, Собакевича, Коробочки, Ноздрева и Плюшкина — нельзя однозначно говорить об их статичности. Ведь во втором томе "Мертвых душ", по замыслу Гоголя, планировалось "возрождение" Плюшкина, и выход его из "величайшего обмеления". Плюшкин, равно как и Чичиков, должны были встать на начало того пути, который привел бы их к спасению.

В композиции "Шинели" ни один из многочисленных событий и вставных эпизодов не представляется случайным. Так, не случайно выбрана и дата рождения Акакия Башмачкина: мальчик родился "против ночи… на 23 марта" и рождение его унесло жизнь его матери. Вообще, март является одним из самых излюбленных месяцев Гоголя. В виде "мартобря" март присутствует в "Записках сумасшедшего", в марте случилось "необыкновенно странное происшествие" с носом майора Ковалева, в марте рождается и сам Акакий Акакиевич.

"Можно предполагать, что март привлекал писателя своей порубежностью, расположением между зимой и весною; это обстоятельство могло быть и, по всей видимости, было одним из слагаемых в психологической и социальной обусловленности "переходного" положения героя ‹…› Примечательно и усиление Гоголем семантической значимости месяца максимальным приближением даты рождения ко дню весеннего равноденствия, наблюдаемого (20) 21 марта…" замечает Ф.Евсеев (29, 32).

Впрочем, вполне возможно, что любовь Гоголя к марту объясняется куда проще: и сам писатель родился в марте, 19 числа по старому стилю.

Жанровая специфика "Шинели" до сих пор представляется недостаточно изученной. Известно, что жанр является как бы резонатором (Ю.Н.Тынянов) художественного текста, определяющим все его связи, влияющим на структуру повествования, построение сюжета, характер персонажей, выбор стиля и другие особенности. Однако этот вопрос редко вызывал сомнения у исследователей творчества Гоголя и почти не поднимался в их работах. Отмечая некоторую загадочность и парадоксальность повести, ученые не связывали логически необъяснимые "смещения" в развитии ее сюжета и характера персонажей с особенностями жанра этого произведения. Думается, что тайнопись "Шинели" в значительной степени раскроется посредством выявления глубинной традиции, например, фольклорных и средневековых жанров, претерпевших в повести естественную трансформацию.

Во многом своеобразие построения и жанровой специфики "Шинели" станет понятным при изучении влияния агиографического стиля на повесть Гоголя.

Глава II. ЭЛЕМЕНТЫ АГИОГРАФИЧЕСКОГО ЖАНРА

Сходство повести Н.В.Гоголя и жития св. Акакия безусловно. Кажется даже, что писатель не случайно использовал в построении "Шинели" житийный канон, ориентируя ее на житийный жанр.

В проложной памяти (к этому типу относится житие св. Акакия) отсутствовал рассказ о рождении, родителях и юности героя. В житиях же обычно было принято указывать родину, называть родителей, имя святого, причем важен был сам смысл имени, здесь говорилось о положении родителей в обществе, о крещении ребенка, подчеркивалось, что уже при рождении ребенок был отмечен особым знаком, свидетельствующем о Божией благодати. Герой жития отличался особой премудростью, избегал светских развлечений, усердно трудился, бежал брака, общался лишь с матерью или пожилыми женщинами, жил в полном уединении, исполняя самую черную работу, не искал награды, по смерти совершал чудеса.

Можно отметить также, что в житиях чудеса обставляются достоверными приметами, свидетельствами очевидцев, так и в повести Гоголя. Наконец, важно, что в житиях чудо должно способствовать исцелению или нравственному перерождению сомневающегося или заблуждающегося — тому, чтобы глухой обрел слух, слепой прозрел, а грешник раскаялся, чтобы метафорически происходит со значительным лицом в "Шинели", который гораздо реже стал говорить подчиненным: "Как вы смеете… если же и произносил, то уже не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело" (2, т.3, 135).

Нельзя не сказать и о двух стилистических пластах жития — высокой ораторской проповеди и бытовой речи: в одном высказываются религиозно-нравственные принципы, в другом ведется рассказ об известном, достоверном, практическом, историческом, что тоже в известной мере может быть сближено с повестью Гоголя.

Однако если предположить, что современники Гоголя хорошо знали агиографический материал — как оно, безусловно, и было — кажется странным, почему никто из них не отметил связь жития св. Акакия с повестью Гоголя. Очевидно, это объясняется тем, что общеизвестное, как правило, не отмечается, и тем, что повесть Гоголя в значительной мере повернута к социальным и социально-нравственным сторонам человеческого существования, которые в житийной литературе отдельно не выделялись.

Казалось бы, на примере "Шинели" можно говорить о том, что писатель наследует в ней традицию житийного жанра. И все же, если присмотреться внимательно, общение текста повести и текста жития сложнее, чем простое заимствование, реминисценция, параллель, повторение житийных ситуаций. Совершенно очевидно, что в каждом "шаге" сюжета видны явные отклонения, сдвиги, трансформация, сознательное ее нарушение.

Например, Гоголь называет день рождения Башмачкина — 23 марта, что не было принято в житийной литературе. Обычно в житии указывается день памяти, как правило, совпадающий с днем смерти героя, чего нет в повести Гоголя. Дав характеристику родителям героя — "матушка, чиновница и очень хорошая женщина" (2, т.3, 110), наградив его при крещении именем — Акакий (кроткий, незлобивый), писатель формально подчеркивает, что новорожденный отмечен особой печатью, особым предназначением, которое, однако, никак не вяжется с житийной традицией: ребенок, родившись, заплакал, "как будто предчувствовал, что будет титулярный советник" (2, т.3, 110). Герой повести не дорожит одеждой, он даже выделен из среды чиновников своим заношенным капотом, не замечает мирских искушений, не помышляет о браке, общается лишь с пожилыми женщинами, что в известной мере может быть сближено с традицией житийной литературы.

Связь Акакия Акакиевича с тезоименным святым проявляется уже в самом имени героя. Причем связь эта ни в коем случае не может быть объяснена простым совпадением. Это убедительно доказывает Ч. де Лотте в статье "Лествица "Шинели" (22). Подтверждают это также и некоторые хронологические неточности в тексте повести.

Текст "Шинели": "Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта… Родительнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. "Нет, — подумала покойница, — имена-то всё какие." Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте, вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий…" (2, т.3, 110)

Но меж тем между предложенными датами и святыми не существует никакой связи. Моккий, Соссий, Хоздазат, а тем более Трифилий, Дула и Варахасий поминаются в разные весенние дни и, следовательно, не могли быть вместе на одном листке календаря. 23 марта по старому стилю или 5 апреля по новому поминался прмч. Никон и 200 его учеников, вместе с ним страдавших.

В черновой редакции Гоголь писал, что Башмачкин родился "как раз против ночи 4 февраля в самое дурное время". Впоследствии эту атмосферу холода, окружающую жизнь героя с рождения, он снял из повести. Мотив холода он решил как сугубо Петербургский мотив, как мотив, являющий "холодно-деспотическое" отношение к человеку. Башмачкин назван Акакием вопреки обычаю давать имена по месяцеслову. Его день рождения не соответствует ни одному дню — памяти св. Акакиев, которых насчитывается в месяцеслова девять: 15 октября, 29 ноября, 9 марта, 17 апреля, 1 мая, 7 мая, 17 мая, 7 июля, 28 июля.

Имя Акакия Акакиевича всегда представляло интерес для критиков, но вызывало в большинстве случаев лишь комические ассоциации. Интересно мнение Б.О.Эйхенбаума, который воспринимал имя, как "звуковой подбор" и "звуковой жест". Последующая критика склонна была, в сущности, развивать именно эту идею. Ю.Тынянов в своей книге "Архаисты и новаторы", например, говорил, что "Акакий Акакиевич" — "словесная маска", которая "потеряла уже связь с семантикой, закрепилась на звуке, стала звуковой, фонетической".

