Белоцерковский Вадим

ПУТЕШЕСТВИЕ В БУДУЩЕЕ И ОБРАТНО

ПОВЕСТЬ ЖИЗНИ И ИДЕЙ

Аните и Жене посвящаю

КНИГА 1

От автора

Путешествие в будущее — это в двух смыслах: «конструирование» идей и представлений о будущем посткапиталистическом строе и реальное путешествие на Запад, — эмиграция под давлением советских властей, — где я стал свидетелем рождения и развития очагов и анклавов этого будущего. Ну, а путешествие обратно — это, стало быть, возвращение в «новую» Россию.

Я придерживаюсь мнения, что будущее (если оно у человечества будет!) принадлежит укладу, который образуется в результате синтеза или конвергенции (по Сахарову) капитализма и социализма, синтеза тех их принципов и механизмов, которые способны лучше удовлетворять фундаментальные потребности человеческой природы.

Марксистский социализм представлял собой, на мой взгляд, антитезис капитализму, т. е. строился по принципу от противного, через полное отрицание и разрушение всех основ предыдущего строя. Так не раз случалось в истории революций, в их начальной стадии. Но антитезисные формации всегда малоэффективны, недолговечны и обречены либо на гибель, либо на трансформацию в синтезный уклад. Ленинский НЭП объективно был началом такой трансформации, но пал под ударом сталинской контрреволюции — возрождения феодально-крепостного строя в соединении с элементами государственного социализма.

Позднее движение к синтезному, так сказать, социализму в Центральной Европе было остановлено преемниками Сталина, раздавившими рабочие Советы в Венгрии в 1956 году, Пражскую весну в 68-м году и польскую «Солидарность» в 81-м году. Слабое, непоследовательное движение в «синтезном» направлении существовало и в нашей стране в горбачевскую перестройку.

Во время моего физического путешествия — из России на Запад и обратно — я, естественно, многое повидал и получил возможность смотреть на жизнь в России как бы извне — «западными» глазами. Очень многое открыла мне и жизнь в русской политэмиграции, и тесное знакомство с эмиграциями из бывших соцстран, более всего из Чехословакии. По-новому я стал видеть и жизнь на родине до эмиграции.

Все эти наблюдения и комментарии к ним — второй важнейший слой книги.

Работая над книгой, я имел в виду три «сверхзадачи». Во-первых, показать, как под толчками жизни у меня рождались идеи об обществе будущего и какое они получили подтверждение на Западе. Во-вторых, помочь читателям разобраться (и самому вместе с ними), как Россия смогла «дойти до жизни такой». И в-третьих, способствовать по мере сил пробуждению российского общества, точнее, выходу из коматозного состояния.

Благодарность

Здесь я так же хочу выразить благодарность моим друзьям и коллегам, оказавшим мне различную помощь при создании этой книги.

Леониду Баткину, историку и публицисту, по совету которого я начал эту работу. Михалу Райману, деятелю Пражской весны, специалисту по истории советской России; Дмитрию Фурману, историку и публицисту;

Михаилу Соколову, журналисту, сотруднику радиостанции «Свобода» младшего поколения; Антонину Лиму и Вилему Причану, деятелям Пражской весны, историкам и публицистам; работникам архива и музея Андрея Сахарова; моей жене Аните за самоотверженную и разнообразную помощь.

Часть первая ОТТОРЖЕНИЕ

Глава 1 Год 1937

Процесс отторжения от существовавшего в стране строя начался для меня в 1937 году, когда мне шел еще только девятый год. События того страшного года я, разумеется, не мог еще осознать во всей полноте, но впечатления от них откладывались в моем подсознании и потому необычайно ярко закрепились в памяти. Все, что было ранее, вспоминается очень туманно.

Летом 37-го года мы жили на даче у станции Кратово, что по Рязанской железной дороге. В один погожий солнечный день мы с отцом пошли на прогулку к полю у реки Хрипанки. Это был наш любимый маршрут. И поле было очень красивое: оно шло в гору и потому казалось бескрайним, уходящим к небу, и идти надо было к нему через изумительный сосновый лес, просвеченный солнцем, через густой настой соснового воздуха, по песчаной дороге, усыпанной хвоей и шишками. Никаких дач тогда еще не было в том лесу, и лес стоял здоровый, настоящий, одно слово — сосновый бор!

Сейчас от этого бора остались рожки да ножки. Он изуродован дачным строительством. Жалкий ручеек остался и от полноводной реки Хрипанки. Я помню, как отец однажды нырнул в Хрипанку с дерева и уплыл под водой за излучину, и мы испугались, не утонул ли он. Теперь же Хрипанка стала в прямом смысле слова курице по колено! Лес вырубают под дачи, и вода уходит в песок. Ушли из леса и ягоды с грибами. А было время, когда мы за полчаса перед обедом собирали на нашем участке глубокую тарелку земляники! И даже белые грибы находили около дома.

Помню случай, как мы с детьми из соседних дач, гуляя в лесу, набрели на поляну, по краю которой тучей росли белые и подосиновики. Ребята поснимали с себя рубашки и, завязав рукава и воротники, сделали из них мешки, чтобы складывать туда грибы.

Но среди нас была и девочка, помню ее имя — Зоя, и она очень расстроилась: как же ей быть? Она была в одном сарафане! И была она, в моем понимании, уже не девочкой, а девушкой, и очень красивой, я тайно вздыхал по ней. Но она была старше меня лет на пять и не обращала, естественно, на меня никакого внимания. Самым старшим среди нас был Юра Абросимов, высокий, стройный, русоволосый, этакий викинг, которого я втайне ненавидел за то, что он пользовался успехом у Зои. И он тогда в лесу помог ей: снял с себя майку и сделал из нее второй мешок — для Зои. А сам остался красоваться своим торсом! И какова же была на другой год (37-й!) моя радость, когда Абросимов вдруг в начале лета исчез из Кратово. Вместе с семьей. Тогда я впервые услышал словосочетание «враг народа», относившееся к его отцу.

Но радость моя была недолгой. Вслед за ним исчезла с родителями и Зоя! И в течение примерно месяца исчезли и все остальные мои товарищи-соседи. Дачи вокруг нас пустели одна за другой.

Поясню, что наш дачный поселок-кооператив, называвшийся тогда «Красный подпольщик», был заселен преимущественно партийными работниками, поэтому и шла столь жесткая его «зачистка», говоря по-современному. Сталин освобождался от ленинских кадров, от большевиков, завершал свою контрреволюцию. После 37-го года кооператив переименовали в «Красный бор».

Последней рядом с нами пала дача коминтерновского работника Бронского. Сначала взяли его жену, а он еще некоторое время оставался один на даче. Раз как-то, столкнувшись с отцом, развел руками: «Лес рубят — щепки летят!». Это была тогда широко распространенная формула, которой оправдывались одновременно и арестованный (если он был близким человеком), и режим. Мол, когда идет такая борьба с «врагами народа» и «вредителями» (рубят лес), то и ошибки (щепки) неизбежны. Однако приехали вскоре и за самим Бронским. Еще одна «щепка» отлетела!

И вот через пару дней после этого мы и пошли с отцом гулять в поле, а когда возвращались домой — увидели, что уже у нашей калитки стоит открытая легковая машина, и в ней сидят двое военных в сине-красных фуражках НКВД!

В конце просеки росла толстая сосна. Отец, увидев машину, отпрянул за нее и ухватился за ствол. Постояв так несколько долгих мгновений, он оттолкнулся от ствола и решительно пошел к машине.

— В чем дело? Вы ко мне? — спросил отец военных. Они обернулись.

— Извините, товарищ! — сказал один из них. — Мы приехали вон на ту дачу, — он указал на дачу Бронского, — но там лужа большая около калитки, и мы здесь остановились...

Накануне прошел сильный ливень, и действительно около ворот дачи Бронского раскинулась широкая лужа. Дальше по улице, по другую сторону лужи, виднелась еще одна открытая машина, но пустая. В авто возле наших ворот сидели, видимо, шоферы обеих машин.

Сотрудники НКВД, как мы потом поняли, приехали делать обыск на дачу Бронского, возможно повторный. И произошло тогда нечто, непонятное мне и до сих пор. Обыск они вели до позднего вечера, в перерывах, отдыхая, парами бродили по участку — собирали землянику. Чекисты всегда ходили и сидели парами! Закончив свою работу, они уехали, не потушив почему-то в комнатах света и не закрыв окон.

Настала ночь — и мы увидели пылающую электрическим светом дачу. Она была двухэтажная, с широкими окнами. Я никогда в жизни потом не видел более яркого света. Родители просыпались среди ночи и смотрели: горит!

На следующую ночь дача вновь полыхала. В довершение ко всему ветер, сквозняк, стал выдувать через распахнутые окна бумаги, разбросанные, видимо, в комнатах во время обыска, и постепенно разносил их по всему участку; появились они и на нашем участке.

Напротив нас, через дорогу, стояли дачи другого поселка — не для партийных работников, и там дачники продолжали жить: повальных арестов там не было. Они ходили мимо по дороге, да и в нашем поселке существовал сторож, но никто, в том числе и мои родители, не решались зайти на прокаженную, «горящую» дачу — потушить свет и закрыть окна. И к бумагам никто не прикасался.

Каждую ночь дача обреченно полыхала белым светом, пока не начали перегорать лампочки. Взрослые вели счет: еще одна перегорела! Постепенно дача потухала. Мне кажется, потухала она почти до конца лета.

А осенью 37-го отец надолго уехал из Москвы. Не скрылся — для него это было невозможно, — а просто уехал, чтобы не быть на глазах у коллег, не напоминать о себе как об объекте для доносов! Доносительством тогда многие пытались отвести удар от себя, задобрить «органы».

Соответствующий опыт отец имел по партийным «чисткам», проходившим до начала «ежовщины». Тогда прямо на партийных собраниях люди «выдергивали» друг друга. Вдруг кто-нибудь замечал вас, выходил на трибуну и «ставил вопрос»: а почему это сидящей здесь товарищ, имярек, не расскажет нам, что он делал в 1918 году?! Или что-то в этом роде. И зачастую этого было достаточно, чтобы «товарища» вычистили из партии.

Отец рассказывал, как на одном из подобных собраний кто-то из собратьев-писателей обратил внимание зала и на него: вот, мол, сидит перед нами в президиуме маститый драматург Билль-Белоцерковский, а у него в издании «Шторма» красуется ремарка, что на стене Укома рядом с портретом Ленина висит портрет Троцкого! Как он это нам объяснит?!

Отец подумал-подумал и решил — промолчать, не отвечать. Авось забудется. Потому если выступить, обязательно прицепятся. Будешь ли оправдываться или каяться — все равно. И вскоре на того, кто зацепил отца, набросился другой писатель, и между ними началась бешеная свара. И об отце все, действительно, забыли!

Уехав из Москвы, отец жил некоторое время под Сухумом в каком-то санатории или доме отдыха, партийном или правительственном, не помню. Однако НКВД появилось и там. Людей брали по ночам, а утром в столовой персонал санатория пересаживал отдыхающих всякий раз так, чтобы за столиками не были заметны пустые места. Освобождающиеся столики выносились. По вечерам всем отдыхающим выдавали снотворное, чтобы люди спали, а не слушали шаги в коридоре — к кому идут?

В одну из ночей постучали в комнату приятеля отца.

— Одевайтесь! — приказали ему сотрудники НКВД. Когда тот оделся, у него потребовали документы, паспорт. — Извините, — сказал чекист, увидев его паспорт. — Можете спать дальше! — И пошли в соседнюю комнату.

Несколько человек в санатории скончались от инфаркта, один повесился у себя в комнате, не выдержав ожидания ночных гостей.

Отец сбежал из этого санатория в Сочи и поселился там в гостинице. Мы с матерью приезжали к нему зимой на месяц. Я запомнил ужасный шторм, который забрасывал в зал стоявшей у моря гостиницы огромные камни, валуны. Но НКВД там не так сильно бушевало.

Из Сочи мы переехали в Гагры. Там я с отцом ходил в ущелье, где первый и последний раз в жизни видел настоящий аул, прилепившийся к склону горы. Дома-сакли с плоскими крышами, на них — другие сакли, и минарет в середине аула, узенькие, кривые, карабкающиеся в гору улочки, живописные, приветливые жители — абхазцы, собаки, запах горьковатого дыма. Жуткая романтика! Если бы я не видел этого аула, мне было бы, наверное, совсем не так интересно читать потом Лермонтова или Толстого о Кавказе. После войны, приехав в Гагры, я первым делом пошел в то ущелье, но на месте аула увидел филиал ресторана «Гагрипша», самого модного и дорогого в Гаграх.

Летом 38-го года отец поехал на польско-белорусскую границу «собирать материал для пьесы о пограничниках», потом писал ее в местных домах отдыха до весны 39-го. Лишь бы не мозолить глаза в Москве. Летом мы с мамой опять приезжали к нему, жили некоторое время даже на заставе. Один раз отец и начальник заставы взяли меня с собой в ночь на обход «секретов». Помню, как из тьмы выскакивали пограничники и докладывали обстановку, как рычали на нас их собаки.

Поздней осенью 38-го мама тяжело отравилась, попала надолго в больницу, и отец забрал меня с собой в Белоруссию. В ту поездку я впервые увидел, в какой роскоши уже тогда жили «ответственные работники». В Минск мы с отцом ехали в вагоне первого секретаря ЦК партии Белоруссии Червякова. Там были столовая, душевые комнаты, красное дерево, бархат, икра всех цветов, коньяки, ликеры. В загородном доме отдыха правительства, где жил отец, — вновь роскошь и изобилие. Запомнилось отвратительное действо, когда однажды на заднем дворе повара резали поросят. Надрезали горло и отпускали бегать, и поросята, отчаянно визжа, петляли по снегу, истекая кровью, и вскоре весь двор был красным от крови, с валяющимися повсюду мертвыми поросятами. На ужин в тот день подавали свиную колбасу с кровью — белорусское лакомство. Увидев ее, я убежал из-за стола.

Запомнились мне и дородные игривые буфетчицы и официантки в столовой, и модная тогда разухабистая песенка, исполнявшаяся на канканный лад: «Знаю я одно укромное местечко, под горой лесок и маленькая речка, там люди нежности полны и целуются в уста возле каждого куста». Самое было для этого время! Не успели люди натанцеваться под эту песенку, как вал арестов накатил и на руководящую белорусскую элиту. В «укромное местечко» на том свете угодили почти все! Червяков, честь ему и слава, сумел покончить жизнь самоубийством.

Весной, когда начались аресты, нам с отцом пришлось уехать в Москву, где к тому времени волна арестов стала спадать. Но отец еще некоторое время жил в страхе, что его притянут теперь уже за связь с «врагами народа» из руководства Белоруссии.

Много позже отец показал мне вырезку выступления сталинского сатрапа Жданова в 37-м году. Жданов сказал тогда следующее: «Некоторые члены партии для того, чтобы подстраховаться, прибегали к помощи лечебных учреждений. Вот справка, выданная одному гражданину». Жданов зачитал ее: «Товарищ Х по состоянию своего здоровья и сознания не может быть использован никаким классовым врагом для своих целей. Районный психиатр Октябрьского района г. Киева.

Подпись.»

Это выступление Жданова было напечатано в сборнике под красноречивым названием: «Страна социализма вчера и сегодня», который сохранился в архиве отца.

Самое забавное, что мой отец тоже добился в 39-м году уникальной врачебной справки, согласно которой отцу по состоянию здоровья было противопоказано участие в партийных собраниях! И это не только из-за страха перед «разоблачениями» добился отец такой справки, но из ненависти к партсобраниям. Еще до «ежовщины» отец опубликовал в какой-то писательской газете яркую статью «Присутствие не обязательно!», в которой писал, что партийные собрания, которыми тогда буквально нашпиговывали календарь, мешают писателям работать, и нужно решить наконец, «где важнее присутствие писателя: на партсобраниях или в литературе?». («Присутствие не обязательно» — это была перифраза дежурных слов в объявлениях о партсобрании: «Присутствие обязательно!».)

После получения упомянутой выше справки отец, единственный из всех литераторов — членов партии, никогда до конца жизни не посещал партсобраний! Если проходили обсуждения каких-либо важных вопросов, то протоколы и документы ему присылали домой, часто с пометкой «Секретно!».

Глава 2 Мой отец — Билль-Белоцерковский

От хедера до английского лайнера.

В Америке.

В революции.

Столкновение с Троцким.

«Черный глаз» С.М. Буденного.

В литературе.

«Шторм», РАПП и Сталин.

«Чучело орла»

Биография отца серьезно повлияла на мою жизнь, исподволь тоже подвела меня к «путешествию в будущее». Поэтому расскажу немного о его жизни, тем более что она была чрезвычайно богата яркими событиями. Матрос русского парусного и английского парового флота на океанских линиях, чернорабочий в Европе и Америке, окномой небоскребов в Нью-Йорке, участник Октябрьской революции и гражданской войны, писатель и драматург, автор знаменитой пьесы «Шторм». Многие считали биографию отца более интересной и захватывающей, чем даже у Джека Лондона. «Приключения» отца хорошо иллюстрируют и ушедшую эпоху (родился он в 1885 году), которая уже начинает бледнеть и стираться в нашей памяти. К примеру, что значит — родиться в 1885 году? В 1902 году, рассказывал отец, в Одессу пришел однажды английский пароход, и посмотреть на него высыпал весь город: пароход был освещен электрическими лампочками! Потом появились радио, самолеты.

Приведу наиболее яркие, запомнившиеся мне эпизоды из жизни отца, которые одновременно характеризуют и его эпоху.

Родился отец в бедной еврейской семье в городе Александрия бывшей Херсонской губернии. Образование — хедер (еврейское учебное заведение: смесь детского сада и начальной школы) и четыре класса церковно-приходской школы. Отец с отвращением вспоминал учебу в хедере, учителем (меламедом) и хозяином которого был психопат и садист. Он, например, никогда не расставался с длинным хлыстом, которым умел доставать учеников даже на задних партах. Однажды, после того как меламед устроил в хедере коллективную порку — уложил всех учеников на парты задницами вверх и стал полосовать их своим хлыстом, отец со старшим братом Сеней решили ночью сжечь хедер, который располагался в небольшом деревянном доме. Подложили под стену сено, хворост и запалили. Дали деру. Утром мать с удивлением увидела, что они не встают, просыпают хедер. С трудом их подняла. Заговорщицки улыбаясь, они отправились «учиться» и вдруг с ужасом увидели, что хедер стоит цел и невредим, только одна стена как бы закопчена. Пожар не занялся!

Старший брат отца умудрился в дальнейшем поступить учиться в мореходное училище, что для еврея было тогда делом очень нелегким, а окончив его, «проник» в военный флот, что было уж совсем редкостным событием. Затем неблагодарный вступил в партию эсеров, участвовал в 1905 году в знаменитом восстании лейтенанта Шмидта и заработал 16 лет каторги, но чахотка сократила срок — свела его в могилу на девятом году заключения. У меня сохранились из отцовского архива фотографии дяди Сени с группой политзаключенных на каторге в Сибири. Я время от времени достаю эти фотографии и рассматриваю лица политкаторжан — интереснейших личностей, интеллигентов, людей какого-то другого народа. Уже в эмиграции, в Мюнхене, я показал эти фотографии директору русской редакции Радио «Свобода» американцу Джону Лодизину. Он долго всматривался в лица революционеров и вдруг сказал: «Какие интересные люди! Как жалко, что из этого ничего не вышло...»

Сохранилось у отца и письмо дяди Сени с каторги, в котором он описывал жизнь политкаторжан. Я как-то показал его в Москве одному диссиденту. Он был поражен, насколько лучше и человечнее были условия на царской каторге по сравнению с лагерями даже времен Брежнева, загорелся идеей напечатать письмо в «Хронике текущих событий». Я дал согласие (отца уже не было в живых), но вскоре тогдашние коллеги нынешнего президента начали очередной виток репрессий, нанесли удар по «Хронике», и осуществить публикацию не удалось.

Но вернусь к биографии отца. Вслед за старшим братом и он подался в море — юнгой на парусную шхуну. В 16 лет. Фактитически бежал из дома. Говорил, что повлияло на него и чтение Фенимора Купера и Майн-Рида. Заболел романтикой в душном местечковом быту. Перед побегом усиленно занимался гирями – качал мускулы. Отец моего отца, мой дед, лесничий и мелкий маклер, домашний тиран и самодур, огромного, между прочем, роста человек, имевший в городе прозвище «полтора жида», не раз мазал гири отца дерьмом, чтобы его сын не занимался нееврейским делом! И вот при таких-то исходных условиях, отец, добравшись пешком до Херсона, нанялся там юнгой на грузовую парусную шхуну. В 16, не забудем, лет! Отец вспоминал, как после одной аварии на шхуне ночью услышал в кубрике тихий разговор насчет того, что уж не «жидок ли наш» приносит нам несчастия, не стукнуть ли его, да за борт? Однако шкипер эту идею не одобрил.

Через год плавания отец стал уже настоящим матросом. Самой тяжелой и в то же время самой романтичной была работа с парусами — собирать или распускать их, лежа животом на рее и раскачиваясь вместе с мачтой. Во время шторма амплитуда достигала колоссальных размахов. На этой работе отец накачал себе такие руки и пресс, что потом в Америке, где он обучился боксу, получил приглашение стать профессиональным боксером.

После четырех лет хождения на шхунах по Черному морю отцу захотелось увидеть мир – настоящую романтику! В Одессе в портовом кабачке он угостил трех матросов с английского корабля, и они спрятали отца в угольном трюме, приносили ему есть и пить, а когда корабль прошел Босфор и Дарданеллы, представили его капитану, и тот зачислил отца матросом. Это была обычная практика. В английском торговом флоте команды формировались из матросов самых разных национальностей, только командный состав был английским.

На английских кораблях, плавая на океанских линиях из Англии в Африку и Австралию, отец познавал мир и приобретал, как он говорил, «классовое сознание». Сам был объектом жестокой эксплуатации и наблюдал, как еще более жестоко эксплуатировали аборигенов в колониях. Романтики вокруг по-прежнему было мало! «Свет красив для тех, кто путешествует в каютах, а не в кубриках!» — вспоминал отец слова матроса, с которым плавал.

В одном из рейсов отец столкнулся с ненавистью английского боцмана, который возненавидел русских после того, как его избили в Одессе русские моряки. Боцман начал придираться к отцу, издеваться. Хотел выжить его с корабля. Дело дошло до драки, и боцман, хорошо владевший боксом, сломал отцу нос. Отец тогда боксировать еще не умел. Но в следующей драке он изловчился завалить боцмана спиной на раскаленную печку. Кончилось тем, что на берег сошел боцман. Корабельный фельдшер поставил отцу нос на место, но перелом остался заметен на всю жизнь. Эта история описана отцом в его рассказе «Дикий рейс».

В 1911 году отец сошел на берег — в США. Как бывший матрос парусного флота, не боявшийся высоты, получил работу окномоя небоскребов. Тогда еще окномои-высотники работали без люлек. Вылезали из окна, пристегивались ремнями к специальным кольцам в рамах и, откинувшись на ремнях — спиной над бездной, мыли стекла.

Однажды отцу надоело вылезать и влезать в окна, и он попробовал пройти от окна к окну по карнизу, но для этого надо было снять страховочный ремень с кольца. Все бы обошлось, но от напряжения ногу схватила судорога: дело было все-таки на каком-то 90-м этаже. Отец постоял, превозмог боль и дошел до соседнего окна. Но его заметили из небоскреба напротив, подняли тревогу. Кончилось все увольнением. Описана эта история в знаменитом рассказе «Монотонность», который часто читался с эстрады в популярном раньше жанре художественного чтения.

С вершин небоскребов отец спустился в холлы фешенебельных отелей натирать бальные полы. Их надо было увлажнять эфиром, потом специальными щетками драить добела и покрывать лаком, так что пол превращался в зеркало, в котором отражались люстры, дамы и господа, их наряды и бриллианты, которыми украшались даже туфли женщин.

— А у нас, полотеров, — рассказывал отец, — от паров эфира иногда после работы шла кровь из носа и кружилась голова: во время работы нельзя было открывать окна, чтобы пары эфира быстро не улетучивались.

Полотер, работавший вместе с отцом, спросил его однажды, оттирая пот со лба, как называются самые лучшие бриллианты?

— Чистой воды, — ответил отец.

— Нет, — возразил его товарищ, — чистого пота!

Английский флот и жизнь в Америке сделали меня интернационалистом, — говорил отец. Команды английских кораблей составляются из людей различных национальностей, а США – страна эмигрантов со всего света.

Вот запомнившийся эпизод. На каком-то митинге отец разговорился с незнакомым рабочим и в конце разговора спросил его, какой он национальности? Рабочий посмотрел на отца с удивлением и ответил, усмехаясь: «По национальности я — рабочий!» — «А все-таки?» — не унимался отец. И тогда рабочий вышел из себя, бросил оземь свою кепку и с горечью воскликнул: «Гадд дем! (Проклятие!) Ничего не выйдет, если раб начнет интересоваться национальностью раба».

Сближаясь с людьми различных национальностей, отец со временем обнаруживал, что национальные особенности представляют собой тонкий поверхностный слой психики, мало определяющий поведение людей, разве только манеры. Серьезнее были региональные различия: люди северных стран и южных, развитых и отсталых, западных и восточных.

К концу своего пребывания в Америке отец, как я уже говорил, сблизился с американской рабочей партией анархо-синдикалистов «Индустриальные рабочие мира», возглавлявшейся тогда Билом Хейвудом, о котором он отзывался с большой теплотой.

Отец вспоминал, как на одном из митингов синдикалистов после выступления Била Хейвуда люди, аплодируя, стали кричать ему: «Бил! Веди нас в землю обетованную!» — «Вы с ума сошли! — сказал им в ответ Хейвуд. — Вы должны сами искать путь. Если вы будете слепо идти за лидером, то рано или поздно кто-нибудь уведет вас совсем в другую сторону!».

— Русские революционные вожди, — комментировал отец, — на подобной возможности внимание не акцентировали!

Рассказывая мне еще задолго до всяких оттепелей о борьбе Сталина за власть и об оппортунизме помогавших Сталину вождей (Зиновьева, Каменева и других), отец часто приговаривал: «Американские анархисты были правы: вожди — всегда большое говно! Вот они и погубили нашу революцию!».

С уважением отец относился только к Ленину, с оговорками хорошо отзывался о Шляпникове, Луначарском, Рыкове.

После начала Февральской революции в России отец решил возвращаться на родину вместе с группой русских эмигрантов-социалистов. Последнее перед тем время он работал в Голливуде, в цеху проявления лент, прилично зарабатывал и подкопил денег. В России, надеялся он, впервые в мире появилась возможность успешной борьбы за освобождение народа от всяческой эксплуатации, за социализм, и перспектива участвовать в этой борьбе прельщала его.

В архиве отца хранилась листовка американских социалистов, выпущенная по случаю возвращения их русских товарищей на родину. «Если вы едете в Россию, — напутствовали они возвращавшихся, — помогать устанавливать на вашей родине демократию наподобие нашей американской, то мы желаем вам, чтобы ваш пароход утонул в океане!».

Совершив путешествие на поезде от Владивостока, куда пришел пароход из Америки, до Москвы, отец бросил в Москве якорь, так как туда переехали к тому времени его сестра и младший брат. Сестра оказалась сторонницей партии кадетов, а брат — толстовцем, однако добровольно пошедшим в 1914 году в армию, чтобы «защищать русскую культуру от немецких варваров», как он объяснил отцу.

Вот как описывает отец в своей автобиографии атмосферу в предреволюционной Москве.[1]

«Москва — кипящий котел. На предприятиях, в казармах, на площадях, на улицах, бульварах, в магазинах, трамваях, на базарах, в семьях — всюду горячие споры. Москва — сплошной митинг.

...Однажды я, очутившись на Театральной площади, выручил пожилого интеллигента, которого душил под одобрительные возгласы сочувствующих какой-то охотнорядец.

— Я тебе покажу, большевистская твоя душа! — скрипел он зубами. Я ринулся к этому типу и «хуком» в челюсть сшиб его с ног.

— Убил! Убил! — заорали в толпе. В действительности это был только нокаут. К нам метнулось несколько человек. Среди них франтоватый офицер.

— Ты что это делаешь, мерзавец! — завопил он на меня и стал расстегивать кобуру.

— Бей! Стреляй в него! — раздались голоса.

— Отставить! — услышал я вдруг твердый голос, и коренастая фигура другого офицера заслонила меня.

— Не сметь! На безоружного нападать?! Бульварный герой! — кричал мой защитник, на груди которого я увидел георгиевскую ленту».

В Москве, как я уже говорил, отца мобилизовали в армию, в 56-й расквартированный в Москве полк. Сначала отца зачислили в шестую роту полка, но потом из-за малого роста (роты формировались с учетом роста солдат) перевели в девятую роту, что впоследствии спасло его от смерти.

Отец с головой погружается в бурную предреволюционную жизнь. Недолго поколебавшись, он вступает в партию большевиков, которая представилась ему среди всех левых партий наиболее достойной доверия, наиболее революционной.

Вскоре большевистская ячейка полка выдвигает отца кандидатом в депутаты в Московский совет, и на выборах он побеждает кандидатов от других партий, в основном офицеров. Солдаты голосуют за отца, несмотря на то что он только что вернулся из-за границы и еще говорит с иностранным акцентом.

В то же время отец успевает закончить «Солдатский университет» при Моссовете. У меня сохранилась фотография выпускников этого университета, солдат и младших офицеров, вместе с их штатскими преподавателями. И вновь — какие лица, какие люди!

Тяга к знаниям, к информации, рассказывал отец, была удивительной. За газетами, брошюрами выстраивались огромные очереди. В свободное время читали почти все. Даже ночами!

Незадолго до Октябрьского восстания отец по поручению солдат-большевиков пишет свою первую листовку-резолюцию. Она занимает всего одну страничку. В начале ее стоят требования, характерные своею наивной глобальностью:

«Мы, солдаты 56-го пехотного полка требуем:

1) Немедленной ликвидации войны ...

4) Передачи всей власти Советам Солдатских, Рабочих и Крестьянских депутатов,

5) Скорейшего созыва Учредительного собрания».

А вторая половина пронизана революционным пафосом:

«Пролетарии! Рабочие и крестьяне в солдатских шинелях всех стран и национальностей! С начала войны всю вашу силу, отвагу и жизнь вы отдали на службу господствующим классам. Тяжесть и безумие войны, позорящей род человеческий, открыли вам глаза на действительность. Теперь вы должны начать борьбу за свое собственное дело, за священную цель социализма, за любовь и братство трудящихся народов, за освобождение подавленных и порабощенных народов путем непримиримой пролетарской борьбы. Рабочие и работницы! Матери и отцы! Вдовы и сестры! Раненые и искалеченные! Ко всем вам, кто страдает от войны и через войну, ко всем вам взываем! Через границы, через дымящиеся поля, через разрушенные города и деревни! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

И вот наступил октябрь 17-го. Канун восстания. Снова из автобиографии отца:

«Никогда не забыть мне последней ночи перед восстанием! По улицам, торопливо шагая, движутся в разных направлениях части юнкеров и солдат, скрытно друг от друга занимая позиции. И в напряженной, подозрительной тишине, придавившей город, шаги их подкованных сапог разносятся гулко. В окнах нигде нет света.... Город замер в ожидании...

Я остро ощущал в тот момент, как надвигается огромное, мировое событие и что судьба его лежит в моих руках, буквально на спусковом крючке моей винтовки.

Еще было все как всегда, еще грань, отделяющая старое, привычное, всегдашнее от неведомого, оставалась... И вдруг (я находился в это время на Скобелевской площади, ныне Советской) ночную тишину разорвал залп. Он раздался там, где была Красная площадь.

«Началось!» — сказал кто-то рядом со мной, и лица у людей стали удивительно серьезными. Как потом узналось, рота солдат Двинского полка на Красной площади была задержана цепью юнкеров. Солдатам приказали сдать оружие. Двинцы дали залп и бросились в штыки».

Мерзкое это явление — равнодушное привыкание! Ну, была то ли революция, то ли переворот... Одни ее восхваляют, другие клянут, и никто не задумается — какое это было странное, удивительное событие! Люди низших сословий, привыкшие быть подчиненными, управляемыми, холопами, многие поколения в таковом состоянии пребывавшие, вдруг без какого-либо харизматического лидера, как то было в Москве (Ленин — это было далеко, и телевидения тогда не существовало!), осмеливаются посягнуть на власть. Да, конечно, были тому причины — продолжавшаяся непопулярная война, жажда земли у крестьян, пропаганда большевиков, левых эсеров, но этим, если вдуматься, трудно объяснить, как решились холопы, недавние крепостные, попытаться устранить Начальство, Хозяев, Господ, под которыми привыкли жить от века. И вдруг — жить без них, самим все решать! Ведь в течение кратчайшего времени, одной-двух недель, почти по всей гигантской стране власть взяли эти холопы, смерды. Социо-психологи должны были бы исследовать этот феномен. Но большевики такое исследование посчитали бы ненужным: что тут удивительного? Классовая борьба! Антибольшевики тоже не желали видеть тут никакого чуда: происки немецких агентов, еврейский заговор и т. д. А чудо-то имело место, самое настоящее.

В 1991 году такой смелости, как в Октябрьскую революцию, никто уже не проявил: оставили у власти старое начальство, партийно-хозяйственную и силовую номенклатуру — «подлецов и насильников по природе своей», как в «Завещании» характеризовал Ленин их предшественников. Без них не решились жить. Новый руководящий класс на 80% сформировался из старого. Почему люди за Ельцина горой стояли? Из-за его тогдашнего демагогического популизма? Только отчасти. Главное, уверен, он очень многим напоминал привычных начальников, один голос чего стоил! А в 17-м: если на господина похож — долой!

В очерке «Октябрь в Москве» отец вспоминает: «Дело осложняется тем, что у нас не хватает командиров. Офицеров — считанные единицы, это преимущественно прапорщики, солдаты выбирают командиров из своей среды...

Дисциплина в это время проявлялась своеобразно. Рядовой солдат, шагая за спиной своего товарища, тоже рядового, распекает его:

— Тебя выбрали командиром, а ты черт знает где шатаешься!

Солдат-командир смущенно оправдывается».

...Отцу задело пулей ногу. Он спускается в подвал здания Моссовета, где медицинская сестра перевязывает ему рану. «Эта сестра сама, добровольно явилась в помещение штаба со своими бинтами и йодом и в закутке подвала организовала перевязочный пункт... Так же появился откуда-то пожарный со свернутым шлангом на спине, которого никто не звал. И когда начался от артобстрела пожар, погасил его, лишившись при этом глаза.... Пришел неизвестно откуда молодой скромный пулеметчик со своим пулеметом и умело нашел ему место. Кто-то самостоятельно организовал походную кухню, кто-то раздобыл винтовки, патроны, кто-то раздавал их».

И ведь как пришли, так могли и уйти! «Каждый мог уйти от событий в любой момент (были и такие)...» — вспоминал отец.

И надо иметь в виду еще одно очень важное обстоятельство: никто ведь не знал, чем кончится дело! Никто. От Ленина до последнего красногвардейца.

— Это сейчас, — говорил отец, — кажется, что революция не могла кончиться иначе, как победой, а когда мы ее начинали, то перспектива парижских коммунаров или пугачевских казаков стояла перед нами едва ли не более весомо, чем возможность победы!

И тем не менее большинство оставалось «в строю». И это еще одна грань чуда.

Бои в Москве шли около двух недель, и где-то в середине боев произошло трагическое событие, жертвами которого стали товарищи отца по полку. Шестая рота 56-го полка, в которую отца поначалу было распределили, занимала одно из внутренних зданий в Кремле, в то время как юнкера находились там на остальной территории. Так получилось в хаосе предоктябрьских передвижений: шестая рота вошла в Кремль, а за нею — юнкера...

В разгар боев руководители белых и красных заключили перемирие и начали переговоры. Стрельба в городе прекратилась. И тогда командование юнкеров в Кремле объявило командиру шестой роты, что красные в городе сложили оружие, и ультимативно потребовало сделать то же самое. Рота ультиматум приняла, вышла из здания и сложила оружие. После этого белые выкатили пулеметы и всю роту покосили. (В Кремле на этом здании до сих пор висит мемориальная доска с именами погибших тогда солдат.)

Несмотря на это большевики после победы в Москве, как и в Питере, обезоружив юнкеров, распустили их по домам. Революционеры поначалу бывают великодушнее своих противников, победив в первом бою, они начинают верить в свою окончательную победу и впадают в эйфорию.

Во время перемирия до восставших солдат стали доходить известия, что белые используют прекращение огня для укрепления своего положения, ведут перегруппировку, занимают новые позиции. Среди солдат и красногвардейцев вспыхнуло возмущение затяжкой переговоров. К зданию, в котором они проводились, солдаты подкатили орудие и сообщили своим представителям, что если они немедленно не прекратят переговоры, то пошлют к ним в зал снаряд. Переговорщики, рассказывал отец, как горох, посыпались вон — красные и белые вперемешку. Бои возобновились.

К Моссовету подвезли две трехдюймовые гаубицы. (Потом эти гаубицы стояли в палисаднике около Музея Революции на ул. Горького.) Одну направили вниз по Тверской, другую — вверх. Первое орудие решили пристрелять и дали залп по углу дома, где теперь Центральный телеграф, — отвалили угол. Отец был ранен в тот момент, когда белые, прорвавшись от Столешникова переулка, пытались орудия отбить. Отец и группа солдат стреляли по нападавшим из подъезда дома, на месте которого стоит теперь здание с грузинским рестораном «Арагви». Отец из первого ряда стрелял с колена, а сзади него солдаты стреляли стоя, и пуля, задевшая икру ноги отца, раздробила кость ноги стоявшего позади солдата.

Еще из рассказов отца запомнилось, как в один из дней он с большой группой солдат ехал в кузове грузовика то ли выбивать белых из какого-то здания, то ли на подмогу своим, которых белые выбивали. В кузов залезло так много солдат, что все стояли, тесно прижавшись друг к другу. И вдруг солдат рядом с отцом стал оседать, привалившись головой к его лицу. Отец понял, что он убит наповал пулей, выпущенной по грузовику. «Гнетущее недоумение преследовало меня в те дни от частых случаев гибели людей прямо на глазах: был человек — и вмиг не стало», — вспоминал отец.

