Вероника Кузнецова

Старая легенда

1

Приближался вечер, однако темнело значительно быстрее, чем можно было ожидать в это время года. Небо наливалось свинцом, окутывая тяжёлой серой пеленой неподвижные деревья, поля, дорогу и даже, казалось, сам душный воздух. Закат добавлял в мрачную картину природы багровые отсветы.

Одинокий всадник ускорил шаг своей лошади, и через короткое время увидел вдали прижавшиеся друг к другу домики крошечного городка. Вскоре он уже был у широкого крыльца большого кирпичного особняка. Обнаружив, что его заметили и ждут, он с подчеркнутой лихостью спрыгнул на ходу, небрежно кинув уздечку мальчику лет тринадцати, смотревшему на него, раскрыв рот, и заодно подмигнул ему, чтобы тот не посчитал этот жест за грубость. Затем, с видом опытного волокиты, призванным побороть невольно возникшее смущение, он поклонился девушке, лет на семь старше мальчика, которая стояла на верхней ступеньке. Ничем не выразив своего отношения к галантности приезжего, девушка вежливо, но сухо пригласила его войти.

Гостиная, где путника оставили одного, была обставлена слишком просто для такого большого и внешне богатого дома. Вдоль трёх окон, пропускавших в ясные дни много света и солнца, тянулся массивный чёрный кожаный диван, перед которым стоял стол примерно такой же длины. По той же стене с одной стороны дивана стоял лакированный письменный столик, немного поцарапанный, но, несмотря на небрежность обращения, сохраняющий нарядный вид. С другой стороны помещался глубокий книжный шкаф с неплотно прикрытыми застеклёнными дверцами. Противоположная стена была занята книжными шкафами, подобными первому, а две другие, совсем узкие, не вмещали ничего, кроме дверей (одна — в коридор, другая — в сад) и оставляли впечатление незавершённости. Это помещение скорее могло бы претендовать на звание библиотеки, а не гостиной, но девушка назвала его именно гостиной, то есть комнатой для приёма гостей, поэтому молодой человек мог лишь принять это к сведению и заранее запретить себе во время общих бесед рассматривать разномастные книги, так и приковывающие внимание.

Окинув взглядом обстановку, ясно указывающую на скромные вкусы хозяев, гость подошёл к окну. Багровое зарево, освещающее часть неба и оставляющее остальное пространство в темноте, чёрные силуэты деревьев, неподвижный мёртвый воздух и странная тишина навевали тревожное чувство нереальности происходящего. Путник засмотрелся на грозное затишье природы перед грозой, ни о чём не думая, ничего не слыша и не видя вокруг, весь уйдя в созерцание медленно гаснущего заката, поэтому не заметил появления хозяина комнаты.

— Здравствуй, Гонкур, — раздался радостный возглас за его спиной. Я боялся, что гроза застанет тебя в пути. Как хорошо, что ты уже здесь!

Гость обернулся с весёлой улыбкой, которой старался придать естественность.

— Здравствуй, дед Вандес'арос, — с наигранным оживлением заговорил он. — Я так к тебе спешил, что обогнал даже грозу. Теперь она, пожалуй, имеет право меня застигнуть, не подвергая твоё мужество испытанию.

Гонкур почти не смотрел на старика, сидящего в инвалидном кресле. Это была их первая встреча после несчастного случая, лишившего старого археолога возможности передвигаться самостоятельно и, хотя молодой человек подготовился к ней задолго до приезда, он испытывал неловкость и стеснение. Трудно было свыкнуться с мыслью, что его старший товарищ, энергичный и бодрый даже в самые тяжёлые месяцы долгой экспедиции, теперь калека, не владеющий ногами и вынужденный рассчитывать на милость родственников.

Помолчав, Гонкур спросил с вымученной весёлостью:

— Ну, рассказывай, как живёшь, дед?

Старик проницательно взглянул на своего молодого друга из-под густых бровей и погладил клинообразную седую бородку, делающую его похожим на древнего гранда. Глаза его заискрились смехом.

— Вероятно, ты ожидал застигнуть меня погружённым в скорбь и отчаяние, думающим только о своих несчастных ногах, и прилетел по первому призыву, чтобы меня утешать?

Гость сделал протестующий жест, но старый калека избавил его от необходимости лгать.

— Каждый выбирает себе занятия по силам, и, за неимением лучшего, я занялся изучением психологии, но не по книгам, а на живых образцах, — продолжал он.

Молодой человек удивлённо рассмеялся.

— Да, мой милый, не имея возможности работать и наблюдать за природой, я теперь стал наблюдать за человеком и, знаешь ли, успел пристраститься к этому занятию. Ты, наверное, думаешь, что наблюдения — удел всех стариков?

— Только очень умных стариков, дед, — уточнил Гонкур, чувствуя, как постепенно исчезает мучившая его тяжесть.

Он не учёл, что у его друга, лишённого возможности двигаться, остался бесценный дар понимания и сочувствия, не позволявший ему оставить молодого и полного сил гостя в мучительном смущении при общении с инвалидом, и этим своеобразным началом разговора старик разом пресекал намерение молодого человека тщательно следить за собой, чтобы не допустить ни малейшей бестактности, способной ранить уязвимую душу больного.

— Постарайся обойтись без лести, — попросил дед Вандесарос и добавил, подмигивая, — как это ни трудно при общении со мной.

Гонкур подумал, что, если бы он оказался на месте друга, то не сумел бы шутить и смеяться так легко и непринуждённо. Он попытался понять, насколько эта непринуждённость естественна, а насколько — хорошо разыграна, но не смог.

— А как насчёт материала для наблюдений? — спросил он, подыгрывая инвалиду.

— Есть материал, — заверил старик. — Прекрасный материал! Отборный материал! Лучшего материала не найти! Я ведь долгое время был оторван от своих родных, так что теперь всё равно что знакомлюсь с ними заново.

— И много сделал выводов? — поинтересовался Гонкур, всё ещё во власти сомнений, не обманывает ли его друг, выставляя напоказ оживление и пряча горечь и тоску.

— О, главный вывод не меняется с моей молодости: родственники мои, да простит меня Бог, — самые упрямые ослы из всех, с которыми мне приходилось иметь дело, а я имел дело с такими твердолобыми ослами, которых ты не смог бы даже представить. Мои же ослы ослее всех ослов, только пусть настоящие длинноухие не обижаются на меня за такое оскорбительное для них сравнение.

Молодой человек засмеялся от пылкости и витиеватости этого высказывания, показав красивые зубы под ровной полоской тёмных, хорошо подстриженных усиков. Было похоже, что дед Вандесарос, и в самом деле, нашёл себе занятие по душе и предаётся ему со свойственной этому человеку энергией.

— Мне это учесть, когда состоится церемония представления? — спросил Гонкур.

Старик погрозил ему пальцем, призывая к серьёзности.

— Тебе бы только посмеяться, но увидишь сам, с каким упорством люди цепляются за дурацкие предрассудки, отравляющие им существование. Тебе это покажется диким, но знал бы ты, как они гордятся своим древним происхождением! — укоризненно покачивая головой, произнёс он, однако было не совсем понятно, кому предназначался укор. — Да ты ещё узнаешь, мой дорогой, сия чаша тебя не минует. Ещё никто не ушёл из этого дома, не узнав о проклятии, якобы над ним нависшим. Я тебя сразу предостерегаю от лишнего любопытства. Им только дай повод поговорить о своём идоле — не успокоятся, пока не припомнят всю историю во всех подробностях. Так что, пожалуйста, не давай им этого повода. Пусть тебя не удивляют таинственные намёки и фразы, не расспрашивай об их смысле. Надо, чтобы они посчитали тебя знающим о проклятии и не говорили о нём больше, чем говорят обычно.

Гонкур почувствовал, что, даже если ему здесь не понравится, то уж, во всяком случае, скучно ему не будет.

— Что за проклятие?

— Старая легенда, о которой не стоит и говорить, но мои родственнички так гордятся этой сказкой, что ни одного поступка не совершают, сто раз не обдумав, сообразуется ли он с наставлениями и угрозами древних шарлатанских манускриптов.

Старик так разволновался, что его молодой друг ласково дотронулся до его руки.

— У нас дня не проходит, чтобы не упомянули имя этого негодяя, так что всё узнаешь сам и своими глазами убедишься, до какого безумия могут довести себя люди, — заключил господин Вандесарос, успокаиваясь. — Ты прости, что я начал этого разговор, но очень уж меня сегодня рассердили, а ты постарайся не судить их слишком строго и воспринимай их странности снисходительно, потому что в остальном они люди приятные. Пойдём в мою комнату, приведи себя в порядок, переоденься и причешись. Кстати, ответь мне на один вопрос: как тебе удалось приобрести такой ошеломляющий вид? Прежде я не замечал за тобой склонности к щегольству.

— С помощью захудалого парикмахера, — объяснил Гонкур, смеясь.

— В'итаса ты уже покорил.

— Витас, это кто?

— Мой племянник, мальчик, которому ты так картинно бросил узду. Я наблюдал из окна. Он был настолько потрясён твоими манерами, что долго не мог расстаться с лошадью, и, думаю, теперь будет ловить каждый твой взгляд и постарается во всём тебе подражать. Представляю, как он станет кривляться перед девочками, полагая, что усвоил твои манеры (откуда только они у тебя взялись?).

Молодого человека не смутил бы восторг мальчишки, перед которым он продемонстрировал свою ловкость, если бы не упоминание о каких-то девочках. Да и неизвестно, понравится ли матери Витаса, если её сын будет по-обезьяньи копировать гостя.

— Мне неловко, что я доставляю столько хлопот своей лошадью, — признался Гонкур, — но мне негде было её оставить, ведь я прямо из экспедиции и не заезжал домой.

Он тут же выругал себя за упоминание об экспедиции. Ему представилось, как тяжело это слышать калеке, всю жизнь проведшего в подобных экспедициях, а теперь лишённого возможности даже кое-как передвигаться на собственных ногах. Но фраза была произнесена, и молодому человеку оставалось лишь принять решение получше следить за своей речью.

— Успокойся, я же написал, что можешь пригнать с собой хоть целый табун — места хватит. У нашего соседа конюшня неподалёку отсюда, так что уход за твоей лошадью обеспечен первоклассный. Однако эта престарелая коняга доставляет тебе слишком много хлопот, не находишь?

— Не так уж она стара, — заступился за свою любимицу Гонкур.

Старик Вандесарос хмыкнул, но не стал распространяться на просившуюся на язык тему о сомнительной пользе верной спутницы его молодого друга, которую он брал в несложные и недалёкие походы.

— С Витасом ты, можно сказать, уже знаком, но мы с сестрой постараемся, чтобы он не слишком допекал тебя своим обожанием, пусть перенесёт его на лошадь. Кстати, он её уже почти боготворит и, наверняка, попросит у тебя разрешения покататься.

— Он его получит, — пообещал Гонкур. — В его возрасте я вёл бы себя точно так же. А что за девушка провела меня сюда?

— Миге'лина, племянница. А моего старшего племянника зовут Кар'емас. Мою сестру, их мать, зовут Орат'анз Кен'идес. Кстати, мой зять не принадлежит к древнему или знатному роду и не может похвастаться никаким даже самым завалященьким проклятием, поэтому сестре приходится гордиться за двоих. Пойдём, я провожу тебя. Твои вещи я велел принести в мою комнату.

Быстро работая рычагом и непрерывно говоря, старик покатил впереди, выехал из гостиной, пересёк коридор и открыл дверь напротив. Гонкур очутился в большой комнате, заставленной разнородной мебелью, заваленной книгами, бумагами, коллекциями, рисунками, завешанной картинами, схемами, приборами и самыми разнообразными предметами. Сначала его озадачил открывшийся беспорядок, но его спутник так быстро и непринуждённо передвигался из одного угла в другой, заботливо доставая для него разные вещи и не переставая при этом говорить о том, как он рад принять у себя дорогого мальчика, что Гонкуру стало очень легко и хорошо, а все эти разбросанные предметы даже придавали обстановке определённый уют.

Сменив походную одежду на недорогой, но очень приличный костюм, купленный специально для этого случая и привезённый в вещевом мешке, небрежно пригладив тёмные волнистые волосы, Гонкур сел в кресло и вытянул из кипы рисунков на столе один лист наугад. Лениво расправив загнувшийся уголок, он продолжал разговаривать с другом, не глядя на лежавший на коленях рисунок. Опустив, наконец, взгляд, он сразу замолчал, рассматривая строгие глаза и решительно сжатые губы молодой девушки на портрете.

— Кто это? — спросил он.

Старик подъехал к нему и, взглянув на рисунок, ответил:

— Мигелина. Ты её не узнал?

Гонкур ясно отдавал себе отчёт, что обладает слишком привлекательной внешностью, чтобы страдать от недостатка внимания со стороны девушек, и даже напротив, порой на него обращали слишком усиленное внимание, от которого нелегко было избавиться. Наверное, благодаря этому, а, возможно, из-за лёгкой застенчивости, невольно возникавшей у него в обществе молодых девушек, побороть которую он, несмотря на непрошенную помощь его деятельной сестры, так до конца и не смог и тщательно скрывал за непринуждённостью обращения, он не только не старался знакомится с девушками по собственному почину, но по возможности избегал их. На лицо девушки, которая встретила его на крыльце и проводила в дом, он не обратил ровно никакого внимания, но увидев её портрет, почувствовал, что она способна его серьёзно заинтересовать.

— Я не обратил на неё внимания, когда она меня впустила, — признался он. — Я больше смотрел на мальчика.

— Я нарисовал её пару месяцев назад, когда её родители и братья уехали, а мы остались одни и даже подружились. По-моему, портрет довольно удачен, но ты сам будешь судить о сходстве, когда увидишь Мигелину…Однако, посмотри в окно! Какая темень! И тишина! Ты ощущаешь духоту, или тебе всё нипочём? Наверное, ожидается не просто гроза, а настоящая буря. Хорошо, что все уже собрались.

— Кто все?

— За обедом будут ещё Рен'ата Гарс, моя дальняя родственница, она часто приезжает погостить, Верф'ина Васар, тоже родственница, её дочь Чор'ада и племянница Кл'одия, а также Эст'аб Мед'ас, жених Мигелины.

Гонкур быстро взглянул на рисунок и почувствовал к упомянутому Эстабу Медасу глухую неприязнь.

— Впрочем, это я говорю "жених", — поправил сам себя господин Вандесарос, — сама Мигелина его не очень-то жалует.

— Почему? — равнодушным голосом спросил Гонкур, отложив рисунок в сторону и еле удержавшись, чтобы не бросить на него ещё один взгляд. — Он так плох?

К отвергнутому Эстабу Медасу он испытывал теперь род снисходительной жалости, наполовину смешанной с удовлетворением.

Ехидно посматривая на молодого человека, старик объяснил:

— Она странная девушка, и понравиться ей трудно. Когда познакомишься с ней, попытай счастья, раз она тебя так заинтересовала. Я буду рад, если тебе это удастся.

Гонкуру стало очень жарко, но от продолжения неприятного разговора его спасло появление самой Мигелины.

— Дедушка, мама просит вас и вашего гостя к столу, — сказала она. — Все уже собрались.

Спокойно и строго посмотрев на гостя и хозяина, она вышла.

— Удачен ли портрет? — самоуверенно спросил старик.

— Очень похож, — заверил Гонкур, с огорчением обнаружив, что не произвёл на девушку никакого впечатления.

— Ну, так пойдём, дорогой, — сказал господин Вандесарос, ловко выезжая в своём кресле за дверь.

2

В огромной столовой так ярко светила хрустальная двенадцатирожковая люстра, что мрак за окном казался абсолютно непроницаемым. Все окна были открыты настежь, но даже это не спасало от влажной жары, затруднявшей дыхание, поэтому неудивительно, что общество, собравшееся за столом, не проявляло признаков оживления. Дети и молодые люди выглядели вялыми, мужчина, который, за отсутствием других мужчин его возраста, мог быть только хозяином дома господином Кенидесом, утомлённо поник в кресле и только две чинные старые дамы сидели неестественно прямо и казались невосприимчивыми к жаре.

— Господин Гонкур, учёный, путешественник, исследователь и мой друг, — представил Вандесарос своего гостя.

Гонкур поклонился обществу. Он никогда не страдал от чувства ложной стыдливости или застенчивости, если только речь не шла о девушках, но всегда с нетерпением ожидал момента, когда процесс, знакомства оказывался уже пройденным этапом. Не так уж приятно улыбаться всё новым и новым лицам, с равным энтузиазмом заверяя, что счастлив их видеть. На этот раз церемония представления прошла быстро и легко.

— Мы много слышали о вас, господин Гонкур, от моего брата и рады принять вас в своём доме, — любезно сказала Оратанз Кенидес, очень приятная дама с безупречно уложенными буклями и по-старомодному учтивыми манерами. — Прошу вас садиться.

Гонкур сел на указанное хозяйкой место по левую её руку. Как он понял, этим госпожа Кенидес оказывала ему особую честь. Его соседкой с другой стороны оказалась Мигелина, от чего его сердце сладко и тревожно затрепетало. Существует ли более благоприятное условие для знакомства, чем когда сидишь за столом рядом с предметом твоего интереса и заботливо предлагаешь ей то или иное блюдо? Из такого соседства неизбежно вырастет непринуждённость в беседе и, как следствие, более близкая дружба. Единственно, чего опасался молодой человек, была ревность господина Медаса, влюблённого, по словам старика Вандесароса, в Мигелину. Гонкур присматривался к долговязому, ничем не примечательному русоволосому парню, но не мог открыть в нём никаких опасных достоинств, способных воздействовать на сердце девушки. Просто достоинств он тоже не различал, поскольку кроме обычных вежливых фраз Медас не произнёс пока ничего примечательного.

Старик подкатил своё кресло к привычному месту за столом, куда стул никогда не ставили, и после обычного обмена репликами обед начался. Поначалу Гонкур не терял надежды разговорить свою молодую соседку, но девушка отвечала односложно и холодно, словно давала понять, чтобы он не тешил себя надеждами на сближение. Её поведение было замечено госпожой Кенидес, и, чтобы сгладить у гостя поневоле возникавшее неприятное чувство, она отвлекла его снимание от подчёркнутой нелюбезности дочери, принявшись расспрашивать его о последней экспедиции. Гонкур ухватился за возможность выпутаться из досадного положения, в которое попал из-за собственной глупости, вообразив, что Мигелина поведёт себя, как прочие девушки, не остающиеся равнодушными к его внешности, поэтому охотно отвечал на вопросы, незаметно для себя увлекаясь собственными рассказами. Внезапно он обнаружил, что его внимательно слушают все, даже Мигелина, а красивая брюнетка, сидящая напротив, откровенно не сводит с него глаз и без всякого смущения встречается с ним взглядом. Молодой человек помнил, что её зовут Рената Гарс, и, насколько он понимал, разговориться с ней, если бы она сидела на месте Мигелины, не составило бы труда, но такие красивые бойкие особы никогда не вызывали в нём горячей симпатии. Гораздо приятнее было смотреть на Витаса, с разгоревшимся лицом впитывавшего каждое его слово и, несомненно, раскрашивавшего в своей фантазии любое самое ничтожное происшествие в небывалые цвета. Две девочки, Чорада и Клодия, меньше интересовали Гонкура, хотя и слушали его с отменным вниманием.

Почувствовав, что выступает в роли популярного лектора, молодой человек поспешил завершить речь, но до конца ужина к нему обращались всё с новыми и новыми расспросами. Строгая Мигелина порадовала его, задав единственный за весь вечер вопрос, что он счёл слабым, но всё-таки хорошим предзнаменованием и украдкой взглянул на Медаса, чтобы проверить, не пришёл ли в бешенство этот предполагаемый жених, однако тот был так спокоен, словно и не заметил, что его невеста начинает проявлять признаки своей заинтересованности к рассказам гостя, откуда, по мнению Гонкура, было недалеко до интереса и к самому гостю. Более того, Медас оказался настолько уверен в себе, что не испытывал к сопернику ни малейшей неприязни и даже выказывал неподдельное любопытство к профессии археолога. Зато кто изумлял Гонкура, так это старший брат Мигелины, Каремас. Этот юноша, сразу вызвавший симпатию Гонкура своими мягкими манерами, почему-то избегал обращаться к нему и вежливо, но решительно отклонял все попытки молодого человека завести с ним беседу. Поначалу Гонкур заподозрил, что ошибся и перепутал Каремаса и Медаса, поэтому-то мнимый Медас так спокоен и доброжелателен к сопернику, но постепенно выяснил, что никакой ошибки нет, и нерасположен к нему именно брат Мигелины, на что уж не было никакой причины.

После вкусного, сытного, но не тяжёлого ужина все перешли в гостиную, однако не ту, куда Гонкура провели по прибытии и где хозяйничал старик Вандесарос, а другую, очень просторную, обставленную красивой резной мебелью, удобными креслами и диванами. Пол здесь застилали мягкие и пушистые ковры, за чистотой которых слуги, по-видимому, внимательно следили и тона которых мягко сочетались с обивкой мебели и обоями.

Была включена уютная люстра, спускающаяся довольно низко с середины потолка, а также несколько бра на стенах, и все, без церемоний и опасений проявить неучтивость, сели там, где каждый захотел сесть. Гонкур поспешил занять место на диване рядом с Мигелиной, потому что очень боялся, как бы его не опередил Медас. Но тот замешкался и был вынужден сесть в кресло неподалёку от своей невесты, но не рядом, что, впрочем, его нисколько не обескуражило. Брюнетка, которая не сводила с нового гостя больших красивых глаз, воспользовалась благоприятным моментом и, отстранив Витаса, целью которого было подсесть к владельцу лошади и завязать с ним дружбу, решительно устроилась рядом с молодым археологом. Гонкур в очередной раз пожалел о своей привлекательной внешности, действующей неотразимо на тех девиц, до которых ему не было дела, но, как видно, не оказывающей никакого впечатления на ту единственную девушку, которая показалась ему интересной и умной. А старик Вандесарос, как нарочно, посматривал на всех очень внимательно, и было совершенно очевидно, что от его острых глаз не укрылось ни намерение Гонкура добиться благосклонности Мигелины, ни подобное же намерение черноглазой Ренаты, направленное на нового знакомого. Возможно, наблюдение за человеческой натурой, и в самом деле, было занятием любопытным, но молодой человек предпочёл бы, чтобы его друг не увлекался им с такой страстью.

Рядом с Ренатой на диване расположился Каремас. Гонкур бы хотел, чтобы этот юноша, даже несмотря на его явное нерасположение к нему, оказался его соседом и отделил бы от него настойчивую девушку, но желаемое, как это часто бывает, не оказалось действительностью. Обе старые дамы чинно уселись в креслах напротив, и молодой человек вновь подивился их умению казаться нечувствительными ни к жаре, ни к духоте, ни к усталости. Они сидели, выпрямившись и почти не касаясь спинок кресел, словно, не в пример остальным, не нуждались в мягких и удобных опорах. Зато господин Кенидес являл с ними совершеннейший контраст, поникнув в кресле всем своим рыхловатым телом. Впрочем, Гонкур лишь на мгновение остановил на нём взгляд и тут же забыл о существовании этого тихого и незаметного человека, потому что внимание его сосредоточилось на Витасе, очень недовольным стремительностью Ренаты и всё ещё бросавшем на неё сверлящие взгляды. Подумав, мальчик придвинул стул поближе к дивану и сел так, чтобы ни единый жест хозяина драгоценной лошади не ускользнул от его внимания. Девочки, Чор'ада и Кл'одия, пошептавшись, уселись поближе к обществу, а старик Вандесарос уединился в углу и, как определил Гонкур, приготовился к наблюдениям.

Сверкнула молния и на какое-то время сделала черноту за окном слепяще-жёлтой. Удар грома, резкий и раскатистый, прервал разговоры, а сильный порыв ветра вызвал не удовлетворение и отдых от духоты последних часов, а смутное беспокойство. Тяжёлые драпировки взметнулись вверх, но сразу же вслед за тем их втянуло внутрь. Несколько рам с силой захлопнулись, задребезжали стёкла. Молодые люди бросились приводить в порядок шторы и закрывать окна. Второй удар грома потряс дом до самого основания.

— Как жутко! — прошептал кто-то из девочек.

— Давайте погасим свет, — предложил Витас, сделав гримасу своим подружкам.

— И зажжём свечи, — подхватила Мигелина, вскакивая и удивляя Гонкура неожиданной живостью и даже детскостью.

— А потом будем рассказывать страшные истории, — таинственным голосом прибавила Рената и взглянула на интересного гостя.

Три свечи в серебряных подсвечниках почти не давали света, а яростные порывы ветра так бились в окна и стены, что, слыша их глухие удары, было странновато видеть слабые огоньки, не колеблемые ни дуновением.

Старые дамы с улыбкой наблюдали за затеей молодых, не вмешивались и не делали никаких замечаний, что способствовало непринуждённости в обществе, состоящем из представителей двух поколений.

— Господин Гонкур, начните вы, — сказала Рената, повернувшись к нему.

Её слабо освещённое лицо казалось таинственным, большие чёрные глаза отражали пламя свечей, а пышные волосы сливались с окружающим мраком.

— Охотно уступаю кому-нибудь первенство, — смеясь, отказался Гонкур. — Я человек новый, поэтому прошу отсрочки.

— Потому-то ваш рассказ и будет первым, — настаивала Рената. — Вы человек новый, значит, и рассказ ваш будет новым, а то мы уже всё друг другу пересказали и будем повторяться. Только пусть там будут привидения, и пусть нам станет очень-очень страшно.

В принципе, молодой человек не имел ничего против подобного времяпровождения, оно даже казалось ему более интересным и полезным, чем простой обмен ничего не значащими фразами, именуемый светской беседой, поэтому, чтобы не портить своим отказом благоприятного впечатления, как будто бы сложившегося о нём, он порылся в памяти, призвал на выручку всё своё самообладание и согласился.

— Ладно, я расскажу один случай, но предупреждаю, что хоть моё маленькое приключение весьма необычно, никаких привидений я не видел, так что вряд ли кому-нибудь будет очень страшно, — предупредил он.

— Рассказывайте! Рассказывайте! — зашумела молодёжь, довольная, что вечер пройдёт занимательно, а Витас так и молил его глазами начинать без промедления.

Убедившись, что старые дамы, снисходительно улыбаясь, тоже приготовились слушать, Гонкур понял, что пути для отступления у него нет, и начал рассказывать случай из своего детства.

— Однажды, — проговорил он, — мы с приятелями решили сходить в старую полуразвалившуюся церковь на краю заброшенного села. Было нам тогда лет по двенадцать, а этому возрасту присуще стремление всевозможными способами проверять своё мужество, поэтому неудивительно, что решено было идти ночью. Добраться до церкви можно было только через лес, и там мы сразу же наломали смолистых сучьев, чтобы зажечь факелы, но с этим делом пришлось подождать, потому что ветер то тушил их, то грозил перебросить пламя на деревья. Было очень темно, двигались мы медленно, часто спотыкались и падали, трусили изрядно, но стыдились в этом признаться и шли молча. Если бы в назначенный час пришли все наши друзья, мы вряд ли испытывали такой страх, но нас собралось только трое смельчаков, поэтому мы казались себе слабыми и беззащитными, и только боязнь прослыть ещё большими трусами, чем мы были на самом деле, мешала нам повернуть назад. Наконец лес кончился, и мы увидели чёрные покосившиеся дома с заколоченными окнами и дверьми. К счастью, нам не пришлось проходить между ними, а то наше мужество могло бы не устоять перед подобным испытанием. Мы обогнули село стороной и увидели церковь. Дверей там давно уже не было, так что мы зажгли факелы у самого входа и беспрепятственно прошли внутрь. Это было совсем обветшалое здание, некогда красивое и внушительное, а теперь производящее гнетущее впечатление полуразрушенными колоннами и стенами. И всё-таки, несмотря на то, что со стен и колонн отвалились огромные куски камня и штукатурки, кое-где ещё можно было рассмотреть изображения святых на фресках, и именно это показалось нам самым кошмарным. Когда кто-нибудь проносил факел вблизи такой фрески и внезапно из темноты выступал суровый лик, все вздрагивали. Одно такое лицо заинтересовало меня живым выражением страдания. Впрочем, это теперь я могу с полной уверенностью утверждать, что именно выражало это лицо, тогда же оно приковало мой взгляд без всякой видимой причины, и я даже не заметил, что мои товарищи ушли. Пройдя в другое помещение церкви через длинный переход и не видя меня рядом, они забеспокоились и принялись меня звать. Я откликнулся и хотел бежать вслед за ними, но вдруг почувствовал, что не могу сделать ни шагу: ноги словно окаменели. Ох, и страшно же мне стало! Впервые в жизни мне довелось испытать такой ужас. Я боялся, что… — Гонкур чуть было не сказал "не смогу ходить", — но вспомнил о парализованном старике и вовремя изменил выражение, — навсегда останусь прикован к этому месту. Но вместе с тем меня мучил стыд, едва я представил изумление друзей и их насмешки. Откуда им было знать про неведомый недуг? Они решили бы, что у меня отнялись ноги от страха, толкали бы меня, якобы чтобы помочь, и изводили своим весельем. Чтобы никто не заметил моего состояния, и, в то же время, чтобы не оставаться одному, я ответил, что нашёл интересную фреску, и позвал всех на неё посмотреть. Приятели прибежали и, осмотрев изображение, заявили, что таких фресок здесь много и ничего особенного в ней нет. Не успело последнее слово сорваться с губ говорившего… — Гонкур рассказывал неторопливо, а теперь сделал эффектную паузу. Выдержав её и отметив, что все глаза устремлены на него, он повторил. — Не успело последнее слово сорваться с губ говорившего, как послышался страшный грохот…

Удар грома прервал рассказчика, и, хоть гроза бушевала давно, гром гремел и молнии ослепляли собравшихся продолжительное время, сейчас все вздрогнули.

— Это был ужасный грохот, — продолжал Гонкур. — Мы застыли, чувствуя, как кровь холодеет в жилах, но, когда первый приступ страха прошёл, решили посмотреть, что случилось. Мальчики прошли вперёд, а я собрал всю волю, чтобы подчинить себе свои ноги. Медленно-медленно я сделал один шаг, потом другой и, наконец, пошёл, а потом побежал за товарищами. Когда мы миновали переход, то обнаружили, что в том помещении, откуда минуту назад ушли мои приятели, рухнул свод. Если бы они остались там, когда таинственный недуг сковал мои ноги, и не пришли смотреть на фреску, то были бы погребены под камнями.

Гонкур закончил рассказ. Сначала все сидели в тишине, обдумывая причины происшествия. Наконец, госпожа Васар прервала молчание.

— Много необъяснимого таится в мире, в котором мы живём, — назидательно сказала она. — Мне кажется, что это сам святой, чей лик вы рассматривали, спас вас, неразумных детей, от неминуемой гибели. Ничем иным нельзя объяснить внезапный недуг. А случился обвал после неосторожных слов одного из вас, чтобы напугать дерзкого и укрепить вас в вере.

Гонкур мог бы указать старой женщине на противоречие в её словах, ведь если святой наслал на ребёнка временную болезнь, чтобы спасти его и его товарищей от смерти, то как он мог вызвать обвал с целью наказания? Но молодой человек промолчал, зная, что не всегда поиск истины полезен, и иногда он способен привести к ссоре, обиде и неприязни, тем более, что голос госпожи Васар выдавал, что она считает себя непререкаемым авторитетом в области сверхъестественного. Гонкур осторожно взглянул на Мигелину, но серьёзная девушка на него не смотрела.

— Господин Гонкур, — прошептала брюнетка, — а с вами ещё когда-нибудь случалось подобное? Ну, онемение ног, например, или внезапная потеря речи?

— Никогда ни до, ни после, — кратко ответил Гонкур.

— Расскажите что-нибудь ещё, — не унималась Рената, и было ясно, что Витас от всей души поддерживает её просьбу, но пока стесняется говорить.

— Не могу вспомнить ничего, достойного внимания, — отказался Гонкур. — Расскажите лучше вы.

— Со мной никогда ничего интересного не происходит, — призналась девушка с грустной улыбкой, в которой было что-то обиженное.

Гонкуру хотелось бы, чтобы его стала упрашивать Мигелина. Он был уверен, что его память, подстёгнутая такой поддержкой, подсказала бы какой-нибудь занимательный случай. Но, к сожалению, на девушку не произвёл впечатления его рассказ, потому что она не проронила ни слова и ни жестом, ни взглядом не выразила желания слушать его вновь.

— Зато я помню немало историй, в которых участвовал Гонкур, — раздался голос из угла, где сидел старик Вандесарос. — Хотите, расскажу один случай?

— Расскажите, дедушка, — обрадовалась Рената, и Гонкур заметил, что Каремас закусил губу.

— Пожалуйста, дедушка, — попросила Мигелина, и Гонкур решил, что всё-таки совсем уж равнодушной эта девушка к нему не осталась.

— Расскажи, брат, — милостиво разрешила госпожа Кенидес.

Витас повернулся к старику, словно это помогало ему лучше слышать, но перед этим восхищённо посмотрел на замечательного гостя. Гонкур дружески улыбнулся ему, и мальчишка просиял.

— Это случилось несколько лет назад, когда мой милый Гонкур отправился в экспедицию в первый раз. Своей базой мы выбрали возвышенность в двух километрах от одного села, а поселились в старой бане. Откуда она там взялась, не знаю, но ею не пользовались с незапамятных времён, так что крыша её текла, как решето, а стены были в дырах и щелях. Дыры мы заделали, крышу починили и сочли нашу баню очень удобным жилищем. Как-то раз разожгли мы костёр, расположились вокруг поудобнее да поуютнее. Сидим, рассказываем страшные истории, как вот сейчас, а время позднее, давно наступила ночь. Рассказчики, как нарочно, Подобрались славные, один другого занимательнее, так что мы совсем себя запугали и до того дошли, что стали озираться по сторонам, не появилось бы какое-нибудь любопытное привидение, привлечённое нашими историями, ведь и привидениям, вероятно, было бы интересно узнать о себе что-то новенькое и необычное. И вот, когда нервы у всех напряглись до самого последнего предела, вдруг мы слышим: звенит что-то. То громче звенит, то тише, словно кто-то трогает струны гитары, а заиграть не решается. Волосы встали дыбом на голове, когда мы поняли, что звук идёт из пустой бани. Но рассудок всё-таки взял своё, и мы решили, что один из наших ребят незаметно пробрался туда и пугает остальных. Пересчитали: все на месте. А гитара звенит. Тут уж началась сущая паника, все сбились в кучу, дрожат. И я-то, старый дурак, никогда ничего не боялся, а тут вдруг струсил, да ещё и басни фамильные вспомнил и убеждённо так говорю, что играет Чёрный кавалер. В другое время меня бы высмеяли, и это пошло бы мне на пользу, но уж если все помешались, здравому смыслу взяться неоткуда. Один Гонкур оказался неподвержен пустым страхам. Он посидел, подумал и сказал, что пойдёт и посмотрит, кто там безобразничает. Взял головню из костра и пошёл. Он уже скрылся за углом, а мы всё к звону гитары прислушиваемся и с ужасом ждём. Вдруг гитара смолкла. Я не выдержал, схватил ружьё, побежал Гонкуру на подмогу, а сам всё прикидываю: успею или не успею. К двери подбегаю, а Гонкур навстречу выходит. "Кто там был?" — спрашиваю. "Белая дама", — отвечает. Когда подошли к костру, он показал ночную бабочку, которая запуталась в струнах гитары. Вот так-то, друзья мои. А не узнай Гонкур, в чём там дело, появилась бы очередная легенда о призраке, посетившем лагерь археологов, чтобы помешать им делать раскопки овеянного легендами старого захоронения.

Рассказ произвёл впечатление, и Гонкур вновь ощутил себя в центре внимания.

— Господин Гонкур, как же вы решились войти в пустую баню? — спросила брюнетка, расширяя глаза.

Молодой человек не успел ответить, потому что его опередил Вандесарос.

— А он, Рената, рассудил, что призрак не может играть на гитаре, ибо не обладает плотью, — разъяснил старик и добавил, бросив испепеляющий взгляд на сестру и госпожу Васар. — В самом деле, не может ведь столетиями существовать какой-то Чёрный кавалер, выходить из портрета, играть на гитаре да ещё творить всякие пакости.

Гонкур понял, что Чёрный кавалер — скорее всего, призрак, в которого верят старые дамы, и спор о нём ведётся постоянно, то затихая, то возрастая до военных действий. Колкость старика Вандесароса была неприятна госпоже Кенидес, а госпожа Васар, слушавшая историю с интересом и даже с уважительным удивлением посмотревшая на молодого археолога, теперь резко переменила своё мнение и об истории и о её герое и выглядела рассерженной и непреклонной.

— Брат, ты не прав, — строго возразила госпожа Кенидес, которая, по-видимому, не считала себя вправе промолчать, когда говорились такие кощунственные вещи, но старалась сдерживаться, чтобы дело не дошло до ссоры и у гостей не осталось неприятного впечатления от её дома. — История нашего рода подтверждает существование Чёрного кавалера, и спорить с этим безрассудно.

— А что это за Чёрный кавалер? — не выдержал Гонкур.

Витас дёрнулся вперёд всем телом, и было совершенно очевидно, что, если бы они были одни, мальчик сразу же разъяснил, какой феномен скрывается за этим именем, и любопытство молодого человека было бы тотчас удовлетворено, однако приходилось считаться с присутствием тонных старых дам.

— Разве брат вам ничего о нём не рассказывал? — удивилась госпожа Кенидес, а госпожа Васар с таким выражением обвела глазами двух археологов, словно умолчание о таком явлении, как Чёрный кавалер, было необъяснимой и почти преступной странностью.

— Я никогда не рассказываю сказок, — фыркнул неукротимый старый инвалид.

На лице Чорады промелькнул ужас, Витас злорадно ухмыльнулся, а взгляд Мигелины затуманился. Рената задорно подняла голову, следя за столкновением и поглядывая на интересного соседа, а Каремас хмуро отвернулся от Гонкура.

— И я почти ничего не знаю о Чёрном кавалере, — сказал жених Мигелины, торопясь предотвратить неминуемую стычку стариков. — Расскажите нам про него, госпожа Кенидес.

— Пожалуйста, госпожа Кенидес, — поддержал его Гонкур, руководствуясь теми же благими намерениями и опасаясь повернуть голову и встретить насмешливый взгляд неверящего в фамильный призрак старика Вандесароса, а также стараясь не глядеть на Медаса, от которого не ждал дружеского к себе отношения, несмотря на спокойствие и благожелательность последнего, потому что жениху обязательно должно быть невыносимо наблюдать за повышенным вниманием постороннего к своей невесте, как бы он не старался скрыть свои чувства.

Обеим дамам был приятен интерес Медаса и Гонкура к их призраку, поэтому они переглянулись с понимающими улыбками, а Медас, вместо того, чтобы пылать от ревности и ненависти к молодому археологу, пытающемуся привлечь к себе внимание любимой девушки, совершил непонятный для Гонкура поступок, доброжелательно кивнув своему врагу. От подобной незлобивости у Гонкура осталось двоякое чувство: ему и приятно было, что Медас не затаил на него обиду, но и досадно, так как его приветливость наводила на мысль, что он считает стойкость своей избранницы вне подозрений, и Гонкур, которому понравилась девушка, напрасно остановил свой выбор на таком недоступном объекте.

— Всем известна эта легенда, — нерешительно произнесла госпожа Кенидес. — Не будет ли скучно остальным?

— Ах, тётя, расскажите! — попросила Чорада с такой страстью, словно начисто забыла историю.

— Мама! — Витас ограничился лишь обращением, но вложил в него очень много оттенков, от просительного, относящегося к матери, до самодовольного, предназначенного Гонкуру, перед которым у него наконец-то появилось хоть какое-то преимущество. С лошадью призрак сравниться, конечно, не мог, но всё-таки…

— Мы с удовольствием послушаем, — сказала Мигелина за всех, а Рената энергично кивнула.

— Ладно, я расскажу о нашем предке, получившем имя Чёрного кавалера, для вас, господин Гонкур, для вас, господин Медас, и для всех, кто захочет меня слушать. А кто не хочет слушать сказки, — тут госпожа Кенидес метнула сердитый взгляд на брата, — пусть не слушает.

И под сверканье молний, грохот грома и вой ветра она поведала своим внимательным слушателям (большая часть которых знала эту историю наизусть, но всё равно слушала, затаив дыхание) следующее.

3

Давно это было, больше двухсот лет назад. На том одиноком холме, который вы можете увидеть из наших окон, когда молния освещает дали, а дождь льёт чуть слабее, стоял прекрасный замок. Владельцем его был Ниг'ейрос Вандес'арос, человек богатый и знатный. Красив Нигейрос был так, что соседи шутили: "Люди едут издалека, чтобы полюбоваться Замком Ру'ин, а любуются его владельцем". Но это была неправда, и, хоть многие путешественники прибавляли десятки миль к своему пути, только чтобы взглянуть на знаменитый замок, осматривали они его лишь снаружи и предпочитали держаться подальше от его стен с воротами, всегда открытыми настежь, и от его хозяина, потому что Нигейрос был настолько же жесток, насколько красив. Много гнусных поступков совершил этот человек, и лишь малую часть из них донесли до нас древние записи, но и этого было бы достаточно, чтобы самое имя его предать проклятию и никогда не вспоминать о нём, если бы он сам не напоминал о себе самым ужасным образом.

Боялись люди Нигейроса, и никто никогда не попросился бы на ночлег в его замок, несмотря на гостеприимно распахнутые ворота, слишком уж много таинственного и страшного таилось за толстыми стенами. Случалось, что в самые тихие ночи со стороны замка доносился грохот, и высокие башни освещались белым пламенем. Сначала соседи выскакивали из домов и бежали к замку, думая, что там пожар, но, приблизившись, с удивлением убеждались, что он погружён в темноту и тишину. Тогда люди поскорее поворачивали обратно и не останавливались до тех пор, пока не оказывались дома за крепко запертыми дверьми. Постепенно шум и белое пламя перестали обманывать людей и никого уже не могли выманить на улицу, но разговоры о таких необычайных явлениях не смолкали. А ещё заметили люди, что во время грозы на остроконечных верхушках башен вспыхивают голубые огни, и назвали их "дьявольскими огнями Нигейроса".

Однажды один из тех безрассудных смельчаков, которые на спор готовы залезть в саму преисподнюю, выпил лишнее и начал хвастать, что не побоится ночью в одиночку пойти к Нигейросу и посмотреть, что творится в Замке Руин. Злые приятели поймали его на слове, и решено было, что на следующую ночь этот человек, а звали его Ром'ерос, пойдёт в замок. Утром смельчак протрезвел, но было уж поздно брать слово назад, так что в полночь он отправился в гости к Нигейросу. Приятели проводили его до ворот замка, чтобы он не вздумал сбежать и отсидеться в лесу, а наутро сочинить какую-нибудь историю, сами же укрылись в ближайших кустах. Услышали они только тихий стук, когда Ромерос подошёл к замку, да скрип двери, а потом до них всю ночь не доносилось ни звука. Наутро они увидели, что из ворот вышел человек, оглянулся и быстро пошёл к деревне. Это был Ромерос.

Приятели догнали смельчака и попытались узнать у него, что же он увидел в замке, но тот молчал всю дорогу и, лишь придя в деревню, рассказал обо всём, что с ним приключилось.

Расставшись с друзьями, Ромерос вошёл в ворота и очутился на лужайке, поросшей низкой мягкой травой. Её пересекала узкая дорога и, проходя мимо двери замка, исчезала за углом. Ромерос заглянул туда, заметил вырисовывающиеся в темноте невысокие каменные строения, но осматривать их не стал. Набравшись решимости, он вернулся, постучал и стал ждать. Дверь вскоре открылась и, пропустив его внутрь, закрылась опять. Ромерос оказался в обширном слабо освещённом помещении и остановился, не зная, что делать дальше. Услышав за спиной шорох, он обернулся и увидел Нигейроса, стоящего у двери с подсвечником в руке и вопросительно смотрящего на него. Ромерос поклонился хозяину и растерянно молчал, затрудняясь объяснить свой неожиданный приход. Красота Нигейроса в эту ночь казалась страшной, а его взгляд лишал способности думать.

Видя, что гость или онемел или совсем одурел от собственного нахальства, хозяин жестом предложил ему следовать за собой, полагая, должно быть, что со временем и в другой обстановке ситуация всё-таки разъяснится. Ромерос на негнущихся ногах поднялся по широкой лестнице и через несколько тёмных залов прошёл в кабинет владельца замка. Нигейрос зажёг две свечи, указал гостю на кресло, а сам занял другое напротив. Ромерос сел и, чувствуя полную неспособность придумать подходящий предлог для своего появления здесь, продолжал хранить упорное молчание. Нигейрос подождал и, наконец, спокойно и холодно оглядев гостя, спросил, чему обязан столь позднему визиту. Ромерос начал было говорить о своей усталости и о том, что идти до деревни далеко, только поэтому он решился просить хозяина о ночлеге, но Нигейрос знаком остановил его и сказал, что дорога от замка до деревни занимает не более получаса и что он просит правдивого ответа. Отчаявшись, Ромерос рассказал о своём споре с приятелями. Нигейрос кивнул, загадочно улыбнулся, встал и вышел из кабинета. Пока хозяин отсутствовал, оробевший гость огляделся. Роскоши, которую он ожидал увидеть, здесь не было, но его поразило множество книг и странных предметов. Со стен на него смотрели наводящие страх маски, по шкафам были расставлены чучела птиц и зверей, а из угла у камина скалил зубы человеческий череп. Взгляд Ромероса упал на чучело огромного чёрного ворона, который возвышался над черепом, словно приготовившись долбить его своим длинным крепким клювом, и вдруг он с ужасом заметил, что ворон слегка повернул голову и сверкнул на него огненным взглядом. Ромерос вскочил и в панике бросился к двери, но был вынужден остановиться, увидев перед собой незаметно вошедшего Нигейроса. Тот усмехнулся и, не спрашивая о причине столь странного поведения, пригласил гостя осмотреть замок, если уж он специально для этого пришёл.

Описывать огромный замок, множество помещений и коридоров очень долго, да в этом и нет нужды. Когда Ромерос начинал рассказывать, то говорил сбивчиво, ведь за один раз он увидел столько нового и необычного, что запомнить всё это в определённой последовательности, как открывалось ему в действительности, он не мог. У него выходило, что в одном помещении находились и сосуды странной формы, и рыцарские доспехи, грудой наваленные на полу, и столовое серебро, что никак уж не могло соответствовать действительности. Ромерос обратил внимание, что многие двери были заперты и хозяин их не открывал, но спросить, что за ними спрятано, он не решился.

В замке было на удивление тихо, но один раз до Ромероса донёсся далёкий крик, как-будто бы женский, а словно в ответ — приглушённый стон где-то совсем рядом. Гость украдкой взглянул на хозяина, но тот или ничего не слышал или делал вид, что не слышал.

Больше всего Ромеросу хотелось осмотреть таинственные башни, и хозяин, будто угадав его мысли, открыл тяжёлую железную дверь в конце коридора и пригласил подняться наверх. По узкой винтовой лестнице они взбирались на площадки, обходили комнаты, в которых Ромерос не нашёл ничего странного и таинственного, а потом лезли дальше. Самая верхняя площадка имела восьмиугольную форму, была открыта со всех сторон и огорожена низким ажурным барьером. Нигейрос указал на дали, раскинувшиеся вокруг, и у Ромероса голова закружилась от необъятного простора освещённых полной луной полей, лугов и лесов. Он рассмотрел свою деревню и подивился, какой игрушкой она казалась отсюда.

Хозяин не стал показывать остальные башни, сказав, что лестницы в них слишком обветшали и по ним не ходили уже при его деде. Когда Нигейрос закончил свои объяснения, спустился со своим гостем вниз и запер железную дверь, вдали послышались медленные и лёгкие шаги. Ромеросу было известно, что хозяин живёт один и даже не пользуется услугами кухарки, а провизию и всё, что ему нужно, крестьяне раз в неделю привозят к замку и оставляют перед воротами, поэтому при звуке этих неторопливых шагов ему стало жутковато. Шаги приближались, и в темноте показалась фигура молодой женщины. Она медленно подошла к ним, и Ромерос в страхе отодвинулся в сторону, но женщина его, казалось, не замечала. Большие серые глаза её были широко открыты и устремлены на Нигейроса, маленький рот крепко сжат, волосы распущены по плечам, а двигалась она так плавно, что юбка её пышного чёрного платья почти не колыхалась при ходьбе. В ней не было ничего ужасного, но Ромерос почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове, а по спине пополз холодок. Странная женщина подошла к Нигейросу и остановилась в двух метрах от него, не произнося ни единого слова, а глаза её на застывшем лице не меняли напряжённого выражения.

Ромерос переводил взгляд с одной на другого и не знал, что и подумать. Не испытывая или не выдавая замешательства, Нигейрос спокойно взял женщину за руку и увёл, приказав гостю ждать его возвращения здесь. Когда шум шагов стих, Ромерос пришёл в себя и, решив воспользоваться одиночеством, стал открывать двери. Некоторые комнаты были заперты, а в других не оказалось ничего интересного. Чтобы узнать, что находится за запертыми дверями, он стал заглядывать в замочные скважины. В двух комнатах его встретил плотный мрак, а в третьей было довольно светло и в ней ощущалось какое-то движение. Человек или зверь бесшумно ходил от стены до стены мимо двери, но слишком близко и быстро, поэтому что-то более определённое разглядеть было невозможно. В следующей комнате было тихо и темно, а в дальней двери, видневшейся в конце бокового коридорчика, торчал ключ. Сгорая от любопытства и в то же время боясь быть разоблачённым, Ромерос прокрался туда, повернул ключ, приоткрыл дверь и замер, увидев посреди комнаты стол, покрытый чёрной материей, а у стены — пустой гроб с лежащей рядом крышкой. У Ромероса сразу пропало желание осматривать комнаты, он поскорее запер дверь и вернулся на место, куда вскоре пришёл и Нигейрос. Гроб, как бы поджидающий своего будущего жильца, так напугал гостя, что все мысли его были направлены только на то, чтобы вырваться из замка радушного хозяина. Он осторожно намекнул о своём уходе, тем более, что занималась заря, и Нигейрос не стал его задерживать.

Так завершилось приключение храброго Ромероса, благодаря которому соседи окончательно уверились, что Нигейрос продал душу дьяволу, некоторые же и вовсе считали, что он сам дьявол и есть, и в доказательство перечисляли все увиденные Ромеросом чудеса: ожившее чучело ворона, странную молодую женщину (без сомнения, околдованную), какое-то существо, запертое в комнате, гроб, припасённый неведомо для кого. Многие относили к бесовским явлениям даже красоту владельца замка. Тут же велись разговоры о таинственном грохоте и белом пламени на башнях, о голубом сиянии при грозе и о многих других чудесах. Сразу вспоминались жестокие поступки Нигейроса, а старики принимались перечислять убийства, таинственные смерти и случаи бесследной пропажи людей. Короче, разбирались и приписывались Нигейросу все совершённые когда-либо преступления, даже те, которые имели место ещё до рождения тридцатипятилетнего в ту пору хозяина Замка Руин. Но страшный нрав его был настолько хорошо всем известен, и каждый шаг его вызывал такую тревогу, что запуганных крестьян можно было понять.

Ромерос стал местной знаменитостью, ведь он был единственным человеком, осмелившемся проникнуть во владения прислужника дьявола, а то и самого дьявола, принявшего обличье смертного. Бедный парень до того зазнался и так стремился украсить свой рассказ чудесами, что скоро стал утверждать, будто видел, как Нигейросу прислуживали несколько нагих ведьм, как гроб летал по воздуху и гнался за ним, Ромеросом, и как дорогу ему то и дело преграждали кошмарные чудовища, похожие на гигантских крылатых змей. Слушая сказки завравшегося смельчака, люди смеялись, но замок всё глубже погружался в туман ужаса и почитания.