Гоголь внимательно пролистывает весенний православный календарь и выискивает в нем наиболее странные и непривычные для русского слуха имена. Выбор имени Акакий мотивируется тем, что "отец был Акакий, пусть и сын будет Акакий" (2, т.3, 110).

"Гоголь отдавал необычайно много внимания именам своих действующих лиц; он разыскивал их повсюду; они стали типичными; он находил их на объявлениях (фамилия героя Чичикова в 1 томе была найдена на доме — прежде не ставили номеров, а только фамилию владельца), на вывесках; приступая ко второму тому "Мертвых душ", он нашел фамилию генерала Бетрищева в книге на почтовой станции и говорил одному из своих друзей, что при виде этой фамилии ему явилась фигура и седые усы генерала" (77).

Особое отношение Гоголя к именам и фамилиям и изобретательность его в этой области уже отмечались в литературе — например, в книге профессора И.Мандельштама: "К той поре, когда Гоголь потешает еще самого себя, относятся, во-первых, составления имен придуманных, как видно без расчета на "смех сквозь слезы"… Пупопуз, Голопуз, Довгочхун, Голопупенко, Свербыгуз, Кизяколупенко, Пеперечиха, Крутотрыщенко, Печерыця, Закрутыгуба и т. д. Эта манера придумывания потешных имен осталась, впрочем, у Гоголя и позже: и Яичница ("Женитьба"), и Неуважайкорыто, и Белобрюшкова, и Башмачкин ("Шинель"), причем последнее дает повод к игре слов. Иногда он подбирает преднамеренно существующие имена: Акакий Акакиевич, Трифилий, Дула, Варахасий, Павсикихий, Вахтисихий и т. д." (53, 251–252).

Нужно заметить, что имя Акакий и во времена написания "Шинели" было малоупотребительным и встречалось крайне редко. Подтверждением этому могут служить рекомендации, приведенные в Руководстве для сельских пастырей от 1875 года: "Сами по себе имена всех празднуемых нашей Церковию святых — священны и как прославленные святостию угодников Божиих, достойны благоговения; но нужно принять соображение, что эти имена большею частью принесены в наш язык из других языков. Некоторые из них для русского уха оказываются тяжелыми и неприятными. Здесь заглушить естественное чувство иногда оказывается делом чрезвычайно трудным и даже невозможным, какие бы не были приводимы основательные и благочестивые соображения. Но кроме того, некоторые имена греческие, еврейские или римские при всем своем высоком значении имеют созвучие с словами русского языка, выражающими понятия не высокие, например: Пуд, Лупп, Акакий, Дула, Вилл, Каник, Пигасий, Псой, Голиндука, Уирка и т. п. Поэтому, как думают некоторые, не следовало бы подавать повод людям соединять иногда не совсем благоприятные представления с именами, которые полагаются на сынах Православной Церкви, как священные печати" (56, 192–193).

Даже оставляя в стороне комическую звукопись имени Акакий, скажем, что выбор имени героя произведен не случайно. Об этом говорит семантика отвергнутых писателем имен: Моккий — насмешник, Варух — благословенный, Соссий — здоровый, невредимый, Павсикакий — унимающий зло, бедствие, Трифилий трилистник, клевер. Акакий значит "кроткий", "беззлобный".

Более того, налицо усиление имени посредством его повторения. Так наш герой не просто Акакий, но Акакий Акакиевич. Акакий Акакиевич же — это вдвойне кроткий. Кроткий в квадрате. Отчество дано герою в честь его отца, о котором в повести говорится совсем немного. Известно только его имя и то, что он был чиновник.

Сравнивая сюжет гоголевской повести с сюжетом жития св. Акакия, замечаешь прямо совпадающие сюжетные звенья. Но для более подробного сопоставления целесообразно будет привести житие Преподобного Акакия из "Лествицы" (39, 52–53).

"‹…› В обители моей в Азии (ибо оттуда пришел сей преподобный), в которой я находился, прежде нежели пришел сюда, был один старец весьма нерадивой жизни и дерзкого нрава; говорю сие не судя его, а дабы показать, что я говорю правду. Не знаю каким образом приобрел он себе ученика, юношу, именем Акакия, простого нравом, но мудрого смыслом, который столько жестокостей перенес от сего старца, что для многих покажется это невероятным; ибо старец мучил его ежедневно не только укоризнами и ругательствами, но и побоями; терпение же послушника было не безрассудное. Видя, что он, как купленный раб, ежедневно крайне страдает, я часто говаривал ему при встрече с ним: "что, брат Акакий, какого сегодня?" В ответ на это от тотчас показывал мне иногда синее пятно под глазом, иногда уязвленную шею или голову; а как я знал, что он делатель, то говаривал ему: "хорошо, хорошо, потерпи и получишь пользу". Прожив у своего немилостивого старца девять лет, Акакий отошел ко Господу, и погребен в усыпальнице отцов. Спустя пять дней после этого наставник его пошел к одному, пребывавшему там, великому старцу, и говорит: "отче, брат Акакий умер". Но старец, услышав это, сказал ему: "поверь мне, старче, я сомневаюсь в этом". "Поди и посмотри", отвечал тот. Немедленно встав, старец приходит в усыпальницу с наставником блаженнаго оного подвижника, и взывает к нему, как бы к живому (ибо поистине он был жив и после смерти), и говорит: "Брат Акакий, умер ли ты?" Сей же благоразумный послушник, оказывая послушание и после смерти, отвечал великому: "отче, как можно умереть делателю послушания?" Тогда старец, который был прежде наставником Акакия, пораженный страхом, пал со слезами на землю; и потом, испросив у игумена лавры (ж) келлию близ гроба Акакиева, провел там остаток жизни уже добродетельно, говоря всегда прочим отцам: "я сделал убийство ‹…›" (39, 65).

Событийная канва жития Акакия и "Шинели" во многом сходны. Однако действия Башмачкина в финале лишь соотнесены с житием преподобного Акакия. Появление в Петербурге "живых мертвецов", которые "сдергивали" шинели с господ и чиновников разных рангов, — это реальная фантастика абсурдной жизни столицы. В нее вписывается Башмачкин. Но где-то на заднем плане высвечивается и житие св. Акакия.

Житийная литература многие века являлась и является широко распространенным жанром. Жития писались с разными целями, но во многих, как и в житии преподобного Акакия, утверждался нравственный кодекс праведников, осуждалось насилие, зло, прославлялись добродетели. И в житии св. Акакия не только превозносилось терпение и послушание, но и утверждалась мысль, что эта добродетель будет вознаграждена, и главное, что добродетель эта активна, что она обладает высокой нравственно-всепобеждающей силой в борении со злом. Гоголя это и привлекало в житии св. Акакия. Зло мучителя старца было побеждено послушанием праведника.

Жития и их сюжеты многократно перерабатывались писателями. Так и в "Шинели" Гоголя сильно влияние жития Акакия. Однако повесть ни в коем случае не подражательна. Просто финал жития был ему близок — свою веру в возможность нравственного воскрешения даже высокопоставленных чиновников, которые несли бедствия стране и отдельному человеку, писатель как бы подтверждал авторитетным старинным и хорошо известным житием.

Начавшиеся в герое, но так внезапно прерванные катастрофой перемены на первый взгляд выглядят как трогательно "хорошие". Читатель инстинктивно сочувствует этой возрастающей, хотя и жалкой "полноте жизни" бедного чиновника и осознает подавляющие размеры его потери, когда герой лишается шинели. Однако при более пристальном рассмотрении этот сочувственный первоначальный взгляд на героя кажется сомнительным. То, что выглядит как определенное высвобождение личности, может обернуться моральной потерей.