В последнюю ночь боев отец получил приказ доставить в штаб белых ультиматум о капитуляции. Отцу дали машину Красного Креста с шофером-красногвардейцем. В кузове поместились два «вражеских» парламентера — переодетые в солдатское офицеры. В кромешной тьме, не зажигая фар, машина медленно двинулась по направлению к Арбату, к Александровскому военному училищу (ныне — Генштаб), в котором помещался штаб белых. Время от времени машину задерживали красные часовые, и отец кричал им: «Свои! Большевики!» — и предъявлял пропуск.

Несколько раз возле машины начиналась стрельба, пули посвистывали иногда близко от кабины.

На Арбатской площади вновь засвистели пули, машина наскочила на труп и, завизжав тормозами, остановилась. «Стой! Выходи!» — закричали из темноты, и уже по голосам отец понял, что это «чужие», юнкера. Теперь выскочили из кузова офицеры-парламентеры, предъявили свои пропуска.

В Александровском училище появление отца в сопровождении парламентеров вызвало переполох, раздались крики: «Большевик! Попался!». Пожилой парламентер взял у отца пакет с ультиматумом и помчался с ним вверх по лестнице, молодой — усадил отца на стул и поставил около него для охраны двух юнкеров с винтовками, которым один раз пришлось штыками преградить дорогу горячему офицеру, видимо пьяному, попытавшемуся с обнаженной саблей броситься на отца.

Один раз где-то неподалеку началась стрельба. Щелкая затворами винтовок, юнкера стремглав выбегали из здания.

Через некоторое время донеслись голоса: «На собрание!». Вестибюль опустел. Остались только часовые и дежурный. Вдруг в комнате, где проходило собрание, взорвались возмущенные крики. Отец услышал чей-то начальственный голос:

— Молчать! Разойтись! Это вам не большевистская сходка!

Из комнаты шумно повалили офицеры. Кто-то истерически кричал:

— Продали! За тридцать сребреников продали! Отец понял, что ультиматум принят.

Сопровождаемый небольшой свитой, появился полковник в сером френче. Он шел, не глядя по сторонам. Отец догадался, что это полковник Константин Рябцев, командующий силами белых в Москве. К отцу подошел старший парламентер и торопливо сказал, что надо ехать в Думу. Там ждали ответа представители Военно-революционного комитета. Полковник Рябцев со свитой втиснулись в кузов машины Красного Креста, отец, как и прежде, забрался в кабину.

В «Энциклопедии Великой Октябрьской Социалистической революции» сообщается, что полковник К. Рябцев в 1919 году был в Харькове арестован белыми по обвинению в выступлении против генерала Корнилова и «в недостаточно активной борьбе с большевиками в Октябрьские дни», и вскоре был убит.[2]

В январе 1918 года отца выбрали делегатом на 3-й Всероссийский съезд Советов. Отец был удивлен культурностью кадровых рабочих, делегатов съезда, с которыми вместе жил в гостинице. Рабочие утром и вечером чистили зубы, рассказывал отец, подметали свои номера, не пили, здоровались при встрече, были спокойными, вежливыми, интеллигентными. К сожалению, большинство из них не пережили Гражданскую войну, слишком их мало было тогда в России, и на смену им пришла «деревня», сокрушался отец.

В короткое время, когда отец находился в Москве после окончания боев, он нашел время заняться публицистикой. Написал несколько статей и даже стихотворение в прозе, которые были напечатаны в «Правде». В статьях он бичевал капиталистическую эксплуатацию на Западе, разносил «буржуазную демократию» и «буржуазную культуру», выступил с разоблачением американской «Армии спасения», начавшей тогда работать в России. В Америке отец сталкивался с «Армией спасения» и считал, что она занимается главным образом борьбой против рабочего движения и профсоюзов. Он гордился тем, что эту статью передали Крупской, и она показала ее Ленину, а потом сообщила, что «статья Владимиру Ильичу понравилась».

Статьи отца того времени были абстрактны и грубо примитивны, однако содержали в себе мощный энергетический заряд. И дело здесь, думаю, не только в темпераменте отца. Энергия была тогда, видимо, разлита в воздухе. Как и нигилизм по отношению к «старой культуре». Он, как известно, захватил тогда и высокообразованных деятелей искусства и литературы, которые запросто «сбрасывали с корабля современности» всяких там пушкиных.

Сделаю важное примечание к вопросу об «Армии спасения». После голода в 1921 году Ленин официально поблагодарил «Армию спасения» за помощь голодающим, как благодарил за это и за иную помощь и ряд других американских благотворительных организаций, включая еврейский фонд «Джойнт». При Сталине многих еврейских деятелей культуры расстреляли по обвинению в работе на «Джойнт».

Отца явно тянуло к писательству. Уже в США он начал «марать бумагу» — что-то сочинять. В архиве у отца оставалась старая толстая тетрадь с его первыми опусами. Я видел ее недавно в литературном архиве (РГАЛИ). В Симбирске, как я уже говорил, отец написал и опубликовал два маленьких сборника рассказов по мотивам своей прежней жизни. Они тоже были весьма примитивны, но, на мой взгляд, отмечены талантом и силой. Молодой варварской силой! И уже замаячил перед отцом театр. В 1919 году в Симбирске он инсценировал один из своих первых рассказов «Бифштекс с кровью», и эта инсценировка получила вторую премию на всероссийском конкурсе. В 1920-м отец пишет свои первые пьесы: «Этапы» и «Эхо». Последняя была поставлена на столичной сцене — в театре им. Революции.

Однако самым ярким событием симбирского периода, на мой взгляд, была встреча отца с Троцким, во время которой отец во всю силу проявил свой американо-анархистский характер. Троцкий приплыл в Симбирск на пароходе в 20-м, если не ошибаюсь, году вместе с Роменом Ролланом. В программу их знакомства с городом входило и выступление гостей перед городским Советом. Первым должен был выступить Троцкий. Отец встречал высоких гостей как глава города и провел их в комнату за сценой.

О том, что там произошло, моей матери рассказывала жена Иосифа Варейкиса (ее муж был тогда председателем горсовета Симбирска), присутствовавшая при встрече Троцкого с отцом.

Стояли холодные осенние дни, здание Совета не отапливалось, и никто, ни гости, ни хозяева не снимали пальто. Троцкий стоял в накинутой на плечи шинели и разговаривал с отцом в ожидании приглашения на сцену, в президиум. И когда приглашение последовало, Троцкий повернулся к выходу на сцену и сбросил с плеч шинель в уверенности, что стоявший рядом отец подхватит ее, но тот убрал руки за спину.

— У всех в комнате дух захватило, — вспоминала жена Варейкиса, — что же сейчас будет?! Троцкий, напомню, был тогда вторым после Ленина человеком в стране, грозным наркомом обороны и главнокомандующим всеми родами войск Красной Армии.

Почувствовав, что отец шинель не подхватывает, Троцкий успел схватить ее за спиной, когда она уже пролетала мимо его заднего места, и гневно-вопросительно взглянул на отца, сверкнув стеклами пенсне. Белоцерковский, рассказывала Варейкис, тоже вперил в него свой «гневно-принципиальный» взгляд: «Мы не для того революцию делали!» — и не шелохнулся. Троцкий вынужден был сам бросить шинель на стул у стены и прошел на сцену.

— Если бы Троцкий, — говорил мне отец, рассказывая о борьбе вождей (которые «всегда большое говно»!), — победил Сталина, то он тоже наверное стал бы диктатором, хотя был, конечно, намного умнее Сталина.

Из рассказов отца о времени НЭПа мне запомнился яркий эпизод встречи отца со Сталиным. На улице! Сталин большую часть своего рабочего времени проводил в здании ЦК на Старой площади и оттуда часто ходил пешком в Кремль, где он жил. Ходил по улице, сейчас это, видимо, Ильинка (а, может быть, это была Варварка?), на которой находилось что-то вроде биржи. Отец, помнится, называл ее «золотой биржей».

И вот около этой биржи отец однажды повстречался со Сталиным. Сталин шел неспешно в своей знаменитой солдатской шинели, о чем-то сосредоточенно думая и ни на кого не глядя. Шел, видимо, без охраны. На тротуаре около биржи всегда толпились разные буржуазные элементы, брокеры и прочие «нэпманы», и Сталин двигался через их толпу. Нэпманы, вспоминал отец, узнавали его, отводили глаза, но... освобождали ему дорогу. Создавался этакий коридор, по которому и шел Сталин.

— Нэпманы, — комментировал отец, — не догадывались, кому они уступали дорогу! Своему могильщику, который через несколько лет разгонит их биржи, реквизирует их золото и бриллианты, а потом и многих из них упрячет в места не столь отдаленные...

А я думал, вот пока не начал Сталин свой террор, войну с народом — не боялся ходить без охраны. А потом — будет ездить «на шести машинах», чуть ли не с двойниками!

С моей матерью отец познакомился в Симбирске. В больнице. Жизнь была голодной, главной пищей была вобла. «Вобла революцию спасла!» — говаривал отец. Он, разумеется, не позволял себе никакого «властного» приварка к пайку и, заболев какой-то странной болезнью желудка, попал в больницу, где мать работала медсестрой. Матери было тогда 19 лет, отцу — 34.

Биография матери простая, но не без романтики. Родилась в селе Михайлов Погост Великолуцкого уезда Псковской губернии в семье деревенского сапожника — единственной еврейской семье в округе. Как семья матери попала в такую русскую глубинку и откуда, я, увы, не знаю. (А надо было бы дознаться, но инфантильность помешала.) Видимо, когда-то давно предки матери туда перекочевали из Германии. (В то время как отцовский род идет из Испании.) В Великих Луках мать без проблем поступила в гимназию, благо других претендентов на заполнение «процентной нормы» для евреев не было, в 1917 году окончила ее и где-то между двумя революциями уехала учиться в Саратов, в медицинский институт. Почему в Саратов — к своему стыду, тоже не знаю. Но успела окончить только первый курс. Началась Гражданская война, эпидемия тифа, и всех студентов разбросали по волжским городам, по госпиталям. Так мать и оказалась в Симбирске.

Вскоре после Гражданской войны, когда отец с матерью приехали из Симбирска в Москву, поздно вечером в темном арбатском переулке на них напало пятеро или шестеро молодых уголовников: хотели, видимо, поживиться, у матери сумочку вырвать, а может, что и похуже. Мама рассказывала, что она и оглянуться не успела, как двое из нападавших уже лежали на земле, сбитые ударами отца, третий нарвался на прямой удар в нос, и упал, обливаясь кровью. Тут мать увидела нож в руках одного из нападавших и закричала. Отец обернулся и, отразив руку с ножом, свалил и этого негодяя. И вся банда ударилась в паническое бегство.

И на такое был способен отец.

Но самым большим подвигом отца был, на мой взгляд, его уход от партийной карьеры, которая складывалась у него очень успешно. Даже будучи еще несмышленым юнцом, я с каким-то особым чувством уважения разглядывал удивительный документ: на бланке ЦК ВКПб сообщалось о предоставлении отцу «бессрочного творческого отпуска для занятия литературой». Повзрослев, я понял, что это — уникальная бумага! Действительно, много ли было в истории случаев, когда люди добровольно, ради творчества, отказывались от пребывания во власти, от властной карьеры?

Между прочим, когда отец работал в орготделе ЦК (на своей последней партийной работе), вместе с ним там трудился не кто иной, как Ежов! Отец, показывая мне его на коллективной фотографии сотрудников орготдела (руководил им в тот момент Л. Каганович), сокрушался:

— Ходил такой тихенький, плюгавенький. Мышь серая! Если бы я знал, что из него выйдет, — застрелил!

С «занятием литературой» связана история появления псевдонимной приставки «Билль» к фамилии отца. В двадцатые годы в России появился еще один писатель Белоцерковский, и отцу в связи с этим посоветовали придумать себе псевдоним. На Западе, начиная с английского флота, отца звали «Билл». Фамилия Белоцерковский для англо-саксов была нестерпимо длинной, и они сокращали ее по первым трем буквам — Бел, что по-английски читается как Билл. И отец решил приставить это имя к своей фамилии, русифицировав его с помощью мягкого знака.

После ухода отца с партийной работы он до 1929 года продолжал жить в «Пятом доме Советов» в переулке Грановского, в котором жили партийные работники и почти все лидеры партии. В этом доме я и родился в сентябре 1928 года. И во дворе этого дома Семен Михайлович Буденный предрек однажды мою судьбу.

Въехав во двор на своем знаменитом коне, он увидел мою маму, гулявшую с коляской, в которой я тогда пребывал, подкрутил свои знаменитые усы — мама, видимо, показалась ему достойной внимания! — и, заглянув с коня в коляску, изрек: «Гарный казак будет!». Так вот я и казакую всю жизнь, по-нынешнему — диссидентствую. Наворожил, злодей!

Злодеем он был, между прочим, самым настоящим. Вскоре после описанного эпизода застрелил свою боевую жену, казачку, прошедшую с ним всю Гражданскую войну. Отец рассказывал, как однажды поздно вечером в подъезде, где мы жили и где выше жил Буденный, начался шум, какое-то тревожное движение. Отец открыл дверь на лестничную площадку, по лестнице бегали военные, штатские, врачи. Один из штатских приказал отцу закрыть дверь. Потом отец узнал, что жена Буденного устроила ему в тот вечер очередную сцену ревности по поводу связи с какой-то балериной. Славный командарм взял подушку, чтобы не шумно было, и через нее жену застрелил. Сталин дело успешно замял, и этот подвиг Буденного очень мало кому известен.

Читатель понимает, что быть сыном такого отца, как мой, дело нелегкое. В юности, чтобы подтянуться к его уровню, я всячески пытался закалять свою волю и смелость: прыгал с большой высоты, лез в драку (иногда без особой нужды!), в эвакуации переплывал Каму, едва не утонув...

Когда мне было лет восемь, отец, увидев из окна, что я на улице с кем-то подрался, вышел на балкон и стал кричать мне: «Бей, как я тебя учил!».

Особо благодарен я отцу за то, что он подзадорил меня на даче залезать на высокие сосны, чтобы спиливать сухие сучья, что было только поводом. Я подставлял к стволу трехметровую стремянку, так как внизу стволы были совершенно гладкими, и, поднявшись по ней до первых сучков-пупырышков, начинал по ним карабкаться вверх, опираясь на эти пупырышки ногами и обхватив ствол руками. Ножовку, чтобы спиливать сухие сучья, я подвязывал к поясу. Мне было тогда лет 16 или 17. Отец, лежа себе спокойно внизу в шезлонге, координировал мой подъем и спуск: куда ногу ставить — левее, правее, еще чуть выше, пониже! И подбадривал: «Не бойся! Сучки у основания очень прочные». Мать при этом всегда уходила в дом, чтобы не видеть «этого безобразия».

Когда я добирался до зеленых ветвей, напряжение страха сменялось блаженством. По твердым ветвям я легко вылезал на самую вершину сосны, которая всегда раскачивалась от ветра, как мачта парусного судна. Там я садился на сук и отдыхал, наслаждаясь невообразимой красотой окружавших меня зеленых сосновых вершин под голубым небом. Земли сквозь ветви не было видно совершенно, и это была какая-то другая планета. Иногда на соседних вершинах сидели красавцы дятлы в красных шапочках и с красными животиками, которые с любопытством смотрели на меня. Я вспоминаю те картины, как счастливый цветной сон, превосходящий своей сказочной яркостью реальную жизнь.

И сейчас, глядя на сосны, с трудом самому себе верю, что когда-то залезал на них. Вот куда я хотел бы вернуться!

Расскажу вкратце о литературной карьере отца. Он написал 14 пьес и том рассказов из западной и морской жизни. Некоторые из его пьес шли за границей. В Германии на рубеже 30-х годов большим успехом пользовалась комедия «Луна слева». Впервые ее поставил в Берлине известный немецкий режиссер Эрвин Пискатор, а потом она шла и во многих других немецких театрах. У нас дома хранился толстый альбом вырезок из немецких газет с рецензиями на эту пьесу.

Но самое выдающееся произведение отца — пьеса «Шторм». В 20-е годы она шла по всей стране, а потом и за рубежом. В архиве отца я нашел журнал «Театр» за 1928, кажется, год. Там был напечатан список наиболее «гонорарных» писателей, и возглавлял его отец! А конкуренция тогда была мощная. В выборе репертуара театры были совершенно свободны — широко шла классика и много кассовых, развеселых штучек. Во МХАТе, к примеру, блистала пьеска под названием «Сара хочет негра». И там же шла «Белая гвардия» Булгакова. Но со «Штормом» тогда никто не мог конкурировать.

Читатель только должен иметь в виду, что партийный писатель обязан был 60% гонорара отдавать в качестве партналога! Тогда еще существовал «партмаксимум», и партийный директор завода зарабатывал примерно в два раза меньше беспартийного.

В «Шторме» зрителей больше всего привлекал революционный матрос Братишка. Дух американских анархистов, сплавленный с характером самого отца, воплотился в этом образе. Братишка, если всмотреться, не был российским персонажем. Занимая должность секретаря-делопроизводителя при председателе Укома (уездного комитета) партии, он держит себя по отношению к нему совершенно независимо, на равных, делает ему замечания, и при этом их связывает суровая мужская дружба. А вот прибывшего из центра ответственного работника Братишка попросту терроризирует: заставляет стать в очередь и на возмущенные слова «ответработника», что в уездном масштабе он все равно что вождь, дает свою знаменитую реплику: «А может, вошь?». (В послевоенной постановке «Шторма» этой реплики, конечно, уже не было!) Интересно, что первое название пьесы было «Вошь»! И потому, что вошь, тиф были «главными врагами революции», и потому, что еще большими врагами, по мнению отца, были всякого рода вожди! Но отца в театре уломали изменить такое неаппетитное название.

И если нерусского происхождения был Братишка, революционный матрос-инвалид (вместо одной ноги — деревяшка), то почему же он так нравился русской публике? Братишку повсюду провожали овациями. Даже Солженицын в «Круге первом» пишет, что после «Шторма» ни одна пьеса о революции и Гражданской войне не могла рассчитывать на успех без матроса Братишки. Революционный матрос был центральным персонажем в «Любови Яровой» К. Тренева, «Бронепоезде 14-69» В. Иванова, «Оптимистической трагедии» Лавренева и т. д. Но, как и всякая копия, эти матросы не дотягивали по яркости до оригинала.

И вероятно потому так нравился публике отцовский Братишка, что он олицетворял дефицитные в России во все времена качества — личное достоинство, внутреннюю свободу, независимость. Братишка, как и его прототип, не был человеком толпы, массы. По той же причине завораживают нас и герои Хемингуэя.

И в то же время Братишка был остроумным народным героем, типа Теркина у Твардовского. В «Шторме» было много сочных персонажей (Раневская с ролью спекулянтки изъездила с сольными концертами всю страну), но Братишка был центром, главной жемчужиной пьесы. Как удалось отцу, родившемуся на Украине, в еврейской семье и столь много времени жившему вне России, схватить народный русский язык и юмор, я не понимаю. Видимо, было в нем зерно гениальности.

Но «Шторм» и в целом был значительным произведением. Пьеса написана убежденным революционером, который не считал нужным лакировать революцию и ее героев. Высвечивая положительные качества революционеров, автор не скрывает и их примитивного «классового сознания», бескомпромиссности, революционной жестокости к «классовым врагам» и «разложенцам», презрения к «буржуазной» интеллигенции. Не скрывает, потому что считает все это достойными качествами. Во всяком случае во время революции.

В «Шторме» проявилось и удивительное подсознание автора, которое дало ему возможность подняться до предвидения будущего. Я имею в виду эпизод расстрела старого большевика Раевича, жившего до революции политэмигрантом во Франции, и его бред в момент психического срыва: «Жирондисты! Всюду жирондисты! Маски, всюду маски! Долой маски!». В этом эпизоде явно предугадывается 37-й год! И однажды я оказался свидетелем впечатляющей сцены. В кабинете отца на стене висели фотографии различных эпизодов из «Шторма», и как-то, глядя на фотографию сцены расстрела Раевича, он вдруг сказал: «Как гениален я был!».

Я спрашивал отца, как ему пришли в голову бред Раевича о жирондистах и сцена его расстрела? Отец задумался, но не нашел ясного ответа. В жизни такого эпизода он не знал.

И характерно, что сцена бреда и расстрела Раевича стала первой жертвой цензуры — в 1933 году при постановке «Шторма» в театре Ермоловой. Постепенно цензура вырубила из пьесы около половины оригинального текста, который, увы, заменялся отцом на нечто приемлемое для цензуры. Делал он это в основном после войны, будучи уже сломленным человеком. Когда «Шторм» в последний раз возобновлялся Завадским в театре Моссовета, я на премьере просто не мог смотреть на сцену, смотрел себе под ноги и страдал от стыда за пьесу и отца. Отец же был доволен, что хоть и в таком виде пьеса была возобновлена.

В конце 20-х годов, когда руководители РАППа[3] предприняли атаку на отца, они писали, что Братишка и его создатель — не большевики, а анархисты. Правильно догадались, мерзавцы! Развивая наступление, они назвали отца ни много ни мало «классовым врагом» и обратились к Сталину за санкцией на «оргвыводы по Билль-Белоцерковскому».

Почему они пошли против отца? Да потому, что он единственный из ведущих писателей того времени вышел в 1928 году из РАППа и осмелился его критиковать за то, что он своей «политической суетой и идеологическим начетничеством» мешал писателям работать. Отец считал РАПП «орудием бесталанных карьеристов», а его вождей называл «попыхачами». И руководители РАППа (Киршон, Афиногенов, Авербах, Ермилов) платили ему взаимностью.

Сталин тогда неожиданно для многих защитил отца. В ответном письме руководителям РАППа (от 28.2.1929) он писал: «Много ли у вас таких революционных драматургов, как т. Б.-Белоцерковский?... Неужели вы сомневаетесь, что ЦК не поддержит политики изничтожения Б.-Белоцерковского, проводимой «На литпосту» (главный орган РАППА. — В. Б.)? За кого же вы принимаете ЦК? Может быть, в самом деле поставить вопрос на рассмотрение ЦК? По-дружески советую вам не настаивать на этом: невыгодно, — провалитесь наверняка».

Для отца это письмо в период ежовского террора сыграло, возможно, роль охранной грамоты. Хотя главной причиной того, что отец спасся от террора, я думаю, была его болезнь, из-за которой он ушел от активной деятельности, перестал сидеть в президиумах и на партсобраниях, никому не мешал.

На исходе 30-х годов отец забросил драматургию: в театрах свирепствовала цензура, и у него уже не было сил заниматься пробиванием и постановкой пьес. Он коротал время писанием рассказов из своей зарубежной жизни, которые имели большую популярность. Среди них были очень хорошие, на мой взгляд, рассказы, если закрывать глаза на грубые пропагандистские пассажи, которые отец вставлял на всякий случай — для редакторов и цензуры. Слава богу, пассажей таких было не очень много. С начала войны отец уже вообще ничего не писал. Он как-то быстро состарился, одряхлел, а после ХХ съезда стал убеждать меня и всех, что теперь все будет хорошо.

Сейчас один из самых важных вопросов — это когда сломался народ в России, потеряв способность к самозащите, солидарности, объединению? Конечно, такое враз не случается, но все же часто можно выделить, определить какой-то отрезок времени, в течение которого был перейден незримый рубеж, или, как говорится, количество перешло в качество.

И я все время об этом думаю, и мы еще будем на эту тему говорить, но что касается отца, то слом у него произошел, видимо, в годы «ежовщины». Потом война добавила, потом — антисемитская кампания (имя отца тогда выбрасывали из учебников литературы: негоже еврею быть основоположником советской драматургии!), и моя ситуация испугала, когда я сделался антисоветчиком и лишь чудом не попал в сталинские лагеря. Но решающий удар, я думаю, нанесла «ежовщина»: опрокинула веру отца в идеалы революции, социализма, за которые он боролся, и потрясла поведением людей, потерявших человеческий облик.

До «ежовщины» было еще и раскулачивание, и отец говорил, что оно произвело на него гнетущее впечатление, но деревня была далеко, и в 1929—1930 годах отец жил в Германии. Ну а «ежовщина» — это было раскулачивание, пришедшее в город!

Надломила отца и болезнь — артериосклероз, обостренная непонятно откуда взявшейся ипохондрией. Тут даже такая причина возможна. Чтобы добиться своей поразительной справки о «противопоказанности» для него партсобраний, отец, вероятно, должен был в той или иной степени, сознательно или непроизвольно, преувеличивать свою болезнь, что, как известно, имеет обратное воздействие. Когда приходится всем на вопрос, как ты себя чувствуешь, отвечать — плохо, то и начнешь себя чувствовать плохо! В 1940 году отец, когда ему было всего 55 лет, уже получил персональную пенсию по инвалидности. Здесь, я уверен, сказалось и то обстоятельство, что отец, проведший первую половину жизни в интенсивном физическом труде, затем резко перешел на сидячий образ жизни при напряженной умственной работе, не занимаясь никаким спортом — и это, конечно, плохо отразилось на его здоровье.

В результате от прежнего бесстрашного и заряженного энергией человека в последние 20-30 лет жизни ничего не осталось. Кто-то назвал жившего в нашем подъезде в Лаврушинском Константина Федина «чучелом орла». Увы, эта метафора подходила и к отцу. Сталинская жизнь испотрошила многих сильных людей, превращая их в чучела.

На меня эта метаморфоза, произошедшая с отцом, очень сильно подействовала. Глубоко в подсознание вошло стремление не уподобляться отцу, каким он стал в последний период его жизни, не сдаваться ни за что, не впадать в уныние. Ведь еще Фрейд говорил, что воспитание возможно и по принципу — не быть похожим в чем-то на любимого человека. И мне это, кажется, удалось.

У иного читателя может возникнуть вопрос, как я отношусь к Октябрьской революции и к тому, что отец активно участвовал в ней? Я хотел было поместить здесь две мои недавние статьи — о революции и роли Ленина, чтобы развернуто изложить мое отношение к этим предметам, но решил повременить: статьи слишком уж сегодняшние. Я дам их ближе к концу книги. А до той поры могу посоветовать перечитать предисловие: там в общих чертах говорится о моем отношении к Октябрьской революции.

И еще, для разрядки. Известный комментатор ОРТ и «черных» «Известий» Максим Соколов, отвечая на вопрос какой-то наивной читательницы: почему Россия никак не может избавиться от насилия — вначале вот была Октябрьская революция, а сейчас — война в Чечне? — ответил: «Эти события нельзя равнять между собой. Октябрьская революция была преступлением, а война в Чечне — тяжелая необходимость». Так вот я так не думаю. Думаю наоборот: чеченская война — преступление, а революция была в известном смысле тяжелой необходимостью!

И не думаю также, что революция эта и предшествовавшее ей многовековое социалистическое движение в мире — случайное, преходящее явление в истории, которое отгорело и о нем можно забыть или назвать преступлением. Оно, это явление, как я увидел на Западе, уже вновь возрождается, но в другом, более совершенном виде.

Так что я не осуждаю отца за его участие в «октябрьском преступлении». Я скорее горжусь этим, как и тем, что отец не принимал участия в сталинской контрреволюции.

Другое дело, что я, разумеется, считаю насильственные и неправовые методы борьбы, применявшиеся в России как революционерами, так и контрреволюционерами, в нынешнюю эпоху неприемлемыми. И они уже в мало-мальски цивилизованных странах не применяются. Примеры — свержение фашизма в Испании, Португалии, «коммунизма» — в Чехословакии, Венгрии, Польше. Образцы ненасильственных революций — это и Пражская весна, и победа польской «Солидарности» в августе 1980 года.

Глава 3 Война

Заграничная Латвия.

22 июня.

Прорыв на Варшаву. Эвакуация, Берсут.

В Чистополе. Познание сталинской России.

В ГУЛАГе. Антисоветское воспитание.

Возвращение в Москву.

«Коммунист» Пастернак.

Первое столкновение с властью.

Сталин, нацизм и Вторая мировая война.

7 миллионов и 25

В мае 1941 года я впервые попал на Запад, в Европу, хотя формально не выезжал за пределы СССР. Родители взяли меня с собой в Латвию, за год до того присоединенную к «союзу республик свободных». Они решили поехать в Кемери под Ригой, где была какая-то замечательная грязевая лечебница или курорт, чтобы отец мог подлечить ревматизм, которым он страдал издавна.

Мне шел тринадцатый год. То путешествие послужило толчком для моего повзросления. У меня словно глаза открылись на окружающую жизнь. Я оказался в совершенно другом мире. Помню общее ощущение покоя, красоты, чистоты, уюта. Даже природа изменилась: стала ярче, чище, красивее и опять же — спокойнее. Особенно был я потрясен, когда на первой же латвийской станции на крыше вокзала (!) увидел большое гнездо и в нем — красавца аиста. Я тогда в первый и последний раз в жизни видел аиста на воле, не в зоопарке. Он стоял в своем гнезде, как и полагается, на одной ноге, подогнув другую.

Пока поезд шел по Латвии, я не уходил от окна в тамбуре. Ближе к Риге рядом со мной оказался какой-то пассажир, который тоже не отрывал глаз от проносившихся мимо пейзажей, поселков, станций. В какой-то момент я услышал, что он что-то бормочет. Я прислушался и понял, что он ругается про себя, тихо матерится что-то насчет того, что он вот столько уже лет в партии — тра-та-та! — и даже не подозревал, что может быть такое на свете — тра-та-тра-та-та! — и почему же у нас все не так — мать вашу так!? И тому подобное. Меня, пацана, он, видимо, не боялся.

Много позже, оказавшись в эмиграции в Германии, я понял, что меня и других советских больше всего поражало в Латвии. В России люди везде и всячески портят природу, и в экологическом смысле, и в эстетическом. Любые постройки уродуют вид, деревенские ли, городские, и уж тем более — промышленные. И все в России к этому сызмальства так привыкли, что и не представляют, что может быть иначе. А вот в Латвии (перед войной), как и в Западной Европе (где я оказался после войны), люди землю и природу украшают. Я нигде не видел, чтобы деревни, отдельные дома или даже промышленные строения портили бы вид. Такие там дома, такая у них расцветка и архитектура, такая расстановка. Это трудно себе представить, это надо видеть. И в Латвии я впервые увидел подобное...

По Риге я ходил с широко открытыми глазами — пожирал новизну впечатлений. Теперь, после того как я пожил на Западе, я вижу, что уровень жизни, точнее благоустроенности, был в Латвии тогда выше, чем сейчас даже в Германии или Швейцарии — самых благоустроенных странах Запада, которые мне пришлось повидать. Запомнилось удивительное качество и разнообразие сервиса. В магазинах, например, вас в фойе встречали служащие и спрашивали, что бы вы хотели приобрести, и сразу говорили, есть ли у них такой товар. И если товар имелся, вели вас в соответствующий отдел. Служащий сам нес все купленные вами вещи, сам сдавал их в кассу, упаковывал и предлагал, если надо, доставить товар домой, в гостиницу. В больших универмагах продавцы помещали ваши покупки на ленты трансмиссии или в пневматические трубы — и они оказывались внизу, в кассе. В городе были магазины верхней одежды, в которых она хранилась в раскроенном виде, и ее сшивали для покупателей по их меркам. В одном из таких магазинов родители купили мне первый в моей жизни костюм.

Было много кафе, в которых предлагалось множество видов бутербродов, и их можно было брать в неограниченном количестве за одну и ту же плату. О качестве товаров и продуктов говорить не приходится.

Добросовестность и благожелательность. Отец выбрал себе в одном из магазинов полуготовой одежды костюм, оплатил и должен был через какое-то время его получить. Но разразилась война, отец звонит в магазин, чтобы узнать, нельзя ли побыстрее получить костюм? И ему говорят, что он может прийти прямо сейчас, в воскресенье! Мы все приходим в магазин, и нас встречают заведующий отделом и портной, который уже с утра сшивал костюм. Последняя примерка, последняя подгонка — и мы уходим с костюмом!

Все средние и крупные магазины, рестораны и кафе к весне 41-го года были уже национализированы, но продолжали работать как раньше. Во многих из них шефами были прежние хозяева. А маленькие кафе и магазинчики вообще оставались в частных руках. Дело в том, что в Латвии и во всей Прибалтике проводилась политика невмешательства советских властей в привычный ход местной жизни. В отличие от Западной Украины и Белоруссии, которые были первыми присоединены к СССР и где без промедления вводились советские порядки, а «буржуазные» кадры изгонялись.

В Риге 41-го года я встречал различные по отношению к Советскому Союзу настроения. У пожилых людей и студенчества часто можно было почувствовать подспудное недоброжелательство, и в то же время я с удивлением увидел однажды в Риге демонстрацию школьников. Все они были в красных пионерских галстуках и с энтузиазмом пели советские песни. Мы в Москве уже давно стеснялись носить пионерские галстуки вне школы, снимали их, выходя на улицу. В первые дни войны чувство солидарности с советскими людьми проявляли и рабочие. Но после войны, после массовых депортаций латышей в Сибирь и других советских прелестей настроение населения заметно изменилось в антисоветском направлении. Отец с матерью вскоре после войны побывали в Латвии и ощутили эту перемену.

Почему мои родители решились отправиться в Латвию в мае 41-го, когда уже чувствовалось приближение войны с Германией? Помню, как к нам домой пришел Александр Фадеев, с которым отец находился в дружеских отношениях и пригласил специально, чтобы выяснить, не опасно ли ехать? Но Фадеев успокоил отца, что до августа ничего не случится.

Тогда я единственный раз видел Фадеева. И он произвел на меня сильное впечатление. Запомнились голубые глаза, крупное, простое, открытое лицо интеллигента из народа, высокая, статная фигура и мягкая, даже застенчивая улыбка.

Незадолго до отъезда я, находясь на стадионе Динамо, на футболе, впервые в жизни увидел немецкий самолет. Он взлетел, видимо, с Тушинского аэродрома и шел очень низко — пролетел прямо над стадионом. На фюзеляже и плоскостях жирно чернели кресты и свастика. Над стадионом он немного даже снизился, словно хотел посмотреть на игру. Стадион притих, все на трибунах оторвались от футбола и проводили самолет глазами.

Поезд, в котором мы ехали в Ригу, был полон военных, и мама вздыхала — ей не нравилась эта ситуация. За неделю до начала войны, в субботу 14 июня, в рижских газетах было напечатано распоряжение начальника противовоздушной обороны Риги — привести ПВО города в состояние боевой готовности и обклеивать стекла окон бумажными лентами. В понедельник такие ленты уже появились в продаже, и через пару-тройку дней все стекла в городе крест-накрест были обклеены белыми лентами. Мама говорила, что надо паковать чемоданы, но отец и сосед-военный по гостинице в Кемери, с которым отец подружился, успокаивали, что это, наверное, только проверка боеготовности, тренировка...

Тогда же, в ночь с субботы на воскресенье, в Риге прошла операция по аресту и вывозу из города неблагонадежных элементов по спискам НКВД. На другое утро официантки ресторана нашей гостиницы вышли на работу с заплаканными глазами, и от них мы узнали, что ночью по всему городу разъезжали крытые грузовики с солдатами НКВД, которые арестовывали людей, поднимая их с постели, и увозили куда-то на этих же грузовиках. Потом стало известно — в Сибирь! Это были «потенциальные антисоветские, буржуазные элементы», которых до поры не трогали, но брали, оказывается, на заметку. Но и после этого по-прежнему никто из советских постояльцев гостиницы, кроме моей мамы, не верил, что война на пороге.

Я теперь часто вспоминаю ту ситуацию как пример прискорбного человеческого свойства не верить в очевидную неизбежность события, если оно слишком страшное, катастрофическое. Слепота принимает в таких случаях патологический характер какого-то гипнотического ступора. Люди в этом состоянии оказываются неспособны предпринимать самые элементарные меры для своей защиты.

В воскресенье 22 июня мы собрались идти гулять по взморью, по знаменитому, бесподобному Рижскому взморью — дюны тонкого белого песка, заросли пышно цветущей сирени и за ней — кряжистый, опять же на дюнах, сосновый лес. С нами должен был пойти и наш сосед-военный. Утром, до завтрака, я вышел сделать небольшую пробежку по гостиничному парку (я уже тогда начал увлекаться спортом) и с удивлением увидел возле водонапорной башни двух солдат в необычной зеленой форме, с винтовками с примкнутыми штыками. Я хотел было пробежать мимо башни, но они остановили меня и строго велели повернуть обратно. Потом стало известно, что это были срочно мобилизованные латвийские рабочие, которых одели в форму знаменитых «латышских стрелков». Значит и форма была уже припасена. «Стрелки» заменили старую полицию, которой советские власти не доверяли.

Но тогда я еще ничего не понял, и мы с отцом, одевшись по-походному, постучались в номер соседа, с которым договорились идти на прогулку. Сосед встретил нас с мрачным лицом и, ничего не говоря, пригласил в комнату к включенному радиоприемнику, из которого несся странный, хриплый и злобный голос, говорившей о том, что немецкая армия идет освобождать Россию от гнета жидов и коммунистов, которые совершенно замучили русское крестьянство. «Война!» — сказал сосед. Голос принадлежал, очевидно, русскому эмигранту на немецкой службе. Я взглянул на отца и вздрогнул: настолько изменилось его лицо.

Вспоминая потом это время, я поражался, как легковерны были советские люди. Ведь очень многие сразу поверили в правильность сталинского сближения с Германией в 1939 году. И это после года 1938-го, после двухлетней гражданской войны в Испании, когда вся страна горела солидарностью с испанскими республиканцами и ненавистью к фашистам — немецким, итальянским, испанским. Очень многие стремились тогда поехать добровольцами в Испанию, и участники той войны воспринимались как герои. Торжественно принимали вывозимых из Испании детей погибших родителей, жадно ловили новости о войне, победы республиканцев становились праздниками, поражения ввергали в скорбь. Поэты слагали стихи. «Я хату оставил, пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать...» Репортажи Михаила Кольцова, Ильи Эренбурга зачитывались, что называется, до дыр.

И вдруг — встреча Молотова с Риббентропом, гитлеровским министром иностранных дел, торжественное заключение пакта о ненападении, который подавался и воспринимался как союзный договор, аншлаги в «Правде»: «Народы, спаянные кровью!» (русские и немцы, значит), «Война спровоцирована англо-французскими империалистами», «Гитлер — борец за мир!».

Начинается дележ Польши. Все жадно изучают напечатанную в газетах карту с демаркационной линией. Напомню, что первая линия раздела, предложенная немцами, проходила по Висле и доходила до Варшавы, но вскоре была опубликована новая карта с разделением Польши по границам Западной Украины и Белоруссии. Сталин хотел выглядеть благородно: это не аннексия, а воссоединение! мы лишь возвращаем отторгнутые в 1920 году польскими панами западные земли Украины и Белоруссии.