После удачи Ромероса многие хотели повторить его подвиг, но решались лишь на то, чтобы бродить ночами вокруг замка, заглядывая в ворота и прислушиваясь. Впрочем, окончилось всё это очень печально: то ли Нигейросу надоело повышенное внимание со стороны соседей, то ли Ромерос сам неудачно упал на лесной дороге, но как-то утром его нашли мёртвым с пробитой головой. С тех пор люди стали бояться приближаться к замку не только ночью, но даже днём, и Нигейрос, никем не тревожимый, вновь зажил своей непостижимой жизнью.

4

Госпожа Кенидес прервала рассказ и оглядела слушателей ясными старческими глазами.

— Начало неплохое, — вежливо сказал Гонкур, поглядывая на Мигелину, которая слушала с большим интересом. Он не мог сказать, что история ему совсем не понравилась, но ничего нового или сверхзанимательного в ней не находил. Самая обычная выдумка про окутанный тайнами старинный замок с экстравагантным владельцем. Готическая литература пронизана ими насквозь. Сколько таких сказок он слышал, о скольких читал! А сколько ещё более невероятных преданий изучал, приступая к раскопкам предполагаемого в данном месте древнего захоронения! Вот уж где проклятия, заклятия да легенды всех родов и видов одна страшнее другой окружают археолога со всех сторон! Нужно быть потомком этого самого Нигейроса, чтобы, затаив дыхание, слушать легенду в сотый раз. Вот ему, человеку незаинтересованному, и одного раза более чем достаточно.

Он очень осторожно, опасаясь встретить недружелюбный взгляд рассерженного жениха, посмотрел на Медаса и по его чуть насмешливому виду понял, что не одинок в своём восприятии.

— А что будет дальше!.. — пылко воскликнула юная хорошенькая Клодия, своей реакцией подтверждая тайные мысли Гонкура о гордости потомков своим предком, имевшим пусть преступные, но всё-таки особенности.

— Пусть потом кто-нибудь проводит меня до моей комнаты, а то я умру от страха, — закончила девочка.

— Но я не нахожу, что Нигейрос продал душу дьяволу, — заметил Медас. — Некоторые странные явления есть, только, мне кажется, их можно объяснить естественными причинами.

— Вот именно, — пробурчал из своего угла старик, и госпожа Васар поджала губы.

— А как думаете вы? — томно спросила Рената, оборачиваясь к молодому археологу.

"Проходу не даёт", — обречённо подумал Гонкур, в который уж раз пожалев о своей притягательной внешности.

— Я тоже не вижу вмешательства дьявола, — ровным голосом ответил он.

Госпожа Кенидес кивнула и улыбнулась.

— Я с вами согласна, — сказала она, немало удивив Гонкура. — Но ведь это только начало, только людская молва.

— Людям не мешало бы быть поумнее, — вставил господин Вандесарос, — и не пускать такую глупую молву.

— Глупую? — не выдержала госпожа Васар. — А как, по-вашему, можно объяснить, например, оживление чучела ворона?

— Ну, это просто, — ответил Медас. — Ромеросу показалось, что ворон наклонил голову и посмотрел на него…

— "Сверкнул огненным глазом", — подчеркнула госпожа Васар.

— Сверкнул огненным глазом, — согласился Медас и продолжал. — В то время, когда это привиделось Ромеросу, в комнату входил Нигейрос. Он мог принести свечу, то есть новый источник света, изменивший расположение теней в комнате и создавший иллюзию движения, но, даже если предположить, что свечи не было, то он должен был открыть дверь, отчего возник сквозняк, пламя горящих в комнате свечей отклонилось, тени сместились и стеклянный глаз чучела на миг попал в полосу яркого света. Оробевшему Ромеросу показалось, что это ворон шевельнул головой и "сверкнул огненным оком", хотя на самом деле шевельнулась, если можно так выразиться, лишь его тень, да стекло глаза отразило пламя свечи.

Гонкуру понравилось толковое объяснение Медаса, но он заметил, что Мигелина нахмурилась, и испытал двойственное чувство симпатии и одновременно злорадства по отношению к сопернику. Чорада и Клодия, обиженные за предка, с замка которого попытались сорвать покров таинственности, сверлили незадачливого спорщика сердитыми глазами, а Витас наслаждался назревавшим конфликтом. Госпожа Васар кипела негодованием, зато госпожа Кенидес выслушала объяснение со снисходительной улыбкой превосходства сведущей старухи над жалкой неопытностью молодого человека.

— А что же вы скажете о ночном грохоте и белом пламени в башнях? — зловеще спросила госпожа Васар.

— И о голубом свечении, мама, — тихо подсказала Чорада.

— Которое появлялось только во время грозы, тётя, — подхватила Клодия, считая, должно быть, этот факт особенно таинственным и несокрушимым для маловеров.

Все взгляды обратились на Медаса, и тот застенчиво объяснил:

— По-видимому, Нигейрос занимался какими-то химическими или алхимическими опытами. Моё предположение подтверждает свидетельство легенды, что Ромерос видел у него в замке сосуды странной формы. Во время опытов возможно взрывы, их грохот и слышали жители, а, выскочив из домов, видели вспышки света, причиной которых были эти взрывы.

— Но почему эти вспышки были во всех башнях, как рассказывала мама? — холодно спросила Мигелина. — Не мог же Нигейрос проводить опыты одновременно во всех башнях?

— Взрывы случались ночью, а в темноте яркий свет, вспыхнувший в одной башне, озарит и все остальные, расположенные на том же уровне, тем более, что они, как мне показалось, не так уж удалены друг от друга.

Наблюдая тревожную для смельчака реакцию госпожи Васар, девочек, а, главное, Мигелины, Гонкур почувствовал растущую симпатию к Медасу, твёрдо отстаивавшему своё мнение.

— А голубое свечение на острых углах предметов — явление нередкое во время грозы, — внёс он свою лепту в рассеивание тайны замка и его владельца. — Я сам наблюдал такие свечения. Раньше их называли огнями святого Эльма.

— Совершенно верно, — подтвердил Медас, дружески кивая своему сообщнику. — Это явление хорошо изучено физиками и называется коронным разрядом.

Бросив случайный взгляд на брюнетку, Гонкур обратил внимание, что она слушает вдумчиво и заинтересованно, не выказывая согласия, но и не возражая, словно ей, и в самом деле, любопытно выслушать новое мнение. Молодому человеку, несмотря на настороженное отношение к этой девушке, понравилось её поведение.

— В предании подчёркивается, что свечение появляется только во время грозы, — язвительно произнёс старик Вандесарос, готовый поддерживать каждого, кто сомневается в правдивости легенды или действии в ней потусторонних сил. — Лишь невежественные крестьяне могли испугаться этого явления, да ещё дать ему название "дьявольские огни Нигейроса".

— Уж и не знаю, насколько были невежественны соседи Нигейроса, но объясните тогда вы, образованные современные люди, что за женщина появилась в замке, где никто, кроме хозяина, не жил, что за существо было заперто в комнате, что за крики и стоны доносились до Ромероса и, наконец, почему в комнате были стол, покрытый чёрной материей, и гроб? — спросила госпожа Васар дрожавшим от гнева голосом.

Сразу воцарилось молчание, и все, почувствовав вдруг смутное беспокойство, ближе придвинулись друг к другу, настороженно посматривая на двери, окна и тёмные углы. А буря, между тем, бушевала, сотрясая дом и освещая яркими вспышками молний волны гонимого ветром дождя.

— Что ж вы молчите, молодые люди? — насмешливо спросила госпожа Васар, полностью игнорируя старого инвалида.

— Я не знаю, насколько верно легенда донесла до нас эти сведения… — неуверенно начал Медас, переглянувшись с Гонкуром и получив безмолвную поддержку. — Не знаю, насколько можно верить Ромеросу, под конец сочинявшему явные небылицы…

— Эти сведения подтверждают другие предания, — перебила госпожа Кенидес голосом твёрдым, но не оставляющим неприятного осадка, который возникал от высказываний непреклонной госпожи Васар. — После событий, о которых я вам расскажу потом, был найден труп женщины, внешность которой соответствовала описанию Ромероса. На счёт гроба ничего сказать не могу, но Нигейрос отличался мрачным характером и шутки его были жестокими, так что гроб вполне мог стоять в одной из комнат. Запертым существом оказался мальчик, который не умел говорить, ничего не понимал и только быстро ходил из угла в угол.

— Тогда всё просто, — облегчённо вздохнул Гонкур и был награждён одобрительным кивком и улыбкой Ренаты, которая, по-видимому, была больше расположена к соседу, чем к предку.

Каремас с плохо скрытой антипатией взирал на археолога, а Мигелина отвернулась, выражая этим негативное отношение к будущему объяснению гостя, неуместному в кругу потомков Нигейроса. На Гонкура нашло упрямство, и он пренебрёг признаками недовольства большей части аудитории.

— В замке никто никогда не бывал, — начал он по-своему истолковывать события, — значит, утверждать, что Нигейрос жил один, нельзя. Женщину и ребёнка не видели в деревне, но это не означает, что их не существовало вовсе. Женщина явно безумная, потому-то она и показалась Ромеросу так страшна. Кричала, наверняка, тоже она, а застонал, вздохнул или провыл мальчик. Кто эта женщина, сказать не могу. Может, это сестра или родственница Нигейроса, а может, сошедшая с ума любовница. Мальчик может быть её сыном. Про гроб после слов госпожи Кенидес мне добавить нечего. Кстати, — осенила Гонкура внезапная мысль, — Нигейрос мог специально оставить ключ в двери, чтобы напугать гостя.

Медас кивнул, полностью соглашаясь со своим неожиданно найденным единомышленником, но, к удивлению Гонкура, госпожа Кенидес тоже закивала головой, улыбаясь приветливо и спокойно.

— Я совершенно с вами согласна, господин Гонкур. И с вами тоже, господин Медас. Но ведь я только познакомила вас с Нигейросом и перечислила часть слухов о нём, а история Нигейроса ещё даже не началась. Я с самого начала знала, что вы легко объясните таинственные явления, связанные с его именем, но мы ещё послушаем, как вы отнесётесь к моему дальнейшему рассказу.

— Вот именно, — неприязненно поддакнула госпожа Васар.

— Тебе, сестра, необходимы внуки, которых ты могла бы запугивать страшными сказками, — проговорил старик Вандесарос, желчно усмехаясь. Но старая дама сделала вид, что не слышала смелой реплики брата.

Все приготовились слушать, и Рената, зябко поводя плечами, пододвинулась ещё ближе к Гонкуру, почти касаясь его плечом. Мигелина сидела на своём месте спокойно, однако её настороженный взгляд то и дело блуждал по сторонам, подолгу останавливаясь на тёмных углах. Гонкур обратил внимание, что на Медаса, своего естественного защитника, она даже не смотрела. Чорада и Клодия, нисколько не стесняясь, переставили свои стулья поближе к кругу света, отбрасываемому свечами, а Витас старательно делал вид, что он-то никого и ничего не боится. Каремас всё ещё хмурился. Господин Кенидес, хранящий утомлённое молчание с начала обеда, продолжал его хранить, и было неясно, о чём он думает и думает ли он о чём-нибудь вообще. Старик Вандесарос угрюмо сидел в своём углу, слабо выделяясь из окружающего мрака, а старые дамы взирали на всех с такой тщеславной гордостью, будто наслаждались существованием своего малоприятного предка.

5

Если бы кто-нибудь из вас подошёл к жилищу Нигейроса, то увидел бы самое отрадное и жизнерадостное зрелище: на опушке леса среди деревьев и диких кустарников на холме стоит красивый замок, обнесённый каменной стеной с постоянно открытыми металлическими воротами. Если вы приблизитесь к замку в яркую солнечную погоду, то залюбуетесь стройными линиями каменной громады на фоне синего неба с разбросанными под ним зелёными холмами и игрушечной деревенькой где-то внизу. Если вы подойдёте к замку ночью, то вас ласково встретит освещённое окно на первом этаже слева от входа. Красиво и приветливо смотрится замок, но после Ромероса никто не решается в него войти. Далеко обходят люди это проклятое место, боясь, как огня, широко распахнутых ворот. Однако случилось так, что однажды ночью заскрипели ржавые засовы и закрылись железные ворота.

Когда наступила та памятная ночь, небо заволокли тяжёлые тучи, ветер то затихал, то дул такими неистовыми порывами, что валил с ног неосмотрительно вышедшего из дома человека. Когда темнота сгустилась, и ни один луч света не мог пробиться сквозь плотную завесу туч, а ветер крепчал, гоня по земле и поднимая в воздух уже не листья и мелкие ветки, а сорванные с деревьев мощные сучья, когда молнии огненными зигзагами раскалывали чёрное небо, и в эти короткие вспышки как чудесное видение возникал Замок Руин, когда оглушительные раскаты грома нагоняли ужас даже на тех, кто укрывался от непогоды в своих крепких жилищах, когда небо готовилось утопить мир в неслыханном водопаде, низвергнутом с вышины, на дороге к замку показалась узкая телега, запряжённая медлительной старой лошадью. Перед животным шёл человек, плотно закутанный в плащ и закрывающий лицо полой. Он то наклонялся вперёд в мужественной попытке противостоять порывам ветра, то отступал на несколько шагов, когда сила ветра превышала силу человека. Исчезающая в темноте и вновь выхватываемая вспышками света группа медленно продвигалась к воротам замка.

Во дворе, ограждённом стеной, не было сильного ветра, но он так гудел и выл, налетая на башни, что в громовых раскатах чудился грохот рушащихся камней.

Человек в плаще постучал в дверь и, когда она открылась, попросил разрешения переночевать. Нигейрос, защищая рукой пламя свечи, пристально вгляделся в приезжего и любезно отступил в сторону, давая проход гостю. Тот поблагодарил за приют, но, прежде чем войти, спросил, не найдётся ли поблизости какого-нибудь укрытия для лошади, причём проявил такую заботу об усталом животном, что захотел непременно отвести его сам. Нигейрос проводил его к каменным пристройкам и, пока гость выпрягал лошадь, крепко запер ворота. Загремели ржавые засовы, лязгнули и взвизгнули ключи в старых замках, и через два дня, когда буря стихла и люди вышли из домов, стала обсуждаться ещё одна загадка Замка Руин.

Буря заглушила звуки, и гость не заметил, что стал пленником Нигейроса. Он вошёл в замок, вслед за хозяином поднялся по лестнице и был введён в уютную красивую комнату.

Нигейросу не надо было вглядываться в лицо незнакомца, потому что он ещё внизу успел разглядеть каждую его черту, а путник, который был человеком очень молодым и, вероятно, поэтому робким и даже испуганным, пришёл к удовлетворительному выводу, что хозяин не отличается любопытством.

— Здесь вы можете переночевать, — сказал Нигейрос. — Но как мне вас называть?

— Меня зовут Рав'ирос С'адос. Я еду к родным. Недалеко от вашего замка меня застала буря, и я очень благодарен вам за приют. Но кто вы и как называется этот чудесный замок? Я не видел его при свете дня, но зато любовался им при вспышках молний. Он смотрелся так приветливо, что я был почти уверен в гостеприимстве его обитателей.

— Моё имя Нигейрос Вандесарос, а замок называется Замком Руин. Если он вам понравился, то я счастлив видеть вас своим гостем и, надеюсь, на продолжительное время.

— Я очень благодарен вам, господин Вандесарос, — ответил гость со слабой улыбкой, — но остаться здесь надолго не смогу. Завтра утром я уеду.

— Жаль, очень жаль, — отозвался Нигейрос со скрытой усмешкой. — А я-то надеялся, что вы скрасите моё одиночество, господин… Садос. Но вы устали и проголодались. Если позволите, Я принесу вам ужин сюда.

Гость, успевший снять длинный плащ и шляпу и оказавшийся в сером костюме, украшенном лишь кружевами, который, несмотря на простоту, смотрелся на его тонкой фигуре весьма изящно, благодарно улыбнулся и, подойдя к зеркалу, пригладил недлинные пышные белокурые волосы. Теперь он казался ещё более юным, чем прежде, а глаза его то смотрели решительно и строго, то блуждали в почти паническом испуге.

— Я живу один, — заговорил Нигейрос, вернувшись в комнату с подносом в руках и принимаясь расставлять принесённые блюда на столе, — поэтому вынужден сам о себе заботиться… и о гостях тоже.

— Разве вы не держите прислугу? — удивился юноша. — Даже кухарку?

— Здесь нет никакой прислуги. Я сам выполняю обязанности и кухарки и слуги. Это совсем не сложно, если привыкнуть, зато не приходится по десять раз объяснять одно и то же и всё-таки не добиваться результата, никто не приходит ко мне в комнату с ненужными докладами, не мешает, не подслушивает, не подглядывает, не сплетничает и не путается под ногами.

— С этой стороны выгода одиночества мне никогда не представлялась, — рассмеялся гость и, чувствовалось, что он перебарывает себя, силясь держаться непринуждённо и весело.

— Зато я довольно рано пришёл к этому выводу и постепенно, одного за другим, рассчитал всех своих слуг, привыкая обслуживать себя самостоятельно, а это несложно, потому что вкусы мои просты и неприхотливы.

— Но, если бы вы женились, вам пришлось бы расстаться с вашей спокойной жизнью, — заметил гость.

— Жена может привыкнуть к порядкам в замке так же легко, как и я, — ответил Нигейрос.

— Но захочет ли она? — спросил юноша, подчёркивая этим, что у женщины могут быть свои взгляды на проблему прислуги. В таком большом замке молодая женщина чувствовала бы себя одиноко, да и заботиться о нём нелегко.

Нигейрос усмехнулся, пожал плечами и ничего не ответил.

Утром буря почти не стихла, но гость всё-таки решил уехать. Не желая будить хозяина, он тихо спустился вниз и убедился, что ворота заперты. Пришлось вернуться и ждать.

Нигейрос не выходил долго, а когда появился, то был ещё любезнее и предупредительнее, чем накануне. Увидев гостя, одетого по-дорожному и готового к уходу, он не скрывал своего удивления.

— Вы встали так рано, господин Садос! — сразу же заговорил он. — Если бы я знал, что вы привыкли вставать с рассветом, то вам не пришлось бы меня ждать.

— Я собирался уехать рано утром и боялся вас потревожить, потому что и без того причинил вам много хлопот, но ворота оказались заперты, — объяснил юноша.

— Неужели вы хотите уехать?! — воскликнул Нигейрос. — Взгляните в окно: буря ещё бушует, а дождь льёт как из ведра. Нет-нет, вы сегодня никуда не уедете. Я не могу отпустить вас в такую погоду.

— Я очень благодарен за вашу заботу, господин Вандесарос, но я спешу, — возразил гость, и в голосе его проскользнуло нетерпение.

— Ну, раз вы спешите, то делать нечего, но сначала вы позавтракаете. Какой же я буду хозяин, если отпущу вас голодным? Этак я проиграю спор о преимуществах жизни без прислуги.

И, не дожидаясь согласия, Нигейрос пошёл к двери.

Завтрак был подан не так быстро, как ужин, и юноша долго расхаживал по комнате, поглядывая на часы. Когда же, наконец, стол был накрыт и хозяин с гостем поели, Нигейрос спросил, лукаво посматривая на отъезжающего:

— А куда вы так спешите, господин Садос?

— Я уже сказал, что еду к своим родным. Меня ждут, поэтому позвольте мне уехать, господин Вандесарос, — ответил гость, с растущим беспокойством глядя на Нигейроса.

— Кто же вас задерживает, господин Садос? — откровенно усмехаясь, спросил хозяин. — Пойдёмте, я вас провожу.

Гость встал, всё ещё чувствуя тревогу, вышел из комнаты и направился к лестнице.

— Нет-нет, господин Садос, мы пройдём не здесь, — остановил его Нигейрос. — Ступайте за мной.

Они прошли через несколько залов, по длинному коридору, поднялись по маленькой лесенке и очутились перед закрытой дверью. В ней не было ничего примечательного, однако при виде этой двери сердце юноши учащённо забилось, словно в предчувствии чего-то ужасного. Нигейрос вставил ключ в замок, оглянулся на своего спутника, открыл дверь и ввёл его в небольшую комнату. Другого выхода из неё не было, да гость его и не искал. Глаза его были прикованы к столу посредине, на котором лежало нечто, накрытое чёрным покрывалом, а лицо его стало медленно приобретать оттенок бумаги.

Хозяин вошёл следом и запер дверь. Юноша быстро обернулся, поднёс руку к горлу, хотел что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни звука. Нигейрос стоял в эффектной позе, опершись плечом о косяк, скрестив руки на груди, слегка откинув красивую голову и с дерзкой насмешкой глядя на гостя. Прошло несколько длинных тяжёлых секунд, прежде чем гость смог глухо проговорить:

— Что это значит?

— Это я вас хочу спросить, господин… Садос: что это значит?

Лицо Нигейроса стало суровым, когда он подошёл к столу и резким движением откинул покрывало, открывая лежащее на столе тело. Смерть не стёрла печати жестокости с лица этого сорокалетнего мужчины, но даже углубила угрюмые складки около губ и на лбу, пробитом слева каким-то тяжёлым и острым предметом.

Юноша вздрогнул и прикрыл глаза рукой.

— Почему вы, девушка, везёте с собой такой груз? — крикнул Нигейрос, пронзая взглядом своего гостя. — Этого человека убили вы?

Гость слабо вскрикнул и упал без чувств.

6

— Госпожа Кенидес, я поражён вашим талантом рассказчицы, — заявил Гонкур, когда старая дама замолчала. — Никогда не слышал ничего подобного.

— Интересно предание, молодой человек, поэтому и слушать интересно, — ответила госпожа Васар и метнула негодующий взгляд в тёмный угол, из которого тотчас же послышался приглушённый смешок.

Гонкур не успел додумать до конца возможность ревности госпожи Васар к своей родственнице, искусство изложения которой вызвало такое восхищение, потому что взгляд Ренаты лишил его душевного равновесия и вызвал опасение, что эта девушка всё-таки отравит ему радость свидания с дедом Вандесаросом.

— Предание интересное, а рассказчица я плохая. Что было, то и пересказываю, — скромно сказала госпожа Кенидес.

"Интересно, если бы Мигелина нашла меня достойным внимания и строила мне глазки, как Рената, разонравилась бы она мне или нет?" — спросил сам себя Гонкур и решил, что очарование девушки состоит, прежде всего, в недоступности. Посмотри она на него приветливее — и он бы сейчас же решил, что она похожа на всех остальных весьма приземлённых особ, которых привлекает в мужчине красивая внешность, а не душевные качества, и которые готовы заигрывать с первым встречным, лишь бы он был хорош собой. Он был убеждён, что, если бы его внешность не была так притягательна, Рената не обратила бы на него никакого внимания.

— Я тоже удивлён не столько содержанием, сколько формой рассказа, — вмешался Медас, упорно не подозревавший в молодом археологе опасного соперника. — Однако вы остановились на самом интересном месте, госпожа Кенидес. Я с нетерпением жду продолжения.

Гонкур предвидел, что неосторожные слова жениха Мигелины о разнице между формой и содержанием рассказа придутся не по вкусу потомкам этого препротивного Нигейроса, и с тревогой ожидал, что сейчас на Медаса накинется нетерпимая госпожа Васар. И в самом деле, её не смягчило желание молодого человека дослушать легенду до конца, и она открыла было рот, чтобы резко и желчно одёрнуть невежу, но не успела.

— Тому, кто восхищается только формой, а не содержанием, должно быть безразлично, будет продолжение или нет, — съязвила Рената, задетая холодным взглядом Гонкура и срывающая досаду на ни в чём не повинном Медасе.

— Я же сказал, что жду продолжения, — добродушно отмахнулся молодой человек, — значит, я глубоко заинтересован и содержанием. Пожалуйста, Рената, не придирайся ко мне.

— А вас, господин Гонкур, предание заинтересовало? — спросила неутомимая охотница за сердцем нового гостя.

Гонкуру показалась завидной участь человека, к которому придираются. По его мнению, гораздо хуже было положение несчастного, которого одаривают томными взглядами, приветливыми улыбками и заботливыми расспросами.

— Да, конечно, — сказал он и слегка отодвинулся от настойчивой девушки, не учтя, что при этом он придвигается ближе к Мигелине, на что та отреагировала ответным передвижением прочь от молодого человека.

— Но что же случилось дальше, госпожа Кенидес? — спросил Гонкур, пытаясь скрыть смущение.

— Тётя Оратанз, расскажите, пожалуйста, — попросила Клодия.

— Нет, на сегодня хватит, уже поздно, — возразила госпожа Кенидес и улыбнулась. — Завтра, если будет желание слушать, я закончу историю.

— Но, тётя Оратанз, сейчас не так поздно. Расскажите ещё, — запротестовала Чорада.

— Девочки, вы прекрасно знаете, что было дальше, — вмешалась госпожа Васар.

— Но тётя так прекрасно рассказывает! — не удержалась Рената.

— Кто-то осуждал меня за восхищение формой рассказа, — как бы сам себе, но достаточно громко сказал Медас.

Рената сердито повернулась к нему, но не смогла удержаться и рассмеялась.

— Уже поздно, — стояла на своём госпожа Кенидес. — Не забывайте, что господин Гонкур только что с дороги и, конечно, устал.

Гонкур видел, что Мигелина не прочь слушать легенду хоть всю ночь напролёт, поэтому ссылка на усталость недавно приехавшего гостя могла вызвать у девушки лишь неприязнь к нему. Да и что это за мужчина, из-за усталости которого прерывается интересный рассказ?

— Да он вовсе не устал! — не выдержал Витас. — Я же вижу. Правда, господин Гонкур?

— Как тебе не стыдно! — рассердилась Мигелина. — Не смей так разговаривать с взрослыми! Сейчас же извинись!

Гонкур предпочёл расценивать её гнев с наиболее выгодной для себя позиции, но за смущённого мальчика заступился:

— Он ни в чём не провинился, сказав правду. Я, действительно, не устал, и с удовольствием бы послушал продолжение.

— Не надо портить ребёнка, господин Гонкур, — вступил в разговор Каремас, сквозь маску вежливости которого проглядывала недоброжелательность. — На него не так легко воздействовать, а если прощать ему ошибки, то он совсем отобьется от рук.

Гонкур, с трудом сохраняя серьёзный вид, предпочёл согласиться с юношей, тем более что Мигелина, разделявшая стремление брата усиленно воспитывать мальчика, согласно кивала и смотрела на археолога осуждающе.

— Извините, господин Гонкур, — сказал Витас с подкупающей убедительностью и весело улыбнулся.

"Вот уж кто не похож на ребёнка, за каждым шагом которого следят", — подумал молодой человек.

— На первый раз прощаю, — строго ответил он, решив подыграть Мигелине, а заодно уж и Каремасу, неизвестно из-за чего на него взъевшемуся.

— Но всё-таки пора отдыхать, — заключила госпожа Кенидес, словно не заметив попыток старших детей воздействовать на младшего. — Посмотрите-ка в окно: буря не стихает. Она, наверное, такая же, какая была в ту ночь. А если она продлится два дня, то, по преданию, надо ждать беды.

— По преданию, беды можно ждать от всего: от погоды, от гостей, от любой смерти, — проворчал старик в углу. — Нигейрос переусердствовал в своём проклятии. По его милости, нам нельзя спокойно вздохнуть.

— Не будем ссориться хотя бы сегодня, брат, — обратилась к нему госпожа Кенидес. — Надеюсь, мой рассказ не повлечёт за собой появления призрака, и ночь пройдёт спокойно. Желаю всем хорошо отдохнуть. Вас, господин Гонкур, мой брат не захотел уступить моим заботам и пожелал сам позаботиться о ваших удобствах, но, если вам что-нибудь понадобится, сразу же обращайтесь ко мне.

Когда все разошлись и гостиная опустела, старик Вандесарос выехал на середину комнаты.

— Как тебе это нравится, дружок?! — возмущённо спросил он. — Если буря продлится два дня!..

Гонкур не был посвящён в тайну споров, ведущихся вокруг предания, и его забавляла горячность друга, нетерпимость госпожи Васар и старания хозяйки дома сохранить мир при обсуждении опасной темы. Ему было странно, что обычной легенде может придаваться такое большое значение и особенно было непонятно, почему так выходит из себя умный, знающий жизнь старик.

— А что тогда случится? — поинтересовался Гонкур.

— Ничего не случится, глупости одни! — вновь раздражился господин Вандесарос.

— Дед, ты расскажешь, что было дальше? — спросил молодой человек, любопытство которого было возбуждено скорее разговорами о предании, чем самим преданием, а также желанием побыстрее понять, в чём суть проклятия, которое так всех страшит.

Старик рассмеялся.

— В искусстве рассказывать сказки я не могу сравниться со своей сестрой, — сказал он. — Если тебе интересно узнать про этого негодяя, то подожди до завтра, не порть впечатления. Да и сестре ты доставишь удовольствие. Только было бы лучше не забивать подобными легендами головы ни взрослым, ни, тем более, детям. Пойдём спать. Я уложу тебя в своей комнате.

— А где ляжешь ты?

— В гостиной напротив.

Гонкур знал, что всем людям нелегко менять устоявшиеся привычки, и понимал, что наиболее тяжело это инвалиду, приноровившемуся к высоте кровати в своей комнате и к расположению предметов.

— В гостиной лягу я, — решительно возразил Гонкур. — И ты, дед, мне лучше не возражай, а то я уеду от тебя завтра же, пораньше… если железные ворота не будут заперты и перед ними вместо часового не будет бродить Нигейрос с алебардой.

— Вижу, что ты не поддаёшься страхам, Гонкур, — улыбнулся старик. — Готов взглянуть в лицо Нигейросу?

— Если ты меня представишь ему, дед. Я так много о нём слышал, что не прочь с ним познакомиться. Только, к сожалению, мне почти ничего о нём не известно. Я не знаю даже смысла проклятия, которое, как я понял, он завещал потомкам. Вижу, что все чего-то боятся, но чего именно, не знаю. Всё туманно, неопределённо.

Вид у старика стал озабоченным и сердитым.

— Ты прав, — вздохнул он. — Все боятся. Старухи говорят о проклятии с гордость. Они довольны, что только над одними нами довлеют слова маньяка, считают себя избранными и не замечают, что губят детей. Те по ночам даже в своих комнатах дрожат от страха: а вдруг появится Чёрный кавалер.

— Разве он появляется? — удивился Гонкур.

— По преданию, бродит по всему дому. В знак беды.

— Ты его видел? — полюбопытствовал молодой человек.

— С ума ты сошёл, что ли? — рассердился господин Вандесарос. — Не хватало, чтобы у меня тоже начался бред! Дети тебе скажут, что видели его не раз. Не знаю уж, расстроенное ли воображение тут виновато или им друг перед другом стыдно признаться, что не видели семейного дьявола, но они кричат, что он на их глазах выходил из портрета.

— Есть и портрет? — Гонкур сразу заинтересовался вещественным доказательством существования Нигейроса.

— Висит в другом конце дома, там, где нежилые комнаты.

— А кто чаще всех видит Нигейроса?

— Витас. К нему он, понимаешь ли, является каждую ночь. Часа в два. А мне доподлинно известно, что в это время он крепко спит.

— Спит и видит Нигейроса.

— Возможно, — усмехнулся старик и добавил. — Это игра, и мне за него не страшно, но вот кто меня очень тревожит, так это Чорада.

У Гонкура было слишком много новых впечатлений, и он не успел присмотреться к тихой девочке, но он привык относиться к мнению своего друга со всей серьёзностью. Раз старик беспокоится, значит, повод для этого есть.

— К Чораде он тоже является?

— Она утверждает, что видела его только один раз. Я хорошо помню ночь, когда она всех нас сильно перепугала. Её мать, как обычно, приехала погостить с ней и Клодией. И, как обычно, завели разговор о Нигейросе, перечисляли случаи его появления, а когда разошлись на ночь, было далеко за полночь. Я ещё некоторое время читал у себя в комнате, а когда собрался ложиться спать, услышал дикий вопль. Подняться с кровати и пересесть в кресло я не мог, а если бы это мне и удалось, то я не сумел бы одолеть лестницу на второй этаж. Представляешь, каково мне было слышать, как наверху суетятся и кричат. Я улавливал имя Чорады и строил страшные догадки. Потом ко мне спустилась Мигелина и объяснила, что Чорада видела Чёрного кавалера. Будто бы видела. С тех пор ничего подобного не происходило, но я заметил, что девочка стала очень нервная и беспокойная.

— А её мать? — спросил Гонкур, удивляясь, что тревожное происшествие с дочерью не заставило госпожу Васар стать осторожнее и оградить впечатлительного ребёнка от страшных рассказов.

Старик горько усмехнулся.

— Мать? Сложно объяснить. С одной стороны, она, конечно, обеспокоена состоянием дочери, но с другой, ей лестно, что именно её дочери, а не кому-то ещё посчастливилось увидеть призрак. В видения остальных детей никто, конечно, не верит.

— Странная позиция.

— Страшная позиция, — поправил господин Вандесарос. — Временами, Гонкур, я просто боюсь. Меня не отпускает мысль, что общая обстановка в доме приведёт к какой-нибудь беде. Когда во всём хотят видеть проявление рока, то любое незначительное и случайное событие будет укреплять веру в предопределённость. А если говорить начистоту, то лично мне кажется, что кто-то из наших предков, будь он неладен, пробовал себя в качестве литератора, сочинил галиматью и благополучно скончался. Потом, через много лет, а может, десятилетий, другие скучающие представители нашего рода нашли разрозненные пожелтевшие листки, приняли всё за чистую монету и принялись домысливать и дополнять бред почившего неврастеника…

Вдруг старик вздрогнул и напрягся, всматриваясь в тёмный угол у двери.

— Кто это там стоит? — неуверенно спросил он.

Гонкур подошёл к двери и поднял подсвечник. Свет упал на крайне смущённую мраморную женщину, застывшую в напрасной попытке прикрыть наготу куском случайно подвернувшейся ткани, вполне достаточным, чтобы при более умелом использовании три раза обернуть тело. Господин Вандесарос засмеялся и покачал головой.

— Поживёшь среди умалишённых, так последний ум потеряешь, — оправдывался он. — Мне показалось, что я вижу бледное лицо красавца с портрета.

— Он, и правда, так красив? — поинтересовался молодой человек, едва сдерживая смех.

— Наши женщины, хоть и проклинают его на все лады, но на портрет смотрят с восхищением.

— Дед, ты мне его покажешь? — спросил Гонкур, готовый сию же минуту идти осматривать объект стольких разговоров.

— Покажу, конечно. Отчего ж не показать? Только потом. Что-то сердце у меня сегодня болит.

Старик приложил руку к левой стороне груди, и Гонкур, помнивший о его обычной выдержке, забеспокоился.

— Может, позвать врача? — предложил он.

— Не стоит тревожить людей по пустякам, — отказался господин Вандесарос, печально улыбаясь.

— Выпей хотя бы капли, — настаивал Гонкур.

— И капли не нужны. Пройдёт само.

Старик вдруг оживился и взглянул на своего друга с прежним лукавством.

— А ты произвёл впечатление на здешнее общество. Тебя, мой дорогой, опасно представлять дамам.

Щёки молодого человека слегка порозовели.

— По-моему, в местных сердцах безраздельно царит Нигейрос, — нашёлся он.

— Нигейрос? Безраздельно? Хм… — старик захихикал. — Ты способен потеснить даже Нигейроса. Во всяком случае, сегодня Рената вряд ли будет думать о Нигейросе.

— Какое мне дело до Ренаты? — неохотно спросил Гонкур, очень недовольный характером, который приняла беседа.

— Девушка хорошая… красивая… да, — продолжал безжалостный старик.

Гонкур сердито посмотрел на друга.

— Ах, извини, пожалуйста, — спохватился тот. — Тебя ведь интересует не Рената, а моя племян…

— Дед! — в отчаянии остановил его гость.

— Что? — вкрадчиво спросил старик, которого всегда забавляла странная робость молодого человека при общении с девушками и его смущение, когда начинали говорить о его невольных победах.

— А… А почему Каремас смотрит на меня так, словно терпеть меня не может? Что я ему сделал? Или это неприязнь, возникающая от несовместимости характеров?

— Не нужно ни психологии, ни философии, потому что ответ прост до предела. Каремас вот уже полгода страстно влюблён в Ренату, а она и раньше-то не отвечала на его чувство, а с тех пор, как появился ты, на него даже не глядит.

— Но меня совсем не интересует эта девушка! — с негодованием воскликнул Гонкур.

— Зато её очень интересуешь ты.

Наступило молчание. Подумав и отвергнув несколько пришедших на ум линий поведения на завтра, Гонкур вздохнул. Он очень хотел прекратить ухаживание Ренаты, но боялся обидеть её резкостью. Наверное, девушкам трудно признавать, что их нежные чувства не находят отклика, а сами они не вызывают желания продолжить знакомство. Потерпев поражение, прежние поклонницы Гонкура не на шутку оскорблялись, и молодому человеку не хотелось повторения обычной истории.

7

Гонкур прошёл в комнату господина Вандесароса, чтобы помочь ему лечь, и удивился силе и ловкости друга. Он готовился бережно на руках перенести старика с кресла на кровать, а потом, как маленького, переодеть в пижаму, но тот быстро подкатил кресло к кровати, подтянулся на руках и в один миг не то перевалился, не то перекатился на неё.

— Что смотришь? — спросил он, заметив взгляд Гонкура.

— Ничего.

— Удивлён моей сноровкой? — самодовольно спросил старик, которому нелегко было овладеть этим способом укладывания спать, и потому он чувствовал естественную гордость.

— Да, пожалуй.

У Гонкура вновь мучительно защемило сердце от беспомощности друга.

— Устраиваюсь на ночь я сам, а вот утром без посторонней помощи обойтись не могу. Ко мне приходит Каремас и переносит в кресло.

Глаза старика погрустнели.

— Другие и лечь-то не могут сами, — неуклюже ободрил его Гонкур.

— Тоже верно. Но скоро я научусь и вставать самостоятельно. Я уже почти нащупал способ. Идёшь спать?

— Помочь тебе раздеться?

— Нет, уж это я сумею сам. Приятных сновидений, дорогой. Если придёт Нигейрос, позови меня.

Гонкур засмеялся.

— Договорились, дед. Спокойной ночи.

Он прикрыл дверь в комнату старика, прошёл в гостиную и сразу же постелил на кожаный диван приготовленные стариком одеяла и простыни, чтобы почитать в постели и сразу же выключить свет, едва почувствует приближение сна, затем он медленно снял пиджак, ещё медленнее повесил его на спинку стула, сел и задумался, машинально разглаживая морщинку на рукаве рубашки и глядя на свои сапоги. Мысли скакали с предмета на предмет, ни на чём не задерживаясь, но возвращаясь снова и снова то к людям, с которыми сегодня познакомился, то к впечатлениям дороги, то к инвалиду, пытающемуся достигнуть хотя бы видимости самостоятельности, то к странному Нигейросу, легенду о котором ему начали рассказывать. Впечатлений было слишком много, и немалое место в его мыслях занимала Мигелина, своим равнодушием, в котором не было ничего показного, задевавшая его самолюбие и разжигавшая интерес к себе. Вот брюнетка проще и понятнее. Сразу видно, что он ей понравился, и она этого не скрывала, а напротив, своим вниманием проявляла даже назойливость. Будь эта особа скромна, её красота только бы выиграла. И что у него за несчастная судьба? Почему к нему липнут девицы, которые его не интересуют, а единственная понравившаяся ему девушка ясно даёт понять, что он ей безразличен, если не более?

— Извините, я вам не помешаю? — раздался приятный женский голос.

Гонкур так вздрогнул, что стукнулся плечом об угол стола. Потирая ушибленное место, он с тревогой взглянул на дверь и увидел Ренату.

— Что вам угодно? — осведомился он охрипшим от волнения голосом.

"Теперь девушки ко мне стали являться прямо в спальню, — подумал он с растущим беспокойством. — Только бы никто не узнал, а то попробуй объясни её присутствие у меня. Как бы её повежливее спровадить?"

— Я хотела узнать, не нужно ли вам чего-нибудь? — сказала девушка.

Это, конечно, было очень любезно, но надо было от неё поскорее отделаться, поэтому он ответил возможно холоднее:

— Нет, спасибо. У меня есть всё необходимое.

Гонкур ожидал, что, встретив такой суровый приём, она тут же уйдёт, и приготовился как можно приветливее пожелать ей спокойной ночи, но, к его ужасу, девушка прошла в комнату.

— Можно войти? — спросила она, когда оказалась уже у стола. — Вы ведь ещё не ложитесь спать?

Гонкуру ничего не оставалось, как сказать:

— Садитесь, пожалуйста.

Он снял со спинки стула пиджак и накинул на плечи, потому что в особняке, где хозяйкой была столь изысканная старая дама, как госпожа Кенидес, принимать гостью, находясь только в рубашке, казалось ему не совсем удобным. К несчастью, разобранная постель была слишком на виду и чрезвычайно смущала молодого человека. Поправить дело было нельзя, и ему оставалось лишь хмуро наблюдать, как Рената, изящно подобрав платье, садится в кресло.

— Вам здесь нравится? — непринуждённо спросила девушка.

— В городе я ещё не осмотрелся, а в доме очень нравится, — вежливо ответил Гонкур, удивляясь, как ей не стыдно являться в спальню к почти незнакомому мужчине.

— О, здесь очень хорошо! — воскликнула Рената и замолчала, не зная, что добавить.

Когда она шла сюда, ей казалось, что разговориться с молодым археологом не составит труда, а на деле она не могла придумать, что сказать.

— Вам не холодно? — спросил Гонкур, чтобы прервать тягостное молчание.

— Да, немного. Здесь прохладно.

"Вот и шла бы к себе", — с неприязнью подумал Гонкур, снимая пиджак и протягивая ей. Рената закуталась в него и уютно устроилась в кресле, заставив молодого человека позавидовать её самообладанию. Повернув к мрачному археологу голову, она спросила, улыбаясь:

— А вы не посылаете меня в душе к чёрту?

— Я?.. Н-нет, — промямлил Гонкур и вдруг неожиданно для себя засмеялся, сразу почувствовав себя легко и свободно. Теперь даже расстеленная постель перестала представляться ему в кошмарном виде.

— Не сердитесь на меня, — жалобно сказала Рената, — мне просто очень скучно. Здесь хорошо первые два дня, а потом всё надоедает, потому что говорят на одну и ту же тему: Нигейрос, Замок Руин, Чёрный кавалер. И так в каждый мой приезд. Сначала я очень боялась таких рассказов, а потом и это надоело. Сколько о нём можно говорить? А не говорить ещё скучнее. И ведь никто, абсолютно никто его не видел!

— А Чорада? — спросил Гонкур.

— Вам и это успели рассказать? Кто же? Дедушка?

Гонкур кивнул.

— Я думаю, Чораде только показалось, что она его видела. Наслушалась страшных историй, осталась в комнате одна, а в это время или тень мелькнула, или дверь скрипнула, или… статую какую-нибудь увидела в темноте, их здесь много. Я в детстве тоже боялась каждой тени, всё мне казалось, что меня подстерегает Чёрный кавалер, но мама это заметила и стала отсылать меня в детскую, когда речь заходила об этой легенде, и скоро мои страхи прошли. Нервы, наверное, стали крепче.

Гонкур одобрил действия госпожи Гарс, избавившей свою дочь от ненужных переживаний.

— А сколько лет Чораде? — поинтересовался он.

— Пятнадцать.

Молодому человеку эта задумчивая девочка казалась значительно моложе, но всё же он предположил:

— Может, и её страхи со временем пройдут?

Рената покачала головой.

— Не знаю… — протянула она. — Дедушка за неё очень боится. Он думает, что никто этого не замечает, но я вижу, как тревожно он смотрит на девочку, когда кто-нибудь упомянёт о Нигейросе.

— Почему вы называете его дедушкой? — удивился Гонкур. — Ведь его сестру вы зовёте тётей.

— Даже не знаю. Как-то получилось само-собой… Понимаете, когда его парализовало и его привезли сюда, тётя Оратанз была не слишком довольна… ну, тем, что он будет здесь жить. Говорят, в молодости они постоянно ссорились. Да и сейчас тоже, — Рената засмеялась. — Вначале дедушка был очень несчастен и одинок. Мигелина вообще нелегко сходится с людьми и с ним тоже долгое время была очень холодна, дядя — тоже. Тётя старалась, чтобы он почувствовал себя в доме хорошо, но это ей не удавалось, потому что они давно не виделись и отвыкли друг от друга. Только Витас и Каремас к нему привязались сразу, но их никогда не было дома. Мне стало очень жалко старика, ну и… как-то так получилось, что я назвала его дедушкой. Теперь я даже не могу себе представить, что его можно назвать дядей. Дедушка. Очень милый и славный дедушка. Какой же он дядя? У меня никогда не было дедушки, а мне всегда хотелось его иметь. Кстати, его все так называют: и Каремас, и Витас, и Мигелина, и Чорада, и Клодия. А он не возражает. По-моему, ему даже нравится.

Гонкур не думал, что возвращение в родной дом было для старика Вандесароса так мучительно, и он почувствовал к девушке благодарность за то, что она отнеслась к инвалиду с такой добротой.

— А я привык называть его "дед", — признался он. — И это тоже вышло как-то само собой. Да он и был мне почти дедом: и поворчит, и на ум наставит.

— Дед… дедушка… — оценивающе произнесла Рената, чуть склонив красивую голову и прислушиваясь к звукам этих близких по значению слов. — Почти то же самое, но «дедушка» как-то ближе, роднее.

— Наверное, поэтому я и называю его «дед». Я ведь ему не родня. Он мне просто друг.

— Просто друг… Как легко вы это говорите! Друг… Мне бы хотелось, чтобы у меня были друзья, но у меня их нет, ни одного.

— Совсем? — удивился Гонкур. Ему как-то не верилось, чтобы у этой привлекательной, бойкой и очень неглупой девушки не было друзей. Кто-кто, а уж она должна была иметь десятки.

— У меня есть знакомые, родственники, подруги, с которыми можно хорошо провести время и поболтать о пустяках, а настоящих друзей нет. Моя мама была мне другом, но она умерла. Наверное, папа тоже был бы мне другом, но он умер так давно, что я знаю о нём только из рассказов мамы. А больше у меня не было друзей. Настоящий друг — большая редкость. Дедушка вам настоящий друг?

Гонкур совсем размяк от этого откровенного и очень неожиданного разговора. Он задумался и произнёс с особым значением:

— Да, это настоящий друг. Испытанный и надёжный. Мы были вместе во многих экспедициях, и я могу сказать это с полным правом.

— Дедушка тоже называл вас испытанным другом, — сказала Рената. — Вы со мной познакомились только сегодня, а я вас знаю очень давно. Дедушка о вас много рассказывал.

— Хорошего? — пожелал уточнить молодой археолог, хотя и не сомневался в ответе.

— Да. Очень.

— Что бы он обо мне ни говорил, это ничего не значит в сравнении с тем, что сделал он, — твёрдо произнёс Гонкур. — Он спас мне жизнь.

— Расскажите, — попросила девушка.

Гонкур начал говорить и, по мере того как воспоминания оживали в нём в страшных подробностях, лицо его омрачалось.

— Мы должны были устроить лагерь в горах и пришли к назначенному месту на день раньше, чем ожидалось. Конечно, все этому очень радовались. Устроили даже маленький праздник. А ночью случился обвал. Я не видел, как камни сталкивались друг с другом и ломали деревья, но, проснувшись, услышал нарастающий гул, скрежет, треск. Откуда шёл звук, понять было невозможно, да никто и не успел ничего сообразить, потому что всех нас: людей, лошадей, собак подхватило и смело со склона. Когда я очнулся, то обнаружил, что лежу в пропасти на искалеченной мёртвой лошади, а под ней…

Он остановился, и Рената, с замиранием сердца слушавшая рассказ, прошептала:

— Что?

— Товарищ по экспедиции, — скороговоркой объяснил Гонкур, морщась от вставшего в его памяти слишком ясного видения. — Мёртвый, конечно. Только по одежде можно было определить, кто это.

— Неужели никто не уцелел? — с ужасом спросила девушка.

— Я решил, что никто, — объяснил Гонкур. — У меня были сломаны обе ноги, но я кое-как сполз на землю и, подтягиваясь на руках, дотащился до пологого подъёма. До половины дополз, цепляясь за камни и кусты, а там меня дед нашёл. Оказывается, он меня обнаружил по стону. А я и не знал, что стонал.

Рената смотрела на него с жалостью, на глазах у неё блестели слёзы.

— Вам было очень больно? — спросила она.

Для Гонкура тот день слился в сплошной мрак, состоящий из душевной боли, телесных страданий и огромного счастья, что он не одинок и его друг тоже жив.

— Да. Наверное, — пробормотал он. — Я не помню точно.

— А как уцелел дедушка?

— Его спасло настоящее чудо в виде дерева. Это спасительное дерево наехало на него, зацепило за куртку, перевернулось и продолжило свой путь, а ему ничего не оставалось делать, как путешествовать вместе с ним, болтаясь под толстым суком, как бельё на верёвке.

Рената фыркнула, а Гонкур продолжал уже веселее:

— Дед утверждает, что он визжал от страха, только я ему не верю.

Девушка кивнула, соглашаясь с молодым человеком.

— А дальше?

— Ну, проехал он на дереве несколько десятков, а может, сотен метров (в такой ситуации нетрудно ошибиться) и остановился. Самым трудным оказалось вылезти из куртки и на лету ухватиться руками за нижний сук, чтобы не размозжить себе голову. Ему это удалось, но он вывихнул себе плечо. Потом он долго искал товарищей, а находил только трупы. Большинство ему отыскать не удалось: видно, они были погребены под глыбами камней. Разгребать завал в одиночку, да ещё одной рукой он не мог, здесь и сотня людей не справилась бы. Похоронить найденных он тоже не мог и пошёл за помощью. По дороге услышал стоны, нашёл меня и на себе дотащил до посёлка, а идти пришлось шестьдесят восемь километров. До сих пор не представляю, как ему удалось.

— А я этого не знала, — в раздумье проговорила Рената. — Дедушка никогда не говорил мне ничего подобного. Он рассказывал разные забавные случаи, веселил меня. По его рассказам можно было составить мнение, что в экспедициях люди не работают, а развлекаются.

Молодой археолог кивнул.

— Он и сам всегда рассказывал самые смешные анекдоты. Без него сразу стало пусто и скучно.

— Да, дедушка — очень хороший человек, — пылко сказала девушка и сделала лёгкую гримасу. — Жаль только, что он никогда не бывает мной доволен.

— Правда? Почему?

— Наверное, считает слишком легкомысленной.

— А по-моему, он вас любит, — запротестовал Гонкур. — Во всяком случае, мне он о вас ничего плохого не говорил.

Рената улыбнулась.

— Я надеюсь, что любит. И всё-таки он гораздо больше ценит Мигелину.

Гонкуру очень хотелось услышать про эту девушку, но он боялся выдать свои чувства.

Рената помолчала и пожала плечами.

— Она, и правда, очень хорошая, только слишком уж серьёзная. В неё влюблён Медас, но не знает, как ей об этом сказать. Он так долго по ней вздыхает, что все уже считают его женихом Мигелины, а она, по-моему, даже не догадывается о его чувствах… Не сердитесь. В этом нет тайны, и я не выбалтываю ничьих секретов. А ведь она и вам очень нравится, признайтесь.

Гонкуру вновь стало неловко, и он подумал, что девица всё-таки очень нахальна, а Рената весело рассмеялась.