В этой новой перспективе шинель являет собой символ совсем иной, нравственно-гибельной эволюции, и моральный смысл этого символа — это предостережение, по словам Виктора Эрлиха, от западни мелких страстей. Тогда, отнюдь не радуясь происшедшим в Акакии Акакиевиче переменам, читатель вправе расценить их как крайне прискорбные и посчитать прежнего Акакия Акакиевича, при всей его очевидно нелепости, идеальным.

Жизнь Акакия Акакиевича — это жизнь "нищего духом" и его христианский подвиг — подвиг послушания. Добродетель Акакия Акакиевича — это добродетель смирения и послушания, и в этом он сближается со святым, в честь которого дано было ему имя и судьбу которого, хотя и в ином, мирском, преломлении он повторяет. "Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории: про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич… Только уж если слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который по примеру других позволил себе было посмеяться над ним, вдруг остановился как будто пронзенный, и с тех пор все как будто переменилось пред ним и показалось в другом виде ‹…› И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкой на лбу, с своими проникающими словами: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" — и в этих проникающих словах звенели другие слова: "Я брат твой" (2, т.3, 111).

Вся жизнь Акакия Акакиевича за исключением, быть может, последних его дней, связанных с приобретением и утратой шинели и произошедших после этого с героем перемен — есть подвиг послушания.

Вот что в частности пишется о послушании в "Лествице": "Послушание есть совершенное отречение от своей души, действиями телесными показуемое… Послушание есть действие безыспытания, добровольная смерть, жизнь, чуждая любопытства, безпечалие в бедах, неуготовляемое пред Богом оправдание, бесстрашие смерти, безбедное плавание, путешествие спящих. Послушание — есть гроб собственной воли и воскресение смирения… Послушный, как мертвый, не противоречит и не рассуждает, ни в добром, ни во мнимо худом, ибо за все должен отвечать тот, кто благочестиво умертивил душу его" (39, 34).

Однако послушание Акакия Акакиевича — послушание не церковное, а скорее внутреннее, из самих свойств его души исходящее. Акакий Акакиевич, "вечный титулярный советник", "служит с любовью", преданно и бескорыстно. В какой-то степени он чиновник-подвижник, одно из тех мелких, незаметных колесиков, из которых складывается весь министерский механизм. В некотором смысле Акакий Акакиевич воплощает идею гоголевского служения: "Очнитесь! Монастырь ваш Россия!"

В образе Акакия Акакиевича Гоголь в какой-то степени (судить об этом можно с большой осторожностью) пытается придать черты инока обыкновенному человеку. Акакий Акакиевич — своего рода мирской монах, мирское преломление монашеского образа существования. Однако Акакий Акакиевич — это образ неосмысленного монашества. Нигде в повести нет упоминания о совершении Акакием Акакиевичем молитвы или посещении им церкви.

Высшее стремление всякого подвижника есть "блаженное бесстрастие". Именно оно поддерживало Акакия Акакиевича в его серой, однообразной жизни. Более того, Акакий Акакиевич был даже в какой-то мере счастлив, ибо в его монотонной работе, повторяющейся изо дня в день, черпал он для себя своеобразное удовлетворение. Бесстрастие — одно из важнейших устремлений человеческой души. Как писал Гоголь — "стать на высоту того святого бесстрастия, на которую определено взойти христианину."

Косноязычие Акакия Акакиевича — это инокоязычие среди инокоязычного народа. Он, как настоящий нищий духом, говорит "смиренными, неясными и недоумения исполненными словами": "нужно сказать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большей частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: "Это, право, совершенно того…" — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил" (2, т.3, 116).

Однако внутренний мир героя ни сколько не ограничивается его очевидной неспособностью внятно выразить свою мысль. Просто Акакий Акакиевич мыслит в качественно другой плоскости, переходя от мира слов в мир ощущений, представлений и звуков. В повести необыкновенно много мест, подчеркивающих "непохожесть" Акакия Акакиевича на остальных, своеобычность его мировосприятия. Даже буквы бумаг, которые он переписывает, оживают в его представлении: "Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы были у него фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его" (2, т.3, 112).

Однако не следует отождествлять Гоголя с его героем Акакием Акакиевичем, как это делает Чинция де Лотто. "На ином уровне сознания, — пишет она, — и сам Гоголь болел такого рода косноязычием. Нередко в письмах, пытаясь объяснить "блаженство души" своей, он жалуется на невозможность выразить себя — вместо "нормальных слов", "одни бессвязные звуки, похожие на бред безумия".

Однако, данные аргументы выглядят более чем притянуто. Во-первых, отождествление автора и его героя является одной из самых распространенных ошибок, ибо автор в любом случае многограннее создаваемых им образов, а, во-вторых, Акакий Акакиевич — намного более сложная и намного менее однозначная личность, чем может показаться при беглом и поверхностном рассмотрении.

Образ Акакия Акакиевича меняется от первой редакции повести ко второй. "В существе своем это было очень доброе животное и то, что называют благонамеренный человек, ибо в самом деле от него почти никогда не слыхали ни дурного, ни доброго слова." Как мы знаем, в последней редакции повести этих слов нет. Образ Акакия Акакиевича перерастает свои первоначальные рамки "доброго животного" и выходит за пределы "маленького человека", порядочного, хорошего, но вместе с тем совершенно безликого.

Видно, что в "Шинели", как и в житии св. Акакия, герой показан, как безответный труженик — "блаженный трудник", над которым творятся насмешки и издевательства. Много лет прослужив, беззащитный герой умирает.

По житийному же канону, о чем уже говорилось, построен финал "Шинели": посмертное воскресение героя, творящего чудо с виновником своей смерти. Характерно, что старец в житии и значительное лицо в повести под воздействием этой встречи меняют свой образ мысли и поведение.

Вместе с тем говорить о полном тождестве образов св. Акакия и Акакия Акакиевича нельзя. Наблюдается и иное — встречное, опровергающее течение.

Например, герой Гоголя, в отличие от своего житийного прототипа, не молод, он "с лысинкой на голове" (2, т.3, 109), не выдерживает аскезы, например, морозов, поддается на искушение приобретения новой шинели. Да и "посмертные похождения" призрака чиновника мало похожи на чудеса, совершаемые усопшим святым, а скорее на метания неуспокоенной души. Мало того, вся история титулярного советника "омыта" комической стихией, "принципиально невозможной в агиографической литературе, принципом стиля которой было отсутствие иронии и шутки" (61, 265).

Однако в агиографической литературе выделялся и другой тип жития с иным типом героя. Он объединял мир смеха и мир благочестивой серьезности, балансировал на рубеже комического и трагического. Имеются в виду повествования о юродивых. Их героев А.М.Панченко относит к типу гротескного персонажа. Как считает ученый, юродивый — как бы "посредник между культурой народной и культурой традиционной" (46, 109), в нем отразились черты скомороха, шута и святого мученика. Юродивого узнавали по одежде, неизменной в жар и холод, обычно "обветшалой", "многошвейной", "лоскутной". Гоголь останавливает внимание на одежде своего титулярного советника. У Башмачкина капот таков, что некуда ставить "заплаточку", капот этот "имел странное устройство": "воротник его уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачивание других частей… подтачивание… выходило… мешковато и некрасиво" (2, т.3, 114). Неэстетичность — один из важных признаков юродства: над одеждой юродивых, их поведением обычно смеется толпа, а подвижники безмолвно сносят поношения и побои. Подобные мотивы есть и в "Шинели": "Молодые чиновники подсмеивались и острили над ним… сыпали на голову ему бумажки… Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто никого и не было перед ним" (2, т.3, 111), выносил глумление со стоической кротостью. Еще юродивые отличались косноязычием, "детским языком", но если они говорили, то их высказывания были кратки, как "афористические фразы".