И все приветствуют вступление Красной армии в Польшу и начинают болеть за немецкие войска в их противостоянии с Англией и Францией. Запомнилось, как один наш дальний родственник (и еврей!) возмущался, о чем себе думают англичане и французы (речь шла о создании ими корпуса генерала Вейгана в помощь «белофиннам»), ведь стоит появиться на Западном фронте нескольким нашим дивизиям, и им, французам и англичанам, капут. (В 41-м этот человек пошел добровольцем на фронт и вскоре погиб, как и большинство добровольцев.)

А уж какой был праздник, когда Красная армия вошла в Прибалтику! Запомнился каламбур: «Каунас уже у нас!». Об Испании, о фашистских зверствах, о разрушенной Гернике — забыто начисто, словно ничего этого и не было! Военно-патриотические настроения овладели интеллигенцией.

Помню только одно любопытное исключение. На просмотре в Доме кино документального фильма о финской войне я сидел рядом с супругами Пастернаками, точнее, рядом с женой поэта Зинаидой, и когда начались финальные кадры о победе Красной армии, я услышал, как она проворчала: «Ну конечно, наши обязательно побеждают!...» И я возмутился про себя: «Так ведь Красная армия действительно победила!».

Того, что победа эта была очень кислая, что наша армия продемонстрировала в той войне удивительную слабость, что и стало главным аргументом для Гитлера в его решении напасть на Россию, я тогда, естественно, не знал.

Двадцать первого июня, узнав о войне, родители спешно собрали вещи и вызвали такси, чтобы ехать в Ригу. Когда такси подъехало, я с удивлением увидел, что шофер одет в зеленую форму «латышских стрелков». Но удивление переросло в изумление, когда таксист, доставив нас в Ригу, к латвийскому отделению Союза писателей, отказался взять деньги за работу. «В такой день я не могу с советских людей брать деньги!» — сказал он торжественно.

В Риге улицы также патрулировались «латышскими стрелками», рабочими в зеленой форме. Полиции совсем не было видно. Когда начинались воздушные тревоги, зеленые «стрелки» сурово покрикивали на прохожих, чтобы они побыстрее уходили в убежища.

В Союзе писателей отец хотел связаться с чиновником, принимавшим нас по приезде в Ригу, но сотрудники Союза, опустив глаза, сказали, что этого человека нет в городе. Мы поняли, что он попал в число неблагонадежных и сейчас держит путь в восточном направлении.

Вопрос с отъездом в Москву оказался проблемным, и мы еще примерно неделю просидели в Риге, живя в гостинице.

Через день-два после начала войны в местном отделении Союза писателей мы стали свидетелями удивительной картины. В фойе была вывешена карта военных действий, и на ней красными флажками отмечалась линия фронта. Сведения поступали из официальных военных инстанций. И вот, придя в Союз, мы увидели возле карты возбужденную толпу писателей и сотрудников Союза. Флажки вдоль литовско-немецкой границы были слегка отодвинуты вглубь Литвы, но на польско-немецкой границе клином глубоко врезались в немецкую зону и упирались в Варшаву.

Все поздравляли друг друга: «Прорыв к Варшаве! Ну вот, а мы испугались. Все в порядке, как и следовало ожидать». И мы уже не волновались, когда вечером завыли сирены воздушной тревоги.

Но налеты и воздушные тревоги случались все чаще и становились продолжительней. Чтобы пройти небольшое расстояние, надо было тратить порой несколько часов: только давался отбой, и мы выходили из укрытия, из какого-нибудь подъезда, проходили сотню-другую метров, как опять начинали выть сирены. Похоже, на немцев не действовал советский прорыв под Варшавой... Ночами город сотрясался от стрельбы зенитных орудий, в небе не затухал фейерверк разрывов и трассирующих пуль. Иногда раздавались мощные, глухие взрывы и вздрагивала земля. Это уже падали где-то немецкие бомбы! Латыши с удивительным бесстрашием и хладнокровием относились к налетам. В первые день-два они еще быстро покидали улицы, когда начинали выть сирены, а потом стали стремиться пройти как можно дальше в нужном им направлении, и «латышские стрелки» чуть ли не прикладами загоняли людей в подъезды. Ночью в бомбоубежища почти никто не шел, и мы тоже оставались в гостинице, любовались разрывами зенитных снарядов и трассами пулеметных очередей. В доме напротив в открытых окнах, на подоконниках, свесив ноги наружу, сидели латыши и глазели на небо. Некоторые сидели в исподнем. Мне очень хотелось увидеть взрыв, падение немецкого самолета, но ни разу не пришлось.

Когда мы вернулись в Москву и там в начале июля впервые началась ночная воздушная тревога, которая, как сообщили наутро газеты, оказалась учебной (сталинские штучки), я был поражен, увидев панику, охватившую москвичей. Под нашим «домом писателей» в Лаврушинском переулке, что напротив Третьяковской галереи, было единственное в округе бомбоубежище, и туда устремились толпы взъерошенных, кричащих людей, с детьми, с узелками. В дверях, конечно, возникла давка. По рижской привычке мы в бомбоубежище тогда не пошли и впредь не ходили. «Лучше под бомбой погибнуть, чем в давке», — говорил отец.

А в Риге в июне мы однажды увидели немецкие бомбардировщики воочию. Во время обычной дневной воздушной тревоги мы с отцом зашли под карниз ближайшего подъезда и стали ждать отбоя. Но вдруг над городом, над нами, с Запада, то есть со стороны фронта, на бреющем полете пронесся тупорылый советский истребитель (такие тогда были на вооружении), за ним — другой. Они явно «героически» удирали с поля боя! Стало тревожно... Там, откуда прилетели истребители, залаяли зенитки, застучали крупнокалиберные пулеметы, и вскоре — никогда этого не забыть! — из-за домов, на сравнительно небольшой высоте стали выплывать черные, с крестами и свастиками немецкие бомбардировщики. Мне казалось, что я вижу, как поблескивают стекла их кабин! Шли клиньями, в строгом порядке, один клин, другой, третий...

И вдруг под самолетами начали раскрываться белые колпачки. «Парашютисты!» — закричал я. «Нет, — сказал отец. — Это разрывы зенитных снарядов...» И почему-то все разрывы, словно нарочно, ложились то ниже, то выше самолетов. После войны, изучая зенитную артиллерию на военных занятиях в МГУ, я узнал, что при той технике ведения огня, которая применялась Красной армией, сбить самолет наши зенитки могли только случайно.

Вскоре там, куда улетели немецкие бомбардировщики, стали раздаваться тяжелые взрывы, и из-за домов начало подниматься огромное, в полнеба, облако пыли и дыма. Немцы бомбили что-то на окраине города. Земля поднималась и опускалась при каждом взрыве, и я боялся, как бы дома не начали рушиться.

Вы спросите, а что же сталось с победными флажками на карте, под Варшавой? Да карта исчезла! В Союзе писателей глухо шептали, что немцы взяли прорыв в клинья.

В семидесятых годах в эмиграции появилась книга беглого чекиста Суворова, в которой он доказывал, что Сталин первым стал готовиться к войне с Германией и первым начал войну. Ему возражали, развернулась дискуссия. Не знаю, кто тут прав, но события, которым я был свидетелем: переполненные военными поезда, приведение за неделю до войны ПВО Риги в боевую готовность, «зачистка» Риги от неблагонадежных латышей и флажки на карте под Варшавой — все это говорит по крайней мере о том, что официальное утверждение о неожиданности нападения Германии на СССР — примитивная советская ложь, призванная оправдать сокрушительное поражение Красной армии и всего сталинского режима в первый год войны.

Между прочим, отец рассказал мне, что весной 41-го года на традиционном приеме в Кремле выпускников офицерских училищ Сталин неожиданно для всех поднял тост не «за мир во всем мире», как он это делал раньше, а за «приближающуюся эпоху революционных войн». Не думаю, что у отца была ложная информация.

Мы выехали из Риги примерно через неделю после начала войны. В Москве отец узнал, что уже на следующий день в Риге московский поезд прямо на вокзале перед отправлением был обстрелян немецкими истребителями, и людям пришлось спасаться от пуль под перронами и вагонами. Были убитые и раненые. А еще через несколько дней немецкие войска взяли Двинск (Даугавпилс) и перерезали железную дорогу на Москву.

В июле родители присоединили меня к коллективу детского лагеря Литфонда Союза писателей, и вместе с ним я отправился в эвакуацию, в Татарскую АССР, в поселок Берсут на Каме, немного выше Чистополя. Добирались мы туда весьма романтично: на поезде до Казани, а далее — на пароходе до Берсута. Из-за анархии, царившей в стране в первые месяцы войны, на пароходе нас кормили черным хлебом с черной икрой! Среди эвакуируемых писательских детей выделялся Тимур Гайдар, отец нашего главного реформатора Егора Гайдара. Он был одним из самых старших и носил имя героя популярного перед войной фильма «Тимур и его команда», снятого по повести его отца, Аркадия Гайдара. То есть отец дал имя своему герою по имени сына, что было не очень-то уж умно, так как обрекало сына на шальную славу. И эта слава явно вскружила ему голову, хотя он мало походил на своего кинематографического тезку, бегавшего этаким маленьким фюрером в коротких штанишках с красным галстуком. Тимур реальный щеголял в брюках клеш и тельняшке, имел сочные красные губы жуира и норовил держать под руками сразу двух девушек, сущий Жора из Одессы. Впоследствии он, как известно, стал спецкором «Правды» на фронтах борьбы с американским империализмом и дослужился до звания контр-адмирала, сухопутного, от прессы. Не случайно, видимо, с юности имел тягу к тельняшкам!

Берсут оказался маленьким, в несколько домов, поселком на берегу Камы. Нас разместили неподалеку, в пустующем доме отдыха, расположенном на краю высоченного утеса. От дома отдыха вниз к реке шла деревянная лестница, с площадками и скамейками для отдыха. На холмах, подступавших к реке, простирались бескрайние заповедные сосновые леса. Место прекрасней трудно было себе представить.

Кроме Тимура Гайдара среди приметных обитателей интерната я помню Стасика Нейгауза, сына Генриха Нейгауза, и приемного сына Пастернака. Стас играл нам на пианино «Гоп со смыком» и прочие «классические» вещи. Как я понимал, он не хотел тогда становиться музыкантом, считал себя недостаточно талантливым. Настоящим талантом он почитал своего старшего брата, умершего перед войной от туберкулеза. В Берсуте находились также братья Ивановы, Кома (Вячеслав) и Миша, сын Исаака Бабеля, усыновленный Всеволодом Ивановым, когда последний женился на бывшей жене Бабеля. Среди девочек — дочь поэта Сельвинского, Татьяна, Тата. Был приемный сын Василия Гроссмана — Михаил, трагически погибший в 42-м году в Чистополе. Было также и несколько «иностранных» детей. Дочь Бертольда Брехта, Кони Вольф — сын немецко-еврейского писателя Фридриха Вольфа, потом ставшего известным в ГДР режиссером. (Его брат «Миша», Маркус Вольф, был всемирно знаменитым шефом «Штази».) Находился в интернате и Алексей Баталов, с которым я пересекался еще в детстве, ходил в один детский сад, так как жили мы в одном доме (в первом доме писателей в Нащокинском переулке на Арбате).

Время в Берсуте мы проводили замечательно — купались, играли в футбол, катались на лодках, ухаживали за нашими девочками, писательскими дочками.

Управляющим «Интерната Литфонда», как стало называться наше сообщество, был некто Хохлов, служивший до войны директором дома отдыха Литфонда в Ялте, а ранее — боцманом на черноморском флоте. Он очень любил по-отечески обнимать великовозрастных писательских дочек, особенно когда был в подпитии. И великовозрастные ребята ему однажды отомстили: вывесили на дверях его кабинета бумагу с текстом: «Берегитесь, пис. дочки (писательские дочки): здесь Х.У.И.! (Хохлов, управляющий интернатом)». Писательские были все-таки сынки. Хохлов объявил нам: «Узнаю, кто написал — морду набью!». Но, слава богу, не узнал. Тогда я познакомился и с еще одним важным сокращением: «жёписа» — жена писателя. (Это сокращение широко вошло затем в язык «творческой интеллигенции» для обозначения характерного типа писательских жен, стоявших на страже престижа своих великих мужей, идентифицирующих себя с ними.)

Но беспечное наше времяпрепровождение в Берсуте однажды перебила встреча, напомнившая нам о действительности. Мы как-то лежали у реки, загорали, а вдоль по берегу, по тропинке шел старик с посохом в руках, согбенный, седой, с котомкой за плечами. Поравнявшись с нами, остановился, спросил, откуда мы. Узнав, что из Москвы, вдруг сказал:

— Да, война! Немец наступает. Я, ребятки, на германской воевал. Я немца знаю. Тогда у него на плечах французы с англичанами висели, и то он нам прикурить давал, а теперь — один на нас навалился. Не выдюжить нам. Погибла Россия!

И пошел дальше.

В один из дней августа, ближе к вечеру, на горизонте, там, куда текла Кама, заполыхали голубые зарницы. Такое было впечатление, что за горизонтом шла грандиозная битва. Я больше никогда не видел таких зарниц. Было немножко жутко — что-то апокалипсическое... Все в лагере, и взрослые, и дети, вышли на утес над Камой и, как завороженные, смотрели на «сражение» зарниц. Ночью разразилась сильная гроза и ливень. Утром небо снова расчистилось, но воздух похолодал и впервые запахло осенью. А днем из Чистополя пришел пароход, на котором приплыли два представителя Литфонда и привезли распоряжение — всему лагерю сворачиваться. Младшие группы должны были отправиться в Чистополь, а старшие — в закамские деревни помогать убирать урожай.

Через несколько дней мы, ребята и девушки старшей группы, рано утром переправились на катере на другой берег Камы, погрузили пожитки на подводы, высланные к нам из местного колхоза, и пошли за ними луговой дорогой к месту назначения.

Запомнились названия деревень, в которых мы жили и работали: Большой Толкиш и Малый Толкиш — татарские названия. Берсутская лафа резко оборвалась. Настали для нас, барчуков, трудные времена: тяжелая работа в поле, на огородах, ночевки в пустующих школах на соломе, без электрического света, и — не виданное нами питание: каша из какого-то крупнорубленого зерна с лампадным маслом и молоко с грубым черным хлебом. От недостатка витаминов мы покрылись язвами — инфуземами.

Поздней осенью нас из колхоза перебросили в Чистополь, куда вскоре эвакуировались и многие писатели, по возрасту не подлежавшие мобилизации, или их семьи. Приехали и мои родители. И в Чистополе я уже хорошо понял, что это такое — эвакуация и война, Россия советская и сталинский режим.

Жизнь в глухой провинции потрясала своей примитивностью и неустроенностью. Тогда я впервые осознал, что Москва по сравнению с остальной страной — иное государство, неизмеримо более цивилизованное и благополучное. В Чистополе мы попали в ХIX век, если не дальше. Старые, деревянные, осевшие в землю дома царских времен, неасфальтированные грязные улицы, отсутствие машин, водопровода, канализации. За водой мне приходилось ходить с ведрами и коромыслом к колодцу за несколько кварталов от дома, в любую погоду, да еще обратно дорога шла в гору, зимой — часто обледенелая. Электрический свет давали только на несколько часов в сутки и с частыми перебоями. Не было и керосина. Освещались самодельными масляными коптилками: баночка или бутылка с грубым растительным маслом (которым каша сдабривалась) и фитиль из веревки. Спичек не было, огонь добывали древним способом: с помощью зазубренной железяки — кресала, кремня и трута (жженой тряпки). Чиркали железкой по кремню, искры падали на трут, он начинал тлеть, и его раздували до огня.

В промежутках между работой в колхозах работали на лесосплаве. Старшие ребята зацепляли стволы канатами, а младшие, и я в их числе, тащили под уздцы лошадей, которые вытягивали стволы из воды. За нами, «наездниками», эти лошади закреплялись. На них мы через город приезжали на место работы и уезжали. Седел не было. Набивали на задницах кровавые мозоли. Причем если на работу лошади еле плелись, то с работы в предвкушении кормежки норовили переходить в галоп, при котором мы подвергались риску оказаться на земле.

Железная дорога к Чистополю не подходила, связь с миром шла в основном по воде, по Каме, и когда она замерзала, город оказывался отрезанным от мира на долгую зиму — на четыре-пять месяцев. Транспорт в городе — лошадь с телегой. Причем лошадь колхозная: грязная, тощая, едва передвигающая ноги.

С зимы 41-го начали мы уже и подголадывать, пришлось отведать котлет из картофельных очисток. Только на вторую военную зиму писательскую колонию стали подкармливать литерными пайками.

Этот ужас отсталости и запустения на фоне прежней столичной жизни и пропаганды о сказочных успехах сталинской индустриализации приводил в тяжелое недоумение. А я еще незадолго до того побывал в Латвии!

Местное население относилось к нам, эвакуированным, с открытой враждебностью. Нас называли «выковыренными». «Вот погодите, — можно было услышать на улице, на базаре, — немцы придут, мы вам покажем!» (или: они вам покажут!). Татары выражались еще определеннее: «Будем всех русских резать!». Когда осенью 42-го года пронесся слух, что немцы высадили десант под Казанью, властям пришлось ввести в городе комендантский час и пустить по улицам патрули, чтобы действительно не начали резать. В газетах в это время писали: «Весь народ, как один человек, поднялся на защиту родины!».

Сильное беспокойство вызывали слухи о дезертирах, бежавших с фронта. В поисках дезертиров в дома по ночам стали врываться патрули НКВД. Пришли и к нам, и, несмотря на документы отца, устроили обыск, заглядывали под кровати.

Мы, дети и подростки, конечно, легче переносили все эти негативные впечатления, но взрослые страдали, особенно женщины, жившие в эвакуации без мужей. Было несколько случаев самоубийств женщин. Недалеко от нас в городке Елабуга, еще более захолустном, чем Чистополь, в августе 41-го повесилась Марина Цветаева.

Все взрослые рвались назад — в Москву. Лучше уж погибнуть под бомбами, чем вести такую жизнь! Москвой грезили. Если в кино показывали Москву, в зале раздавались стоны и плач. На людей, получавших разрешение на поездку в Москву, были такие случаи, смотрели, как на счастливцев.

И страшнее всего было, конечно, евреям. Ведь до Сталинграда никто не мог знать, чем кончится война, и в случае победы Германии евреям трудно было рассчитывать на спасение. Они могли ждать расправы с любой стороны, не только с немецкой. Мысли об этом изредка прорывались и у моих родителей. Сейчас иные патриоты утверждают, что «все советские люди с самого начала были уверены в победе», но это или ложь, или обман памяти.

В эвакуации я впервые узнал и о том, что такое колхозное сельское хозяйство. Каждое лето и осень интернат посылали в деревню помогать колхозникам. Мы увидели, как гибнет урожай на корню, как его разворовывают сами колхозники, и с какой неохотой они работают.

Но более всего угнетало немецкое наступление. Ведь пропаганда перед войной внушала, что Красная армия непобедима, никогда не допустит врага на родную землю, что передовой, прогрессивный строй всегда побеждает строй реакционный. Социализм в СССР был самым передовым строем, а нацизм — самым реакционным, и вдруг — разгром!

И в тылу почти все думали только о том, как бы получить «броню» (от армии) для себя или своих близких — не жаждали защищать «родину и социализм». Об этом открыто говорили, подделывали метрики детям — омолаживали их.

На операции «омоложения» попался один из ребят нашего интерната — некто Слава Бобунов, «Бобун» — здоровенный и циничный тип. Его мать за взятку обновила сыну метрику, сделав его года на три моложе, а он был уже тогда, как шкаф, и в военкомате заподозрили обман, заставили Бобунова пойти на медкомиссию. Врачи после исследования его половых органов дали заключение, что он старше своей метрики, после чего Слава с матерью исчезли из Чистополя. Вообще это была потрясающая семейка. Они жили в лаврушинском доме писателей. Бобунов-отец, совершенно серая личность, числился писателем, хотя никто не знал, что он написал. Одновременно он был чем-то вроде прораба на стройке дома писателей и получил в нем квартиру, причем в самом почетном, третьем подъезде. Мраморный вход, лифтерша, квартиры многокомнатные с несколькими балконами. Писателей даже по подъездам сортировали! В третьем подъезде жили К. Федин, И. Эренбург, К. Тренев, В. Вишневский, В. Катаев, Н. Погодин, В. Иванов. Пастернак жил, между прочим, в четвертом, рядовом подъезде. Потом выяснилось, что у Бобунова замечательная библиотека, но говорили, что пополнял он ее за счет библиотек арестованных писателей, и в конце концов стало ясно, что он из писателей, что называется, в штатском. И от фронта он сына уберег, устроив его адъютантом к какому-то генералу.

Но вернусь в Чистополь. В городе во главе молодежных групп стояли наиболее физически сильные и смелые парни, неформальные, как сейчас говорят, лидеры — «короли», как их звали тогда. Такой король был и во главе всей молодежи города. В парке все перед ними расступались, с почтением смотрели на него и слушали, на танцплощадке девушки считали за честь, если король приглашал их на танец. Взрослые ребята говорили, что и от особого его внимания девушки не могли отказываться, а их кавалеры, если таковые имелись, должны были терпеть и гордиться! Король был и у нас в школе — один из учеников десятого класса. Очень симпатичный и благородный был, между прочим, парень. Когда я подрался с местным учеником моего класса, король его подбадривал, но сам не встревал и другим местным не позволил. И вот однажды в коридоре школы после занятий вспыхнула, уж не знаю из-за чего, ссора между королем и его одноклассником из нашего интерната Гальпериным, евреем. Неожиданно ссора перешла в драку. У меня сердце в пятки ушло. А Гальперин, тихий, интеллигентный парень, стал бесстрашно, я бы даже сказал — спокойно, наносить удары королю, и тот оказался на полу! Встал, признал себя побежденным и пошел с Гальпериным из школы. Мы все тронулись следом. И я услышал, как король сказал, попросил своего противника и на нас обернулся: «Учителям ничего не говорить! Идет?». Гальперин с готовностью согласился. И все.

Но меня эта драка поразила. В городе, в котором местное население с трудом терпело «выковыренных», где, похоже, и милиции не существовало, какой-то смирный московский еврей проявляет такое мужество, почти героизм! Я так и не смог тогда этого понять. Лишь после «шестидневной войны» в Израиле осознал, что таких евреев, как Гальперин, было, видимо, немало в еврейской диаспоре в Европе; и именно такие люди первыми эмигрировали в Палестину и обеспечили фантастические победы Израиля над превосходящими силами свирепых врагов.

Однако как появляются такие люди среди нацменьшинства, веками живущего в унижении, мне и до сих пор не совсем ясно. Хотя мне-то меньше всего надо было бы удивляться: ведь мой отец был из той же породы! Но он свои подвиги совершал до моего появления на свет, и рассказы о них так не впечатляют, как события, случающиеся на твоих глазах.

Хочу еще заметить, что жизнь в Чистополе в мои самые восприимчивые годы заронила во мне зерно уважения к тяжелой народной жизни. Много дала мне в этом отношении и работа в колхозах, и жизнь в старинном городе, в доме-избе с русской печью, в которой мать готовила, вспоминая свое детство в псковском селе и подучиваясь у соседей. С тех пор мне кажется, что вкуснее не ел я блюд, чем из той печи: щи, жаркое с картошкой, картошка топленая в молоке, каша с грибами и даже хлеб мать вынуждена была сама печь. Я мелко рубил поленья для печи, а мама мастерски шуровала в ней рогатым ухватом. И обогревала нас эта печь хорошо. Помню, как в свирепые морозы серый кот, доставшийся нам вместе с квартирой, ночью спал в печи! Подходим утром к печи, а он сидит там и смотрит невинно: разве мне нельзя погреться?

И еще полюбил я на всю жизнь большие реки с их высокими берегами-утесами, на Каме — желтыми, песчаными, на Волге — белыми, меловыми, и с заливными до горизонта лугами, со смолистым, отдающим нефтью запахом воды, с протяжными, гулкими гудками пароходов... Теперь уже Волга и Кама изуродованы гигантскими водохранилищами — не река и не озеро.

С фронта тем временем приходили пугающие вести о взятии немцами все новых городов и районов. Курсировали и глухие слухи о том, что солдаты массами сдаются в плен. Стал известен сталинский приказ «Ни шагу назад!», в связи с которым были введены знаменитые заградительные отряды, стрелявшие по отступавшим красноармейцам.

Помню и рассказы людей, приехавших из Москвы, о знаменитой панике там 15—17 октября 41-го года, когда группа немецких танков прорвалась на самую окраину Москвы. Жители бросились вон из города. За место в поезде или машине убивали друг друга. В то же время из подмосковных деревень в Москву приезжали крестьяне с телегами грабить оставленные квартиры. Сталин бежал из столицы в неизвестном направлении, и три дня в Москве не было советской власти.

Георгий Владимов, с которым мы тесно дружили в 50—60-е годы, писал тогда мемуарную книгу для одного из генералов, оборонявших Москву. И этот генерал (забыл его фамилию) рассказывал Владимову, как в дни октябрьской паники они вывезли своих раненых к шоссе, ведшему из Москвы, и никак не могли остановить какой-нибудь грузовик или автобус, чтобы погрузить в него раненых. Машины неслись на предельной скорости и не останавливались. Тогда генерал приказал выкатить к дороге противотанковую пушку и выстрелить по какой-нибудь машине. Выстрелили, образовался затор, поток машин остановился, и раненых разместили по машинам. Потом солдаты генерала стащили с дороги подбитую и поврежденные в столкновении машины, и паническая гонка возобновилась с новой силой.

После был сочинен миф, что немецкие танки, прорвавшиеся к Москве, были уничтожены самолетами-штурмовиками, однако участники обороны Москвы рассказывали, что у них просто кончилось горючее, и танкисты ушли назад пешком. Если бы немецкие войска не «растаяли» к тому времени в безбрежных просторах России, они могли бы взять тогда Москву, что называется, голыми руками.

Приехавший из Москвы писатель Анатолий Глебов с волнением говорил отцу, что если немцы будут все-таки остановлены и удастся заключить мир (о полной победе тогда никто и не помышлял!), то все в стране должно измениться: режим оказался гнилым, и больше так жить нельзя!

Подобные высказывания я слышал от взрослых до самого конца войны. Видимо, большинство людей верило, что после войны «все должно измениться». Думаю, что эта вера многим помогала жить и воевать.

В первые два года войны все надеялись также на какой-то сепаратный мир с немцами. Зимой 41—42 годов Сталин вселил такую надежду своими сенсационными словами о том, что война продлится еще недолго, месяц-другой, ну, может быть, «полгодика-годик». После этого пошли слухи, что с немцами в Швеции ведутся тайные переговоры о сепаратном мире. Под Москвой немцы были все-таки остановлены, блицкриг не получился, и возникли основания для торга.

Весной 42-го смерть добралась и до нашего интерната. Сначала умерла от паратифа (или возвратного тифа) одна из наших девушек. Хоронили ее всем интернатом. На кладбище гроб сорвался с веревок в могилу, крышка отскочила, тело вывалилось, заголившись. Все дико закричали и ринулись от могилы. Я тоже было побежал, но откуда-то взявшееся чувство долга остановило меня, я вернулся и, сжимая свои нервы из последних сил, стараясь не смотреть на голое тело девушки, спрыгнул в могилу. За мной прыгнул Хохлов, управляющий интернатом, потом еще кто-то. Вместе мы водворили труп в гроб, надвинули крышку...

Вскоре случилось и кое-что пострашнее. Наши старшие ребята, которым предстоял призыв, проходили военную подготовку в городском военкомате. Во дворе военкомата валялся трехдюймовый снаряд. Что только ни делали с ним ребята! Пытались отвинтить взрыватель, били зачем-то по нему кирпичом. Если он пустой, зачем бить, а если не пустой?!... Каждая группа занимающихся в перерывах возилась с этим снарядом, который попал в военкомат, наверное, как учебное пособие. И вот в один не прекрасный день, когда на занятиях была группа из нашего интерната и ребятам надоело возиться со снарядом, сын Василия Гроссмана от первого брака, Миша Губер, добрый, всеми любимый парень, взял снаряд на плечо и понес его к стене, где он обычно валялся. И не стал его класть на землю, а сбросил с плеча. И снаряд взорвался! У него не был вывинчен взрыватель! Мише оторвало обе ноги, и он вскоре умер от потери крови. Всего убило шестерых ребят и ранило почти всех, кто был во дворе. Опять похороны, от которых мы быстро взрослели...

Уму непостижимо, как можно было привезти этот снаряд в военкомат и не обезвредить его!

В Чистополе в первую зиму 41—42 года я по воле случая познал, что это такое — ГУЛАГ. Родители, приехав в Чистополь, получили поначалу комнату в доме при школе, где жили учителя, и я перебрался к ним из литфондовского интерната. Но к зиме школа была неожиданно занята под пересыльную тюрьму. Комнаты наши выходили окнами во двор — и мы стали невольными наблюдателями тюремной жизни. Видели, как зэки по двое носили на палках, на плечах котлы с едой и параши, как формировались, уходили и приходили колонны зэков, видели вблизи черные, жуткие лица этих несчастных, существ словно из какого-то другого, страшного мира, слышали омерзительную тюремную ругань и знаменитую команду: «Шаг влево, шаг вправо...»

Видел я однажды, и как надзиратель бил зэка. Посреди двора стояли трое заключенных и надзиратель. Вдруг какая-то судорога прошла по группе, и один зэк упал на грязный снег, надзиратель несколько раз ударил его сапогом. После этого два других заключенных поволокли своего товарища по двору, а надзиратель деловито пошел в другую сторону.

Запомнилась еще широкая улица в сумеречном зимнем свете и — приближающаяся широкая черная колонна зэков. Впереди — командиры на конях, по бокам колонны — солдаты в тулупах и валенках с винтовками наперевес, с собаками на поводках. Зэки — в жидких бушлатах и ботинках. Звучит команда, и колонна останавливается. Скрипят, открываются ворота — и колонна начинает втягиваться во двор, замкнутый с четырех сторон школьными домами.

Шла тяжелейшая война, каждый человек был на вес золота, а тут всякий день уходили на Восток огромные колонны живой силы, и колоннам этим, казалось, не было конца. Столько в стране было преступников, армии преступников? Все это было дико и непонятно.

Познание ГУЛАГа было для меня чрезвычайным событием. Я словно побывал в аду, и ад этот вновь, как и впечатления 37-го года, отпечатался в моем подсознании. Все другие негативные впечатления, которыми столь богата была советская жизнь, и моя в том числе, ложились потом на этот фундамент.

Мое антисоветское воспитание продолжил отец. Тоскливыми вечерами, гуляя со мной по улочкам Чистополя, изливал он душу, рассказывая о том, как «гибла революция» из-за борьбы вождей, как эта борьба помогла Сталину, серому, мелкому и злому человеку, захватить всю власть и повести дело к нынешнему «страшному финалу». Отец думал, как он потом мне признался, что я по молодости лет (мне было тогда 14) не буду глубоко воспринимать его рассказы и рассуждения. А я наоборот жадно слушал! И тогда, задолго до всякого самиздата, узнал все перипетии сталинского восхождения. Я сознавал, что отец говорит правду, и понял, каким чудовищем был Сталин, и что бесконечные колонны зэков состояли из жертв его параноидального режима. Как и разгром на фронте был следствием этого режима.

Между прочим, тогда отец поведал мне и о том, что он считает своей смертельной ошибкой, что в 23-м году, уйдя с партийной работы, не ушел и из партии. «Ума не хватило!» — казнился отец. Ему надо было, объяснял он, много читать, учиться, приобщаться к культуре: ведь он не имел за плечами никакого образования! Оставаясь же в партии, он вынужден был сидеть на бесконечных партсобраниях, участвовать в партийно-писательских интригах, а потом еще и в партийных чистках, предварявших 37-й год. Многие в середине 20-х годов, после смерти Ленина, чувствуя, что «дело идет не в ту сторону», рассказывал отец, выходили из партии. Тогда это еще можно было делать. Оставшись в партии, отец не смог реализовать себя по-настоящему, использовать весь свой жизненный опыт.

После тех бесед, как уже упоминал, я впервые начал думать о судьбе революции, страны и читать Ленина, беря его томики из городской библиотеки. Тогда мне впервые пришла в голову мысль, что необходима какая-то новая революция, новая и по характеру. А я был в том возрасте, между 14—15 годами, когда мечты и идеи вспыхивают бурно и завладевают всем твоим существом. К счастью, ненадолго! Тогда же я твердо решил, что быть мне революционером, чтобы создать в стране человеческую жизнь и смести всю наросшую скверну. Прочел, проглотил «Что делать?» Чернышевского и, следуя Рахметову, принял обет не связывать себя ничем, что может мешать революционной борьбе: женщинами, любовью, семьей и т. п. А меня, как назло, в ту пору стало тянуть к девочкам. Юбки, ножки, сапожки (тогда девушки ходили в грубых коротких сапогах, и это им очень шло!) волновали и мучили своей недоступностью. И я метался между революционным обетом и приступами чувственного умопомрачения. И революционная идея скоро потерпела полный крах в этой борьбе!

В июле 1943 года вся колония писателей из Чистополя была возвращена в Москву. Исход войны был предрешен, и Москву не бомбили. Возвращались мы на специально зафрахтованном пароходе. Это было очень приятное путешествие — Кама, Волга, Ока, река Москва. Две верхние палубы и соответствующие каюты первого и второго классов были «оккупированы» писателями и их семьями. В первом классе ехали «классики» советской литературы, во втором — все остальные, а нижняя палуба и третий класс были предоставлены народу, т. е. обычным пассажирам. Там царили теснота, мешки, грязь, вонь, плач детей — царила «немытая Россия».

На пароходе плыли не только писатели, жившие в Чистополе, но и специально приехавшие из Москвы или с фронта, чтобы помочь своим семьям с переездом. Таким образом, на пароходе собрался едва ли не весь цвет тогдашней советской литературы. Я помню Леонида Леонова, Павленко, Тренева, Вс. Иванова, Исаковского. Плыл на пароходе и Борис Пастернак, также живший во время войны в Чистополе. Читал даже у нас в интернате, на писательских посиделках, свои переводы из Шекспира. Мы, дети, сидели на полу и тоже слушали. Так вот, на пароходе Пастернак стал героем яркого эпизода.

Семья Павленко — писателя, особо приближенного к Сталину, — ехала с собакой, здоровенным, как теленок, догом. Держать собаку во время войны, да еще такую огромную, мог позволить себе, конечно же, только близкий ко двору писатель: было чем кормить! Кто читал воспоминания Надежды Мандельштам, может вспомнить это имя — Павленко. Н. Мандельштам описывает, как он, приглашенный чекистами, подсматривал в дверной глазок за допросом Осипа Мандельштама, а потом рассказывал, каким якобы жалким и трусливым выглядел Мандельштам.

Так вот, в один из прекрасных дней нашего путешествия дог Павленко наложил на палубе кучу, причем соответствующую своим габаритам. Уложил ее на самой середине. Движение фланировавших по палубе писателей остановилось. Перед кучей скопилась толпа.

— В чем дело? — напирали сзади неосведомленные.

— Безобразие! — возмущались передние. — Надо пойти за капитаном!

Но... никто не шел: каждый писатель ждал, что пойдет кто-то другой, менее великий. Из невеликих, конечно же, нашлось бы много желающих услужить, однако они робели: знали, из-под чьей собаки куча! Боялись быть неправильно понятыми: будто бы имеют какие-то претензии к хозяевам по этому поводу. Надо заметить, что членов семьи Павленко в этот момент на палубе не было.

Итак, воздух на палубе был подпорчен, да и стоять перед кучей говна, словно на митинге, было как-то нелепо. И писатели стали тихо расходиться по своим каютам и задраивать окна. Палуба опустела. Один я замешкался (дежурил по амурной части около одного окошка!) и стал свидетелем исторической сцены. Я вдруг увидел, что на палубе появился Борис Леонидович Пастернак с детским совочком и щеткой в руках. Пастернак подошел к куче и, вздыхая и воротя нос, начал сгребать кучу на совок, потом выбросил ее за борт и удалился, покачивая головой и смешно двигая своими лошадиными челюстями.

Через несколько минут приоткрылось какое-то окно, кто-то выглянул на палубу (в каютах все же было душно, да и скучно сидеть!) — увидел, что кучи не стало, и, обрадовавшись, скрылся. Приоткрылось другое окно, третье — и писатели с достоинством стали выходить на палубу. Променад возобновился.

Впоследствии, уже взрослым, осознав всю символику этого эпизода, я шутил, что из всех писателей, «строителей коммунизма», один лишь Пастернак оказался годным для коммунистического общества, оказался настоящим коммунистом!

Предвижу вопрос, где находился мой отец во время описанного эпизода? Его не было на палубе, он в променадах не участвовал, проводил время либо сидя с мамой на скамейке, на баке, либо на верхней, служебной палубе, так как в первый же день познакомился и подружился с капитаном, представившись бывшим матросом, а потом завязал дружбу и со всем экипажем. Рассказывал им о парусном флоте и об английском океанском. Матросы слушали, открыв рот, смотрели на отца с восхищением, и ему уже ни в чем не было отказа.

За несколько дней до прибытия нашего парохода в Горький город подвергся налету немецкой авиации. Это был последний в ту войну налет на тыловой город. Бомбардировщики, как говорили, летели на Москву, но встретили там плотный заградительный огонь и, обойдя столицу, атаковали Горький. Им удалось разрушить стратегический железнодорожный мост через Волгу. На пароходе у нас шутили, что если бы мы приплыли в Горький на пару дней раньше, то мог бы погибнуть весь цвет советской литературы! Всех поразило, что за кратчайший срок был воздвигнут временный мост, опоры которого были сложены из деревянных железнодорожных шпал. Власти проявляли тогда еще немалую энергию и организованность.

Энергичной и бодрой выглядела после Чистополя и жизнь в Москве. Правда, вид столицы портили многочисленные инвалиды войны, калеки. Во всех людных местах эти горемыки, кто без руки, кто без ноги, бойко торговали папиросами и пачками «мягкого табачка». В провинции в войну почти все курили махорку. Милиция имела приказ инвалидов войны не трогать. Часто встречались в Москве и дома-калеки с отколотыми углами или проваленными крышами — следы немецких бомбардировок.

Вскоре после нашего возвращения начались бои на Курской дуге, но в Москве были уверены, что они закончатся поражением немецких войск, что и случилось. Все понимали, и немцы, видимо, тоже, что война бесповоротно проиграна Германией.