— Не краснейте и успокойтесь: она нравится всем. Но никто ещё не решился признаться ей в любви. С ней начинают говорить, как обычно говорят с девушками, а она ответит что-нибудь из вежливости и уйдёт. Медас дольше всех держится. Если кому-нибудь суждено добиться её расположения, то только ему, больше некому. Хотя, мне кажется, что ему очень нравится бывать в этом доме и его стойкость во многом объясняется этим. Впрочем, я могу ошибаться, потому что он парень особенный.

Гонкур чувствовал себя всё более неприятно, потому что разговор стал приобретать характер сплетни, но не смог удержаться от ревнивого вопроса.

— Чем же он особенный?

Рената усмехнулась и стала медленно перечислять, будто испытывая удовольствие от множества совершенств жениха Мигелины и желая, чтобы список его достоинств дошёл до сознания молодого археолога.

— Он умный… серьёзный… надёжный… постоянный. Мне кажется, если бы они поженились, оба были бы счастливы.

Медас мог быть самым совершенным человеком на всём белом свете, но Гонкура успокаивало сознание, что взаимности он пока не добился.

— Может, Мигелина кого-нибудь любит? — вслух предположил он и тут же устыдился проявления своей заинтересованности.

— Любит. Она очень любит своего брата Каремаса, и он затмил для неё всех мужчин. Если бы появился вдруг человек — точная копия Каремаса, она без колебания отдала бы ему руку и сердце.

— Я думал, что нет человека, совершеннее Медаса, — признался Гонкур. — А оказывается, Каремас ещё лучше.

Он решил, что девушка сейчас засмущается, ведь Каремас был в неё влюблён, и, действительно, она задумалась.

— Да, он очень хороший, только… — Рената встала, движением плеч сбросив пиджак на кресло, и подошла к двери, — только вы, по-моему, лучше. Спокойной ночи.

Она исчезла, оставив молодого человека в замешательстве.

"Да-а, — подумал он. — Дед развернул свою наблюдательную деятельность на славу. Пожалуй, Ренате, действительно, приснюсь я. Только бы никто не узнал, что она здесь побывала".

Ему стало жарко при мысли, что старик Вандесарос мог услышать, как девушка вошла к нему в комнату, и ему придётся отвечать на его колкие шутки, но ещё больше он ужаснулся от сознания, что он не сможет доказать Каремасу чистоту своих помыслов и полную непричастность к поступкам Ренаты. А уж если её визит станет известен хозяйке дома или госпоже Васар, то следует ждать беды, потому что чопорные дамы со старомодными взглядами не допустят подобных вольностей в своём доме и, конечно же, не поверят в его невиновность. Меньше всего Гонкуру улыбалась мысль прослыть Дон Жуаном, а, похоже, его ожидала именно такая слава. Не вылился бы поступок легкомысленной девицы в грандиозный скандал и не пришлось бы погасить его единственно возможным способом, о котором он читал в старых книгах, то есть помолвкой. В таком странном семействе, как это, были вполне уместны подобные дедовские методы. Он представил Ренату и задумался.

"Нет, эта девушка не в моём вкусе, — решил он, — хотя это очень симпатичная и славная девушка".

Он наклонился и стал поправлять постель, намереваясь лечь спать, но вдруг его обожгла догадка, не нарочно ли Рената зашла к нему, чтобы вызвать нехорошие подозрения, что он соблазнил её. От такой бойкой девушки всего можно было ожидать, недаром она не отходила от него весь вечер. Он ужаснулся было необозримости трагедии, представшей перед его затуманенным усталостью мысленным взором, потом засомневался в том, что это такая уж трагедия, но почувствовал, что засыпает, и только тогда осознал всю глупость своих полудремотных страхов.

8

Стыдясь своих недавних мыслей, Гонкур сел на диван и только приготовился снять сапоги, как дверь снова открылась, и на пороге возник Каремас.

"По-видимому, это закономерность, — меланхолически подумал археолог. — Стоит мне в данной комнате сесть на данный диван и посмотреть на данные сапоги… Мне кажется, что он пришёл объясняться по поводу предыдущего визита".

В другое время он порадовался бы возможности наладить дружеские отношения с молодым человеком, но посещение Ренаты делало сомнительными результаты разговора. Впрочем, Гонкур решил приложить все силы и дипломатические способности, чтобы ещё больше не испортить дело. Каремас ему нравился, но сюда его могла пригнать лишь ревность, поэтому требовалось, во-первых, запастись терпением и неисчерпаемыми запасами добродушия, а во-вторых, прогнать сон.

— Извините, что я без стука, господин Гонкур, — тихо сказал Каремас, — но мне не хочется, чтобы кто-нибудь знал, что я у вас. Можно с вами поговорить? Ведь вы ещё не ложитесь?

Со стороны Каремаса было большой самоуверенностью делать вид, что он не понимает, почему человек сидит на разобранной постели и готовится раздеться.

— Входите, пожалуйста, — пригласил Гонкур. — Мне не удалось поговорить с вами за ужином, поэтому я рад…

"Не так уж и рад", — признался он самому себе.

Каремас не заблуждался на этот счёт, потому что сразу предупредил:

— Извините, господин Гонкур, но я пришёл поговорить с вами о Ренате.

Юноше явно был неприятен предстоящий разговор, и он старался не смотреть на собеседника.

— Я вас слушаю, — покорно ответил Гонкур. — Садитесь, пожалуйста.

Каремас сел в кресло и, упорно рассматривая угол стола, начал:

— Вы мне кажетесь порядочным человеком, господин Гонкур, поэтому я буду говорить с вами прямо. Я заметил, что вы понравились Ренате, но ей всего девятнадцать лет, она так молода, что ещё не может сделать правильный выбор…

Он запнулся и замолчал. Если бы речь шла о Мигелине, то Гонкур мог бы ещё поспорить с юношей насчёт правильного выбора, но Ренату, как бы красива и привлекательна она ни была, он готов был уступить без боя. Видя, что влюблённый юноша сбился с приготовленной заранее речи и не знает, как продолжить объяснение, он поспешил ему на помощь.

— Я вас понимаю, Каремас, — как можно доверительнее заговорил он. — Вы любите Ренату и любите давно. На ваше несчастье, она видит вас только в будничной обстановке, поэтому ничего примечательного в вас не находит. Она привыкла смотреть на вас лишь как на знакомого с детства родственника, к тому же, ей скучновато в этом доме. И вдруг появляюсь я, лицо, известное ей лишь по сногсшибательным рассказам деда… то есть господина Вандесароса, овеянный романтикой дальних странствий и удивительных, опять же в устах господина Вандесароса, приключений. За обедом я рассказываю интересные истории, оживлён, подтянут, собран. Кому, как не мне, отдаст предпочтение неопытная девушка? Ведь она видит лишь мои достоинства, а в вас изучила все недостатки. Сделав поспешный выбор, впоследствии она может обнаружить, что и у меня в избытке имеются неприятные черты, и что она горько ошиблась.

Дав такое подробное объяснение, Гонкур самому себе показался очень старым и мудрым. Даже сон почти прошёл.

— Что же делать? — спросил юноша, уже не опуская глаз.

Гонкур постарался придать своему голосу наибольшую убедительность:

— Каремас, поверьте мне, что я не влюблён в Ренату.

— Но она необыкновенная девушка, — сообщил Каремас.

Гонкур решил не спорить и попробовал разрешить проблему одним махом.

— Что ж, если такая беда случится и я полюблю Ренату… беда для вас, конечно, а не для меня, так как ваша избранница — чудесная девушка… то, обещаю вам, что я раскрою перед ней все свои недостатки, чтобы она смогла сделать правильный выбор и не ошибиться. Только это я вам и могу теперь обещать.

— Этого довольно, господин Гонкур. Спасибо вам.

Несмотря на серьёзность беседы и сочувствие к юноше, Гонкура позабавила его горячность и страстное желание пожертвовать своей любовью, лишь бы обожаемая девушка была счастлива. Про такое беспредельное великодушие он читал в книгах, но не рассчитывал встретить в жизни. Ему захотелось подружиться с честным влюблённым.

— Я вас всего-то лет на десять старше, Каремас. Оставьте "господина", — попросил он, смеясь:

— Согласен, — вежливо сказал Каремас.

— Каремас, — чувствуя недоговорённость, спросил Гонкур, — ведь вы неспроста пришли сюда именно сейчас?

— Просто я знал, что вы один, — ответил юноша, вновь опуская глаза.

— Вот именно! Так что пока мы одни, давайте поговорим обо всём, что вас волнует, — решительно сказал Гонкур, которого не устраивала напряжённость, сразу же установившаяся между ними и не исчезнувшая до сих пор, тем более, что он знал причину замешательства юноши и лёгкость решения проблемы.

— Я видел, что Рената возвращалась с первого этажа, — решился сказать ободрённый Каремас. — К дедушке она зайти не могла, он не любит, когда его беспокоят поздно вечером без причины. Значит, она была у вас.

— Да, Рената приходила сюда.

Юноша молчал, рассматривая свои ногти.

— Она пожаловалась, что ей скучно, и мы с ней поговорили.

— О чём? — пытливо спросил Каремас.

— В частности, я рассказал о том, как старик Вандесарос спас мне жизнь.

— А он, правда, спас? — тотчас же заинтересовался юноша.

— Да, — подтвердил Гонкур. — Он вытащил меня из пропасти и почти семьдесят километров нёс на себе, а у самого было вывихнуто плечо.

— Мне он этого не рассказывал, — тихо сказал Каремас. — Никогда ничего подобного не рассказывал. Но я знал, что он на это способен.

Ему хотелось, чтобы археолог поведал подробнее и об этом случае и о своей работе вообще, но Гонкур продолжал, как будто не видел заинтересованности гостя.

— Ещё мы говорили о Нигейросе и Чораде. Я впервые вижу эту девочку, но согласен, что её нервы надо пощадить.

— Да, при ней напрасно столько говорят о Чёрном кавалере.

— А вы в него верите? — спросил Гонкур.

— Как вам сказать… — Каремас задумался. — Конечно, я не верю в предание о призраке, но… происходит столько непонятных событий, что поневоле подумаешь, что над нами нависает какое-то проклятие… А о чём ещё вы говорили с Ренатой? — прибавил он.

— Даже не помню… О господине Вандесаросе…

— А обо мне? — быстро спросил Каремас. — Впрочем, если вам не хочется, можете не отвечать.

Гонкур пожал плечами, мысленно награждая всех ревнивых влюблённых не совсем лестными эпитетами.

— Отчего же не ответить? Правда, отвечать особенно и нечего. Мы о вас почти не говорили. Рената лишь упомянула, что вы человек достойный.

— И всё? — подозрительно спросил юноша, невольно смягчённый благоприятным отзывом о себе, данным любимой девушкой.

— Всё. Мне хотелось узнать вас лично, а не со слов.

Гонкур всегда удивлялся и никак не мог привыкнуть к действию, которое вызывало лестное высказывание. Что особенного он сказал? Лишь то, что Рената считает Каремаса достойным человеком, а у юноши разгорелись щёки и заблестели глаза, словно он услышал признание в любви. Неужели нельзя предположить, что утомлённый долгим разбирательством гость может попросту выдумать эту чудесную фразу, чтобы смягчить ревнивое сердце хозяйского сына?

— А что было дальше? — жадно спросил Каремас.

— А дальше мы пожелали друг другу спокойной ночи, и Рената ушла, — с улыбкой ответил Гонкур.

— Извините, — тихо сказал Каремас, вставая. — Я тоже пойду. Спокойной ночи.

— Подождите, — археолог удержал его и усадил на место. — Это, действительно, всё. Добавить мне нечего, но я могу ещё раз заверить вас, что питаю к Ренате лишь самые дружеские чувства. Она очень славная девушка, но я в неё не влюблён.

— Я вам верю, — прямо глядя ему в глаза, сказал Каремас.

Гонкур поспешил перевести разговор в более безопасное русло.

— Сколько вам лет? — поинтересовался он.

— Двадцать два.

— Вы где-нибудь учитесь?

— В университете, — охотно отозвался Каремас. — На историческом факультете.

— Тогда мы с вами коллеги. Я ведь археолог, — сказал Гонкур.

— Я мечтаю об экспедициях, — признался юноша, и глаза его заблестели. — Профессию мне помог выбрать дедушка, в основном подействовали его письма. Они были интереснее любого романа, и я ими буквально зачитывался. Когда с ним случилось несчастье, я очень переживал, а затем он появился здесь, и для меня это было самым радостным событием в жизни. Я учусь в соседнем городе, но не снимаю там комнату, а каждый день езжу туда и обратно. Не хочется оставлять его одного. Мне кажется, я люблю его больше мамы.

Гонкуру было неловко слушать слишком откровенные признания почти незнакомого ему юноши, из которых он, к тому же, понял, что с отцом Каремас не ладит.

— Сейчас у вас каникулы? — спросил он.

— Да, но я продолжаю заниматься самостоятельно, а дедушка руководит моими занятиями, — с гордостью сказал Каремас.

— Вы уже выбрали себе тему? — спросил Гонкур, вспоминая себя в студенческие годы и приходя к выводу, что он был довольно-таки ленивым и безалаберным юнцом.

— Пока ещё нет. Вообще-то меня интересуют древние. Я думаю серьёзно заняться Древней Этрурией.

— А на каком вы курсе?

— На втором.

Когда Гонкур учился на втором курсе, он больше интересовался вечеринками с приятелями и художественной литературой, очень далёкой от проблемы этрусков. Интерес к выбранной профессии пришёл уже потом, после окончания университета.

— У вас ещё есть время подумать, — решил опытный археолог и добавил для солидности. — Но не затягивайте.

— Да, я постараюсь, — ответил Каремас, с благодарностью взглянув на Гонкура. — Однако я пойду. Уже поздно, а вы собирались лечь спать, когда я вошёл. Простите меня.

— Не за что, Каремас, — охотно откликнулся Гонкур.

— Мы ещё поговорим с вами наедине? Мне бы хотелось о многом вас расспросить.

— Конечно. Доброй ночи, Каремас.

— Доброй ночи, Гонкур.

Гонкуру наивный юноша понравился, но он был рад, что остался один и наконец-то получил отдых от новых впечатлений и новых лиц. Он прошёлся по комнате и остановился перед книжными шкафами.

"Да, узнаю деда, — подумал он. — Труды по истории и географии, из художественной литературы в основном классика… А детективов нет совсем. Ни одного".

Как назло, сейчас Гонкуру хотелось прочитать не глубокие размышления о жизни и человеческой судьбе, а какой-нибудь захватывающий детективный роман с интригующим началом, увлекательным развитием событий и неожиданным концом. Когда-то книги очень мешали ему заниматься, заставляя забывать даже про близость экзаменов. Вряд ли серьёзный Каремас подвержен этой слабости, и хорошо, что он не подозревает у прославленного гостя наличия такого легкомыслия.

Он ещё раз пробежал глазами по корешкам книг, углядел один серьёзный труд по истории открытия Антильских островов, который давно намеревался прочитать, вздохнул, вновь прошёлся по комнате, сел на диван, решив, наконец, лечь спать, и нагнулся, чтобы снять сапоги, но…

— Извините, господин Гонкур, что я помешал вам, — раздался тихий монотонный голос, — но я вижу, что вы ещё не легли, и поэтому позволю себе войти.

"Кого там ещё несёт?" — подумал Гонкур, разгибаясь и, к своему удивлению, обнаружив в дверях хозяина дома.

— Я очень рад, что вы зашли, господин Кенидес, — радушно солгал Гонкур. — У меня бессонница, и я как раз думал, чем бы мне заняться.

— У брата моей жены столько книг, что вам грешно скучать. Разрешите, я сяду.

Не дожидаясь ответа, господин Кенидес плюхнулся в кресло и погрузился в томное молчание.

Гонкур никогда не попадал в подобные обстоятельства, и очередной гость сперва его развеселил, а потом встревожил. Он вспомнил про визит Ренаты, и возникшие вслед за ним опасения вновь зашевелились в его душе. Разговор с Каремасом уничтожил его страхи, но юноша был настолько чист и доверчив, что не мог заподозрить другого в подлости, а умудрённого солидным жизненным опытом хозяина дома не так легко будет убедить в собственной невиновности. В том, что господин Кенидес пришёл требовать объяснений по поводу его отношений с Ренатой, молодой человек не сомневался, а чтобы поскорее уладить щекотливое дело, сам поспешил помочь нерешительному блюстителю нравственности начать разговор.

— Господин Кенидес, я вижу, что вас что-то волнует, — осторожно сказал он.

Хозяин дома так хитро взглянул на Гонкура, что того бросило в жар от предчувствия затруднений на пути своего оправдания.

— Наоборот, меня абсолютно ничего не волнует, — против ожидания ответил посетитель и повторил чётко и громко. — Аб-со-лют-но!

У господина Кенидеса была странная и мучительная для Гонкура манера начинать неприятный разговор. Хитрые взгляды да полунамёки заставляли невинного молодого человека чувствовать себя порочным обольстителем. Маска героя, навязанная Гонкуру стариком Вандесаросом, весь вечер смущавшая его и вместе с тем приятно щекотавшая самолюбие, растворилась в гнетущей тишине комнаты, и он чувствовал себя мальчишкой, уличённым в дурном поступке, которого он не совершал, но не мог это доказать.

— Как вам понравилось предание о Нигейросе? — спросил господин Кенидес после продолжительного молчания.

— Я услышал только начало, — напомнил сбитый с толку Гонкур.

— Ах да! А мы тут говорим о Нигейросе почти каждый день, и я удивляюсь, как это господин Медас о нём ещё не знает. Наверное, потому что раньше он заезжал всего на несколько часов, а гостит здесь впервые. Вот вам, господин Гонкур, повезло: вас сразу знакомят с легендой. И знаете, что я думаю?

— Вряд ли смогу догадаться без подсказки, — неуверенно улыбнулся Гонкур, начиная понимать, что хозяину или ничего не известно о посещении Ренаты, или он не придаёт этому никакого значения.

— Я думаю, что это большое счастье — не принадлежать к подобному отмеченному судьбой роду.

— Возможно, — согласился Гонкур.

— Я слушаю предание, — продолжал господин Кенидес, постепенно всё более понижая голос, — слушаю о бедствиях, которые проклятие уже навлекло, гадаю о возможных несчастьях, которые проклятие ещё навлечёт, и думаю, что лично меня всё это совершенно не касается.

— Как, не касается? — удивился Гонкур, почти усыплённый монотонным воркованием хозяина, а теперь разбуженный неожиданным заключением.

— Конечно, не касается, — убеждённо бубнил себе под нос господин Кенидес. — Чем мне может повредить проклятие, если оно направлено против других, а меня обходит стороной? Пусть члены старинного рода гордятся своим злым роком, а я счастлив быть неподвластным ему плебеем. Я могу наблюдать его действие, присутствовать при этом, даже сочувствовать, но всё время буду помнить, что лично со мной ничего случиться не может. Если захочу, я буду ходить по всему дому днём и ночью, при свете или в темноте, буду часами разглядывать портрет Нигейроса, а если посчастливится, буду смотреть на него самого, сошедшего с портрета, слушать звуки его гитары, но всё время я буду знать, что лично меня всё это не касается. Я как зритель в этом доме, а дом — сцена. Я присутствую при грандиозной драме, а сам вне опасности.

Гонкур был ошеломлён подобным объяснением. Хотя сам он не верил в проявления проклятия, обещавшего, судя по началу, быть довольно-таки примитивным, но не мог примириться с бесчувственностью человека, уверенного в его действенности.

— Как же вас не может затронуть драма, если ваши дети являются потомками Нигейроса? — недоумевающе спросил он.

— Это не мои дети, — ответил господин Кенидес и даже потёр руки от удовольствия. — Это дети моей жены от первого брака.

— Но вы несёте за них ответственность! — вскричал Гонкур.

— О какой ответственности можно говорить в подобном случае? Здесь действует рок, а против него человек бессилен.

— Но неужели у вас ни к кому нет любви, жалости? Неужели вас не опечалит ничья смерть? — не унимался Гонкур.

— Не опечалит? — переспросил господин Кенидес спокойно. — Наверное, опечалит. Я уверен, что опечалит. Но ведь никто не может горевать до конца жизни. Человеческой природе свойственно сначала искать утешение, потом находить его и утешаться и, наконец, забывать об утратах. Зато, подумайте, какая драма может произойти на моих глазах! Как это обогатит мою жизнь! Мне будет что вспомнить и рассказать.

Гонкур почувствовал гадливость к этому тихому и незаметному человеку.

— Ну, и что же, вы с нетерпением ждёте этой драмы? — прищурив глаза, спросил он.

— Жду? — переспросил господин Кенидес и невесело рассмеялся. — Я буду говорить с вами начистоту, господин Гонкур. Вы ведь не могли не заметить, что здесь со мной не считаются. Со мной не разговаривают, меня не слушают, меня презирают за то, что я не принадлежу к подобному роду. Меня нет, я пустое место.

Гонкур припомнил, что, действительно, никто, в том числе и он сам, не обращал внимания на хозяина дома. Он как-то не вписывался в общую довольно яркую компанию, был лишним, ненужным, но не выделялся своим отличием от остальных, а терялся в своей исключительной неприметности. Даже севший в стороне от всех старик Вандесарос, почти не принимавший участие в разговоре и лишь иногда подававший язвительные реплики, был более значимой фигурой, чем сидевший тут же рядом, на виду хозяин дома. На старика сердились, но игнорировать не могли, а этого просто не замечали.

— Я вижу, что вы меня понимаете, — обрадовано забубнил господин Кенидес. — Я верил, что вы поймёте, когда шёл к вам.

— Почему вы решили мне это рассказать? — не понял Гонкур.

— Мне не с кем поговорить в этом доме, — просто ответил господин Кенидес. — Даже господин Медас меня не поймёт, хоть и не принадлежит к выдающемуся роду. Я очень рад, что познакомился с вами, господин Гонкур, и надеюсь, что вы погостите подольше. Доброй ночи.

Гонкуру не польстило, что этот внушающий жалость человек избрал именно его в качестве поверенного своих нечистоплотных чувств.

"Как он озлоблен и как несчастен! — подумал он. Прислушиваясь к удаляющимся шагам. — И по-моему, он немного не в своём уме".

9

Гонкур прошёлся по комнате, не в силах освободиться от мутного осадка, оставшегося в душе после разговора с господином Кенидесом. Он подошёл к окну, отдёрнул занавеску и засмотрелся на сплошную стену дождя, озаряемую молниями. Электрический свет красиво серебрил мощные струи, стекающие с крыши, и Гонкур, как заворожённый, глядел на них, пока резкий звук грома не отвлекал внимание, а яркая вспышка не открывала бесконечный поток воды за окном.

"Небо готовилось утопить мир в неслыханном водопаде, низвергнувшемся с вышины", — вспомнилось ему.

Он отошёл от окна и взглянул на часы. Уже два часа ночи, а надежды на то, что ему удастся уснуть, не было. Более того, неприятное чувство так прочно им овладело, что если бы ему и удалось уснуть, ему бы привиделись лишь самые омерзительные кошмары. Находиться в комнате и смотреть на кресло, где только что сидел крайне неприятный Гонкуру человек, казалось невозможным. Хотелось прогуляться, проветриться и забыть последнего посетителя, тем более, что на шкафу красовался резной медный подсвечник с толстой, почти не обгоревшей свечой. Молодой археолог зажёг её и выключил свет в комнате, ещё не решаясь открыть дверь и выйти в коридор. Блуждая по пустому нижнему этажу, он смахивал бы на лунатика или героя легенды, имеющего стойкую многовековую привычку бродить по дому без всякой цели.

"А пойду-ка я, поищу его, — решил Гонкур, радуясь и предлогу покинуть комнату, и предстоящему приключению. — Где-то висит его портрет. Кажется, в том конце дома".

Он тихо, на цыпочках прошёл по тёмному коридору в тёмную гостиную, где услышал начало легенды, осветил мраморную статую у двери и покачал головой, вспомнив старика Вандесароса. Было приятно сознавать, что спальни хозяев и гостей находятся на втором этаже, так что, благополучно миновав комнату деда, он никому не помешает и никого не напугает своими поисками.

Гонкур не знал планировки дома и, выйдя из гостиной, запутался, хотя и старался держаться одного направления. Попав в очередную проходную комнату, он огляделся, но не увидел портрета, хоть сколько-нибудь похожего на тот, о котором говорил дед. Молодой человек подошёл к двери и уже хотел было взяться за кованую ручку в виде рассерженного дракона, но она повернулась сама, дверь стала медленно открываться и из-за неё показалась чья-то рука, держащая подсвечник с горящей свечой. Гонкур быстро отступил в сторону, чтобы открывающаяся дверь скрыла его от входящего, и прикрыл пламя свечи ладонью. Страшно ему не было, но сердце трепетало от возбуждения перед неведомым. К нему ни на миг не пришла мысль, что входящим мог оказаться кто-то из постоянных обитателей этого дома, слишком уж тихи, неуверенны и осторожны были крадущиеся шаги неизвестно. Это мог быть только чужой. Гонкуру никогда ещё не приходилось ловить воров, и ему не хотелось упустить свой шанс пережить новые впечатления, а заодно спасти имущество гостеприимных хозяев.

Дверь открылась окончательно, и в комнату вошёл мужчина. Он медленно, изучающе повернул голову, и Гонкур узнал жениха Мигелины. Однако вёл себя господин Медас крайне подозрительно. Он зловеще огляделся, но, как видно, не заметил ничего настораживающего и прошёл прямо к конторке.

"Он вор, — неуверенно подумал Гонкур. — Он ухаживал за девушкой, чтобы войти в доверие к родителям и ограбить их. Выследил, где хранятся деньги, и сейчас взломает замок".

Молодой археолог мысленно прикинул расстояние и приготовился быстро поставить подсвечник на пол и броситься на негодяя, но господин Медас остановился перед конторкой, поднял свечу и поднёс её к портрету. Появилась важная чопорная дама с розой в руке. Предполагаемый вор перешёл к другому портрету.

— Это опять не он, господин Медас, — громко сказал Гонкур, выходя из своего укрытия.

Жених Мигелины вздрогнул и испуганно обернулся, а незадачливый сыщик хохотал.

— Это вы, господин Гонкур? — нервно спросил Медас.

— Вы меня извините, господин Медас, но сперва я принял вас за грабителя и спрятался за дверью, решив вас задержать после совершения вами кражи с взломом, а потом понял, что вы пришли сюда за тем же, что и я.

— Даже если бы я был преступником, меня не могли бы наказать более жестоко, чем вы, — смеясь, пожаловался Медас. — Я так испугался, словно…

— Словно увидели Нигейроса, — подсказал Гонкур.

— Что-то в этом роде. А вы тоже им заинтересовались?

— Бессонница, — объяснил археолог. — Надо же как-то рассеяться.

— Так и у вас, героя стольких рассказов, бывает бессонница? — с добродушной насмешкой спросил Медас.

— Мучает больше, чем простого смертного, — в тон ему ответил Гонкур, — ибо это явление для меня малознакомое.

— Господин Гонкур…

— Господин Медас…

— Оставим церемонии? — с улыбкой предложил Медас.

— Конечно! Ведь мы не старые дамы из древнего рода, овеянного легендами, — согласился Гонкур. — Что вы хотели сказать, Медас?

— Я хотел сказать, что это предание может нас немного развлечь. Мы не знаем конца и вправе предположить такие ужасы, каких не может быть в действительности. Поэтому нам будет интересно искать портрет героя легенды именно сегодня ночью. Завтра многообещающая история может закончиться банально, и поиски уже не доставят удовольствия.

— Согласен. Вернёмся на эту ночь в детство и отправимся на поиски таинственного и ужасного портрета. Кто вы по специальности?

— Физик.

— Вам будет труднее отвлечься от действительности, чем мне, — заметил Гонкур.

— Это ещё почему?

— Я археолог и постоянно витаю в мире догадок и предположений, а вы изучили строгие законы природы и способны дать естественное объяснение самым необычайным явлениям.

— Если бы вы были физиком, вы бы этого не говорили, — горячо возразил Медас. — Нам тоже приходится сталкиваться с такими явлениями, с которыми не сравнится самая изощрённая мистика. После некоторых опытов чувствуешь себя, как после спиритического сеанса.

— Вы и это пробовали? — удивился Гонкур, не предполагавший обнаружить в женихе Мигелины такое мальчишество.

— Только в ранней молодости, — приглаживая белокурые волосы, оправдывался Медас. — Вы уже осмотрели эту комнату?

— Портрета здесь нет. Идём дальше?

— Вперёд! — откликнулся Медас.

Они долго плутали по этажу, попадая по нескольку раз в одни и те же комнаты. Наконец, уже отчаявшись, они выбрались в какой-то коридор и прошли по нему в дальний конец дома. Сюда, по-видимому, сносили всю рухлядь, ненужную в жилой части дома. Искатели приключений пробирались между старыми, давно вышедшими из моды вещами. Неуклюжие массивные столы и кресла загораживали проход, вдоль стен без всякой системы стояли громоздкие шкафы и секретеры. Посуда за стёклами таинственно светилась, а запылённые фарфоровые фигурки пастушков, пастушек, дам, кавалеров, детей, мосек, кошек и попугаев приятно оживляли заброшенные комнаты.

В одном из узких помещений без окон Гонкур первым делом заметил старую шляпу с загнутыми полями. Он как мог тщательнее сдул с неё пыль, надел на голову и, подбоченившись, повернулся к товарищу.

— Гонкур, а ведь вы очень красивы! — воскликнул тот.

— По контрасту со шляпой, — скромно уточнил археолог.

— Нет, правда! С вашими усиками вы можете смело выставить свою кандидатуру на место первого красавца города и затмите хвалёного Нигейроса.

— Этой шляпе лет двести, — отметил Гонкур.

— По её виду я бы дал больше, — заверил его Медас.

— Нет, в самом деле! — убеждённо сказал Гонкур. — Обратите внимание на ленточку на тулье и форму пряжки.

— Я не археолог, я физик, — объявил Медас с важным видом, — и я наблюдаю здесь физические законы, в результате которых эта шляпа пришла в полную ветхость не менее, чем за двести лет небезупречного хранения. Обратите внимание на следы плесени и на густой слой пыли, сдуть которую вам никогда не удастся.

— Может быть, её носил сам Нигейрос, — благоговейно предположил Гонкур, явственно ощутивший глубокую пропасть во времени, отделявшую его от владельца шляпы.

— А теперь носите вы. В этом и заключается преемственность поколений. Вам шляпа подходит больше. На Нигейросе она не привлекала внимания, а выйдите в этом предмете на улицу вы, и около вас немедленно соберётся толпа, готовая осыпать щедрой милостыней.

Гонкур улыбнулся и направился к огромному зеркалу, прислонённому к стене, чтобы поглядеть, как он выглядит в шляпе, сделанной два столетия назад, а Медас пошёл к противоположной стене, на которой висел чей-то портрет.

Оба крика слились в один. Из темноты зеркала над плечом своего отражения Гонкур встретил горящий дерзкой насмешкой взгляд мужчины в такой же точно шляпе, как у него самого, только новой. Это было лицо поразительной, если не сказать сверхъестественной, красоты. И вмиг насмешка исчезла из глаз, и они стали строгими и суровыми. Лишь где-то, в какой-то непостижимой глубине этих необычайных глаз затаился торжествующий смех, в любую минуту готовый прорваться наружу.

Как заворожённый, Гонкур глядел на таинственное лицо, не замечая, что рот у него полуоткрыт, глаза расширены от ужаса, а рука прижата к груди. С трудом овладев своими чувствами, он отвернулся от зеркала и увидел Мидаса с поднятой над головой свечой, в остальном стоящего в такой же позе, из которой только что вышел Гонкур.

— Вот он, — сказал Гонкур, только чтобы нарушить тишину, а голос его, против воли, прозвучал глухо.

Он подошёл к портрету и всмотрелся в изображение. Волосы Нигейроса, выбивавшиеся из-под шляпы, красивыми волнами с двух сторон подали на лоб.

Небольшая, довольно острая бородка выделялась над мягким воротом белой рубашки. Усы оттеняли средней величины губы, своим красивым изгибом вовсе не наводящие на мысль о жестокости характера. Нос был тонкий, прямой, с еле заметной горбинкой. Наслышавшись о красоте героя легенды, Гонкур был особенно придирчиво настроен, но не мог уловить в этом лице ни малейшего изъяна. Бывают люди с броской, почти ошеломляющей внешностью, но при ближайшем рассмотрении, губы, разрез глаз или даже взгляд нарушают общую гармонию. Бывает красота до того приторная, что от её созерцания устаёшь очень быстро. Бывает красота, данная человеку природой как бы в утешение за умственную скудость, и такая красота привлекает лишь в первый момент. Не таков был человек на портрете. Он обладал красотой истинной, совершенной, гармоничной, которая не утомляет и не надоедает и которая не то чтобы сама таит глубокое и таинственное содержание, но лишь слегка прикрывает его словно для того, чтобы сильнее подчеркнуть. На это лицо можно было смотреть часами, днями, годами и находить лишь новый повод для восхищения и раздумья.

Нигейрос играл на гитаре, и рука его, перебирающая струны, привлекала внимание изысканностью формы. На среднем пальце сверкал бриллиант, оправленный в серебро, причём камень так переливался при свете двух свечей, что Гонкур поднял руку и дотронулся до изображения, не веря своим глазам. Пальцы коснулись прохладной гладкой поверхности холста. Он снова отступил и продолжал осмотр.

Нигейрос стоял в свободной позе, руки его непринуждённо держали инструмент, одна нога была чуть отставлена назад. Чёрный камзол, украшенный лишь серебряными пуговицами, серебряной пряжкой на широком кожаном поясе, кружевным воротником и манжетами, сидел безупречно.

Гонкур поднял голову и вздрогнул. Взгляд Чёрного кавалера стал меланхоличным, почти мягким. Он сохранил в далёких глубинах своих глаз и дерзкую насмешку, и строгость, и торжество, но теперь в нём преобладала тихая мечтательная грусть. Гонкур тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, и кашлянул.

— Вот вам истинный образец мужской красоты, — прошептал он.

— Да, — согласился Медас так же тихо, — в нём с ног до головы всё изящно, но нет ни капли женственности или слащавости. Лицо мужественное, глаза решительные, несмотря на лёгкую задумчивость… Нет, не задумчивость, а… Что это? Неужели правда, что он живой?!

Взгляд Нигейроса вновь переменился, утратив задумчивость. Теперь владелец Замка Руин вопросительно и недоброжелательно смотрел прямо на незваных гостей.

Мне так и кажется, что он хочет спросить нас, зачем мы сюда заявились, — сказал Гонкур, не отрывая глаз от портрета, и ему показалось, что углы губ Нигейроса чуть дрогнули.

— Гонкур, по натуре я не труслив, но сейчас мне страшно, — еле слышно признался Медас. — Прошу вас, уйдём отсюда.

— Уйдём, — скорее кивком, чем звуком голоса ответил Гонкур.

Стараясь не упускать из вида страшного торжествующего человека с портрета, они боком выскользнули из комнаты, прикрыли дверь и в полном молчании, ни разу не сбившись с пути, словно их вела какая-то сила, дошли до лестницы на второй этаж. Там они остановились.

— Мне сюда, — сказал Медас.

— Вас проводить? — машинально спросил Гонкур.

— Что вы?! — изумился было тот, а потом тихо спросил:

— А вас?

— Нет, спасибо. Доброй ночи, хотя должен признаться, что лично мне вряд ли удастся уснуть.

— Доброй ночи, Гонкур.

Молодой археолог проводил глазами удаляющийся огонёк свечи и, когда он скрылся за поворотом, медленно вернулся в свою комнату.

Думать о Нигейросе, анализировать свои впечатления и осмысливать увиденное не было сил, но красавец в чёрном с такой отчётливостью стоял перед глазами, что отвлечься оказалось невозможным. Гонкур бессознательно разделся, лёг и закрыл глаза. Против ожидания, он заснул, но сон его был ужасен: всю ночь на тёмном фоне холста над ним, лежащим и беспомощным, неотступно возвышался Нигейрос, страшный своим совершенством и… живой, несмотря на кажущуюся неподвижность.

10

— Успокойся, мой дорогой, я не Нигейрос.

Гонкур опомнился, разжал кулаки и с силой потёр лицо. Видение исчезло, и его место занял насмешливый и вполне реальный господин Вандесарос, подъехавший в своём кресле к самому дивану.

— Прости, дед, — хрипло сказал Гонкур. — Мне приснился тяжёлый сон.

Старик проницательно посмотрел на него, обвёл глазами комнату и усмехнулся.

— Нашёл портрет? — спросил он тоном утверждения.

Гонкур был удивлён и подавлен догадливостью друга. При свете солнца ночное приключение предстало перед ним в неожиданном ракурсе: приехавший в гости незнакомый человек бесцеремонно бродит по пустому этажу и заглядывает в комнаты, в которые его не приглашали войти.

— Как ты узнал?

— Очень просто, — самодовольно ответил старик. — Во-первых, беспокойный сон, а во-вторых, оплывшая свеча на столе. Ты ведь не поддерживал ночью затею девушек сидеть при свечах?

— Госпожа Кенидес не будет на меня сердиться? — поинтересовался молодой человек.

— Моя сестра будет польщена тем, что на её идола захотели взглянуть, — успокоил его господин Вандесарос. — Ты лучше скажи, как тебе понравился портрет? Ты выбрал один из самых эффектных способов знакомства с Чёрным кавалером.

— Не только эффектных, но и эффективных. До сих пор не могу придти в себя.

— Поразил? — понимающе спросил старик.

— Я не знаю, что и подумать, — признался Гонкур. — Это что-то сверхъестественное. Мы не могли там долго оставаться.

— С кем же ты туда ходил?

— С Медасом.

Господин Вандесарос развёл руками.

— Ну, Гонкур, от одиночества ты страдать не будешь. Не успел приехать, как к тебе и делегации ходят, и друзья на авантюры находятся.

— Что ещё за делегации? — поморщился Гонкур, приподнимаясь на постели.

— Неужели позабыл? Ну, так я перечислю: Рената, Каремас, Кенидес.

Молодой человек долго глядел на старика.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он, наконец. — Мои гости вели себя очень тихо.

— Меня часто мучает бессонница, мой мальчик, а слух у меня хороший. Могу представить, о чём вы говорили.

— О чём же? — угрюмо спросил Гонкур, отчётливо вспоминая ночные беседы.

— Рената заводила разговор на общие темы, потому что прибежала познакомиться поближе, — ответил старик, делая вид, что не замечает недовольства Гонкура. — Надо бы надрать ей уши за такое поведение, да поздно, взрослая уже девица. Каремас поспешил объясниться по поводу Ренаты, потому что сохнет по ней и считает рыцарское поведение обязательным для влюблённого. А мой зять, наверное, ныл, что его никто не понимает, с ним никто не разговаривает, и ещё, что он присутствует при драме. Он и со мной попытался говорить в таком же духе, особенно, когда узнал моё мнение о легенде, но мне не по вкусу подобный взгляд на жизнь. Ну что, угадал я или нет?

— Угадал, — вздохнул Гонкур. — И откуда у тебя такая проницательность? Теперь скажи откровенно, что ты думаешь о портрете? Ведь Нигейрос на нём, как живой.

— Вот это ты хорошо сказал: "как живой", — обрадовался старик. — Увидев портрет, все не спят ночами, не в силах освободиться от власти этого дьявола. И все, как один, начинают утверждать, что портрет обладает какой-то чудесной силой, что человек на нём живой и то смеётся, то гневается, то что-то говорит… Чуть ли не меняет позы.

— Но глаза у него, действительно, меняют выражение! — воскликнул Гонкур. — И не мне одному, но и Медасу показалось, что он усмехнулся, когда мы вслух решили, что он спрашивает нас взглядом, для чего мы к нему явились.

— Ну, начинается! — недовольно проворчал старик. — И ты туда же! Вот уж от кого не ожидал услышать про живой портрет. Я думал, что приобрёл союзника, даже двух союзников, если учесть, Как Медас громил начало легенды. А вы, того и гляди, присоединитесь к поклонникам чёрных кавалеров. Куда девался твой трезвый взгляд?

— А куда я должен смотреть моим трезвым взглядом? — хладнокровно поинтересовался молодой археолог, готовый отстаивать пережитое.

— Своим трезвым взглядом ты должен смотреть на портрет, а не заглядывать в собственные фантазии, — наставительно сказал господин Вандесарос. — Я, конечно, могу тебя понять: ты возбуждён преданием, неясные намёки на что-то страшное действуют тебе на нервы…

— Не действуют, — возразил Гонкур.

— Действуют, но неосознанно. Ты не боишься и внешне совершенно спокоен, но внутренне, подсознательно ты готов к чему-то таинственному. Глубокой ночью, вдвоём вы блуждаете по нежилым комнатам незнакомого дома, сами похожие на призраков. В руках у вас свечи, которые лишь слегка намечают очертания предметов, делая даже самые обыденные из них таинственными, загадочными и даже немного страшными…

— Без красочных описаний, дед, — улыбнулся Гонкур. — Мы всё-таки не в кругу романтически настроенных дам.

— Ладно, — согласился старик, — я готов забыть даже про романтическую настроенность кавалера. Если говорить проще, то ваши свечи почти не дают света, комнаты, по которым вы проходите, погружены в темноту, поэтому, даже будь вы самыми отчаянными храбрецами, вы всё равно настороженно осматриваетесь вокруг. Притом надо учесть и раскаты грома, и молнии, и шум ливня. Эти звуки не созданы как успокоительное.

— Ты ошибаешься, дед. Пока мы искали портрет и смотрели на него, я забыл про грозу. Может, она и продолжалась, но я не замечал её.

— Может, ты её и не замечал, — возразил старик, — но всё равно подсознательно она действовала тебе на нервы, так что не спорь со мной, а лучше слушай… И вот вы попадаете в некую комнату, видите очертания какой-то картины, поднимаете свечу ближе и вздрагиваете, потому что на вас смотрит с поразительным мастерством написанное лицо мужчины, красота которого… просто страшна, потому что неестественна для обычного смертного.

— Я увидел его сначала в зеркале, — сообщил Гонкур.

— Что ж, зеркала всегда участвуют во всякой чертовщине, недаром с ними связано столько суеверий, а уж о гадании на зеркале знает каждый ребёнок. Могу себе представить: изображение появляется в зеркале! Да ещё изображение такого красавца! Слабонервная барышня упадёт в обморок.

— Я не слабонервная барышня, но тоже был близок к обмороку, — сознался молодой археолог.

— Понимаю.

— Но, прежде всего, меня поразила не его красота, а сила его взгляда, — объяснил Гонкур. — Потом я удивился его красоте, а уж в последнюю очередь я осознал, что его глаза меняют выражение.

— Они не меняют выражения, — сказал старик. — Всё дело в том, что портрет рисовал очень талантливый художник, который сумел передать все чувства, присущие его модели. Если тобой владеет какая-то мысль, и ты посмотришь на портрет, глаза Нигейроса ответят твоей мысли, потому что ты ищешь в них лишь одно определённое выражение. Потом ты начинаешь думать о другом, и тогда из всего многообразия чувств в лице Нигейроса ты вновь бессознательно выбираешь одно-единственное чувство, наиболее подходящее для ответа на твою мысль. Какое выражение ты уловил сначала?

— Пожалуй, насмешку.

— О чём ты в это время думал?

— Ни о чём не думал. Я примерял шляпу, которую нашёл в комнате. Мы с Медасом ещё посмеялись над её внешним видом, предположили, что это шляпа Нигейроса, и решили, что мне она идёт больше. Потом я подошёл к зеркалу и над плечом своего изображения увидел лицо Нигейроса. Его портрет в это время осветил Медас.

— Разумеется, только насмешку ты в тот момент и мог уловить, — удовлетворённо сказал старик. — Этому негодяю вообще свойственно выражение злой насмешки.

— А потом я заметил, что его взгляд стал суровым.

— А как же иначе? — засмеялся старик. — Зачем же ты взял его шляпу? Никому не понравится, когда без спросу берут чужие вещи.

— Это, правда, его шляпа?

— Да. Некоторые вещи Нигейроса уцелели и были увезены из замка, а потом попали в этот дом. Я сам когда-то в далёком детстве надевал его шляпу, брал в руки его гитару, закутывался в чёрное и поражал мальчишек-соседей, а ещё больше — своих сестёр, — объяснил господин Вандесарос.

— Потом глаза Нигейроса приняли задумчивое, даже мечтательное выражение.

— Ты посмотрел на гитару, — догадался старик.

— Да.

— Музыкантам часто приписывают особую мечтательность, вот ты и уловил это выражение в его глазах.

— Потом он посмотрел на нас вопросительно и очень недоброжелательно, как на незваных гостей, а потом усмехнулся, — вспомнил Гонкур и спросил. — Почему он усмехнулся?

— А почему бы ему не усмехнуться, если вы правильно отгадали его мысль? — хохотнул старик.

Гонкур пристально и подозрительно посмотрел на друга.

— Откуда ты знаешь его мысли, дед? — осведомился он.

— Дорогой мой, даже если бы ты был не человеком, а картиной или пнём, то ты поневоле подумаешь: "А зачем эти люди заявились ко мне глубокой ночью?"

Старик засмеялся, а потом добавил.

— Если говорить серьёзно, то вы сами выдумали вопрос Нигейроса, исходя, так сказать, из собственного опыта общения с праздношатающимися зеваками, а потом уловили присущую Нигейросу усмешку. Вот вам и показалось, что сперва он нахмурился, а потом усмехнулся. Всё очень просто. А вся сложность всего лишь в том, что художник оставил слишком великое произведение, чтобы на него можно было смотреть спокойно.

— И кто же этот художник? — поинтересовался Гонкур. — Манера письма так необычна, что я могу определить возраст портрета только по одежде модели.

Глядя прямо в глаза молодому человеку, старик торжественно произнёс:

— По преданию, портрет написал сам Нигейрос.

Гонкуру стало не по себе.

— Значит, он ещё и рисовал?

— Как тебе сказать… — замялся господин Вандесарос. — Если судить по портрету, он был самым талантливым художником из всех, кого мы знали и знаем, но… это всё, что он написал.

— Только один портрет? — удивился Гонкур.

— Он оставил лишь этот портрет. Ни одного рисунка, ни одного наброска, ни одной картины больше найдено не было. Не обнаружили даже красок и кистей.

— Уничтожил? — предположил молодой человек.

— Возможно. Но если это так, то как художник он не только талантлив, но и гениален и… жесток, — тихо, почти благоговейно проговорил старик.

Гонкур покосился на своего друга.

— Почему гениален?

— Потому что он оставил самое совершенное своё творение и уничтожил всё, что могло бы умалить значение его шедевра.

— Дед, ты что-то путаешь, — возразил Гонкур. — Если это шедевр, то и прочие работы должны быть хороши.

— Хороши, но и только, — убеждённо проговорил старик. — Второй такой шедевр не создашь. Представь, что ты повесил рядом с ним другую картину, пусть даже она будет почти столь же хороша. Что же произойдёт? Люди начнут сравнивать два полотна, находить достоинства и недостатки и… сила портрета померкнет, потому что сразу будет видно, что это всего лишь необыкновенно удачная работа человека, у которого есть и менее удачные вещи.

— Довольно туманное рассуждение, — поразмыслив, сказал Гонкур, — но я готов принять твою теорию. — Теперь объясни, почему, если Нигейрос уничтожил другие свои работы, он жесток? Потому что лишил этих работ мир?

— Нет, не потому, — терпеливо ответил старик. — Меньше всего я сейчас думаю о мире и человечестве. Меня гораздо больше волнует та его малая часть, которая числится в потомках этого человека. А они не видят, каким путём он дошёл до совершенства, каких это ему стоило трудов, не знают, как вырабатывалась та или иная линия, и думают, что Нигейрос создал этот портрет неожиданно, по какому-то сверхъестественному озарению, поэтому усматривают вмешательство дьявола.

— А ты веришь, что Нигейрос уничтожил свои работы? — спросил Гонкур.

— Я, как и все, ничего не знаю, — признался старик. — Или Нигейрос уничтожил свои работы, потому что я не могу допустить внезапного озарения, или преданию вообще нельзя верить и написал портрет не Нигейрос, а кто-то ещё.

Господин Вандесарос задумался, а Гонкур попытался ещё раз осмыслить услышанное.

— Почему это ты лежишь? — прервал его размышления старик. — Быстрее вставай и одевайся, а то опоздаем к завтраку и всем придётся нас ждать. И, пожалуйста, ночью, да ещё при свечах, смотреть портрет не ходи. Побереги нервы.

Пока Гонкур одевался, господин Вандесарос отъехал к окну.

— Смотри-ка, ливень не прекращается ни на минуту, — задумчиво произнёс он. — А ветер, по-моему, стал ещё сильнее. Будет о чём поговорить нашим дамам… И, будь так добр, сразу после завтрака не беги на свидание со своей лошадью, не мокни зря. Она в прекрасной конюшне, и там о ней позаботятся лучше, чем ты.

11

Сразу после завтрака Гонкура начали мучить сомнения. Многолетняя привычка побуждала его проведать лошадь, а ливень за окном напоминал об уверениях господина Вандесароса в том, что конюшни, где приютили его лошадь, прекрасные и уход за ней обеспечен. Чувство долга всё-таки пересилило, и молодой археолог решил убедиться лично, что его старушка ни в чём не нуждается. Осторожно, чтобы не беспокоить хозяев своими проблемами, он попробовал выспросить у Каремаса дорогу.

— Зачем вам туда идти сейчас, в такую погоду, Гонкур? — удивился тот. — Уверяю вас: там отличные конюхи. И они не оставят вашу лошадь без внимания.

Гонкур был полностью согласен с разумным юношей, но не мог заставить себя остаться. Он начинал жалеть даже о том, что ещё вчера не проверил, в каких условиях будет несколько дней жить его лошадь.

— Можно мне пойти с вами, господин Гонкур? — влез в разговор появившийся неведомо откуда Витас. — Один вы заблудитесь, а я проведу вас кратчайшим путём.

— Как тебе не стыдно вмешиваться в разговоры взрослых? — строго спросил Каремас.

Витас виновато опустил голову, но украдкой бросил на гостя умоляющий взгляд.

— Давай сходим туда вместе в хорошую погоду, — предложил Гонкур, начиная терзаться, что своей навязчивой идеей доставляет людям так много хлопот.

— Ничего, ему полезно прогуляться, — ответил за брата Каремас.

Витас едва не подпрыгнул от восторга. На такую удачу он не рассчитывал. Мало того, что теперь он покатается на лошади, так у него появилась возможность узнать у знаменитого, благодаря дедушкиным рассказам, гостя о всяких страшных приключениях, которые он обязан был пережить.

— Я тоже пройдусь с вами, — решил Каремас, которому хотелось поговорить с гостем о своей будущей профессии.

Витас поубавил радости.

— А тебе-то что там делать? — удивился он. — Нам и вдвоём не будет скучно.

Каремас уже приготовился сурово отчитать мальчишку, но вмешалась подоспевшая некстати Рената.

— И я с вами, — объявила она, чарующе улыбаясь красивому археологу.

Гонкур поспешил прогнать нечаянную мысль о том, что улыбается эта девушка очень приятно.

— Зачем тебе мокнуть? — возразил Каремас, ревность которого вспыхнула с новой силой.

— Чтобы потом высохнуть. Это тебе не стоит мокнуть, — ответила непреклонная Рената, которую больше бы устроила прогулка с Гонкуром вдвоём.

— А меня возьмёте? — спросил подошедший Медас и значительно посмотрел на Гонкура, давая понять, что им есть о чём поговорить дорогой. — Мигелина, пойдёшь с нами?

Девушка подошла к ним, и он с удовольствием поглядел на милые черты её лица, но почему-то прежнего благоговейного трепета не ощутил.