Основные черты юродства приведены в книге Г.П.Федотова "Святые Древней Руси": "1. Аскетическое попрание тщеславия, всегда опасного для монашеской аскезы. В этом смысле юродство есть притворное безумие или безнравственность с целью поношения от людей. 2. Выявление противоречия между глубокой христианской правдой и поверхностным здравым смыслом и моральным законом с целью посмеяния миру… 3. Служение миру в своеобразной проповеди, которая совершается не словом и не делом, а силой Духа, духовной властью личности, нередко облеченной пророчеством" (84, 193).

Безобразное поношение юродивых, отмечает А.М. Панченко, однако "претендовало на роль зрелища самого душеполезного" (46, 112, 122–123, 143). В "Шинели", в сцене глумления, Башмачкин впервые произносит свою единственную некосноязычную афористическую фразу: "оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" (2, т.3, 111), сыгравшую особую "душеполезную роль", словно пронзив одного из шутников своим глубоким смыслом — "я брат твой."

Наконец, юродивые, не зная страха, обличали сильных мира сего, были ходячим олицетворением общественного протеста, "ходячей мирской совестью". Они позволяли себе возводить хулу на предержащих власть. Элементы обличения, брани в адрес значительных лиц со стороны кроткого и смиренного есть и в гоголевской "Шинели", а в финале повести грозный герой является как бы обличающим символом совести генерала.

Однако при всем перечисленном сходстве повесть Гоголя отличается от агиографической литературы прежде всего точкой зрения автора на мир и на героя. Рассказывая о мученической жизни святого, агиограф не позволял себе улыбнуться над странными поступками юродивого, житийная литературы была серьезна и благочестива, она не терпела ни малейшей иронии, даже в отношении к персонажу трагикомического плана, чего нельзя сказать об отношении к герою автора-повествователя в "Шинели". Вместе с тем, учитывая сходное и несходное, можно утверждать, что видимые черты житийного канона в разных его вариантах: обычного жития, проложного жития, а особенно — жития юродивого, проясняют в образе Башмачкина дополнительные смыслы, вскрывают еще один слой характера героя, еще одну красу в изображении титулярного советника.

Одна из основных тем "Шинели", как и в какой-то мере всех "Петербургских повестей" — это тема страстей человеческих.

В "Шинели" предстает полная картина страсти с первой минуты ее зарождения, когда Акакий Акакиевич, сперва нерешительно и неуверенно, помыслил о новой шинели. Потом мысль окрепла и Акакий Акакиевич стал подумывать "не положить ли, точно, куницы на воротник." Нетерпеливое ожидание новой шинели становится целью и смыслом жизни Акакия Акакиевича, подменяя все прочие его ценности. По вечерам он приучился голодать, но "но он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели" (2, т.3, 120).

Страсть постепенно порабощает Акакия Акакиевича. Даже служба, прежде такая важная для Акакия Акакиевича отступает словно бы на второй план. "Один раз, переписывая бумагу, он чуть даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул "ух!" и перекрестился…" (2, т.3, 120) Постепенно у Акакия Акакиевича исчезают его колеблющиеся и прежде нерешительные черты. "Он сделался как-то живее, даже твёрже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты" (2, т.3, 120).

И вот шинель приобретена. И вместе с тем начинается отсчет последних дней жизни Акакия Акакиевича. Шинель, ставшая сосредоточием его ценностей, теперь становится причиной его гибели. Приобретение шинели резко меняет привычный уклад жизни героя. Мерное, ритмичное повествование повести приобретает вдруг поспешность и динамику, не свойственную ей ранее. События начинают вдруг развиваться стремительно, совершенно выходя из-под контроля Акакия Акакиевича. Прежде незаметный, герой оказывается вдруг в центре всеобщего внимания: "Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала только улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не зная, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться… Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: "Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник." Акакий Акакиевич никак не мог отказаться… Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда он вспомнил, что будет иметь через то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник…" (2, т.3, 122–123).

И вот жизнь Акакия Акакиевича, прежде такая малособытийная и монотонная, принимает совсем другой оборот. Словно бы из тихой заводи, он вдруг попадает на быстрое (для него, разумеется) течение. Акакий Акакиевич теряет свое прежнее, почти монашеское смирение: "Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную, а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачал головой и усмехнулся и потом пошёл своею дорогою" (2, т.3, 123).

Утрата шинели и гибель самого героя тесно связаны между собой. Потеряв шинель, Акакий Акакиевич уже не может вернуться к смирению, к своему прежнему состоянию, что и является причиной его гибели.

Ап. Григорьев в своей статье "Гоголь и его последняя книга" писал: "…В образе Акакия Акакиевича поэт начертал последнюю грань обмеления Божьего создания до той степени, что вещь, и вещь самая ничтожная, становится для человека источником беспредельной радости и уничтожающего горя, до того, что "Шинель" делается трагическим fatum в жизни существа, созданного по образу и подобию Вечного…" (18, 234).

Реальная и бытовая сцена ограбления Акакия Акакиевича подана автором как нечто фантастическое, ирреальное, противоречащее всем законам логики. Этой сцене противостоит финал повести, в котором нереальный сюжет (похождения мертвеца) подкреплен реальными, подчеркивающими конкретную городскую географию деталями: "Кирюшкин переулок", "Калинкин мост", район Коломны, Обухов мост.

Содержание "Шинели" отнюдь не ограничивается только историей приобретения и утраты шинели, и последовавшей отсюда смерти чиновника. Шинель является для Акакия Акакиевича не только и не столько материальной вещью, сколько целью и смыслом его существования, утратив которую он утрачивает и саму жизнь.

Еще одним доказательством несомненного влияния житийной литературы на "Шинель" является финал повести. Объяснение финала именно с этой точки зрения представляется достаточно аргументированной и возможной. Как известно, одним из доказательств святости служит явление святого после смерти и творимые им посмертные чудеса.

Однако в случае с Акакием Акакиевичем о святости говорить нельзя. Беспокойный призрак Акакия Акакиевича, стаскивающий с чиновников шинели — это неуспокоенность души бедного чиновника, неспособность ее обрести долгожданный покой после смерти. Впрочем сходство образов Акакия Акакиевича и святого Акакия не является непосредственным, а скорее опосредованным по отношению к мирской и суетной жизни.

"Ясно, что работа Гоголя над текстом "Шинели", — пишет Ч. де Лотто, направлена не на унижение личности героя, не на увеличение его безобразия (как считает Розанов), а, наоборот, на усиление его полной отрешенности от действительности, его бесстрастия, абсолютной доброты этого природного аскета‹…› Казалось бы, вот оно, само совершенство, образец бесстрастия. А на самом деле противоречие не снимается: недостаток ума лишает Акакия Акакиевича возможности распознать и победить искушение, что приводит его к гибели. Этим и отличается герой "Шинели" от святого Акакия, которого преподобный Иоанн Синайский описывает, как "простого нравом, но мудрого смыслом". Поэтому и итоги их жизненного пути различны" (22, 131).

Акакий Акакиевич — добрый, "положительно прекрасный" человек. Его основной и, кажется, единственный талант заключался в способности довольствоваться тем, что у него есть. Это помогает ему преодолевать все противоречия жизни и в какой-то степени является проявлением "бесстрастия". С утратой этого свойства Акакий Акакиевич утрачивает и саму жизнь.