После победы под Курском советские войска на всех фронтах перешли в контрнаступление, и начались знаменитые салюты в честь освобождаемых городов. С крыш домов палили крупнокалиберные зенитные пулеметы, включались все прожектора ПВО, распускались в небе сигнальные ракеты. Пулеметы били и с крыши нашего десятиэтажного дома писателей в Лаврушинском.

Начались и массированные налеты американской авиации на Германию. Левитан своим железным голосом объявлял по радио, что сегодня ночью очередные германские города, имярек, подверглись налету тысячи (это была обычная порция) американских «летающих крепостей» Б-2. И все радовались этому.

В Москве тем временем расцветала советская мирная жизнь. Работали театры, шумели концерты, выставки, богатые дамы щеголяли нарядами, мехами. Словно уже и не лилась кровь густыми потоками на фронтах.

Осенью 43-го года я поступил в восьмой класс средней школы. Это была обыкновенная школа, расположенная поблизости от дома, но случай превратил ее в школу необычную. Дело в том, что Сталин в своем стремлении играть на шовинистических струнах сделал тогда ряд нововведений, восстанавливавших многие порядки и традиции царского времени. Допустил некоторую автономию церковной иерархии и приблизил к себе высших ее членов, разрешил им восстановить церковные учебные заведения; предпринял шаги и по восстановлению чиновного сословия, ввел для них мундиры царского образца, переименовал наркоматы в министерства. Ранее им были введены офицерские и генеральские звания в армии и царского образца погоны. А в школах, как и в царских гимназиях, было введено раздельное обучение и даже гимназическая форма.

По всей стране прямо во время учебного года начали создаваться мужские и женские школы. Школу, в которую я поступил, сделали мужской. Девочек перевели в другую школу, а к нам вместо них влили мужской контингент из расположенной неподалеку школы № 19 для правительственных детей. (Она располагалась на Софийской набережной около английского посольства.) Перевели их к нам временно — пока не была выстроена специальная мужская правительственная школа.

Правительственные детки были, конечно, ужасны: избалованы и развращены во всех отношениях. На занятия их привозили на машинах, хотя жили они рядом. В квартирах некоторых из них были маленькие кинозалы — для семьи и гостей! Отдыхали они на дачах — настоящих поместьях с садами, прудами и прислугой, расположенных, естественно, в самых лучших районах Подмосковья, закрытых для простых смертных. В их распоряжении были также и специальные дома отдыха в самых красивых местах страны.

Запомнился мне такой эпизод. Правительственные дети разговаривают между собой на тему, кто где летом будет отдыхать. Один называет дом отдыха в Крыму, другой — на Кавказе, а сын генерала Галицкого оповещает, что поедет отдыхать к отцу на фронт, в его штаб: «Там в подсобном хозяйстве штаба такие девочки у отца работают — закачаешься! У него губа не дура!».

Из всех правительственных учеников в нашем классе нормально выглядели только двое: Юрий Новиков, сын главного маршала авиации, и Сергей Аллилуев, племянник Светланы Аллилуевой, дочери Сталина. Аллилуев был по-настоящему симпатичным парнем, скромным, интеллигентным.

В одном из параллельных классов учился и Лен Карпинский, также перешедший к нам из правительственной школы. Его отцом был чудом уцелевший старый большевик, друг Ленина. Впоследствии мы пересекались с Леном в МГУ, но по-настоящему подружились уже после окончания холодной войны.

Большинство правительственных детей учились из рук вон плохо, даже при всяческих поблажках со стороны учителей. Между тем зимой 43—44 годов было объявлено о еще одной сталинской реформе в области образования. В стране не хватало рабочих рук, и Сталин учредил ремесленные и железнодорожные училища для подготовки рабочих кадров. В народе их называли «ручки» и «жучки». В эти училища должны были в обязательном порядке переводить учеников восьмых классов средних школ с наиболее плохой успеваемостью. Был спущен и план: школы обязаны были поставлять ремесленным и железнодорожным училищам 10% восьмиклассников.

В один прекрасный день нам объявили, что из нашего класса несколько человек переводятся в ремесленное училище — для них это автоматически закрывало доступ к высшему образованию. Называются фамилии. Одни НЕправительственные ученики! Почти все из них были лучшими в классе по успеваемости. Я был возмущен этим решением дирекции. Особенно возмущало то, что в школе был оставлен некто Юрий Ломако, сын министра цветной металлургии, имевший почти по всем предметам двойки! Учительница истории на каждом уроке устраивала цирк, задавая ему один и тот же вопрос: «Ломако, скажи нам, пожалуйста, когда Россия освободилась от татарского ига?». И Ломако каждый раз начинал что-то мычать, исподлобья вращая по классу своими глубоко посаженными глазами, в надежде на подсказку. Он и внешне был похож на неандертальца: узкий лоб, скошенный подбородок.

Своим возмущением я делился с друзьями. И однажды раздался телефонный звонок отцу из Московского горкома партии: попросили прислать к ним сына, т. е. меня, не называя причины вызова. В горкоме меня препроводили к двум немолодым женщинам с жесткими глазами, и они начали форменный допрос: кому и что именно я говорил по поводу перевода моих товарищей по классу в ремесленное училище? Кто-то уже донес на меня! Но, видимо из-за статуса моего отца, пригласили меня не в МГБ (Министерство госбезопасности), а в горком, где две старые дуры не ленились допрашивать и запугивать пятнадцатилетнего подростка.

— Отец Юры Ломако, — говорили они мне, — заслужил перед страной, чтобы его сын продолжал учебу в школе. Ведь вот тебя тоже оставили в школе из-за уважения к заслугам твоего отца, хотя у тебя были двойки по физике и по немецкому.

Не поленились, значит, взять справку в школе насчет моей успеваемости! У меня действительно были эти двойки, но давно уже «закрытые». Очень интересовал этих дам вопрос, кому конкретно я говорил о своем недовольстве. Имена им назови! Я, конечно, сказал, что не помню.

В конце беседы партдамы заявили, что на сей раз меня, опять же из уважения к отцу, оставят в школе, но если я буду продолжать свои вредные разговоры, направленные на «компрометацию советских порядков», то меня ожидают большие неприятности.

Однако их слова, что меня оставят в школе, оказалось ложью! Через некоторое время меня таки исключили из школы, чего нельзя было сделать без санкции горкома, после того как он заинтересовался мною. Исключили якобы за недисциплинированность.

В школе ремонтировали спортзал, и спортивные снаряды рассовали по классам. В нашем классе оказались брусья. На переменках мы крутились на них. Потом директор школы запретил это развлечение, но мы игнорировали его запрещение. И однажды, когда я стоял на брусьях вверх ногами, задом к двери, в нее вошел директор. И исключил меня за это из школы! Исключил весной, в конце восьмого класса, т. е. я мог потерять год. Что, кроме всего прочего, означало возможность загреметь в армию после окончания десятого класса.

В те времена исключение было очень серьезным и редко применявшимся наказанием. Это заносилось в личные документы, и поступить в другую школу было уже нелегко. Я тогда в среднюю школу вообще больше не вернулся. Воспользовавшись тем, что в конце войны в Москве было открыто много экстернатов при средних школах (для тех, кто из-за войны не учился в младших классах, пропустил год или два и хотел наверстать упущенное), я поступил в один из таких экстернатов. В экстернате при желании и способностях можно было за один год пройти программу трех последних классов средней школы и получить право сдавать вступительные экзамены в вуз.

Исключение из школы было для меня, естественно, очень серьезной травмой. Но сам факт доноса не вызвал у меня ни удивления, ни возмущения, настолько это было тогда обычным делом. Вышел на холод плохо одетым — простудился! Я даже не пытался отгадать, кто на меня настучал. Удивило меня, что власти придали такое значение моим высказываниям среди ребят о частном факте несправедливости.

Однако в юности переживания быстро забываются, да и патриотизм мой, подогреваемый антифашизмом, был еще жив. И в следующем году я из-за этого своего патриотизма сам оказался в положении доносчика, попал в руки ГБ! Но об этом — в следующей главе.

Летом 44-го меня зачислили в лагерь допризывников, под Москвой. Мой год был на очереди. Двадцать седьмой уже воевал. В лагере командовали офицеры, выписанные из госпиталей. Лагерь был для них чем-то вроде реабилитационного санатория, после которого им предстояло снова идти на фронт. От этой перспективы в глазах у них не светилась радость, и они давали нам прикурить — обучали армейской морали. Пример. Сверху дан приказ накопать дерна и обложить им дорожки около палаток. Между отделениями начинается соревнование, кто быстрее закончит работу. Наш лейтенант, которого мы звали между собой «петухом» за сходство с этой птицей, велит нам дерн своровать у соседней роты, которая его накопала раньше. В момент переноса ворованого дерна откуда ни возьмись на нас кидается какой-то полковник. Вы что делаете, мать вашу так! Выскакивает наш «петух» и сходу орет на нас, обещает наряды за воровство дерна. Мы молчим. Выдавать непосредственного командира нельзя: он потом отыграется. Полковник, отшумев, уходит, мы хотим вернуть краденый дерн обратно и идти в поле за дерном «честным». «Отставить! — орет «петух». — Я вам что приказывал!» И мы продолжаем свое черное дело.

В субботу он берет несколько человек в патруль, в том числе и меня, и идет в дачный поселок. На одной из дач играет музыка, танцуют. «Сейчас мы там девочек подцепим!» — заявляет наш лейтенант. Мы заходим на участок, «петух» ломает комедию с проверкой документов. Дачники возмущены, ничего у него не выгорает, и тогда он под каким-то предлогом забирает хозяина дачи в комендатуру нашего лагеря. Вечеринка на даче сорвана.

Потом, когда уже учился в МГУ, я несколько раз бывал на военных сборах офицеров запаса. Нас приписали к зенитной артиллерии. И там я убедился, что существует резкое отличие строевых офицеров от «технарей». Первые чаще всего были людьми весьма низкого морального уровня, а среди «технарей» преобладали хорошие мужики — умные, добрые, порядочные. Вот так вот. Похоже на разницу между гуманитарной интеллигенцией и научно-технической.

Запомнился день Победы. Я оказался тогда на Манежной площади, которая, как и весь центр, была запружена ликующим народом. Люди обнимались, выпивали, но и без вина все были пьяны от счастья. На Манежной площади находилось и посольство США, в доме с колоннами рядом с гостиницей «Националь». Американцы разъезжали в то время в основном на открытых «виллисах», и их вынимали из машин, обнимали, поили водкой.

Окончание войны связано у меня в памяти и с двумя дерзко циничными высказываниями Сталина, воистину достойными этого великого злодея. На торжественном банкете в Кремле по случаю победы Сталин произнес длинный и пышный тост в честь русского народа. Тост состоял из ряда спичей, каждый из которых заканчивался рефреном: «Спасибо ему, русскому народу...». Сталин страсть как любил подобные рефрены!

И центральным был спич следующего содержания (цитирую по памяти): «Советское правительство совершило много ошибок. Любой другой народ мог бы сказать нам: уходите! Но русский народ проявил исключительное терпение и доверие. Спасибо ему, русскому народу, за это его терпение и доверие!».

Многие были тогда ошарашены и не знали, как эти слова понимать. О каких ошибках идет речь? Разве могли быть у «советского правительства» ошибки?! И как бы это мог народ в СССР сказать правительству Сталина — «уходите»?! Ну и главное, конечно, это почти издевательские в контексте слова о терпении. Все равно, что помещик поблагодарил бы своих дворовых, которых он что ни день приказывал драть на конюшне, за терпение и доверие. Чего-чего, а такого терпения нашему народу действительно не занимать, но говорить об этом вслух и вождю? Пятьдесят восьмую статью запросто могли припаять, скажи подобное простой смертный!

Второе высказывание имело место после взятия советскими войсками осенью 45-го Порт-Артура и Дальнего в Маньчжурии, портовых городов и бывших опорных баз русского империализма до его поражения в войне с японским империализмом в 1905 году.

— Мы, люди старшего поколения, — сказал «коммунист» Сталин, — 40 лет ждали этого дня!

Потом Мао Цзедун после долгой торговли в Москве добился от Сталина вывода советских войск из этих городов.

Сталин, нацизм и Вторая мировая война

В Чистополе отец много рассказывал мне о роли Сталина в становлении нацизма в Германии. Как я уже упоминал, отцу посчастливилось почти два года прожить в Германии в начале 30-х годов и многое там увидеть.

Из его рассказов вырисовалась удивительная картина. С 29-го года стал нарастать страшный мировой кризис, и с этого же времени началась сумасшедшая сталинская индустриализация. Сталин обдирал до нитки крестьян в только что созданных для этого колхозах, продавал хлеб за границу и на вырученные деньги закупал в Германии оборудование для строящихся заводов у индустриальных картелей Круппа, Тиссена, Флика и т. д., и эти закупки помогали им держаться на плаву. Немецкие картели часть этих денег затем переправляли в партийную кассу Гитлера. Хозяева картелей надеялись, что Гитлер поможет им избежать революции, переведя недовольство народа на внутренних и внешних врагов.

В связи с индустриализацией по просьбе Сталина в Германии в большом количестве вербовали для работы в СССР квалифицированных немецких рабочих и инженеров, как правило, членов немецкой компартии, потерявших работу из-за кризиса. Таким образом Сталин закупками оборудования и приглашением на работу немецких безработных смягчал социально-экономическую напряженность в Германии и уменьшал шансы немецких коммунистов.

Мало того, отец рассказывал, что немецкие рабочие возвращались из Советского Союза разочарованными в социализме и переставали поддерживать свою компартию! Многие из них переходили к национал-социалистам.

— Что у вас там происходит? — терзали отца немецкие коммунисты. — Почему почти все наши рабочие, возвращаясь из России, отворачиваются от нас?

И это при том, подчеркивал отец, что в СССР им создавались особые, улучшенные условия, по сравнению с теми, в которых жили советские рабочие. Но немцы (отец разговаривал с некоторыми из них и в Германии, и в СССР) возмущались именно тем, в каких условиях находились русские рабочие и как их нещадно эксплуатировали.

Вот так сказывалась сталинская «сверхиндустриализация» (определение Троцкого) на судьбе Германии, а затем и России.

Кроме того отец рассказал мне (чего тогда тоже не знал никто из рядовых граждан), что Сталин через Коминтерн добился запрещения немецким коммунистам объединяться с социал-демократами для борьбы с нацистами Гитлера, чем помог последним прийти к власти.

Узнал я от отца и о том, что Сталин разместил под Казанью немецкий генеральный штаб, существование которого было запрещено Версальским мирным договором 1918 года.

С тех пор я стал интересоваться этой темой и размышлять о результатах политики Сталина в отношении нацизма. И позже понял, что Сталин помог Гитлеру и Муссолини развязать мировую войну.

Помощь эта состояла прежде всего в том, что Сталин способствовал победе фашистов в гражданской войне в Испании в 1937—1938 годах. В разгар той войны он фактически предал республиканскую Испанию, прекратив военную помощь республиканцам и оставив их беззащитными перед интервенцией Германии и Италии, особенно перед немецкой авиацией, оказавшей решающую поддержку войскам Франко. О чем он думал при этом, неинтересно гадать. Главное, что победа соединенных сил фашизма в Испании вдохновила их начать вскоре мировую войну. Они уверились в собственной силе.

Сталин помог Германии подготовиться к войне и размещением в СССР немецкого генштаба.

Преступлением было, конечно, и заключение Сталиным фактического союза с Германией в 1939 году. Это ложь, что Германия без заключения пакта Риббентропа — Молотова напала бы на СССР, не имея с ним границы, и с Англией и Францией за спиной! Фактом является то, что пакт этот позволил Гитлеру устранить Францию из борьбы, лишить Англию плацдарма в Европе, выдвинуться на границу с СССР, нарастить боевой опыт и, что еще важнее, укрепить победный дух в немецкой армии, разжечь шовинистический психоз в народе. После войны на экраны вышла замечательная документальная лента Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Там были потрясающие кадры присяги Гитлеру военных медсестер, плачущих от счастья лицезреть своего возлюбленного фюрера и дотрагиваться до его рук.

Сталин же никак не смог использовать в свою пользу отсрочку, полученную благодаря пакту с Гитлером. Наоборот, ухудшил положение: передвинув границу на Запад, увел войска с укреплений, созданных на старой границе, а на новой создать их не успел; начал модернизацию вооружений и не успел ее закончить, и самое главное, уступил инициативу Гитлеру, что в любой борьбе очень много значит. Да и деморализовал народ. То фашисты были главными врагами, потом стали главными друзьями, и вновь — врагами!

Но почему же Германия все-таки проиграла войну? Я считаю постыдным тот факт, что мало кто в России решается додумать до конца ответ на этот вопрос.

Грубо разделяя, одни в России считают главной причиной поражения Германии героизм русского народа, а другие сюда еще прибавляют твердую руку Сталина, порядок и дисциплину, наведенные им якобы в стране, иными словами, преимущества тоталитарного режима.

Писатель Даниил Гранин, выступая по случаю дня Победы (в 2001 году), сказал, что все объективные обстоятельства были в пользу Германии, немецкие войска, казалось бы, не могли не победить, но победила Россия!

Так вот, на мой взгляд, все обстояло прямо наоборот. По всем объективным условиям у Германии не было никаких шансов на победу, а были все шансы на поражение, причем быстрое и сокрушительное. Германия имела накануне войны население в 60 миллионов человек, максимум 80 с союзниками. Советский Союз — 180 миллионов, плюс гигантская территория и богатейшие природные ресурсы. К моменту нападения на СССР Германия оккупировала почти всю Европу и везде должна была держать свои гарнизоны, а на атлантическом побережье — специальный заслон против недобитых англичан и собирающихся им на помощь американцев. Для этого немцам потребовалось очень много войск, приблизительно половина всей армии! Огромное количество солдат оставалось у них и на оккупированной ими территории России.

Когда Наполеон в 1812 году вступил в Россию, у него было более 500 тысяч солдат, а к Бородину он смог привести только 120 тысяч. Почти 400 тысяч пришлось Наполеону оставить для охраны тыла. И это при том, что двигалась его армия по одной дороге, не по широкой территории, и почти без боев и потерь. И коммуникации тогда, отметим, не имели столь большого значения, как в ХХ веке: не надо было везти к фронту горючее и огромное количество боеприпасов, не приходилось бояться авиации, диверсионных десантов и танковых ударов с флангов. Немцы же наступали на огромном фронте, от Карелии до Черного моря, и оставляли для охраны тыла значительно больше войск. Генерал, над мемуарами которого трудился Георгий Владимов, поведал ему, что у него под Москвой осенью 41-го было около 10 солдат на километр фронта. (Точной цифры я не помню.) На вопрос Владимова, как же он смог остановить немцев, генерал ответил, что у немцев оставался один солдат на километр!

Плюс к этому разбитые российские дороги и суровый климат с долгой распутицей и снежной зимой, лишавшей немцев возможности использовать свое преимущество в моторизованной технике для быстрой перегруппировки войск. Поэтому и наступали они только в летнее время.

Почему же тогда немцы сумели нанести в 41-м сокрушительное поражение Красной армии и захватить половину европейской территории Советского Союза, на которой располагалась примерно половина всей его индустрии, ради создания которой Сталин вгонял в гроб миллионы людей?

Ответ казенного патриотизма — причина, мол, была в неожиданном и «вероломном» нападении, смехотворен и не заслуживает внимания. То, что немцы с ранней весны 41-го начали стягивать войска к границе с СССР и даже в Финляндии высадили экспедиционный корпус, было хорошо видно всем политикам мира.

Истинный и очевидный ответ состоит в том, что поражение было следствием гнилости сталинского диктаторского режима. Военачальники и все чиновники были парализованы страхом ответственности перед Сталиным. О силе этого страха говорит знаменитый факт, что немцы в районе Львова, начав утром 21-го июня артподготовку, так и не дождались ответа советской артиллерии. Советские военачальники ждали приказа из Москвы.

Еще более важным было то обстоятельство, что в 1937—1938 годах «сильная рука» Сталина вырубила более 70% высшего и среднего командного состава, в том числе самых талантливых командиров, у которых немцы учились, работая бок о бок с ними в своем генеральном штабе на советской территории. Маршал Тухачевский был ликвидирован Сталиным, как известно, по провокационному доносу из гестапо, подброшенному Сталину через президента Чехословакии Бенеша, который не знал, что компромат на Тухачевского был сфабрикован в Германии. Согласно этому компромату, Тухачевский якобы участвовал в подготовке свержения Сталина. Гестапо знало через своих «казанских» генштабистов, кого надо убирать! На Ворошилова, Тимошенко, Буденного они доносов не делали! И у Сталина хватило ума поставить их в 41-м во главе армии.

Но, наверное, самая важная причина поражения Красной армии в 41-м году, которую тяжелее всего признавать квасным патриотам, состояла в том, что у огромных масс населения Советского Союза не было желания воевать за режим, принесший им множество страданий и унижений. Неоспоримое тому доказательство — три миллиона девятьсот тысяч солдат и офицеров, сдавшихся в плен за первые полгода войны[4]. Такого не знала история, если не залезать в седую древность!

Не менее яркое свидетельство нежелания многих советских людей воевать — учреждение летом 41-го заградительных отрядов, которые должны были стрелять в отступавших солдат. Факт столь же уникальный, как и массовая сдача в плен. По данным комиссии по реабилитации жертв политических репрессий, заградительными отрядами и «смершами» было убито около миллиона солдат и командиров Красной армии! Вдумаемся в эту цифру.

Очень плохо известен и тот факт, что накануне войны нарком обороны маршал Тимошенко издал приказ (безусловно согласованный с Кремлем), повелевавший офицерам применять «физическое воздействие» к солдатам, не выполняющим указаний офицеров, т. е. бить солдат по лицу. В случае же дальнейшего неповиновения офицерам разрешалось применять оружие. Комментарии тут, что называется, излишни. В результате в начале войны было множество случаев, когда рядовые во время боя стреляли в спину ненавистным офицерам! Знали мы во время войны и о том, что сельское население часто встречало немецкие войска цветами и хлебом с солью. Особенно на Украине и на юге России, где в 32-м году Сталин организовал жестокий голод, унесший миллионы жизней.

Мне запомнилась корреспонденция с фронта в «Правде» летом 41-го. Группа советских разведчиков подошла к украинской деревне, не зная, есть ли в ней немцы. Разведчики выбрали на окраине избу победнее (!) и зашли в нее. Там они застали пожилую колхозницу, которая сказала, что немцев в селе и в окрестностях нет. Разведчики решили отдохнуть в избе до ночи. Хозяйка тем временем затопила печь. Но один бдительный разведчик заметил, что из трубы повалил густой, черный дым. То ли дрова были сырые, то ли хозяйка что-то такое подбросила в огонь. Разведчикам это показалось подозрительным, и они на всякий случай ушли из избы и залегли на опушке леса. И вскоре увидели, как к избе на мотоциклах примчались немцы и окружили ее. Хозяйка была предательницей — сговорилась с оккупантами!

Только во второй половине войны у широких слоев народа появилось стремление драться и победить немцев, появилось ожесточение против них. Сказались тут как расистская жестокость гитлеровцев, так и желание скорее покончить с войной. Для солдат и офицеров советской армии, живших до войны на оккупированных территориях, победа над немцами открывала и возможность долгожданного возвращения домой, к своим близким.

Национал-патриотам я хочу здесь напомнить, что того же мнения о главной причине разгрома в 41-м придерживается и их кумир Александр Солженицын. В своей речи перед активом профсоюзов АФТ-КПП в Вашингтоне 30 июня 1975 года он, в частности, сказал: «За первые три месяца в плен сдалось три миллиона российских солдат! Такого не было за тысячелетие русской истории, не было и в мировой истории. И это яркое свидетельство того, что русский народ не хотел защищать коммунизм».

Вернусь к вопросу о гнилости сталинского режима. Интересная деталь. Большинство наших историков до сих пор считают переломным моментом войны поражение немцев под Сталинградом зимой 1942—1943 годов, а немецкие — поражение под Москвой зимой 1941-го года. Почему такое расхождение? Потому что немцы понимали, только успех блицкрига давал им шанс на победу. Одолеть огромную страну в длительной войне у Германии, распылившей свои силы по всей Европе, не было никаких шансов. И немецкие военные после поражения под Москвой ожидали, что русские, оправившись за зиму и используя начавшую поступать американо-английскую помощь, перейдут весной 42-го года в победоносное контрнаступление. Но гнилой сталинский режим не сумел воспользоваться зимней передышкой. Попытка контрнаступления советской армии весной 42-го на харьковском направлении провалилась, советские войска вновь попали в окружение, были разгромлены, и немецкое наступление возобновилось. Война затянулась еще надолго. Однако ее исход был предрешен поражением немцев под Москвой осенью 41-го года. Российские историки не хотят этого признавать, чтобы не признавать и гнилости сталинского режима. Ностальгия по Сталину давно уже гложет «патриотическую» интеллигенцию.

Никто почти не говорит у нас и о том, что второй причиной успеха Красной армии под Москвой (первая — распыление немецких войск по Европе и России) было то, что американцы оттянули на себя Японию, и она не смогла напасть на СССР. Решающую роль под Москвой, как известно, сыграли дивизии, переброшенные с Дальнего Востока и из Восточной Сибири, когда стало известно, что Япония в нарушение своего договора с Германией не намерена открыть второй фронт против СССР. Япония, поняв, что Америка готовится к войне с ней, решила нанести ей упреждающий удар — уничтожить большую часть военного флота США в Перл-Харборе. Воевать на два фронта для Японии было совершенно немыслимо.

До сих пор приуменьшаются размеры и значение военно-технической и продовольственной помощи союзников. Без этой помощи Советский Союз просто не смог бы воевать.

Советская пропаганда внедрила в сознание россиян, что второй фронт был открыт союзниками с большим опозданием. Это отчасти верно, но не говорится о причине: США были связаны войной с Японией и высадиться в Нормандии смогли лишь после того, как одержали решительную победу на японском фронте.

Большую роль в ослаблении германской военной машины сыграли и мощные бомбардировки немецких городов, проводимые англо-американской авиацией. Кроме всего прочего, они сорвали развертывание немецкой ракетной программы. И, как я уже упоминал, эти бомбардировки воспринимались в Советском Союзе с радостью и одобрением.

Тут я отвлекусь и переброшу мостик в современность. Какая истерия осуждения США и НАТО разразилась в стране, когда они вели бомбардировку Сербии с целью защитить косоваров от сербских фашистов. Но ведь сербские войска действовали по отношению к косоварам, как ранее и против боснийцев, никак не мягче, чем немецкие войска по отношению к населению СССР!

7 миллионов и 25

Подводя итоги, надо вспомнить о цифрах потерь. Германия, проиграв войну, которая длилась для нее 6 лет и шла на трех фронтах, потеряла немногим более 7 миллионов человек. 5,3 миллиона на фронтах, из коих 2,7 миллиона (51,6%) на Восточном фронте и около 2 миллионов — в тылу.[5]

Россия же, победив в войне, за 4 года потеряла до 25 миллионов. Цифры известны у нас всем, но мало кто задумывается, о чем они говорят. Более того, чудовищная, позорная для страны цифра в 25 миллионов превращена в предмет национальной гордости: вот, мол, какие жертвы мы принесли в борьбе с фашизмом, «главный удар на себя приняли, цивилизацию спасли, все в долгу перед нами» и т. д.

В средствах массовой информации никогда не дифференцируют цифру 25 миллионов, не указывают, какая часть потерь фронтовая, какая — гражданского населения, и от чего (от кого) погибли люди. Попробуем разобраться.

Прежде всего отмечу, что цифры потерь, публикуемые в России, до сих пор не вызывают доверия. В советское время их явно фальсифицировали, а сейчас по-прежнему боятся приводить правдивые цифры, так как все, что относится к «великой победе», не должно подвергаться какому-либо критическому анализу. Нынешние власти продолжают играть в патриотизм и на патриотизме.

В специальной российской литературе встречаются цифры фронтовых потерь — то 8,7 миллиона человек, то 10 миллионов. Цифры эти огромны по сравнению с немецкими потерями на Восточном фронте (2,7 миллиона!). Правда, в России на стороне немцев воевали и их союзники: финны, итальянцы, испанцы, румыны. Но суммарная численность их войск на Восточном фронте была очень мала, и поэтому их потери мало влияют на общую картину.

Львиная доля потерь Красной армии приходится на первые месяцы войны, и цифра тех потерь, видимо, держится до сих пор в секрете, но о ней можно судить по числу попавших в плен в тот период (около 4 миллионов). Эта цифра известна потому, что была получена на основе данных немецких архивов.

О причине таких потерь мы уже говорили: ликвидация Сталиным накануне войны более 70% высшего и среднего командного состава и нежелание значительного числа красноармейцев защищать зверский сталинский режим. Однако и в последующие периоды войны жертвы советских войск были очень велики. Советские солдаты массами гибли уже из-за того, что командование не щадило их в стремлении отличиться перед Сталиным. Чего стоит один лишь штурм Берлина, когда ради того чтобы первыми и целиком занять его, советское командование во главе с героем всех «патриотов» Жуковым уложило (по неофициальным данным) около 300 тысяч своих солдат и офицеров! Так что виновником колоссальных фронтовых потерь советских войск является главным образом сталинский режим.

Еще более чудовищны потери среди мирного населения: 15 миллионов минимум, если взять максимальную цифру фронтовых потерь в 10 миллионов, и 17 миллионов — при фронтовых потерях в 8 миллионов. Как могли появиться такие цифры? Советские города немцы не бомбили так, как американцы — немецкие. Почти все крупные города в Германии были превращены американской авиацией в руины.

Немецкая же авиация была неизмеримо слабее американской и по количеству самолетов, и по тоннажу, по бомбовой грузоподъемности. Да и не было у немцев необходимости серьезно бомбить советские города: они, как правило, очень быстро оставлялись Красной армией. Из крупных городов исключение — Ленинград и Сталинград. Но из Сталинграда население ушло перед боями и в начале их, а из Ленинграда большая часть населения успела эвакуироваться. Быстро сдавались потом советские города и немцами при их отступлении.

Села часто разрушались во время боев, если через них проходила линия фронта, но большая часть жителей либо уходили в тыл, либо рассеивались по окрестностям, да и всего-то в селах европейской части СССР проживало не более 20% населения.

Известно, что нацисты уничтожили около 2 миллионов советских евреев, не успевших эвакуироваться из западных областей европейской части СССР. (Я беру максимальную цифру из приводимых.) Отнимем из 15 миллионов 2, останется 13 — все равно непомерно большая цифра по сравнению с немецкими потерями мирного населения. Эпидемий ни на оккупированных землях, ни на остальных не было. Голода повального — также. Люди жили с огородов.

Очевидно, в цифру военных потерь населения занесены жертвы режима. Это и люди, погибшие при депортации народов. К жертвам войны причислили наверняка и жертвы сосланных народов (финнов из Карелии, прибалтов, русских и украинских немцев, крымских татар, кавказцев). Это миллионные потери! Вероятно, на войну списали и вообще зэков всех категорий, погибших в лагерях за годы войны. Так вот, видимо, и набралась колоссальная цифра потерь среди населения в 10—12 миллионов (за вычетом 2 миллионов советских евреев, погибших в нацистских лагерях смерти). И нынешние власти не ставят эту цифру под сомнение.

Так что колоссальные жертвы, понесенные советским народом на фронте и в тылу, в большей своей части были прямыми или косвенными жертвами сталинского режима и отнюдь не могут составлять предмета национальной гордости. И позорен тот факт, что природа этих жертв до сих пор скрывается властями России.

Стоит за этим и вопрос, не нанесла ли гибель во время войны миллионов молодых и здоровых людей, а до того в ходе сталинских репрессий еще и десятков миллионов самых, как правило, социально и творчески активных граждан невосполнимого урона генофонду народа? И не является ли это глубинной причиной уродливого развития страны, которое стало особенно зримым в последние 10—15 лет? Наука еще не может дать на это ответ? Или боится?

И еще раз подчеркну, страшен своим эгоцентризмом главный пропагандистский постулат Кремля, старого и нынешнего, что Россия спасла мир от «коричневой чумы», приняв на себя главный удар и понеся самые большие жертвы.

О природе этих жертв мы уже говорили, а что касается главного удара, то его приняли на себя и англичане с французами в 1940 году, когда сталинская Россия потирала руки за спиной у Германии и Италии. Критическим моментом Второй мировой была не только битва за Сталинград в 43-м, но и сражение за Британию в 40-м. Страшно и представить себе, что было бы с Россией, если бы немцам удалось в тот год захватить Британские острова. А американцы приняли на себя удар мощнейшей японской военной машины и этим также спасли Россию и весь антифашистский мир.

Ну и не надо забывать, что победа Советского Союза означала замену на половине европейской территории гитлеровского фашизма сталинским, не менее людоедским. И опять же США и Англия сыграли решающую роль в победе и над этим видом фашизма в долгой «холодной войне».

В заключение темы коснусь философско-психологического аспекта. Люди в России очень часто не понимают, что в жизни есть такие опасности, от которых нельзя предохраниться на все сто процентов, не понимают, что добиваясь стопроцентной защиты, можно погубить то, что хочешь защитить. Наверняка защитить птичку от кошки можно, лишь превратив птичку в чучело!

Ради подготовки к войне Сталин максимально форсировал создание военной индустрии, задавил и НЭП, и кооперативную коллективизацию, заменив ее крепостными колхозными хозяйствами, обрек часть крестьянства на голод — ради того, чтобы быстрее и больше строить военных заводов. Ради этого же ликвидировал внутрипартийную демократию, создал себе железобетонную «властную вертикаль», проводил чистку потенциальных оппозиционеров — «врагов народа», в том числе и среди командного состава армии. В результате у множества людей пропало желание пользоваться изготовленным оружием, и Советский Союз потерял в первые два-три месяца войны половину созданной индустрии, половину европейской части страны и т. д.

С оставшейся половиной (и с помощью союзников) удалось в конце концов выиграть войну. И если бы Сталин в два раза меньше строил военных заводов, ему не нужны были бы драконовские меры для проведения форсированной индустриализации, у людей не пропало бы желание защищать страну, и он мог бы добиться победы без разгрома в 41-м, без колоссальных потерь.

Однако правящий класс не понял этой диалектики, и после смерти Сталина продолжал политику форсированного вооружения. И эта политика была еще более параноидальной, так как Советской России уже никто не угрожал. Например, до 60-х годов, до полета Гагарина, в стране не было средств доставки ядерного оружия в Америку, а США при желании могли бы поразить СССР, обладая подавляющим превосходством в военной авиации, базами вблизи советских границ и большим авианосным флотом. Но американцы не пользовались своим превосходством даже для шантажа. Страны с современной, весьма уже развитой демократией не способны к агрессии. Они только пытались сдерживать агрессию Советского Союза. Как то было, к примеру, в Южной Корее и Южном Вьетнаме.

Стремление вооружаться по максимуму, обрекая народ на нищенское прозябание и погибель, сохранилось у российских правящих кругов и до сего дня. Был построен, к примеру, сверхдорогой крейсер «Петр Великий», разработаны и построены новые стратегические ракеты, но не было создано средств спасения морских судов. На это денег уже не осталось. В результате российские водолазы, не имея современного оборудования, не смогли даже проникнуть в «Курск»! И весь его подъем был осуществлен водолазами Норвегии и Бельгии с помощью своих технических средств и кораблей.

Рассказ о войне получился очень обширным. Но что поделаешь, это была целая эпоха, а не обычные четыре года. Сказался эффект уплотнения времени за счет изобилия событий, переживаний, потрясений.

Глава 4 В руках ГБ

Зимой 1944—1945 года, когда я учился уже в экстернате, в доме у моей одноклассницы я встретил однажды мужчину, говорившего с легким иностранным акцентом. Моя знакомая очень смутилась, что я увидел у нее этого человека, и попросила никому о нем не говорить. Были и другие нюансы, показавшиеся мне подозрительными. Короче, я заподозрил в нем немецкого шпиона! Как же, война продолжалась, и везде призывали к бдительности.

Но идти в «органы» все-таки не хотелось, и я обратился за советом к другу отца, инженеру-строителю МВД, очень симпатичному человеку. Если я не путаю, звали его Иваном Ивановичем Безродным. (Он, видимо, был из беспризорных.) С отцом мне тогда не захотелось советоваться: он плохо чувствовал себя и находился в депрессии.

Друг отца, Иван Иванович, выслушав меня, помрачнел и сказал, протянул, что да, надо бы пойти... Но как-то очень тихо это сказал, опустив глаза. Он, видимо, боялся открыто меня предостеречь. Но интонационного намека я не понял. Иван Иванович высказал также предположение, что этот иностранец вряд ли является немецким шпионом. Шпионы говорят без акцента! Скорее всего он гость или сотрудник каких-то советских организаций... Друг отца, возможно, продолжал таким образом отговаривать меня, но я не «врубался».

— А почему моя одноклассница так испугалась? Просила меня никому не рассказывать?

— Возможно, — пожал инженер плечами, — это романтическое стремление к секретам...Бывает у девушек...

Он, видимо, хорошо знал, как опасно связываться с «органами».

Но я все-таки решил пойти. По совету того же Ивана Ивановича я отправился в отделение милиции по месту жительства. Милицейский начальник, даже не дослушав меня, велел дежурному старшине препроводить меня «наверх». Оказывается, в этом же здании этажом выше находилось отделение МГБ.

Там я оказался в комнате, где сидели двое в штатском. Они встретили меня очень приветливо, но к моему рассказу о подозрительном иностранце отнеслись как-то рассеянно. Впоследствии, через год примерно, я вновь увидел моего «шпиона» у той же школьницы и понял, что друг отца правильно предположил, что этот «иностранец» если и был шпионом, то отнюдь не немецким!

Но моему приходу сотрудники МГБ явно обрадовались и... стали уговаривать дать подписку о сотрудничестве с «органами»! Такого поворота я не ожидал и начал увиливать: я, мол, и так, если что замечу, приду к ним. Сопротивлялся как мог.

— Вы, сознательный советский патриот, и не хотите сотрудничать с нами?! — давили меня чекисты.

— Я же сотрудничаю: вот пришел к вам...

— Так почему же вы не хотите дать подписку? Я опять свое. Мне в ответ:

— Вы что, не доверяете Министерству государственной безопасности? Что на это скажешь? Все вопросы-уколы были у них отработаны! Ситуация стала делаться абсурдной. Я сознавал, что упорно уклоняясь от подписки, я восстанавливаю их против себя, и начал ощущать все происходящее как кошмар. Но подписывать их листок — они мне его все время подсовывали, пододвигали — мне очень не хотелось, и я продолжал талдычить свое, а гебисты — свое! Они брали меня на измор. Уйти-то ведь я не мог! Решительно отказаться, встать и уйти? В сталинские времена это было немыслимо!