— А куда вы собрались? — удивлённо спросила Мигелина и выглянула в окно.

Медас, слышавший лишь, что Каремас уговаривал Ренату не выходить под ливень, и из этого заключивший, что все куда-то идут, неуверенно поглядел на Каремаса. Рената пожала плечами, потому что заинтересовалась лишь возможностью побыть лишнее время с Гонкуром и не позаботилась узнать, почему это лишнее время надо мокнуть на улице.

— Мы идём проведать лошадь господина Гонкура, — объяснил Витас, смирившийся с необходимостью поделиться гостем со всем обществом. — Пойдёшь с нами?

Гонкур был убеждён, что Мигелина, представлявшаяся ему недоступной для мелочных забот о какой-то пожилой лошади смешанных кровей, холодно откажется от непривлекательной прогулки.

— С удовольствием, — сказала Мигелина. — Будем звать девочек? Витас, сбегай за ними.

Мальчик дёрнулся было к лестнице, но страшная мысль остановила его на полпути. Он представил, что Клодии и Чораде тоже захочется покататься на лошади, ведь от этих вредных девчонок всего можно ожидать, а остальные, разумеется, тоже не преминут посидеть на бедном животном, иначе зачем же они вызвались идти в конюшни. Останется ли ему время хотя бы влезть в седло? Да и лошадь надо пожалеть.

— Иди же быстрее! — поторопила его Мигелина.

— Нет смысла, — объяснил Витас, убеждая себя в правильности и даже гуманности своих действий. — Они играют в карты и вряд ли захотят идти с нами.

— В карты? — переспросил Гонкур.

Мигелина уловила фальшь в голосе брата и хотела настоять на своём, но гость перебил её мысли своим вопросом.

— Они помешаны на картах, — объяснил Каремас и покосился на Витаса. — Как соберутся вместе, так и начинают играть. По-моему, это безобразие надо прекратить.

Витас исподлобья взглянул на него.

Ты же играешь в шахматы с дедушкой! — вызывающе заявил он. — Скажешь, и это безобразие надо прекратить?

— Шахматы развивают логическое мышление, — наставительно сказал Каремас. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты научился играть в шахматы.

— А знаешь, сколько логического мышления требуется, когда играешь в карты? — проникновенно спросил Витас. — Больше, чем в шахматах. Наверное, поэтому ты и не любишь карты. Попробуй без логического мышления обыграть Чораду. А особенно Клодию, когда она подсовывает тебе фальшивого короля!

Гонкур почувствовал, что готов присоединиться к смеху Ренаты, а Мигелина поспешила усмирить разошедшегося мальчика.

— Ладно-ладно, никто тебе не запрещает играть в карты, — сказала она. — Только почему же ты сегодня не сел играть с девочками?

Витас скромно промолчал.

— Наверное, девочки выгнали его за то, что жульничал, — высказал предположение Каремас, улыбаясь, и в награду за проницательность получил свирепый взгляд младшего брата.

— Я иду одеваться — объявил Витас, убегая.

— Не знаю, что из него получится, — поведал Каремас. — Пытаюсь его хоть чем-то заинтересовать, но не удаётся. Только грубит.

— Трудный возраст, — сказал Медас.

Мигелина поспешила вступиться за мальчика и объяснила:

— Он серьёзно увлечён рисованием.

— Знаю я, как он увлечён, — возразил Каремас. — Дедушка пытается его обучать, но он ничего не желает слушать и кричит, что истинный талант не нуждается в прописных истинах и сам пробьёт себе дорогу. А в пример ставит Нигейроса". Вот к чему ещё может привести поступок Нигейроса, уничтожившего все свои работы, — подумал Гонкур. — Дед об этом не подумал. Гениальность художника, его жестокость… Интересные, конечно, теории, но всего лишь теории. А Витас демонстрирует практическое доказательство вреда от такого рода поступков".

— Но он очень хорошо рисует, — вмешалась Рената.

— Рисует хорошо, но не знает правил построения рисунка, поэтому часто грешит пропорциями, — менторским тоном объяснил Каремас. — Мы с Мигелиной не претендуем на талант. Однако наши рисунки правильнее и точнее, чем у него, хотя дедушка дал нам всего несколько уроков.

— Вот и займись его воспитанием, — предложила Рената, — а мы пока оденемся и сходим поглядеть на лошадь. Господин Гонкур, надеюсь, вы разрешите на ней прокатиться?

Вернувшийся Витас нахмурился, потому что сбывались самые мрачные его опасения и, если так дело пойдёт и дальше, скоро всем захочется завладеть драгоценной лошадью.

По пути в конюшни Медасу никак не удавалось уединиться с Гонкуром для серьёзного разговора, потому что Каремас, Рената и Витас буквально разрывали археолога на части, но зато он получил возможность мирно и неторопливо побеседовать с давно и безнадёжно нравившейся ему Мигелиной. К сожалению, тема их разговора не переходила на предметы личные и вилась исключительно вокруг поэзии, которой девушка посвящала всё своё свободное время. В изящных искусствах Медас силён не был, поэтому дорога не показалась ему слишком короткой.

При взгляде на чистые удобные стойла, Гонкур подумал, что такой заботы его старушка никогда не видела. Холёные сытые кони с лоснящейся шерстью вызывали восторг, но Гонкуру была гораздо милее его лошадка. Впрочем, только Витас и Рената разделяли точку зрения молодого человека, остальные же деликатно помалкивали, воочию видя разницу между заезженной экспедиционной клячей и породистыми скаковыми лошадьми. Впрочем, всех умилило, когда ласковое животное ткнулось мордой в шею хозяина, а потом обследовало его карманы в поисках лакомства, так что, когда конюх с непроницаемым видом вывел любимицу Конкура в небольшой крытый дворик, в числе желающих прокатиться оказались не только Витас и Рената, но даже Мигелина.

Вернувшись домой. Медас, которого неотступно преследовали воспоминания о ночном кошмаре, отвёл археолога в сторону и тихо спросил:

— Что вы думаете о портрете, Гонкур? Ведь не сошли мы оба с ума?

Гонкуру стоило усилия, чтобы от весёлого посещения конюшен перейти к проблеме мрачного Нигейроса.

— Сам я ничего не понимаю, — признался Гонкур, думая, что Мигелина взобралась в седло хотя и неумело, но очень мило, и отгоняя воспоминание о том, как грациозно смотрелась на его лошади Рената.

После ночного разговора с черноволосой красавицей он не мог относиться к ней с прежней неприязнью, но всё-таки его коробили откровенные попытки девушки ему понравиться.

— Дед Вандесарос сегодня утром попробовал по-своему истолковать наши ощущения, — сказал Гонкур, пытаясь сосредоточиться на разговоре.

Он в общих чертах передал объяснения старика, и Медас задумался.

— Я провёл бессонную ночь, — заметил он. — Всё думал о портрете. Мне даже не приходилось его представлять: Нигейрос стоял у меня перед глазами как живой. Наверное, господин Вандесарос прав, ведь иначе мы скатимся к мистике, но… трудно сразу принять такое простое объяснение после того, как…

— … мы так перетрусили ночью, — подхватил Гонкур, улыбаясь.

— Что касается меня, то я струсил, — серьёзно согласился Медас. — Да и вы тоже, Гонкур.

— А не хотели бы вы сегодня же ночью проверить свои ощущения? — спросил молодой археолог, перестав улыбаться, потому что тревога его нового знакомого наконец-то заглушила в нём легкомысленное настроение, вызванное приятной прогулкой.

— Мне кажется, что нам надо это сделать для собственного спокойствия, — ответил Медас. — Мы теперь знаем, что нам предстоит увидеть, поэтому неожиданностью, как ночью, это для нас не будет. Наберёмся мужества и внимательно обследуем картину. Если господин Вандесарос прав, мы в этом убедимся на месте, а если нет, то не уйдём, пока секрет портрета не будет раскрыт.

— Согласен с вами, — подхватил Гонкур. — Хоть дед и советует мне поберечь нервы и больше не ходить туда ночью, но, мне думается, нам обоим, и правда, будет спокойнее, если мы во всём поскорее разберёмся.

Он считал, что днём, при ярком свете, рассмотреть портрет было бы легче, быстрее и, главное, действеннее, чем при тусклых свечах, но сразу несколько причин не позволили высказать эту мысль вслух. Во-первых, госпожа Кенидес может не показать портрет до того, как молодые люди узнают легенду до конца, во-вторых, если разрешение будет получено, к учёным-исследователям обязательно присоединятся почти все обитатели дома, а присутствие многочисленной публики очень вредит выполнению серьёзных задач, и, наконец, в-третьих и прежде всего, днём с их экскурсии слетит налёт романтики, а портрет может показаться не таким загадочным, как в тишине ночи, в полутьме. Возможно, Медас придерживался того же мнения, что и археолог, потому что он тоже умолчал про самый простой способ знакомства с Нигейросом.

— Значит, сегодня ночью, — повторил Медас. — Я зайду за вами часа в два.

— Тише. Сюда идут, — шепнул Гонкур.

— О чём это вы беседуете, уединившись? — спросила Рената, подойдя к ним. — Обо мне или о Нигейросе?

Гонкур сдвинул брови и уставился в пространство, делая вид, что сосредоточенно думает.

— О вас говорить приятнее, — важно кивнув, сказал он басом. — Таково моё мнение. А ваше, коллега Медас?

Медас повторил мимику приятеля.

— Я согласен с вами, уважаемый коллега. Пожалуй, если рассматривать проблему со всех сторон, то можно совершенно чётко выделить основные причины превосходства Ренаты над Нигейросом в рассматриваемом конкретном вопросе. Вы согласны со мной, коллега Гонкур?

— Полностью, уважаемый коллега, и даже иду дальше вас. Я увязываю ваши основные причины в одну, то есть подхожу к решению проблемы с истинно научным видением предмета.

Гонкур возвёл глаза к потолку, сделал важную мину и поднял указательный палец. Копируя известного академика.

— Какую же причину вы видите, уважаемый коллега? — серьёзно и, как показалось археологу, с любопытством, спросил Медас.

— Моя аксиома проста, коллега Медас, — внушительно произнёс Гонкур. — Говорить о Ренате приятнее, потому что безопаснее.

— Думаю, что следует с вами согласиться, коллега Гонкур, — ответил Медас и склонил голову набок, созерцая живой предмет разговора, — но в опасности всегда таится доля своеобразной привлекательности, и я нахожу, что разговор о Нигейросе тоже не лишён прелести.

Рената не выдержала.

— Как вам не стыдно говорить такой вздор?! — воскликнула она, смеясь и сердясь в одно и то же время. — А ты, Эстаб Медас, никогда, ну никогда не закончишь комплиментом! Сухарь учёный, вот ты кто!

— Эй, кто там обижает Ренату? — спросил Каремас, приближаясь. — Будьте осторожны, я здесь и по-прежнему готов расстаться с жизнью, чтобы вызвать улыбку на её устах.

— Довожу до твоего сведения, — гордо ответила Рената, — что ничья, даже твоя смерть не заставит меня улыбнуться, так что живи спокойно. Дедушка! — крикнула она. — Заступитесь за меня!

Старик Вандесарос быстро объехал вокруг молодых людей, ловко орудуя рычагом, потом въехал в их круг, заставив их расступиться, и завертелся на месте.

— Кто? Кто? Кто зовёт меня на помощь? — свирепо прорычал он. — Чьи мольбы доходят до моего слуха? Я храбрый рыцарь из древнего и славного рода Вандесаросов и готов сразиться с любым, кто осмелится спорить с прекрасной дамой! Кто тебя обидел, о одна из многочисленных дам моего сердца? А! Вон идёт мой племянник, отрок Витас. Витас, неси сюда мои рыцарские доспехи, очисти их от ржавчины и за неимением лучшего позови хотя бы этого недостойного уличного точильщика, который позорит своё благородное ремесло, заодно занимаясь заменой оконных стёкол. Пусть он наточит мой прославленный меч. Я выбираю тебя своим самым смелым оруженосцем.

— Клянусь верно исполнять свой долг перед моим господином, — пообещал Витас и встал на одно колено перед инвалидным креслом.

— Принимаю клятву! — торжественно сказал старик. — Можешь встать, Витас.

— Дедушка, мама и тётя Верфина зовут тебя в кабинет, — доложил мальчик.

— А зачем? — удивился старик. — Впрочем, съезжу, узнаю сам. Рената, я ещё вернусь и защищу тебя.

— Что случилось, Витас? — спросил Каремас, когда господин Вандесарос уехал.

— Не знаю. Только что приехал какой-то человек и вручил тёте Верфине письмо.

— Интересно, о чём? — подумала Рената вслух.

— Это был почтальон? — спросил Каремас.

— На почтальона он не похож, — подумав, ответил мальчик.

— Странно, — сказала Рената. — Наверное, что-то неприятное.

— Да уж, от радости в такую погоду человека с письмом не пошлёшь, — согласился Каремас.

Обычно, когда в семье случается несчастье, гости желанными не бывают, поэтому Гонкур понимающе переглянулся с Медасом, безмолвно соглашаясь с ним, что после выяснения случившегося им обоим, скорее всего надо будет уехать.

— Мигелина идёт, — сообщил Витас. — Может, она что-то знает?

— Мигелина, иди сюда! — позвал Каремас.

— Что-то случилось, — сообщила девушка. — Тётя Верфина очень бледна, а мама послала за дедушкой. Они заперлись в кабинете и запретили подходить к дверям.

— Пойду, узнаю у девчонок, может, они что-нибудь слышали, — предположил Витас и пожаловался. — Они такие проныры, что от них ничего нельзя утаить, а сами развели какие-то секреты и всё время о чём-то шепчутся.

Последние слова он проговорил, глядя на гостя и прикидывая, как бы ему получше повторить перед подругами манеру Гонкура стоять.

Мигелина хотела остановить брата и запретить ему волновать девочек, но мальчик уже исчез.

— Вижу господина Вандесароса, — негромко объявил Гонкур.

— Дедушка, что случилось? — закричала Рената, бросаясь ему навстречу.

— Тише, тише, не урони меня, — проворчал инвалид. — Всё узнаешь после обеда. Гонкур, оставь эту шумную компанию и удели своему старому другу хотя бы час.

12

Гонкур прошёл в комнату старика, полный самых дурных предчувствий.

— Представляю, сколько толков вызвал твой уход, — мрачно сказал господин Вандесарос. — Думают, что я тебя вызвал, чтобы сообщить какой-то необыкновенный секрет. Пусть себе строят предположения, а мы от всех от них отдохнём. Или, может быть, тебе хочется побыть с молодёжью?

Молодого человека кольнула неприятная мысль, что он всё утро развлекался, не думая о старике, и тому должно быть горько, что теперь, когда он прикован к креслу, даже его давний, многим ему обязанный и специально к нему приехавший друг находит себе более весёлые занятия, чем беседа с ним.

— Нет, дед, — сказал Гонкур, удивляясь, как он мог променять задушевный разговор с умным и интересным стариком на приятную, но, в сущности, пустую светскую болтовню с малознакомыми людьми.

— Тогда почему не садишься? Сдвинь бумаги в сторону и садись на диван.

— А что это за бумаги? — поинтересовался молодой человек, глядя на разложенные по невразумительной системе густо исписанные листы.

В другое время любопытство дорогого гостя побудило бы старика подразнить его и заставить высказать различные предположения, но Гонкур с беспокойством заметил, что сейчас господин Вандесарос был слишком мрачно настроен для шутливых расспросов.

— Витас заставил меня писать ни много, ни мало как мемуары, — невесело ответил он.

— Что ж, тогда первым читателем будет он, а я займу второе место, — сказал Гонкур.

Он расчистил себе место, стараясь не очень путать стопки листов, сел и выжидательно уставился на старика.

— Тебе интересно знать, зачем я тебя позвал? — растолковал его взгляд хозяин.

— Говорят, пришло какое-то письмо с плохими известиями? — осторожно спросил молодой человек. — Могу я быть чем-нибудь полезен?

— Пока нет, а потом — возможно. В этом доме любое событие может обернуться бедой. Во всяком случае, я рад, что и ты и Медас здесь. Ваше присутствие сгладит напряжение, которое всегда возникает в нашей семье при такого рода известиях, хотя, когда я тебя приглашал, я мечтал, чтобы тебе здесь понравилось и у тебя остались только приятные воспоминания.

— Мне будет гораздо приятнее хоть в чём-то тебе помочь, — возразил Гонкур. — Ты можешь мне объяснить, что всё-таки произошло? Или знать об этом посторонним нежелательно?

— Какой же ты посторонний? — удивился господин Вандесарос. — Я тебе всё расскажу сейчас, а остальные узнают об этом после обеда. Вчера у Верфины Васар умер племянник. Она уже уехала на похороны и вернётся завтра к ночи.

Смерть ужасна сама по себе, но Гонкур не понимал, почему это прискорбное обстоятельство нужно окружать покровом таинственности и почему при такого рода известиях в этой семье возникает напряжённая обстановка. Обычно все чувствуют горе, а не напряжение. Может, его друг не так выразился? Что ж, если они с Медасом смогут как-то поддержать этих славных гостеприимных людей, он будет рад помочь, хотя в таких случаях, когда требуется мягкость и утешение, Гонкур всегда испытывал неуверенность. Ему было гораздо легче помогать физически, а не морально.

— Наверное, она любила своего племянника? — спросил Гонкур сочувственно. — Мигелина сказала, что госпожа Васар очень бледна.

— Она его никогда не видела и никакой любви к нему не питала, — развеял старик его предположения и пояснил. — Нормальным людям трудно понять моих родных, но для них каждая смерть, даже самого дальнего и незнакомого представителя нашего рода, вызывает ужас и ожидание последующих несчастий. Всё связано с Нигейросом. Этот подлец выделил в своём проклятии один весьма интересный пункт, согласно которому после одной смерти неизбежно следуют ещё четыре, так что в общей сумме получается пять смертей. Каково?.. Так что когда нас извещают, что кто-то умер, все пугаются и принимаются мрачно ждать следующих жертв легенды. Сам понимаешь, какая атмосфера при этом царит в доме и как это может сказаться на детях. А уж если у нас гостит Верфина, то дышать свободно и вовсе становится невозможно. А теперь Верфина ждёт особенных несчастий, она прямо-таки предрекает немыслимые беды, потому что при известии о первой смерти в наличии имеется буря и в доме присутствуют гости, а эти факторы, по легенде, должны усиливать несчастье.

— Твоя сестра тоже верит в неизбежность несчастья?

— Конечно. И не было бы бед, так накликает.

— Госпожа Васар не взяла Чораду с собой? — спросил Гонкур.

Старик покачал головой и горько произнёс:

— По-своему, Верфина обеспокоена состоянием своей дочери, поэтому не взяла её на похороны, но это не мешает ей портить нервы несчастной девочки рассказами и слухами.

Гонкур был слишком мало знаком с Чорадой, чтобы самому судить о состоянии её нервов, но, вспоминая её тихую, застенчивую и тревожную манеру держаться, он готов был согласиться с другом.

— У Клодии тоже испорчены нервы? — спросил он, чтобы выяснить обстановку в целом на случай, если его моральная поддержка, действительно, понадобится.

— У всех в этом доме нервы более или менее испорчены, — вдумчиво ответил господин Вандесарос, — но по-настоящему тревожно только за Чораду. Клодия тоже убеждена в существовании Нигейроса, но, слава Богу, видит его слишком часто, ну… чуть-чуть пореже Витаса.

— Что же в этом хорошего? То, что это неправда? — улыбнулся Гонкур, предчувствуя очередную теорию господина Вандесароса.

— Ну, разумеется! — воскликнул старик. — А если Клодия так часто выдумывает свои встречи с Чёрным кавалером, то это означает, что она не так уж боится его проклятий и шатающейся по всему дому фигуры с гитарой или без неё. Вот Витас, например, видит Чёрного кавалера каждую ночь и всем это рассказывает. Объясняет во всех подробностях, как он одет, какие мелодии ему играет, о чём рассказывает. Он не отрицает существования Нигейроса, даже верит в него, но пока он для него лишь игрушка, которой можно приятно пугать других, но лично к нему относящаяся хорошо. Пожалуй, в своей фантазии он давно преобразил нравственный облик этого негодяя и сделал его если не добродетельным, то, во всяком случае, вполне безобидным. Клодия пытается соревноваться с Витасом, но воображения у неё не хватает и перещеголять его она не в силах. Получаются повторения, и Витас безжалостно высмеивает её скучного Чёрного кавалера. Так что, посуди сам, можно ли всерьёз беспокоиться за этих детей, если они играют в самого страшного для их взрослых родственников призрака?

— А Чорада?

— О, она убеждена в том, что не имеющий жалости и снисхождения Чёрный кавалер везде её подстерегает, с ужасом ждёт его появления, а один раз он ей, и правда, привиделся. Во всём виновата её мать. Это она вбивает ей в голову неизбежность проклятия.

— Твоя сестра в этом отношении умнее? — спросил Гонкур, сразу же почувствовал двусмысленность, грубость и бестактность такой формулировки вопроса и пожалел, что задал его.

В глазах старика мелькнула улыбка, но лицо осталось серьёзным.

— Да, в этом отношении немного умнее. Сама-то она верит в проклятие и боится малейшей приметы, подходящей для условий его действия, но, хоть она и рассказывает легенду детям, всё-таки не внушает им, что судьба их предопределена и полностью зависит от прихоти их несуразного предка. Детям предоставляется право выбора: верить, а значит, бояться, или не верить и жить спокойно.

— Она очень умна, — одобрил её тактику молодой человек.

— По-настоящему умна она была бы только в том случае, если бы вообще не рассказывала предание и не разглагольствовала при детях о проклятии и случаях его проявления, — сухо ответил господин Вандесарос.

— А портрет? — вкрадчиво спросил Гонкур.

— При чём здесь портрет? — насторожился старик.

— Единственный шедевр, оставленный мастером и поэтому поражающий воображение людей, — напыщенно произнёс молодой археолог. — Что же тогда делать с портретом?

— Этот портрет надо было или уничтожить, чтобы не ломал человеческие судьбы, или подарить какому-нибудь музею, и Нигейрос висел бы себе чинно и мирно среди порядочных портретов, а если уж ему вздумается, то бродил бы по пустым залам, никого не пугая, под надёжной охраной ко всему привычного сторожа. Тогда и некоторые Гонкуры с Медасами не разгуливали бы по ночам в поисках сильных ощущений.

— Ладно, дед, не вспоминай об этом. Не у тебя одного бессонница, — осторожно сказал Гонкур, помня, что и эту ночь, если будет возможность, он проведёт в поисках если не сильных ощущений, то истины.

— У тебя бывает бессонница?! — шутливо возмутился старик. — Рановато ей быть. Сколько же тебе лет: двадцать девять или семьдесят два?

— Аж тридцать!

— Так что в следующий раз на бессонницу не ссылайся, — подытожил господин Вандесарос. — А если скажешь нечто подобное ещё раз, то напишу твоему начальнику, чтобы не брал такого слабонервного в экспедиции, так и знай.

— Умолкаю! — с притворным ужасом закричал Гонкур.

— Сейчас разберу бумаги, — сказал старик, начиная складывать разложенные по всей комнате листы поаккуратнее, — а то сестра меня ругает и говорит, что служанка не может у меня стереть пыль, поэтому грозит уходом. А ты пока посиди, что-нибудь почитай. Заодно можешь заглянуть в тот шкаф.

Гонкур открыл дверцу упомянутого шкафа и отдал должное разложенным в образцовом порядке конфетам, ванильным сухарям, ароматному, тающему во рту печенью и прочим чудесам кулинарного искусства, с удовольствием поглядел на банки с абрикосовым джемом и вишнёвым вареньем, прихватил с собой горсть засахаренных орехов, сел на диван, углубился было в какие-то проповеди, которые нашёл на столе, но вскоре задремал и проспал до появления Мигелины, приглашавшей их к столу.

13

Пообедали в полном молчании, но взгляды собравшихся красноречивее слов указывали на общее напряжение. Госпожа Васар отсутствовала, и, возможно, подавленное состояние её дочери объяснялось именно этим. Гонкур с начала обеда внимательно наблюдал за девочкой и был вынужден согласиться, что тревога старика имеет основание. Хотя на первый взгляд Чорада казалась молчаливой, сдержанной и застенчивой, но в её глазах то и дело прорывался затаённый страх и чувствовалось чрезвычайное нервное напряжение. За завтраком и сейчас, за обедом, он несколько раз пытался с ней заговорить, но она лишь отвечала на вопросы, не поддерживая разговор, стыдливо потупившись и не решаясь открыто взглянуть ему в лицо. Гонкуру она казалась такой болезненно-хрупкой, что он чувствовал к ней жалость и сострадание. Будучи старше Клодии и Витаса, она выглядела намного моложе их, так что молодому археологу с большим трудом удавалось одёргивать себя и говорить с ней не как с ребёнком, а как с почти взрослым человеком. Чтобы сгладить возможные промахи, он с самого начала решил обращаться к ней на вы, чем, по-видимому, чрезвычайно льстил её незрелому ещё самолюбию.

Чорада боялась посмотреть на Гонкура открыто, но часто поглядывала на него, думая, что этого никто не видит. Молодой человек заметил это ещё вчера, но не придал значения, отнеся к застенчивости девочки, заинтересованной его приключениями, ярко расписанными дедом Вандесаросом. А сейчас, к величайшему своему беспокойству, он заметил, что на него стала точно так же посматривать не смущавшаяся до сих пор Клодия. Посматривать, да ещё что-то показывать знаками Чораде, после чего та краснела, сердилась на подругу и осторожно проверяла глазами, не заметил ли этого гость. Может быть, Гонкура не встревожил бы робкий интерес девочки, если бы Рената не подошла к нему перед самым обедом и, сверкнув красивыми выразительными глазами, не шепнула: "А ведь вы опытный дамский угодник", — чем привела его в смятение.

Наконец, когда со стола было убрано, госпожа Кенидес встала и официальным тоном объявила:

— Вчера у госпожи Васар умер племянник. Она уехала после завтрака и вернётся завтра к ночи.

— А буря не прекращается, — еле слышно прошептала Чорада, но Гонкур её услышал.

— Бури уже нет, — мягко сказал он. — Идёт обыкновенный дождь, но и он скоро кончится, а ветер почти утих.

Он вспомнил, что присутствие гостей тоже каким-то образом связано с действием проклятия, но не мог придумать, как увязать вместе такие различные явления, как смерть, бурю и гостей. Буря, конечно, может вызвать смерть, если повалит дерево на прохожего, да и гость способен убить хозяина, что редко, но бывает. Однако как к первому случаю привязать гостя, а ко второму — бурю, молодой человек не понимал. Он пожалел, что своевременно не разузнал об этом у деда Вандесароса, иначе непременно нашёл бы способ успокоить бедную девочку и насчёт бури, и насчёт гостей.

Чорада молча взглянула на него огромными, чёрными, всегда странно настороженными и оттого казавшимися ещё больше глазами и сразу их опустила. Гонкур подумал, что несколько утешительных слов, сказанных девочке из жалости к её беспочвенным страхам, могут дать Ренате повод для ложных выводов, и, украдкой посмотрев на неё, встретил ответный насмешливый взгляд. Пожалуй, если эту девицу и встревожило сообщение о смерти, то желание дразнить нового знакомого оказалось выше всяких страхов.

Госпожа Кенидес помолчала и сочла своим долгом добавить:

— Хоть приметы для несчастья налицо, но мы будем надеяться, что Нигейрос смилуется над нами и его проклятие нас не настигнет.

— Видишь, что у нас делается? — прогудел на ухо Гонкуру незаметно подъехавший к нему старик Вандесарос. — Все молятся Богу, а мы — Нигейросу.

Молодой человек рассеянно кивнул, отмечая, как изменилось лицо у Чорады и как тоскливо она огляделась вокруг.

Если бы Гонкур был фаталистом, то он бы сказал, что на лице Чорады судьба оставила ясный отпечаток, указывающий на будущее девочки. Встревоженный своими предположениями и догадками, он не заметил, что за ним самим внимательно наблюдает старик, настороженный его отсутствующим видом. Проследив направление взгляда Гонкура, он, по-видимому, сделал правильный вывод, потому что кивнул своему молодому другу, нахмурился и задумался.

Зато Витас не испытывал никаких потусторонних страхов, потому что подмигнул хозяину замечательной лошади, словно давая понять, что скажет сейчас нечто, имеющее непосредственную связь с горестным сообщением и вполне уместное в данный момент.

— Мама, — напомнил он, — господин Гонкур и господин Медас ещё не знают окончания легенды.

Молодой археолог подумал, что вспоминать события, вызвавшие проклятие, в которое все так верят, было бы неразумно.

— Давайте сегодня не говорить об этом мрачном субъекте, — предложил парализованный старик, дёрнув Гонкура за рукав.

— Что касается меня, — поспешно заговорил Гонкур, стараясь так подобрать слова, чтобы не обидеть хозяев отказом слушать про их идола, — то мне очень понравилась первая часть легенды и особенно то, как вы, госпожа Кенидес, её рассказывали, но произошло такое печальное событие и, насколько я понял, оно так тесно связано с проклятием Нигейроса, что, мне кажется, сегодня лучше поменьше о нём говорить.

В целом Гонкур был доволен речью, хотя в конце едва не сбился из-за обилия оборотов. Теперь требовалась поддержка Медаса. Гонкур кашлянул и незаметно ему мигнул.

— Я согласен с Гонкуром, — незамедлительно откликнулся Медас, — и готов ждать до лучших времён.

Госпожа Кенидес была слишком польщена похвалой Гонкура, чтобы прислушаться к голосу здравого смысла.

— Ну что вы! — приветливо отозвалась она. — Будем ли мы молчать или будем говорить, сила проклятия от этого не уменьшится.

До молодого археолога отчётливо донёсся приглушённый возглас старика Вандесароса: "Вот дура!" Он был убеждён, что и госпожа Кенидес не могла его не слышать, но она или привыкла к некрасивым перепалкам с братом или, скорее всего, решила не объясняться с ним при гостях.

— Так давайте лучше говорить! — возбуждённо воскликнул Витас, которому очень хотелось привлечь к себе внимание гостя чем-нибудь необычным, например, пресловутым проклятием.

— Тётя, расскажите, пожалуйста, — попросила Чорада, для которой, как отметил внимательный Гонкур, тема о Нигейросе была болезненно притягательна.

— Ладно, расскажу, — согласилась госпожа Кенидес, как все смертные, не лишённая слабостей и втайне надеявшаяся ещё раз заслужить похвалу молодого археолога искусным изложением.

Гонкур подумал, что Чораду следовало бы оградить от лишних напоминаний о страшившем её призраке, но он был гость, да к тому же человек для всех, кроме деда Вандесароса, новый, поэтому не имел права вмешиваться в дела семьи.

— Давайте перейдём в гостиную, там нам будет удобнее, — предложила госпожа Кенидес.

В гостиной старик Вандесарос отъехал в самый дальний угол и погрузился в мрачное созерцание собравшихся.

14

Девушка застонала, шевельнулась и, открыв глаза, встретилась взглядом с хозяином. Нигейрос сидел около кровати, на которую перенёс её из той страшной комнаты. Несчастная с ужасом глядела на спокойное, серьезное, кажущееся доброжелательным лицо человека, от которого теперь зависела её судьба.

— Я вижу, вам уже лучше, — мягко сказал Нигейрос.

Девушка не ответила ни слова и лишь продолжала смотреть на это красивое изменчивое лицо широко открытыми глазами, в которых уже не было ни решительности, ни вызова, а запечатлелась лишь смертельная усталость и мольба.

— Расскажите мне, что с вами случилось, и, может быть, я сумею вам помочь, — снова заговорил Нигейрос. — Вы попали в скверную историю. Почему вы убили этого человека? Он вам угрожал?

— О нет! Нет! — застонала та и зарылась лицом в подушку. Плечи её тряслись.

Нигейрос с холодной задумчивостью смотрел на неё, словно что-то прикидывая в уме. Потом он положил руку на её плечо и ласково сказал:

— Успокойтесь. В моём замке вы в полной безопасности. Про труп знаем только вы да я, поэтому расскажите мне вашу историю, и я подумаю, что для вас можно сделать.

Девушка медленно повернула к Нигейросу измученное лицо и приподнялась на постели. Хозяин предупредительно и ловко подложил ей под спину подушки.

— Хорошо, я вам всё расскажу, — хрипло сказала она, слабым кивком поблагодарив за заботу.

— Прежде всего, как вас зовут? — спросил Нигейрос.

— Моё настоящее имя Рав'ина С'адос. Я изменила его, чтобы меня принимали за мужчину, ведь одинокая женщина вызывает слишком много любопытства.

Нигейрос кивнул, не сводя с неё внимательных глаз, по которым было трудно определить, как он относится к её словам.

— Вместе с горничной и двумя слугами я путешествовала по стране.

— Да, обычно в вашем возрасте испытываешь тягу к путешествиям, — согласился Нигейрос, поощряя гостью к дальнейшему рассказу.

— Я думаю, вам будет неинтересно слушать, где мы были и что видели до того ужасного дня, — почти умоляющее сказала девушка.

— Напротив! — горячо возразил Нигейрос. — Мне было бы очень интересно это узнать, так что потом вы непременно мне всё расскажете, но сейчас я прошу вас приступить к рассказу о событиях того страшного дня, послуживших причиной нашего знакомства, в котором плохо лишь то, что оно стоило вам стольких переживаний. Так что же случилось в этот злополучный день?

— Мы выехали из гостиницы и к вечеру должны были прибыть в какой-то городок. Названия его я сейчас не припомню. Путь наш лежал через лес, по которому проходила довольно широкая дорога. Наши лошади хорошо отдохнули, и мы ехали быстро…

Девушка запнулась.

— Что же дальше? — невозмутимо спросил Нигейрос.

— А дальше… нашу карету остановили.

— Разбойники?

— Да… это были разбойники. Моих слуг убили, служанку увели в лес, а я осталась одна с этим чудовищем.

— Который лежит там? — Нигейрос неопределённо махнул рукой.

— Да. Он схватил меня, но мне удалось вырваться. Я хотела бежать, но он всё равно бы меня догнал. К счастью, мне на глаза попался маленький топорик. Не помню как, но я убила этого человека.

— Вы были одни?

— Да.

— И он даже не вскрикнул?

— Нет. Он упал замертво, — ответила девушка, глядя на Нигейроса широко раскрытыми глазами.

— Вам очень повезло, — задумчиво проговорил тот. — Удар у вас был меткий и сильный. Что же было дальше?

— Наших лошадей увели, но в стороне стояла телега, запряжённая одной лошадью.

— Та, на которой вы сюда прибыли?

— Да, она. Я перенесла на неё тело этого человека… Это было очень тяжело, — заметив нетерпеливый жест Нигейроса, сказала девушка.

— Я вас слушаю. Что же было дальше?

— Я уехала. Потом меня застала буря, и я постучалась к вам.

— Почему вы не выбросили тело где-нибудь в лесу?

— Я хотела выбросить его в реку.

— Весьма правдоподобно, — серьёзно сказал Нигейрос и замолчал.

Девушка настороженно смотрела на хозяина из-под длинных ресниц.

— Да, очень правдоподобно придумано, — заключил он.

— Придумано?!

Нигейрос взглянул на неё сурово.

— Я искренне хотел вам помочь, а вы обманываете меня, придумывая всякие небылицы. Я одинок, людей вижу редко и давно отвык от их лжи и лицемерия. Мне очень больно, что мои лучшие чувства отвергнуты, обмануты, оскорблены…

Во взгляде Нигейроса мелькнула такая горечь, что девушка воскликнула:

— Простите меня, но истинная моя история так ужасна, что вы не сможете мне поверить. Мне никто не поверит. Я сама не поверила бы человеку, который рассказал бы её мне, но, к несчастью, всё это случилось со мной.

— Не бойтесь, — ласково проговорил Нигейрос. — Я постараюсь вам поверить и понять вас. Я сам так много пережил и испытал, что мне легче, чем кому бы то ни было, поверить любой истории, если в ней нет явных противоречий.

Глаза Нигейроса смотрели прямо и честно. При упоминании о собственных несчастьях его брови дрогнули, и лицо потемнело от затаённого горя. Девушка посмотрела в тёмные глаза, горящие желанием защитить её, на изящные, но такие сильные руки, сжавшие её собственные руки с братской нежностью, на всю его мужественную фигуру, казалось бы, готовую броситься в битву против злых и жестоких сил мира, и почувствовала, что может во всём довериться этому человеку, посланному ей самим небом.

— Я расскажу вам всё, — тихо сказала она. — Я верю, что вы не захотите причинить мне зло, ведь вы кажетесь таким добрым и великодушным человеком. Я выдумала ту историю, и я благодарю вас за то, что вы на меня не рассердились.

Нигейрос слегка сжал её руку в своей, и девушка, успокоенная его неподдельным сочувствием, начала свой рассказ.

15

Меня зовут Мигел'ина К'арос. Я происхожу из старинного рода, прославленного во многих битвах и на государственной службе. За последнее десятилетие наш род пришёл в сильный упадок, а фамилия Карос приобрела некоторый двусмысленный оттенок, а всё из-за моих братьев. Может быть, вам покажется странным, что целый род может придти в упадок из-за двух человек, да ещё за такой короткий срок, поэтому следует добавить, что единственными живыми представителями древнего рода оставались только члены нашей семьи: отец, мать, старая бабушка, два моих брата, сестра и я.

Упадок старинного рода начался десять лет назад, когда умер отец, на другой день скончалась мать, а старший брат, получив полную свободу совершать дурные и безответственные поступки, промотал всё наше довольно большое состояние и покинул нас, чтобы в дальних краях найти своё счастье. Младшему брату следовало бы позаботиться о нас, но он предпочитал проводить время на охоте и в кабаках, проигрывая то немногое, что нам с сестрой удавалось зарабатывать шитьём. Бабушка наша была такой дряхлой старухой, что не могла работать. Она целыми днями сидела в своём кресле у окна, глядела на позолоченный купол церкви и овраг за нею и что-то бормотала себе под нос, но что именно, никто не мог понять. Мы настолько привыкли к этому бормотанию, что, если бабушка засыпала, испуганно оглядывались, встревоженные неожиданной тишиной. Разговаривать с ней не было смысла, потому что она или продолжала невнятно бормотать, не слушая, что ей говорят, или отвечала чепуху, надолго отбивающую охоту к ней обращаться. Так прошло девять лет. В последние месяцы перед событием, перевернувшим нашу жизнь, бабушка стала бормотать более внятно, так что можно было разобрать слова "несметные сокровища". Конечно, мы с сестрой только посмеивались над фантазиями старухи, но брат перестал проводить время в компании молодых бездельников и подолгу просиживал рядом с бабушкой, объясняя нам, что устал от общества глупых и развращённых людей. Мы сразу поняли, что его заинтересовали бабушкины «сокровища», но не стали обращать внимание на странность брата, так как сами не придавали значения словам старухи, зато были очень довольны, что он бросил прежнюю порочную жизнь.

Между тем, время шло, и бабушка всё больше слабела. Теперь она уже не могла самостоятельно вставать для того, чтобы пересесть в кресло у окна, но глаза её были постоянно устремлены на квадрат неба, видный с её кровати, а руки так беспокойно перебирали простыни и одеяла, словно она хотела откинуть их и добраться до окна. Брат поднимал её и переносил в кресло, где она сразу успокаивалась и всё своё внимание сосредотачивала на золотом куполе. Брат продолжал сидеть рядом с ней и вслушиваться в бормотание, а мы с сестрой втайне забавлялись над его внезапной заботливостью и продолжали шить у другого окна. Ах, если бы мы могли предвидеть, к каким последствиям приведёт бормотание выжившей из ума старухи!

Однажды утром мы поднялись в комнату бабушки, которая была и нашей рабочей комнатой, и увидели брата сидящим на полу возле её кровати. Он был настолько глубоко погружён в свои мысли, что не пошевелился при нашем появлении. Мы подошли к кровати и обнаружили, что бабушка мертва.

Дни перед похоронами и после них брат был так задумчив и молчалив, что люди, помогавшие нам в печальных хлопотах, поглядывали на него с тревогой, считая, что от горя у него повредился рассудок.

Через два месяца, когда жизнь наша пошла по-прежнему, а в душе стало сглаживаться тяжёлое чувство, оставленное смертью бабушки, брат как-то вечером попросил нас оставить нашу работу и подняться с ним в комнату умершей, в которую мы перестали заходить. Верите ли, когда дверь открылась и мы переступили порог, мы очутились в такой полной власти воспоминаний, что нам стоило большого труда не смотреть попеременно то на кресло у окна, то на кровать, чтобы убеждать себя в отсутствии бабушки.

Брат сел на своё прежнее место и нам велел занять свои места. Теперь мы сидели совсем так же, как и раньше, два месяца назад, но всё-таки не так, потому что не слышалось бормотания старухи и пустовало кресло у окна. Помолчав, брат сказал, что скоро нам не придётся заниматься унизительным для нашего происхождения трудом, и деньги сами польются к нам рекой, позволив улучшить наш быт, перестроить замок и вернуть нашему роду былую славу и мощь. Мы с сестрой были не столько обрадованы, сколько напуганы словами брата и просили его выразиться яснее, но он сказал лишь, что бабушка перед самой смертью ясно указала ему место, где лежат спрятанные нашим предком сокровища.

Услышав про это, мы с сестрой плача убеждали брата забыть всё, что говорила ему слабоумная старуха, и не предаваться бесплодным и опасным мечтам. Однако брат лишь самодовольно улыбнулся и просил впредь не докучать ему нашими женскими страхами. А через два дня он объявил, что уходит на поиски сокровища. Как мы ни просили, как ни умоляли его, он твёрдо стоял на своём и, как только стемнело, ушёл, завернувшись в тёмный плащ и прихватив с собой лом и топор. Куда он ушёл, где думал найти сокровища, мы тогда не знали.

Всю ночь мы не сомкнули глаз, а наутро узнали, что в церкви, которая видна из нашего окна, совершено убийство. С сильно бьющимися в предвидении недоброго сердцами мы выяснили, что ночью был убит сторож, в злодеянии подозревается наш младший брат, но его не могут найти.

Через несколько дней в замок постучался бродяга и передал нам письмо от брата с приказанием как можно скорее продать всё, что возможно, и доставить деньги в определённое место. Не смея ослушаться брата, потому что от этого, вероятно, зависела его жизнь, мы выполнили его волю и отправились в дальнюю дорогу с нашими скромными пожитками и деньгами, не смея присоединиться к другим путешественникам, чтобы не повредить брату и не навести на его след.

Тут надо объяснить, что замок и посёлок окружены густым лесом, раскинувшимся на такое расстояние, что достигнуть его конца можно было бы лишь на седьмом дне пути. Четыре дня мы пробирались по лесной дороге, никого не встретив, но на пятый случилась страшная беда. Позади нас послышался неясный шум, который нарастал и перешёл в топот копыт, ржание и крики. Я сразу поняла, что за нами гонится какая-то шайка, заметившая следы повозки и отпечатки копыт наших лошадей на сырой земле. Я остановила повозку, схватила мешочек с деньгами и поторопила сестру. Когда мы очутились на земле, я хлестнула лошадь поводьями, и наша повозка быстро скрылась из виду, а мы бросились в кусты. Вскоре показались наши преследователи. Какого труда нам стоило сдержать крик, когда они остановились. И один из них оказался совсем рядом с нами! Но судьба дала нам отсрочку, потому что он осмотрел землю и сказал, что следы совсем свежие и они нас скоро догонят.

Оставшись одни, мы вылезли из кустов и побежали вглубь леса. Я всё время торопила сестру, которая была слабее меня и совершенно выбилась из сил, но я знала, что, догнав пустую повозку, разбойники вернутся, найдут место, где мы с неё сошли, и погонятся за нами уже по верному следу. Надо было идти как можно быстрее, и я безжалостно подгоняла измученную сестру, пока она не упала на землю, а я не смогла её поднять. Тогда я поняла, что заставить её идти я уже не смогу, и легла рядом, раскинув руки, чтобы дать полный отдых уставшему телу. Незаметно я уснула, и мой сон погубил нас.

Разбудил меня удар в бок. Ещё не проснувшись окончательно, я, однако, инстинктивно бросилась прочь и спряталась в зарослях молодых деревьев. Оказалось, что мы проспали до темноты, и преследователи, которые шли за нами сначала по следам, а потом наугад, не заметили, что мы лежим на земле. Если бы один из них не споткнулся об меня, то они бы прошли мимо, не подозревая о нашем присутствии.

Я услышала ругань ушибившегося при падении человека, шум, суету и дикий крик сестры. Из отрывочных фраз я поняла, что разбойники удивлены, обнаружив девушку одну. Но, тщетно поискав её спутников и найдя мешочек с деньгами, который я положила на землю рядом с собой, когда легла отдохнуть, они решили прекратить погоню и ушли со своей добычей.

Мне не было жаль денег, но потеря любимой сестры показалась мне страшнее смерти, и я пошла за этими людьми. Сестра больше не кричала, но её похитители так громко разговаривали, что, хотя было очень темно, мне было бы трудно потерять их. Однако их слова заставляли моё сердце сжиматься от страха за оказавшуюся в их руках девушку.

Мы дошли до большой поляны с горящим на ней костром. Я спряталась за стволом огромного дерева на краю её, а разбойники подошли к костру, и их радостными восклицаниями встретили сидящие вокруг него люди. При свете пламени я увидела свою сестру. Её, бесчувственную и беспомощную, положили недалеко от костра, но, к моей большой радости, так, что она оказалась в тени. У меня не было времени на раздумья, и, пока разбойники ели, рассказывали про своё нападение и считали деньги, я доползла до сестры и попыталась привести её в чувство. Я спешила, потому что в любую минуту кто-нибудь мог обернуться и увидеть меня, но все мои старания были напрасны. Унести её на себе мне было не под силу, а тащить по земле я не могла, потому что любой, даже самый небольшой шум привлёк бы внимание людей около костра. Летели драгоценные минуты, а сестра всё ещё лежала неподвижно. Когда же кто-то из разбойников вспомнил о ней и пожелал привести к костру, мне опять пришлось спрятаться. Этот человек нагнулся над девушкой, поднял её и перенёс к огню. Там ей что-то влили в рот, и она очнулась.

После еды один из негодяев потащил сестру в стоявшую на дальнем краю поляны хижину. Она упиралась, и ему пришлось повернуться к ней, чтобы схватить на руки. Это происходило совсем близко от меня, так что я хорошо разглядела его лицо и поклялась отомстить. Не в силах ждать окончания, я быстро пошла прочь, но её плач и пронзительные крики преследовали меня, пока вдруг сразу не стихли.

Из леса я выбиралась долго и очень ослабла, хотя и принуждала себя есть ягоды. К счастью, больше я никого не встретила, потому что была до такой степени напугана случившимся, что бросилась бы бежать даже от самых безобидных и порядочных людей. Но лес, наконец, кончился, а там было уж недалеко до того места, где назначил встречу брат. Когда он обо всём узнал, то много плакал и обвинял себя, но потом успокоился и поклялся найти человека, погубившего сестру, и убить его. Потом он рассказал мне о том, что с ним приключилось. Оказалось, что он был убеждён в существовании сокровищ, о которых бормотала бабушка. Необходимо было лишь понять её бессвязные слова, чтобы узнать, где они спрятаны, достать их и разбогатеть. Удача, как это тогда казалось моему бедному брату, пришла к нему только перед самой смертью бабушки. Впавшая в беспамятство старуха неожиданно пришла в себя, схватила моего брата за руку, притянула к себе и совершенно отчётливо и связно заговорила о том, как один наш предок спрятал сокровища "под золотым куполом, что перед оврагом". Потом она задрожала и умерла. Брат долго обдумывал, как ему добыть эти сокровища, нашёл себе подходящего товарища и, когда церковь заперли на ночь, они забрались в неё. Под куполом ничего не оказалось. Они простукали, ощупали и осмотрели каждую поверхность, каждый выступ, каждое углубление, но ничего найти не удалось. Всё кончилось тем, что церковный сторож, привлечённый шумом, обнаружил двух мужчин, решил, что это грабители, и попытался их задержать. Товарищ брата хотел лишь оглушить его, но удар оказался смертельным. Возвращаться домой было опасно, и друзья по преступлению скрылись в лесу поблизости. Каково было услышать моему бедному брату, что кто-то видел, как он выходил из дома, поэтому в убийстве обвиняют его. Через приятеля он послал нам с сестрой письмо с приказом продать всё, что могло быть продано, и присоединиться к нему, а сам прошёл через лес и стал нас ждать.

Узнав про несчастье брата, я схватилась за голову. О, если бы он поделился с нами своими планами! Мне-то было известно, какие сокровища спрятаны под золотым куполом! Один из наших предков вложил в строительство церкви большие деньги, поэтому бабушка, глядя на сияющий купол, вспомнила о золоте, отданном предком, и в её затуманенной голове возникла мысль о сокровищах под золотым куполом. Если бы я знала о намерениях брата, я бы объяснила ему всё это, но его скрытность повлекла за собой убийство сторожа, гибель сестры, потерю доброго имени и всех наших денег. Я не решилась открыть ему правду и лишь напомнила о клятве отомстить человеку, обесчестившему и погубившему нашу сестру. Я сказала ему, что сестра, может быть, ещё жива, и мы спасём её, хоть сама на это не надеялась. Однако слова мои заставили брата опомниться и поспешить.

У нас совсем не осталось денег, поэтому я пошла за помощью в город к людям, знавшим наших родителей. Я стучалась и звонила во многие двери, но стоило мне назвать своё имя, как на меня обрушивались потоки брани. Никто не хотел со мной даже разговаривать. Помня, с каким почтением люди всегда относились к нашей фамилии, я недоумевала. Когда я рассказала брату о результатах моего похода, он решил, что до этих людей уже дошёл слух об убийстве церковного сторожа, и искать поддержки на стороне нам не стоит.

Чтобы не привлекать к себе внимания, я переоделась в мужской костюм и остригла волосы. Теперь я могла передвигаться с большей свободой, чем в женском платье. Мы разыскали товарища брата, убившего сторожа, и все вместе отправились в лес, чтобы выполнить клятву.

После долгих поисков и приключений мы нашли лагерь негодяев и из подслушанных разговоров узнали, что сестра умерла. Это известие так повлияло на рассудок брата, что ночью, никому ничего не сказав, он незаметно покинул нас, чтобы пробраться в хижину нашего врага и убить его. Мы обнаружили его исчезновение, когда в лагере поднялась тревога. В завязавшейся схватке погиб и брат и бросившийся ему на помощь товарищ. Я осталась совсем одна со своим страшным горем и неудавшейся местью, и теперь мне ничего не оставалось делать, как уйти в какой-нибудь город, где меня не знают, сменить опозоренное имя и попытаться найти работу.

Вероятно, так всё бы и произошло, если бы не странный случай, позволивший мне выполнить клятву и, тем не менее, заставивший пожалеть о содеянном.

Последняя ночь застала меня на опушке леса. Место было совсем незнакомое, потому что я сбилась с дороги. Есть ли поблизости город или посёлок, я не знала, а начиналась буря. Я нашла дорогу, которая, как я надеялась, приведёт меня к какому-нибудь жилью, и медленно шла по ней. Внезапно я услышала позади стук копыт и отбежала к кустам у края дороги, чтобы спрятаться в случае опасности, но это была всего лишь узкая телега, которую тащила старая лошадь. На вознице была одежда крестьянина, что меня успокоило и заставило предположить, что неподалёку есть деревня. Я уже хотела расспросить его, но в это время сверкнула молния и осветила его лицо. Я узнала человека, погубившего мою сестру. Вихрь мыслей и ощущений пронёсся у меня в голове и лишил способности рассуждать. Я действовала, но не сознавала, что я делаю, словно моими поступками кто-то руководил. Я подошла к телеге и обратилась к негодяю с просьбой довезти меня до города. Тот обернулся и в мерзкой улыбке оскалил зубы. Глаза его дико блестели. Он привстал, чтобы помочь мне сесть, опёрся на руку и протянул другую ко мне, а я… Я не знаю, как это произошло, но в то же мгновение в руках моих оказался маленький топорик, и я нанесла ему удар. Теряя равновесие, негодяй начал медленно падать на меня, но я толкнула его в грудь, и он повалился на телегу. Если он и вскрикнул, удар грома заглушил его крик.