В первый приход Башмачкина к портному герой, на миг ослепший при упоминании о новой шинели, смог различить только безликого генерала на табакерке Петровича. Эта мимоходом брошенная деталь в дальнейшем развитии сюжета предвещает встречу героя с безымянным генералом. Конфликтное столкновение человека с вещным миром (устойчивая черта поэтики Гоголя в "Петербургских повестях") предрекает и неотвратимо влечет столкновение человека с чином. Первый визит к Петровичу и визит к генералу, фиксирующие перекличку в мотивах поведения пары персонажей в конфликтной и кульминационной ситуациях (непреклонного и важного благодетеля и неудовлетворенного просителя), как бы заключает сюжет о шинели в своеобразное кольцо. Визит к Петровичу начинает его развитие — намечается перспектива "строительства" шинели, визит к генералу завершает его — утрачена всякая надежда вернуть шинель.

Акакий Акакиевич представлен как нечто неизменное в своей основе. Уже при своем крещении он "сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник", и он пребывает без каких-либо перемен в своем уютном мирке механического переписывания бумаг, пока неизбежная необходимость защитить себя от холода не побуждает его вступить в более тесные отношения с внешним миром. Первое его посещение портного становится началом его эволюции т. е. вводит в существование героя движение. Отмеченная рядом небывалых прежде событий, эта эволюция идет в сторону простой "нормальности". Герой вскрикивает — "может быть, первый раз отроду", когда ему говорят, что нужно делать новую шинель; увидев в конце концов, что без этого не обойтись, он становится "как-то живее". Шинель, на которую Башмачкин копит деньги, рисуется как будущая подруга жизни, и получает он ее "вероятно, в день самый торжественнейший в жизни". Он выходит вечером из дому, чего не случалось с ним "уже несколько лет", пьет с сослуживцами шампанское, впервые чувствует смутные влечения. После ограбления он "раз в жизни захотел показать характер" и требует приема у частного; в этот день он пропускает службу — "единственный случай в его жизни". Именно тогда разражается катастрофа и появляется значительное лицо — воплощение единственной надежды Акакия Акакиевича и одновременно виновника его смерти.

Г.М. Фридлендер писал: "Пользуясь позднейшим выражением Лескова, можно сказать, что жизнь Акакия Акакиевича — это не обычная "жизнь", а "житие". Акакий Акакиевич не только в буквальном смысле (как Самсон Вырин), но и в фигуральном — "мученик 14-го класса", — недаром посмертная молва окружила его земное бытие легендарными подробностями" (75, 207).

Обоснованность обращения к житийным традициям в повести Гоголя становится еще более ясной и аргументированной, если непосредственно обратиться к знакомству Гоголя с "Лествицей" преподобного Иоанна Синайского.

ГЛАВА III. "ШИНЕЛЬ" ГОГОЛЯ и "ЛЕСТВИЦА" ПРЕПОДОБНОГО ИОАННА СИНАЙСКОГО

Сохранились свидетельства, что Гоголь внимательно изучал "Лествицу" и делал подробные выписки из нее. В 1926 году харьковский исследователь И.Ф.Ерофеев сообщал: "Среди новых рукописей, что хранятся в Музее Слободской Украины, привлекает к себе внимание неизвестная до сей поры рукопись Гоголя. Заглавие ее: "Из книги: "Лествица, возводящая на небо"…" (34, 175).

Автограф, описанный И.Ф.Ерофеевым, позволяет судить, что Гоголь прочел "Лествицу" довольно рано. Сам Ерофеев относил гоголевские выписки к середине 1840-х годов, но при этом замечал, что в них есть "и реминисценция образа аскета из первой редакции повести "Портрет" (закончена в 1834-м). Следовательно, возможно приурочение выписок к более раннему периоду — до 1835 года, то есть до времени создания "Ревизора" и "Мертвых душ".

Заметим, что образ лествицы встречается в самых ранних гоголевских повестях: "Майской ночи", "Сорочинской ярмарке", "Страшной мести", в "Главе из исторического романа." О предстоящей борьбе со "страстями" и восхождении "по скользким ступеням" лествицы Гоголь упоминает в письме к матери от 24 июля 1829 года.

В сообщении 1926 года о гоголевских выписках "Из книги: "Лествица, возводящая на небо" И.Ф.Ерофеев привел несколько названий раздела этого сборника: "О подвизании, об уклонении от мира, о послушании, о покаянии, о гневе, о безгневии, о кротости; о плаче; гордость; тщеславие".

Следует отметить, что житие святого Акакия, являющееся одной из основных частей главы "О послушании", судя по всему было хорошо известно Гоголю и по всей видимости даже собственноручно переписано им и включено в выписки "Из книги: "Лествица, восходящая на небо."

Таким образом, обретается еще одно подтверждение возможной переклички между образами Акакия Акакиевича и св. Акакия.

Гоголь не ищет решения проблемы зла. Для него зло даже не является проблемой. Он не исследует, как Достоевский, диалектику зла и греха, ответственности и искупления. Не это мучит Гоголя. Для него, так же как и для отцов Церкви, речь не идет о том, чтобы исследовать зло — речь идет о том, чтобы бороться против нечистого. В его произведениях "описывают стратегию зла, овладевание человеческой души страстями" (28, 7-18).

В мире Гоголя — в творчестве, в быту, в религиозном сознании — нечистый является абсолютно конкретным существом. Он вторгается в жизнь человека как незваный гость, распадаясь на тысячи и тысячи злых существ, которые уподобляются в своей малости и низости человеческому сознанию.

"Все это ваше волнение и мысленная борьба, — пишет Гоголь С.Т. Аксакову в 1844 году., — есть больше ничего, как дела общего нашего приятеля, всем известного, именно — чорта. Но вы не упускайте из виду, что он щелкопер и весь состоит из надувания ‹…› Итак, ваше волнение есть, просто, дело чорта. Вы эту скотину бейте по морде и не смущайтесь ничем. Он точно мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие. Пыль запустит всем, распечет, раскричится. Стоит только немножко струсить и податься назад — тут-то он и пойдет храбриться. А как только наступишь на него, он и хвост подожмет. Мы сами делаем из него великана; а на самом деле он чорт знает что ‹…› Пугать, надувать, приводить в уныние — это его дело" (1, т.12, 300–301). "А насчет чортика и всяких лезущих в голову посторонних гостей скажу вам: просто плюньте на них! ‹…› Некогда, некогда, сатана, убирайся к себе в преисподнюю! Он, скотина, убежит, поджавши хвост!" (1, т.14, 194) — это уже Гоголь в 1850 году.

"Не смущайтесь…" "Узревши нечистоту лукавых духов ‹…› не ужасайся и не смущайся" призывает Нил Сорский. Точно как у Гоголя, в святоотеческой литературе бес "запускает пыль" страстей в глаза инока. А сами страсти персонификация зла — жестокие или насмешливые, непобедимые или ничтожные, в зависимости от силы, с которой противодействует им человек. В "Лествице" бесы, олицетворяющие страсти, действуют как подлинные герои, живущие своей независимой жизнью. Путь инока к совершенству — это единоборство; а для того, чтобы быть на равных (в обмане своем враг силен и умен), инок сражается не только верой, добродетелями, молитвой, но и умом, осмотрительностью, смелостью, "благочестивою хитростью".

В финале "Шинели" слух, сплетня о чиновнике-мертвеце расползается по городу, обрастая все новыми и новыми подробностями. Сплетня, слух, и порождаемая ими путаница, — самая распространенная ситуация у Гоголя ("Ревизор", "Мертвые души", "Шинель"). А вот что пишет в этой связи сам Гоголь (письмо к А.О.Смирновой, 1849 год): "Я совершенно убедился в том, что сплетня плетется чортом, а не человеком. Человек от праздности и сглупа брякнет слово без смысла, которого бы и не хотел сказать".