Я не знаю, сколько времени все это продолжалось, может быть, час, а может, и два. В обморок можно было упасть! В конце концов я просто физически изнемог и сдался, подписал их листок и ушел с чувством, близким к омерзению и к ним, и к себе. Дома я ничего не стал рассказывать, и долго еще держал в секрете свое новое положение.

Почему я так сопротивлялся, так не хотел давать обязательство о сотрудничестве в ту далекую эпоху, когда и я еще был пацаном, и сотрудничество с властями было «делом чести, доблести и геройства», я не знаю. Видимо, уже нагляделся на режим, на власть, как-никак видел уже и 37-й год, и ГУЛАГ, да и сам успел пострадать от доносительства.

Меня стали регулярно, примерно раз в месяц, вызывать на конспиративные квартиры. Это были либо пустые конторы каких-то мелких организаций (приглашали меня по вечерам, после рабочего дня), либо жилые квартиры. И мне запомнилось: когда дверь открывали хозяйки квартир, какой испуганный и недружелюбный взгляд они кидали на меня и спешили исчезнуть. Такие встречи были очень неприятны.

Беседовал теперь со мной уже один человек — куратор. Но кураторы часто менялись. И все были на одно лицо — очень серое. И были они какие-то нервные, желчные. Только один, самый последний, был улыбчивый, дружелюбный.

Расспрашивали меня всегда об одном и том же: не видел ли я чего-нибудь подозрительного, каких-нибудь людей, высказывающих антисоветские взгляды или террористические намерения? Особенно требовали сообщать незамедлительно, если у кого-либо обнаружится «незаконно хранимое оружие».

Вызывали также накануне праздников и советовали осматривать всех людей в подъезде и лифте нашего дома: не оттопыривается ли у них одежда от спрятанного оружия?

— С крыши вашего дома виден Кремль! — объясняли мне.

Про себя я поражался: от нашего дома (в Лаврушинском) до Кремля было, наверное, более километра. И почему именно в праздничные дни на это надо было обращать особое внимание? Теперь понимаю: это паранойя распространялась сверху вниз — от Кремля!

Мне также сразу дали понять, что если я о чем-нибудь умолчу, и они узнают об этом от других сотрудников, то это может плохо для меня кончиться. Куратор даже проиллюстрировал это предупреждение анекдотом о еврее, который «сидел за лень». Услышал в компании антисоветский анекдот и поленился «пойти», а Абрамович не поленился. «Так за что же я сидел, как не за лень?»

— Но это анекдот старый, — пояснил куратор. — Теперь за анекдоты уже не сажают...

Для подписания сообщений мне предложили выбрать псевдоним. Я выбрал — Карпов, оттолкнувшись от девичьей фамилии матери — Карповская. Мистика много позже проявилась в том, что в 1972 году, когда я уже ходил в диссидентах, мною заинтересовался, стал приглашать на беседу сотрудник КГБ, представившийся генералом Карповым. То был для меня критический момент, так как все диссиденты, которыми генерал Карпов интересовался, кончали плохо — лагерями.

Дважды мои кураторы хотели меня «внедрить». Один раз предлагали познакомить с какой-то красивой, но «подозрительной» девушкой.

— Знаешь, в постели многие тайны выдаются, — сказал мне, шестнадцатилетнему подростку, куратор.

Я категорически отказался.

В другой раз стали агитировать, чтобы я сблизился с дочерьми поэта Семена Кирсанова, нашего соседа по дому в Лаврушинском. У него были две дочери, близняшки, очень хорошенькие.

— Это матерый антисоветчик! — сказал мне куратор. Я вновь наотрез отказался. Я дал подписку сообщать об опасных людях, т. е. только о том, что я мог бы сделать и добровольно, без всякой подписки, но не внедряться, не становиться настоящим агентом, не следить за людьми и т. п. Так я себе говорил. И с моим отказом в МГБ вновь смирились — никаких угроз не последовало. Вероятно, разумно посчитали, что рискованно внедрять человека под давлением: может выдать себя и спугнуть дичь.

Что касается Семена Кирсанова, то он никогда не был арестован. По всей видимости, дело на него заведено было, но ему почему-либо так и не дали хода. Мне был известен случай, когда человека арестовали по делу высокопоставленного писателя Николая Тихонова. Целая группа людей сидела в лагерях за участие в возглавляемой Тихоновым антисоветской группе, а он в это время сидел в президиумах почетных собраний, получал свои ордена и гонорары. Как говорилось тогда тихо: СССР — страна неограниченных невозможностей!

Семен Кирсанов впоследствии стал одним из зачинателей литературы «оттепели», опубликовав в «Новом мире» в 1956 году очень острую поэму «7 дней недели». Запомнилась строфа оттуда: «И чувство локтя оказалось искусством ловко спрятанного когтя...» Тогда же он написал пьесу-поэму «Сказание о царе Максе Емельяне», которую поставила студенческая театральная группа Марка Розовского. На мой взгляд, это была самая яркая театральная постановка за весь «оттепельный» период. Из-за нее труппа Розовского была разогнана. Не помогло ей и то, что одним из актеров был зять Андропова, а другой (мой друг), Александр Филиппенко, «крутил любовь» с дочерью главного редактора «Правды».

Но вернусь к теме. Моя связь с МГБ продолжалась около двух лет или немногим более. Отказываясь от «внедрения», я в то же время по собственному почину два раза приходил к кураторам с «сообщениями».

Один раз после того, как мой одноклассник по экстернату притащил в школу пистолет своего дяди, военного, и показал его мне. Зачем он его приволок в экстернат, ума не приложу! Я побоялся, что он еще кому-нибудь похвастается, и в МГБ это станет известно помимо меня, и сообщил о пистолете куратору. Через день-другой этот оболтус подошел ко мне взволнованный и спросил тихо, не говорил ли я кому-нибудь о пистолете и не мог ли кто-нибудь в классе заметить, когда он его мне показывал? Я, похолодев, ответил отрицательно. Мне он, очевидно, полностью доверял! Он рассказал затем, что его дядю вызвали к начальству и потребовали предъявить оружие. Но племянник накануне положил пистолет на место, и дядя его предъявил. Дяде однако сказали, что у них есть сведения, что его племянник ходил с ним в школу, и сделали серьезный выговор за небрежное хранение оружия.

В другом случае объектом моего доноса был студент химфака МГУ, на который я поступил учиться после экстерната. Этот студент удивительно бесстрашно пропагандировал, что русским надо бы следовать идеям нацизма, что война с Германией была большой ошибкой, России надо было с Германией объединиться и вместе разгромить Англию и США, враждебные России, руководимые евреями государства.

Несколько студентов, и я в том числе, подняли вопрос об этом пропагандисте на факультетском комсомольском собрании. Такая пропаганда была в то время особенно шокирующей, тем более для людей, к национальности которых я принадлежал. Дело, напомню, происходило в первый послевоенный год.

Факультетское собрание проходило очень бурно, нервно. С одной стороны, открывались все новые подробности пронацистских разглагольствований студента. У меня и у многих мелькала мысль, не сумасшедший ли этот парень? Но, с другой стороны, все, кто выступал с разоблачениями, понимали, что вколачивают гвозди в гроб этого студента, и нервничали. Все же тогда знали, чем может закончиться подобное собрание-проработка для прорабатываемого.

Я, выступая на собрании, понимал, что мне придется сообщить куратору о злополучном пропагандисте нацистских «идей», и хотел своим гласным выступлением продемонстрировать свою независимость от органов. Но когда я потом сообщал обо всем происшедшем моему куратору, то с огромным удивлением заметил нараставшее раздражение, с которым он слушал меня.

— Это все несерьезная, обывательская болтовня, фрондерство, — сказал он мне. И меня осенило: это, наверное, опять (как и с «немецким шпионом») их человек! Провокатор, возможно. И дальнейшие события подтвердили мою догадку. Парня того даже не исключили из комсомола, только перевели на другое отделение, и мы с ним больше не сталкивались.

А однажды я фактически попался на недонесении. В нашем подъезде жил драматург Николай Погодин, и я находился в приятельских отношениях с его сыном Олегом. Однажды он появился передо мной с пистолетом, который, по его словам, у кого-то купил. Я решил не сообщать об этом. Я уже думал о том, как бы мне закончить «сотрудничество» с органами. Но через какое-то время стало известно, что сын Погодина пытался покончить с собой с помощью этого пистолета. Целил в сердце, но рука дрогнула, и он попал в селезенку, которую пришлось удалить. Стрелялся якобы из-за того, что его любимая девушка покончила с собой.

После этого я уже пошел к куратору и рассказал ему о покушении на самоубийство погодинского сына, но, естественно, умолчал о том, что ранее видел его с пистолетом. Однако на следующем свидании куратор вдруг сообщил мне, что сын Погодина дал в больнице показания, что он демонстрировал мне пистолет! Я с упавшим в пятки сердцем ответил, что он, Олег Погодин, ошибается, наверное, запамятовал... Меня отпустили, выказав, однако, сомнение в правдивости моих слов и уведомив меня, что дело будет дальше расследоваться.

— Знай мы об этом пистолете заранее, можно было бы не допустить попытки самоубийства! — попенял мне гуманист-куратор.

Потом в доме стало известно, что купил Олег пистолет у знакомого уже читателю Славы Бобунова. Бобунов-отец сказал мне, что многосильный Погодин (Сталин благоволил к нему!) «вытаскивает» своего сына (от ответственности за владение оружием), «но он вытащит и моего Славку, иначе я ему устрою такую «козу», что он не обрадуется. У меня есть, что сообщить о его сыночке!» — горячился Бобунов старший. И Погодин таки «вытащил» обоих! Возможно, и меня ненароком спас. Не наказывать же меня, если два главных фигуранта избежали наказания.

В порядке отступления мне хотелось бы сказать еще несколько слов об этих двух персонажах моего рассказа — Вячеславе Бобунове и Николае Погодине, чтобы читателю яснее была картина нравов и типов того времени.

Слава Бобунов, или Бобун, как его звали все в округе, до эпизода с продажей пистолета Олегу Погодину два раза еще во время войны появлялся в Москве, в лаврушинском доме писателей. Первый раз он приехал с «фронта» в качестве генеральского адъютанта — разжиревший, самодовольный, наглый, рассказывал напропалую о своих амурных похождениях. Второй раз, уже в самом конце войны, он появился вдруг облезший, худой, злой. Оказывается, подцепил сифилис в Польше и проходил лечение на каком-то острове в Балтийском море (забыл название), на который по распоряжению Сталина свозились все жертвы любовных приключений «армии освободительницы».

Сифилисом Бобуна наградила в Польше красавица полька, как он объяснял. Поняв, что влип, он подговорил-подпоил нескольких солдат из охраны генерала, и они пошли на квартиру к польке, чтобы пристрелить ее! Но она, «стерва», куда-то уже смылась, и Бобун остался неотомщенным. Пистолет он продавал Олегу Погодину, уже будучи демобилизованным.

Примечательным типом был и Николай Погодин, любимый драматург Сталина, автор «Кремлевских курантов». Он не уступал в «проходимости» Бобунову-старшему. Сегодня из него мог бы выйти хороший олигарх! Дача Погоина в Переделкино была настоящим помещичьим хозяйством. Мычали коровы в хлеву, стаями бегали по участку поросята. Погодин умудрялся доставать такие вещи, которых тогда ни у кого в Москве не было. У Погодина, например, первого в Москве появился заграничный американский телевизор, холодильник, радиокомбайн. Помню, как однажды он, помогая своему сыну сменить в комбайне перегоревшую лампочку, внушал нам, что «лампочку, как и бабу, надо брать за цоколь!». При этом он был, похоже, постоянно в подпитии — всегда слегка пошатывался. «Папа пишет!» — усмехаясь, показывал Олег на батарею пустых бутылок, выставленных за дверь отцовского кабинета. По внешности Н. Погодин походил на купца первой гильдии, был крупным мужчиной и ходил зимой в меховой шубе с пышным воротником.

При всем при том Николай Погодин состоял в таких доверительных отношениях с чекистским ведомством, что ухитрился еще во время войны купить машину прямо из рук тогдашнего американского посла Буллита! Это был огромный «бьюик», таких больших машин в Москве еще не видели. Говорят, что когда Погодин ездил на этом «бьюике» по Москве и его шофер нажимал на знаменитый клаксон «бьюика», издававший какой-то немыслимый королевский рев, милиционеры с испугу брали под козырек и пропускали машину, не считаясь с правилами. Напомню, что нормальных людей, даже именитых, тогда за несанкционированную связь с иностранцами прямым ходом отправляли в лагеря.

От Олега я также узнал, что отец его содержал на регулярной оплате какого-то военного летчика, командира самолета, который привозил Погодину всякие диковинные товары с оккупированных территорий. Один раз он брал Олега на своем самолете в Румынию!

Но самый высокий пилотаж Погодин продемонстрировал в начале антикосмополитической кампании. Кампания эта началась в 47-м году большой статьей Александра Фадеева (он тогда возглавлял Союз писателей) в «Литературной газете». Статья была, разумеется, заказная, но Фадеев, стремясь, видимо, сохранить лицо честного человека, в качестве главного «космополита» выставил Николая Погодина, цитируя его ругательские высказывания о советских драматургах (его, Погодина, конкурентах!).

Все писатели замерли: что же теперь будет?! Но вскоре же появилась статья в «Правде», в которой Погодин был взят под защиту и, мало того, представлен как главная жертва критиков-космополитов с еврейскими фамилиями! Тогда, между прочим, была введена практика раскрытия псевдонимов: если у «космополитов» были русские псевдонимы, то в скобках обязательно печатались их еврейские фамилии!

После статьи в «Правде» в защиту Н. Погодина все писатели на мраморных ступенях нашего подъезда почтительно расступались перед ним, когда он, пошатываясь, вылезал из своего «бьюика», и были счастливы пожать ему руку, точнее, два пальца. Между прочим, Погодин — это был его псевдоним. Настоящая фамилия была — Стукалов!

Но вернусь к своему рассказу. С началом кампании против «космополитов безродных» пошли аресты среди студентов и преподавателей еврейской национальности. На мехмате арестовали нескольких студентов-евреев за «сионистскую пропаганду», причем взяли их на военных сборах, а у нас на химфаке сначала арестовали нашего декана, «сиониста» Баландина, выдающегося ученого, а потом двух студентов-евреев за то, что они выпили за его здоровье на вечеринке. Пили за этот тост все, но арестовали только двоих «инвалидов по пятому пункту», как тогда говорили.

Примерно в тот период у меня созрело окончательное решение прекратить связь с МГБ. И не только из-за антисемитской кампании. Мне стало в тягость мое двойственное положение, необходимость скрывать от людей мое сотрудничество с МГБ. Мне шел уже восемнадцатый год, и я быстро взрослел.

Когда меня вызывали кураторы, я подчеркнуто лаконично сообщал им, что ничего подозрительного вокруг себя не вижу.

— Ничего не видите?

— Ничего.

— Ну что ж, так и напишите! — говорили они мне со скрытой угрозой. Я удивлялся, о чем мне писать, если мне не о чем сообщать?

— Вот об этом и пишите! — говорили мне и подвигали бумагу. — Пишите: «Источник сообщает, что за истекший период им не было замечено никаких антисоветских действий, высказываний или террористических намерений».

И я уже отказывался иногда приходить на беседы, ссылаясь на занятость учебой. Приходил, что называется, через раз.

Они, конечно, понимали, что я стремлюсь от них освободиться, уйти. И однажды меня попытались припугнуть:

— Странно, сейчас такое напряженное время, такой накал борьбы со скрытыми недобитыми врагами и идейными агентами Запада (это куратор так вежливо высказался при мне о евреях-«космополитах»), а вы, сын старого большевика, ничего не замечаете?! Очень странно!

В свое оправдание я говорил, что мне тяжело дается учеба в МГУ и поэтому не остается времени, чтобы бывать в компаниях, в обществе, заводить знакомства. Наверное, мол, поэтому я ничего подозрительного и не замечаю.

Но я продолжал демонстрировать свое нежелание сотрудничать с органами, и с какого-то момента меня перестали приглашать на беседы. Инфантильность помешала мне тогда до конца осознать опасность этой ситуации. От мести МГБ меня спасло, вероятнее всего, имя отца. Однако я подозреваю, что их месть выразилась в том, что после окончания университета (в 52-м году) я остался без работы. Правда, почти все евреи, заканчивавшие учебу в те годы, имели тяжелейшие проблемы с устройством на работу, но детям известных или привилегированных «еврейских родителей», так сказать «ценных юде», все же делалось часто исключение. Мне — не сделали. Позже, в 60-е годы, я подружился с писателем Юрием Домбровским, в прошлом узником сталинских лагерей и знатоком «органов», и он подтвердил, что чекисты, без сомнения, отомстили мне при распределении, и если бы не отец, меня бы еще раньше почти наверняка арестовали за уклонение от сотрудничества. Нашли бы повод.

Я должен отметить в заключение, что я не стыдился своего сотрудничества с органами и рассказывал о нем близким людям: меня вынудили к сотрудничеству, и я был тогда еще незрелым человеком и в какой-то мере продуктом сталинской эпохи с ее культом бдительности. Но «общение» с МГБ очень усилило мое отторжение от сталинского строя жизни, при котором человек становился либо жертвой, либо палачом. Как писала Надежда Мандельштам: «Одна половина народа сидела в лагерях, а другая — строчила доносы!». И как читатель, наверное, догадывается, эта история еще не раз давала о себе знать в дальнейшей моей жизни.

А теперь я хочу сделать комментарий к главной теме этой главы, глядя из сегодняшнего дня.

Зачем негодяям из МГБ надо было вербовать меня, 16-летнего подростка? Им было мало миллионов штатных сексотов и десятков миллионов завербованных осведомителей? Ведь они прекрасно понимали, что работа осведомителя, соглядатая особенно сильно разрушает не созревшую еще личность.

Вы скажете — для плана, для звезд на погоны. Все это верно, но не до дна! В конце 60-х годов, готовясь к бегству на байдарке из Эстонии в Швецию, я некоторое время путешествовал по Эстонии, искал место получше и побезопаснее для отплытия. И судьба свела меня с интересным человеком — главой местного союза журналистов и редактором главной эстонской партийной газеты Августом Сыромяги. Он проникся, видимо, ко мне доверием и был весьма откровенен. Чтобы понять, как это было возможно, надо знать, что представляли собой эстонцы и их партийное руководство и какова вообще была атмосфера в этой республике. Приведу только один факт. Сыромяги как-то пригласил меня к себе в редакцию и попросил подождать в его приемной, пока он освободится. В приемной стоял телевизор, и я спросил разрешения включить его, но Август, немного смутившись, сказал мне, что антенна его телевизора направлена на... Хельсинки! Это, напоминаю, в приемной редактора главной партийной газеты! И радио у него в машине всегда было настроено на Финляндию, при том что за рулем сидел не он сам, а шофер. (По тем временам обязательно сотрудник КГБ!)

Так вот, у нас с Сыромяги как-то зашел разговор о сталинском терроре и стукачестве, и он, между прочим, сказал мне, что у них в республике существует негласное правило не привлекать к осведомительству школьников. Это нехорошо действует на молодежь, и в молодежных коллективах создает нездоровую атмосферу, объяснил он мне.

Так что в России дело было не только в строе, но и в традиционном пренебрежении к человеческой личности.

Глава 5 «Год великого перелома»

Университет. Мобилизация на уран.

Работа для ракетной промышленности.

Фашистская оглобля.

Несмеянов и Эренбург.

На краю ГУЛАГа.

Смерть Сталина.

Итоги сталинизма.

Россия — преемница нацистского антисемитизма.

В 1946 году я поступил на химический факультет Московского государственного университета. Еще за год до того я не думал изучать естественные науки, предпочитал историю или философию. Но ко времени окончания школы принял решение ни в коем случае не идти по гуманитарной линии, ибо уже ясно понимал, в каком жалком положении находятся гуманитарные специальности, придавленные идеологическим и цензурным прессом.

Однако я был очень далек от точных наук, особенно от математики, и, чтобы переломить эту ситуацию в последний школьный год, начал ходить в математический кружок при мехмате МГУ, а потом — нагло записался на математический конкурс. И к огромному своему удивлению пробился в финальный тур! Его я, разумеется, не выиграл, но получил диплом, который потом помог мне поступить на химический факультет. Осознал я и эстетическую красоту математики.

Сначала я хотел было пойти на физический факультет, но там был чудовищный конкурс, потому что на физфаке давали бронь от армии, и, кроме того, в вузы в тот год поступало множество вернувшихся с войны ветеранов, которые шли вне конкурса, им достаточно было сдать приемные экзамены хотя бы без двоек. На химфаке тоже был большой конкурс — 16 человек на место, но я смог пробиться. Студенты, работавшие в приемной комиссии, высоко оценили мой конкурсный диплом и юношеский разряд по лыжам. Поступил я на отделение физической химии: поближе к физике, математике и физкультуре, как я шутил.

Но уже на втором курсе у меня произошло серьезное столкновение с режимом. Меня, как и многих других студентов химфака, мобилизовали учиться на отделении радиоактивных соединений, урановых. В США появилась атомная бомба, и надо было догонять! На атомное отделение в полном смысле слова мобилизовывали: кто не хотел туда идти, тому предлагали уходить из университета. Брали на это отделение только мужчин и только с хорошим здоровьем, прошедших специальную медкомиссию. Переводили к нам даже ребят с других факультетов, так как своих здоровых студентов не хватало.

И вот я начал работать с соединениями урана. Разумеется, в обстановке повышенной секретности. Лаборатории каждый вечер опечатывались, учебные пособия и расщепляющиеся материалы хранились в сейфах под присмотром сотрудников МГБ.

В начале второго семестра меня вызвали в отдел кадров и объявили, что я должен уйти с отделения: мое досье не выдержало проверки на благонадежность. Спорить или расспрашивать в таких случаях не полагалось. Переход на открытое отделение во втором семестре означал потерю года, так как невозможно было наверстать все практические занятия в лабораториях за первый семестр. Мне предложили взять академический отпуск, что и пришлось сделать.

В первый же момент, когда мне объявили об отчислении со спецотделения, я заподозрил, что дело тут в «пятом пункте», так как в остальном моя анкета была безупречной. И вскоре стало ясно, что это предположение было верным: не один я был отчислен, и все другие отчисленные также оказались «инвалидами пятой группы». В первый момент я был уязвлен, возмущен, но потом понял, что это был тот редкий случай, когда моя национальная принадлежность сослужила мне добрую службу. Догонял Советский Союз Америку в атомном вооружении за счет традиционного для России наплевательства на людей. Все опасные работы проводились почти голыми руками, и люди мерли как мухи. В урановых рудниках работали зэки, которым обещали уменьшать срок на несколько лет за каждый год работы в шахтах, но большинство из них не успевало дожить до льготного освобождения или погибало вскоре после него. Возглавлял работу по созданию атомного оружия Лаврентий Берия, совмещая эту нагрузку с руководством МГБ. И, говорят, проявил огромные организаторские способности. После моего отчисления со спецотделения мать однажды сказала мне: — Не вздумай когда-нибудь жениться на еврейке. Я прокляну тебя! Хватит плодить несчастных людей!

На четвертом курсе я поступил на кафедру термодинамики. Этот выбор я считаю очень важным для себя. Термодинамика — одна из самых философских по своему духу дисциплин, и ее изучение способствовало развитию моего философского мышления.

Очень хорошим человеком оказался и руководитель кафедры — Яков Иванович Герасимов. У меня сохранилась о нем самая светлая память. Со временем он предложил мне остаться у него в аспирантуре, на что я, конечно, с великой радостью согласился. И тогда Яков Иванович направил меня на интереснейшую практику. Сначала на электроламповый завод, где я впервые попал в среду настоящих пролетариев и понял, какая великая разница существует между рабочими из сектора обслуживания, с которыми мне приходилось ранее сталкиваться, и рабочими тяжелой индустрии.

Условия на электроламповом заводе были очень суровые: в большинстве цехов стояла высокая, до 50 градусов, температура и оглушал шум от газовых горелок. Почти все пожилые работники в ламповом цеху были из-за этого туги на ухо. Интересно, что большая часть оборудования завода была немецкой, трофейной, довоенного выпуска.

Потом Герасимов отправил меня на обучение к профессору Соколову, единственному в Москве мастеру по изготовлению тонкой, «прецизной» химической посуды из платины. Я должен был постараться перенять хотя бы часть его мастерства и в случае успешного обучения сделать в его лаборатории несколько платиновых сосудов для моей будущей дипломной работы, тему которой Герасимов уже заранее определил.

И вот я начал учиться плавить и прокатывать платину в тончайшую фольгу, а потом с помощью острого кислородного пламени спаивать ее в цилиндрические сосудики. Малейшее неточное движение — и фольга проплавлялась. Мне казалось, что я никогда не смогу овладеть этой техникой. Но мой учитель, профессор Соколов, который тоже оказался прекрасным человеком, уверял меня, что я научусь работать. И я научился и сделал необходимые мне сосуды. Соколов даже предложил мне после окончания университета работать у него в лаборатории.

Тем временем настал 1952 год, год окончания университета, и самый, наверное, страшный год в моей жизни, когда я едва не наложил на себя руки.

Моя дипломная работа оказалась заказной — делалась по заказу какого-то сверхсекретного учреждения или предприятия. Потом я узнал — завода стратегических ракет, расположенного в Мытищах, под Москвой, и возглавлявшегося академиком Глушко. На работе вследствие этого стоял гриф «Совершенно секретно», что влекло за собой драконовские меры секретности под наблюдением знакомых мне деятелей, которые «на одно лицо».

Яков Иванович предупредил меня, что работа будет очень сложной, тяжелой и может вообще не получиться. Ее уже пытались сделать в одном из институтов Академии наук и не смогли. Но уж если получится, то обеспечена ее публикация в закрытых «Ведомостях» Академии наук, и мне это, что называется, зачтется.

Я, конечно, ринулся в эту работу. И даже обнаглел сочинить пару новых формул для проведения расчетов. В мое распоряжение предоставили только что полученную уникальную вакуумную электропечь, которая позволяла при огромных температурах достигать глубокого вакуума. В этих условиях я должен был определить физико-химические параметры какого-то секретного тугоплавкого порошка. Потом я узнал, что это была окись лития, предназначавшаяся для создания ракетных двигателей.

Работа требовала постоянного по напряжению электротока, а его не было в Москве, и выпрямитель был слабым. Приходилось работать по ночам, когда напряжение было относительно стабильным. В помощь мне оставался на ночь лаборант, а также пара охранников, стороживших гостайну (сейф с документацией и моими записями) и вакуумную печь. Лаборатория находилась в отдельном маленьком домике во дворе химфака.

Шел конец марта, дни становились длиннее, и когда я утром выходил на двор, солнце уже золотило верхушки деревьев и облака в весеннем небе. Пьяный от усталости и счастья, шел я по еще пустой Манежной площади к метро. (Химфак находился тогда в старом здании МГУ.) Дипломные работы большинства студентов носили учебный характер и делались на примитивном оборудовании, а мне выпала радость делать настоящую, серьезную работу на сложнейшем оборудовании: шутка ли сказать, участие в создании ракетных двигателей!

В апреле стало ясно, что работа удалась. Но неожиданно оказалось, что мои результаты на порядок расходятся с результатами, полученными незадолго до того в каком-то «почтовом ящике» с помощью другой методики. Мне было предложено провести контрольный эксперимент: измерить параметры уже обмеренного вещества, эталонного. Герасимов успокаивал меня, что все будет в порядке, что он уверен в правильности моих измерений и расчетов. Но коленки у меня все-таки дрожали: моими конкурентами в «почтовом ящике» были настоящие научные работники. И за моей работой наблюдал их представитель.

Примерно к концу апреля контрольный эксперимент был закончен. Полученные мною данные сошлись с эталонными! Герасимов, человек обычно очень уравновешенный, даже обнял меня, поздравляя с успехом.

По всем параметрам, сказал он на итоговом заседании кафедры, это полноценная кандидатская диссертация. Последовала и публикация результатов моей работы в закрытых «Ведомостях АН СССР». «Ну, теперь дело в шляпе!» — говорил мне Яков Иванович по поводу предстоящего распределения. Он официально затребовал оставить меня у него на кафедре в аспирантуре, а сам к тому времени был назначен руководителем всего отделения физхимии!

Все меня поздравляли, и я сам себя поздравлял. Сияющий путь в науку открывался предо мною!

Но состоялось заседание комиссии по распределению — и я получил направление в какой-то никому не известный НИИГГР — Научно-исследовательский институт геофизической и геохимической разведки. Отец мрачно пошутил, что аббревиатура весьма символичная: в Америке «ниггер» — самое оскорбительное название негров. Вроде жида для евреев.

В характеристике, выданной мне в приложении к диплому, вслед за именем стояло: «еврей»! Национальность в характеристиках для студентов-неевреев не упоминалась.

Герасимов был потрясен едва ли не больше меня. Он попытался хлопотать, чтобы меня оставили у него хотя бы лаборантом, но ему и в этом было отказано.

Я отправился в НИИГГР. Заведение это, как и следовало ожидать, оказалось жалкой дырой и размещалось в полуподвале жилого дома. Но и там меня ждала «приятная» неожиданность. В отделе кадров, увидев мой паспорт, заявили, что произошла, видимо, ошибка: им не нужен химик. Посоветовали обратиться в Министерство геологии, к которому относился этот институт. Там я получил такой же ответ, после чего Министерство высшего образования предоставило мне разрешение на свободный поиск работы. И начались мои хождения по мукам.

Искал я работу либо по рекомендациям знакомых, либо просто ездил по Москве и Подмосковью и знакомился с вывешенными у дверей институтов или заводов объявлениями «Требуются...». Если требовались химики, я заходил. В отделе кадров после процедуры знакомства с моим паспортом всегда следовал один и тот же ответ: «Мы уже наняли химика. Не успели снять объявление». Пару раз я ради интереса приезжал к таким «конторам» вторично и, конечно, находил на объявлениях «химика» в списке вакантных специальностей!

Специалистов с высшим образованием тогда повсеместно не хватало. При этом химики с нашего факультета пользовались репутацией работников высокого класса и были нарасхват. Маленькая деталь. Когда мне в поисках работы приходилось натыкаться на заведующего лабораторией — еврея (изредка еще оставались), то эти несчастные даже боялись говорить со мной без свидетелей: просили выйти из кабинета, вызывали двух-трех русских сотрудников и в их присутствии... отказывали в приеме! До такого умопомрачения были запуганы евреи антисемитской кампанией.

Мои родители были в отчаянии.

— Вот, делал свою революцию, — кричала мать отцу, — а сын твой ходит без работы! Вся его учеба и жизнь — коту под хвост!

А я еще умудрился жениться на четвертом курсе. Зеленым недорослем! Как говорится, пороть меня было некому. Жена училась тогда на третьем курсе исторического факультета МГУ.

Искал для меня работу, конечно, и Герасимов. Он направил меня однажды в Институт физической химии Академии наук в лабораторию термодинамики, которой руководили два милых человека — Беринг и Серпинский, я даже фамилии их запомнил. Они подали на меня заявку в отдел кадров, там меня послали на какое-то предварительное собеседование в отдельный кабинет, где за большим и пустым столом сидел маленький человечек из моих старых серых «знакомцев». Буравя меня глазами и не спрашивая почему-то моего паспорта, он предложил мне заполнить анкету.

— На вопросы отвечайте ясно, четко, — напутствовал он меня. — Например, национальность — русский, национальность отца — русский, матери — русская, под судом и следствием не состоял, на оккупированных территориях не проживал и т. д.

И я в каком-то припадке отчаяния взял да так и написал! На другой день Беринг и Серпинский встретили меня улыбками до ушей: «Бегите скорее в «кадры» оформляться, у них нет возражений!».

В отделе кадров я постучался в дверь «отдельного кабинета» и сказал его хозяину, что допустил в анкете ошибку, попросил разрешения ее исправить. Я зачеркнул везде в анкете слово «русский» и надписал соответственно «еврей», «еврейка». Едва я вернулся домой, как позвонил Беринг (или Серпинский, не помню) и упавшим голосом сообщил, что в отделе кадров возникли какие-то серьезные проблемы. Потом он попросил меня прийти на прием к директору института, именитому академику Дубинину, члену Президиума Академии наук и т. д. и т. п.: они, Беринг и Серпинский, с ним говорили, и он попробует мне помочь. Но и Дубинин не смог меня пробить в свой институт. Такова была тогда сила у чекистов!

— У них против вас есть какая-то запятая, — сказал мне Дубинин. — Попытайтесь ее устранить.

Дубинин посоветовал, чтобы мой отец записался на прием к Несмеянову, тогдашнему президенту Академии наук, тоже химику, у которого я проходил курс органической химии, слушал его лекции, сдавал ему экзамены.

Отец так и сделал и, получив аудиенцию, попросил меня пойти с ним. Он не мог запомнить все детали моего дела. Было мне, конечно, стыдно идти с отцом, за его спиной, но выбора не оставалось. Помню, как из огромной светлой приемной, с колоннами по стенам (!) мы попали в маленький темный кабинет, в котором светились только шар торшера и лысина Несмеянова под ним.

Несмеянов вышел из-за стола, пожал нам руки, пригласил садиться. Вспомнил и меня, внимательно, хорошо выслушал и пообещал сделать все что может. Проводил нас до дверей. Он пользовался на химфаке доброй славой интеллигентного и порядочного человека. Запомнилось, видимо по контрасту, какими почему-то удивительно злобными глазами посмотрела на нас его секретарша, подписывая пропуска на выход.

Вскоре я получил приглашение на прием к одному из членов президиума Академии наук, директору Института неорганической химии Академии наук В.И. Спицыну, который тоже читал на химфаке лекции и принимал у меня экзамены. Беринг и Серпинский, узнав об этом, тяжело вздохнули:

— Спичкин — это нехорошо! И дали мне понять, что он махровый антисемит. Спицын принял меня, восседая на диване, и даже не пригласил сесть! По внешности он очень смахивал на Рема, начальника гитлеровских штурмовиков. Помните, круглая, бритая голова, острые, жестокие глаза?

Спицын сказал, что секретариат Несмеянова поручил ему разобраться в моем деле. Он разобрался и считает, что у меня нет никаких оснований жаловаться. И прочел мне мораль, что нехорошо прятаться за спину отца и намекать на антисемитизм.

— Я понимаю, на что вы намекаете! Но к вашему сведению, — сообщил он мне,— в нашем институте работают 11 евреев и 17 армян!

Никто не мог понять, почему Спицын заодно с евреями упомянул и армян, которые дискриминации не подвергались. Вероятно, он был из тех оголтелых русских ксенофобов, у которых армяне стоят на втором месте после евреев.

После этого я предпринял экстравагантную по тем временам акцию. Депутатом Верховного Совета СССР от нашего района был Илья Эренбург, и я пошел к нему на прием. Я был немного знаком с ним. Он жил, как я уже упоминал, в нашем подъезде на девятом этаже, последнем, и после эвакуации родителей в Чистополь переселился на время в нашу квартиру — подальше от немецких бомб.

Эренбург поразил меня смелостью, откровенностью высказываний и мрачностью настроения. Он сказал, что может взяться за мое дело, но заранее уверен в НЕуспехе, так как он уже много раз хлопотал по «подобным делам», и в большинстве случаев его заступничество оказывалось безрезультатным. А редкие случаи успеха были по обстоятельствам настолько неотличимы от всех других таких же дел, что он пришел к выводу, что власти просто не хотели, чтобы создавалось впечатление правила без исключений в их действиях. Мало того, как раз незадолго до моего прихода ему позвонил заведующий отделом науки ЦК Юрий Жданов (сын известного сталинского сатрапа А. Жданова и выпускник опять же нашего факультета) и попросил напрямую, чтобы Эренбург не беспокоил никого по «такого рода» делам, так как «для ваших клиентов штатных единиц нет», сказал Жданов.

Эренбург посоветовал мне попытаться устроиться преподавателем в школу, если еще не поздно...

— Положение очень серьезное,— сказал он на прощание. — И будет, видимо, еще серьезнее. Надо быть готовыми к тяжелым испытаниям.

Я ушел от него, гадая, что скрывается за этими его словами. Напомню время — осень 52-го года, дело кремлевских врачей-евреев, «убийц в белых халатах». Потом я понял, что Эренбург был уже осведомлен о планах Сталина выселить всех евреев в Сибирь, а «врачей-отравителей» повесить на Болотной площади. Впоследствии стало известно, что Эренбург единственный отказался подписать письмо группы «знатных евреев», сочиненное по приказу Сталина, в котором они (фамилии их, кстати, до сих пор неизвестны!) от имени еврейского народа просили партию и правительство сослать всех евреев туда, где они могли бы честным и тяжелым трудом искупить свои «преступления перед страной и советским народом».

Отказ Эренбурга поставить свою подпись под таким письмом был фактом исключительного, жертвенного героизма, ибо у него не могло быть никаких сомнений в том, что Сталин не простит этого поступка и рано или поздно его уничтожит. И кто знает, не спас ли Эренбург советских евреев от массовой депортации? Ведь он не только отказался подписать упомянутое письмо, но и сам написал Сталину, что депортация евреев вызовет крайне негативную реакцию во всех кругах всех западных стран и обострит противостояние Запада с Советским Союзом. Эренбург пользовался тогда огромным уважением и известностью в мире, и вполне возможно, что его письмо все-таки смутило тирана и приостановило на какое-то время исполнение его замысла, а там и смерть-избавительница подоспела.

Мой тесть, занимавший высокий пост в Министерстве транспорта (заведовал отделом образования и культуры), сказал мне после смерти Сталина, что уже были готовы составы для вывоза евреев из Москвы в Сибирь и на Север. К сожалению, я не попытался узнать, когда тестю стало известно о «еврейских составах» — после смерти Сталина или до? Ведь эти составы должны были увезти и меня, его зятя, возможно, с его дочерью! И если он знал «до», его следовало бы поздравить с завидной партийной выдержкой.