Что мне было делать дальше? Я не знала, далеко ли жильё, поэтому боялась выбросить тело, ведь если его найдут, подозрение непременно падёт на меня, никому неизвестного человека, появившегося в этих местах сразу после преступления. Я видела лишь один выход: довезти тело до какой-нибудь реки и сбросить его в воду.

Когда я накрывала убитого рогожей, найденной в телеге, вновь сверкнула молния, и неожиданно, словно в кошмарном сне, передо мной мелькнул забытый образ моего старшего брата, покинувшего нас почти десять лет назад. Долго стояла я, наклонившись над убитым, снова и снова при вспышках молний всматриваясь в его лицо. Я не узнала его при свете костра, но молния будто озарила далёкое прошлое. Это был он. Собравшись с силами. Я накрыла его. Но сначала прокляла за смерть сестры, брата, друга и за множество бед, принесённых незнакомым мне людям. И вместе с тем, это был мой родной брат, и я не могла не пожалеть о своём поступке.

Я под уздцы повела лошадь по дороге. Надвигающаяся буря пугала меня и, когда молния осветила ваш замок, я пошла к нему и попросила вас пустить меня переночевать. Я думала уехать рано утром и надеялась, что в своём мужском костюме не вызову ничьих подозрений.

Теперь вы знаете мою историю и, если она вызвала в вашей душе хоть искру жалости, посоветуйте, что мне делать дальше.

16

Нигейрос долго молчал, глядя куда-то в сторону. Лицо его было задумчиво-спокойно, но глаза выдавали величайшее напряжение. Потом губы его дрогнули, он резко встал и подошёл к окну, повернувшись к девушке спиной. Когда он вернулся, на губах его играла приветливая улыбка, а глаза смотрели ласково и сострадательно.

— То, что вы пережили, Мигелина, ужасно… Вы разрешите мне так вас называть?

Девушка кивнула.

— Да, ужасно… — медленно повторил он и убеждённо продолжал. — Но вы должны думать не о прошлом, а о будущем. Вы очень молоды и впереди у вас целая жизнь. Вам надо отдохнуть и успокоиться, поэтому пока вы поживите в моём замке, а потом мы вместе решим, что вам делать дальше.

Для Мигелины предложение Нигейроса оказалось спасением. После пережитого потрясения она была так измучена, что без поддержки и помощи не вынесла бы новых трудностей.

— Я вам очень признательна, господин Вандесарос, — сказала она, — но что же делать с…

Она запнулась, однако Нигейрос сразу её понял и не стал мучить девушку, заставляя продолжать.

— Тело мы похороним внутри ограды замка, так что никто об этом не узнает.

Мигелина согласно кивнула. Лицо её выражало такую усталость, что Нигейрос заботливо сказал:

— Я пойду, а вы отдохните. Мы обо всём поговорим завтра. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните в этот колокольчик, и я приду. Я впервые в жизни жалею об отсутствии прислуги, но я сам постараюсь заменить вам преданного и исполнительного слугу.

Девушка улыбнулась, однако Нигейрос был серьёзен, и она с благодарностью пожала ему руку. Тот задержал её руку в своей, потом с вздохом отпустил и вышел.

Мигелина не испытывала ничего кроме усталости, покоя и какого-то нового тёплого чувства к пугавшему её прежде хозяину замка. С мыслью об этом добром и красивом человеке она уснула.

Проснулась она лишь к вечеру, проспав весь день. Она позвонила, и Нигейрос, войдя и осведомившись, хорошо ли она отдохнула, пригласил её поужинать с ним и был весь вечер так обходителен, заботлив и остроумен, что девушка почувствовала, как симпатия к нему перерастает во что-то более глубокое и нежное.

На следующее утро после завтрака Нигейрос осторожно спросил Мигелину, не будет ли ей слишком тяжело присутствовать при погребении брата и не лучше ли будет ему одному похоронить тело. Поколебавшись мгновение, девушка решила, что её положение по отношению к убитому обязывает её присутствовать на похоронах. Нигейрос согласился с её доводами, попросил подождать его и ушёл. Через полчаса он пригласил девушку спуститься вниз, вышел с ней на двор и, обогнув замок, подвёл к приготовленной, по-видимому, рано утром яме, около которой под чёрным покрывалом стоял гроб. Крышка его была прислонена к стене. Подождав пока девушка не освоится с предстоящим испытанием, он осторожно снял покрывало и отошёл в сторону, не мешая ей проститься с братом, узнанном ею при таких ужасных обстоятельствах. И девушка оценила такт хозяина замка.

Повинуясь еле заметному знаку, поданному гостьей, Нигейрос подошёл к гробу, надвинул на него крышку и, заколотив, медленно и осторожно спустил в яму, использовав для этого крайне простое приспособление в виде троса, перекинутого через временно установленный для этого случая блок. Печальная церемония была завершена быстро, и Мигелина, измученная пережитыми страданиями, вернулась в свою комнату.

Нигейрос проводил её до порога, но входить не стал, и девушка вновь почувствовала к нему глубокую благодарность за удивительную, редкую деликатность и мягкое, ненавязчивое сочувствие.

Несколько часов Мигелина провела в размышлениях, воспоминаниях и огромном горе. К только что похороненному брату она чувствовала то негодование, то жалость. Она то ненавидела его, то начинала корить себя за его смерть. Наконец, не в силах и дальше оставаться наедине со своими мыслями, она позвонила в колокольчик. Рука её не успела опуститься, а Нигейрос уже входил в комнату, будто всё это время стоял за дверью, и в его присутствии Мигелина ощутила спокойствие и неведомо откуда взявшиеся силы. Они просидели вместе до позднего вечера, и всё это время Нигейрос говорил, стараясь отвлечь девушку от горьких мыслей, а она слушала, не перебивая, и впервые чувствовала себя защищённой от любых неожиданностей и невзгод.

Среди разговоров, прогулок по замку и обширному двору прошли недели две. Немного успокоившись и отдохнув, Мигелина стала задумываться о своей дальнейшей судьбе и как-то вечером спросила совета у любезного и предупредительного хозяина. Нигейрос посмотрел на неё задумчиво, даже робко и не сразу решился заговорить, что ещё больше расположило бы к нему девушку, если бы это было возможно.

— Мигелина, — сказал он наконец, — я надеялся, что этот разговор произойдет позже, когда вы привыкнете ко мне и узнаете меня поближе, но раз уж вы просите у меня совет сейчас, то я отвечу, что, узнав вашу историю и прожив с вами под одной крышей несколько дней, я всё время поражался вашему мужеству и стойкости, я восхищался вами и, больше того, я вас полюбил. Прошу вас: будьте моей женой. Я не жду, что вы сможете меня полюбить сейчас же, но если вы чувствуете ко мне хоть какую-то симпатию, то не отвергайте моей любви и примите мою руку и сердце.

Нигейрос поднял глаза, и Мигелина прочла в них любовь и нежность, граничившие с обожанием. Её сердце затрепетало от счастья, и она дала согласие скорее ответным взглядом, чем словами.

Венчаться Нигейрос повёз её в отдалённый город, объяснив, что делает это только для её спокойствия и безопасности. Они выехали глубокой ночью и ночью же вернулись, не встретив на своём пути никого из ближайших соседей Нигейроса и проведя в дороге три дня.

Семейная жизнь показалась новой хозяйке прекрасной. Нигейрос был ласков и нежен, знакомство с огромным замком её очень занимало, а взятые на себя хлопоты по хозяйству доставляли удовольствие. Её немного огорчало, что муж совсем не уделяет внимания ремонту и обновлению красивого строения, так что великолепный снаружи замок при осмотре изнутри оказался настолько ветшающим, что многие двери Нигейрос даже отказался отпереть, объясняя, что комнаты и коридоры, вход в которые они преграждают, слишком старые и входить туда опасно. Мигелина не стремилась осматривать грозящие обвалиться своды, но рассчитывала, что когда-нибудь в будущем поговорит с мужем о необходимости ремонта. Запертые ворота и уединённая жизнь сперва немного удивили молодую женщину, однако Нигейрос объяснил, что необходимо переждать какое-то время, чтобы забылись события, связанные с именем её брата, и тогда он найдёт подходящий случай представить жену местному обществу, уже не опасаясь, что её неожиданное появление в замке вызовет среди людей нежелательные толки. Мигелину, опьянённую счастьем и ещё не свыкшуюся с новым положением хозяйки, совсем не тяготила такая жизнь.

Постепенно, неделя за неделей, Нигейрос стал всё меньше времени проводить с женой, всё чаще уединяться в своей комнате или пропадать за запертыми дверями. Томясь беспокойством и неясными предчувствиями, Мигелина пыталась расспросить Нигейроса о причине его холодности, но в ответ тот мягко и ласково говорил ей о любви, не давая объяснения своему поведению, и продолжал пропадать в тех самых комнатах, пускать в которые жену считал опасным для её жизни.

Обеспокоенная и опечаленная, молодая женщина стала следить за своим мужем, опасаясь вызвать его гнев, с проявлением которого пока ещё не сталкивалась, но не в силах примириться с его таинственным уединением. Её стало тревожить, что никто никогда не приходит замок, а сам Нигейрос очень редко и почти всегда ночами покидает его. Мигелина чувствовала неестественность такого существования, не знала, что ждёт её в будущем и сердце её ныло от неясного страха за себя и ребёнка, которого ждала и весть о котором оставила Нигейроса безучастным. Она не могла пожаловаться на жестокость и суровость к ней мужа, который был всегда спокоен, вежлив и даже учтив, но в этой учтивости было столько холода и равнодушия, что Мигелина глубоко страдала от каждого его слова, взгляда и каждого странного исчезновения. Куда девалась его чуткость? Это был совсем другой человек, не только не желающий понять снедающее её горе, но даже не считающий нужным скрыть своё изменившееся к ней отношение. Мигелина могла объяснить причину этой быстрой перемены лишь мучительным для каждой любящей женщины открытием, что муж ошибся в своих чувствах, жалеет о сделанном шаге и избегает общества ненавистной жены. Сознание, что вместо счастья она невольно принесла ему горе, чрезвычайно её угнетало, пока как-то ночью, томясь от бессонницы, она не услышала звук, похожий на далёкий гортанный крик. Этот крик поверг её в ужас, но сколько она ни прислушивалась, больше ничего не услышала и решила, что ей почудилось, однако с тех пор печаль её сменилась страхом и предчувствием беды.

Мигелина стала ещё внимательнее следить за мужем. Особенно её волновали его редкие ночные отлучки из замка, но последовать за ним она не могла: Нигейрос всегда тщательно запирал ворота. И всё-таки однажды глубокой ночью Нигейрос вышел из замка в спешке, и, запирая ворота, не заметил, что одна из створок не до конца встала на место и замок, громко щёлкнув, не запер ворот. Выйдя во двор после ухода мужа, как она обычно делала, Мигелина заметила его ошибку и поспешила ею воспользоваться. Осторожно приоткрыв ворота и проскользнув в узкую щель, она успела заметить быстро удаляющуюся фигуру мужа, и, пока он не скрылся за деревьями, поспешила следом.

Муж шёл впереди по освещённой луной просеке, а жена кралась следом, прячась за кусты и деревья и боясь, что хрустнувшая под неосторожным шагом ветка выдаст её присутствие. Недалеко от деревни Нигейрос остановился и стал внимательно во что-то вглядываться. Потом, словно заметив некий сигнал, он быстро пошёл к деревне и скрылся за домами. Мигелина проводила его до самой двери ветхого домишки, а сама остановилась под высоким окном.

Услышав шаги вошедшего в комнату мужа, Мигелина встала на лежащий под окном камень и осторожно заглянула внутрь.

Если здесь кто-то жил, то это была очень странная комната. Стены её были черны от копоти и грязи. Деревянный пол казался земляным из-за покрывавшего его толстого слоя песка и земли, который прогибался, осыпаясь, вместе с тревожно скрипевшими под ногами мужчины досками, что производило страшноватое впечатление разверзающейся под ногами грешника земли. Окно не было затянуто даже обычным в тех местах бычьим пузырём, а старые щелястые ставни, чудом держащиеся на петлях и слегка приоткрытые, не могли бы служить надёжной защитой в ненастье. Посреди комнаты стоял грубый деревянный стол, на котором не было ничего кроме горящей свечи. Стены были пусты, а с толстых балок под потолком свешивались рваные тряпки и серые клочья пыли и паутины.

Нигейрос остановился и долго смотрел в тёмный угол, где смутно выделялись очертания человеческой фигуры. Затем он быстро подошёл к ней и вдруг, к ужасу Мигелины, упал на одно колено и прижал руку женщины к своим губам.

— Ты пришла сюда, значит, ты согласна, — донёсся до Мигелины его страстный голос.

— Встаньте, господин Вандесарос, не к лицу вам стоять передо мной на коленях, — испуганно ответил нежный голос, и женщина, высвободив руку, приблизилась к столу. Освещённое свечой, мелькнуло очаровательное полудетское личико. Мигелина, кусая губы, приложила руку к сердцу, громко стучавшему от гнева.

Нигейрос вновь приблизился к девушке.

— Каждый раз, когда я тебя вижу, я не могу отвести от тебя глаз. Ты прекрасна! Как долго я следил за тобой, поджидая, чтобы ты осталась одна! Наконец, этот день настал. Я подошёл к тебе в лесу, когда ты собирала хворост, и заговорил с тобой. Ты испугалась меня, — говорил Нигейрос так отрывисто и страстно, что Мигелина не узнавала мужа. — Как много слов мне потребовалось, чтобы убедить тебя в том, что я желаю тебе только добра! Потом я назначил тебе свидание у ворот твоего дома, в полночь. Ты пришла, и я говорил с тобой. Потом мы встретились снова, и опять ты слушала меня, но не отвечала согласием на мои предложения. Сегодня я назначил тебе встречу здесь, в этом заброшенном доме. Я не надеялся, что ты придёшь, но ты пришла. Ты здесь! Значит, ты согласна быть моей женой.

При последних словах в глазах у Мигелины потемнело, и она схватилась рукой за стену, чтобы не упасть.

— Мы знакомы всего месяц, — донёсся до неё голос девушки.

— Разве ты не знала меня все эти годы? — спросил Нигейрос.

— Про вас рассказывали так много страшного. Вас все боятся, — ответила девушка, и голос её дрогнул.

— Никому не верь. Я люблю тебя. Будь хозяйкой в моём замке.

— Я дочь крестьянина, а вы знатный господин. Мои родители умерли, я осталась совсем одна и… очень бедна…

— Я осыплю тебя золотом, — нетерпеливо перебил Нигейрос. — Ты ни в чём не будешь знать нужды. Я исполню любую твою прихоть.

— Тётя согласится выдать меня замуж, только если вы заплатите ей…

— А зачем тебе согласие тётки? — удивился Нигейрос и, слегка нахмурившись, спросил. — Ты кому-нибудь говорила обо мне?

— Нет, господин Вандесарос, — тихо ответила девушка, — ведь вы не велели говорить о вас.

— Ты согласна выйти за меня замуж? — слегка откинув голову и глядя на девушку с нежностью и восхищением, спросил Нигейрос.

— Да, — прошептала она и испуганно отступила от шагнувшего к ней мужчины.

А он подошёл к ней совсем близко, положил руки ей на плечи и, глядя прямо в глаза, ласково, но твёрдо сказал:

— Никому не упоминай обо мне, иначе нашего счастья не допустят, а ровно через неделю будь здесь после полуночи. Я увезу тебя, и мы обвенчаемся. После этого нам ничто не будет грозить. Ты придёшь?

— Да, — прошептала девушка.

Нигейрос нагнулся и поцеловал ей руку.

— Иди, хозяйка моего замка и моего сердца. Скоро рассвет. Но помни: никому ни единого слова, — сказал он.

Мигелина тихо отступила от окна и, осторожно пройдя несколько шагов, бросилась бежать. Очутившись в своей комнате, она заперла дверь на ключ и придвинула к ней тяжёлый стол. Затем, почти без сознания, она упала на кровать.

17

Опомнившись, Мигелина спрятала на себе нож и отодвинула стол на прежнее место. Она рассудила, что находится в полной власти Нигейроса и, если покажет свой страх, то лишь ускорит развязку. На обратном пути этот опасный человек обнаружит незапертые ворота, а, заметив ужас жены, поймёт, что она проследила за ним. И что он сделает? Наверное, он сразу же убьет её, ведь он и собирался её убить, иначе не предлагал бы той девушке стать его законной супругой. Но что делать ей? Искать защиты в деревне было невозможно, потому что запуганные странным образом жизни и страшными поступками Нигейроса крестьяне побоялись бы выступить против своего господина. Недаром несчастная дурочка, не подозревающая о существовании Мигелины и не понимающая, что её участь может оказаться не счастливее судьбы предшественницы, говорила о тёмных слухах вокруг имени владельца замка. Приходилось рассчитывать лишь на свои силы, а для этого делать вид, что ничего не произошло, следить за каждым шагом мужа, а нож постоянно держать при себе. Приняв такое решение, Мигелина немного успокоилась.

За завтраком Нигейрос был очень весел, ласков и ничем не выдал, что его обеспокоили оставшиеся открытыми ворота. Мигелине с большим трудом удавалось делать вид, что она рада его хорошему настроению.

После завтрака этот лживый и опасный человек задержался за столом, ведя пространные беседы о замке и давнем пожелании жены отремонтировать его ветхие галереи, перейдя затем к плану заново отделать и жилые помещения. Мигелина сразу согласилась на это, гадая, какие ужасные замыслы скрываются за безобидным предложением мужа. А Нигейрос принял озабоченный вид.

— Но пока идёт ремонт, вам придётся переехать в дальние комнаты, дорогая, — с беспокойством сказал он. — Боюсь, что в вашем положении вам будет неудобно там жить.

Мигелине не оставалось ничего другого, как возразить:

— Если начинать ремонт, то именно теперь, пока не родился ребёнок.

— Тогда завтра же мы посмотрим комнаты, — решил Нигейрос. — А потом, я думаю, нам всё-таки надо будет нанять прислугу.

— Как скажете, — откликнулась напуганная его непривычной заботливостью Мигелина.

Вечером следующего дня Нигейрос пригласил жену в дальние комнаты.

— Мы пройдём через подземелье, — сказал он, — потому что на улице начинается дождь, а проход по внутреннему коридору опасен. Заодно вы познакомитесь с подземными помещениями замка, о которых вы, конечно, не подозревали.

Нигейрос отпер маленькую скрывавшуюся за колонной дверцу и прошёл вперёд. Следом за ним Мигелина спустилась по узкой лестнице в холодный коридор. Свеча слабо освещала обитые железом двери и шершавую каменную стену со следами влаги и плесени. От тяжёлого воздуха перехватывало дыхание.

— Здесь нет ничего особо интересного, кроме этой комнаты, — гулко прозвучал голос Нигейроса. — Советую вам взглянуть.

Мигелина почувствовала, как бешено забилось у неё сердце и ком подкатил к горлу. Она крепко сжала рукоятку ножа.

Нигейрос поставил свечу на пол, повернул ключ в замке, и тихий щелчок громом прозвучал в ушах женщины. Муж положил руку ей на плечо и осторожно, почти ласково подтолкнул вперёд. Высвободив нож из складок платья, Мигелина медленно и настороженно вошла в тёмную комнату и вдруг почувствовала, как горло ей сдавили сильные пальцы. В то же мгновение, не сознавая, что делает, задыхаясь от боли и недостатка воздуха, она упала на пол, а когда Нигейрос нагнулся к ней, чтобы задушить, всадила нож ему в грудь. Со страшным криком он упал на неё, а она оттолкнула корчившееся тело и с трудом добралась до двери за оставленной на полу свечой. Ноги у неё так дрожали, что ей пришлось опуститься на колени.

Нигейрос лежал на боку, и дыхание с хрипом вырывалось у него из груди. Смертельная бледность разлилась по лицу, глаза блуждали, а рука судорожно цеплялась за одежду.

Мигелина поднесла свечу к его лицу. Глаза умирающего остановились на тусклом язычке пламени. Слабым шёпотом, не имевшим ничего общего с его обычным звучным голосом, полным обаяния и богатым оттенками, он позвал:

— Мигелина!

Сердце бедной женщины щемило от ужаса перед лицом этой медленной мучительной смерти. Она дотронулась до руки мужа.

— Ты… здесь… Ты… убила меня, — прошептал он, и его расширенные глаза остановились на её лице со сложным выражением боли, ужаса и какого-то детского удивления.

Он попытался лечь на спину, и Мигелина ему помогла. Исчерпав последние силы, он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Мигелина стояла над ним на коленях, держа подсвечник в дрожащей руке и не замечая, что воск с оплывшей свечи капает ей на юбку.

Веки Нигейроса дрогнули, и он приоткрыл глаза.

— Мигелина! — тихо позвал он.

Женщина ещё ниже склонилась над ним. Пальцы его что-то беспокойно искали и, когда она подала ему руку, вцепились в неё.

— Ты убила меня, — прошептал Нигейрос и, помолчав, заговорил слабым голосом, часто замолкая и отдыхая.

— Я умираю, и теперь ты… хозяйка в этом замке… Судьба посмеялась надо мной… Я лежу там, где должна была… лежать ты… где лежат… другие… Тебе будет легко… доказать свои права… Препятствий нет… Зачем я её убил?.. Она была бы моей женой… Она… Не ты… Слушай меня…

Нигейрос надолго замолчал, а потом заговорил лихорадочно быстро, временами замолкая, чтобы собраться с силами:

— Ты убила меня, и я тебя проклинаю… Ты пришла, когда бушевала буря. Пусть буря несёт несчастье твоему роду… Ты пришла ко мне как гость. Пусть гость, вошедший в твой дом, несёт смерть твоему роду… Было время, когда я любил тебя и надеялся, что ты не дашь угаснуть этому чувству. Пусть любовь будет так же опасна твоему проклятому роду, как ненависть… Ты горда, Мигелина. Пусть гордость погубит твой род… Пусть… Пусть будет всегда висеть над твоим родом моё проклятие… и пусть каждая смерть в нём влечёт за собой ещё… четыре смерти. Пять месяцев назад… я взял тебя в жёны… Пусть пять смертей… отмечают это событие…

Грудь его тяжело вздымалась, он судорожно глотал воздух, задыхаясь, но сквозь хрип до Мигелины долетали отрывистые фразы:

— Там… у меня… ты найдёшь… портрет… Я сам… написал… его… Я дарю его тебе… Пусть он… сопровождает тебя… вместе… с моим… проклятием…

Нигейрос задыхался. Холодный пот крупными каплями выступил у него на лбу. Волосы прилипли к вискам. Глаза его закатились, и под полузакрытыми веками остались видны лишь полоски белков. В последнем усилии вздохнуть напряглась и на миг замерла его грудь. Потом еле слышный стон донёсся до Мигелины, и губы его застыли, слегка обнажив белые зубы.

Мигелина хотела вскочить на ноги, но, обессиленная, упала, выронив свечу. Она в бессознательном состоянии выбралась из подземелья и пришла в себя лишь на дворе у запертых ворот. Тогда она вернулась в замок, взяла свечу и, преодолевая страх, спустилась вниз к убитому ею человеку. Нигейрос был мёртв, и смерть придала его красоте новый величественный оттенок. Не видя ничего вокруг, как зачарованная, чувствуя и ужас и жалость, женщина смотрела на чёткие линии его лица, словно они имели над ней какую-то власть.

Протянув руку, она закрыла глаза Нигейроса и вздрогнула, почувствовав тепло. Ей казалось, что с момента его смерти прошли часы, а не минуты, ведь она столько передумала за это время.

Мигелина быстро ощупала карманы мужа, но нашла лишь ключ от его комнаты. Пробежав наверх и открыв дверь, она сразу увидела связку ключей на столе, среди которых своей величиной выделялся один.

В деревне она сбивчиво рассказывала о случившемся всё новым и новым людям, а потом шла в замок среди толпы, спускалась в подземелье и вновь обрела способность мыслить и чувствовать, лишь когда от множества свечей озарилось огромное помещение, находящееся за дверью комнаты, где нашёл свою смерть Нигейрос, и крик ужаса вырвался у всех одновременно. Вдоль стен, некоторые в ветхих гробах, остальные — прямо на полу, лежали одиннадцать в разной степени истлевших тел, по остаткам одежды которых было видно, что они женские, причём одна из этих женщин умерла или была убита всего пять-шесть месяцев назад. А у входа в этот тайный склеп, много лет хранивший жертвы Нигейроса, в луже крови лежал сам хозяин замка.

18

Госпожа Кенидес, наконец, замолчала, не подозревая, что её обстоятельный рассказ вызвал у Гонкура сильнейшее раздражение. Под маской заинтересованности молодой человек еле скрывал отвращение и скуку. История казалась ему слишком напыщенной, убийства, тайные трупы и скелеты в подземелье сильно напоминали атрибуты бульварного романа, а сам великолепный Нигейрос оказался сумасшедшим.

— Да это просто маньяк! — энергично воскликнул Медас, и все вздрогнули.

Старик Вандесарос злорадно засмеялся, но все остальные гневно обернулись к злополучному молодому человеку. Гонкур был полностью согласен с Медасом, но побоялся вставить слово, чтобы не дать раздражению вырваться наружу. Он посмотрел на Мигелину, удивился, с каким серьёзным вниманием она впитывает каждое слово матери, и почувствовала лёгкое разочарование. Зато на лице Ренаты был написан интерес не к легенде, а к реакции новых слушателей этой легенды. Решительное определение Медаса она встретила с лёгкой улыбкой, но тотчас же её взгляд обратился на археолога. Витас всем своим видом давал понять, что такие происшествия в их древнем роду — не редкость, так что Гонкуру незачем тратить на этот рассказ всё своё изумление, а лучше приберечь часть его на потом.

— Нигейрос был умён, — решительно заявила госпожа Кенидес, и Гонкур порадовался, что здесь нет нетерпимой госпожи Васар.

— Но ум свой, к сожалению, он направлял только на поиски новых жён, — упрямо возразил Медас. — А потом ещё и лицемерно обвинял их в неспособности сохранить его чувство.

Судя по растерянному лицу хозяйки дома, как раз эта сентиментальная жалоба умирающего служила в глазах потомков некоторым оправданием любителя убивать надоевших жён.

— Вы сами говорили, что он ставил химические опыты, господин Медас, — поджав губы, резко сказала старая дама.

— Неизвестно, чего он добился своими опытами, — ответил Медас, упорно не желая замечать недовольства хозяйки дома. — Сделал он какое-нибудь открытие? В чём его вклад в науку?

— Господин Медас, — сурово проговорила госпожа Кенидес, — прошу не забывать, что это мой предок, и, оскорбляя его, вы в некоторой степени оскорбляете меня. Нигейрос был умён, красив и обаятелен. Портрет его написан гениально, и вы признаете это, когда увидите. И вообще, можно сказать прямо, что Нигейрос был человеком незаурядным…

— Это был замечательный человек! — пылко заявил старик Вандесарос и добавил тише и спокойнее. — У него был всего один маленький недостаток: он любил убивать жён. Правда, и все мы не лишены своих привычек, которые кому-то кажутся странными. Что касается меня, то я бы ещё мог его понять, если бы он убил одну, максимум — две жены. Я бы назвал это единственно возможным, хотя и преступным способом расторгнуть неудачный брак. Но убивать двенадцатую по счёту жену означает болезненную неспособность контролировать свои чувства.

Госпожа Кенидес побледнела от гнева и хотела было что-то сказать, но Гонкур поспешил предупредить зарождавшуюся ссору.

— Честно говоря, эта история очень напоминает мне сказку о Синей Бороде, — сказал он как можно спокойнее.

Хозяйке дома удалось совладать с собой, и она рассудительно ответила:

— Все сказки в той или иной мере взяты из жизни. Я не думаю, что только Нигейрос завоевал себе такую славу, но уж если говорить честно, то он мог бы послужить прототипом Синей Бороды.

Гонкур задумался, почему это люди готовы проклинать родственника за жестокость, но стоит кому-нибудь назвать его сумасшедшим, как они вскипают и тут же встают на его защиту. Вероятно, разгадка заключалась в наследственности, ведь, как всем хорошо известно, жестокость при правильном воспитании или совершенно подавляется или вовсе не передаётся потомкам, а сумасшествие, если уж оно проберётся в чей-либо род, преследует его до конца, щадя одни поколения и с ожесточением вспыхивая в других. Должно быть, именно поэтому госпоже Кенидес изменила выдержка после неудачной реплики Мидаса и мощной поддержки старого археолога. Но эта женщина настолько хорошо воспитана, что впредь не позволит чувствам одержать над ней верх и постарается загладить неприятный осадок, оставшийся после её слов.

Не успел Гонкур это подумать, как госпожа Кенидес с улыбкой повернулась к Медасу.

— Мы оба погорячились, господин Медас, — сказала она очень любезно. — Конечно, Нигейрос оставил по себе дурную славу, и я первая готова это признать. Он был умён, но и очень жесток, однако называть его маньяком не следует. Дело здесь не в самом Нигейросе, а скорее в дьяволе, с которым он вступил в сделку.

Гонкур, с удовольствием слушавший приятную старую даму, при этих словах изумлённо посмотрел на неё, а Медас открыл рот, но, похоже, не для ответа, а от удивления.

— Да-да, — убеждённо продолжала госпожа Кенидес, — Нигейрос избрал себе помощником дьявола, а может быть, и сам дьявол принял обличье Нигейроса. Посудите сами, может ли обычный человек внушать к себе такую любовь, что девушки, зная о нём всякие ужасы, встречались с ним даже ночами, слушались его, становились его жёнами?

— Богатство, — заметил Медас.

— Не думаю, что богатство может победить ужас, — возразила госпожа Кенидес.

— Красота, — ответил Гонкур.

Госпожа Кенидес покачала головой.

— Не ищи все ответы в мистике, сестра, — недовольно проворчал господин Вандесарос. — Мигелина ничего не знала о Нигейросе, поэтому и стала его женой. Перед ней он прикинулся добрым, отзывчивым человеком.

Госпожа Кенидес нетерпеливым жестом выразила своё несогласие, поэтому старик торопливо проговорил:

— Возможно, её бы не остановила дурная слава, я не спорю. Даже наверняка Нигейрос как-нибудь сумел бы внушить ей любовь. Впрочем, раз этого не случилось, то незачем об этом и говорить. А с деревенскими красавицами дело обстояло очень просто. Здесь нет никакого секрета, а тем более — вмешательства дьявола. Слухи о Нигейросе делали его образ страшным, но интересным. Его все боялись, но не переставали о нём думать и наблюдать за замком. Рассказы Ромероса, и без того фантастические, обрастали новыми подробностями, а об его смерти, конечно же, слагались баллады. А теперь представьте, что какая-нибудь красавица неожиданно встречает Нигейроса в уединённом месте, где помощи ждать неоткуда. Прежде всего, она пугается, и это чувство вполне понятное и естественное. Она считает себя погибшей, горько оплакивает свою участь и готова к самому страшному. И вдруг этот ужасный Нигейрос, её господин, признаётся ей в любви, даже, может быть, падает перед ней на колени, заставляет забитую деревенскую девушку почувствовать свою значимость и власть над ним. Что же происходит? А происходит резкая смена чувств. Девушка его уже не боится, в ней приятно задето самолюбие. Как же, Нигейрос, сам Нигейрос Вандесарос страстно в неё влюблён и предлагает стать не любовницей, не содержанкой, а законной женой. Притом, вспомните о внешности Нигейроса, о его богатстве, что тоже немаловажно, и славе, хоть и дурной… Тем более, что дурной! Представляете, что делается в душе красотки, когда она представляет себе зависть и удивление соседей, трепещущих перед грозным Нигейросом и вдруг узнающих в его жене её, робкую деревенскую девушку? Она будет хозяйкой замка и людей, прежде нередко её обижавших. Здесь уж женское тщеславие приходит на помощь искателю невест. Любит девушка Нигейроса или нет, но она не может не согласиться стать его женой. Она и не подозревает, что никто об этом не узнает, что для родных и знакомых она бесследно исчезнет, да и самая её жизнь прервётся очень скоро?!

Все помолчали, обдумывая объяснение старика. Гонкуру оно казалось абсолютно верным.

— Может быть, ты и прав, брат, — величественно сказала госпожа Кенидес, — но ты знаешь продолжение истории и не тебе бы отрицать вмешательство высшей власти.

— А что было дальше? — поинтересовался Медас. — Проклятие приобрело силу?

— Прежде всего, Мигелина получила в наследство замок и состояние Нигейроса. Предварительно было проведено расследование и выяснены личности некоторых жён Нигейроса, большинство которых оказались пропавшими девушками из ближайших деревень. Их останки похоронили. В замке был произведён обыск, давший довольно печальные результаты. Подземелье тянулось далеко и выходило в лес. Под замком находились комнаты с запертыми дверями, выходящими в довольно широкий коридор, а дальше этот коридор начинал сужаться и становился похожим на нору или лаз. Большая часть комнат была пуста или завалена рухлядью, но остальные представляли нечто вроде естественнонаучного музея. В них хранились сосуды с заспиртованными животными и внутренними органами. В одной из колб Мигелина с содроганием увидела новорождённого ребёнка. В одной из башен была устроена лаборатория. Здесь Нигейрос проводил свои таинственные опыты.

В помещениях замка находилось много интересных вещей, но ничего особо таинственного в них не было. Помня рассказ Ромероса о странной женщине и таинственном существе, запертом в комнате, все старательно их искали. Женщину так и не нашли и по описанию и сопоставлению фактов решили, что наиболее хорошо сохранившийся труп, найденный в подземелье, принадлежит именно той женщине. А таинственным существом оказался мальчик. Когда дверь, за которой ощущалось движение, открыли, то глазам предстало тяжёлое зрелище: мальчик лет семи, одетый в какие-то рваные тряпки, сгорбившись ходил из угла в угол. При виде людей он издал неопределённый гортанный крик и бросился к ним, оскалив зубы и сверкая безумными глазами. Дверь поскорее захлопнули и заперли, а потом, приготовив верёвки, связали это существо, которое вряд ли можно было назвать человеком. Куда его увезли, неизвестно. Легенда об этом не упоминает. Нигейроса похоронили тут же внутри ограды замка. Так захотела Мигелина, оставшаяся полноправной хозяйкой.

— Интересно, почему Нигейрос брал девушек себе в жёны? — задумчиво спросил Гонкур. — По-моему, это очень хлопотно, недаром ему приходилось венчаться в дальних городах, где его ещё не знали.

— А по-моему, гораздо более хлопотно держать взаперти любовницу, — возразил Медас. — Жена удовлетворена уже одним своим узаконенным положением, а за любовницей нужен глаз да глаз.

— Господа! — прервала их слегка смущённая хозяйка дома.

Рената весело засмеялась.

— Да, господа, вы рассуждаете, как люди очень опытные в таких делах, — заметила она.

Гонкур осторожно проверил, не слишком ли плохое впечатление его замечание вызвало у Мигелины, но девушка улыбалась, переглядываясь с Каремасом.

— Я думаю, что Нигейрос страстно влюблялся в своих будущих жён и перед каждой свадьбой думал, что уж в этой женщине он не разочаруется, а потом она ему надоедала, раздражала, и он от неё поскорее избавлялся, — высказала своё мнение Рената. — Я согласна с дедушкой, что это преступное расторжение брака, но не согласна с Медасом, что Нигейрос лицемерил. Я верю в его искренность. Он, и в самом деле, пожалел, что Мигелина не смогла удержать в нём глубокое чувство любви, которое он к ней испытывал. Но вообще-то ему следовало бы самому следить за своими чувствами, а не возлагать эту обязанность на других. По-моему, даже возбудить к себе любовь — дело почти невозможное, а уж не дать ей угаснуть…

— Рената, девочка! — испугалась госпожа Кенидес. — Как тебе не стыдно говорить такие вещи?!

— А мне кажется, — вступил в разговор Каремас, — что Нигейрос был чем-то вроде коллекционера. Ему было неинтересно включать в свою коллекцию любовниц, для него были важны только жёны. Правда, от любовниц было бы проще избавляться, их можно выгнать, а многожёнцем в нашей стране не проживёшь, мы не на Востоке. Расточительно, конечно…

— Каремас! — ужаснулась госпожа Кенидес. — Как ты можешь!

— Извини, мама, может, я неудачно выразился.

— По-моему, всё не так, — не выдержал Витас. — Нигейрос просто не любил детей.

Госпожа Кенидес не знала, остановить ли ей сына заранее или дать высказать неожиданную и ещё непонятную мысль.

— При чём тут дети? — удивилась Мигелина.

— А то, что у него был сумасшедший сын. Наверное, он боялся, что появятся такие же дети, и заблаговременно избавлялся от этой опасности.

— Витас, сейчас же замолчи, или я велю тебе уйти, — с грозным спокойствием произнесла госпожа Кенидес, страшившаяся, что её дети, с лёгкостью вступающие в обсуждение такой опасной темы, могут произвести весьма неприглядное впечатление и бросить тень на нравственную атмосферу её дома.

Гонкур подумал, что в рассуждениях Витаса есть здравое зерно и мальчик обратил особое внимание на эпизод, которому взрослые слушатели не придали значения. Это напомнило ему реплику Медаса о сумасшествии Нигейроса и подтвердило её. В самом деле, если у Нигейроса был ненормальный сын, то в этом может быть виновен именно отец, и тогда действия преступника вполне законно можно назвать маниакальными. Но высказать свои рассуждения он не мог из уважения к хозяевам.

— А портрет? — спросил Гонкур.

— С портретом произошла невероятная история, — ответила госпожа Кенидес. — К комнате Нигейроса его не оказалось. Обыскали весь замок, но не нашли никаких следов, не обнаружили даже красок и кистей, необходимых любому художнику. Мигелина решила, что её муж говорил про портрет в бреду, и уже не искала его. Когда расследование закончилось и она осталась одна, Мигелина почувствовала такую тоску и даже страх, что купила дом в деревне и собралась переехать туда. Она наняла женщину, и та помогла ей упаковать вещи. Перед отъездом, пока грузили подводы, Мигелина поднялась в комнату Нигейроса и обратила внимание на красивый и крепкий шкаф. Ей захотелось взять его в новый дом и она позвала людей наверх. Когда шкаф отодвинули от стены, за ним оказался портрет, написанный с таким совершенством, что Мигелине показалось, будто перед ней стоит её живой муж, и она потеряла сознание. Её перенесли на диван тут же в комнате и послали за врачом. Ей было так плохо, что переезд решили отложить. Потом у неё начались схватки, и ночью при свечах, освещающих портрет, она родила сына. С той ночи она отказалась переезжать и даже не перешла в свою комнату. Портрет словно очаровал её. По её требованию, его повесили напротив дивана в углу у двери, куда никогда не падали солнечные лучи, и было замечено, что Мигелина часто неподвижно стоит или сидит перед ним, не сводя взор с лица Нигейроса. Когда ночью служанка, встревоженная светом, заглядывала в комнату, то замечала неподвижные глаза, устремлённые на портрет. Сама служанка старалась не смотреть даже в его сторону: Нигейрос был изображён до того живо и точно, что если ей случалось увидеть его, то ночью ей не спалось, чудились шаги и звон гитары. Надо вам сказать, что на портрете Нигейрос изображён с гитарой в руках. А сын Мигелины рос, начал ходить, говорить. Однажды он спросил у няни, что за портрет висит в комнате матери. Мигелина услышала этот вопрос, запретила на него отвечать и с того дня никого не впускала в свою комнату.

Госпожа Кенидес замолчала и задумалась.

— Что же было дальше? — спросил Гонкур.

— Дальше… — рассеянно отозвалась госпожа Кенидес. — Ребёнок стал взрослым, женился, у него было шесть детей. Мигелина почти не выходила из комнаты Нигейроса, так что внуки мало с ней общались. Потом выросли и они, женились, вышли замуж, заимели детей. Как видите, Мигелина стала прабабушкой.

"Те, в свою очередь, заимели детей, а Мигелина стала прапрабабушкой", — мысленно продолжил Гонкур, пока не заметивший в рассказе ничего, выходящего за рамки естественного. Было похоже, что и сама Мигелина от переживаний заболела расстройством рассудка, и он бы её пожалел, если бы рассказ не был так навязчиво разукрашен намёками на вмешательство дьявола.

— Нигейрос не напоминал о себе? — спросил Медас, которому тоже были скучны подробности о точном числе внуков Мигелины.

— До определённого момента не напоминал. А потом, когда уже и правнуки стали подрастать, напомнил. Однажды ночью Мигелина, страдавшая бессонницей, только-только задремала, как её что-то разбудило. Ещё не совсем придя в себя, она прислушалась. Кто-то тихо перебирал струны гитары. Сначала она подумала, что не спится кому-нибудь из детей. Она даже рассердилась на то, что, несмотря на строгий запрет, взяли гитару Нигейроса. Она села в постели и хотела уже встать, чтобы наказать шалуна, но оцепенела, увидев…

— Мама, рассказывай быстрее! — не выдержал Витас. — Ну, что ты остановилась?!

— Портрет был освещён. Перед ним не стояло свечи. Да и вообще в комнате не горели свечи, лишь одинокая лампада мерцала в углу. Светился сам холст. Даже не совсем так! Холста словно и не было. Рама ограничивала пространство, таинственно освещённое слабым матовым сиянием. В этом пространстве стоял Нигейрос и задумчиво играл на гитаре. Мелодия была странная, до такой степени замедленная, словно гитарист проверял звучание каждой струны, но всё-таки это была мелодия. Голова Нигейроса была опущена, и шляпа отбрасывала тень на его лицо. Но вдруг он поднял голову, обвёл горящими глазами комнату и остановил взгляд на Мигелине. Старухе стало так страшно, что она готова была закричать, но Нигейрос приложил палец к губам, и Мигелина почувствовала, что голос ей не повинуется. Нигейрос поставил гитару, прислонив её к невидимой стене, взялся рукой за раму и осторожно сошёл на пол. Матовый свет тотчас же погас, и комната погрузилась в темноту. Мигелина схватила огниво со столика перед кроватью, но в темноте сшибла свечу на пол. Трясущимися руками она высекла огонь и в короткой вспышке света увидела, что Нигейрос медленно идёт к ней, вытянув руки словно для того, чтобы задушить её. Тут уж к старухе вернулся голос. Она закричала и бросилась к двери. На её крик прибежали все, кто был в доме. Принесли свечи, вошли в комнату, но ничего особенного там не было. Портрет висел на своём месте, и Нигейрос стоял в прежней позе, но всем показалось, что губы его кривятся в усмешке. Свеча валялась на полу у кровати, а огниво Мигелина всё ещё держала в руке. Надо вам напомнить, что никто не знал о проклятии Нигейроса, да и портрет тоже почти никто не видел, ведь Мигелина никого не впускала в свою комнату. Теперь пришло время всем узнать про своего страшного предка.

— Мигелина переехала в другую комнату? — спросил заинтересованный Медас, который слушал легенду как сказку.

— Конечно. Как же могла она там оставаться? — удивилась госпожа Кенидес.

Гонкур очень хорошо понимал и жалел деда, которому приходилось по многу раз выслушивать не только эту чушь, но ещё и самые серьёзные комментарии к ней. Даже ему, впервые знакомящемуся с легендой, да ещё после ночного потрясения, когда они с Медасом обнаружили портрет, было местами скучно, а местами стыдно за людей, серьёзно относящихся к нескладной выдумке про матовый свет, да про сходящего с портрета призрака. Каково же старику, проведшему деятельную, лишённую мистических чудес жизнь, оказаться обязательным слушателем подобных сказок?!

— А портрет? — спросил молодой археолог из вежливости.

— Комнату с портретом крепко заперли, и Мигелина запретила её отпирать.

— И ночами из комнаты доносилась игра на гитаре и шаги? — улыбаясь, поинтересовался Медас. — И иногда Нигейрос ломился в дверь?

Госпожа Кенидес была настолько уверена в себе и в истинности своей сказки, что не заметила или не сочла нужным заметить лёгкую иронию, которую позволил молодой человек.

— Разве дверь — преграда для дьявола? — спокойно и торжественно спросила она.

— Значит, он может проникать в любую комнату? — спросил Медас с явственно прозвучавшим неудовольствием, вспомнив, должно быть, ночное приключение.

— Конечно! — отозвалась госпожа Кенидес. — Он ходит по всему дому.

— Что же было дальше? — спросил Гонкур, которому ни с того ни с сего передалось настроение Медаса и захотелось поскорее выяснить, на что оказался способен портрет Нигейроса.

Старик Вандесарос, оживившийся было при попытке Медаса пошутить над запертым в комнате призраком Нигейроса, безнадежно махнул рукой и отвернулся.

— Теперь Мигелина жила в вечном страхе. Иногда среди ночи до неё долетали звуки гитары и тихие шаги…

— Ужин подан! — перебил старик Вандесарос сестру.

— Остальное я расскажу после ужина, — сказала госпожа Кенидес, вставая. — Прошу всех к столу.

19

Все поднялись со своих мест и неторопливо пошли в столовую. Гонкур в очередной раз отметил, что Медас и Мигелина держатся поодаль, и подумал, в самом ли деле молодого человека притягивает девушка или так было вначале, а затем ему просто понравилось бывать в этом доме. Перед дверью археолог остановился, чтобы пропустить вперёд старика Вандесароса, а когда захотел пройти сам, то почувствовал, что кто-то держит его за рукав. Он оглянулся и увидел Клодию. Если девочка хотела сообщить ему нечто секретное, то она выбрала подходящий момент, так как все уже прошли в столовую и в комнате никого не было. Гонкур с удивлением на неё посмотрел и спросил:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Девочка смущённо потупилась. Тогда Гонкур ободряюще улыбнулся и дружелюбно поинтересовался:

— Что-нибудь случилось? Не бойся, говори смело.

Девочка вскинула зеленоватые глаза и с видом человека, выполняющего важное и секретное поручение, сказала:

— Вот. Вам просили передать.

В руке недоумевающего Гонкура оказалась красиво сложенная бумажка. Клодия сейчас же проскользнула в столовую, а Гонкур хотел было развернуть таинственную записку, но услышал голос госпожи Кенидес.

— А где же господин Гонкур? — озабоченным тоном радушной хозяйки поинтересовалась она. — Витас, пригласи его к столу.

— Лучше я его позову, — быстро предложила Рената.

Гонкур поспешно сунул записку в карман и вошёл в комнату.

— Прошу прощения за опоздание, но меня привлекла одна картина, — объяснил он. — Это ночной пейзаж с развалинами.

— Замок Руин, — заметила Рената.

— Бывший замок Руин, — поправил её молчаливый Каремас, скользнув по лицу археолога оценивающим взглядом.

— А что с ним случилось? — осведомился Гонкур, садясь на своё место.

Ему было очень неприятно, что Рената даёт влюблённому в неё юноше повод для ревности, но, чтобы не вызвать ещё большей неловкости в натянутых, несмотря на ночное объяснение, отношениях с Каремасом, приходилось делать вид, что он ничего не замечает.

— Всему своё время, — ответил старик, усмехаясь, но, помолчав, спросил. — Или ответить, сестра?

— Не надо, дедушка! — умоляюще закричал Витас.

— Не надо, пусть господин Гонкур потом всё узнает, — попросила Рената и посмотрела на заинтересовавшего её молодого человека.

— Не надо, — поставила точку госпожа Кенидес.

Гонкур демонстративно вздохнул и грустно сказал:

— Придётся подождать.

После отъезда госпожи Васар он почувствовал себя легче и свободнее в этом странном семействе. А госпожа Кенидес ему очень нравилась, несмотря на её пристрастие к мистическому толкованию явлений. Он взял вилку и скорбно пошутил:

— Если бы вы знали, как печально поедать это чудесно приготовленное сердце в обрамлении соблазнительных овощей, когда собственное сердце трепещет и душа в смятении, предвидя тайны и ужасы.

Послышались смешки, и даже госпожа Кенидес не смогла удержать довольной улыбки, причём в самый неудачный момент, когда рот был набит и смеяться было неприлично, а потому она излишне низко склонилась над тарелкой. Когда она вновь выпрямилась, то взгляд её был по-прежнему доброжелателен и строг.

Гонкур случайно поймал любопытный взгляд Клодии и сразу вспомнил о записке. Он подозревал, что послание от Ренаты, но всё-таки ему с непреодолимой силой захотелось его прочитать. Чтобы не терзаться понапрасну, он попытался забыть о записке, но, как всегда бывает в подобных случаях, сложенный листок бумаги явственно стоял перед глазами, а рука сама, помимо его воли, тянулась за ним в карман. Он посмотрел на строгую Мигелину. Кого-кого, а уж её нельзя было заподозрить в таком легкомысленном поступке, как сочинение любовных записок. Может, по сути своей она очень живая и весёлая девушка и лишь скрывается за неприступной маской, но попробуй, пробейся к её душе сквозь толщу внешнего льда.

Чувствуя неотступный взгляд, Мигелина сурово посмотрела на забывшегося гостя и сразу же заговорила с Каремасом. Гонкур опустил глаза и подумал, что Рената права и в глазах Мигелины ни один молодой человек не идёт ни в какое сравнение с её братом.

— Госпожа Кенидес, — обратился он к старой даме, чтобы рассеять неловкость от молчаливого и не очень приятного диалога с её дочерью, — а вы сами видели Нигейроса?

— Нет, — ответила та и, подумав, чистосердечно призналась. — И не стремлюсь.

— А я мечтаю его встретить, — шепнул Гонкуру Витас, севший рядом с ним без разрешения матери.

Гонкур повернулся к нему и, прищурясь, тихо спросил:

— Так ты его не видел? А мне-то рассказывали, что ты беседуешь с ним ночи напролёт.

Витас хмыкнул.

— Мало ли что я рассказываю девочкам…

— Значит, у тебя две правды? — как можно строже осведомился Гонкур. — Одна — для девочек, а другая — для меня?

Витас не придал значения нравоучительной беседе. Он придвинулся поближе к Гонкуру и горячо зашептал:

— Господин Гонкур, мне очень хочется проследить за Нигейросом, но один я не решаюсь. Хотите, я покажу вам его портрет? Я вас туда проведу этой ночью. Мы где-нибудь спрячемся и будем на него смотреть до самого утра.

— А если он не оживёт? — спросил Гонкур с самым серьёзным видом.

— Тогда мы придём следующей ночью. Но он не может не сойти с портрета сегодня, ведь произошло столько событий… Пойдёте?

Гонкур вспомнил уговор с Медасом.

— Витас, — помолчав, сказал он, — я, пожалуй, схожу с тобой к Нигейросу, но только не этой ночью.

Лицо Витаса стало упрямым и сердитым. Он презрительно тряхнул головой и хотел отодвинуться от Гонкура подальше, но тот ловко поймал его под столом за локоть и притянул к себе.

— Я же сказал, что пойду, — шепнул он.

— Когда? — сейчас же поинтересовался не терпящий отлагательств мальчик.