Мысль о шинели — тоже сродни сплетне. Она входит в душу Акакия Акакиевича, прочно в ней поселяется, заставляет его предать свою службу, устоявшуюся жизнь и приводит, наконец, к гибели. Если Гоголь не сумел показать в героях движение к добру, восхождение по лествице добродетелей, то обратное движение, вниз по лестнице, он показал в истории Акакия Акакиевича. Именно к этому его герою меньше, чем к какому-нибудь другому подходит известное мнение Розанова о том, что якобы "ни в одном произведении Гоголя нет развития в человеке страсти, характера и пр.; мы знаем у него лишь портреты человека in statu, не движущегося, не растущего, почти не думающего" (66, 168).

Так же как в "Лествице", у Гоголя мы находим доведенное до крайности несоответствие между малостью, пошлостью, обыденностью страсти и теми трагическими последствиями, которые обрушиваются на ее жертву. У Гоголя, говоря словами Шкловского, "незначительность происшествия, положенного в основу сюжета, и катастрофичность этого ничтожного происшествия характеризует сам мир" (82, 92). Почему же для Акакия Акакиевича все заканчивается так трагично? Ответ мы находим у Мережковского: "Гоголь первый увидел невидимое и самое страшное, вечное зло не в трагедии, а в отсутствии всего трагического, не в силе, а в бессилии, не в безумных крайностях, а слишком благоразумной середине, не в остроте и глубине, а в тупости и плоскости, пошлости всех человеческих чувство и мыслей, не в самом великом, а в самом малом ‹…› Первый он понял, что чорт есть самое малое, который, лишь вследствие нашей собственной малости, кажется великим — самое слабое, которое, лишь вследствие нашей собственной слабости, кажется сильным" (54, 3).

История Акакия Акакиевича приняла печальный оборот: категория лишнего заменила категорию необходимого. "Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом" (2, т.3, 119).

Мысль о шинели естественно влечет за собой мысль о деньгах; рушится состояние беззаботности — плод нестяжания: "Нестяжание есть отложение земных попечений, беззаботность о жизни ‹…›, оно чуждо печали" (39, 132). Акакием Акакиевичем овладевает печаль, так как он погрузился в земные "попечения" и заботы. Он вступает в долгое "общение через мысленное разглагольствие" со своей идеей; и начинает думать неожиданно конкретно и дельно. Тщательно изучает свое денежное положение, перебирает все нужные траты и покупки, проявляя аккуратность, расчетливость и даже способность на какие-то психологические рассуждения относительно оплаты Петровичу. Обнаруживается, что половина денег у него уже на руках: "Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше" (2, т.3, 119). Автор заявляет об этой новости осторожно и особенно тщательно (с длинным описанием коробки, куда откладывалось "по грошу", и ритуала обмена меди на серебро…), чем подчеркивает ее исключительное значение.

Мысль о шинели затягивает и "пленяет" Акакия Акакиевича.

"Пленение есть, когда сердце насильно и против воли устремляется к нашедшему помыслу, и водворяя его в себе, чрез то ниспадает из своего духовнаго настроения. В первом случае, когда умом овладевают помыслы, и он, насильно и против твоего желания, уносится лукавыми мыслями, — ты вскоре, Божиею помощью, удерживаешь его и возвращаешь к себе и к делу своему. Второй случай бывает тогда, когда ум, как бы бурею и волнами подъемлемый, и отторженный от благого своего устроения к злым мыслям, уже не может придти в тихое и мирное состояние".

Страсть поработила Акакия Акакиевича. Он как бы раздваивается, и его вторая жизнь во всем противоположна первой. Многократно подчеркнутое критикой, такое изменение обычно воспринимается в положительном смысле. Обычно с приобретением шинели связывают пробуждение Акакия Акакиевича к новой, лучшей жизни, обретение им человеческого достоинства. Однако возможны и другие толкования, основанные на искусительной природе идеи о новой шинели.

Дело в ном, что достоверно описывая "новую" жизнь героя, сам гоголевский текст оказывается обманчивым. Если смотреть на изменения Акакия Акакиевича "нормальным", от мира сего взглядом, то надо согласиться — жизнь его становится ярче, интереснее. Но если исходить из того, что Акакий Акакиевич идеал бесстрастия, подвижник послушания, то налицо трагедия его падения. "Человек великого смирения" предал "устав" своей жизни, сменил свои добродетели на пороки.

Самое очевидно предательство — это в отношении к работе-службе. На Акакия Акакиевича нападает рассеянность — преддверие той лености, которая восторжествует после приобретения новой шинели. Радость, испытываемая Акакием Акакиевичем после приобретения шинели может привести к гибели души: "Рукою смирения отвергай приходящую радость" (39, 85). Настоящий праздник души для инока — это "блаженная радостная печаль святого умиления" (39, 77). "Духовный смех души" — это "блаженный, благодатный плач" (39, 81).

В противоположном обычному, общепринятому смыслу сопоставляются в "Лествице" понятие о радости и печали, о смехе и плаче. В этом же ракурсе надо рассматривать и все якобы положительные сдвиги, происшедшие в Акакии Акакиевиче. Приобретя в идее о шинели "приятную подругу жизни", он потерял первое, необходимое условие для сохранения бесстрастия — уход от мира и отвержение его.

И вот шинель потеряна. Отчаянные поиски шинели доводят героя до уныния. Башмачкин уже на краю гибели: "уныние есть разслабление души, изнеможение ума, пренебрежение иноческого подвига, ненависть к обету ‹…›. Муж послушный не знает уныния ‹…› уныние же для инока есть всепоражающая смерть" (39, 103–104). Его поведение теперь полностью противоречит смирению ("раз в жизни хотел показать характер"), вплоть до полного "пренебрежения подвига": "Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни)" (2, т.3, 127).

Печаль и уныние — спутники "беспорядка", сначала внешнего ("он прибежал домой в совершенном беспорядке"), а затем и внутреннего. После беседы со значительным лицом, героем уже полностью овладевает то безобразие души, которое приводит его к предсмертному бреду.

В предсмертном бреду Акакий Акакиевич произносит гневливые, злые слова. Слушая их, "старушка хозяйка даже крестилась" (2, т.3, 131). Это еще один момент соприкосновения с "Лествицей". "Крайняя степень гневливости обнаруживается тем, что человек наедине сам с собою, словами и телодвижениями как бы с оскорбившим его препирается и ярится" (39, 89). В "Лествице" находим много примеров такого состояния, когда страждущий сие делается как бы безумным и иступленным" (39, 116). Описание смерти одного старца особенно напоминает гоголевский текст: "За день же до кончины своей он пришел в исступление, и с открытыми глазами опирался то на правую, то на левую сторону постели своей и, как бы истязуемый кем-нибудь, он вслух предстоявших говорил иногда так: "да, действительно, это правда; но я постился за это столько-то лет" ‹…› Поистине страшное и трепетное зрелище было сие невидомое и немилостивое истязание; и что всего ужаснее, его обвиняли и в том, чего он и не делал ‹…› В продолжении сего истязания душа его разлучилась с телом" (39, 84).

Финал "Шинели" перестает быть фантастическим, если признать идею шинели равноценной греховному помыслу, и посмотреть на него в свете обратной перспективы.

Хотя агиографический, житийный подтекст "Шинели" представляется нам бесспорным, однако в ряде статей, затрагивающих эту тему, на наш взгляд имеются явные несоответствия и натяжки. Так, например, в статье итальянской исследовательницы Ч. де Лотто приводится цитата из Гоголя: "Затем сожжен второй том "Мертвых душ", что так было нужно. "Не оживет, аще не умрет", говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть" (1, т.8, 297). Слова эти толкуются исследовательницей как острое стремление Гоголя к жизни после смерти и "осознание необходимости смерти как средства достижения подлинной жизни через воскресенье" (22, 135).