Предполагаю, что мое посещение Эренбурга состоялось вскоре после его отказа подписать письмо евреев Сталину: уж слишком мрачен он был и откровенен. С той поры меня всегда возмущали люди, которые чернили память этого человека, хотя и мне, естественно, не все нравилось в его прежних книгах. Своим героическим поступком в 52-м году и всем своим последующим поведением: защитой гонимых, воскрешением памяти замученных и своим творчеством — Эренбург с лихвой искупил прошлые литературные прегрешения. В дальнейшем у меня сложились с ним очень теплые отношения, и я многим ему обязан. Бесконечно жаль, что его нет в живых, и я не могу подарить ему эту мою книгу. Если бы таких людей среди интеллигенции было больше!

После посещения Эренбурга я пытался устроиться в школу, но и на эту работу меня не брали. И тогда моя мать в отчаянии предприняла очень грустный шаг. Она пошла в милицию и стала пытаться выхлопотать мне русский паспорт. Она сказала начальнику милиции, что может представить свидетельства людей с ее родины, что она является внебрачной дочерью русского человека. На что милиционер ответил ей, что в этом случае нужны только документальные свидетельства. Между прочим, ее отец и мать во время войны не смогли или не успели эвакуироваться и пропали без вести, скорее всего, были уничтожены нацистами. Я видел в раннем детстве только приезжавшую к нам бабушку, но не помнил ее. Я спросил маму, на что она рассчитывала, как бы она могла найти «свидетелей»? Она ответила, что думала попытаться уговорить в ее родном селе кого-нибудь из стариков, знавших ее родителей, заплатить им хорошо, чтобы они дали там на месте нужные свидетельские показания.

По поводу недопущения еврейской молодежи в науку необходимо отметить, что эта практика очень плохо соотносилась с мифом о прагматизме Сталина, модным сейчас среди интеллигенции, поддерживающей режим «прагматика» Путина. В моем случае все чиновники, закрывавшие мне дорогу в науку, знали, что меня хотел оставить в аспирантуре, в науке выдающийся ученый, руководитель отделения физической химии МГУ, а в Институте физической химии Академии наук за меня хлопотал директор института, член Президиума Академии наук, и нетрудно было, казалось бы, понять, что я мог в будущем стать полезным для советской науки и государства ученым. И, наверное, чиновники это понимали, но порядок, антисемитский, был превыше всего.

К концу 52-го года я дошел до того, что начал заниматься «публицистикой»: написал два анонимных письма. Одно Молотову — о том, до чего власти довели страну, о голоде во многих местах, о нищете, о каторжных условиях труда на заводах и в колхозах, о спаивании народа, коррупции и т. д. Молотов казался мне и многим чуть-чуть светлее и интеллигентнее других вождей, и кроме того, я знал от отца, что его жена, Полина Жемчужная, еврейка по национальности, была арестована сталинистами как вредительница и находилась в лагерях. Это письмо я заканчивал словами, что пишу ему потому, что у меня еще осталась какая-то вера в его порядочность, но веры этой недостаточно, чтобы я решился подписать письмо своим именем.

Второе письмо я адресовал академику Панкратовой, профессору истории, члену ЦК КПСС, бывшей тогда «рупором партии в исторической науке». Незадолго до того центральные газеты напечатали ее статью о замечательной дружбе народов, царящей в Советском Союзе. Я написал ей письмо от имени крутого антисемита, который возмущен, что она включает в «дружную семью советских народов» этих ужасных евреев, агентов всех империалистических разведок мира.

Примечательна в свете современной ситуации была деятельность Панкратовой и по озвучиванию очередного сталинского поворота — новой трактовки борьбы чеченского народа за независимость. C ленинских времен борьба чеченцев против российской экспансии рассматривалась, естественно, как явление положительное. Панкратова же, выполняя высочайший заказ, во всех газетах и учебниках истории доказывала, что завоевание Кавказа царской Россией было делом прогрессивным, иначе на Кавказ пришли бы английские империалисты и стали бы жестоко эксплуатировать кавказцев. Российское же завоевание не мешало людям на Кавказе хорошо жить, и главное, приобщало народы Кавказа к великой русской культуре. Английские завоеватели никакой культуры с собой не принесли бы. Панкратова также утверждала, что чеченское сопротивление, согласно «новым достоверным данным», было инициировано и поддерживалось, финансировалось английскими империалистами, а предводитель чеченцев Шамиль был вообще английским шпионом. (Не правда ли, сегодня все это здорово звучит?)

Оба письма я написал, чтобы отвести душу. Затея была, конечно, сугубо инфантильная.

Письма я напечатал на отцовской машинке. Первое письмо, к Молотову, благополучно опустил в почтовый ящик, а второе (Панкратовой) отправить не успел.

День тот сложился для меня фатально. Утром я мотался с письмом по городу по каким-то делам и забыл опустить его в почтовый ящик. Поехал вместе с ним на дачу в Кратово — мать просила меня там что-то сделать. Возвращаясь с дачи, пошел на дальнюю станцию Хрипань, около одноименного села, что на казанской линии — захотелось пройтись. Дорога пролегала через лес. Смеркалось. И повстречались мне двое молодых лесничих с девушками. Лесничие тогда тоже имели свою форму. Как назло, я забыл в этот день надеть часы и, боясь опоздать на поезд, спросил у них время. Пригородные поезда на казанской линии ходили тогда с часовым перерывом. Лесничие ответили мне, и мы разошлись... Как вдруг они окликнули меня. Я остановился. Покинув своих девушек, они подошли ко мне: «А ну-ка, молодой человек, предъявите ваши документы! Время сейчас тревожное, всякие люди по лесу шляются,» — своеобразно извинились они. Тут оказалось, что я забыл в тот день дома и паспорт.

Лесничие предложили мне пройти с ними для выяснения личности в ближайшее отделение милиции. Я взмолился, очень, мол, спешу. Да и девушки ждали их. И лесничие пошли мне «навстречу»: решили сами обыскать меня. Нашли телефонную книжку, в которой был записан номер моего паспорта. «Проверят где надо и пришлют обратно»,— заверили они меня, забирая книжку. Потом нашли и письмо к Панкратовой.

— Это не мое письмо, чужое.

— Ничего, там посмотрят и отдадут, — успокоили меня лесничие. И отпустили. В те времена служащие многих профессий обязаны были одновременно служить и осведомителями органов. Кроме лесничих, в это число входили лифтеры, дворники, секретарши в учреждениях и т. д. Все, кто по роду службы мог помогать следить за людьми.

Расставшись с лесничими, я пошел к станции, решив броситься под поезд. Меня ждал арест и страшные сталинские лагеря. Ведь я уже знал, что это такое, видел своими глазами в Чистополе, и та картина немедленно возникла передо мной.

Но из-за обыска я опоздал к поезду. Около часа ждал следующего. За это время несколько пришел в себя и решил понадеяться на «авось». Авось пронесет, авось они мои бумаги выкинут, потеряют, забудут, поленятся отнести «куда надо». Дома я ничего о моем лесном приключении не рассказал, даже жене.

И далее произошло уже нечто совершенно кафкианское. Я донес сам на себя! На другой день после встречи с лесничими разыскал в своей старой телефонной книжке номер телефона моего последнего куратора, позвонил ему и попросил о свидании. Я «сообщил» ему, что накануне нашел в туалете МГУ какое-то анонимное письмо подозрительного содержания, что-то насчет государственного антисемитизма, и взял его, чтобы принести к ним, да вот столкнулся с лесничими, которые его отобрали. Куратор холодно выслушал меня, пробормотал что-то вроде «там разберутся» и поспешил распрощаться.

Спустя некоторое время я понял, что своим «сообщением» не оставил шансов на то, что мое письмо Панкратовой могло бы затеряться и не привлечь внимания органов.

Прошло какое-то время. Я уже начал было немного успокаиваться, как вдруг однажды раздался телефонный звонок — и я услышал голос моего старого знакомого, одноклассника Юры Новикова, о котором я уже упоминал, сына главного маршала авиации. Мы не виделись с ним с той поры, когда меня выгнали из 12-й школы. Но я слышал, что его отец попал за что-то в немилость к «хозяину», как тогда все называли Сталина, был арестован и находился в лагерях.

Юрий сказал мне, что у него есть ко мне небольшое дело и он хотел бы зайти. Я не возражал. Меня только удивило, что Юрий находится в Москве, являясь сыном «врага народа», где-то работает и даже живет в прежней квартире в Доме правительства, что рядом с кинотеатром «Ударник». У них лишь, по словам Юрия, отобрали половину квартиры. Я, между прочим, был один раз в этой квартире, когда еще учился с Юрием в одном классе, и меня поразили ее размеры; я еще шутил потом, что по коридору можно кататься на велосипеде.

Когда Новиков пришел ко мне, он сказал, что заочно учится в Литературном институте и темой своей курсовой работы взял творчество моего отца. В связи с этим он хотел бы с ним посоветоваться и несколько страниц из курсовой работы отпечатать на нашей машинке, чтобы отец смог легко их прочесть. У него, мол, своей машинки нет. Все у меня внутри оборвалось: я все понял! Промямлил, что машинка сломана.

— Может, ты боишься? Может, она у вас не зарегистрирована? — внаглую спросил Новиков.

— Зарегистрирована, — соврал я.

Напомню, что пишущие машинки при Сталине полагалось регистрировать в милиции, чтобы в МГБ от каждой пишущей машинки был отпечаток шрифта. Но родители приобрели машинку еще до всяких сталинских строгостей, а после выхода соответствующего постановления не озаботились ее регистрацией, возможно, забыли.

Новиков, однако, оказался изобретательным. Воспользовавшись тем, что я на какое-то время отлучился из комнаты, он ловко подъехал к матери: пишет, мол, об отце и является горячим поклонником его творчества... Когда я вернулся, то увидел, как мать выносит ему машинку!

Отпечатав свои листки, в отличном настроении, враз закончив «оперативную разработку», Новиков отправился восвояси. «Источник сообщает» и все такое...

Мне стало понятно, какой ценой Новиков остался в Москве и даже в своей квартире.

После его ухода я обо всем рассказал родителям и жене, и мы стали ждать ночного звонка в дверь. Мать трясло. Она уговаривала меня бежать куда-нибудь из Москвы. И сколько «комплиментов» наслушался от нее бедный отец по поводу его «проклятой революции»!

— В 37-м году, — кричала мать, — я ждала твоего ареста, а сейчас должна ждать ареста сына!

Мною овладела апатия: ничего уже не поделаешь, никуда не скроешься. Вновь засверлила мысль о самоубийстве. Но на донышке оставалась надежда, держала. Та позорная надежда, из-за которой люди роют собственную могилу, вместо того чтобы броситься с лопатой на расстрельщиков и получить легкую смерть.

Шел, кажется, уже февраль 1953 года.

Новиков явился вновь. Он стал интересоваться моей жизнью, взглядами и ... друзьями. Я понял, что там решили создать групповое дело. Новиков приходил еще несколько раз, разумеется, без предварительных звонков и согласования. Пришлось срочно, наврав с три короба, просить моих друзей и знакомых не приходить ко мне до времени.

Но пришел март 1953 года, когда неожиданно «ранней весною флаги улыбнулись черной каймою», как написал потом Борис Слуцкий в своем знаменитом стихотворении по поводу смерти Сталина. «Трубы, взревите, ногами вперед поехал смотритель...»

У нас после смерти Сталина появилась глухая надежда, что моему делу не дадут хода, забудут, не до того им будет.

И 1 апреля настал день реабилитации «врачей-отравителей», о чем было торжественно объявлено от имени самого Берии. Начался, по выражению Солженицына, «отлив». Новиков пришел еще раз, но какой-то вялый, потухший, словно осенняя муха. Хотя ему, казалось бы, надо было радоваться: у него ведь должна была появиться надежда на возвращение отца!

— Что творится-то?! — сказал я.

— Да. Еще и не то будет... — протянул он. И ушел. Непонятно, зачем приходил. И сгинул. Больше я его никогда не видел.

Почему Новиков был так явно не рад тогдашнему повороту событий? Очевидно, он чем-то сильно перегрузил свою совесть — какими-то тяжелыми доносами, или как-то против отца выступил, возможно, отрекся от него. Так многие тогда делали, чтобы не попасть в лагеря.

При Хрущеве маршал Новиков был реабилитирован одним из первых, его мемуары печатались в «Новом мире».

Моя мама, осмелев, позвонила в Литинститут. Ни на каком факультете Новиков, конечно, не числился. «Издохновение вождя», как я это называл, спасло меня от хорошего срока лагерей. Тогда всем политическим давали срока максимальные — 25 лет.

После 1 апреля я пошел в школу, в которую уже обращался в поисках работы по совету Эренбурга. Тогда со мной даже и разговаривать не стали, а сейчас — с радостью приняли на работу.

— Теперь все будет хорошо! — сказал отец. И тут уж меня прорвало.

— Ничего хорошего при этом режиме не будет! — закричал я. И впервые мелькнула мысль, что хорошо было бы убраться из этой страны к такой-то матери.

Работая в школе, я продолжал искать себе место в науке, но все поиски по-прежнему оставались безуспешными.

Однажды позвонил и Яков Иванович Герасимов:

— Вадим, вы не передумали заниматься наукой?

Я сказал, что не передумал, и Герасимов сообщил мне, что у него на кафедре появилась вакансия, и он попробует оформить меня к себе.

Через пару недель позвонил еще раз и сказал, что у него ничего не получилось. «И вновь все по той же причине!» — пояснил он.

После этого я решил окончательно распроститься с мечтами о научной карьере. Работать из милости, под угрозой вновь оказаться под ударом, работать для этого режима, укреплять его?!

Процесс моего отторжения завершился.

Дни похорон Сталина были днями большой истории, и на них стоит хотя бы коротко остановиться, вернувшись немного назад.

Врезались в память минуты прощальных гудков фабрик и заводов. Гудки должны были начаться в определенное время, и город замер в ожидании. Остановились трамваи, машины, люди вышли на улицы и стояли молча, глядя в небо. Никогда в жизни я не слышал такой гулкой, тревожной тишины. И в то же время тишина эта была узнаваемой, знакомой: казалось, что в какой-то другой жизни я ее уже слышал.

И вот застонали гудки бесчисленных московских заводов и, множась, густея, поплыли над городом в сыром мартовском небе. Боже, какие серьезные, остановившиеся лица были у людей. Таких лиц я тоже больше никогда не видел. Все понимали, что кончилась целая эпоха и впереди — тревожная неизвестность. В уголке сознания промелькнула мысль: эх, если бы сейчас что-нибудь началось!

Но ничего хорошего не началось. Начались позорные дни смертоубийственной давки в толпах москвичей, желавших проститься с «отцом родным».

Город был словно на осадном положении. Везде солдаты, военные машины, заграждения из них. Солдаты, отогреваясь, лежали на полу в залах метро. Центр, улица Горького, улица Чехова и многие другие были закрыты для транспорта. Все шли вверх по улице Горького к Белорусскому вокзалу, а оттуда по улице Чехова спускались обратно в центр, к Колонному залу, где лежал гроб с телом «хозяина».

В квартиру к нам ввалились мои сверстники — соседи по подъезду: Олег Погодин, Тата Сельвинская, Кома и Миша Ивановы, еще кто-то. Предложили присоединиться к ним — идти в Колонный зал прощаться с вождем. Пришлось пойти, но в начале улицы Горького мы с женой затерялись в толпе и повернули обратно домой.

Несмотря на все принятые властями меры уже к вечеру первого дня похорон стали приходить страшные вести о задавленных, задушенных, затоптанных людях. Точная цифра погибших осталась неизвестной. Поговаривали о сотнях и даже тысячах жертв «прощания». Сталин, даже лежа в гробу, продолжал убивать.

Слезы скорби по усопшему тирану и смертоубийственная давка были двойным безумием, ибо у доброй половины плакавших и давившихся в толпе людей наверняка кто-нибудь из близких погиб или погибал в сталинских лагерях. Вспоминалось: «Нация рабов! Сверху донизу — все рабы!».

Всем известны фотографии похорон Ленина в январе 24-го года. Тот же Дом Союзов, те же улицы и не меньшее количество народа в колонне, уходящей в двери Дома Союзов. Но никаких войск кругом и никакой давки. Отец с матерью ходили прощаться с Лениным. Люди шли в полном спокойствии, сами поддерживали порядок, не напирали, не валили, не топтали друг друга. Другой был народ? Да, наверное. Но и то сказать — обыватели, холуи, мелкая буржуазия, которые в начале века устроили «ходынку» на короновании Николая Второго, с Лениным прощаться не ходили. Зато приехало много крестьян из центральных губерний. К 24-му году НЭП уже проявился во всю свою силу, и отношение большинства крестьян к Ленину и советской власти положительно переменилось. Отца, между прочим, поразил один из таких крестьян, с которым он разговорился по дороге к Колонному залу.

— Ленин был белой вороной среди царей, — сказал крестьянин, — не завелись бы снова черные вороны на троне!

Недавно Борис Березовский в интервью для «Свободы» заявил с присущим ему апломбом, что Сталин пользовался всенародной любовью, и в доказательство рассказал о своем отце, который, мол, плакал, узнав о смерти Сталина, хотя к тому моменту два года ходил без работы из-за своего еврейства. Типичная, на мой взгляд, реакция дворового холопа, который плачет по барину, несмотря на то что барин не раз приказывал его сечь на конюшне.

У нас в семье отношение к Сталину и его смерти выразила мама: «Подох наконец-то!» — сказала она. Ее «любовь» к вождю была безграничной!

Итоги сталинизма

Подводя итог эпохи Сталина, хочу сравнить два главных тоталитарных режима прошедшего века: сталинский и гитлеровский. Одно из главных различий между ними я вижу в том, что нацистский режим НЕ занимался истреблением собственного немецкого народа и своих руководящих кадров. Гитлер репрессировал и нередко уничтожал немцев, пытавшихся бороться с нацизмом, жестоко расправился с угрожавшими его личной власти «штурмовиками» (первым вооруженным формированием нацистов под командованием Рема), но массовых репрессий, подобных сталинским, среди немцев не проводил. Агрессивность Гитлера и нацистов была направлена главным образом на другие народы.

Для сталинского же режима главным объектом агрессии был собственный народ, и жертвами были массы людей, даже не помышлявших о борьбе с режимом, часто преданных ему. Если сложить жертвы раскулачивания, голода, организованного Сталиным в 1932 году на Украине, жертвы политических репрессий, включая солдат, погибших во время Отечественной войны от пуль заградотрядов и «Смерша», потери от депортации народов, плюс жертвы войны, львиная доля которых тоже на совести сталинского режима, то получится сумма минимум в 50 миллионов — сокрушительный удар по генофонду народа.[6]

Но я, конечно же, далек от того, чтобы утверждать, что гитлеровский режим был лучше сталинского. Оба, как говорится, были хуже. На счету у нацистского режима не меньшее число загубленных жизней, если учесть жертвы Холокоста и Второй мировой войны, развязанной нацистами в соавторстве со сталинистами. Оба режима были адом во плоти, и оба были способны, доберись они первыми до атомного оружия, уничтожить жизнь на Земле. Но нацеленность сталинского режима на истребление в первую голову людей в собственной стране — в этом, согласитесь, есть что-то жуткое, дьявольское.

И страшно ведь еще то, что жестокость по отношению к собственному народу характерна не только для сталинизма, но и является российской традицией, словно Россия заколдована кем-то или проклята. И от этой традиции мы не избавились до сих пор! Я имею в виду прежде всего беспощадную жестокость нынешних российских реформаторов, предпринимателей, чиновников, из-за алчности которых вымирает по миллиону людей в год. Цифра — вполне созвучная сталинскому людоедству. В русле этой традиции лежит и чеченская война, точнее, геноцид чеченского народа.

Сталинизм не только нанес колоссальный урон генофонду народа, но и растлил народ морально, приучил людей к бесправию, ко лжи, к доносительству, жестокости. Социальная пассивность и безответственность, способность не обращать внимания на страдания окружающих, звериный эгоизм стали условием самосохранения, выживания.

Кастрировал режим и интеллект народа, приучая людей говорить и делать абсурдные, идиотические вещи. Особенно пострадала от этого гуманитарная интеллигенция, деятельность которой не была связана с практикой, с производством, т. е. с необходимостью хоть как-то рационально поступать и мыслить.

Наконец, режим усиленно спаивал людей. Разъезжая впоследствии по стране, я с достоверностью узнал, что по секретному предписанию партийные и хозяйственные власти должны были всегда и везде бесперебойно обеспечивать народ алкоголем. В сельпо могло не быть «бычков в томате» и хлеба, но водка должна была быть во что бы то ни стало.

В итоге сталинизм лишил людей способности к самозащите, самоорганизации, объединению.

Только этим можно объяснить феноменальное, поражающее весь мир долготерпение российских людей в эпоху строительства нового «светлого будущего», в свою очередь разрушающего страну, ее природу, духовное и физическое здоровье людей.

И еще необходимо остановиться на факте внедрения Сталиным антисемитизма в жизнь общества. Почти никто не осознает у нас до конца значение этого явления. Я сам полностью это осознал только в процессе работы над книгой.

Антисемитизм был главным оружием нацизма и одним из его главных преступлений. После разгрома нацизма, после вскрытия лагерей смерти антисемитизм ужаснул всех нормальных людей в цивилизованных странах. В том числе и большинство немцев. Процесс раскаяния прошел так глубоко и широко, что захватил все немецкое общество. Показательно, что в Германии было создано даже объединение детей нацистов с целью помочь всем желающим молодым немцам выезжать в страны, пострадавшие от Германии, для работы по восстановлению разрушенного. Много немцев работало и в Израиле, в кибуцах. Я лично был знаком с такими людьми.

Но нацистский антисемитизм не исчез в 1945 году, он перебрался в страну, победившую Германию, в страну, «спасшую мир от коричневой чумы». Это ли не чудовищно? И не является ли это мрачным знамением для дальнейшей судьбы нашей страны?

Не надо только говорить, что насаждение антисемитизма было исключительно делом рук Сталина. Да, Сталин санкционировал перенос штама «коричневой чумы» на российскую почву, но какой благодатной она оказалась для этой заразы! Сколько было последователей у доктора Тимашук, «разоблачившей» кремлевских врачей-отравителей, сколько было борцов с «космополитами безродными» за русские приоритеты!

В Италии и Испании антисемитизмом не удалось заразить народ даже при фашистских режимах!

После смерти Сталина антисемитизм в России лишь слегка был смягчен, но не снят с «вооружения партии», с которой значительная часть народа была на самом деле едина, особенно опять же в деле антисемитизма. Не изжит он и до сих пор. Показателен в этой связи тот факт, что российское общество, его творческая элита не хочет замечать, что человек, которого до сих пор иные величают «совестью русского народа» и «выдающимся гуманистом» — речь о Солженицыне, — был и остается махровым антисемитом, недавно выпустившим в свет очередной свой антисемитский труд «Двести лет вместе».

Германия и Россия

Сопоставлю в заключение современные Германию и Россию. Когда в середине 90-х годов неонацисты в Восточной Германии подожгли общежитие для турецких эмигрантов и в огне погибли три турчанки, по всей Германии прокатились стихийные антинацистские демонстрации, в которых в общей сложности участвовало около полутора миллионов человек. (Подробнее об этих демонстрациях я расскажу дальше, в главах об эмиграции.) И теракты неонацистов после того прекратились! «Неонаци» поняли, что они — изгои в немецком обществе.

А в Москве недавно русские нацисты при попустительстве милиции учинили погром на Царицынском рынке, убили трех «черных» и до 30 человек ранили. Большие были демонстрации протеста? Никаких не было! И обвинение арестованным было переквалифицировано с погрома на хулиганские действия. Я уж не говорю о том погроме, который вот уже скоро шесть лет идет в Чечне!

Когда я рассказываю, как теперь относятся люди в Германии к проявлению нацистского человеконенавистничества, меня иногда спрашивают, в чем причина этого, почему немцы, в отличие от россиян, проявляют большую гражданскую ответственность и активность? Ведь они тоже не так давно жили при бесчеловечном тоталитарном режиме и поддерживали его.

Ответ не прост. Во-первых, нацизм продержался в Германии намного меньше, чем сталинизм у нас. Нацизм —12 лет (с 1933 по 1945 год) сталинизм — 58 (с 1927 по 1985 год).

Но главное, на мой взгляд, состоит опять же в отличии нацизма от сталинизма. Нацизм прежде всего опьянял, зомбировал людей, сталинизм — разлагал морально.

Конечно, нацизм тоже производил разлагающее действие, но не это было главным его оружием. Нацизм одурманивал немцев изощренной шовинистической пропагандой, которая велась с помощью «продвинутых» немецких социопсихологов. Вспомним потрясающие воображение нацистские парады, когда массы солдат двигались по площадям, как тевтонский лес. Апелляция к прапамяти: Германия в древности была страной непроходимых лесов, в дебрях которых тевтоны истребляли непобедимые римские легионы. Вспомним речи Гитлера и его сподвижников, приводившие толпу в истерическое состояние — вскидывание леса рук с криком «Хайль Гитлер!», бесчисленные красные стяги с черной свастикой и многое другое.

Взвинтили до предела шовинистический угар и головокружительные успехи режима перед мировой войной и в ее начале.

Сталинизм же разлагал людей бесподобной лживостью, цинизмом, когда провозглашалось одно, а делалось совсем другое. Нацизм, к примеру, откровенно заявлял о превосходстве немцев, арийской расы над всеми другими народами и расами, а сталинизм маскировал русский шовинизм декорацией интернационализма и «дружбы народов». Человеческого облика лишала людей и атмосфера беспримерного страха перед властями, нагнетаемого бесконечными и многообразными репрессиями. Людей сажали не только за антисоветскую пропаганду, но и за сбор остававшихся на полях колосьев или картошки, за уход с работы без разрешения дирекции, за аварии на производстве, за аборты, за пропаганду «космополитизма», за продажу валюты и т.д. до бесконечности. Не забыть прибавить сюда и массовое доносительство и опять же страх перед ним.

Когда Германия потерпела сокрушительное поражение и открылась вся сущностная ложь и нечеловеческая жестокость нацизма, и немцев стали презирать повсюду в мире, расистский дурман в их головах рассеялся как дым, наступило отрезвление, пришел стыд, раскаяние, возникло стремление смыть позор.

Когда же рухнул тоталитаризм в нашей стране, моральная деградация никуда не делась, не испарилась. Деградация, в отличие от опьянения, наваждения, быстро не проходит! Более того, деградация российского общества предопределила создание нынешнего режима, который с новой силой продолжил процесс морального разложения общества.

Уже после того как я закончил эту главу, стало известно выступление Путина в Польше (16 января 2002 года), когда на вопрос, не намерено ли российское правительство по примеру немецких властей выплачивать компенсации родственникам расстрелянных при Сталине польских офицеров, Путин ответил, что нельзя равнять гитлеровский режим со сталинским. Гитлеризм, мол, в отличие от сталинизма был агрессивным режимом, развязавшим мировую войну. И такое Путин не смутился говорить в стране, где каждый камень помнит, как Гитлер вместе со Сталиным начали мировую войну разделом Польши. Это ли не свидетельство того, как глубоко погружены в прошлое нынешние руководители страны и как разложил сталинизм российских людей?

Часть вторая ПУТЕШЕСТВИЕ В БУДУЩЕЕ

Глава 6 Катастрофа в школе. Начало путешествия

Осенью 1953 года по совету жены я перешел из обычной школы в железнодорожную школу рабочей молодежи, в которую ранее поступила работать и жена (преподавателем истории) по совету ее отца, руководившего, напомню, в МПС отделом образования и культуры. На истфак жена, между прочим, тоже пошла учиться по совету отца. «История — это школа управления государством!» — любил он говорить. И на истфаке тогда училось очень много детей первых лиц партии и государства.

В школе рабочей молодежи весной 1955 года произошло событие, которое подтолкнуло меня к началу моего «путешествия в будущее».

Близился к концу голубой месяц май, когда в один из дней я присутствовал ассистентом на выпускном экзамене по математике в десятом классе. На этом злосчастном экзамене я отобрал шпаргалку у одного очень неприятного великовозрастного типа, некоего Воронцова. Он уж слишком нагло списывал, в открытую, с вызовом. Он был из того сорта учеников ШРМ, которые откровенно ничего не учили, рассчитывая на то, что из школы их все равно не выгонят и оценку ниже тройки в аттестате зрелости не выставят. В те времена в школах свирепствовала так называемая процентомания, когда качество работы директора и школы определялось главным образом по среднему проценту успеваемости и проценту отсеиваемости, т. е. по доле учеников, бросивших учебу или исключенных из школы. Чем меньше эта доля — тем лучше, значит, поставлена работа в школе. Шло даже социалистическое соревнование между школами, у кого процент успеваемости будет выше, а отсеиваемости — ниже. И потому каждая двойка на экзаменах была трагедией для директоров, «ЧП», как тогда говорили, и директора требовали от учителей двоек не ставить. В результате ученики не утруждали себя учебой, и работа учителей превращалась в унизительное и бессмысленное занятие. При каждой «оттепели» газеты публиковали статьи против «процентомании», но все оставалось на прежнем месте.

Так вот, отобрал я тогда шпаргалку у Воронцова, но он, разумеется, выклянчил у проводившего экзамен учителя свою тройку, и я забыл о нем. Выхожу из школы, иду через задний двор с группой учеников, наслаждаясь окончанием нудного дня и майским вечером, и вдруг меня нагоняет Воронцов и, заметно нервничая, предупреждает, что если я и на экзамене по химии (когда мое слово будет решающим) отберу у него шпаргалку или выставлю двойку, то он «наведет» на меня своих друзей-уголовников, и они прикончат меня, «зарежут», как он просто выразился. Ни больше, ни меньше. Сказал — и ушел вперед, оставив меня размышлять, что же мне теперь делать.

И с этого эпизода пошла накручиваться, как это часто случалось в советские времена, невероятная история, которая закончилась для меня тяжелейшими переживаниями и практически запретом работать преподавателем, в конечном итоге — решительно повлияла на всю мою жизнь.

В тот вечер угрозу Воронцова слышали несколько сопровождавших меня учеников, и на другой день об этом знала уже вся школа. Мне ничего не оставалось, как пойти к директору, точнее, к директрисе, коей была пожилая преподавательница конституции по фамилии Черкасова, всегда носившая на груди орден Ленина. Я в соответствии с существовавшими для подобных случаев правилами потребовал снять Воронцова с экзаменов. Меня поддержала завуч, и директриса вроде бы согласилась. Но через день или два она вызвала меня и заявила, что советовалась в Министерстве путей сообщения, которое курировало школу, и там ей сказали, что Воронцова нельзя снимать с экзаменов, потому что угрожал он мне вне школы и имело, мол, место «взаимное озлобление». (Или в подобном случае должна возникать взаимная любовь?)

Мне пришлось подчиниться. Но на экзамене по химии Воронцов выкидывает новый номер. Видя, что я слежу за ним, чтобы он не мог списывать, и поняв, что я буду спрашивать его по-настоящему, он встает и заявляет, что отказывается сдавать мне экзамен, потому что я «на него уставился», и, хлопнув дверью, покидает класс.

Директриса Черкасова и тут попыталась спасти положение, предложив потребовать от Воронцова, чтобы он извинился передо мной. Но учителя, члены экзаменационной комиссии, сгоряча не смогли сдержать своего возмущения и в один голос вскричали, что Воронцову необходимо выставить единицу и тем самым отстранить от экзаменов, лишить аттестата зрелости. При наличии хотя бы одной неудовлетворительной оценки аттестат не выдавался. Директриса с неохотой согласилась, и я вывел Воронцову в ведомости единицу.

Однако через день-другой я узнал, что Черкасова опять ходила в министерство, на этот раз вместе с Воронцовым и с верными ей учителями в качестве представителей всего «учительского коллектива». И она добилась отмены неудовлетворительной оценки. Было решено, что Воронцов будет еще раз сдавать химию, но уже другому учителю из другой школы, и мне запрещено было даже присутствовать на этом экзамене.

Несколько слов о Черкасовой. Еще с юности у меня осталась неприязнь к школьным директорам, однако в школе, в которую я попал по воле случая, действительность превзошла все мои самые худшие воспоминания. Черкасова оказалась особой на редкость неприятной, тупой, грубой и одержимой страстью всех воспитывать — и учеников, и учителей. Она была типичным порождением сталинской эпохи. Интересная деталь. Ее сын был известным поэтом-правдистом, т. е. сочинителем патриотических виршей «на случай», которые отличались удивительной даже для такого жанра наглой примитивностью. Учителя шепотом рассказывали, что у него нет никакого образования, что раньше он работал пионервожатым, и главное, был настоящим пропойцей, и часто, напившись, бил свою орденоносную мать. Кроме того, ходили слухи, что муж ее был арестован в 37-м году и погиб в лагерях, что она тщательно скрывала.

Для иностранных читателей, да и для российской молодежи надо отметить, что мания воспитывать людей была одной из самых отвратительных черт советского тоталитаризма. Воспитывали человека от ясельного возраста и до гробовой доски. Начальники воспитывали своих подчиненных, коллективы — своих членов, партия (т. е. партийное руководство) — и тех, и других. Чуть что не так, высшее начальство кричало на низшее: «Плохо воспитываете коллектив!», «Усилить политико-воспитательную работу!». Воспитание это было конгломератом из политзанятий, лекций, собраний и элементарного укрепления дисциплины — требования беспрекословного подчинения начальству. Но это было и воспитанием готовности донести на товарища, предать его, услужить начальству безропотно, выступить штрейкбрехером, солгать в пользу коллектива, т. е. опять же начальства, «петь в унисон», «идти в ногу» и т. д. Одновременно это было и жестокое подавление всех проявлений настоящего коллективизма и солидарности.

Как-то еще в университете меня и двух моих товарищей по группе студенты уполномочили попросить начальника военной кафедры перенести зачет, который должен был быть перед каким-то очень важным профильным экзаменом и мешал хорошо к нему подготовиться. Мы трое вошли в кабинет к начальнику кафедры, пожилому генералу, и только открыли рот, как он попросил нас выйти и заходить по одному. «Мы решили просить Вас», — начал было я, зайдя в кабинет, но генерал мягко остановил: «Не мы, а — я, вы — лично! В Советской армии не полагается коллективных просьб и действий, это может квалифицироваться как бунт». После меня он вызвал второго студента. «Что Вы хотите заявить?» — «Так ведь Белоцерковский уже сказал...» — «Он говорил только за себя!» — воспитывал нас генерал. И так каждого заставил сказать: «Я прошу перенести зачет, потому что мне трудно будет подготовиться к экзамену...».

Но вернусь в школу рабочей молодежи. Черкасова, конечно, сразу почувствовала мое критическое отношение к ее воспитательской деятельности и невзлюбила меня, что называется, с первого взгляда. «Я с самого начала поняла, — скажет она потом, — что Белоцерковский — чуждый человек в советской школе!» А тут еще прибавился мой отказ вступать в партию! Я уже к тому времени свирепо ненавидел существовавший в стране строй, но отказ мотивировал, как полагалось в таких случаях, «недостаточной политической зрелостью».

Больше всего мне доставалось от директрисы за «двойки», которые я по неопытности стал было выставлять нерадивым ученикам. «Эта двойка означает вашу собственную недоработку! Вы выставили ее самому себе!» — кричала Черкасова. Она доходила до того, что делала подобные выговоры и мне, и другим учителям прямо в классе, при учениках, собственноручно возвращала им на экзаменах отобранные у них учителями шпаргалки, заставляла учителей выскребать ошибки в письменных работах. И ученики из нахальных, видя такое, наглели еще больше. Ко всему еще среди учеников и учителей она имела постоянных осведомителей, к числу которых, как я узнал позже, принадлежал и мой добрый ангел Воронцов.

После того как мне стало известно, что Воронцов будет еще раз сдавать химию другому учителю, я сам пошел в министерство. Но этот мой поход, как я и предполагал, окончился безрезультатно. Чиновники меня выслушали (во множественном числе я говорю о них потому, что сидели они в кабинетах всегда и везде парами, наверное, чтобы никто не чувствовал себя вне контроля) и посоветовали быть осторожным: «Мы не заинтересованы потерять такого молодого преподавателя, как вы. Кто его знает, этого Воронцова!». Совет этот больше смахивал на угрозу. Как водится, чиновники пообещали «разобраться». Но переэкзаменовку Воронцова не отменили, и он сдал и химию, и остальные экзамены, и получил желанный аттестат.

Однако история на этом не кончилась. Черкасовой в министерстве дали добро на возбуждение моего «персонального дела», что в те времена означало нечто вроде судебного разбирательства, как правило, с заранее предрешенным исходом.

Для меня начались черные дни. Я узнал, что Черкасова проводит серьезную подготовку к собранию: допрашивает учителей и учеников. В том числе и на предмет, не вел ли я с ними «антисоветских разговоров»? Потом я узнал, что двое учеников донесли на меня. «Разговоры» я действительно вел.

У читателя может возникнуть вопрос, не пытался ли я использовать «родственный ресурс» — попросить помощи у тестя, в ведении которого находились железнодорожные школы рабочей молодежи? Нет, не пытался, потому что заранее знал, что он не станет мне помогать.

Отношения у меня с тестем были холодными, он меня недолюбливал, чувствуя мой антисоветский настрой, но главное состояло в том, что дело мое приняло «политический» по тем временам характер, и попытка защитить меня была бы для него рискованной.

Педсовет, на котором разбиралось мое «дело», потряс меня до глубины души. Потом, когда я стал заниматься беллетристикой и написал повесть по мотивам этого события, я назвал ее «Половина жизни». Такое ощущение было у меня после педсовета, будто разрубил он мою жизнь на две части.

Никогда не забуду атмосферы, которая встретила меня в учительской: директриса с дергающимся плечом, напряженные, мрачные лица учителей, люди не смотрят друг на друга, а на меня украдкой кидают такие взгляды — смесь страха и любопытства, какими смотрят, наверное, на приговоренных к смерти. Эти взгляды — моих коллег! — были страшнее всего.

На педсовет явилась и представительница министерства, что было для меня очень плохим знаком.

Директриса в своем докладе, который она читала по заготовленному тексту, возвела гору немыслимых обвинений. Не даю ученикам твердых знаний, а потом шпионю за ними на экзаменах, грубо отбираю шпаргалки, грубо задаю вопросы, нервирую, терроризирую, не уважаю «советских тружеников», «смотрю на них, как на какую-то низшую расу»....

— Мы вам этого в советской школе не позволим! — патетически восклицала Черкасова, потрясая красным, испачканным чернилами кулачком. Орден Ленина колыхался на ее обширной груди, отвислые, бульдожьи щеки горели малиновыми пятнами, на шее клубился пышный розовый шарф — по торжественному случаю!