Гонкуру вовсе не улыбалась мысль сидеть, скрываясь за каким-нибудь столом, и временами выглядывать из укрытия, чтобы показать свою заинтересованность в действиях нарисованного Нигейроса. Но он взглянул на решительное лицо Витаса и хмуро подумал, что идти придётся. "Если я не соглашусь, — размышлял он, — то мальчик, чего доброго, пойдёт один. Всю ночь он, разумеется, не высидит, но кто знает, как подействует на него этот поход. Даже мы с Медасом испугались, а он… Придётся идти. По крайней мере, я смогу отвлечь его от лишних страхов".

— Следующей ночью, — ответил Гонкур.

— А почему не этой? — подозрительно спросил Витас.

— Ты пойми, — терпеливо начал объяснять Гонкур. — Я только вчера приехал, страшно устал в дороге, полночи мы проговорили с господином Вандесаросом, потому что давно не виделись, потом я не мог уснуть на новом месте. Разве смогу я неподвижно сидеть в укромном уголке и смотреть на портрет? Я сразу же засну, и никакой Нигейрос меня не разбудит, даже если будет трясти за плечо. Какой из меня сейчас сыщик? Дай мне выспаться этой ночью, а завтра я в полном твоём распоряжении. Мы и за Нигейросом проследим и в картишки перекинемся, чтобы скучно не было.

Он заговорщески подмигнул Витасу, и мальчик просиял.

— Идёт? — спросил Гонкур.

— Идёт! — восторженно прошептал Витас и тут же деловито спросил. — По рукам?

— По рукам, — серьёзно ответил Гонкур.

Они скрепили уговор рукопожатием, и Витас проделал под столом какие-то секретные, недавно им придуманные, но очень действенные знаки, делающие соглашение нерушимым.

— Ну-ка скажи, почему ты именно мне предложил эту вылазку? — поинтересовался Гонкур.

— А кому ещё? — удивился мальчик.

— Каремасу или хотя бы Медасу.

Витас скорчил презрительную мину.

— А почему мне можно? — не понял Гонкур.

— Вы же не такой, как они, — доходчиво объяснил Витас. — Вы свой.

— Да? — неопределённо произнёс молодой археолог.

Ему было лестно, что мальчик доверяет ему свои секреты, но теперь он окончательно понял, что серьёзная Мигелина никогда не удостоит его своим вниманием.

— Господин Гонкур, — вкрадчиво сказал Витас.

Гонкур пригнулся к мальчику, ожидая новых откровений.

— Возьмите меня с собой в экспедицию.

"Только этого ещё не хватало!" — недовольно подумал Гонкур и повторил ответ, который в своё время давали ему самому:

— Возьму. Обязательно возьму, когда окончишь школу.

— А почему не сейчас? — обиделся Витас.

— Ты пойми, — спокойно объяснил Гонкур, — что там надо работать. Приключения, о которых ты мечтаешь, — не цель экспедиции.

— Разве я отказываюсь от работы? — оскорблено спросил мальчик.

— Я знаю, что не отказываешься, но работать не сможешь.

— Я очень сильный.

Гонкур не ожидал, что ему придётся вести воспитательно-просветительную работу, и чувствовал себя молодым неопытным педагогом.

— Кроме силы в нашем деле требуются ещё и знания, — строго сказал он. — Я тебя хорошо понимаю, потому что сам прошёл через твои заблуждения, но всё-таки должен сказать, что ты говоришь очень неразумно. Если ты, действительно, хочешь стать археологом, я тебе помогу, но не так, как ты ожидаешь.

— А как? — заинтересовался Витас.

— Уговоримся так: ты хорошо учишься, оканчиваешь школу, попутно читаешь книги по истории… именно по истории, а не исторические романы!.. Готовишься к экзаменам в университет, поступаешь туда и учишься без лени. На каникулы я могу устраивать тебя в недалёкие экспедиции, если тебе разрешат родители. Хочешь?

— На какие каникулы? Школьные или университетские? — спросил Витас, несколько растерявшийся от многолетней программы Гонкура.

— Школьные.

— Конечно, хочу.

— Руководить твоими занятиями может твой брат…

— Каремас? — скривился Витас, как большинство младших братьев, не слишком доверявший старшему.

— Конечно. Это умный и серьёзный человек. К тому же, у тебя есть и дядя.

— Дедушка?

— Да. У него большой практический опыт.

— Я знаю.

— Ну, как, договорились? — спросил Гонкур.

Он счёл, что достаточно хорошо выдержал роль умного и благожелательного наставника.

— Договорились.

— По рукам?

— По рукам, — засмеялся Витас.

Гонкур поднял голову и увидел, что старик Вандесарос искоса на них поглядывает, понимая, конечно, с какими просьбами может приставать мальчишка к представителю интересной и достаточно романтической профессии.

— За нами наблюдают, — шепнул он Витасу. — Сделаем вид, что мы незнакомы.

Мальчик фыркнул и уткнулся в тарелку.

Почувствовав, что на него смотрят, Гонкур быстро повернул голову и встретил взгляд Чорады. Глаза её были полны такого страха и смущения, что он растерялся. Девочка сейчас же отвернулась и зашепталась с Клодией, а Гонкур долго ещё не мог придти в себя.

"Наверное, она слишком боится Нигейроса, — решил он. — И раз я поселился на первом этаже, по соседству с их предком, то она и глядит на меня с ужасом, как на будущую жертву".

Гонкур не был удовлетворён своей догадкой, но успокоился, решив, что не совсем далёк от истины. Он продолжил ужин, но вдруг пища потеряла для него всякий вкус: на него с бесконечной нежностью глядела Рената. Теперь он ясно чувствовал, как взгляды Чорады, Клодии и Ренаты скрещиваются на нём. А тут ещё дед изводил его каверзными улыбками.

Когда все встали из-за стола, молодой археолог облегчённо вздохнул. У дверей его догнал старик Вандесарос.

— Сердцеед! — с деланным возмущением шепнул он.

Гонкур ощупал в кармане записку, недоумённо посмотрел на своего друга и невинно ответил:

— А почему бы и нет? Сердце было приготовлено отменно.

20

— Теперь у Мигелины не было спокойной минуты, — продолжала свою повесть госпожа Кенидес. — Ночью её мучили тихие шаги, звуки гитары, неясные тени, скользящие по стенам, а днём она с ужасом думала о том, что скоро наступит ночь с её призраками и кошмарами. Постоянное напряжение, в котором она жила, подрывало её силы. Она худела, слабела и, наконец, слегла. Сиделки, сменяя друг друга, неотлучно находились при ней, и больная понемногу стала успокаиваться. Однажды ночью, когда старуха уснула, сиделка вышла из комнаты, чтобы принести забытое вязанье. Она спустилась на первый этаж, взяла свои вещи и стала подниматься наверх. Вдруг до неё донёсся такой жуткий вопль, что волосы зашевелились на её голове. Женщина не решилась войти в комнату больной и побежала будить обитателей дома, но это было не нужно: страшный крик был слышен в каждом уголке замка и поднял на ноги всех, кто спал или бодрствовал. Около двери столпились хозяева и слуги, испуганные, раздетые, кое-кто в накинутых поверх ночных рубашек шалях. Все возбуждённо переговаривались, но никто не решался войти в комнату. Последним пришёл сын Мигелины и Нигейроса, теперь уже немощный старец, опирающийся на палку. Он взялся рукой за дверную ручку и прислушался. Все затаили дыхание. Старик долго стоял неподвижно, припав ухом к щели. Наконец, покачав головой, он осторожно, сквозь узкую щель заглянул в комнату и открыл дверь настежь.

Мигелина лежала поперёк кровати. Её голова и руки неловко свешивались вниз, седые волосы касались пола. Когда к ней подошли, она уже начала остывать. Старуху перевернули на спину и всем стало видно её искажённое ужасом лицо с мутными глазами, казалось, навеки запечатлевшими в своей таинственной глубине то неведомое, что открылось лишь им.

Той же ночью одна из внучек Мигелины родила ребёнка, который прожил всего полчаса, а через два часа умерла и мать. За суматохой, вызванной горькими событиями, никто не заметил, что среди собравшихся не оказалось старика, но, когда он не вышел и утром, все забеспокоились. Дверь в его комнату оказалась заперта, а когда её взломали, то обнаружили, что старик лежит на полу, протянув руки в сторону двери. На лице его застыли мука и отчаяние.

Но и на этом не кончились испытания несчастной семьи. Малыш, которому не было и двух лет, правнук Мигелины, по недосмотру няни пробрался на кухню и опрокинул на себя бак с кипятком. Умер он через три дня в страшных мучениях.

Так впервые проявилось проклятие Нигейроса. Одна смерть повлекла за собой ещё четыре.

Госпожа Кенидес обвела слушателей строгим взглядом. Все сидели притихшие.

Старик Вандесарос спокойно спросил:

— Ну, и что же это доказывает?

— То, что над нашим родом нависло проклятие Нигейроса, и впервые оно проявило себя именно так, — ответила госпожа Кенидес, сохраняя торжественность.

— Извините меня, но я не вижу в этих смертях ничего сверхъестественного, — заметил Гонкур, хмурясь от необходимости обсуждать такой простейший вопрос.

— Вы хотите сказать, что Мигелина умерла естественной смертью? — несколько высокомерно осведомилась старая дама.

— Конечно, естественной, — ядовито подхватил инвалид. — Не понимаю, сестра, почему тебе так хочется свести всё к бесовским явлениям?

— Тогда попробуй объяснить, что было причиной её смерти, — снисходительно сказала госпожа Кенидес и улыбнулась молодому археологу, извиняясь за брата, помешавшего гостю высказаться, и одновременно прося быть снисходительным к слабостям старика. — Я уверена, что она увидела Нигейроса.

Господин Вандесарос понимал, что лишь присутствие посторонних вынуждает сестру выслушивать его мнение, не перебивая, и он пользовался благоприятным моментом, чтобы вбить если не в её, то хотя бы в юные, не потерявшие способность думать головы опровержение нелепых сказок о действенности проклятия.

— Ей показалось, только показалось, что она увидела Нигейроса, — объяснил он. — Бедной женщине столько всего пришлось вынести, что её нервы уже с молодости были расшатаны. Смерть братьев её потрясла, гибель сестры была ужасна, а затем последовала встреча с этим мерзавцем.

Все вздрогнули и посмотрели на госпожу Кенидес. Та сидела, кусая губы, напряжённая, готовая в любую минуту ринуться в бой, но сдерживаясь из опасения, что у гостей останется тяжёлое впечатление от яростных препирательств, к которым неминуемо сведётся спор, если она не сдержит гнев.

— Жизнь с Нигейросом её измучила, — продолжал старик уже мягче, тоже, по-видимому, опасаясь, что у сестры сдадут нервы. — А его смерть и всё, что тому предшествовало, способны довести до помешательства любого нормального человека. Вы понимаете, что она была уже не в себе, когда нашла портрет и не могла с ним расстаться? Кто знает, о чём она думала, запираясь в своей комнате и разглядывая изображение? Может, она вспоминала проклятие своего дорогого мужа, а может, представляла его живым. Если бы она с кем-нибудь делилась своими мыслями, ей было бы легче, но она замкнулась в себе и жила только своей внутренней жизнью, постепенно теряя связь с действительностью. Наконец, в одну не слишком прекрасную ночь ей приснилось или представилось, как он сходит с портрета. Она заорала, у неё, наверняка, началась истерика от ужаса, и после этого она уже не могла заставить себя успокоиться и жила в состоянии почти полного помешательства.

Старик Вандесарос прервал свою речь и обвёл внимательную аудиторию убеждёнными в своей правоте глазами.

— Понимаете, что это была помешанная? — проникновенно спросил он. — Она уже не могла оставаться одна в комнате. И не потому, что нуждалась в постоянной помощи. Она боялась. Боялась своих мыслей, видений, фантазий, воскрешающих умершего мужа. Присутствие сиделки отвлекало её, сковывало воображение, и так как её не оставляли одну длительное время, то она заметно успокоилась. Может быть, она прожила бы ещё какое-то время и умерла от слабости или болезни, но однажды ночью, ободрённая присутствием сиделки, она уснула, а проснувшись, обнаружила, что осталась в комнате одна. Наверное, её разбудил звук закрывшейся за сиделкой двери. Если бы она знала, что её одиночество продлится минуту-другую, не больше, она бы так не испугалась. Но внезапность перехода от полного покоя к панике оказалась роковой. Может быть, воображение вновь нарисовало образ Нигейроса, а, возможно, старуха услышала скрип ступенек под ногами сиделки или стук собственного сердца, и её больной фантазии представилось, как Нигейрос пробирается к её комнате. Тогда она закричала, поддаваясь необузданному страху и пугая себя ещё больше. Её ослабевший организм не смог выдержать такого испытания, и она умерла с выражением ужаса на лице. Ночная тревога и открывшееся тяжёлое зрелище гибельно подействовали на беременную женщину. Ребёнок рождается слабый и через полчаса умирает, а потом умирает и мать, что в те далёкие времена было совсем не редкостью. В это время старик, угнетённый смертью Мигелины, которая, хотя и проводила всё своё время в одиночестве и совершенно отдалилась от него, всё-таки была его матерью, горевал у себя в комнате. Шум и суматоха вокруг роженицы сильно его встревожили. Подозревая новые бедствия, он приподнимается, превозмогая внезапную слабость, чувствует, что ему становится совсем уже плохо, падает, ползёт к двери и умирает.

— Почему же он никого не позвал на помощь? — спросила Мигелина.

— Он звал, но его не слышали, — убеждённо ответил старик и продолжал. — А несчастье с ребёнком произошло по вине взрослых, которые были заняты не присмотром за ним, а обсуждением событий. Так что смерть Мигелины, и в самом деле, повлекла за собой четыре смерти, но совершенно незачем винить в этом Нигейроса.

— Я не знаю, как было на самом деле, дорогой брат, и ты этого не знаешь. Каждый волен думать по-своему. В конце-концов, я никого не убеждаю, а просто передаю легенду, — ответила госпожа Кенидес с видом такого превосходства, что Гонкур понял: старая дама готова опровергнуть слова брата продолжением истории.

Витасу надоело выслушивать длинные объяснения.

— Ну почему вы всё время спорите?! — так горестно простонал он, что все засмеялись. — Мама, рассказывай дальше, а то ты никогда не кончишь.

— Как тебе не стыдно перебивать старших? — строго спросила Мигелина.

— К тому же, ты знаешь эту легенду наизусть, — подхватил Каремас.

Клодия, по-видимому, уже успевшая поссориться с Витасом, злорадно смотрела на него.

— Я-то знаю, а господин Гонкур не знает, — ответил мальчик и обиженно повернулся к гостю.

Гонкуру показалось, что момент для нравоучений выбран не совсем удачный, но всё-таки поддержал попытку старших обуздать нетерпение ребёнка и печально покачал головой.

— Да я вовсе никого не перебивал, — стал оправдываться растерявшийся мальчик. — Мама уже закончила говорить, когда я попросил рассказать дальше. Дедушка, подтверди! — прибегнул он к спасительному средству.

— Я-то подтвержу, — нахмурив брови, ответил старик. — Подтвержу, что надо серьёзно взяться за твоё воспитание, а то ты совсем от рук отбился. Перебиваешь старших, грубишь, кричишь… нда!

Витас не ожидал, что интересный пересказ легенды сменится разбором его проступков и молчал с самой постной миной, какую ему только удалось состроить. Клодия наслаждалась происходящим, а Чорада изо всех сил сочувствовала приятелю.

Витас с отчаянием взглянул на Гонкура, а тот, не удержавшись, ему подмигнул, глаза старика весело поблёскивали, и мальчик уловил, с какими понимающими улыбками переглядывались остальные. Он сразу успокоился, но всё-таки пока не решался подать голос.

— Так кто же хочет услышать продолжение? — спросила госпожа Кенидес.

21

— В первый раз Нигейрос напомнил о себе именно так, — сказала хозяйка дома и в упор посмотрела на брата.

Старик не стал перечить, но демонстративно повернул своё кресло так, чтобы не видеть сестру.

— Вы обещали рассказать, почему от замка остались одни развалины, — напомнил Гонкур.

— Сейчас расскажу, — ответила старая дама, довольная вниманием гостя.

Она приготовилась было продолжать, но, очевидно, какая-то мысль пришла ей в голову, и она заявила неожиданно обидчиво:

— Я не уверена, что мой рассказ интересен всем.

— Мне очень интересен, — быстро сказал Медас.

Витас благоразумно промолчал.

— Тётя Оратанз, зачем вы спрашиваете? Вы же знаете, что всем, — сказала за него Клодия.

Чорада не произнесла ни единого слова, но с её лица не сходил болезненный интерес к малейшим деталям давней истории, и Гонкур вновь подумал, что взрослым следовало бы пощадить нервы девочки.

— Тогда слушайте, — смилостивилась госпожа Кенидес. — После событий, о которых я вам только что рассказала, в замке наступило временное затишье. Гитара перестала звучать, ночные шорохи, шаги, тени на стенах и другие странные явления прекратились, но никто не мог забыть ни о таинственной причине смерти пяти человек, ни о проклятии Нигейроса. Замок постепенно опустел, потому что мало кто решался жить в непосредственном соседстве с портретом. Остались только восемь человек: внук Мигелины, которого звали Тейнорос, его жена и сын с женой и четырьмя детьми. Я не буду называть остальные имена, так как это не имеет значения. А Тейнорос был немного похож на моего брата…

Все засмеялись, а старик что-то сердито пробормотал себе под нос.

— Он тоже не мог поверить в призрак Нигейроса и утверждал, что готов встретиться с ним в любое удобное для того время, чтобы сразиться с ним на шпагах. Это была обычная шутка, — пояснила госпожа Кенидес. — А повторял он эту шутку так часто, что если вначале она приводила всех в ужас, то потом безнаказанность Тейнороса поставила появление Нигейроса под сомнение даже в глазах детей. Впрочем, дети очень любили слушать эту историю, сидя вечерами у очага. Тейнорос охотно её рассказывал, но сопровождал такими легкомысленными комментариями, что она вызывала у детей не ужас, а смех. Как горько ошибался этот безумный шутник! Кто знает, как бы обернулось дело, если бы он не оскорблял Нигейроса подобными рассказами? Но, видно, грозному призраку надоело прощать неразумных. И вот однажды ночью, после очередного веселья у очага, когда все в замке крепко спали, маленькому мальчику, внуку Тейнороса, пришло в голову пойти и посмотреть на портрет, о котором он столько слышал, но который никогда не видел, потому что он был заперт в одной из дальних комнат. Тейнорос, хотя и не верил в то, что Нигейрос может бродить по замку, но уважал волю своей бабушки, запретившей отпирать дверь и смотреть на портрет. Мальчик взял свечу, тихо прошёл по пустому, слабо освещённому коридору, спустился по тёмной лестнице и остановился перед запертой дверью. Он дрожал от холода и страха, но решимость его не исчезла. В замочную скважину ничего не было видно, ведь в комнате не горел свет, и мальчик растерялся. Он не подумал о запертой двери и теперь ему было стыдно своей недогадливости. К тому же, он так ясно представлял, как утром расскажет о ночном приключении сёстрам и братьям и как все будут им восхищаться и завидовать его храбрости, что отказываться от своего намерения не хотел. К счастью, а вернее, к несчастью, он заметил над дверью отдушину. Мальчик приволок высокую скамью, влез на неё, но этого оказалось недостаточно. Тогда он притащил большую пустую корзину из-под овощей, в которую дети любили прятаться, поставил её на скамью вверх дном, влез на неё и бросил свечу в отдушину. Что можно требовать от маленького ребёнка? Он думал, что свеча осветит портрет и погаснет. Как только свеча проскользнула в отверстие, мальчик соскочил на пол, чтобы посмотреть в замочную скважину, но её загораживало его громоздкое сооружение. Он слышал, как упала свеча и решил, что она погасла и его планам не удалось осуществиться. Теперь, чтобы никто не догадался о его запретной вылазке, ему надо было поставить принесённые вещи на место. В полной темноте он протащил скамью половину пути, но идти дальше побоялся, ведь это был, я повторяю, очень маленький мальчик. Корзину он оставил за дверью на лестницу, чтобы она не бросилась в глаза. А утром он бы всё привёл в порядок. Поднявшись по лестнице в свой коридор, он почувствовал, как возвращается к нему мужество, а вместе с мужеством — решимость. Он взял свечу из тех, что горели в коридоре, и снова спустился к запертой двери. Когда он приближался к ней, то ему показалось, что в щели пробивается слабый колеблющийся свет. Мальчик испугался, но всё же подошёл ближе. Ему представилось, что свеча, которую он бросил в отверстие, но погасла, а освещает комнату. Он приободрился и заглянул в замочную скважину. В комнате полыхал огонь. Мальчик, как завороженный, смотрел на языки пламени, пожиравшие ковёр и подбирающиеся к кровати у противоположной от двери стены, на которой, как он знал, спала его прапрабабушка, а до неё — сам страшный Нигейрос. Когда мягкая пушистая шкура, служившая покрывалом, вспыхнула и огонь взметнулся вверх, то осветилась вся стена возле кровати и Нигейрос предстал перед своим полумёртвым от страха праправнуком. Глаза его были устремлена на ребёнка с неслыханной жестокостью, губы скривились от еле сдерживаемого злобного смеха, пальцы перебирали струны гитары и на одном из них ярко сверкал великолепный бриллиант. Потом его чёрная фигура зашевелилась, словно готовая шагнуть вперёд, и мальчик закричал. Он побежал наверх, громко плача и зовя на помощь. Его остановили, окружили, успокаивали, засыпали вопросами. Ребёнок долго ничего не мог сказать и лишь повторял: "Чёрный кавалер! Чёрный кавалер!" Кстати, с тех пор Нигейроса и стали называть Чёрным кавалером. Пока от мальчика добивались вразумительного ответа, огонь распространился по замку, и всем стало ясно, какая опасность им угрожает. Семья спаслась, но спасти замок не удалось. Громадное здание полыхало.

— А портрет? — спросил Медас.

— Его нашли среди вынесенных вещей. Непонятно, кто мог открыть дверь и войти в комнату.

— Дверь могла выгореть, или её могли вышибить, — предположил Гонкур.

— Эта комната загорелась первой и должна быть вся в огне, — внушительно сказала госпожа Кенидес.

— Оставим предположения, — прервал их старик Вандесарос. — Нас там не было, и мы не знаем, вся ли комната была охвачена огнём или оставались углы, куда пламя ещё не дошло.

— Оставим, — с неожиданной лёгкостью согласилась госпожа Кенидес. — Я даже могу допустить, что это жители деревни, прибежавшие на помощь, вынесли и портрет, и гитару, и шляпу, хоть последняя — совсем бесполезная в данном случае вещь, потому что подобные шляпы не носили уже несколько десятилетий.

— В спешке люди хватают всё, что попадается под руку, — вставил молчавший до этого Каремас.

Гонкур не мог понять, как юноша относится к легенде, а поговорить с ним ему не удавалось, но почему-то у него создалось впечатление, что Каремас колеблется, верить ему в семейное проклятие или раз и навсегда оставить его без внимания. Мнение Мигелины, как ему казалось, в немалой степени зависело от мнения брата.

— Или шляпу с гитарой вытащили с другими вещами в каком-нибудь сундуке, — сразу подхватила Мигелина, как бы подтверждая наблюдение Гонкура.

— Я не спорю. — госпожа Кенидес улыбнулась с таким благодушием, что молодой археолог насторожился. — Но не всё объясняется так просто, — продолжала она. — Ребёнок увидел портрет, а точнее самого Нигейроса, сошедшего с портрета, а это не поддаётся объяснению.

— Почему же он увидел не портрет, а самого Нигейроса? — спросил Гонкур.

— Потому что он был живой. Он шевелился и играл на гитаре.

— Во всём виноват огонь, — объяснил Медас. — Колебался горячий воздух, а мальчику казалось, что это шевелится изображение на портрете. Если вы зажжёте свечу и посмотрите поверх огня, то увидите колебание воздуха.

— Раз в комнате был такой жар, то почему краска на портрете не потрескалась и не покорёжилась? — спросила госпожа Кенидес.

— Я не знаю, на каком расстоянии от огня висел портрет, — нерешительно ответил Медас. — И состав красок мне неизвестен.

— Ладно, я принимаю ваши объяснения, — с подозрительной снисходительностью сказала старая дама.

Она обвела всех высокомерным взглядом и с еле скрываемым торжеством спросила:

— А кто мне может объяснить, каким образом мальчик мог увидеть портрет, если только это был портрет, около дивана, если, как я вам говорила, он висел в углу у двери напротив дивана?

Наступило тяжёлое молчание.

— Почему же мне никто не отвечает? — спросила госпожа Кенидес.

Старик Вандесарос пожал плечами.

— Нельзя же верить каждому слову старинной легенды, сестра, — пришёл он на выручку молодым людям. — Мальчику могло и показаться.

Госпожа Кенидес не удостоила вниманием такое неуклюжее объяснение, и вновь наступила тишина.

— Если этот факт имел место, то он, действительно, пока не поддаётся объяснению, — согласился Гонкур, в глубине души согласный со своим другом. — А что было дальше?

— Семья переселилась в деревню, выстроила себе дом…

— Этот? — спросил археолог, готовый поймать госпожу Кенидес на неточности, чтобы этим подтвердить версию старика.

— Нет, не этот, — спокойно ответила старая дама, настолько далёкая от уловок и подвохов, что Гонкуру стало стыдно своего намерения. — Был выстроен деревянный дом. Временно. Предполагалось, что в нём проживут года три-четыре, пока не будет готов большой каменный дом, но… — госпожа Кенидес улыбнулась, — … семья прожила в нём более двадцати лет. Потом все разъехались, дом опустел, долго стоял заколоченный, ветшал, пока не развалился. На его месте вернувшиеся потомки и выстроили дом, где мы сейчас находимся.

— А что случилось с Тейноросом? — поинтересовался Медас.

— Его нашли в саду. Он лежал на дорожке лицом вниз с кинжалом в спине.

— Кто же его убил?! — поразился Медас.

— Неизвестно. Следствие не дало никаких результатов… Кстати, его смерть была пятой. Незадолго до него умерли ещё четыре человека.

Все задумались.

— Я упоминаю лишь о потомках Нигейроса и Мигелины, — уточнила госпожа Кенидес.

— А потом? — спросил Гонкур.

— Потом смерти следовали одна за другой, причём всегда по пять.

— Конечно, когда родственников сотни, всегда можно вслед за одной смертью отыскать и четыре других, — заметил старик Вандесарос. — А если пятый покойник не отыщется среди ближайшего окружения, приходят слухи, что умер кто-то за океаном.

Госпожа Кенидес почла за лучшее сделать вид, что не слышала дерзких слов брата.

— Я не буду рассказывать обо всех появлениях Нигейроса, — сказала она, — но Чорада сама его видела.

Гонкур взглянул на побледневшую девочку и пожалел её.

— Расскажи, что ты видела, — попросила госпожа Кенидес.

— Оставьте её в покое, — рассердился старик.

— Я тоже видел Нигейроса, — объявил Витас, поглядывая на Гонкура. — В последний раз он мне пел, а я ему прочитал своё стихотворение. Он хвалил. Давайте, я расскажу.

— Помолчи, — строго оборвала сына госпожа Кенидес. — Ну, что же ты, Чорада?

Витас, которому хотелось блеснуть перед гостем своими поэтическими способностями, огорчённо примолк.

— В доме погас свет, что-то перегорело, — тихо начала Чорада. — Перед этим мы как раз говорили о Нигейросе, и мне стало очень страшно. Я подумала, что кто-нибудь остался внизу, и спустилась в гостиную. Ничего не было видно, и я окликнула дедушку, потому что он дольше всех там задерживается, но никто не отозвался. Я хотела уйти, но тут заметила, что вдоль стены ко мне крадётся какая-то тень. Она едва выделялась из мрака, но мне показалось, что это человек. Я очень испугалась и побежала к двери. Тень скользила рядом. Около самой двери тень остановилась, и я разглядела очень красивое, но совершенно белое лицо. Я закричала, выбежала из комнаты и бросилась наверх. Там я потеряла сознание.

Чорада умолкла, напуганная воспоминанием.

— Вы видели статую, Чорада, — мягко сказал Гонкур.

Чорада покачала головой, бросила быстрый взгляд на молодого человека и покраснела.

— А спать не пора? — раздражённо спросил старик Вандесарос.

— На этот раз мой брат прав, — подтвердила госпожа Кенидес, вставая, — время позднее. Господин Гонкур, вы не хотите перейти на ночь в другую комнату?

— Спасибо, госпожа Кенидес, я очень удобно устроился, — вежливо ответил молодой человек.

— В таком случае мне остаётся пожелать вам доброй ночи. Надеюсь, мои сумрачные рассказы не потревожат ваш сон.

22

Господин Вандесарос проводил Гонкура в старую гостиную и тотчас же с ним попрощался, решительно отказавшись от его помощи, прося о нём не беспокоиться и заверяя, что привык ложиться спать самостоятельно. Он так энергично не пускал его в свою комнату и не желал при нём укладываться в постель, что молодой человек удивился и встревожился.

— Спать! Сейчас же спать! — шутливо погнал своего молодого друга старик, заметив его озадаченный взгляд. — Я слишком хорошо тебя знаю, мой милый. Стоит тебе заглянуть хотя бы на минуту, как начнутся расспросы и разговоры до утра, а я хочу спать. Обо всём поговорим завтра. И тебе тоже не мешает сейчас же лечь, конечно, если у тебя нет важных дел вроде вчерашнего ночного бдения.

Гонкур посмотрел на старика предельно честными глазами.

— Я ложусь спать, дед, — ответил он.

— Что ж, и прекрасно. В таком случае, желаю тебе доброй ночи. До завтра. Закрой за мной дверь.

Старый инвалид уехал, что-то таинственно шепча себе под нос, а Гонкур пожал плечами, прикрыл за ним дверь и остановился посреди комнаты.

— Так… — пробормотал он и торопливо полез в карман, не в силах сдержать смущённой улыбки. — Записка, конечно, от Ренаты. Посмотрим на первое любовное послание.

Ему было жаль Каремаса, потому что и без этой обличительной записки было ясно, что девушку совершенно не интересует её родственник. Стоять на дороге у бедного юноши совсем не хотелось, но почему-то пальцы чуть дрожали, разворачивая аккуратный листок бумаги, а сердце билось чуть сильнее обычного. Гонкур пожалел, что дед не позволил ему зайти к нему. Возможно, позже, устав от разговоров и захотев спать, он с большим бесстрастием прочитал бы это послание, ненужное ни ему, ни, на его трезвый взгляд, самой девушке. Рената выказала ему свою благосклонность лишь от скуки, ему же сразу понравилась Мигелина, хотя соперником он Медасу не будет.

Гонкур с удивлением убедился, что ему уже не хочется добиваться расположения Мигелины. Молчаливая и серьёзная девушка, вначале так его взволновавшая, нравилась ему, но уже не настолько, чтобы ревновать к Медасу, такому же неудачнику, как он, и пользоваться каждым подходящим случаем, чтобы обратить на себя её внимание и оставить по себе хорошее впечатление. И поэтому, убедившись, что вспыхнувшая влюблённость к недосягаемому предмету погасла, он с особенным усердием стал напоминать себе, что такой тип девиц, к которому принадлежала Рената, ему никогда не нравился и, тем более, не может нравиться теперь, а Мигелина отвечала бы всем требованиям его рассудка, души и сердца, если бы он был в неё влюблён. Так что хотя в этом доме и имеются две интересные девушки, но он может быть абсолютно спокоен за свои чувства: ни одна из них не приведёт их в смятение.

— Какое всё-таки счастье ни в кого не быть влюблённым! — страстно подумал он вслух, не решаясь заглянуть в записку. — Только бы меня оставила в покое Рената, и я буду всем доволен. Так что она мне пишет? Назначает свидание на развалинах Замка Руин?

"Господин Гонкур, теперь Вы должны меня презирать, но молчать я не могу. С тех пор, как Вы приехали, я потеряла покой. Я люблю Вас.

Ч.В."

Гонкур почувствовал разочарование.

— Наверняка, Нигейрос и тут руку приложил, — с досадой сказал он вслух. — Ч.В. — это явно не Рената. Да и вряд ли эта девица напишет такое робкое письмо. Она и писать не захочет, а придёт и в глаза выскажет всё, что накипело на сердце.

Молодой человек подумал с внезапной досадой, что на сердце у Ренаты, как видно, ничего не накипело, раз она молчит и даже эта робкая записка не от неё, сам же он слишком много воображает о своей неотразимости. Ни Ренате, ни Мигелине он неинтересен. Однако он держит в руках любовное признание. Чьё же сердце он ненароком поразил?

— Кто здесь Ч.В.? — спросил он сам себя. — Боже мой, да ведь это Чорада! Ч.В. — Чорада Васар. Только этого ещё не хватало!

Гонкур сел на диван, чувствуя себя таким несчастным, что никак не мог собраться с мыслями и подумать о возникшем осложнении.

Ему припомнилась прошлая ночь.

"Сейчас я сижу на диване. Если я посмотрю на свои сапоги и захочу их снять, то кто-нибудь обязательно войдёт", — загадал он.

Молодой человек уселся поудобнее, сосредоточил взгляд на сапогах и стал усиленно думать о том, как он мечтает их снять.

"А с Чорадой, наверное, придётся очень мягко поговорить, — мелькнула у него мысль. — Нельзя же оставлять такое искреннее письмо без ответа… Или не говорить? Сделать вид, что ничего не случилось?"

Он не знал, как ему поступить, и боялся оскорбить чувства девочки. Ему никогда не приходилось сталкиваться в такими проблемами, и он совершенно растерялся.

— Вы ещё не легли, господин Гонкур? — донёсся до молодого человека тихий монотонный голос.

Гонкур, забывший о своём опыте с сапогами, так и подскочил.

— Нет-нет, господин Кенидес. Пожалуйста, входите, — торопливо, чтобы скрыть замешательство, сказал он. — Я очень рад вас видеть.

Он опять поразился удивительной способности этого человека быть совершенно незаметным. За весь день он ни разу не подумал о хозяине дома и не замечал его, как не замечают никому не нужный предмет, спрятанный в дальнем углу.

"Да что это со мной? — с ужасом подумал Гонкур. — Я уж и людей перестал замечать?"

Чтобы как-то загладить своё поведение, которое хозяину дома могло показаться пренебрежительным, он преувеличенно радушно заговорил:

— Присаживайтесь в это кресло, господин Кенидес. Мне почему-то стало немного грустно, и я очень рад вашему приходу.

В голове кающегося Гонкура пронеслось опасение, что этот незаметный человек может обидеться на его речь, подумав, что его рады принять лишь от скуки.

— Я думал сейчас о Нигейросе, — сказал молодой археолог, зная любимую тему своего гостя.

— Да-да, о Нигейросе! — подхватил господин Кенидес. — Конечно же, о Нигейросе! О чём ещё можно думать в этом доме, как не о проклятии? Теперь-то вы понимаете меня, не правда ли, господин Гонкур?

Гонкур оторопело посмотрел на него и неуверенно ответил:

— Если бы я знал, что именно вы имеете в виду, то я бы понял вас лучше.

Господин Кенидес свободнее развалился в кресле и тихо заговорил:

— Если вы помните нашу прошлую беседу, то мы говорили о счастье не принадлежать к древнему знатному роду, над которым нависло проклятие…

"Я-то об этом не говорил", — лениво подумал Гонкур.

— … и в то же время о счастье быть связанным с этим родом и иметь возможность наблюдать…

"Здесь все наблюдают, — сквозь сон рассуждал Гонкур. — Дед Вандесарос наблюдает за человеческой натурой, этот — за действием проклятия, Каремас ловит каждое слово Ренаты, Чорада, оказывается, — моё, а Клодия, как я теперь понимаю, наблюдает за нами обоими, мы же с Витасом будем всю следующую ночь подглядывать за Нигейросом, а сегодня примерно тем же самым мы будем заниматься с Медасом…"

Гонкур ясно представил, как они входят в комнату. Как приближаются к зеркалу и видят там изображение Нигейроса. Вдруг это изображение начинает дрожать, колебаться… "Где же я слышал о колеблющемся изображении?" — начал вспоминать Гонкур. И сразу же перед его глазами встала яркая картина: маленький мальчик заглядывает в замочную скважину и видит объятую пламенем комнату, вспыхивающую кровать, столб огня, озаряющий тёмную фигуру. "Да ведь портрет отражался в зеркале!" — закричал Гонкур и проснулся от звука своего голоса.

— Вы думаете, что в зеркале? — переспросил господин Кенидес. — Признаться, никому из нас не приходило на ум такое объяснение. Впрочем, весьма возможно, весьма возможно… Но это ни в коем случае не исключает самого существования страшного призрака.

Гонкур глядел на господина Кенидеса во все глаза. Видно, его сон совпал с рассуждениями хозяина дома, и нечаянный возглас по странной случайности послужил ответом на какой-нибудь его вопрос.

Молодой человек окончательно пришёл в себя и непринуждённо заметил:

— Я считаю это единственно возможным объяснением появления портрета там, где его быть не могло. Я не любитель мистики и предпочитаю естественные толкования.

Господин Кенидес томно возвёл глаза к потолку и монотонно загудел:

— Вы ещё очень молоды и мало испытали, господин Гонкур. Вам надо попутешествовать, повидать свет…

— Это моя профессия, — напомнил Гонкур. — Я постоянно вижу свет… современный, если можно так выразиться, и древний.

"Уж не сержусь ли я на этого дурака?" — удивился он.

— Да-да, конечно, это ваша профессия, — сразу же согласился сбитый с толку господин Кенидес и замолчал.

— Мне кажется, что вы придаёте этой легенде слишком большое значение, — заговорил Гонкур. — Господин Вандесарос правильно заметил, что, если постараться, то каждую смерть можно приписать мщению Нигейроса. Существует лишь замечательно выполненный портрет, а его оживление — это фантазия, дань уважения мастерству художника. Я допускаю, что перед смертью Нигейрос проклял свою жену, но не поверю, что портрет, то есть холст и удачно положенные краски, может оживать, изображение — отделяться от полотна, становиться объёмным, ходить по комнатам, играя на гитаре, да ещё убивать людей. Ведь убийство Тейнороса считается делом рук призрака? Неужели, господин Кенидес, вы сами в это верите?

Хозяин дома беспокойно заёрзал в кресле, часто замигал и растерянно проговорил:

— Да-да, конечно. Это выглядит очень странно, но всё-таки смерти наступают одна за другой и всегда по пять. Перед многими несчастьями бушевала буря. Принимать у себя гостей в роду Вандесаросов долгое время избегали, а потом, когда подобная предосторожность стала неудобной и ею пренебрегли, многие гости несли с собой смерть.

— Как это? — спросил Гонкур.

— Были случаи, когда девушки убегали из дому, влюбившись в какого-нибудь гостя, а потом, когда их бросали или когда они сами убеждались, что допустили ошибку, кончали с собой.

— Эти случаи происходили не только в вашем семействе, так что призраки тут не при чём.

— Не в моём! Не в моём! — Господин Кенидес даже руками замахал. — Я рассказываю о Вандесаросах.

— А какие ещё случаи? — поинтересовался Гонкур.

— Некоторые гости грабили дом. Иногда при этом были жертвы.

— Ну, таких «гостей» вряд ли кто-нибудь приглашает! — засмеялся Гонкур.

— А откуда вы можете знать, кого приглашаете в гости? — глубокомысленно спросил хозяин дома.

"Уж не намекает ли он на то, что не уверен во мне?" — пронеслось в голове обеспокоенного археолога. Бьющее всем в глаза расположение к нему Ренаты тоже могло вызвать подозрения странного господина Кенидеса. Не считает ли он, что Гонкур соблазнит эту девицу, обесчестит и бросит?

— Допустим, — согласился он осторожно.

— Какая-то связь между проклятием и этими случаями есть, потому что смерти от несчастной любви и от руки преступника входили в число пяти смертей, — заключил господин Кенидес. — И потом…

Он замялся, а археолог насторожился, предчувствуя необычное продолжение.

— Я очень хочу, чтобы связь была.

Гонкур решил, что сейчас услышит что-нибудь крайне неприятное, однако спросил:

— Почему?

— Пусть это семейство расплачивается за свою гордость, за своих знаменитых предков, за тщеславие, за…

Догадка Гонкура подтвердилась, и ему стало до отвращения противно видеть этого тихого, незаметного и такого озлобленного человека. Чтобы сократить визит, он закрыл глаза и сделал вид, что засыпает.

Хозяин дома перечислял грехи семейства Вандесаросов ещё долго, и голос его, почти утратив монотонное звучание, выдавал, насколько он ненавидит родственников своей жены и её саму в придачу.

— Да вы спите, господин Гонкур?! — воскликнул гость.

Не слишком-то любезно притворяться спящим в ответ на страстные речи, пусть и тошнотворные, но глубоко выстраданные, однако этому можно было найти оправдание, а вот погрузиться в неподдельную дремоту и вовсе показалось молодому человеку непростительным поступком, обличающим душевную чёрствость.

— Нет-нет, — запротестовал он, с трудом отрывая глаза. — Мне очень приятно с вами разговаривать. — И тут же, испугавшись, что господин Кенидес поверит ему и задержится подольше, добавил. — Я почти не спал прошлую ночь, а перед этим устал в дороге. Извините, если у меня утомлённый вид.

— Что вы! Что вы! — господин Кенидес заулыбался. — Не извиняйтесь. Это я должен извиниться перед вами за то, что не даю вам отдохнуть. Я пойду. Доброй ночи.

— Доброй ночи, господин Кенидес. Заходите поговорить, — облегчённо вздохнув, пригласил Гонкур.

Не успела дверь закрыться, как он упал головой на валик дивана и погрузился в крепкий сон, уже забыв о своих покаянных мыслях и так и не попытавшись решить вопрос, питает ли хозяин дома чувство симпатии к нему ради него самого или как к потенциальному орудию Нигейроса, а может, испытывает к нему ненависть такую же, как к остальным, и лишь пользуется редко представляющейся возможностью поговорить.

23

— И красиво же вы спите, Гонкур! — разбудил его весёлый возглас.

Молодой археолог встрепенулся и сел, недоумённо глядя на стоящего перед ним Медаса. Явь и сон настолько перепутались, что отделить одно от другого требовало времени.

— Нет, в самом деле, — продолжал Медас, дружески кивая новому товарищу, — поза у вас была живописная. Видели бы вы себя со стороны! Одна рука картинно свешивается с дивана, тело изогнуто самым фантастическим образом, ноги затерялись где-то под столом… Положительно, Гонкур, в вас есть врождённое изящество. Вы всегда так спите?

— Первый раз в жизни и только для вас.

Гонкур встал, сделал два шага в сторону от дивана и грациозно поклонился. Медас сорвал с головы воображаемую шляпу и проделал сложный ритуал средневекового раскланивания.

— Притом учтите, Гонкур, что перо от моей шляпы волочится по земле, — немного запыхавшись, пояснил Медас.

— Страусовое? — присев на корточки и устремив взгляд на ту часть пола, где должен был покоиться конец пера, спросил Гонкур. — Ну что же, весьма изящно и нарядно. Только мне жаль страуса.

Он выпрямился и вызывающе взглянул на своего гостя.

— А ну-ка, признавайтесь, Медас, какую школу танцев вы кончали? Или вы блистали на сцене?

Медас рассмеялся.

— В ранней юности мечтал стать величайшим актёром века, — сообщил он. — Выучил наизусть три десятка ролей, отрепетировал их перед зеркалом, а, когда пришло время осуществить задуманное, пошёл в физики.

— То-то я и гляжу, что театр ныне испытывает период застоя, а наука расцветает на глазах. Ура Медасу! Кстати, почему же вы скромно промолчали, когда госпожа Кенидес сразила всех рассказом о таинственном перемещении портрета из угла около двери к кровати.

— А чем это объяснить? — заинтересовался Медас.

— Портрет отражался в зеркале! — гордо произнёс Гонкур.

— Чёрт!

— Что же вы, светило физики? — укоризненно спросил Гонкур. — И это после наших ночных приключений?

— Если легенду принять за истину, то это прекрасно всё объясняет, — согласился Медас. — Вы, Гонкур, достойны стать физическим светилом.

Молодые люди церемонно раскланялись.

— Готовы ли вы предстать перед Нигейросом? — спросил Гонкур.

— После вашего объяснения не только готов, но и стремлюсь, — заверил его Медас.

— Ну, так устремимся вместе.

Друзья повернулись к двери и замерли при виде господина Вандесароса, с царственным величием восседающего в своём кресле.

— Что это за танец вы исполняли? — спросил он. — Ну, прямо павлины!

— А… Дед, это ты? — смутился Гонкур.

— Конечно. Разве меня можно спутать с Ренатой?

Археолог слегка покраснел, а старик продолжал, как ни в чём не бывало:

— Я не напрасно не лёг спать. Без меня вы бы отправились в гости к Нигейросу, а это, я вам прямо скажу, ни к чему. Днём любуйтесь на него сколько душе угодно, а ночью он вас пускай не тревожит, и вы его оставьте в покое. Спите в одном конце дома, а он пусть висит в другом.

— И хитёр же ты, дед! — с чувством сказал Гонкур.

— Не хитрее тебя, дорогой. До чего же умно ты придумал с зеркалом! Прямо гениальная догадка!

— Вы всё слышали, господин Вандесарос? — спросил смущённый Медас.

— Да, Медас, слышал. Во всех подробностях слышал. И даже имел редкое счастье увидеть ваши расклинивания.

Медас покраснел.

— Вы согласны с догадкой Гонкура? — через силу проговорил он.

Старик усмехнулся.

— Был бы согласен, если бы не одно обстоятельство…

Молодые люди довольно долго ждали продолжения, но господин Вандесарос, подняв палец, держал их в напряжении.

— Не тяни, дед, — взмолился Гонкур.

— Дело в том, — медленно проговорил старик, — что около дивана не было зеркала.

— Не было? — разочарованно переспросил Медас.

— Не было. Описание комнаты Нигейроса сделано очень подробно. Если уж легенду считать правдой, то и эту деталь надо принять во внимание.

— В таком случае, получается, что Нигейрос, и в самом деле, перешёл к дивану? — тревожно пробормотал Медас.

Старик рассмеялся.

— Что это вы расстроились? — удивился он. — Вам рассказали сказку, местами скучную, местами занимательную, а вы принимаете всю эту чепуху всерьёз и ломаете над ней голову. К чему? Разве вам больше не над чем задуматься?

— Дед, что стало с ребёнком? — неожиданно спросил Гонкур.

— С каким?

— С тем, который устроил пожар.

Господин Вандесарос улыбнулся и сокрушённо покачал головой.

— Это очень печальная история. Моя сестра не случайно умолчала о будущем этого мальчика, потому что никому не приятно сознаваться в таких вещах.

— Сошёл с ума, — предположил Гонкур.

Ему стало понятно, но какой причине госпожа Кенидес не стала распространяться об этом предмете. Поступки Нигейроса никак нельзя было назвать поступками нормального человека, а если не утаить, что мальчик тоже лишился рассудка, то это означало признание сумасшествия в роду Вандесаросов. Кому же захочется, чтобы гости гадали, кому и в каком поколении передалась или передастся эта болезнь?

— Умер от потрясения, — предложил Медас свою версию.

— Не то и не другое. Такие дети не умирают от потрясения и не сходят с ума от ужаса. Вас не удивило, что совсем маленький мальчик не побоялся в темноте спуститься в нежилой этаж, чтобы посмотреть на страшный портрет? И ведь у него хватило смелости убрать принесённые вещи, а потом спуститься ещё раз.

— Что же из этого следует?? — спросил Гонкур. — Он стал великим полководцем?

— Или археологом? — подмигнул другу Медас.

— Нет, он не стал полководцем, а тем более, археологом. Всё вышло гораздо хуже. В двенадцать лет он убежал из дома, а в семнадцать его имя гремело в округе.

— Кем же он стал?

— Стал атаманом разбойничьей шайки и держал весь край в ужасе. На его счету было столько преступлений, что легенда о его злодеяниях затмила бы легенду о Нигейросе, если бы последнюю не украшал мистицизм.

Услышав шум со стороны двери, Гонкур обернулся.

— Витас?! — воскликнул он, поражённый появлением мальчика. Почему ты не спишь?

Не ожидавший встретить здесь старика и Медаса, Витас остановился в дверях. Предполагая, что у мальчика к нему особое дело, вроде того. Какое они запланировали с ним на будущую ночь, Гонкур подошёл к нему.

— В чём дело? — шепнул он и насторожился, увидев испуганные глаза. — Что случилось?

— Господин Гонкур, — запинаясь, заговорил Витас, — мы играли в карты. Проигравший должен был поставить свечу перед портретом Нигейроса.

— И ты проиграл, а сходить туда в одиночку не решаешься? Кстати, ты знаешь, что за тобой наблюдает Клодия?

— Она пришла со мной, — прошептал Витас.

— Вы что же, оба проиграли, или…

Гонкур испугался собственной догадки.

— Нет, проиграла Чорада.

— Когда она ушла? — спросил молодой человек, бледнея.

— Пятнадцать минут назад.

— Кто ушёл? Куда ушёл? — забеспокоился старик, тщетно прислушивавшийся к разговору.

— Чорада проиграла в карты и ушла ставить свечу перед портретом Нигейроса, — быстро объяснил Гонкур. — Я иду туда.

Господин Вандесарос прерывисто задышал.

— Беги! — прохрипел он.

Гонкура в комнате уже не было. Медас рванулся за ним.

24

Комнату с портретом они нашли на удивление легко, но последние метры пробирались тихо и осторожно, боясь напугать девочку слишком шумным и быстрым вторжением. Гонкур первый заглянул в полуоткрытую дверь. Он не сразу разглядел в дальнем углу сжавшуюся в комочек и обхватившую голову руками Чораду. Пока он обдумывал, как лучше дать ей понять, что она уже не одна и никакой призрак ей не угрожает, Медас решительно шагнул в дверь. Раздался тихий крик, но девочка не изменила положения, только ещё больше сжалась и как-то вся поникла.

Гонкур вошёл вслед за другом и нагнулся над Чорадой, которая была без сознания, но быстро пришла в себя. Он осторожно поставил её на ноги. Девочка медленно обвела безумными глазами комнату, надолго остановила взгляд на поддерживающем её Гонкуре и как-будто начала успокаиваться, но, увидев, как в дверь въехал на своём кресле старик Вандесарос, подталкиваемый Витасом и Клодией, отшатнулась от молодого археолога, вырвалась из его рук и отскочила к портрету. Она долго, не мигая, смотрела на красивое насмешливое лицо Нигейроса и вдруг с воплем бросилась опять к Гонкуру. Не добежав до него шага три, она упала и забилась в ужасном припадке. При тусклом свете двух свечей это зрелище было особенно страшным. Гонкур крепко прижал к себе голову и плечи девочки, поймал её руки и, послав Медаса за холодной водой. С тревогой ждал, когда припадок кончится. Ему хотелось отослать детей, но он ни на секунду не мог отвлечься.

"Беги за мамой!" — дошли до его сознания слова Витаса, и в голове вяло шевельнулось удивление на свою недогадливость и находчивость мальчика. Действительно, госпожа Кенидес была здесь необходима.

Потом Гонкур почувствовал, как чьи-то заботливые руки ухаживают за девочкой.

— Она не расшиблась? — спросила госпожа Кенидес. — Принесите лёд!

Припадок закончился, и Чорада лежала теперь неподвижно. Гонкур осторожно передал её в объятия сидящей на полу старой дамы, медленно встал, чувствуя, что суставы у него совершенно одеревенели, и вдруг со страхом уставился на господина Вандесароса. Тот бессильно лежал в кресле. Губы его посинели, кожа приобрела землистый оттенок, дыхание было затруднено. Гонкур в замешательстве обернулся. Он не знал, какими лекарствами пользуется старик, где они лежат, а все столпились около девочки, не замечая опасного состояния инвалида.