Безусловно, Гоголь желал именно этого. Однако процитированные слова из апостола "Не оживет, аще не умрет", скорее свидетельствуют о намерении впоследствии восстановить второй том "Мертвых душ" в обновленном варианте. Известно, что Гоголь нередко уничтожал первые варианты своих произведений, после переделывая их заново.

"В "Шинели" вопрос о Божьей правде слышен лишь в далеком отголоске, слабом, как жалобное восклицание Акакия Акакиевича "Зачем вы меня обижаете?" Это мир, в котором люди не то что забыли о Боге, а может быть сам Бог о них забыл…" — пишет В.Террас (72, 75).

Сходство "Шинели" и жития святого Акакия становится вполне объяснимым, если принять во внимание знакомство Гоголя с "Лествицей". В творчестве большого писателя нет ничего случайного, и все многочисленные нити, связующие повесть Гоголя с житием св. Акакия говорят о вполне осознанной ориентации писателя на житийные каноны и житие преподобного Акакия в частности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В работе был проведен анализ общих традиций житийного жанра, объединивших житие преподобного Акакия и повесть Гоголя "Шинель". Причем, кроме бросающегося в глаза внешнего сходства судеб св. Акакия и героя Гоголя, были прослежены основные общие моменты сюжетного развития: послушание, стоическое терпение, способность выносить разного рода унижения, далее смерть от несправедливости и — жизнь после смерти.

Но сходство, почти поразительное, тем не менее не ограничивается лишь сходством судеб Акакия Акакиевича и св. Акакия. Много общего и у образов их гонителей, виновников их смерти, — старца "дерзкого нрава" и значительного лица. И тот и другой сталкиваются с необъяснимым с земной точки зрения событием — встречаются с теми (Акакий Акакиевич, св. Акакий), виновниками чьей смерти стали, и под воздействием пережитого потрясения, "пораженные страхом", возвращаются к добродетельной жизни.

Такие совпадения не случайны, и не являются лишь свидетельством внешнего сюжетного заимствования. Н.В.Гоголь обращается в "Шинели" к самому процессу порабощения Акакия Акакиевича страстью, проходит с героем по пути, влекущим того к падению. В этом смысле судьба Акакия Акакиевича является примером неосмысленного монашества, напрасного расходования подвижнических дарований. Многие места из "Шинели" прямо перекликаются с житием св. Акакия, приведенным преподобным Иоанном Синайским в "Лествице".

Интерес к святоотеческой литературе сопровождал Гоголя всю жизнь. После смерти писателя, разбирая уцелевшие от сожжения бумаги, его друзья обнаружили среди них значительное количество выписок религиозного содержания. Граф А.П.Толстой, в доме у которого жил последние годы Гоголь, писал своей сестре С.П.Апраксиной о множестве тетрадей копий и выдержек из переводов св. отцов. Известны многочисленные выписки из Кормчей книги, выбранные места из творений св. отцов и учителей Церкви, а также Церковные песни и каноны.

Сохранились приведенные в работе свидетельства о существовании выписок Гоголя из "Лествицы" под заголовком "Из книги: "Лествица", возводящая на небо", что доказывает хорошее знакомство Гоголя с "Лествицей" и с приведенным в ней житием св. Акакия частности.

Очень часто в современном литературоведении о Православии пишут и рассуждают как об одной из культурологических категорий, таких, например, как Мифологизация, ренессанс, барокко и др. В то время как для большинства русских писателей XIX века (да равно как и русского человека вообще) Православие является намного большим, чем просто одним из составляющих всестороннего образования. Православие — это взгляд на мир, система ценностей, одно из тех свойств, присущих русской душе, которое проявляется даже в тех сферах человеческой жизни и творчества, которые напрямую не ориентированы на религиозное восприятие. Так и творчество Гоголя невозможно в целом понять и оценить вне духовных категорий.

Как житийная литература, наряду с сохранением памяти о святых подвижниках, предполагала определенное нравственное воздействие на читателей, так и Гоголь надеется на аналогичное просветительское влияние своих книг, должное пробудить человеческое в человеке. Очевидно, именно поэтому им и была предпринята ориентация на житийный жанр и использованы некоторые элементы агиографического стиля.

"Шинель" оказала огромное воздействие на русскую литературу. Современники и следующие поколения писателей и читателей — русских, а позднее и зарубежных (из произведений Гоголя "Шинель" получила, вероятно, наибольшую международную известность и по сей день оказывает сильное влияние на зарубежное искусство), поняли значение этой повести очень широко. Ее воздействие определило самый гуманизм русской литературы. Сделалась знаменитой фраза: "Все мы вышли из гоголевской "Шинели". Говорил ли действительно эти слова Достоевский, которому их приписала традиция, мы достоверно не знаем. Но кто бы их не сказал, не случайно эти слова стали "крылатыми": очень многое и важное в русской литературе вышло из гоголевской "Шинели", из повестей Гоголя.

К.Мочульский в книге "Духовный путь Гоголя" (1934) писал: "В нравственной области Гоголь был гениально одарен; ему было суждено круто повернуть всю русскую литературу от эстетики к религии, сдвинуть ее с пути Пушкина на путь Достоевского. Все черты, характеризующие "великую русскую литературу", ставшую мировой, были намечены Гоголем: ее религиозно-нравственный строй, ее гражданственность и общественность, ее боевой и практический характер, ее пророческий пафос и мессианство".

Данная работа не претендует на исчерпывающе полное решение проблемы даже в рамках заявленной темы. Новые факты и более глубокий анализ несомненно вскроют глубинные связи Гоголя и в частности повести "Шинель" с агиографической традицией.

Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я

1. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Л., Академия наук СССР, — 1937–1952.

2. Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т.// Сост., под. текста и коммент. В.Воропаева и В.Виноградова. — М., Русская книга, 1994.

3. Арсеньев И.А. Слово живое о неживых // Исторический вестник, 1877, N 1.

4. Аксаков С.Т. История моего знакомства с Гоголем. — М., 1960.

5. Анненков П. Литературные воспоминания. — М., 1960.

6. Аненнский И.Ф. О формах фантастического у Гоголя// Русская школа. Общепедагогический журнал для школы и семьи. 1890. — Т.2. — N 10.

7. Белый А. Мастерство Гоголя. — М.-Л., 1934.

8. Бочаров С.Г. Петербургские повести Гоголя // Н.В.Гоголь. Петербургские повести. — М., 1981.

9. Бочаров С.Г. О стиле Гоголя // Теория литературных стилей. — М., 1976.

10. Богданова О.С. Имена собственные в повести Гоголя "Шинель"// Русская словесность. — 1994. — N 3.

11. Булгарин Ф.В. Соч., Т.2. — СПб., 1836.

12. Ветловская В.Е. Повесть гоголя "Шинель"// Русская литература. 1988. N 4.

13. Воронский А.К. Избранные статьи о литературе. — М., 1982

14. Герцен А.И. Заметки // Собр. соч: В 30 т. — М., 1956. — Т.9.

15. Гроссман-Рощин И. Рассказы об искусстве (письмо третье)//Октябрь. 1928. — N 4.

16. Гиппиус В.В. Гоголь. — Л., 1924.

17. Губарев И.М. Петербургские повести Н.В.Гоголя. — Ростов-на-Дону. 1968.

18. Гегель. Лекции по эстетике // Соч., т.12. — М., 1938.

19. Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. — М.; Л.; 1959.

20. Дилакторская О.Г. Фантастическое в "Петербургских повестях" Н.В.Гоголя. — Владивосток. 1986 г.