Черкасова обвинила меня даже в том, что я вообще выдумал про угрозу Воронцова. Когда же я назвал имена находившихся тогда рядом учеников, она с торжеством зачитала показания одного из них, где говорилось, что он не слышал никаких угроз со стороны Воронцова. Не обошлась она и без иезуитской советской самокритики: «На нас тоже лежит доля ответственности за то, что Белоцерковский мог так вызывающе себя вести. Это для нас сигнал, что мы ослабили воспитательную работу в коллективе!». Сказала она тогда и о том, что «сразу поняла, что Белоцерковский — чуждый человек в советской школе!». И добавила, что хочет навести справки, какая репутация сложилась у меня в МГУ! (Плохая, конечно. Я заработал там по комсомольской линии строгий выговор с предупреждением и с занесением в личное дело «за пренебрежение общественными поручениями и пропуск лекций по марксизму-ленинизму».)

Но добили меня учителя. Только одна учительница выступила в мою поддержку. Ее муж работал главным инженером на предприятии, шефствовавшем над школой, и по этой причине она не боялась Черкасовой. О Воронцове она рассказала, что он раньше угрожал расправой старосте ее класса и был тесно связан с уголовным миром. Но ее слова потонули в потоке враждебных по отношению ко мне выступлений других учителей. Черкасова, догадываясь, видимо, о позиции этой учительницы, и заставила ее выступить одной из первых.

Другие же учителя с наигранным пафосом «искренне» осуждали мое «поведение». Отвозмущавшись, учителя садились на место с такими просветленными лицами, словно совершили мужественный гражданский поступок. Они даже отваживались смотреть мне в глаза. Одни с негодованием, даже с ненавистью, как на «врага народа», другие — с укоризной, поучающе и даже этак сердобольно: для твоей же, мол, пользы делаем это, чтобы ты понял наконец и исправился.

Многие, разоблачая меня, не забывали одновременно и льстить Черкасовой, превознося ее «мудрое руководство». И если я еще мог понять, почему учителя предавали меня и поддерживали директрису, которую ненавидели, то выше моего разумения было то, почему они делали это с таким вдохновением.

К концу собрания стали раздаваться голоса, что «при создавшихся отношениях с администрацией» я должен сам покинуть школу. При этом каждый отдавал себе отчет, какую характеристику выдаст мне Черкасова. Почти откровенно поддержала необходимость моего ухода из школы в своем выступлении и представительница министерства.

После заключительного слова Черкасовой кто-то, как это полагалось на советских судилищах, потребовал, чтобы я «извинился перед коллективом» за оскорбление школы и «всего коллектива учителей». И я встал и пробормотал какое-то извинение, что потом, конечно, жгло меня особенно сильно.

В предыдущие годы я пережил катастрофу гораздо более серьезную, когда потерял возможность заниматься наукой, но это жалкое судилище потрясло меня едва ли не сильнее. Нет, видимо, ничего страшнее, чем откровенное — в глаза, обложное предательство коллег, друзей. После такого события встает вопрос: как жить дальше?

Вскоре после педсовета Черкасова предложила мне уйти из школы «по собственному желанию». Это была как бы милость с ее стороны. Но, наверное, так ей посоветовали в министерстве. Дело было все-таки весьма щекотливым.

Характеристику Черкасова написала мне витиеватую, смутную — я ожидал худшей. Но не понравились мне глаза Черкасовой: в них светилось злорадное удовлетворение. В школах, в которые я приходил после этого в поисках работы, мне, после ознакомления с характеристикой, неизменно отказывали. Я понял, что в ней было закодировано что-то очень плохое для меня.

В конце концов я пошел в гороно (городской отдел народного образования) и задал прямой вопрос, что означает моя характеристика и почему мне отказывают в приеме на работу в школах, в которых есть вакансии?

Молодой циничный кадровик объяснил мне, что характеристика эта не закрывает мне возможности работать преподавателем, но ограничивает категории школ, в которых я могу преподавать. На мой вопрос, каковы же эти разрешенные категории, кадровик с наглой усмешкой ответствовал: это школы, расположенные в местах заключения. Но зарплата там выше, чем в обычных школах, обрадовал он меня. Надбавка, так сказать, на молоко за вредность.

Такая вот получилась история. Уголовник, угрожавший убить меня, добился аттестата зрелости и пошел гулять по жизни уже законченным рэкетиром и бандитом, а мне предложено было добровольно идти в тюрьму! Или — расстаться со специальностью (второй в моей жизни), что я и вынужден был сделать.

Но хочу тут оговориться. Ужасное было то время, ужасный был строй, тоталитарный, коммунистический, социалистический — называйте как хотите, однако для сторонников нынешнего «либерально-демократического» строя в его ельцинской ли, путинской ли фазе должен заметить, что их строй, по крайней мере, не лучше. Каких-то ужасов не стало, зато другие прибавились. Жизнь большинства учителей, в частности, стала еще хуже, много хуже! Демократии в школах не прибавилось, а нищета усилилась.

Во время моей конфронтации с директрисой произошло еще одно событие, сильно повлиявшее на формирование моего мировоззрения. В разгар конфликта, когда я уже знал, что Черкасова допрашивает учеников, не вел ли я в школе антисоветской пропаганды, ко мне подошли двое рабочих учеников-железнодорожников и сказали мне поразительную вещь.

— Вадим Владимирович, — сказали они, — Черкасова допрашивает всех, не вели ли вы с нами антисоветских разговоров. Так вот, имейте в виду, что никто из нас (т. е. из рабочих учеников) вас не выдаст! Ни в коем случае! Будьте спокойны...

И никто не выдал! А это, напомню, происходило всего лишь через два года после смерти Сталина.

Поясню, что антисоветские разговоры я вел в основном с рабочими учениками, с теми из них, которые проявляли интерес и вызывали доверие. Рабочих учеников у нас было примерно процентов тридцать. Остальную массу частично составляла приблатненная шпана, исключенная из дневных школ, но преимущественно — дети из интеллигентных семей, учившиеся у нас ради получения льгот при поступлении в вузы. Хрущев ввел тогда закон о необходимости двухлетней трудовой практики перед учебой в вузе. И чтобы не терять этих двух лет, в которые можно было и в армию загреметь, дети интеллигенции кинулись в школы рабочей молодежи, одновременно работая где-нибудь, а чаще получая фиктивные справки о работе. Без трудовой практики можно было поступить в вуз, лишь имея золотой аттестат и все пятерки на приемных экзаменах. И донесли на меня два представителя интеллигенции. Но эти молодые люди только краем уха слышали от кого-то о моих антисоветских разговорах. С учениками из среды интеллигенции я подобных бесед не вел, так как они были либо трусливы, либо не интересовались «политикой», т. е. жизнью страны.

Поведение рабочих учеников поразило меня, особенно на фоне предательства учителей. Такое не забывается.

К слову, и в других отношениях ученики из рабочих производили сильное впечатление. Они старательно учились, помогали налаживать лаборатории и не только не хамили, не хулиганили, но и шпану в классах заставляли вести себя тихо. Они их не трогали, но если в классе сидело хотя бы два-три рабочих ученика, проблем с дисциплиной не было. «Приблатненные» боялись их, как мыши кошек, от одного их присутствия стихали!

«Вам хорошо, — говорили учителя своим коллегам, у которых в классах были рабочие, — у вас в классе нет хулиганства». При отсутствии рабочих шпана ходила на головах и издевалась как над учителями, так и над учениками из интеллигенции.

События в школе, как я уже говорил, стали для меня началом пути «в будущее», послужили «ньютоновским яблоком», толчком к размышлениям о природе человека и о том, как можно изменить условия человеческого существования, чтобы поведение людей стало более человечным.

Мне было ясно, что причина предательского поведения учителей крылась в их полном бесправии. Ведь все учителя страдали от наглецов и хулиганов, на которых не было управы из-за процентомании и стоящей на ее страже директрисы. Но учителя не имели права голоса ни в каких вопросах, все единолично решал директор. И каждый из учителей думал приблизительно так: если я выступлю в защиту Белоцерковского против Черкасовой, то это ничего не изменит, Черкасова все равно добьется аттестата для Воронцова и Белоцерковского уволит, а потом — и за меня примется!

И тогда впервые я начал задумываться о том, к чему приводит отсутствие у работников права решающего голоса, отсутствие демократии внутри трудовой ячейки.

Рассуждал я примерно следующим образом. Директор-единоначальник, т. е. диктатор — зачем он нужен в школе? Чтобы отравлять жизнь учителям, мешать им работать на совесть, унижать перед учениками, разобщать и стравливать друг с другом? Реально директор в школе нужен лишь в помощь учителям. То есть не директором он должен быть, а как бы ответственным секретарем. Все в школе зависит от учителя, на уроке он остается один на один с классом, и никто лучше учителей не знает нужды и проблемы школы, и поэтому педагогический совет учителей должен все решать, как парламент в демократических странах. А директор-секретарь вместе с завучем и завхозом должны осуществлять решения учителей, педсовета. В школе, в которой учителя будут главными управляющими, субъектами власти, их авторитет в глазах учеников будет стоять на значительно более высоком уровне, нежели в «директорских» школах.

Люди, слабо разбирающиеся в психологии, не способны себе представить, как тлетворно сказывается на формировании характера детей и подростков подчиненность, зависимость учителей от директора, страх перед ним. Когда директор заходит в класс, и учитель, стараясь не подавать вида, внутренне напрягается, волнуется, ученики все это прекрасно чувствуют и видят. Достойное положение учителя будет способствовать воспитанию чувства собственного достоинства и у учеников, одного из важнейших качеств свободного человека, до сих пор очень слабо развитого в России.

Единственно действенное воспитание — это воспитание примером. Нотации и агитацию дети и подростки пропускают мимо ушей, но зато они обладают острой подсознательной способностью чувствовать, что собой на деле представляют их воспитатели, будь то учителя или родители. И принимают в себя в той или иной мере их истинные качества. Жулик имеет очень мало шансов воспитать своего ребенка честным человеком, а лакей — гордым, как бы они ни старались.

О значении внутренней демократии (и не только для школ) мы еще будем говорить дальше. Пока же, забегая вперед, скажу, что школы, которые я конструировал в своем воображении, я воочию увидел потом, оказавшись в эмиграции, в Германии, Швейцарии, Голландии, так называемые «вальдорфшуле», и такие же школы-интернаты, и детские сады. Они принадлежат учителям или воспитателям и являются, по существу, кооперативными заведениями с полной внутренней демократией. Никакими директорами-единоначальниками там не пахнет. Выбираются на определенный срок старосты или председатели педсоветов, которые составляют расписание уроков, занимаются хозяйственными вопросами, текучкой, готовят общие собрания, школьные праздники и т. д. Общие собрания учителей решают все главные «законодательные» вопросы: определяют бюджет школы, распределение доходов — на общие нужды школы и на заработную плату; определяют педагогические принципы и методику, часто с привлечением представителей родителей учеников; решают вопросы распределения нагрузки среди учителей, их приема и увольнения (!).

Особенно поразила меня такая деталь: зарплата учителей в этих школах зависит от их семейного положения! У кого больше детей или вообще иждивенцев, тому совет учителей прибавляет зарплату. То же самое, если кто-то в семье тяжело заболел, или пожар случился, или новое жилье пришлось купить-нанять в связи с увеличением семьи.

Преподавание в этих школах, как правило, опирается на принципы Рудольфа Штейнера — педагога, философа, психолога, архитектора, создателя антропософии и гениального человека. Главная цель преподавания состоит в выработке самостоятельности мышления учеников, раскрытии их творческих потенций, воспитании внутренней свободы, ну и конечно, чувства собственного достоинства.

Слава у этих школ такая, что люди в очередь записываются, чтобы определить туда своих детей. И моя дочь была в таком детском саду (в Мюнхене) и в школе-интернате (в Швейцарии). Сначала она ходила в государственный садик при университете. Неплохой был сад. Но мы переехали, и стало нам до него далеко. Отдали дочку в частный детсад. Меня он сразу удивил: теснота, духота, и у воспитательниц кислые лица людей, не любящих свою работу. И начались скандалы: дочь не захотела туда ходить. И тут нам кто-то посоветовал кооперативный детсад, от «вальдорфшуле». Уже только увидев воспитательниц, я понял, что это нечто совсем другое. И действительно, дочь буквально бежала в этот садик. Воспитательницы были такие милые, простые, заботливые, что и сам бы туда пошел!

Но я должен оговориться, что я против платного обучения, а значит — и против кооперативных школ. Еще долго в обществе будет немалое число людей, которые не смогут платить за учебу своих детей. Вдобавок к этому у учителей в кооперативных школах неизбежно возникает стремление смотреть сквозь пальцы на не желающих учиться или плохо ведущих себя детей, натягивать им троечки, чтобы не возмущать их родителей, не терять учеников. Ведь каждый ученик — это доход для кооперативной школы. Получается та же процентомания! Пока кооперативных школ не очень много и для них хватает состоятельного населения, как сейчас в Европе, упомянутые негативные черты не сильно сказываются, но если все школы перевести на кооперативную основу, положение, думаю, изменится в худшую сторону: появится необходимость удерживать учеников в школе во что бы то ни стало.

Школы должны находиться на государственном финансировании, но при полной внутренней демократии, включая распределение фонда зарплаты по воле учителей.

Начав тогда думать над подобными вопросами, я уже не переставал размышлять над ними всю свою последующую жизнь, на которую, в свою очередь, влияла эта работа. Тяжелое положение народа, идиотизм жизни подталкивали мои размышления.

Глава 7 Смутное время

Переход на «третий путь».

На воздушном шаре в дохристианскую Русь.

«Сокровенная тайна» госсоциализма.

Сталинские секретные правила.

Как разорвать порочный круг?

Как я понимаю природу человека.

Какой строй должен прийти на смену капитализму и социализму?

Потеряв возможность работать в школе, т. е. потеряв вторую специальность, я какое-то время зарабатывал себе на жизнь ногами: сделался «нелегальным» профессиональным спортсменом, велогонщиком. Легальных профессионалов в СССР не существовало. Я числился тренером, получал за это зарплату, которую отрабатывал в гонках (на шоссе) за команду «Локомотив», в которой я состоял со времени работы в железнодорожной школе рабочей молодежи.

В качестве велогонщика впервые после войны побывал в отдаленных от Москвы местах — Узбекистане, Карелии, Львове.

Поразил меня Узбекистан, поразил своей нищетой и отсталостью. Я уже тогда слышал в Москве, что, мол, все нерусские республики паразитируют на России и люди там живут много богаче, чем в русских землях. Действительность резко расходилась с этими представлениями.

Жили мы в Самарканде, там проходил предсезонный тренировочный сбор и потом весенняя многодневная велогонка. Большая часть Самарканда состояла из маленьких, примитивных глинобитных домиков. Как правило, в них не было электричества и никаких других удобств. Полы были земляные, крыши плоские.

Люди, лошади, ишаки, собаки — все выглядели нищими и грязными. Когда на улице к нам подходил человек что-нибудь спросить, мы не могли сразу определить, нищий подходит или обыкновенный человек. Очень жалко было собак. Они бродили, с трудом передвигаясь, какие-то плоские от голода, заглядывая людям в глаза и вздрагивая от каждого направленного к ним движения. Подобное количество брошенных собак и кошек я увидел потом в Москве после начала «строительства» в России нового «светлого будущего».

Магазины Самарканда стояли полупустые, особенно продуктовые. Рабочие и служащие несли с работы даже хлеб. Его специально продавали на заводах, так как в городе, в открытой продаже хлеб достать было очень трудно. К нам в комнаты постоянно приходили женщины из близлежащих домов, предлагая постирать белье, одежду за банку сгущенки для своих детей. Нам сгущенку выдавали для кофе, для чая.

Один из тренеров, помню, сказал мне в сердцах, один на один конечно: «Когда видишь все это, хочется бросить им партбилет!».

Жили мы в помещении железнодорожного техникума. Однажды кто-то из нас машинально спросил местного рабочего паренька-железнодорожника:

— Ну, как вы тут живете?

И получил в ответ:

— Это вы в Москве, может быть, живете, а мы здесь только существуем!

Пареньку было лет шестнадцать.

Ну, а уж в узбекской провинции нищета стояла совсем кричащая. В Средней Азии мертвецов хоронят в маленьких глинобитных домиках-склепах, и когда мы ехали по шоссе и появлялся впереди какой-нибудь поселок, издали трудно было понять, что это — селение или кладбище? А однажды нам пришлось вернуться с тренировки, так как в селах на нашем пути разразилась эпидемия холеры.

Запомнилась сцена, свидетелем которой я стал во Львове. Мы с одним спортсменом пошли постричься к парикмахеру, работавшему в маленькой комнатке в гостинице, в которой мы жили. Окно той комнаты выходило во двор и туда же выходила дверь какого-то магазина, около которой стояла огромная, по всему двору, очередь. Что-то, видимо, в магазине «выкинули» дефицитное. Вдруг во дворе начались крики, переходящие в женский визг. Мы выглянули из окна и увидели, что в очереди вспыхнула драка. Женщины, визжа и сквернословя, водили друг друга за волосы, пинали ногами. И мы услышали голос старика-парикмахера: «Вам-то хорошо: вы не видели другой жизни. А мне при виде такого — жить не хочется!».

«Чем же ты сейчас занимаешься?» — спросил меня однажды Виктор Ардов, отчим моего старого приятеля Алеши Баталова. «Спортом», — усмехнулся я. «От физики, значит, до физкультуры только шаг?» — пошутил Ардов. «Да, особенно, когда тебе этот шаг помогают сделать пинком под зад!» — ответил я ему в тон.

Но жизнь спортсмена меня не могла удовлетворить, и после ХХ съезда, когда появилась надежда на либерализацию режима, я начал постепенно втягиваться в журналистику и даже в беллетристику, начал заворачивать, что называется, на «папину дорожку», от которой, как знает читатель, раньше всеми силами пытался уйти.

Однако в самом же начале этого моего нового, «третьего пути» (после науки и преподавания) советская жизнь нанесла очередной удар по моим надеждам. Произошло кровавое подавление Венгерской революции, а вслед за тем началось и закручивание гаек в средствах информации и литературе. Вышло очередное постановление «партии и правительства» об очередном усилении партийности в литературе. Хрущев, испугавшись венгерских событий, стал примораживать «оттепель».

К тому времени я успел уже немного войти в литературно-газетный мир, что-то опубликовал. Пришел даже с рассказом в «Новый мир». Рассказ мой там не взяли, но я познакомился и подружился с тогдашним редактором отдела прозы Георгием Владимовым.

Вскоре после вторжения советских войск в Венгрию и выхода упомянутого выше «очередного постановления» я зашел как-то в «Новый мир» и встретил там Владимова. Мы стали обсуждать с ним эти события, и Владимов вдруг сказал:

— Да. Самое время лодку снаряжать!... Я опустил глаза, ничего ему не ответил, подивившись его смелой откровенности, но идея эта запала мне, что называется, в душу.

И жизнь удивительным образом все время подталкивала меня к мысли о побеге. В своих журналистских работах, статьях, очерках я старался уйти подальше от подцензурных тем и выбирал самые политически нейтральные сюжеты. Так я набрел на аэрологию. Сначала летал на специальных самолетах, на которых испытывалось оборудование для разгона облаков. Писал об этом для «Смены», «Вокруг света», «Литературки», «Известий». Потом добрался и до аэростатов. Получил командировку на один из полетов, во время которого должна была испытываться какая-то научная аппаратура. Но взлететь оказалось очень непросто. Несколько раз меня вызывали на летное поле, находившееся в Долгопрудном, я чуть свет выезжал туда, и — полет отменяли. И по какой причине? Ветер дул в западном направлении! Оказывается, вылеты при таком ветре были строго-настрого запрещены с той поры, когда кто-то, воспользовавшись западным ветром, улетел на шаре «за бугор».

От воздухоплавателей я также узнал, что по тем же мотивам была в свое время закрыта знаменитая планерная школа под Коктебелем, в которой начинали летать многие воздухоплаватели и авиаторы. Какой-то дерзкий спортсмен, курсант школы, умудрился на планере перелететь через Черное море в Турцию!

Полет на воздушном шаре, когда он наконец состоялся, был одним из самых прекрасных приключений в моей жизни. Летели мы над миром в открытой, сплетенной из ивовых прутьев корзине, на высоте пять тысяч метров. С кислородными баллонами. Пролетели мы таким образом всего лишь 240 километров, но попали — в ранние средние века, в дохристианскую Русь, словно летели на машине времени.

Приземлились мы в лесах Ярославской области, в Никоузском районе, около деревни, в которой была расположена центральная усадьба колхоза «Герой». Там мы столкнулись с почти полным отсутствием всех главных признаков цивилизации: электричества, радио, газет, дорог и даже туалетов, которые заменяли отхожие канавки или скотные сараи. К примеру, в правлении колхоза, располагавшемся как бы на втором этаже (из-за близости грунтовых вод жилые помещения поднимают высоко над землей), люди выходили на открытую лестничную площадку, которая находилась под крышей примыкавшего к дому сарая-хлева, и оттуда справляли вниз свою нужду. Я извиняюсь за натурализм, но надо знать свою страну.

Передвигаться в тех краях было можно только на мощных гусеничных тракторах с прицепленными к ним огромными деревянными санями, зимой и летом! Это были фантастические сани: полозья — из толстых и длинных, с телеграфный столб, бревен, и на них, на двухметровой высоте, платформа из теса. Почва ведь там болотистая, и в глубоких, как окопы, колеях всегда стояла жидкая грязь, по которой и тянулись эти сани. На таком поезде мы ехали, точнее, плыли целый день, чтобы добраться до ближайшей железнодорожной станции, находившейся в 37 километрах от деревни приземления. Несмотря на двухметровую высоту платформы вода то и дело подходила под самые ноги. С нами ехали и деревенские бабушки с кошелками — на рынок. Великие умельцы изобрели эти сани.

Раньше в тех местах ездили на конном транспорте, но в 30-е годы пустили грузовые машины по дорогам, не укрепив их, не заасфальтировав, и машины их быстро раздолбали. Пришлось грузовики заменять гусеничными тракторами, которые еще глубже прорыли колеи.

Во время нашего пребывания в «геройском» колхозе произошел и такой дохристианский эпизод. Утром после приземления мы вышли из избы, в которой ночевали, чтобы посмотреть, что можно купить в сельпо. И, ожидая его открытия, услышали, как несколько молодых колхозниц обсуждали между собой наше приземление. Одна из девушек возбужденно рассказывала, как она, работая на огороде, увидела, что в лес за деревней опустился большой серебристый шар. Все соседи закричали, что это атомная бомба! И мужики побежали туда, к шару (т. е. к бомбе, значит). А когда вернулись, рассказали, что это никакая не бомба, а воздушный шар с корзиной, а в корзине... черная мышь! Нечистая сила, значит! При виде людей мышь выскочила из корзины и скрылась в лесу.

Мы стоим рядом — чужие, недеревенские люди, на нас одежда летчиков, шлемы, комбинезоны, унты, но это ни о чем не говорит колхозницам, они не обращают на нас внимания и продолжают горячо обсуждать, что же теперь будет, после того как эта черная мышь завелась у них в округе? А на дворе вторая половина ХХ века, обязательное общее среднее образование, спутники летают в космосе... И какая жажда мифа — встретившие нас мужики ведь наверняка рассказали все о шаре и о нас. Но нет — черная мышь и точка!

Но это еще чепуха, уверяли меня летчики. Чаще всего воздухоплавателей принимают за американских шпионов, вяжут и запирают в сарае. Потом, узнав через милицию, кто они, начинают летчиков поить и закармливать вусмерть, чтобы, значит, свою ошибку загладить.

На второй день нашего пребывания в деревне молодой парень кинулся вдруг к нам посреди улицы. «Вы из Москвы будете?!» — вскричал он. И горячо стал рассказывать о том, какая гиблая жизнь в этом проклятом районе. Он умолял нас рассказать об этом в Москве «начальству», написать Хрущеву. «Ну скажите, разве можно так жить? Как нам здесь жить?» — то и дело повторял парень. Ощущение было такое, что дай ему автомат, и он его немедленно пустит в ход — веером от живота!

Парень этот работал в колхозе механизатором, учился в городе, служил в армии.

— Гони пол-литра! — шутил потом наш командир. — А то мы расскажем здесь, что ты корреспондент, и тебе покажут кузькину мать, придется-таки писать письмо Хрущеву.

Кровавое подавление Венгерской революции в ноябре 1956 года лишило меня последних иллюзий насчет того, что Хрущев является искренним противником сталинизма и сможет заметно ослабить партийный диктат. Потрясла жестокая и подлая расправа с Имре Надем, главой венгерских коммунистов, который не побоялся после начала вторжения обратиться к ООН с призывом о помощи. После захвата Будапешта в советской прессе появилось сообщение-опровержение, что «Имре Надь и группа его товарищей» не арестованы, как об этом говорят буржуазные средства информации, а «выехали в Румынию». Но примерно через месяц, когда советские войска окончательно подавили сопротивление будапештских рабочих, появилось другое сообщение: «Агент империалистических разведок Имре Надь и группа его сообщников предстала перед судом (чьим и где — не говорилось), приговорена к высшей мере наказания и приговор приведен в исполнение». Все как в добрые сталинские времена. Стало ясно, что режим и партия — безнадежны.

Позже, в спорте, я встретил демобилизованного солдата-танкиста, который был в Будапеште осенью 56-го. Он рассказывал, как они шли в танках на толпу и потом из брандспойтов смывали с гусениц кровь и человеческое мясо.

На фоне всего этого грустную картину представляло собой поведение интеллигенции. При первом же нажиме властей почти все критики перестроились и начали петь дифирамбы Хрущеву и находить оправдания его действиям. И не только рядовые интеллигенты, но и именитые, хотя им-то не пришлось бы рисковать жизнью и свободой, прояви они несогласие с властями. На прошедшем тогда писательском съезде один Эренбург выступил смело. Помню его удивительные для того времени слова: «Строй, который боится критики и гласности, обречен».

Помню, я сказал тестю, зачем, мол, надо было убивать Имре Надя. Да, ответил тесть, убивать не надо было, но не надо было и выпускать из тюрьмы его и других ревизионистов. Сидели бы в тюрьме и умирали естественной смертью. Не было бы никакого скандала.

Разъезжая по стране в качестве журналиста, я всматривался в работу промышленности, стараясь понять главную причину нищеты и неустроенности тогдашней жизни, которые в провинции особенно бросались в глаза. Я осторожно обсуждал эти вопросы с вызывавшими доверие рабочими и инженерами.

Имея за плечами научное образование, я получал командировки либо на заводы и стройки, либо в научные институты. На заводах я обязательно останавливался в рабочих общежитиях, чтобы лучше понять проблемы «заводского народа», а заодно и проблемы экономики.

Я старался разобраться, почему при весьма развитой промышленности люди живут самым нищенским и примитивным образом.

— На обустройство не хватает средств! — объясняли руководители заводов. — Так же, как и на повышение жизненного уровня.

Но почему? Ведь и руководители предприятий и строек страдали из-за этого положения. Работники часто болели, много воровали, недобросовестно работали, и очень велика была текучесть рабочей силы. В среднем примерно 60% работников в течение года увольнялись и уезжали искать, где условия лучше и зарплата повыше. В результате техника, машины, по словам хозяйственников, ходили по рукам.

Корень всех бед я видел, естественно, в отсутствии конкуренции. Из-за этого, вел я цепочку, продукция выпускается некачественная и быстро выходит из строя. Быстрее, чем рассчитывалось. Плюс халатное отношение к технике, к оборудованию.

К огромным потерям приводило и централизованное планирование, неизбежное при национализированной экономике.

Возникающий в результате дефицит надо было покрывать за счет форсирования производства и его развития. И в первую очередь — возмещать сверхплановые потери и дефицит средств производства, а не товаров для населения и материалов для обустройства. Заводы не могут функционировать без работающего оборудования, а люди в условиях дефицита товаров и продуктов и бытовой неустроенности жить могут. Их можно уговорить или заставить.

И промышленность начинает работать сама на себя, чтобы заводы не остановились. Потребление машин начинает превалировать над потреблением людей. Приходится развивать преимущественно производство средств производства — группу «А», создавая тем самым диспропорции в структуре экономики, а людей — заставлять жить в условиях необеспеченности и неустроенности. Параноидальный страх тоталитарного режима перед врагами вне страны (и его заинтересованность в таких врагах, чтобы подчинять общество) побуждал форсировать и развитие военной промышленности, что еще больше усиливало диспропорции. Львиная доля прибылей всех отраслей хозяйства страны перекачивалась на развитие группы «А» и ВПК, реальные заработки людей падали, условия их жизни ухудшались, и с этим еще больше падала заинтересованность в добросовестном труде, что в свою очередь увеличивало количество преждевременных потерь оборудования и товаров. Возникал порочный круг. Впоследствии мне посчастливилось увидеть закрытый доклад Новосибирского экономико-математического института (директор — академик Аганбегян), в котором сообщалось, что 95% продукции советского машиностроения идет на нужды группы «А» (против 65% — в США, что тоже, по-моему, многовато), и при этом половина продукции группы «Б» (средств потребления) шла также в группу «А».

И, приходил я к выводу, «сокровенная тайна» госсоциализма состоит в том, что пресловутая индустриализация в условиях всеобщей национализации носит спонтанный характер, а не является результатом осмысленной «воли партии и правительства», как внушала это официозная пропаганда.

Если над частнокапиталистической экономикой довлеет конкуренция, то над госсоциализмом — необходимость затыкать бреши потерь, прежде всего в группе «А». И тяжелая индустрия растет, как раковая опухоль, высасывая все соки из людей и природы. Сталин, начав в 1928 году форсированную индустриализацию, ускорил этот процесс, выпустил джина из бутылки. Советские правители в послевоенные годы неоднократно пытались приостановить этот злокачественный рост, но, естественно, не могли достичь успеха.[7]

Приведу конкретный пример из моей журналистской практики, чтобы проиллюстрировать возникновение порочного круга советской экономики — спонтанной индустриализации. В середине 60-х годов я работал корреспондентом от «Известий» на строительстве Череповецкого гидроузла Волго-Балтийского канала. За год до моего приезда на строительстве был полностью обновлен парк грузовых автомашин — важнейшего «средства производства» на строительстве каналов. И за этот короткий срок около 70% автомашин полностью вышли из строя! Машины были некачественные, недолговечные во многих узлах; еще хуже были дороги: почти без покрытия, грязь по самые оси, а зимой и в сухое лето — всесокрушающие колдобины; и наконец, безжалостное обращение шоферов, которые сами жили там в тяжелейших условиях и все время бежали со стройки.

В итоге в центр летели панические телеграммы: не хватает машин, стройка, канал под угрозой! Плановики рассчитывали, что машины прослужат минимум три года, да после капитального ремонта еще столько же. А они уже за год были полностью разбиты — только на металлолом списывать.

Но канал был нужен, чтобы снабжать сырьем прежде всего тяжелую индустрию, которая должна работать и расширяться, чтобы восполнять безвременные потери машин и оборудования, и т.д. Вот и приходилось бросать средства в первую очередь на производство средств производства. В данном случае — на внеплановое увеличение выпуска грузовых автомашин, а следовательно, и всех необходимых для этого механизмов, материалов, сырья. Люди, дороги, службы быта, так называемое обустройство — могут подождать! И люди ждали или скитались по стране в поисках более сносных условий и работали все хуже и хуже.

Как, к примеру, жили люди на Волго-Балте. Ютились в каких-то немыслимых юртах-хибарах, сшитых из тонких досок и грубо оштукатуренных, или в разваливающихся старых бараках, или в изношенных тесных вагончиках. Крыши текли, продувал ветер, не было канализации, сушилки не работали; в бане стояли дикие очереди, и работала она с перебоями — иногда раз в две недели: не хватало воды. Из-за этого же нерегулярно работала и столовая. Воду возили машинами, но их было мало. Рядом с поселком высилась водонапорная башня, но трубы лопнули в начале зимы: вовремя не утеплили. Потом трещины заварили и трубы утеплили опилками, но они вновь лопнули: опилки положили сырые! И так можно перечислять без конца.

Узнав, что я корреспондент из Москвы, на меня накинулся главврач больницы: помогите хоть вы! В больнице обвалилась крыша. На всю стройку остался один медпункт с одним врачом и двумя санитарами, которые принимали в день до 70 больных, из которых 50 были с обморожениями: теплой спецодежды не выдавали!

Вслед за главврачом меня атаковал директор школы. Школа — старый дощатый барак, под полом вода, дети уже осенью сидят в классах в пальто, а зимой мороз до 40 градусов! Директор в разговоре со мной дошел до слез: «Дети же гибнут! Болеют, бронхит хронический у всех, у девочек — воспаления женские!». Но денег на ремонт школы не дают. Директор ездил жаловаться в Москву, до ЦК дошел, обещали помочь. А когда вернулся назад, его вызвал секретарь обкома товарищ Сталь (фамилия!) и стальным голосом предупредил: «Будешь еще жаловаться (на ты), людей от дела отвлекать — уволим! Нет средств на обустройство! Понятно тебе?».

Мрачная ирония состояла в том, что заключенные, также работавшие на строительстве Череповецкого гидроузла, жили там в гораздо лучших условиях, нежели вольные рабочие. У них были теплые бараки без дырявых крыш, сносное медицинское обслуживание и питание, выдавалась и относительно теплая одежда.

Перечитывая теперь эти заметки, понимаешь, откуда растут ноги и у нынешнего российского капитализма. С народом, который так терпелив, можно создавать любой строй и извлекать любые прибыли! Познакомившись позже с жизнью в социалистических Эстонии и Латвии, я понял, что слишком много валил в России на строй. В Прибалтике жизнь была несравнимо более благоустроенной, гуманной. Я понял, что значительная часть всех тягот и пороков советской жизни была вызвана жестокостью и бездушием руководящего класса, его наплевательством на людей и одновременно — пассивностью рядовых граждан.

Жестокость жизни и взаимоотношений воспринималась рядовыми людьми как норма, и когда они «выходили в люди» — в начальство, они начинали так же жестоко относиться к нижестоящим, к народу. В недемократических условиях любое сообщество воспроизводит себя, отбирает и воспитывает кадры в своем духе.

Об одном одиозном примере воспитания такой жестокости я узнал на том же Волго-Балте. На банкете по случаю «успешного и досрочного» (к очередному съезду партии) окончания работ на Череповецком гидроузле подвыпившие инженеры стали вспоминать строительство Волго-Донского канала в сталинские годы, которое велось в основном руками заключенных. Оказывается, тогда для досрочного завершения работ дано было указание не останавливать бетонирования, если в блоки будут падать ослабевшие зэки. И зэки то и дело срывались, и их заливали бетоном.

Читатель! Попытайтесь поставить себя на место инженеров, прорабов, вольнонаемных механизаторов. Ведь зэки, падавшие в заливаемые ячейки, наверняка кричали, звали на помощь, а их — бетоном! А потом туристы на пароходах плавали по каналу и ловили кайф.

Инженеры на банкете вспоминали — у кого сколько зэков было забетонировано на участках. Назывались цифры в 10—15 человек. Когда один из инженеров сказал, что у него не было забетонированных, в ответ ему закричали: «Врешь! У тебя ведь был большой участок!».

И тогда директор строительства Волго-Балта Хмельницкий, в прошлом заместитель начальника строительства Волго-Дона, прорычал, ударив кулаком по столу: «Да, мрачное было время! Но строили мы тогда отлично!». И потом с пьяной откровенностью пояснил мне: «Тогда у нас не было никаких проблем с кадрами! Нужны мне были какие-то специалисты, я давал разнарядку в КГБ и МВД и получал все сполна, без проволочек!».

А между тем «мрачность» — в смысле жертв — в послесталинские времена не так уж сильно просветлела. На строительстве Воткинского гидроузла незадолго до моего приезда случилось страшное ЧП. В одном шлюзе еще шла работа, а в другом, параллельном, ввиду всегдашней спешки уже происходила пробная проводка корабля, и в это время рухнула стена, отделявшая готовый шлюз от соседнего, недостроенного. Погибли почти все — и те, кто был на корабле, и те, кто работал в соседнем шлюзе. Несколько сот человек!

Вскоре в редакции «Известий» я узнал, что подобное случилось и на Южном Урале, но уже на строительстве гигантской домны. Был очередной кризис с металлом, очередной штурм, и домну строили в жестокие морозы. Бетон ложился холодным, и однажды домна рухнула, завалив около трехсот человек, работавших внутри. Спасти не удалось никого. Даже те, кто еще оставались в живых после обвала, замерзли, пока их откапывали.

Вот как «закалялась сталь» жестокости, с которой ведется сейчас строительство «новой России».

Картины страдания людей западали в душу, и мучило сознание, что ты ничем не можешь помочь. Иногда, путешествуя по стране, я пытался не замечать ужасов вокруг, но из этого ничего не получалось. И лишь когда я решил всерьез работать над поиском ответа, что может помочь людям в стране обрести сносную жизнь и свободу, когда понял, что это становится главным в моей жизни, мне стало легче.

Предвижу вопрос, писал ли я о том, что видел и о чем думал? О «думах», конечно, не писал, а о том, что видел — пытался. Изредка мои статьи и очерки проходили целиком, чаще — с купюрами, а часто — и не проходили! Строгость цензуры зависела от издания, его тиража (чем больше тираж — тем строже цензура), от редактора и от времени. В частности, о Волго-Балте мне удалось изрядно рассказать в «Известиях» (от которых я и был командирован). Газету тогда редактировал Алексей Аджубей, зять Хрущева и либерал, использовавший свое положение для ослабления цензуры в «Известиях». («Не имей сто друзей, а женись, как Аджубей!» — ходила шутка.) Один из очерков о Волго-Балте в «Известиях» я назвал «Белый флаг над Волго-Балтом». И в очерке объяснил: над стройуправлением развевался белый флаг (грязно-белый), и когда я спросил начальника управления: «Перед кем капитулирует стройка?» — он, взглянув на флаг, воскликнул: «Мать твою так! Выцвел! Пригляделись мы! Не замечали...» Редактор отдела ходил с этим очерком к Аджубею — разрешил!

Необходимо отметить, что не везде люди жили так плохо, как на Волго-Балте. Работники крупных военных предприятий, а затем и работники предприятий, добывающих ценное и экспортное сырье, были обустроены и обеспечены получше. Я много ездил, например, по предприятиям нефтегазохимии, и там уровень жизни был относительно приличным. Неплохо были обеспечены работники промышленности при крупнейших городах и особенно в Москве.