— Каремас, быстрее сюда! — позвал он.

Юноша оглянулся и потянул за руку Мигелину. Та вскрикнула и бросилась вон из комнаты. Через две минуты она уже вернулась с лекарством и хлопотала около старика. Каремас помогал ей, а Гонкур и рад был помочь, но не знал, что надо делать, и лишь стоял рядом, страстно желая, чтобы его другу поскорее стало лучше. В голову лезли тяжёлые предчувствия, а глупое напыщенное проклятие Нигейроса, по которому после каждой смерти должно было следовать ещё четыре, навязчиво звучало в ушах. К счастью, дыхание господина Вандесароса стало ровнее, и за его жизнь можно было не опасаться.

Группа возле Чорады зашевелилась, и Гонкур поспешил туда. Он ни в чём не был повинен, не совершил ни одного предосудительного поступка, но чувствовал какую-то вину, то ли за невозможность оказать существенную помощь, то ли за промедление у входа в эту комнату, позволившее Медасу слишком поспешным появлением ещё больше напугать Чораду, а может, за своё присутствие в доме, где приём гостей считается предзнаменованием беды.

— Надо перенести её наверх, — сказала госпожа Кенидес.

Гонкур молча опустился на одно колено, осторожно взял девочку на руки и встал. Хозяйка дома пошла вперёд, показывая дорогу. Проходя мимо старика, Гонкур убедился, что ему значительно лучше.

На лестнице Чорада очнулась, но яркий свет, по-видимому, её не успокоил, потому что, посмотрев вокруг себя и увидев госпожу Кенидес, она опять закричала от ужаса и, вся дрожа, вцепилась в Гонкура, словно ища у него защиты. От неожиданности молодой человек чуть не упал и смог сохранить равновесие, лишь опершись спиной о перила. Подоспевший тут же Медас вывел его из опасного положения.

Чувствуя, что не может удержать девочку, Гонкур, сел на ступени, прижимая к себе её голову и пытаясь успокоить. Госпожа Кенидес хотела помочь, но, едва она приблизилась, Чорада стала биться в руках Гонкура с таким отчаянием, что он напрягал все силы, чтобы не дать ей расшибиться.

— Госпожа Кенидес, не подходите, пожалуйста, — попросил он, чувствуя неловкость от своих слов. — Она вас боится.

Старая дама покорно отошла и встала так, чтобы Чорада её не видела.

— Что надо делать? — спросила она.

— Приготовьте комнату, куда её можно отнести, и позовите врача, — распорядился Гонкур, сам удивляясь, откуда взялись спокойствие и уверенность, с каким он давал указания.

— За врачом послали, а комната сейчас будет готова, — ответила госпожа Кенидес и поспешила наверх.

Вскоре она вернулась, издали показала молодому археологу, куда идти, и молча стояла в дверях, от всего сердца желая помочь бедной девочке, но опасаясь войти, чтобы не вызвать новый припадок.

— Госпожа Кенидес, — позвал Гонкур, — пригласите кого-нибудь из девушек, пожалуйста. Мигелину или Ренату. Надо, чтобы кто-нибудь побыл с Чорадой.

Приход Мигелины вызвал новый припадок, и ей пришлось поскорее уйти. Ренату больная тоже испугалась, хотя и в меньшей степени, однако было ясно, что сиделкой брюнетке не быть, несмотря на всё её желание.

— Я посижу с ней сам, — объявил Гонкур старой даме. Растерявшейся от такого поворота событий. — Меня она, кажется, не боится.

Госпожа Кенидес опасалась говорить, чтобы не привлечь настороженное внимание больной, но жестом и особенно взглядом выразила, какую благодарность испытывает к молодому человеку, принявшему на себя несвойственные гостю обязанности.

В ожидании врача Гонкур сидел на стуле у кровати и держал девочку за руку. Он подозревал, что появление незнакомого человека испугает Чораду, и готов был подхватить её на руки, чтобы унять приступ непонятного ужаса.

Предупреждённый госпожой Кенидес, врач приблизился к кровати очень осторожно, но, как медленно он ни подходил, Чорада испугалась, и Гонкуру стоило большого труда её успокоить.

Осмотрев больную, насколько это было возможно, врач высказал предположение, что её что-то очень испугало, нервная система не выдержала нагрузки и девочка сошла с ума.

У Гонкура сердце щемило от бесстрастного голоса врача. Возможно, этот человек видел множество больных и умирающих, но неужели душа его настолько очерствела, что её не трогает состояние такого молоденького создания, фактически, ещё ребёнка? А если сердце его не вмещает чужих страданий, то ему следовало бы выработать участливый тон, пусть фальшивый, но зато не оскорбляющий своим непритворным равнодушием родственников его пациентов.

— Она поправится? — с надеждой спросил он.

— При известном стечении обстоятельств… — туманно, как все представители этой профессии, начал врач. — Ничего определённого сказать нельзя, но при известном стечении обстоятельств и при надлежащем уходе… возможно… всё возможно. Пока я не буду ставить окончательный диагноз, посмотрю, как болезнь будет развиваться… Я выписываю успокоительное… Давать шесть раз в день, доза указана в рецепте. Для больной необходимы тишина и полный покой. Я загляну вечером. До свидания. Хорошо, что перестал идти дождь, а то на улице ещё темно и добираться сюда мне было не совсем приятно.

Врач вышел в коридор, где его дожидалась хозяйка дома. Расспросив его ещё раз во всех мелочах, она проводила его и вернулась на своё место у двери.

— Я послала Каремаса за госпожой Васар, — очень тихо сказала она. — Вы, наверное, очень устали, господин Гонкур, но, умоляю вас, потерпите ещё немного.

— Я не устал, не беспокойтесь обо мне, — также тихо ответил молодой человек. — Я пробуду здесь, сколько потребуется. Как себя чувствует господин Вандесарос?

— Ему лучше. Сейчас с ним Мигелина и Рената. Если не возражаете, я пришлю вам завтрак сюда.

Госпожа Кенидес печально улыбнулась, кивнула и исчезла, а Гонкур поправил одеяла на уснувшей Чораде и сел поудобнее, приготовившись терпеливо охранять сон девочки и помешать ей причинить себе какой-нибудь вред, если она внезапно проснётся и опять чего-то испугается. Хуже всего, что он никогда не имел дела с душевными болезнями и не представлял, как на его месте поступала бы опытная сестра милосердия. Он был рад, что оказался полезен гостеприимным хозяевам этого дома, но роль сиделки его тяготила. Он охотнее взялся бы за работу, требующую физической энергии, чем за это внешне лёгкое, но на деле изматывающее наблюдение за больной. Однако у него не было выбора, и единственная помощь, которую он мог предложить, заключалась в уходе за этим несчастным ребёнком, поэтому сомнения, неуверенность и усталость требовалось подавить и никому не показывать. Он не знал, так ли уж легко воспринимают свою работу настоящие сиделки, как это кажется со стороны, и от всей души им посочувствовал.

— Гонкур, я принёс вам поесть, — шепнул Медас, входя. — Она спит?

Чорада беспокойно зашевелилась и открыла глаза. Гонкур напрягся, готовый удержать её, но она скользнула взглядом по лицу Медаса и осталась равнодушной к его появлению.

— Позавтракайте, а я посижу вместо вас. Меня она, по-моему, тоже не боится.

Медас поставил поднос на столик, и Гонкур торопливо, не ощущая ни вкуса пищи, ни удовольствия от неё, проглотил два бутерброда с ветчиной и зеленью и выпил чашку кофе. Не то, чтобы он не доверял товарищу, но всё-таки он почувствовал себя спокойнее, когда закончил завтрак, придвинул к кровати другой стул и вновь занял свой пост.

— Где вы научились ухаживать за больными? — поинтересовался Медас. — В экспедициях? Может, вы экспедиционный врач?

Гонкуру не хотелось развивать эту тему, потому что Медас шутил, а сам он боялся, что в любую минуту может совершить оплошность, которая повредит вверенной его заботе девочке.

— Как вы думаете, почему она не боится именно нас? — спросил он, надеясь, что разговор с умным собеседником поможет ему лучше разобраться с тревожащими его вопросами.

— Её напугал Нигейрос… — начал методичный Медас издалека.

— Портрет, — для порядка поправил Гонкур.

— Конечно, портрет, — невесело усмехнулся Медас. — После рассказа госпожи Кенидес человеку с самыми крепкими нервами было бы беспокойно пойти ночью к этому сатанинскому портрету в одиночку, а у девочки нервы были, честно говоря, не совсем в порядке.

— Безусловно, — согласился Гонкур. — Если уж мы с вами, не веря легенде, так перепугались прошлой ночью, то каково было ей, когда её всю жизнь запугивали страшными сказками?

— Она сошла с ума, вероятно, сразу же, иначе не осталась бы в комнате, а побежала к людям.

— Согласен. Но почему госпожу Кенидес она боится, а нас не боится, ведь мы больше должны напоминать ей Нигейроса, чем женщина?

Медас подумал.

— Мне кажется, что облик госпожи Кенидес в голове этой девочки как-то связан с Нигейросом. Наверное, потому что от неё Чорада часто слышала легенду. Мигелина, Рената и все остальные тоже всегда присутствовали при разговорах о нём, поэтому девочка их тоже боится. А мы люди новые.

— Врач для неё тоже совершенно незнакомый человек. Но она его тоже испугалась, — напомнил Гонкур.

— Нигейрос на портрете одет в чёрное, а врач тоже в чёрном. Я считаю, что она испугалась цвета его костюма.

Гонкур кивнул. Медас не открыл для него ничего нового, но, услышав собственное мнение их чужих уст, он в нём укрепился.

— Меня тревожит появление госпожи Васар, — признался Гонкур. — Чорада может не узнать мать и испугаться её, как человека, связанного с легендой. Надо предупредить госпожу Кенидес, чтобы она её подготовила.

— Я ей скажу, — пообещал Медас, вставая. — Пойду, а то меня там заждались. Госпожа Васар приедет часа через три. Я к вам ещё загляну до её приезда.

Навестите господина Вандесароса, Медас, — попросил Гонкур. — Передайте от меня привет, а потом зайдите ко мне и скажите, как он себя чувствует.

— Будет исполнено.

Медас исчез, сделав очень выразительный жест рукой. Гонкур не совсем понял, что он выражал, но не стал гадать и решил, что это знак ободрения.

Как прошло время до приезда госпожи Васар, молодой человек не помнил. Его мозг погрузился в странное оцепенение и лишь смутно отмечал приступы беспричинного страха у Чорады, приход Медаса, сообщившего, что господину Вандесаросу значительно лучше, шёпот госпожи Кенидес, спрашивающей о состоянии больной. В чувство его привёл звук чьих-то стремительных шагов и умоляющий голос хозяйки дома. Гонкур взглянул на впавшую в сонное забытьё Чораду и с тревогой обернулся к двери.

Мать девочки вошла очень решительно, не слушая увещеваний госпожи Кенидес и отбиваясь от вцепившейся в неё Ренаты. Было похоже, что разум покинул её. Предчувствуя недоброе, Гонкур преградил ей путь.

— Госпожа Васар, успокойтесь и, пожалуйста, тише, — твёрдо сказал он. — Вашу дочь легко напугать…

— Пустите меня! — закричала глухая ко всем доводам мать, отталкивая молодого человека. — Моя дочь!

От шума Чорада очнулась и соскочила с кровати. Гонкур хотел силой удержать женщину, но отлетел к стене, осознав, что для материнской любви, даже если эта любовь губительна, нет преград. Рыдая, госпожа Васар кинулась к дочери, но девочка с воплем отскочила к окну и, разбив стекло, бросилась вниз.

В глазах Гонкура поплыла красная пелена. Сквозь звон в ушах он услышал многоголосый крик. Опомнился он только внизу, когда Медас пронёс мимо него тело девочки и его задела свешивающаяся мёртвая рука. Гонкур увидел кровь на камнях, которыми был выложен дворик, бьющуюся в истерике мать, горько плачущую госпожу Кенидес, Ренату, прошедшую в дом, закрыв лицо руками, и выбежал на улицу. Проплутав по городу до темна, он тихо вернулся в дом, крадучись, страшась кого-нибудь встретить, прошёл в старую гостиную, машинально сунул руку в карман, вспомнил о записке Чорады и, не в силах удержать слёзы, бросился на диван.

— Гонкур, дедушка просит вас зайти, — дрожащим голосом сказал вошедший Каремас.

— Сейчас приду, — глухо ответил молодой человек.

— Не оставляйте его одного, — попросил Каремас. — Я пойду к сестре.

Гонкур молча кивнул. Ему было нестерпимо стыдно за свою слабость, позволившую ему блуждать по улицам вдали от дома, где в его помощи, быть может, очень нуждались.

Каремас постоял на пороге и вышел. Гонкур с трудом встал и подошёл к комнате старика. В конце коридора он разглядел медлившего Каремаса, который, увидев его, сразу же скрылся, и новая жгучая волна стыда обожгла его, едва он осознал, что юноша проверял, будет ли выполнена его просьба, и что эта недоверчивость оправдана позорным поведением хвалёного героя. Он медленно отворил дверь и вошёл.

— Посиди со мной, мой мальчик, — ласково обратился к нему старик.

Гонкур отметил, как осунулось от горя лицо его друга.

25

На следующий день Каремас и Рената уехали вместе с госпожой Васар и Клодией, а Гонкур и Медас вызвались отвезти тело бедной девочки в её родной город, где должны были её похоронить. Это была единственная услуга, которую они могли оказать гостеприимным хозяевам. Госпожа Кенидес тоже собиралась ехать, но внезапно почувствовала себя так плохо, что вынуждена была лечь в постель. Мигелина осталась ухаживать за матерью и господином Вандесаросом. Она пыталась скрыть тревогу, но Гонкур угадывал её состояние и очень жалел девушку. Ему бы хотелось развеять её беспокойство и тоску, помочь в хлопотах, но его присутствие было более полезно там, куда они направлялись.

Дорогу и похороны молодой археолог помнил плохо, как очень тяжёлый сон. Неожиданная и трагичная смерть девочки потрясла его больше, чем обвал в горах, унёсший жизни почти всех членов экспедиции. Гибель его товарищей нельзя было назвать непредвиденной, потому что экспедиция в лес, в степь, в пустыню, а тем более в горы всегда связана с определённым риском, и каждый её участник внутренне готов к нехватке продовольствия, воды, к смерчам, к знойным изнуряющим ветрам, к обвалам. Они шли на это сознательно. Сейчас же Гонкур впервые столкнулся с внезапной и странной смертью здорового физически ребёнка. Смертью тем более ужасной, что подготовлена она была горячо любящими Чораду людьми, не ведающими, что делают с девочкой их занимательные рассказы. Мог ли он предвидеть, что приезд к лучшему другу ознаменуется подобной трагедией? Трезвый ум Гонкура не хотел, да и не был способен смириться с такой смертью. Мысли и чувства его были направлены лишь на дикую, несовместимую со здравым смыслом причину этой смерти, не позволяя сосредотачиваться на чём-то другом, рассеивая внимание и превращая дорогу и похороны в беспорядочное чередование душераздирающих сцен. В памяти болезненно застревало и разрасталось до ненормальных размеров лишь то, что имело касательство к его постоянным думам. Особенно ярко он помнил, как горько рыдала госпожа Васар, а его мозг в это самое время точила неотвязная мысль, что эта мать сама убила своего ребёнка. Он ужасался этой бездушной мысли, но не мог её отогнать, а потом, словно оправдывая его бессердечие, эта же женщина вспоминала подробности проклятия своего предка, вдохновенно пересказывала все детали мнимой встречи Чорады с Нигейросом и пророчила, пророчила, пророчила…

Обратно ехали поездом, редко обращаясь друг к другу, хотя и занятые одними и теми же мыслями. Только когда поезд подъезжал к станции, Каремас заявил, по существу, высказывая мнение Гонкура:

— А ведь она убеждена, что виновник всему один лишь Нигейрос.

— Ваша мама тоже в этом убеждена, Каремас? — спросил Гонкур.

Медас выжидающе посмотрел на юношу.

— Пожалуй, тоже, — неуверенно ответил тот.

— Вам с Мигелиной надо больше внимания уделять Витасу, чтобы… чтобы… — Медас запнулся.

— Чтобы оградить его от такого конца, — горько закончил Каремас. — Я и сам это понимаю.

— Необходимо прекратить рассказы о Нигейросе, — вставил Гонкур. — Прежде они нравились ему как сказки, но, кто знает, какие чувства они вызовут в нём сейчас.

Каремас кивнул, попытался улыбнулся, но лишь скривил губы.

Поезд затормозил и медленно остановился перед деревянным настилом, служившим платформой. Гонкур помог сойти Ренате, совершенно подавленной случившимся несчастьем. От её живости и кокетства не осталось и следа. Молодому археологу она казалась нежной, беззащитной и очень нуждавшейся в дружеской поддержке.

С платформы была видна петля, которую делали рельсы, и Гонкур отметил про себя высоту насыпи, по которой они были проложены. Дальше насыпь понижалась и исчезала. Чтобы попасть в город, надо было обойти насыпь и перейти через рельсы.

— Мигелина! — воскликнул Каремас.

Гонкур, всё ещё державший Ренату под руку, оглянулся. Каремас уже бежал вдоль насыпи, спотыкаясь на камнях. Трагическая ли смерть девочки или недавняя печальная церемония заставляли Гонкура видеть всё в чёрном цвете и отовсюду ждать новых бед, но у него вдруг сжалось сердце от неясного предчувствия. Инстинктивно он крепче прижал к себе руку девушки и с тревогой огляделся, задержавшись взглядом на поезде, который медленно тронулся с места.

Мигелина видела бежавшего к ней брата и ждала у конца насыпи. Отсюда она казалась совсем маленькой, да и Каремас превратился в крошечную фигурку. Он был уже почти рядом с ней, когда споткнулся, взмахнул руками и упал на рельсы. Гонкур не мог разглядеть, что произошло, лишь видел, что молодой человек лежит совершенно неподвижно. Мигелина склонилась над ним. На таком расстоянии обе фигурки на рельсах казались застывшим тёмным пятном.

— Что они там застряли? — встревожено спросил Медас, напряжённо всматриваясь вдаль.

— Поезд! — вскрикнула Рената.

Поезд сделал петлю и, набрав скорость, стремительно приближался к концу насыпи, а группа на рельсах не шевелилась.

— Там спуск! — пронзительно кричала Рената, цепляясь за руку Гонкура. — Машинист не успеет остановить поезд!

Поезд взвыл и наехал на тёмное пятно на рельсах. Рената спрятала искажённое от ужаса лицо на груди Гонкура, а Медас сделал ему знак не оставлять девушку и побежал к остановившемуся поезду. Там уже суетились люди. Гонкур не мог слышать их взволнованных голосов, но сквозь звон в ушах ему чудился тревожный гул. Два служащих станции прошли мимо молодого археолога, спустились с платформы и поспешно направились к месту происшествия.

Гонкур довёл до скамьи и усадил обессилевшую девушку. Рената не выпускала его руки, снова и снова повторяя:

— Что там случилось? Почему так много людей?

Она порывалась пойти туда, но молодой человек удержал её, сел рядом и оцепенело смотрел, как сновали вокруг поезда чёрные фигурки, похожие на крупных муравьёв, как медленно отошёл поезд, оставив на полотне тёмное пятно, как появились и исчезли носилки, как три человека засыпали пятно песком из вёдер. Когда толпа разошлась, Гонкур встал и заставил встать совершенно бесчувственную Ренату. Она с трудом передвигала дрожащие ноги и шла, прислонившись к нему, вся во власти пережитого, безразличная ко всему окружающему. Лишь при переходе через рельсы она вышла из оцепенения и в смертельном ужасе прижалась к Гонкуру, напомнив ему Чораду в последнюю страшную ночь. Но кроме песка на земле ничто уже не напоминало о трагедии.

Рената шла очень медленно, и Гонкур её не торопил. Происшедшее казалось ему кошмаром, тяжёлым сном, который должен рассеяться, когда, войдя в дом, он услышит голоса Каремаса и Мигелины, вернувшихся раньше них. В то же время он сознавал непоправимость случившегося, и его охватывал смертельный ужас, когда он думал о встрече с матерью, которая только что по необъяснимой трагической случайности потеряла двоих чудесных детей, будущее которых рисовалось и ей, и каждому, кто их знал, счастливым и блестящим. Как переживёт эта бедная женщина такой удар? Вынесет ли его? И неужели он будет вестником этой беды, особенно страшной своей внезапностью? Какой-то гаденький голос нашёптывал ему в утешение, что Медас уже подготовил госпожу Кенидес и осторожно рассказал о постигшем её горе, и, возможно, сейчас ему даже не придётся с ней встречаться. Он старался заглушить этот предательский голос, но безуспешно. О, если бы ему только ненадолго оттянуть встречу с несчастной женщиной, немного успокоиться и собраться с силами! Тогда он будет готов разделить с ней её горе, а пока он так подавлен и растерян, что едва может справиться с собственными чувствами, но не способен хоть как-то поддержать мать, лишившуюся сразу двух детей.

Госпожа Кенидес встретила их появление с явным удивлением, мгновенно сменившимся тревогой при взгляде на ослабевшую Ренату.

— Почему вы так поздно… и одни? — растерянно спросила она. — Что-то случилось? Рената, что с тобой, девочка?

Гонкур почувствовал отчаяние, когда осознал, что женщина не подозревает о постигшем её несчастье. А в нём вдруг вспыхнула надежда. Она всё росла, превращаясь почти в уверенность и неестественную бешеную радость, боровшуюся с отчаянием.

— Поезд… — начал он почему-то хрипло и вдруг понял, что не только не может говорить связно, но даже отдельные слова даются ему с огромным трудом. — Мигелина нас встретила… на насыпи стояла. Каремас побежал вперёд, к ней… Упал. Мигелина… к нему. Они не уходили с рельсов… Мы были очень далеко, не могли им помочь… не успели. Поезд… Я не знаю, что случилось. Может быть, они живы. Медас поехал с ними, вернётся и всё объяснит. Но они, конечно, живы… Госпожа Кенидес!

Гонкур успел подхватить потерявшую сознание женщину и понёс к дивану. Рената шла за ним, бессознательно продолжая за него цепляться.

— Воды! — потребовал молодой человек, уложив бесчувственную хозяйку дома.

Рената стояла, не шевелясь и не замечая происходившего рядом с ней. Он резко встряхнул девушку, и та начала приходить в себя. Она посмотрела на него, медленно перевела взгляд на госпожу Кенидес, а потом упала на колени, уткнувшись лицом в диван. Гонкур в замешательстве слушал её рыдания, не зная, что ему предпринять.

— Что случилось? — робко спросил Витас, в испуге остановившийся в дверях.

— Твоей маме плохо. Беги за врачом, — приказал Гонкур.

— А что…

— Быстро! — прикрикнул Гонкур, и Витас выбежал из комнаты, не окончив фразы.

От Ренаты не было никакого толку, и Гонкур стал сам лихорадочно принимать меры по спасению старой дамы. Его пугали голубоватая бледность её лица и её полная неподвижность. Покружившись по комнате, он схватил кувшин с водой и, смочив носовой платок, положил его на лоб женщины, побрызгал ей в лицо водой, помахал импровизированным полотенцем. Она не шевелилась и лежала как мёртвая. От беспомощности молодой археолог застонал. Если бы госпожа Кенидес потеряла сознание от ранения или ушиба, он бы знал, что делать, но сейчас растерялся. В отчаянии он принялся делать ей искусственное дыхание и совсем потерял голову от безрезультатности своих усилий.

— Влей это ей в рот, — властно приказал незаметно появившийся в комнате господин Вандесарос.

Гонкур схватил стакан, поданный стариком, привычным движением вытащил и раскрыл нож и лезвием осторожно разжал зубы женщины. Поддерживая её одной рукой за плечи, он влил её в рот бесцветную жидкость.

— Намочи полотенце в холодной воде и положи на сердце, — распорядился господин Вандесарос.

Гонкур снова закружил по комнате, в спешке хватая совершенно ненужные вещи и сразу же их бросая. Потом он стянул со стола скатерть, смочил угол в воде из графина и, смущённо расстегнув платье на старой женщине, положил мокрую материю ей на грудь.

— Больше мы уже ничего не можем сделать и нам остаётся только ждать врача, — сказал старик. — Ты послал Витаса?

— Да.

— Теперь объясни, что случилось. Почему плачет Рената?

Голос старика звучал неестественно спокойно.

— Я и сам пока ничего не знаю. Медас расскажет, когда вернётся. — И с отчаянием он добавил. — Каремас и Мигелина попали под поезд, но я не знаю, может, они живы.

Старик не шевельнулся, не сказал ни слова. Его лицо было как каменная маска.

Уже знакомый Гонкуру доктор бесшумно вошёл в гостиную и попросил всех выйти. Гонкур поднял Ренату и отвёл в соседнюю комнату, а потом вернулся за стариком, совсем потерявшим способность управлять креслом. Рената продолжала горько и безутешно плакать, но её слёзы были естественны, хотя у молодого человека сердце надрывалось от жалости к ней, а старик сидел такой застывший, что Гонкуру стало страшно. Он стоял, прислонившись спиной к двери, и ловил каждый шорох в соседней комнате. Ему казалось, что прошла вечность с тех пор, как Витас привёл врача.

Вспомнив о мальчике, Гонкур оглянулся, но не нашёл его. Вдруг на него напал безумный страх и, полный самых мрачных предчувствий, он с отчаянием шагнул к окну. Глаза его блуждали. Как он желал, чтобы Витас был здесь, перед ним. Мысль о том, что и с этим ребёнком может случиться несчастье, была непереносима. Витас, всё это время стоявший рядом, со страхом и мольбой глядя на Гонкура, робко потянул его за рукав. Гонкур круто повернулся и крепко прижал мальчика к себе.

Хлопнула входная дверь, и молодой человек вздрогнул.

— Стой здесь. Никуда не уходи, — шепнул он мальчику и быстро пошёл навстречу Медасу.

Витас, как привязанный, двинулся за ним.

— Что? — кратко спросил Гонкур.

Медас молча смотрел на него.

— Очнись, ради Бога!

— Сюда! — слабым голосом позвал старик.

Свободной рукой Гонкур тащил за собой Медаса, на другой руке висел Витас. Молодой археолог чувствовал, что движения у него резкие, порывистые и, может быть, следовало бы в этих обстоятельствах вести себя мягче, но пока не мог взять себя в руки.

— Говори, — потребовал он.

— Было дознание, — тихо сказал Медас. — Каремас разбил голову при падении, а Мигелина… — Он всхлипнул. — Думают, что она была в шоке от вида крови и не заметила поезда. Машинист затормозил, но поздно.

Медас отвернулся и, закрыв лицо руками, отошёл в сторону.

Витас медленно осознавал случившееся, а когда понял значение произнесённых слов, бросился в кресло и отчаянно зарыдал. Старик хранил молчание. Рената, не в силах больше плакать, тихо стонала.

Гонкур сел на подоконник и прислонился плечом к раме, запрокинув голову. Невыносимая тоска заполнила всё его существо, вытеснив все остальные чувства. Эта семья так незаметно и прочно вошла в его жизнь, что все её беды воспринимались им с такой же болью, как если бы случились с ним и его сестрой.

26

После первого приступа отчаяния Медасу пришлось стряхнуть с себя бездеятельное оцепенение и взять на себя организацию похорон. Гонкур остался дома и метался от госпожи Кенидес к старику Вандесаросу. Рената немного успокоилась, но слёзы вызвали у неё такую жестокую головную боль, что Гонкур пытался уговорить её уйти в свою комнату и постараться уснуть. Однако девушку ужаснула мысль очутиться одной, и она осталась в гостиной. Витас скорчился в кресле и не подавал признаков жизни.

Гонкур приносил воду и лекарство больным, тщетно уговаривал больных и здоровых поесть, успокаивал, объяснял, умолял и требовал, провожал врача, встречал сиделку, договаривался, настаивал и к приходу Медаса был совершенно измучен.

Медас вернулся поздно. Гонкур, только что без сил упавший в кресло, вскочил и поспешил за ужином.

— Господин Гонкур, сядьте, — устало сказала Рената ему вслед. — Разве сможет Медас проглотить хоть кусочек после всего, что случилось?

Медас промолчал, и Гонкур принёс ему нарезанное ломтиками холодное варёное мясо и два крепких солёных огурчика. Аппетитный запах распространился на всю комнату.

Медас поколебался, смущённо обвёл глазами находящихся в комнате и решительно сел за стол. Рената с возмущением посмотрела на него и высказала предположение, что, вероятно, смогла бы заставить себя проглотить кусочек огурчика, но от вида мяса у неё пропало всякое желание есть.

Гонкур молча вышел и приготовил четыре порции мяса с огурцами.

Рената промолчала, увидев на своей тарелке мясо. Любое движение нестерпимой болью отдавалось в голове, и она осталась на диване, поставив тарелку на колени. Гонкур подкатил кресло старика к столу, и тот рассеянно принялся за еду. Постепенно бледные щёки его чуть порозовели, и взгляд стал по-прежнему острым.

Когда Гонкур позвал Витаса, тот не шевельнулся и лишь зажал уши руками. Молодой археолог подошёл к мальчику и встал на колени рядом с креслом.

— Витас, — тихо позвал он и положил руку ему на плечо.

Тот раздражённо дёрнулся. Гонкур нагнулся ещё ниже, отвёл его руки и зашептал ему в ухо:

— Витас, подумай о маме и дедушке. Ты не ел целый день, много плакал, ослаб. Если ты сейчас не поешь, завтра у тебя не будет сил, а нам очень нужна твоя помощь.

Мальчик повернулся к Гонкуру и сдавленным голосом возразил:

— А если я не могу?

— Тебе только кажется, — мягко убеждал его Гонкур. — Сейчас ты сядешь за стол, и это пройдёт. Только не надо больше плакать, потому что всем и без того очень тяжело. Посмотри на господина Медаса. Он целый день на ногах и очень устал. Ты видел, как плохо было дедушке. Не заставляй его тревожиться ещё и за тебя. Пожалей Ренату. У неё так болит голова, что она не может шевелиться. Поверь, они переживают не меньше тебя. Не доставляй им новых забот. Перестань плакать и сядь за стол.

— Но я не могу есть, — зашептал Витас. — Я не могу даже думать о еде.

Гонкур поразмыслил.

— Хорошо, не ешь, — согласился он. — Сядь за стол, возьми в руку вилку и только делай вид, что ешь.

Мальчик медленно слез с кресла, сел за стол и взял в руку вилку, угрюмо глядя в тарелку. Потом он осторожно откусил кончик огурца и подцепил ломтик мяса.

Гонкур с облегчением сел на своё место. Он чувствовал такую усталость, что рад был бы лечь здесь же в гостиной на пол и уснуть.

— Господин Гонкур, я хочу ещё, — шепнул ему Витас.

Молодой человек торопливо принёс всем добавку. Чтобы не вставать из-за стола лишний раз, он сразу же принёс чашки и вскипевший чайник.

Когда все поели, Гонкур предложил разойтись по своим комнатам. Все промолчали, не двигаясь с места, и Гонкур первый покинул гостиную, увозя господина Вандесароса. Он уложил старика на кровать и решил дежурить возле него всю ночь.

— Ничего, мальчик, я здоров. Не сиди со мной, ты и так едва держишься на ногах. Иди к себе и ложись спать, — ласково глядя на него, сказал старик.

— Дед, я лягу здесь, у тебя. Постелю на полу…

— Не надо, иди.

— Может, уложить у тебя Витаса?

— Что ты, зачем? Иди и не волнуйся. Если что-нибудь понадобится, я тебе крикну. Мы ведь рядом. Спокойной ночи, дорогой.

— Тогда я хотя бы двери оставлю открытыми.

— Не надо, здесь дует, — со слабой улыбкой ответил старик. — Спи спокойно и не прислушивайся к каждому шороху.

— Доброй ночи, дед.

Выйдя от старика, он увидел Витаса, сидящего на корточках у стены. Гонкур осторожно закрыл дверь и обернулся к мальчику.

— Что ты здесь делаешь?

Витас встал и сделал несколько шагов, разминая затёкшие ноги.

— Я не хочу оставаться один, — ответил он.

Молодой человек подумал, что сам должен был позаботиться о мальчике, а не ждать напоминаний о том, что ребёнок боится.

— Ты просидел бы здесь всю ночь? — поинтересовался он.

Витас промолчал.

— Долго так не просидишь, — заметил Гонкур. — Пойдём ко мне.

Устраивая постель, он спросил:

— Уместимся вдвоём?

— Конечно, уместимся, — охотно согласился Витас.

— Ну, так раздевайся и ложись. Не тяни, быстрее.

Гонкур погасил свет и, еле передвигая ноги, почти засыпая на ходу, дотащился до дивана. Он лёг на самый край, боясь придавить ребёнка и чувствуя, что теперь он уже не сможет встать, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Он погрузился в тяжёлый сон, едва его голова коснулась подушки, но продолжал ощущать усталость. Ему представлялось, что он очень утомлён и ищет свою комнату, чтобы отдохнуть, но когда после долгих поисков находит её, то дивана там не оказывается, а весь пол утыкан острыми гвоздями. Он отыскивает себе местечко, ложится, неловко изогнувшись между гвоздями, и засыпает, но его будит госпожа Кенидес. Она в отчаянии зовёт его куда-то, и он идёт, шатаясь от нечеловеческой усталости. Когда он вновь ложится, перед ним оказывается старик Вандесарос, который сначала сидит в своём кресле, потом встаёт и уходит, но почему-то Гонкур по-прежнему рядом с ним. Вдруг старик взмахивает руками и падает, и Гонкуру приходится тащить его на себе. Он измучен, но бросить друга не может. И опять картина меняется. Он лежит на полу и в блаженстве закрывает глаза, но перед ним появляется Каремас. Он смеётся и зовёт его с собой, показывая на ожидающую вдали Мигелину. Гонкур встаёт и покорно идёт за ним. И вдруг девушка исчезает. Он оглядывается вокруг, но не видит и Каремаса. Ему во что бы то ни стало нужно их найти, и он идёт через какие-то комнаты, где расставлены всевозможные кровати, диваны и кушетки, дразнящие и манящие к себе сладким покоем. Но Гонкур проходит мимо, преследуя свою цель, и входит в комнату с портретом. Там всё по-старому, но что-то не так. Гонкур вглядывается в изображение и видит, что Нигейрос держит на руках спящую Чораду. Ему полагалось бы испугаться, но он начинает завидовать девочке, которая может спать. Вдруг Нигейрос поднимает её над головой и бросает на пол. Гонкур кидается, чтобы подхватить её, резко дёргается и просыпается.

Он приподнялся на локте и мутными глазами посмотрел в темноту комнаты. Что-то необычное почудилось ему. Что-то, чего раньше не было. И тут до него дошло, что в кресле сидит кто-то, с головой укрытый какой-то тканью, и странный силуэт смутно выделяется из мрака.

"Или я схожу с ума или сплю. Сейчас встану и посмотрю, кто ко мне пожаловал", — подумал Гонкур и провалился в тяжёлый сон, похожий на забытьё.

27

Утром Гонкур проснулся с мыслью о странном ночном видении. Яркий утренний свет врывался в комнату, слепя глаза. В кресле никого не было, и Гонкур успокоился, размышляя о странных снах. Он был бодр и полон энергии, но вчерашний день медленно входил в его сознание, внося тоску и отчаяние и вытесняя радостное чувство, с каким человек просыпается ясным утром.

Витас крепко спал. Гонкур тихо встал, стараясь двигаться бесшумно, оделся и прошёл к господину Вандесаросу. Старик уже проснулся и встретил его печальной улыбкой и ласковым поджатием руки. Гонкур помог ему одеться и перенёс в кресло.

— Все уже встали? — спросил инвалид.

— Витас спит, а об остальных я ещё не знаю, — ответил Гонкур, проводя комнату в порядок.

— Он у тебя?

— Да, дед. Он пришёл ко мне сам, но мне бы следовало быть подогадливее и не оставлять его одного. Пойду, приготовлю что-нибудь к завтраку.

— А прислуга? — удивился старик. — Я и вчера никого не видел.

— Все попросили расчёт, — ответил Гонкур, не глядя на друга.

— И?

— И я их рассчитал.

Молодой человек чувствовал, как горько сейчас его другу. То, на что господин Вандесарос не обратил бы внимания в обычное время, теперь воспринималось крайне болезненно. Этот дом был как бы отмечен злым роком и уход прислуги послужил тому доказательством. Потом начнутся разговоры, сплетни и пересуды между соседями, и на несчастную семью обрушится грязная лавина домыслов и слухов, вызванная ложной гордостью за необычайное проклятие и способная придавить гордецов своей тяжестью.

— Ладно, иди, готовь завтрак, — сказал старик.

— А ты?

— Отправлюсь в гостиную.

— Как ты думаешь, мне можно зайти к госпоже Кенидес? — неуверенно спросил Гонкур.

— Конечно. Спроси, не надо ли ей чего-нибудь, а потом подойди ко мне и скажи, как она себя чувствует.

— Хорошо, дед.

Госпожа Кенидес оправилась настолько, что свободно сидела в постели. На тихий стук и вопрос молодого человека, можно ли ему войти, она приветливо отозвалась:

— Конечно, дорогой господин Гонкур.

Сиделка встала со своего стула и хотела отойти, чтобы не мешать.

— Не вставайте, прошу вас, — обратился к ней посетитель.

Сиделка молча опустилась на своё место.

Гонкур повернулся к старой женщине, и холодок пробежал у него по спине. Теперь, действительно, это была очень старая женщина. Её тронутые сединой волосы стали совершенно белыми, еле заметные морщинки на лице резко углубились, кожа стала дряблая и отёчная, голова и руки тряслись. Гонкуру потребовалась вся его выдержка, чтобы не вздрогнуть от неожиданности и сохранить на лице приличествующее обстоятельствам выражение ненавязчивого соболезнования, почтительности и участия.

— Я зашёл спросить, как вы себя чувствуете и не могу ли я быть вам сейчас чем-нибудь полезен, — сказал Гонкур.

Госпожа Кенидес долго смотрела на него и, когда Гонкур уже начал изнемогать под её непонятным взглядом, ответила:

— Нет, мне ничего не нужно, господин Гонкур. Я чувствую себя хорошо и скоро встану.

Она долго молчала, и молодой человек, слегка поклонившись, направился к двери, испытывая неловкость и смущение.

— Я вам очень благодарна, господин Гонкур, — вдруг сказала госпожа Кенидес. — Вам и господину Медасу.

Гонкур обернулся, кивнул и вышел, понимая, что ответ не требуется. Перед ним впервые встал вопрос о будущем этой несчастной семьи. Больная старая женщина, парализованный старик и ребёнок. Конечно, Рената не покинет их, но ведь у этой девушки силы не беспредельны. У него в голове кружилось несколько вариантов помощи, но все они были неосуществимы.

Он зашёл в гостиную, где сидели старик и Медас, передал свои впечатления от встречи с госпожой Кенидес, по возможности их смягчив, и оставил их в мрачной задумчивости. Постояв в нерешительности в коридоре и собравшись с мыслями, он твёрдым шагом направился в старую гостиную. Витас уже проснулся, но всё ещё не решался расстаться с теплом и уютом постели.

— Почему до сих пор лежишь? — осведомился Гонкур.

— Сейчас встану.

Молодой человек подождал.

— Ну?

— Встаю, — лениво ответил Витас, не двигаясь.

— Подъём! — металлическим голосом жёстко приказал Гонкур.

От изумления мальчик вскочил, торопливо оделся и вытянулся, ожидая дальнейших приказаний.

— Пойдём в кухню готовить завтрак, — позвал Гонкур, чуть улыбнувшись.

— А почему мы? — удивился Витас.

— А почему кто-то ещё? Прислуга ушла. Почему готовить завтрак должны Медас или Рената, а не мы? Может, ты хочешь поручить это деду или маме?

Горькая действительность обступила мальчика.

— Вы уже были у мамы, господин Гонкур? Как она себя чувствует? — спросил он тихо.

— Ей лучше, — после некоторого колебания ответил Гонкур. — Скоро она встанет, но она очень переживает, и тебе надо быть с ней как можно ласковее.

Витас промолчал и последовал за Гонкуром в кухню.

Рената встала, когда стол был уже накрыт. Она церемонно поздоровалась с каждым и чопорно села на своё место. Когда все поели, и Гонкур встал, чтобы убрать со стола, Рената остановила его и нежным голосом сказала:

— Господин Гонкур, я сама всё уберу и обед приготовлю тоже сама. Извините, что вчера я вам не помогла.

Изумлённый молодой человек замер с тарелкой в руке.

— Ну что вы, Рената, — придя в себя, ответил он. — Извиняться не надо, я же видел, как плохо вы себя чувствовали.

— Вы очень любезны, господин Гонкур, — сказала Рената.

Гонкур удивился ещё больше. "Нашла время передразнивать госпожу Кенидес", — недовольно подумал он и отозвался:

— Я вам очень благодарен, девица Гарс, за то, что вы освобождаете меня от обязанностей повара. Себе в помощники советую выбрать Витаса. Под моим руководством он прошёл хорошую школу…

— Вы случайно с ума не сошли? — вежливо прервал их Медас.

Мысленно Гонкур с ним согласился, но вслух лишь спросил:

— Что будем делать дальше?

— Я возьму на себя хозяйство и присмотрю за дедушкой и тётей Оратанз, — предложила Рената.

— А за мной нечего присматривать, — рассердился старик. — Я уже не ребёнок и из ума ещё не выжил.

"Как все устали! — подумал Гонкур. — Нужно последить за собой, чтобы не сорваться".

— Дед, никто за тобой присматривать не собирается, — примирительно сказал он. — Рената оговорилась. Надо было сказать «Витас», а она сказала «дедушка».

— Спасибо, родимый, утешил, — язвительно поблагодарил старик.

— За мной тоже не надо присматривать, — обиделся Витас.

Раздражённый этим вмешательством Гонкур прибегнул к распространённому в таких случаях приёму и пнул его под столом ногой. Мальчик сразу умолк.

— Медас, я могу вам понадобиться? — спросил Гонкур.

— Не только можете, но и должны.

— Итак, каждый знает, что ему делать? — спросил старик. — Идите, мальчики. Витас, останься здесь, а ты, Рената, зайди к моей сестре… Да, надо послать кого-нибудь с письмом к госпоже Васар. Это срочно.

— Вы хотите, чтобы она приехала, дедушка? — огорчённо спросила Рената.

— Нет, не хочу, но сообщить надо. Я очень деликатно написал, что все мы понимаем её состояние и, если она не сможет приехать, мы не будем в обиде.

— Лучше писать не очень деликатно, — пробурчал Витас.

— Прекрати! — прервал его господин Вандесарос.

— А чего? Почему я должен её любить? Она меня терпеть не может и при всяком удобном случае ко мне цепляется. Конечно, когда нет свидетелей.

Гонкур подумал, что в этой семье, как и во всякой другой, имеются свои сложности и скрываемые от посторонних глаз распри.

— Не выдумывай, — ответила Рената. — Тётя Верфина просто не привыкла иметь дело с мальчиками, поэтому и считает твоё поведение более неприятным, чем оно есть на самом деле.

— Короче говоря, надо отправить письмо, — заключил больной старик.

Вечером в столовую вышла госпожа Кенидес. При её появлении все почтительно встали и стояли до тех пор, пока она не добралась, хватаясь за предметы, до своего места и не подала знак всем сесть. Витас, вялый и бледный, пришёл последним. Мать испуганно посмотрела на него.

— Ты заболел, Витас? — спросила она.

— Наверное, — неохотно ответил мальчик.

— Ты ничего не ешь, — с возрастающей тревогой отметила старая женщина.

Витас отложил вилку.

— Мне не хочется, — сказал он. — Я выпью чай.

Госпожа Кенидес пристально посмотрела на сына, и в глазах её отразился ужас. Потом она случайно взглянула на брата и вдруг смертельно побледнела.

Гонкур, украдкой наблюдавший за ней, спросил:

— Вам плохо, госпожа Кенидес?

Лицо её стало спокойным.

— Да… нехорошо, — согласилась она. — Я, пожалуй, пойду к себе… Нет-нет, провожать меня не надо. Я хочу спать. В котором часу состоятся похороны?

— В одиннадцать, — ответил Медас.

Она поднялась и, с трудом переступая неверными ногами, ушла, оставив всех в замешательстве.

Ужин прошёл в полной тишине. По молчаливому согласию, все старательно избегали всякого упоминания о погибших, но мысли каждого были заняты только ими.

Когда все встали из-за стола, Гонкур тихо спросил Витаса:

— Ты пойдёшь к себе или ко мне?

— Можно к вам? — умоляюще спросил мальчик.

— Тогда иди в мою комнату, раздевайся и ложись. Я провожу господина Вандесароса и приду.

Гонкур отвёз и уложил старика.

— Дед, ты мне не дашь вина для Витаса? — спросил он.

— Собираешься лечить его по нашему старому способу? — поинтересовался старик.

— Чуть полегче, — усмехнулся Гонкур. — Не так жестоко.

— Возьми в шкафу… Крайняя тёмная бутылка. Это ему не повредит.

В старую гостиную Гонкур пришёл с чашкой чая, в которую добавил вино. Уложив мальчика и напоив его чаем, он его тщательно укутал и велел не раскрываться. Себе он постелил на полу.

— Там лягу я, — сейчас же вызвался Витас.

— Лежи, где лежишь, и не мешай мне спать, — строго приказал Гонкур.

Он уже начал засыпать, как вдруг Витас позвал его:

— Господин Гонкур!

В голосе мальчика прозвучало беспокойство, и археолог насторожился.

— Да?

— Вы никуда не уйдёте?

— Куда я должен идти? — спросил Гонкур, начиная догадываться, что творится в душе его подопечного.

— Пожалуйста, не оставляйте меня одного ночью, — умоляюще прошептал Витас. — Вдруг придёт Нигейрос…

Молодой человек хотел было подразнить его, напомнив о долгих ночных беседах между призраком и мальчиком, сопровождающихся музыкой и поэзией, но пожалел несчастного ребёнка.

— Не придёт он, спи, — проворчал он. — Здесь ему делать нечего.

— А если придёт?

— Тогда в темноте споткнётся об меня, упадёт, ушибётся…

— Разозлится, — дополнил перечисление Витас.

— Обидится за плохой приём, уйдёт и больше не вернётся, — закончил Гонкур. — Спи спокойно и ни о чём не думай, потому что я на страже.

Мальчик поворочался и затих, а Гонкур вдруг почувствовал, что спать ему не хочется, постель на полу жёсткая и неудобная, а в голову лезут всякие неприятные мысли. В довершение всего ему вспомнилась странная фигура в кресле, и он с лёгким опасением поглядел туда, но кресло пустовало.

"Конечно, приснилось, — решил Гонкур. — Нервы не в порядке, только и всего. Оно и немудрено после всего, что случилось, а всё-таки досадно: выдержка меня подвела. Хорошо хоть, что дед не знает, а то от стыда сгорел бы… Как пройдёт завтрашний день? Выдержит ли его госпожа Кенидес?.. Попробую уснуть. Надо расслабиться и ни о чём не думать… Ни о чём не думать…"

28

Гонкур задохнулся от боли и едва удержал крик, когда с дивана на него прыгнул Витас.

— Ты что?! — глухо простонал он, согнувшись пополам.

— Вы видите? Видите?!! Это он!!! — шептал мальчик, цепляясь за него. — ОН пришёл.

— Кто — ОН? — хрипел Гонкур. — Ещё раз прыгнешь — и я погиб…

— Смотрите! Смотрите! Он стоит в дверях! — лихорадочно быстро шептал Витас. — Да посмотрите же!

Мальчик весь дрожал. Встревоженный Гонкур посмотрел на дверь и разглядел неясные очертания фигуры в длинном и широком одеянии.

— Он пришёл за мной, — шептал Витас. — Он ищет меня. Не отдавайте меня ЕМУ!

Толкнув мальчика под стол, Гонкур стал вспоминать, где выключатель. Осознав, что выключатель находится около двери, путь к которой ему преграждает таинственная фигура, а спички остались в кармане пиджака на стуле у двери, он тоже тихо забрался под стол. Витас спрятался за его спину, крепко вцепившись ему в плечо. Гонкур недовольно пошевелился и шепнул:

— Не толкни меня ЕМУ под ноги. Посмотрим, что ОН будет делать, а потом решим, что делать нам.

Умом археолог понимал, что таинственный посетитель не мог быть призраком, так как призраков не существует, но неприятный холодок пробегал по коже и сердце учащённо билось перед возникшим перед ними непонятным и опасным явлением. Каково же сейчас бедному мальчику, убеждённому, что это их семейное чудовище явилось за ним.

— Не бойся, — успокаивал его Гонкур. — Если это он, то ему не поздоровится, ведь я не числюсь среди его потомков, так что мне он ничего плохого сделать не сможет, а вот я очень даже смогу.

— У вас есть нож? — прошептал Витас ему в ухо.

— Да, в кармане… Нет… Он лежит на полу.

Гонкур встал на четвереньки, дотянулся до ножа и вернулся под стол. Теперь, когда он был вооружён, ему стало спокойнее. Призрак это или не призрак, но врасплох он их не застанет.

— Он приближается, — шепнул Витас, барахтаясь за спиной своего защитника. Гонкур толкнул его локтем.

Тёмная фигура медленно и беззвучно приблизилась к дивану, и молодой археолог затаил дыхание. Фигура в нерешительности постояла перед креслом, нагнулась, выпрямилась и стала зловеще поворачиваться, словно осматриваясь.

Сердце в груди Гонкура бешено стучало, Витас за спиной от страха щёлкал зубами. Гонкур отодвинул мальчика, сжал рукоятку ножа и принял оборонительную позу. Он решил лишь оглушить призрак, и, только если это ему не удастся и Нигейрос окажет сопротивление, пустить в ход нож, но уж тогда действовать без колебаний. Он отпихнул Витаса ещё дальше, чтобы тот ему не мешал, привстал, опёрся рукой о пол и приготовился к прыжку.

— Где же вы? — дрожащим голосом жалобно спросил призрак.

— Рената! — воскликнул Гонкур и согнулся от неудержимого приступа смеха. Нож выпал из его ослабевшей руки.

— Куда вы спрятались? — вопрошала девушка. — Зачем вы меня пугаете?

— Мы совсем немного хотели тебя напугать, — отозвался находчивый Витас, вылезая из-под стола.

Гонкур зацепился за ножку стола и с грохотом упал, продолжая беззвучно смеяться. Наконец, он встал, дошёл до двери и зажёг свет.

Рената стояла с одеялом на плечах и удивлённо осматривалась.

— Почему здесь лежит нож? — вскрикнула она.

Молодому человеку стало нестерпимо стыдно своего недавнего страха.

— Мы… — промычал он. — Мы не знали, что это вы, иначе не стали бы вас пугать.

— Мы думали, что это господин Медас, — пришёл на выручку Витас. — Мы решили спрятаться, а он бы включил свет, осмотрелся, нашёл нож и решил, что мы стали жертвами Нигейроса.

Гонкура бросило в озноб от такой дикой чуши, но он кротко докончил:

— Тогда мы бы обнаружили своё присутствие… ну… например, лёгким покашливанием.

— А мне показалось, что кто-то из вас обнаружил своё присутствие громким падением, — сообщила Рената. — Зачем вам понадобилось пугать Медаса?

— Чтоб научить его стучать, прежде чем входить, — объяснил Витас, — и не пугать честных людей. А то входит, как призрак… То есть, это ты вошла, но если бы это вошёл он, то мы могли бы и испугаться.

Рената покачала головой и села в кресло, закутавшись в одеяло.

— Ничего, если я посижу здесь? — спросила она. — Мне страшно одной. А когда я шла сюда, я чуть не умерла от страха в гостиной: вспомнила Чораду и её призрака.