21. Дилакторская О.Г. О "Шинели" Гоголя // Литературная учеба. -1982. — N 3.

22. Де Лотто Ч. "Лествица "Шинели" // "Вопросы философии" — 1993. — N 8.

23. Десницкий В.А. О реализме Гоголя // Литературный современник. — 1935. — N 4.

24. Дмитриев Л.А. Житийные повести русского Севера как памятники литературы XIII–XVIII в.в. — Л., 1973

25. Добин Е.С. Искусство детали. — Л., 1975.

26. Докусов А.М. Петербургские повести Н.В. Гоголя. — Л., 1962.

27. Drissen F.G. Gogol as chort story writer. A stidu of his techique of composition. — Paris — the Hague — London, 1965.

28. Евдокимов П. Gogol et Dostoevsky. — Bruges, 1961

29. Евсеев Ф. Мифоритуальные архетипы в художественной системе повести Н.В.Гоголя "Шинель": концепт рождения героя // Микола Гоголь i свiтова культура. — Киiв-Нижин, 1994.

30. Erkii Peuranen Акакий Акакиевич Башмачкин и Святой Акакий // Slavica Finlandenia, T 1. — Helsinki, 1984.

31. Еремеева К.Б. Творчество Н.В.Гоголя // Комсомольская правда. — 1976. 23 июня.

32. Еремина В.И. Н.В.Гоголь// Русская литература и фольклор. Первая половина XIX века. — Л., 1976.

33. Ермаков И.Д. Очерки по анализу творчества Н.В.Гоголя. — М., Петроград, 1923.

34. Ерофiiв. I в. Новый рукопис Гоголя. (з рукописного вiддiлу Музею Слободской Украiни) // Червоний шлях. 1926. — N 2.

35. Ермилов В.В. Гений Гоголя. М., 1959.

36. Купреянова Е.Н. Н.В.Гоголь // История русской литературы. Т.2 — Л., 1981.

37. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.

38. Киреев Р. Вечный титулярный советник// Знамя. — 1992. — N 11.

39. "Лествица" преподобного Иоанна Синайского. Сергиев Посад, 1908.

40. Лобыцина М. Мы так и не вышли из гоголевской "Шинели"//Комсомольская правда. — 1991. — 18 декабря.

41. Лопарев Х.М. Греческие жития святых VIII и IX веков. — М., 1914.

42. Лотман Ю.М. Гоголь и соотнесение "смеховой культуры" с комическим и серьезным в русской национальной традиции // Труды по знаковым системам. Вып. V. — Тарту, 1973.

43. Лотман Ю.М. Из наблюдений над стуктурными принципами раннего Гоголя // Уч. зап. Тарт. ун-та. — Труды по русской и славянской филологии. — Вып. 252. Тарту, 1970.

44. Лисенкова Н.А. Мотивационная сфера повести Гоголя "Шинель"// Проблемы жанрового многообразия русской литературы XIX века. — Рязань, 1976.

45. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. — Л., 1979.

46. Лихачев Д.С., Панченко А.М. "Смеховой мир" Древней Руси. — Л., 1976.

47. Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. — М., 1978.

48. Манн Ю. Карнавал и его окрестности// Вопросы литературы.- 1995. вып.1.

49. Макогоненко Г.П. Гоголь и Пушкин. Л., 1985.

50. Макогоненко Г.П. Тема Петербурга у Пушкина и Гоголя. Проблемы преемственного развития // Нева, — 1982, — N 8.

51. Машинский С.И. Гоголь. — М., 1951.

52. Машинский С.И. Художественный мир Гоголя. — М., 1979.

53. Мандельштам И. О характере гоголевского стиля. Глава из истории русского литературного языка. — Гельсингфорс, 1902.

54. Мережковский Д.С.

Гоголь и чорт. — М., 1992.

55. Мочульский В.Н. Малороссийские и петербургские повести Н.В. Гоголя (к истории художественного творчества). — Одесса, 1902.

56. Мурьянов М.Ф. К истории древнерусского ономастикона // Религии мира. История и современность. Ежегодник. — М., 1989.

57. Набоков В. Николай Гоголь. — М., 1991.

58. Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя //"Русская старнина". — 1873. — N 12.

59. Панаев И.И. Лит. воспоминания. — М., 1981.

60. Поспелов Г.Н. Творчество Н.В. Гоголя. — М., 1953.

61. Полякова С.В. Византийские легенды как литературное явление// Византийские легенды. — Л., 1972.

62. Петровский Н.А. Словарь русских личных имен. — М., 1980.

63. Пушкин А.С. — Полн. собр. соч. в 10-ти т., т.8. — М., 1964.

64. Раков Ю. Где живет Башмачкин // Ленинградская правда.- 1984.- 28 июля.

65. Раков Ю. Где мог жить Башмачкин// Литературная Россия.- 1985. — 29 марта.

66. Розанов В.В. Как произошел тип Акакия Акакиевича // Русский вестник. 1894. — Март.

67. Слонимский А. Техника комического у Гоголя. — Петроград, 1923.

68. Сикорский И.А. Психологическое направление художественного творчества Гоголя. — Киев, 1911.

69. Смирнова А.О. Записки, дневники, воспоминания, письма. — М., 1929.

70. Турбин В.Н. Пушкин, Гоголь, Лермонтов. — М., 1978.

71. Турбин В.Н. Герои Гоголя. — М., 1983.

72. Террас В. "Шинель" Гоголя в критике молодого Достоевского // Записки русской академической группы в США. Том XVII. — New York, 1984.

73. Фангер Д. В чем же, наконец, существо "Шинели" и в чем ее особенность // Н.В.Гоголь. Материалы и исследования. — М., 1995.

74. Фридман Н.В. Влияние "Медного всадника" Пушкина в "Шинели" Гоголя // Искусство слова. — М., 1973.

75. Фридлендер Г.М. Поэтика русского реализма. — Л., 1971.

76. Федотов Г.П. Святые Древней Руси (X–XVII ст.) — New York, 1959.

77. Храпченко М.Б. Юмор и сатира в творчестве Гоголя // Литературная учеба. — 1936. — N 1.

78. Храпченко М.Б. Петербургские повести Гоголя// Изв. АН СССР, Отделение литературы и языкознания. — 1952, Т.XI, вып. 1.

79. Чижевский Д. О "Шинели" // Современные записки. — 1938. — N 67.

80. Чудаков Г.И. Отношение творчества Гоголя к западно-европейским литературам. — Киев, 1908.

81. Шлаин М.И. Эволюция гротеска в петербургских повестях Н.В. Гоголя // Весник МГУ, Филология. — 1974. — N 4.

82. Шкловский В.Б. Заметки о прозе русских классиков. — М., 1966.

83. Шкловский В.Б. Энергия заблуждения. — М., 1981.

84. Эпштейн М. О значении детали в стуктуре образа // Вопросы литературы. — 1984. — N 12.

85. Эйхенбаум Б.О. Как сделана "Шинель" Гоголя // Эйхенбаум Б.О. О прозе. — Л., 1969.

Content

Дмитрий Александрович Емец
Какие чувства связывали Акакия Башмачкина с его шинелью

ВВЕДЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. ИЗ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИЙ ПОВЕСТИ "ШИНЕЛЬ"

1. АКАКИЙ АКАКИЕВИЧ БАШМАЧКИН

2. СТИЛЕВЫЕ И КОМПОЗИЦИОННЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Глава II. ЭЛЕМЕНТЫ АГИОГРАФИЧЕСКОГО ЖАНРА

ГЛАВА III. "ШИНЕЛЬ" ГОГОЛЯ и "ЛЕСТВИЦА" ПРЕПОДОБНОГО ИОАННА СИНАЙСКОГО

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я