Гонкур печально кивнул. Рената их напугала, но сама испытала не меньший ужас. Похоже, весь этот дом и все его обитатели заражены ужасом. Вот, пожалуй, только Медас свободен от него. Спит себе и ни о каких призраках не думает. Про себя после недавнего случая он уже не мог сказать, что вовсе неподвластен потусторонним страхам.

— Прошлую ночь вы тоже провели здесь? — поинтересовался молодой человек.

— Да, — призналась Рената.

— Я принял вас за сновидение, — сообщил он и чуть не добавил: "За приятное сновидение", — но промолчал. Во-первых, это не было правдой, потому что он не знал, что за фигура сидела в кресле, во-вторых, он даже в полусне испытал беспокойство, а обо всём, что имело касательство к страхам, ему лучше было бы не вспоминать, и, в третьих, время для комплиментов было неподходящим.

— Ну что же, — бодро продолжал он, — произведём перемещения. Ты, Витас, переходи ко мне на пол, а вы, Рената, займите диван.

— Вчера я сбежала к вам от Чёрного кавалера, — призналась девушка, устраиваясь на диване.

— Вот как? — спросил Гонкур.

— Да. Я услышала его гитару и пришла сюда, потому что оставаться одной в своей комнате уже не могла.

— Скажите лучше, что вам ПОСЛЫШАЛАСЬ его гитара, — поправил её Гонкур, расширяя постель на полу и утепляя половину для Витаса.

— Может быть, но всё равно я очень испугалась. Если бы это, действительно, была его гитара, я бы, наверное, сошла с ума от страха. А если бы он появился передо мной…

— Что за глупости вы говорите! — возмутился Гонкур, которому стало тошно от разговоров о призраке. — Этот человек, если он когда-то и существовал, умер более двухсот лет назад, а его странные появления — всего лишь фантазии любителей мистики.

Рената горячо возразила:

— Вам легко это говорить, Гонкур!.. Можно, я буду вас называть Гонкур?

Молодому человеку стало приятно.

— Можно, — разрешил он.

— Вам легко это говорить, потому что вы не потомок Нигейроса и вам встреча с ним не грозит. А вот нам…

— Ну почему же? — прервал её Гонкур. — По преданию, у Нигейроса нет резона меня убивать, но уж показаться-то мне он может.

— Вам смешно, — чуть не плача, сказала девушка. — А представьте себя на нашем месте. Уже три человека умерли…

— Четыре, — поправил Витас.

— Ну да, конечно, четыре, — поспешно согласилась Рената. — Кто будет следующей жертвой?

— Не вбивайте себе в голову этот вздор! — рассердился Гонкур. — И не пугайте мальчишку. Пока ничего сверхъестественного ещё не произошло и, если бы несчастную девочку не свели с ума страшные рассказы, всё было бы хорошо. Успокойтесь и не думайте о несуществующем призраке, потому что произошло слишком много реальных несчастий, не стоит добавлять к ним ещё и вымышленные.

— А мне тоже страшно, — признался Медас, давно уже незамеченным стоявший в дверях.

— Ещё один призрак! — воскликнул Гонкур.

— Я посижу с вами, — сказал Медас, садясь в кресло. — Одному на этаже очень неуютно и как-то… тревожно.

— Ложитесь на моё место, — предложил Гонкур, — а я переночую в вашей комнате.

— Гонкур, вы бесстрашный человек, — восхищённо сказала Рената.

— А вы не переоцениваете своё бесстрашие? — усомнился Медас.

— Если бы я верил в вашего призрака, то это можно было бы назвать бесстрашием, но я в него не верю, а вот спать очень хочу.

— Именно поэтому вы и спрятались под стол, когда я вошла? — с очаровательным ехидством поинтересовалась Рената.

— Ладно-ладно, — добродушно отозвался Гонкур. — Разумная осторожность никогда не помешает. Кто знает, может быть, это оказались бы не вы, не Нигейрос, а грабитель? Что тогда? Корить себя за беспечность? Надо быть готовым ко всему.

— Отчего это вам везде мерещатся грабители? — с двусмысленным сочувствием спросил Медас.

— А может, это чутьё сыщика! — воскликнул Витас, вступаясь за обожаемого друга.

— Или мнительность, — беспощадно вставила Рената.

— Ну вот, разобрали все мои недостатки, — с вздохом сказал молодой археолог.

— Какое у вас самомнение, Гонкур! — воскликнула Рената. — Почему все?

— У Гонкура нет недостатков! — вскинулся Витас и обратился к нему. — Можно, я вас тоже буду звать Гонкуром?

Гонкур кивнул, улыбаясь.

— Раз уж ты такой прекрасный защитник гонимых, то можешь говорить мне «ты».

— Ах, счастливчик Витас! — воскликнула Рената.

Гонкур засмеялся. Он почувствовал себя мужественным, неустрашимым и способным на подвиг, не то что на сон в комнате верхнего этажа.

— Доброй ночи, малодушные, — попрощался он.

— Я с тобой, — решился Витас.

— Останься здесь, — мягко ответил Гонкур. — Ты будешь охранять боязливых, а я — безмятежно спать. Завтра увидимся, поделимся впечатлениями и сравним, чья ночь прошла приятнее. Я не знаю, где там выключатели, поэтому возьму подсвечник.

29

Гонкур бросился на кровать, не раздеваясь. Свечу он потушил и устроился довольно удобно, но заснуть всё равно не удавалось.

"Нигейрос, Нигейрос, Нигейрос… — с раздражением думал он. — Ни о ком так много не говорят, как об этом малосимпатичном субъекте. Если бы умершие становились счастливее, когда о них думают, то он был бы самым счастливым среди них".

Гонкур перевернулся на бок и приподнялся, опершись на локоть.

"А интересно, правильно ли я нашёл комнату Медаса? Может, я занял чужую комнату? Мне бы не хотелось, чтобы эта девушка обвинила меня в нескромности".

Он дотянулся до пиджака, вытащил коробок и зажёг спичку. Особого света она не дала, и ничего не удалось рассмотреть, тем более, что основное внимание пришлось направить на то, чтобы не обжечь пальцы. Пришлось встать и зажечь свечу. Осмотревшись, он решил, что эта комната похожа на ту, откуда выбросилась в окно Чорада, и ему стало немного не по себе.

"Почему я стою со свечой, когда могу найти выключатель (кстати, вон он) и включить электричество? — удивился он. — Сразу стало бы светло и уютно".

Он сразу же одёрнул себя, поняв, что ему неуютно в полутьме и он заражается страхом перед призраком.

"А что он сейчас делает? — вслух спросил он. — Бродит по комнатам и играет на гитаре, доказывая свою исключительность, вместо того, чтобы стонать и завывать, как рядовое привидение?"

Вдруг его настороженному уху послышался слабый стон, перешедший в хрипение. Молодой человек оцепенел, сжав подсвечник так, что побелели пальцы. Холодный пот выступил у него на лбу, и противная дрожь пробежала по телу.

"Что это?! — прошептал он с ужасом. — Боже, что это?!"

Он поставил подсвечник на стол, сжал пальцами виски и усилием воли попытался побороть страх.

"Нервы. Это просто нервы", — твердил он, невольно прислушиваясь.

Внизу послышались стоны и шум падения. Гонкур вздрогнул.

"Хватит! — решительно сказал он. — Я привык смотреть на вещи здраво и в жизни своей никогда не встречал ничего сверхъестественного, хоть и немало покопался в останках древних грешников и чародеев

Он помолчал, ловя ухом малейший шорох.

"Вот пойти бы сейчас и посмотреть, что он там делает", — осторожно, страшась собственной дерзости, произнёс Гонкур.

Он постоял в раздумье, потом взял подсвечник и вышел. Быстро дойдя до лестницы, он спустился на первый этаж и направился прямо в дальнюю комнату, где висел портрет. По мере приближения к цели его шаги замедлялись и решимость исчезала. Около двери в знакомую комнату он задержался и припал ухом к щели, но не услышал ничего подозрительного. Молодой человек вообще ничего не услышал, зато явственно представил насмешливый взгляд красивой брюнетки, и ему стало стыдно. Если уж пошёл в гости к этому дурацкому Нигейросу, то должен довести дело до конца, а не останавливаться на пороге. Кстати, этим он окажет услугу потомкам Чёрного кавалера, засвидетельствовав, что ночью в самый ответственный момент, когда все приметы указывали на неотвратимость беды, да ещё при уже случившихся четырёх смертях их предок не подготавливал пятую смерть, а спокойно находился там, где ему и положено быть, то есть висел на стене в виде портрета.

Возвратив себе чувство уверенности, Гонкур открыл дверь и, подняв свечу над головой, вошёл. Зеркало отразило огонёк, и забывший о нём археолог чуть не отскочил назад от неожиданности. Уняв дрожь, он поглядел в его таинственную глубину и довольно ясно увидел своё отражение, но Нигейрос не заглядывал ему через плечо, как в первый раз. Стиснув зубы, Гонкур заставил себя остаться на месте. Он поднял свечу, опустил, отвёл в сторону, и ему показалось, что он различает неясный тёмный силуэт.

"А! Ведь тогда Медас осветил портрет", — вспомнил он с вздохом облегчения и обернулся.

Рама чернела на стене, и фигура Нигейроса при приближении всё яснее вырисовывалась на полотне.

"Сейчас назло мне возьмёт да и сойдёт с портрета, — подумал Гонкур и тут же мысленно устыдил самого себя. — Что за бред я несу!"

Он подошёл к самому холсту и быстро поднял свечу к лицу Нигейроса. Глаза изящного кавалера взглянули на молодого человека с такой жестокой насмешкой, что тот отступил назад, не в состоянии выдержать силу этого взгляда. В колеблющемся свете губы Нигейроса дрожали, готовые сказать что-то, несомненно, ужасное.

Гонкур повернулся и вышел из комнаты. Он наталкивался на столы, сшибал стулья и даже почему-то оказался лицом к лицу со статуей в гостиной. Он прошёл мимо лестницы, устремляясь в старую гостиную. Видно, часть пути он бежал, потому что задыхался, и прислонился к стене, отдыхая. Голова его пылала. Непослушной рукой он отёр лоб и коснулся виском прохладной стены. Взгляд его упал в круг света на полу, отбрасываемый свечой. Он даже не ужаснулся, только сердце вдруг перестало биться и в глазах всё поплыло, когда он увидел искажённое до неузнаваемости мёртвое лицо госпожи Кенидес.

Женщина лежала в неудобной позе и, как видно, сначала села, держась за стену, а потом сползла вниз да так и застыла. Шатаясь, Гонкур постоял над ней, потом пошёл прочь, к людям. Перед комнатой стрика Вандесароса он постоял в раздумье, но, не найдя в себе мужества сейчас, решил сообщить ему страшное известие позже. Дрожащей рукой он открыл дверь в старую гостиную и остановился на пороге. Было так странно тихо, что он испугался. Ему стало казаться, что этот дом проклят, и, кроме него, здесь не осталось ни одного живого человека. Он вошёл и, чтобы привлечь внимание и нарушить гнетущую тишину, нарочно хлопнул дверью, вздрогнув от звука, неестественно громкого в этом царстве мёртвых.

— Кто там?! — сонным голосом испуганно вскрикнул Витас.

— Это я, — сказал Гонкур как можно естественнее.

"Мальчик не должен видеть её в таком виде", — подумал он.

— Что, Гонкур, не выдержали испытания? — шутливо спросил Медас.

— А я за вас боялась, — призналась Рената. — Всё представляла, как вы там один?

— Ничего не слышали, не видели? — спросил Гонкур безмятежным тоном. — Нигейрос не появлялся?

— Появлялся! — воскликнул Витас. — Ещё как появлялся! Правда, я спал и ничего не слышал, но Рената слышала. Слышала стоны, хрипы, какую-то возню, шаги. Она разбудила господина Медаса, и он выглянул в коридор, но там было темно и тихо. Когда я проснулся, я тоже ничего не услышал.

— Неприятное пробуждение, — согласился Гонкур.

— Что-нибудь случилось? — спросила чуткая Рената, уловив в его голосе замешательство.

— Случилось то, что я струсил, — через силу проговорил молодой человек. — А своими впечатлениями я сначала хочу поделиться только с Медасом, перед которым мне не так стыдно. Медас, можно вызвать вас в коридор? Рената, не выходите, пожалуйста, из комнаты, и ты, Витас, тоже побудь здесь.

Удивлённый Медас вышел вслед за ним. При виде тела госпожи Кенидес он вздрогнул и со страхом взглянул на товарища. Стараясь не смотреть на труп, тот торопливо объяснил, как он его обнаружил.

— Что теперь делать? — спросил Медас.

— Перенесём её в комнату? — неуверенно предложил Гонкур.

— А почему она оказалась здесь?

— Наверное, почувствовала себя плохо и пошла за помощью.

— А сиделка?

Воцарилось молчание.

— Пошли к деду Вандесаросу, — решил Гонкур.

Он первый открыл дверь и вошёл в комнату. Включив свет, он отшатнулся, налетев на стоящего сзади Медаса.

— Господи! — вырвалось у него.

Старик лежал на кровати мёртвый. На подушке и простынях расползлось гигантское красное пятно, пропитав весь матрац.

— Перерезано горло, — определил Медас издали. — Нож на полу.

Голос его прозвучал неестественно спокойно.

Гонкур потерял способность рассуждать и чувствовать. Он хотел подойти к мёртвому другу, но Медас силой вытащил его из комнаты.

— Не смей ни к чему прикасаться! — угрожающе прохрипел он внезапно севшим голосом. — Разве ты не понимаешь, что подозрение падает на тебя и, если ты наследишь в комнате, любой следователь обвинит именно тебя. Ты не имеешь свидетелей, а от нас ушёл перед убийством. Это может вызвать подозрения.

— У тебя? — безучастно спросил Гонкур.

Медас досадливо поморщился.

— Не говори чепухи, — попросил он. — В комнату я тебя всё равно не пущу.

Медас вынул ключ из замка, вставил его с внешней стороны, запер дверь и спрятал ключ в карман.

— Пойдём, посмотрим, что случилось с сиделкой, — мрачно сказал он. — Как бы нам не пришлось иметь дело ещё с одним…

Он не договорил.

Они поднялись по лестнице, и Медас взялся за ручку двери.

— Будь осторожен, ведь ты тоже на подозрении, — предупредил его Гонкур.

— Почему?

— Ты тоже оставался один, — объяснил археолог. — И Рената.

Он не мог думать сейчас о своём убитом друге, и его измученный мозг цеплялся за любую возможность отвлечься.

— Рената слышала шум, когда я уже был в твоей комнате, — возразил Медас.

— Это ещё ничего не доказывает.

— Да, ты прав. Нам нужно быть осторожнее.

Сиделка полулежала в кресле. Следов крови они не заметили, но что с ней, понять было трудно. Медас отстранил Гонкура и склонился над ней.

— Не пойму, — сказал он озабочено.

— Возьми зеркало, — посоветовал Гонкур.

Медас поднёс зеркало к губам женщины.

— Жива, — сказал он. — Да она просто спит!

Он потряс её за плечо, но сиделка лишь замычала.

— Беги за врачом, Гонкур, — приказал Медас. — Пошли его сюда, а потом приведи следователя… Подожди… Давай так… Расскажем всё Ренате и Витасу и договоримся отвечать, что мы были все вместе и не разлучались…

— Спасибо, Медас, не надо, — прервал его Гонкур. — Я не виноват и, надеюсь, что следствие это установит. Я знаю, кто убил деда.

— Я тоже знаю. — грустно сказал Медас.

— А потом она не выдержала содеянного и умерла… Я теперь всё понял. За ужином меня поразило её лицо, когда она увидела, что Витас заболел. Помнишь, я спросил у неё, не плохо ли ей? Они здесь все сумасшедшие, в большей или меньшей степени, и она тоже! Она испугалась и решила, что не допустит смерти последнего своего ребёнка, а для этого убьет брата. Это будет пятая смерть, и мщение Нигейроса прекратится… на время.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Медас.

— Не пускай Витаса в коридор и… будь внимательнее с Ренатой, — попросил Гонкур.

— Не волнуйся, — сказал Медас и пожал ему руку.

30

Когда Гонкур вернулся вместе с молодым следователем, Медас встретил его с таким трагическим видом, что сердце археолога упало. Ему стало казаться, что погиб кто-то ещё и конца этому ужасу не предвидится. Но кто мог умереть? Витас? Рената? Это было страшно представить.

Улучив момент, когда следователь отвернулся, чтобы повесить на вешалку пальто, Медас торопливо шепнул:

— Приехала госпожа Васар.

Следователь резко обернулся.

— Не переговариваться! — раздражённо приказал он. — Говорить можно только громко, чтобы я всё слышал.

"Мы могли обо всём договориться заранее, до его вызова, — подумал Гонкур. — Вряд ли закоренелые преступники станут обсуждать свои дальнейшие шаги в его присутствии. Правда, нас нельзя отнести к закоренелым преступникам… Но тогда мы бы выбрали время, когда он пойдёт осматривать дом. Не станут же убийцы привлекать внимание полицейского тайными переговорами у него на глазах".

— О чём вы говорили? — подозрительно спросил следователь.

— Я предупредил своего друга о том, что приехала госпожа Васар, — объяснил Медас.

— Кто это?

— Родственница госпожи Кенидес и господина Вандесароса, — ответил Медас. — Тех, кого нашли мёртвыми.

— Зачем она приехала? Как она могла узнать, что они мертвы, если их обнаружили совсем недавно? Или её вызвали?

— Господин Вандесарос вызвал её на похороны своих племянников, детей госпожи Кенидес, — тусклым голосом объяснял Медас. — Я думал, господин Гонкур рассказал вам, что здесь произошло.

— Я рассказывал… — начал Гонкур, но следователь его прервал.

— Приказываю всем молчать и отвечать только на мои вопросы. Почему о приезде госпожи Васар надо предупреждать, да ещё в тайне от меня?

Взгляды следователя и Медаса скрестились.

— Это, господин следователь, вы поймёте сами, — кротко отозвался Медас.

Молодой следователь смутился, но быстро овладел собой.

— Покажите мне комнату, где бы я мог вести допрос.

Его провели в столовую, где он сейчас же сел за стол, не глядя на сопровождающих, достал бумагу и перо и приготовился писать протокол. Гонкуру стало его жаль и, как следствие, захотелось ему помочь.

— Может, вы хотите сначала осмотреть место преступления? — подсказал он.

Следователь смешался, но тотчас же строго заявил:

— Я сам знаю, что мне делать в первую очередь. Вы, господин Гонкур, выйдите за дверь… нет, сядьте в тот угол. А вам я сейчас буду задавать вопросы. Предупреждаю: переговоров не вести, знаками не обмениваться, отвечать только правду. Ваше имя?

Медас назвал себя и рассказал всё, что ему было известно, не забыв дать объяснение случившемуся. Следователь записал показания, дал расписаться свидетелю и собрал бумаги.

— Остальных свидетелей я допрошу потом, — решил он, — а сейчас я хочу осмотреть место преступления.

Гонкур прошёл мимо накрытого простынёй тела госпожи Кенидес и остановился у двери в комнату старика. Он с тоской глядел на Медаса, дрожащей рукой вставлявшего ключ в замок, и чувствовал, что не сможет ещё раз увидеть своего убитого друга, лежащего на пропитанной кровью кровати.

В коридоре послышались шаги, и все трое нервно оглянулись.

— Это врач, — объяснил Медас. — Он был у сиделки.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул следователь. — Мы осмотрим трупы.

— Врач уже был здесь, — поспешил доложить Медас.

— Знаю! — немного раздражённо (Гонкур решил, что от растерянности) прервал его следователь. — Но для протокола надо осмотреть их в МОЁМ присутствии. Вас двоих прошу остаться здесь, в коридоре. Ни к чему не прикасаться и не переговариваться.

Когда дверь в комнату старика Вандесароса закрылась, Медас резко повернулся к другу.

— Это кретин? — тихо, но выразительно спросил он.

Едва Гонкур понял, что неопытность заставляла следователя делать промахи, а они, в свою очередь, порождали смущение и раздражение, он перестал реагировать на его поведение.

— Молод ещё, — объяснил он. — Мне кажется, что это его первое самостоятельное расследование, поэтому он нервничает.

Но Медас не был склонен к всепрощению.

— Нервничает! — возмутился он. — Этот нервный олух вполне способен тебя обвинить. Я при допросе хотел было не говорить о том, что ты покидал комнату, но он так вцепился в этот факт, что мне поневоле пришлось всё выложить.

— Я ему ещё дорогой рассказал обо всём в деталях, — пояснил Гонкур. — Вкратце поведал даже о Нигейросе.

— О Нигейросе — хорошо, об уходе из комнаты — плохо.

Медас помолчал, недовольно поморщился и напомнил:

— Если ты не забыл, мы с тобой не должны переговариваться. Только хотелось бы мне знать, как он проследит за выполнением этого умного распоряжения… Идёт наше сокровище!

Дверь открылась, и вышел озабоченный и побледневший следователь. На лице врача, появившегося вслед за ним, было полное равнодушие. Гонкуру показалось, что и сам он не выдаёт, да и не смог бы выдать, если бы и захотел, ужаса и тоски — настолько притупились его чувства. Он был в таком состоянии морального оцепенения, что его не тронуло бы даже известие, что он обвиняется в убийстве и арестован.

— Теперь осмотрим женщину, — объявил следователь.

— Легенда о Нигейросе свела её с ума, — вполголоса сказал Медас, надеясь частым повторением внушить правильную мысль человеку, от которого зависела судьба друга.

— Попрошу не делать выводов, — строго оборвал его следователь.

После осмотра тела они прошли в комнату госпожи Кенидес, выслушали бессвязные ответы только что проснувшейся и ничего не понимавшей сиделки и вернулись в столовую, где следователь тотчас же приступил к своим записям.

— Почему у умершей так искажено лицо? — спросил он врача. — Она словно увидела что-то ужасное.

— Такие явления не редки при разрыве сердца, — равнодушно объяснил врач.

— Вызовите остальных свидетелей, — приказал следователь.

— Господин следователь, — обратился к нему сразу опомнившийся Гонкур. — Я прошу не вызывать сюда мальчика. Допросите его отдельно.

— Почему? — последовал подозрительный вопрос.

— Ему не нужно видеть тело в коридоре. Ведь это его мать… Да и вообще… Вспомните, что он лишился сразу матери, дяди, брата и сестры.

Гонкур боялся, что следователь заупрямится, но тот понимающе кивнул.

— Вызовите всех свидетелей, кроме мальчика, — распорядился он.

— Я посижу с ним, — предложил Медас.

На лице следователя отразилось сомнение.

— С мальчиком побудет врач, — решил он.

Рената была очень бледна, а вид госпожи Васар вызывал ужас. На её лице было написано чуть ли не торжество, а глаза горели фанатичным огнём.

— Ваше имя? — начал свой допрос следователь.

— Госпожа Верфина Васар, — значительно произнесла старая дама.

— Рената Гарс, — тихо ответила девушка.

— Что вам известно по поводу убийства? — спросил следователь. — Начните вы как лицо, бывшее в доме при совершении преступления.

Рената кратко описала прошедшую ночь.

— Госпожа Кенидес придавала легенде слишком большое значение, — в заключение сказала она, — и убила своего брата для того, чтобы число смертей было ровно пять, как указывалось в легенде, и больше опасность никому не грозила.

— Ещё раз прошу не делать преждевременных выводов, — напомнил следователь и обратился к госпоже Васар. — Что известно об этом деле вам?

— Госпожа Оратанз Кенидес и её брат пали очередными жертвами Нигейроса, — торжественно объявила старая дама.

Следователь поморщился.

— Прошу отвечать по существу. Как вы считаете, был ли господин Вандесарос убит своей сестрой, госпожой Кенидес?

— Нет.

— Что же вы думаете на этот счёт?

— Мне известно, что в смерти моих родственников повинен Нигейрос, плохая погода…

Следователь так и подпрыгнул.

— При чём здесь погода?! — воскликнул он.

— По легенде, буря приносит нашему роду несчастье.

— В эту ночь не было бури. Не было даже ветра, — возразил следователь. — Крыша цела, окна не разбиты, так что буря не могла убить тех двоих.

— Буря была перед этим, — с достоинством ответила госпожа Васар. — И она принесла несчастье.

Следователь несколько секунд смотрел на неё, но уступил.

— Ладно, пусть будет так. Кто ещё, по-вашему, виновен?

— Смерти, бывшие перед этим.

Следователь кивнул.

— Я понимаю, что в доме была тяжёлая обстановка, и она повлияла на смерть госпожи Кенидес, но ведь её брат был убит. Это преступление совершили не мёртвые, а живые…

— Всего должно быть пять смертей, — объяснила госпожа Васар. — Пятая смерть была неизбежна, будь то сердечный приступ или убийство…

— Но ведь, насколько я понял, смертей оказалось шесть.

Госпожа Васар заколебалась.

— Да, смертей шесть… шесть… Почему шесть? Этого не могло случиться… Этому должно быть какое-то объяснение.

— Так что оставим легенду в покое и вернёмся к действительности, — удовлетворённо заключил следователь.

— Я вам повторяю, что во всех смертях виноват Нигейрос, или, как его ещё называют, Чёрный кавалер, — спокойно произнесла госпожа Васар.

— Хорошо, — терпеливо согласился следователь. — Кто ещё, кроме него, повинен в преступлении?

— Гости, которых почему-то принимала у себя госпожа Кенидес, несмотря на мои возражения.

Все вздрогнули. Следователь в замешательстве смотрел на неё.

— Я так понимаю, что вы обвиняете этих молодых людей в совершении преступления? — неуверенно спросил он.

— Косвенно. По легенде, гости несут нашему роду несчастье.

Все, в том числе и сам следователь, облегчённо вздохнули.

— То есть вы не считаете, что эти господа своими руками убили господина Вандесароса? — смелее спросил он.

— Конечно, нет. Было бы странно так считать. Но их появление в этом доме способствовало несчастью. В своём проклятии Нигейрос…

— Я это хорошо запомнил, — поспешно перебил следователь. — Расскажите, как вы представляете себе случившееся.

— Нигейрос убил господина Вандесароса, отомстив ему, как когда-то Тейноросу, за насмешки. Потом величественный призрак, грозный в своём гневе, предстал перед госпожой Кенидес, которая и умерла от ужаса.

— Так… понятно, — протянул следователь. — Кто ещё находится в доме?

— Кто? Да вроде, никого нет, — растерялся Медас.

Рената пожала плечами, а Гонкур не мог оторвать завороженного взгляда от госпожи Васар.

— Господин Кенидес, — напомнила старая дама.

Гонкур стал вспоминать, но не мог сообразить, когда видел его в последний раз.

— Где он? — спросил следователь.

— Я здесь, — отозвался господин Кенидес, всё это время находившийся в комнате.

Ничего нового он не сказал, но не стал, как боялся Гонкур, распространяться о счастье наблюдать за трагедией со стороны, находясь вне досягаемости для мщения призрака, хотя и не отрицал вмешательства потусторонних сил. Впрочем, следователь, скоро прекратил расспросы.

— Картина преступления для меня совершенно ясна, — сообщил он. — Для порядка, я всё-таки переговорю с мальчиком, хоть это совершенно излишне. Не беспокойтесь, господин Гонкур, я помню о вашей просьбе быть с ним внимательнее. Проводите меня, пожалуйста.

31

К большому удивлению Медаса, следствие было произведено быстро и благополучно закончилось для Гонкура. После похорон, привлекших внимание всего города числом умерших, госпожа Васар стала собираться домой. Перед отъездом она спешно созвала всех, кроме Витаса и господина Кенидеса, на совет. Черпая силы в своей непоколебимой вере в существование Нигейроса, она поражала всех выдержкой и спокойствием.

— Мы должны решить, как быть с этим несчастным ребёнком, — сказала она. — Не думаю, что господин Кенидес будет заботиться о его воспитании. Признаюсь честно, прежде Витас мне не нравился и все это знали, но это происходило из-за того, что я привыкла общаться с девочками. Теперь я готова пересмотреть свои взгляды и изменить своё поведение, если мы решим, что ему следует поехать со мной.

При этих словах Гонкур содрогнулся и обменялся с Медасом понимающими взглядами. Рената нахмурилась.

— Тётя Верфина, — убедительно заговорила она, — у меня с Витасом очень хорошие отношения, и мне бы хотелось самой о нём позаботиться. Мне кажется, мне с ним будет нетрудно поладить.

— Я не против, — ответила госпожа Васар. — Ты, Рената, уже взрослый человек, и можешь взять на себя заботу об этом мальчике. Если тебе будет трудно, ты всегда сможешь обратиться ко мне за советом. В крайнем случае, моё предложение взять его к себе останется в силе. А я должна помочь сестре вырастить Клодию. Девочка слишком легкомысленна, вся в мать, и я обязана вмешаться в её воспитание.

Молодые люди промолчали.

— Если всё устроилось, я поеду, но перед прощанием должна сказать следующее…

Она величественно встала.

— Вы, молодёжь, слишком легкомысленно смотрите на мир. То, чего боимся мы, старики, для вас кажется смешным. Надеюсь, теперь, после всех несчастий, случившихся из-за проклятия Чёрного кавалера, вы будете осмотрительнее. Пусть это послужит для вас горьким уроком. Ты, Рената, всегда помни, что твоя судьба, судьба Витаса и всех нас находится в руках Нигейроса. Бойтесь оскорбить его необдуманным словом, говорите о нём с благоговением, почитайте его. Может быть, тогда он смилуется над нами…

Гонкур страдальчески откинулся на спинку кресла, и это не ускользнуло от внимания старой дамы.

— Я вижу, господин Гонкур, что в существовании Чёрного кавалера вас не убедило даже действие его проклятия.

Гонкур взглянул ей прямо в глаза.

— Да, госпожа Васар, не убедило, — твёрдо сказал он. — Я не вижу здесь ни вмешательства призрака, ни вмешательства дьявола. Всё произошло только потому, что вы, к сожалению, слишком в него верите.

Гонкур хотел продолжить, но вовремя опомнился, вспомнив, что эта женщина, как бы ни был глуп её фанатизм, потеряла дочь. Госпожа Васар гневно посмотрела на него.

— Я чувствую, что вы хотели что-то добавить. Наверное, о Чораде. Говорите, не бойтесь задеть мои чувства.

— К сожалению, вы внушили ей страх перед призраком. Она сошла с ума, оказавшись наедине с портретом Нигейроса, потому что её голова была забита историями о его оживлении, материализации… называйте это как хотите. Её смерть ужасала, я искренне разделяю ваше горе и это не пустые слова, но ничего сверхъестественного в ней нет. В гибели Каремаса и Мигелины повинен поезд, но никак не Нигейрос. Убийство господина Вандесароса… — у Гонкур перехватило горло. — Цель этого убийства вам разъяснил следователь. А госпожа Кенидес умерла от всего пережитого и, особенно от потрясения, испытанного ею после убийства. Если её лицо было искажено от ужаса, а не от сердечного приступа, как разъяснил врач, то от ужаса перед содеянным, а не от вида призрака. И смертей было шесть, а не пять, как говорится в легенде. Так что проклятие тут не при чём.

Гонкур остановился, чтобы перевести дыхание, а величественная и грозная госпожа Васар окинула его неприязненным взглядом.

— Надеюсь, молодой человек, что когда-нибудь вы поймёте неразумность своих слов. Ваш возраст позволяет на это надеяться. А о странном числе смертей я много думала и с сожалением должна сказать вам следующее…

Она оглядела поочерёдно каждого находящегося перед ней и торжественно провозгласила:

— Последнюю смерть надо принимать как первую!

Молодые люди недоумевающе переглянулись.

— Да-да, на этот раз Нигейрос в своей мести не ограничился пятью смертями. Он решил наказать нас ещё раз. Первую смерть он уже послал, теперь надо ожидать ещё четыре смерти. Боюсь, что таким способом наш предок даёт понять, что некоторые из нас в неразумии своём жестоко оскорбили его, и, если мы не изменим своего поведения, нас ждёт страшная кара.

Все остолбенели от неожиданного вывода, а Рената посмотрела так, словно хотела возразить, но ничего не сказала.

Госпожа Васар встала.

— Я уезжаю и прошу меня не провожать. Как-нибудь я заеду навестить тебя, Рената. Прощайте, молодые люди. Подумайте о случившемся и измените свои легкомысленные взгляды, пока не поздно.

Когда непреклонная дама уехала, Рената спросила:

— А где Витас?

— Спит, — ответил Гонкур. — Я дал ему успокоительное.

— Это хорошо, что он спит, — сказала девушка, думая о чём-то своём.

Они прошли в гостиную. Рената села на диван и облокотилась о валик. Гонкур устало опустился в кресло. Медас прошёлся по комнате и остановился у окна.

— Вот что я вам скажу, — нарушила молчание Рената. — Когда я была ещё девочкой… Иди сюда, Медас, это серьёзный разговор. Сядь в кресло… Так вот, когда я была ещё девочкой, я узнала одну тайну, и с меня взяли обещание, что я буду молчать…

— Может, тогда не стоит говорить? — спросил Медас.

— Я никогда никому об этом не говорила, но вам скажу… Нет, вы не думайте, что мне нельзя доверять секреты. До сих пор я молчала и, возможно, молчала бы до конца жизни, однако пришло время, когда я не могу хранить эту тайну в себе. Она душит меня, не даёт покоя… Наконец, мне нужен ваш совет.

— Мы слушаем тебя, Рената, — поддержал её Медас.

— Я хочу открыть вам тайну шести смертей.

— Вы верите в эту легенду? — спросил Гонкур.

Он хотел задать этот вопрос насмешливо, но у него не получилось. Искреннее беспокойство в голосе девушки подействовало на него больше, чем он предполагал.

— Я не знаю, верить мне или нет, — серьёзно ответила Рената.

— Так в чём же тайна шести смертей? — не выдержал Медас. — Конечно, если это не компрометирует…

— Компрометирует, — отозвалась Рената.

— Не хотите ли вы сказать, что умерло не шесть, а пять потомков Нигейроса? — догадался Гонкур.

— Именно это я и хочу сказать, — ответила Рената. — А чтобы вы не строили догадок, я вам всё расскажу. Только прошу вас об этом молчать.

— Обещаем, — сказал Медас, а Гонкур кивнул.

— Я была очень шаловливой девочкой и часто совершала поступки, за которые меня ругали. Однажды я была в гостях и, нашалив, спряталась под стол, чтобы не попасться на глаза взрослым. В этот момент в комнату вошла мама и хозяйка. Они стали о чём-то разговаривать, а я думала лишь о том, чтобы выбраться из комнаты незамеченной. Однако потом я заинтересовалась и стала внимательно слушать. Хозяйка рассказала маме, что имела греховную связь, в результате которой появился её сын, и что именно грубость и жестокость мужа, а мужем её был брат госпожи Васар, толкнули её в объятия давнего её знакомого. Мама её утешала, плакала вместе с ней. Потом они заметили меня. Хозяйка очень испугалась, но мама жестом дала ей понять, что здесь ей бояться нечего, отвела меня в сторону, долго со мной говорила, объясняя, что не всегда можно осуждать человека, даже если он совершает неправильный поступок, а потом взяла с меня клятву, что я буду молчать обо всём услышанном. Я пообещала и нарушаю клятву лишь сейчас, в свою очередь, заручаясь вашим словом.

Рената строго поглядела на молодых людей.

— Клянусь, — пообещал Гонкур.

— Как ты можешь в нас сомневаться? — с некоторой обидой спросил Медас.

— Я думаю, вам никому не следует об этом говорить, — в раздумье сказал Гонкур. — И не только потому, что может пострадать честь женщины. Если все будут думать, что смертей было шесть, а не пять, как полагается по легенде, то, возможно, это посеет сомнения, и потомки Нигейроса не будут так стремиться убить себя, своих детей и родных, чтобы доказать правдивость сказки.

— Конечно, больше я никому не расскажу, — согласилась Рената. — Но почему вы так уверены, что это сказка? Неужели после всего, что произошло, вы так же твёрдо стоите на своём мнении, как и прежде?

— А вы убеждены, что это правда?

— Я не знаю, — честно призналась девушка. — Слишком уж точно слова проклятия совпадают с происшедшим.

— Да неужто?

— Не сердитесь, — умоляюще сказала Рената. — Может быть, со стороны мои суждения кажутся смешны, но посудите сами. Буря была? Была. И принесла несчастье: смерть племянника госпожи Васар. Он считался членом семьи, поэтому его смерть можно воспринимать как несчастье семьи.

— Ерунда, — пожав плечами, проговорил Гонкур.

— Подождите, непримиримый вы человек, не спорьте. Это, конечно, совпадение, но совпадение странное. Такое же странное, как и все остальные.

— Какие же? — с усмешкой спросил Гонкур и посмотрел на Медаса, но Медас молчал. — Что сказано в проклятии? Несчастье несут: буря, гости, смерть члена вашего рода… Что там ещё?

— Любовь страшна так же, как и ненависть.

— Вот-вот. С бурей разобрались. Теперь давайте перейдём к гостям. Чем мы с Медасом повинны в случившемся?

Рената смущённо опустила глаза.

— Гонкур, не поймите меня дурно, я вовсе не хочу сказать, что вы в чём-то виноваты, но… ведь вы буквально принесли смерть в дом госпожи Кенидес, вернее, известие о смерти её детей.

— По-моему, здесь большая натяжка.

— Пусть будет натяжка, — согласилась Рената. — Зато в любви никакой натяжки нет.

Гонкур уловил недосказанность и в наивном объяснении роли гостей и в торопливости, с какой девушка перешла к следующему пункту проклятия. Особенно размышлять о причине такого поведения Ренаты не приходилось, потому что название ей было деликатность. Будь он не так настроен против роли легенды в несчастье, он не задал бы дурацкий вопрос о гостях. Конечно, косвенно они с Медасом виновны. Если бы не их присутствие, легенда не передавалась бы со столь скрупулёзной точностью и нервы Чорады не были бы растревожены до такой степени. Кто знает, не повлияло ли его присутствие в доме на выбор наказания для проигравшего в карты? Может, Витасу, возбуждённому рассказами деда о прославленном археологе, захотелось похвастаться перед девочками собственной храбростью. О Чорада, написавшая трогательное признание, побоялась, что её отказ пойти в комнату с портретом, дойдёт до предмета её детской влюблённости. Впрочем, об этом можно лишь гадать.

— Так что же насчёт любви? — спросил Гонкур, заметив встревоженный взгляд Ренаты.

— Тётя Верфина очень любила свою дочь. Если бы она меньше её любила, она не так много времени посвящала бы её…

— Запугиванию.

— Вот именно.

— Допустим, — кивнул Гонкур.

— А самое главное, — смерть дедушки. Ведь тётя убила его только из-за любви к сыну. Она хотела отвести от Витаса угрозу смерти.

— Вот здесь натяжки нет, — согласился Гонкур.

— А ещё в проклятии сказано о гордости. Если бы тётя Верфина и тётя Оратанз не так гордились Нигейросом, они не посвящали бы всё время разговорам о нём и не внушали детям мысли о том, что он постоянно следит за своими потомками, чтобы мстить. Тогда Чорада не сошла бы с ума при виде его портрета.

— Знаете, как это называется? — спросил Гонкур.

— Как?

— Подгонка фактов под теорию. Медас, почему ты молчишь?

— Мне всё это кажется странным, Гонкур. Даже число смертей оказалось таким, как это должно быть по легенде. Я не могу всё отрицать с такой же уверенностью, как ты.

— Значит, и ты веришь в сказки?

— Считай, что верю.

Гонкур только вздохнул.

32

На другое утро после завтрака Медас заявил:

— Нам надо обсудить один важный вопрос, друзья.

— Как таинственно, Медас! — устало отозвалась Рената.

— Какой? — поинтересовался Гонкур.

— Надо решить, что нам делать с Витасом, — объяснил Медас.

— Со мной? — переспросил Витас, ближе придвигаясь к Гонкуру, с которым не расставался со вчерашнего вечера.

— А что решать? — удивилась Рената. — Мы всё уже решили. Я и тёте Верфине сказала, что возьму мальчика к себе. Ты ведь не против, Витас?

Тот промолчал.

— Рената, я не сомневаюсь в твоей готовности позаботиться о мальчике, но у меня предложение несколько иного характера, — сказал Медас. — При нашем институте открывается экспериментальный интернат для детей, интересующихся физикой…

— Я не интересуюсь! — почти простонал Витас.

— Я тебя натаскаю, — успокоил его Медас. — Ты увидишь, как это интересно.

— Не увижу! — трагически прошептал Витас.

— Медас, ты хочешь выбрать за мальчика профессию, не считаясь с его желаниями, — возмутилась Рената. — Почему он должен жить в каком-то интернате, с детьми, которые говорят лишь о земном тяготении и магнетизме… Не смейся, Медас. У него ведь там не будет друзей.

— А в перспективе — нелюбимая профессия, — вставил Гонкур.

Витас кивнул, почувствовав мощную поддержку.

— Да что ж вы думаете, я помещаю его в монастырь, где вместо молитв твердят закон Ома? Он будет в кругу весёлых приятелей с самыми разнообразными интересами, а профессию выберет любую, какую захочет. Там изучают и гуманитарные науки, и языки, но особое внимание уделяют точным наукам, а у Витаса, как я заметил, большие способности к логическому мышлению, и ему не повредит их развить. Преимущество ещё и в том, что он постоянно будет у меня на глазах, а в выходные и каникулы будет жить у меня… или у тебя, Рената. Кстати, ты сможешь его навещать в любой день.

— Мне всё-таки кажется, Медас, что дома ему будет лучше, — робко возразила Рената. — Сейчас ему нужны забота…

— Скорее, ему нужна разумная самостоятельность, — перебил Медас. — А я могу…

— Подождите, — прервал их Гонкур. — Я хочу внести предложение.

Витас сел поудобнее и агрессивно посмотрел на Медаса и Ренату, обсуждающих его будущее, не считаясь с его желаниями.

— Какое предложение? — спросила Рената.

— Витас должен сам выбрать, к кому ему хочется поехать.

— Правильно, — поддержала его Рената.

— Неправильно, — возразил Медас. — Мальчишка выберет то, что ему более знакомо, а это не означает лучшее.

— Правильно, потому что он едет со мной, — сказал Гонкур.

— С вами?!! — Рената не верила своим ушам.

Витас кивнул.

— Гонкур, одумайся, что ты говоришь! — пытался его образумить Медас.

— Мы уже обсудили с Витасом этот вопрос, — пояснил Гонкур.

Мальчик вновь кивнул.

— Ты не сможешь брать его с собой в экспедиции, — запротестовал Медас. — Ему нужно учиться. Как ты будешь оставлять его одного?

— Моя сестра присмотрит за ним в моё отсутствие, так что один он не останется, и ему будет обеспечена забота и домашний уют. А летом я буду брать его с собой, и он постепенно привыкнет к профессии, которую хочет избрать. Кстати, проверит, правилен ли его выбор. Уверяю вас, что плохо ему не будет ни в новой семье, ни в школе, ни в экспедиции. Вы можете сказать, что я ему никто, но господин Вандесарос был мне лучшим другом, а это даёт мне право вмешаться. Думаю, и сам господин Вандесарос одобрил бы моё решение. А за вами остаётся право контроля.

— Сговорились! Успели! — воскликнула Рената. — Мы с Медасом проспорили почти час, а они уже всё обсудили заранее и потешались, слушая наши пререкания.

— Мне было не до смеха, — признался Витас.

— Наверное, нет смысла спрашивать, к кому ты хочешь поехать? — поинтересовался Медас.

— Я хочу поехать к Гонкуру, — твёрдо сказал мальчик и умоляюще спросил, глядя на Ренату. — Можно?

Рената молчала, сдвинув чёрные брови и временами бросая на Гонкура пытливый взгляд. Археолог понимал, что она принимает непростое решение, доверяя ребёнка его попечению.

— То, что я слышала о вас от дедушки, Гонкур, не вызывает сомнения в вашей порядочности, — заговорила она. — В этом доме при столь необычных обстоятельствах вы вели себя безупречно. Я допускаю возможность, что вы воспитаете мальчика лучше, чем я, и у вас ему будет приятнее и веселее, чем в интернате у Медаса, потому что, не обижайся, Медас, но далеко не у каждого ребёнка есть желание учиться в школе с повышенными требованиями к точным наукам. Однако, несмотря на это я не могу позволить вам забрать ребёнка. Это было бы безответственно с моей стороны, и этого не одобрили бы не только тётя Оратанз, но и, прежде всего, дедушка. Я должна проверить, в каком доме он будет жить, в какой школе воспитываться, а, кроме того, познакомиться с вашей сестрой. Не забывайте, Гонкур, что вы приняли решение слишком поспешно, не посоветовавшись с человеком, на чьи плечи лягут основные заботы о воспитании ребёнка, а это может отразиться не только на судьбе вашей сестры, но и мальчика.

Рената была права, и отрицать этого было нельзя. Витас с отчаянием смотрел на своего нового друга.

— Сестра с радостью примет на себя заботы о мальчике, — решился всё же возразить Гонкур. — Когда с де… господином Вандесаросом случилось несчастье, она предложила ему поселиться у нас.

— Это делает ей честь, — сказала Рената. — Я ничего не знала. В таком случае, я предлагаю следующее: вы, Гонкур, возьмёте с собой Витаса лишь на время, скажем, на месяц. За этот срок и ваша сестра с ним познакомиться, и он тоже сможет судить об окружении, в котором ему предстоит расти, а потом я приеду, и мы решим, оставаться ли ему на… дополнительный контрольный срок или сразу же уехать.

Витас сиял.

— Я тоже приеду, — вмешался Медас.

— Я буду рада этому, — по-деловому согласилась Рената. — Принимать важное решение одной всегда трудно. Нужны советчики. Официальным опекуном назначен мой двоюродный брат, однако как человек занятой и бездетный он будет относиться к своим обязанностям честно, но неумело, поэтому с радостью передоверит более тонкую, чем деньги, часть опекунства кому-то другому. Вам в самом скором времени предстоит с ним познакомиться, Гонкур, но, в любом случае, я сама буду следить за воспитанием мальчика.

— Надо бы переговорить с господином Кенидесом, — озабоченно сказал Гонкур, окончательно осознавший, что слишком упрощённо представлял себе неофициальное усыновление приглянувшегося ему мальчика.

— Я его позову, — предложила Рената и вышла.

Когда она вернулась, на её лице было смятение.

— Что случилось? — хором воскликнули все.

— Господина Кенидеса… нет.

— Умер?! — вскричал Медас.

— Он исчез. — Голос Ренатаы дрожал. — Его вещи тоже куда-то делись.

— Полагаю, и деньги, — вставил Медас.

— Я не знаю. Витас, покажи, где у вас лежат деньги.

Когда через час они вернулись в столовую, на их лицах было разочарование.

— Надо же! Оказался вором и негодяем, — энергично выразил Медас общее настроение. — Воспользовался подходящим случаем! Будем вызывать следователя?

Гонкуру стало обидно за эту семью, сперва привлекшую нездоровое любопытство сразу несколькими смертями, затем убийством, а теперь опозоренную воровством.

— Нет! Ни в коем случае! — запротестовала Рената. — Нельзя допускать огласки. Особенно теперь. К счастью, господин Кенидес ничего не получает по завещанию, так что на этом эпизоде с пропажей денег можно поставить точку. Больше мы его не увидим.

— Хорошо, что он ушёл, — дрожащим голосом проговорил Витас. — Он никогда нас не любил.

— Забудем господина Кенидеса, — согласился Медас. — Мне тоже совсем не хочется видеть его ещё раз.

— Мы с Витасом уезжаем завтра, — сообщил Гонкур. — У меня осталось не так уж много свободного времени, а мне хочется самому уладить все вопросы и посмотреть, как Витас у нас устроится.

— Хорошо устроюсь, не бойся, — заверил мальчик.

— Помолчи, — строго одёрнул его будущий воспитатель и продолжал. — Мы поедем поездом. Медас, можно тебя попросить позаботиться о моей лошади? Только не думай, что я тебя тороплю. Когда будет время.

— Не волнуйся, лошадь я тебе доставлю в целости и сохранности. Мне сейчас делать, вроде бы, нечего, так что мы с твоей подружкой прибудем дня через два.

— Спасибо тебе, — поблагодарил Гонкур, которого грызла тревога за старое преданное животное. Втайне от всех, сознавая, что его беспокойство за это бессловесное существо ничтожно и, может быть, кощунственно перед лицом трагедии, разыгравшейся в доме, он всё-таки два раза забегал к своей старушке, чтобы наспех с ней поздороваться и дать понять, что она не покинута в этих комфортабельных, но равнодушных лошадиных покоях.

— Ах, вот как… — протянула Рената. — Тогда чего буду ждать я? Я тоже приеду. Месяц испытательного срока я вам дам, а с вашей сестрой познакомлюсь сразу.

— Приезжайте, будем рады, — приветливо сказал Гонкур. — Уж у нас-то вы можете не бояться разговоров о призраках. В нашем доме вы можете ходить во всем комнатам со свечами и без них, и никто вас не напугает. Моя сестра разделяет мои взгляды на сказки о привидениях, и мы отучим Витаса от веры в чёрных кавалеров любых типов.

— Но ведь проклятие… — начала Рената.

— Нет никакого проклятия! Эту легенду выдумали люди, которым хотелось чего-то необычного, выделяющего их семью из числа других семей. Можно окружить таинственным ореолом портрет самого добропорядочного человека, и тогда этого портрета будут бояться точно так же, как почему-то боятся портрета Нигейроса…

— Да, кстати, — вспомнил Медас. — Извини, Гонкур, что перебил тебя, но мне только что пришло в голову…

— Что?

— Ведь портрет очень ценный. Я хоть и не знаток, но с уверенностью могу сказать, что за него могут дать огромные деньги. Оставлять его в пустом доме опасно и…

— Что?

— Может, ты возьмёшь его с собой?

— Что???

* * *

На вокзале долго прощались, а когда две маленькие фигурки скрылись из глаз и поезд, набрав скорость, стремительно пролетал мимо последних домиков города, Гонкур откинулся на спинку сидения, закрыв глаза.

"Всё будет хорошо, — думал он, отгоняя щемящую тоску, охватившую его при прощании с друзьями. — Медас приведёт ко мне лошадь, а на него положиться можно. Моя старушка и вчера вечером его не дичилась, а сегодня встретила его, как старого друга, так что об этом мне можно не беспокоиться. Рената уже пообещала приехать, и, мне кажется, она всё равно приехала бы, не дожидаясь окончания намеченного срока… Хорошо бы она думала не только о Витасе, а ещё и обо…"

Гонкур открыл глаза и взглянул на мальчика.

"Как ему тревожно! — думал он. — Его мир, знакомый, привычный, прочный, рухнул в один миг, и он едет в незнакомое место, к незнакомым людям. Разве мог дед предположить, какие узы свяжут нас после его смерти, в чём найдёт продолжение наша с ним дружба? Будь уверен, старик, что я приложу все силы к воспитанию твоего мальчишки. Я добьюсь, что он забудет ужасы, связанные с этой нелепой легендой. Я не допущу никаких страшных сказок в своём доме… И как только Медас мог предложить мне этот адский портрет?! Оживает он или не оживает, а даже мне смотреть на него жутко. Надеюсь, Рената не посчитает своим долгом хранить его у себя. Надо будет с ней поговорить… Мы ведь будем с ней часто видеться. И с Медасом. Кто знал, что я потеряю и что обрету в этом доме! Но всё будет хорошо… Всё будет хорошо…"

Гонкур ободряюще улыбнулся мальчику. Витас робко улыбнулся в ответ.

Content

Вероника Кузнецова
Старая легенда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32