Здесь сказывались секретные правила, установленные Сталиным, которые до сих пор очень мало известны. Хорошо зная историю революционной борьбы в России, Сталин установил секретный порядок, согласно которому лучше обеспечивались рабочие тех отраслей и категорий, которые в прошлом были более революционны, более боевиты, лучше организованы. Это металлисты (работа с металлом делает человека жестче, решительнее), горняки (работа сплачивает и развивает мужество), матросы (те же факторы). Затем Сталин повелел лучше обеспечивать рабочих в столице и крупнейших центрах, так как все восстания, как правило, начинаются там. Была предусмотрена даже такая деталь: запретить вешать ставни на окнах. Ведь Сталин помнил, как они спасали революционеров от полицейской слежки.

И похоже, все эти предосторожности сыграли свою роль. Хотелось бы знать, почему о них помалкивают нынешние антикоммунисты? Продолжают этими сталинскими правилами руководствоваться?

Как разорвать порочный круг?

Прежде всего отмечу, что думая о причинах бедственного положения людей в стране и о том, как его можно преодолеть, я делал это исключительно для собственного разумения. У меня и мысли не было, что я когда-нибудь буду публиковать результаты этих раздумий. Поэтому я был совершенно свободен в своих размышлениях, не оглядывался на авторитеты, на существующие теории и т. п. И не стремился к тому, чтобы обязательно быть оригинальным, привлекать внимание. Эта забота часто очень далеко уводит от истины.

Кроме того, я, слава Богу, не был привержен марксизму и был свободен от его догм и схем, мешающих видеть реальность и свободно осмысливать ее.

Благодаря всему этому я пришел к пониманию, что главное в оценке социально-экономических преобразований — это их соответствие психологической природе человека, ее фундаментальным потребностями. Иначе говоря, преобразования, чтобы быть эффективными, должны способствовать лучшему удовлетворению человеческих потребностей. В социальной сфере одной из таких фундаментальных потребностей я считал стремление к самоутверждению. Возможность удовлетворения такой потребности и дает конкуренция.

Андрей Платонов гениально определяет любой нетворческий труд как повторительный! Таким является и бухгалтерский труд, и труд землекопа. И для такого труда как воздух необходима экономическая конкуренция и экономическая заинтересованность: зависимость заработка от качества и количества продукции или услуг.

Для творческого труда необходима конкуренция интеллектуальная. Экономическая конкуренция тут скорее вредна. Но об этом мы будем подробнее говорить дальше.

Меня поражало непонимание человеческой психологии марксистами. Как мог Ленин, гениальный человек, говорить о социализме как о «единой конторе и единой фабрике с равной оплатой за равный труд»? Да еще говорить о контроле за соблюдением такой равной оплаты с помощью «вооруженных рабочих, которые шутить не любят»? Такой строй исключал конкуренцию. Потом, к концу жизни, Ленин пришел к другому мнению: «кооперативы — это, наверное, большая часть социализма, а, может быть, и весь социализм!» — но это уже вопреки марксизму.

Для создания экономической конкуренции я прежде всего пытался думать о возможности восстановления в Советском Союзе капитализма. Хотя понимал, что при капитализме конкуренция и заинтересованность касаются главным образом хозяев и менеджеров, а они уж заставляют добросовестнее и напряженнее трудиться своих наемных работников, что все-таки лучше, чем когда никто не заинтересован в добросовестной работе. (О том, что надвигается эпоха господства анонимного капитала и транснациональных сверхмонополий, когда у предприятий не остается конкретных хозяев, я, находясь в СССР, знать, естественно, не мог.)

Но вскоре я понял, что восстановление капитализма в России — дело нереальное. У кого найдутся средства для приобретения в собственность большого числа дорогостоящих крупных предприятий, значительную часть которых к тому же надо будет перестраивать на мирные рельсы? И откуда возьмутся опыт и навыки работы в условиях капитализма? Ведь капитализм в России существовал в течение очень короткого срока, и прошло с тех пор очень много времени, целая эпоха.

У нас, правда, многие считают, что наоборот, социализм существовал в стране очень небольшое время, «каких-то» лет 70. Но я придерживаюсь мнения, что время человеческое измеряется не столько календарными годами, сколько насыщенностью событиями и переменами, и потому считаю, что 70 советских лет по влиянию на психологию людей были очень долгим временем, соизмеримым с несколькими предыдущими «сонными» веками. Вспомним, к примеру, какими долгими были годы горбачевской перестройки или войны. Время в такие периоды как бы уплотняется и бежит скорее для вовлеченных в события людей. Условно говоря, за год, насыщенный событиями, проходит десяток «обычных» лет. Потом эту концепцию я встретил у Томаса Манна в его «Волшебной горе».

Я не видел возможности восстановления капитализма в Советском Союзе, так как представить себе не мог, что в случае падения или развала тоталитарного социализма у власти останется большинство чиновников КПСС и их интеллектуальных помощников, которые просто заберут себе в собственность наиболее лакомые объекты народного хозяйства, «переквалифицируются» в капиталистов. Я не мог себе представить, что общество, народ позволит этим тупым, жестоким, лживым людям, доведшим страну и народ до бедственного положения, «строить новое светлое будущее», не предполагал, что общество может оказаться до такой степени неумным и пассивным, не представлял, как глубоко изуродовал людей сталинский режим своим террором и изуверской лживостью, сделав его не способным к самозащите.

Позднее, оказавшись среди диссидентов, я был поражен, увидев, что даже они в большинстве своем не понимают по-настоящему, что представляют собой советские чиновники и их интеллектуальная обслуга, не понимают, что их и близко нельзя подпускать к власти.

Если же не допускать возможность захвата госсобственности партийной и хозяйственной номенклатурой, то остается один только путь к созданию конкурентной рыночной экономики — через передачу предприятий и учреждений в собственность и управление трудовым коллективам (или выкуп их коллективами в рассрочку, если они новые). За исключением предприятий небольшого числа отраслей хозяйства, где необходима централизация управления и невозможна или очень затруднена конкуренция.

Сейчас этот вывод кажется достаточно простым, но в начале 60-х годов прийти к нему было нелегко. Вокруг не было никаких серьезных опорных точек.

В начале 60-х смутные слухи о трудовом самоуправлении доходили из Югославии, но после сговора Хрущева с Тито в 56-м году, когда Тито одобрил разгром рабочих Советов в Будапеште, я понял, что самоуправление в Югославии было туфтой. Потом, на Западе, я получил этому полное подтверждение, хотя узнал и то, что даже в усеченном виде самоуправление позволило поднять жизненный уровень в Югославии выше, чем в соседних с нею социалистических и капиталистических (!) странах. Имею в виду Грецию, Турцию, Южную Италию.

Размышляя о строе трудового самоуправления, как я его тогда называл, я постепенно приходил к пониманию, что строй этот подходит не только для России, но и для всего мира, и представляет собой будущий посткапиталистический уклад человечества, так как лучше удовлетворяет потребности человеческой природы, нежели капитализм.

Конечно, я понимал, что разные страны и регионы Земли по-разному подготовлены к укладу самоуправления, и распространяться он будет поэтому постепенно, но так называемые социалистические страны, особенно европейские, более всего нуждаются в укладе трудового самоуправления и более всех других к нему подготовлены. Хотя бы потому, что государственную собственность легче разбить на групповую, чем капиталистическую передать трудовым коллективам.

Пришел я в то время и к ясному пониманию, что государственный, марксистский социализм представляет собой антитезис капитализма, построенный на полном отрицании всех его принципов, в том числе и таких, которые соответствуют природе человека, как, к примеру, конкуренция в экономике и в политической жизни.

Большим подспорьем тут для меня оказалась попавшая мне случайно в руки статья Олдоса Хаксли «Наука, мир, свобода», распространявшаяся в самиздате. В ней я впервые нашел глубокое и современное обоснование кооперативного социализма, совпадающее с моими представлениями.

Основная мысль Хаксли состоит в том, что все зло проистекает от того, что большинство людей при всех существующих режимах все больше лишаются собственности на средства производства. Касательно капиталистического мира Хаксли имел в виду безостановочный рост гигантских концернов и монополий. Люди же, лишенные кормящей собственности, попадают в абсолютную зависимость от работодателей, будь то частные лица или государство, и деморализация и тех и других прогрессирует. Однако возвращение к обществу мелких собственников- «единоличников» невозможно и остается, пишет Хаксли, один выход: групповая собственность работников на средства производства и самоуправление. Статья Хаксли заканчивается примечательными словами (цитирую по памяти): «Пусть редкие пока голоса сторонников трудового самоуправления тонут в хоре централизаторов слева и справа, кто знает, голоса первых христиан так же тонули в сонме насмешек и поношений».

Написано это было в 1945 году!

Статья Хаксли помогла мне утвердиться, что я — на верной дороге. Предвижу вопрос, а разве теоретики анархизма, анархо-синдикализма не представляли для меня такой поддержки? Увы, нет. В тот период я смог познакомиться в общих чертах со взглядами Кропоткина и Бакунина, и они поразили меня примитивностью и какой-то полной неактуальностью, словно они были выпестованы в давно прошедшую эпоху, ну и конечно, мне был чужд их примитивный антигосударственный настрой.

Размышляя обо всех упомянутых выше проблемах и вопросах в одиночестве, я не знал, что в то же примерно время в США банкир Луис Келсо думал над созданием «Плана передачи собственности работникам» (ИСОП), который в 70-е годы получил законодательную поддержку и широкое применение в США, а затем и во многих других странах. Не знал, что в Испании в это время под руководством священника Хосе Марии Аризмендарриеты создавалась федерация кооперативных предприятий «Мондрагон», минигосударство будущего, а в Праге группа ученых под руководством Ота Шика работала над программой реформ, предполагавшей создание в ЧССР демократического социалистического строя, с предприятиями, принадлежащими трудовым коллективам, и рыночной экономикой. Не знал, наконец, что и А.Д. Сахаров уже начинал в то время думать о необходимости и спасительности для «страны и мира» конвергенции социализма и капитализма.

Свидетельствует все это, очевидно, о том, что уже наступало время этих идей.

Читатель должен еще отметить, что все упомянутые выше люди, как и автор этих строк, не были марксистами. Ота Шик, хотя и состоял в компартии, но отошел от марксизма задолго до 68-го года. Это еще раз говорит о том, что марксизм — дело прошлого.

Очень большую пользу в моих «поисках будущего» мне принесло изучение работ Зигмунда Фрейда, особенно работ о структуре психики человека и социальной психологии. Я не стал фрейдистом, но приобрел навык и вкус к анализу психологии.

Много для понимания психологии труда и рабочего человека дало мне и чтение ранних произведений Андрея Платонова, о котором я впервые услышал от Эренбурга. Илья Григорьевич, узнав о моем интересе к социальной психологии, сразу же указал мне на Платонова, который тогда был еще в полном забвении. Особенно важными были для меня его повесть «Происхождение мастера» и маленький шедевр — рассказ «О потухшей лампе Ильича». Кроме всего прочего, Платонов представлял собой опровержение элитарных претензий многих советских интеллигентов, утверждавших, что истинным интеллигентом может быть лишь «интеллигент в третьем поколении». Платонов, как известно, вышел из среды милых моему сердцу железнодорожных рабочих. Его отношение к железнодорожникам, паровозам, миру рельс и вокзалов — высокая поэзия!

Но особенно богатую пищу для моих размышлений я получал от общения с инженерами и рабочими во время командировок на различные предприятия и стройки.

Результаты своих раздумий о природе человека и о соотношении ее с развитием социальных условий я в конце концов изложил на бумаге, и эти мысли стали потом ядром рукописи, озаглавленной мною «О самом главном» и посвященной описанию контуров будущего, посткапиталистического общества, каким оно мне представлялось. Закончил я эту рукопись в 70-м году, уже после смерти отца и перед второй попыткой бегства из Советского Союза. К сожалению, рукопись потом так и не была издана, однако послужила основой для ряда статей и книг, изданных мною на Западе. Соответствующий раздел из той рукописи предлагаю сейчас вниманию читателей.

Что представляет собой природа человека? Какой строй должен прийти на смену капитализму и государственному социализму?

К серьезным размышлениям о психологии и жизни нас часто подталкивают неожиданные впечатления или переживания, порой, может быть, и не очень значительные. Расскажу о двух таких запомнившихся мне толчках.

Как-то, уже довольно давно, ранней осенью я оказался в старинной деревне Чулково, расположенной на высоком берегу Москва-реки примерно в 45 километрах на восток от Москвы по Рязанскому шоссе. В 1812 году в этой деревне остановилась армия Кутузова, отступившая под натиском Наполеона. Эта деревня была упомянута у Толстого в «Войне и мире»: в Чулково проходили последние дни смертельно раненого Андрея Болконского.

Мало что изменилось в облике этой деревни с тех, как библейские времена, далеких лет. Такие же стояли тесные, черные избы с крохотными палисадниками и ветхими сараями, в которых теперь не было ни коров, ни другой живности. Улицы утопали в грязи. Ковыляли одетые в тряпье убогие старухи, да бегали босые в таком же тряпье дети.

Посреди деревни высилась мертвая, облупленная церковь с покосившимися заржавленными крестами на куполах и заброшенными могилами за церковной оградой. Кучи мусора и отбросов были навалены по откосам под самыми избами, на околице виднелись разваливающиеся амбары.

По всему было видно, если смотреть непривыкшими глазами, что люди здесь жили только сегодняшним днем и только самыми насущными интересами, без заботы о чем-либо вне этого и о завтрашнем дне. Между прочим, когда спрашиваешь иногда у людей об их планах хоть на полгода вперед, мало кто не скажет: «А! Там видно будет. Надо еще дожить!». Так и живут многие, «не приходя в сознание» и не замечая вокруг красоты «мира божьего».

А красота в тех местах стояла необычайная, за душу хватала. С горы, на которой была расположена деревня, открывался вид на широкую луговую пойму Москва-реки и синие сосновые леса у горизонта. Здесь начинались знаменитые, Есениным воспетые, рязанские раздолья.

С высоты не было заметно, что луга внизу зачахли, что берега реки голы и загажены нефтью, а леса вдали вытоптаны, заставлены заводскими постройками, изрублены дорогами и засорены непременными свалками мусора. Я знал об этом, так как бывал в тех местах. Но и без этого знания было грустно и тоскливо на душе: от деревни шел дух доживаемой кое-как заброшенной жизни, и, как и везде в русских деревнях и поселках, было непонятно — почему и зачем живут тут люди.

И вот, идя по этой деревне, я вдруг увидел молодого мужчину, запрягавшего лошадь. У него было красивое умом лицо и удивительная, поразившая меня сухая тоска в глазах. Не от горя какого-то, а явно от осточертевшей ему примитивной работы и жизни.

Неужели, подумал я тогда, этот человек с божественным чудом сознания брошен в мир лишь для того, чтобы запрягать эту лошадь и жить всю жизнь в этой убогой деревне, в этих придавленных избах, среди убогих старух?!

Но, может быть, так думал только я, интеллигент, «антисоветчик»? Однако через несколько лет жизнь столкнула меня с одной простой, пожилой женщиной, столкнула при весьма печальных для меня обстоятельствах.

Я сидел у кровати умирающего отца, а женщина эта, санитарка, стояла рядом, дежурила возле него. Отец уже неделю не приходил в сознание. Вид его был ужасен: он жил на капельницах, с торчащими из окровавленных вен шлангами.

Прервав тягостное молчание, женщина вдруг обратилась ко мне с вопросом: «Ну скажите, зачем мы живем?! Ведь и всех нас это ждет! Так зачем же мы живем?».

Я ничего не ответил ей тогда, но навсегда запомнил эту минуту и ее вопрос, за которым стояло еще невысказанное: «Что в нашей жизни может оправдать уготованные нам мучения?».

Ее слова, единственно искренние и человечные из всего сказанного потом возле отца, остались со мной навсегда — как напоминание и призыв к ответу.

Смерть отца, жившего в последние десятилетия тяжело и безрадостно, в мучительном непонимании того, что же случилось со страной, за которую он отдал свои лучшие силы и годы, — его смерть и слова этой женщины были сильнейшим толчком, заставившим меня окончательно решиться на неблагодарную работу по изложению моих «утопических идей» о том, что нужно, чтобы жизнь человеческая могла стать более осмысленной и человечной.

Приведу ниже очерк моих представлений об этом предмете.

Природа человека, как я ее понимаю. Страх перед смертью и временем.

Основное, что, по моему разумению, определяет психологическую природу человека и отличает ее от природы всех остальных живых существ, — это, очевидно, сознание. Сознание дает человеку власть над природой и возможность осознать ее величие и красоту. И оно же дает человеку, единственному из всех живых существ, ясное понимание своей смертности, которое оказывает двоякое влияние на его жизнь.

Страх перед смертью и временем, влекущим к смерти, представляет собой в сущности глубинный стимул для творческой и созидательной деятельности человека, для доброты и любви к себе подобным, рождает стремление к единению с людьми.

Всмотримся в свое подсознание: мы не можем не испытывать острой жалости ко всему живому, обреченному на короткое и быстротечное существование. И если жизнь не ожесточила нас, мы не можем не испытывать стремления сделать более счастливой друг для друга нашу жизнь. Отсюда и рождается все лучшее в человеке: доброта и совесть (или чувство ответственности) и так называемые понятия добра и зла (или нравственные принципы).

Такова материалистическая гипотеза внебожественного происхождения всего лучшего в человеке. «Бог есть боль страха смерти», — говорит Кириллов в «Бесах» Достоевского.

Но в страхе смерти заключен и «дьявол» — первоисточник всяческого зла, творимого людьми друг другу. Источник хищного эгоизма и своеволия, малодушия и садизма, ненависти и злобы, стимул для злотворчества. И «дьявольские силы» тем сильнее завладевают человеком, чем менее он защищен от страха перед смертью и временем.

Страх перед смертью, концом, небытием стоит за всеми другими человеческими страхами: перед одиночеством, перед импотенцией и старостью, утратой любви и утратой (или необретением) творческих потенций, т. е. страхом, что ты сгинешь, не оставив следа. И патологическая тяга к самой смерти, «тяга к бездне», наверное, отсюда же — от неосознанного желания разом избавиться от страха перед смертью.

Испокон веков люди ищут защиты от этого страха. Что же может нас защитить от него? Думается, полнота жизни — возможность удовлетворять духовные потребности: быть добрым, любить, творить, созидать (и для этого познавать). Иначе говоря, быть нужным людям, быть не одному, ибо вместе легче бороться со страхами и легче «оставить добрый след». Не находя защиты от страха перед смертью и временем, люди вольно или невольно начинают творить Зло друг другу, становятся агрессивными (для отвода вовне возникающей в их подсознании тяги к смерти) и впадают во все большее одиночество.

Но одиночество непереносимо для человека. Зло же обрекает человека на одиночество. Поэтому стремление к добру — к преодолению одиночества — не может не быть имманентным человеческой природе.

Однако чтобы быть добрым, повторим, надо иметь возможность делать добрые дела, возможность влиять с этой целью на мир и на людей. Когда у нас такой возможности нет, мы черствеем, теряем способность к сочувствию и сопереживанию, теряем стимул к добрым делам.

Короче говоря, люди «приговорены» либо к тому, чтобы двигаться по пути создания условий для осмысленной жизни, либо, если это движение окажется им не под силу, «броситься в бездну», для чего у них уже есть реальные средства.

Основополагающие потребности человека

Если исходить из представления, что основой психологии человека является осознание смертности, то приходишь к выводу, что основополагающими, фундаментальными потребностями человека в социальной сфере являются потребности самоутверждения и единения с людьми. Все другие потребности в этой сфере являются производными от них.

Самоутверждаясь, мы стремимся обрести смысл жизни и оставить в ней след, обрести таким образом какое-то подобие бессмертия и быть нужными людям — достичь единения с ними. (Единение, в отличие от единства, не может быть насильственным или меркантильным.)

Единение с людьми дает нам и смысл жизни, и самую сильную защиту от всех наших страхов. (Простейшим видом единения является семья, созданная по любви.)

Позднейшее добавление

Нынешние сторонники капитализма в России кричат о том, что традиция коллективизма в русском народе — следствие отсталости России и с этой традицией необходимо бороться не на жизнь, а на смерть. Эти люди не хотят или не способны понять, что упомянутая традиция не от отсталости, а от человеческой природы. Как не понимают этого и наши национал-патриоты, представляя коллективизм («соборность») как сугубо русское качество.

При всех существовавших с рабовладельческих времен социальных укладах стремление к самоутверждению и стремление к единению, как правило, находились (и находятся) в непримиримом конфликте. Самоутверждение, будь то через обретение власти, богатства и славы, даже за счет интеллектуальных достижений, чаще всего отчуждает от окружающих, остающихся «внизу» людей, а то и вызывает их ненависть или злую зависть, обрекает на одиночество.

Можно сказать, что капитализм затрудняет людям единение, а государственный социализм — самоутверждение, да и единение превращает в казарменное единство.

Отсутствие гармонии между потребностями в самоутверждении и единении является, очевидно, трагедией для людей, так как опять же оставляет их незащищенными перед страхами, деморализует, сеет в жизни злобу, зависть. Стремление к гармонии самоутверждения и единения тоже имманентно природе человека.

Возможность же такой гармонии для широкого круга людей появляется лишь в обществе, граждане которого обладают фундаментальными правами истинно свободных людей — правом решающего голоса во всех касающихся их делах и правом собственности на продукт своего труда. В таком обществе в коллективах работников-собственников какое-либо достижение одного из членов коллектива идет на пользу всему коллективу и потому не вызывает отчуждения, злобы, зависти. В таком обществе легко делать добрые дела, вести осмысленную жизнь и иметь защиту от страха смерти и его «бесов».

Бытие и сознание

Известная формула марксизма гласит: «Бытие определяет сознание». Идеалисты утверждают обратное: вначале всегда слово, мысль, сознание. Сколько копий поломано в дискуссиях на тему, что тут ближе к истине! Из главенства для марксистов бытия над сознанием вытекает и их представление об историчности, относительности нравственных принципов и норм.

Но если опять же признать, что в основе природы человека лежит осознание им своей смертности, то станет ясно, что бытие определяет лишь (что очень немало!) форму проявления основополагающих стремлений (потребностей) сознания.

Так, если условия жизни, бытие, мешают человеку самоутверждаться в добрых делах, принося пользу людям, то он вольно или невольно ищет самоутверждения за счет людей (окружающих), подчиняя их и эксплуатируя, а то и уничтожая во имя славы своей. Соответственно начинают в этом случае злокачественно трансформироваться и все другие производные потребности и взгляды человека. Но защиты от страха перед смертью и временем такая трансформация не дает — лишь ввергает человека в одиночество. Однако в каждом новом поколении заново начинается подспудное давление фундаментальных потребностей сознания, которые никакое бытие изничтожить не может, так как не может избавить нас от осознания смертности.

И никакое бытие не может остановить борьбу людей за создание условий жизни (бытия!), способствующих гармонии потребностей самоутверждения и единения.

Предлагаемая нами формула взаимовлияния бытия и сознания снимает, как видим, противоречие между марксистским, материалистическим пониманием этого влияния и идеалистическим и дает нам опять же синтез обоих подходов.

Радикальные противники любого рационального подхода к осмыслению истории и социальной психологии любят размахивать тезисом Достоевского о своеволии человека, который-де способен действовать во вред самому себе. На мой взгляд, этот тезис представляет собой поверхностную констатацию подобного поведения людей, особенно характерного для русского общества, с одной стороны, весьма развитого, а с другой — закрепощенного, внешне и внутренне несвободного. Своеволие — всего лишь уродливая форма самоутвер-ждения, возникающая главным образом от бесправности, угнетенности и униженности людей. Я отнюдь не являюсь безоглядным оптимистом и очень даже допускаю, что человечество вполне способно не просто действовать себе во вред, но даже и покончить с собой способно. Не допускаю я лишь одного: что развитие человечества может застрять на нынешнем этапе (капиталистическом и тоталитарно-социалистическом), и что люди смогут примириться с невозможностью реализации своих фундаментальных потребностей и с их дисгармонией.

От психологии к политике: свобода и власть

Очевидно, чтобы иметь возможность для самоутверждения, тем более на пользу людям, человек должен обладать свободой. Свободой мысли и ее реализации. Истина азбучная.

Но, к сожалению, не совсем азбучна другая истина, а именно, что свобода немыслима без власти. Без власти над ходом своей жизни и жизни общества, без возможности для каждого человека участвовать в решении всех вопросов, его касающихся. Свобода без власти возможна только в полном одиночестве, в пустыне. В обществе же свобода без власти — фикция.

Свобода и власть — неразлучная пара, две стороны одной и той же медали, название которой — возможность. Свободу и власть можно поэтому объединять в одно понятие: власть-свобода.

Великой бедой человечества представляется то, что еще очень многие люди, даже иные философы, не осознают этой связи: априорно исходят из невозможности гармонического сочетания свободы и власти. Ведь до сих пор везде и всегда власть ущемляла свободу, а свобода противостояла власти.

Многие философы говорят о «пустоте» свободы и даже о страхе перед ней как перед всякой пустотой; говорят о кризисе и трагедии свободы, так как люди, мол, обладают или стремятся лишь к «отрицательной» свободе — свободе от чего-то. И одни предлагают мужественно переносить страх перед «пустотой-свободой», другие — заполнить ее служением Богу.

Но свобода не может быть пустой для человека, если он при этом обладает еще и властью — возможностью творить добро и защищать себя от страха смерти. Не может быть у человека и страха перед настоящей свободой, свободой-властью.

Иное дело, когда хозяин говорит рабу: «Вот тебе твоя желанная свобода, иди на все четыре стороны, а власть и все, что она дает, я оставляю себе». Такая «отрицательная» свобода, конечно, покажется рабу страшной и пустой.

Дайте людям настоящую свободу, и они найдут ей применение: проблемы, стоящие перед человечеством, велики и неизбывны. И настоящая свобода сама по себе неразрывно, диалектически связана с ответственностью. Она не только дает, но и очень многого требует.

Однако власть пока везде в той или иной мере противостоит свободе и душит ее по той «простой» причине, что до сих пор она везде и всегда сосредотачивается в руках меньшинства. Власть, но опять же не свобода. Необходимость подавления свободы большинства ограничивает и свободу властвующего меньшинства.

Настоящей свободой, властью-свободой, могут обладать все или никто. И вот в этом, пожалуй, действительно состоит «великий вывод мудрости земной».

Не надо только путать «настоящую свободу» с абсолютной, которая тоже возможна лишь в безлюдном пространстве. В жизни же среди людей всегда есть только сектор свободных решений и действий. Его величину определяют прошлое и характер социально-политического строя, культура и образованность людей, ситуация момента. Еще очень важно, чтобы границы сектора свободы определялись также моралью и законами, а не произволом власть и деньги имущих, неподконтрольных обществу личностей. В последнем случае происходит не только сужение этого сектора, но и создается положение, когда у людей остается лишь свобода творить зло друг другу и обществу в итоге любых своих действий и начинаний, даже направленных к добру — ситуация любого тоталитарного строя. (Такая ситуация сейчас вновь складывается в России.)

Однако вернемся к теме соотношения власти и свободы. Иногда приходится слышать, что, мол, далеко не каждый захочет лезть во власть, даже если будет иметь такую возможность.

Да, не каждый человек в каждый данный момент будет иметь желание (и необходимость) пользоваться властью, но сама возможность ею пользоваться имеет огромное, самостоятельное психологическое значение. Уж от возможности-то не откажется ни один человек. Сегодня он не имеет желания и необходимости воспользоваться властью, а завтра может и захотеть, и если не он, то его дети. Каждый человек должен иметь право на власть, каждый человек должен иметь права лорда. Ведь обладание возможностями и дает ощущение свободы. Да это и есть свобода.

Чтобы понять великую успокаивающую и защищающую роль Возможности, надо только представить себе, что ты ее имел и вдруг потерял или что у тебя ее отняли. Об этом в шутку хорошо сказано в одной из пьес Шона 0’Кейси.

— Почему ты не хочешь жениться на мне? — спрашивает англичанка американца.

— Женившись на иностранке, я потеряю право стать президентом США, — отвечает ее возлюбленный.

— Но разве ты хочешь быть президентом?

— Нет, конечно. Но права терять я не хочу!

Труднее всего жить без власти-свободы людям интеллектуального, творческого труда.

«Мы еще не выполнили свой долг перед птичницей, — пишет Григорий Померанц. — Но по крайней мере известно, как это сделать. А как быть с младшим научным сотрудником Акакием Акакиевичем, пожизненно осужденным готовить бумаги Значительному Лицу? Этого никто не знает, и мы в потемках ищем ответа, одновременно с Европой и Америкой, которые по крайней мере о птичнице могут не думать».

И до тех пор, пока не найдем ответа, смута и беспокойство в мире будут нарастать, ибо мы переживаем сейчас не только демографический взрыв, но и быстрое «размножение» младших научных сотрудников. И они никогда не приобретут настоящей свободы, свободы-власти, пока ее не будет и у птичницы. Прибавить птичнице «корму» и облегчить ее труд — еще не значит выполнить перед нею наш долг. Птичница ведь тоже человек, существо, обладающее Сознанием. И до тех пор, пока она также не станет Значительным Лицом, у нас и яиц не будет в достатке, и не оставит нас страх, что в один прекрасный день, обезумев от бессмысленной и бесправной жизни, птичники бросятся под штандартами какого-нибудь новоявленного фюрера сворачивать головы людям, прежде всего младшим научным сотрудникам. В прошлом эта перспектива не была столь реальна, так как «птичницы и птичники» рождались таковыми (рабы рождались рабами), и свобода, даже «отрицательная», не маячила за воротами их «птичников». Детей рабов не учили в школе, что они свободны и равны. И то появлялись Разины и Пугачевы!

Свобода, власть и собственность

Я полностью согласен с Олдосом Хаксли, что все зло в мире проистекает от того, что большинство людей при всех существующих режимах, правых и левых, все больше лишается собственности на средства производства, попадает в абсолютную зависимость от работодателей — и это деморализует и тех и других.

Иными словами, к свободе и власти необходимо добавить собственность, дающую средства к существованию. Но главным в этом триединстве остается власть. Без нее не удержать ни свободы, ни собственности.

Свобода, власть и собственность — сжатая формула синтезного социализма. Свобода — регулируемая законом и моралью, власть — как право решающего голоса во всех касающихся человека делах, собственность — на продукцию и средства производства. И все это для каждого члена общества.

Строй, созданный на этом «базисе», позволит всем людям начать движение к своим идеалам, к нравственному совершенствованию и гармоничному развитию, к снятию противоречий между стремлением к самоутверждению и единению, начать движение к «Свободе, Равенству и Братству».

Очень важно иметь в виду, что система групповой трудовой собственности опирается одновременно как на идеалистические, так и на меркантильные компоненты человеческой психологии (снимает и здесь противоречие) — позволяет наконец людям работать для себя и для общества одновременно.

Подытожим. Становление уклада, представляющего собой диалектический синтез либерализма и коллективизма, социализма и капитализма, — дело неизбежное по той причине, что такой уклад дает возможность людям полнее и гармоничнее удовлетворять свои фундаментальные духовные потребности.

Уклад этот откроет эпоху действительно бесклассового общества, позволит человечеству перестать тратить большую часть сил на внутренние проблемы, на классовую, сословную, национальную и прочую междоусобную борьбу, позволит мобилизовать все силы на борьбу за продолжение и благополучие рода человеческого (что и предназначено природой всем живым существам), превратит человечество из интровертированной «личности» в экстровертированную, из подросткового состояния поможет перейти во взрослое.

Но при этом надо осознавать, что становление синтезного уклада, похоже, уже запаздывает и подростковый период опасно затягивается: на человечество надвигаются апокалипсические угрозы, экологические, ресурсные, демографические, террористические, и ему пора бы уже сосредоточиться на ликвидации этих угроз.

Позднейшее добавление.

Совсем недавно, со стыдом должен признаться, я взял себе за труд внимательно прочесть все 30 статей «Всеобщей декларации прав человека», провозглашенной 10 декабря 1948 года Генеральной Ассамблеей ООН. И обнаружил, что это — удивительно гуманный и продуманный документ, созданный очень мудрыми людьми с широкими взглядами. И настоящим сюрпризом для меня оказалась первая статья, которую я, конечно, не раз слышал, но, что называется, краем уха. «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства».

Вдумаемся, слова эти были написаны людьми, далекими от социализма, но люди эти, очевидно, понимали, что представляет собой фундаментальная потребность человеческой природы (братство и единение — тождественные понятия) и положили ее в основу всей декларации, всех прав человека. Этим они фактически сделали первый шаг к синтезу либерализма и социализма. «Чистый» капитализм слишком уж далек от духа братства!

И еще момент. Великая Французская революция в конце XVIII века провозгласила своим главным идеалом триединство: «Свобода, равенство и братство». Прошло с тех пор масса времени — а идеал сохраняется. Потому что природа человека неизменна, ибо зависит от осознания им своей смертности.

Глава 8 Пытаюсь жить

Цензурные тупики.

Разнообразный Георгий Владимов.

Развод по-советски.

«В почтовом вагоне».

Продолжение поисков будущего

Более всего цензура донимала меня в беллетристике. После «школьной повести» (по мотивам истории моего конфликта в школе рабочей молодежи), которую я нигде не смог опубликовать даже в «оттепельное» время, я стал пытаться обходить острые темы. Написал, к примеру, большое эссе о спорте, о вреде существования профессионального спорта под видом любительского. Эссе я отнес в журнал «Молодая гвардия» (в те годы еще вполне приличный), там его приняли на ура: «Вы наш спортивный Дудинцев!». Но об эссе прознали в ЦК комсомола, и оттуда последовал грозный рык: «Не сметь печатать! Не сметь компрометировать наш спорт!». «Оттепель» в это время уже начали замораживать.

Тогда я написал уж совсем аполитичный рассказ о велогонщиках «Под солнцем». Принес его в журнал «Москва», «оттепельную» редакцию которого тогда возглавляли Атаров и Анна Берзер. Напомню, перейдя потом в «Новый мир», она редактировала Юрия Домбровского, Александра Солженицына и других выдающихся писателей того времени.

Берзер прочла мой рассказ и сказала очень лаконично, в своей манере: «Я впервые читаю спортивный рассказ, который не о спорте, а о жизни! И поэтому наш журнал его не сможет взять, и я уверена, что он не пройдет нигде».

И она оказалась права: я предлагал его в различные журналы, в том числе и в «Новый мир» Георгию Владимову, и нигде его не взяли. Хотя везде хвалили. «Старик, — сказал мне не без зависти Владимов, — твой рассказ — просто «Старик и море» на шоссе!».

Кто-то посоветовал мне «поступиться принципами» и переделать рассказ — положить в основу сюжета какую-нибудь «проходимую» коллизию. Общее полотно рассказа, мол, настолько впечатляющее, что и после оказенивания сюжета он сохранит свою привлекательность. И я последовал совету. Очень хотелось мне проверить, как же я на самом деле пишу? Я переделал рассказ и принес его опять в «Москву» (Берзер тогда уже перешла в «Новый мир»), и он пошел как нож в масло! Был немедленно напечатан (1959, № 8), о нем стали писать, говорить на конференциях, он был включен в сборник рассказов в издательстве «Советская Россия» и даже продан в ГДР, где был издан массовым тиражом. Однако мне этот рассказ (с новым казенным сюжетом) стал противен. И больше никогда я такими делами заниматься уже не мог.

Написал пьесу, о любви. И опять — комплименты и вздохи: «Уж слишком она демонстративно аполитична!». И так и этак плохо.

Тогда я на время ушел от беллетристики и стал писать об аэрологии, о воздухоплавании. Позже я познакомился с энтузиастами дирижаблестроения — инженером Федором Асбергом и радистом Теодором Кренкелем. Это были замечательные люди, умные, мужественные, антисоветские! В начале 30-х годов они в качестве советских представителей летали на знаменитом немецком дирижабле «Цеппелин» над советским Севером, а потом участвовали и в первом кругосветном перелете этого дирижабля, трасса которого тоже пролегала через Советский Союз.

Впоследствии Кренкель зимовал на Северном полюсе в экспедиции Папанина в качестве радиста, получил всемирную известность и золотую звезду Героя Советского Союза. Это был двухметровый атлет с добродушным, задубелым лицом полярника. В период нашего с ним знакомства он был председателем Всесоюзного общества радиолюбителей и рассказывал мне, какие немыслимые препятствия чинит им КГБ, как боится радиолюбителей. «Кроме всего прочего, они идиоты! Притом — злобные!» — объяснял мне Кренкель. Мне он, видимо, доверял, да и за себя не боялся. С грустью я вспоминаю о нем: неотразимо обаятелен был этот человек. Он был из тех людей, с которыми хотелось бы дружить всю жизнь.

Вспоминается и такой анекдот тех времен. Асберг и Кренкель познакомили меня с махолетчиками, энтузиастами создания махолетов — индивидуальных крыльев, приводимых в движение находящимся в ранце мотором. Они пожаловались мне, что милиция и органы чинят им препятствия. По их наводке я пошел к какому-то высокому милицейскому начальнику, генералу. И он, объясняя свое негативное отношение к «махолетчикам», на полном серьезе сказал мне, что если этим людям удастся создать махолет, то ведь им смогут пользоваться и шпионы, и жулики — смогут влетать в окна, похищать документы или ценности. «Что же, нам и на милиционеров прикажете надевать крылья? У нас и на земле забот хватает!» — возмущался генерал.

Я с трудом сдержал смех, представляя себе «мильтонов» с крыльями. («Мильтонами» в те времена называли милиционеров.)

Кренкель и Асберг познакомили меня и с увлекательной проблематикой дирижаблестроения, и я стал серьезно писать на эту тему.

Дирижабли могли быть исключительно полезны для освоения советского Севера, Сибири и Дальнего Востока, и главное, могли быть полезны людям, живущим и работающим в тех суровых областях. С помощью новых материалов (с гелием вместо взрывоопасного водорода), новых экономичных и мощных моторов дирижабли могли стать предельно безопасным, дешевым, всепогодным и незаменимым многоцелевым транспортом в труднодоступных регионах. На дирижаблях можно, например, оборудовать операционную и проводить операции прямо в воздухе, так как никакой тряски или вибрации на дирижаблях не бывает, даже в бурю! Дирижабли способны существенно облегчить жизнь и труд геологоразведчиков, которые могли бы жить на них в комфортабельных условиях и иметь в «воздухе» лаборатории для анализа породы и минералов, не откладывая эту работу на зиму. Дирижабли способны перевозить тяжелые конструкции и служить кранами для их монтажа, не отбрасывая вниз, как вертолеты, ураганных струй воздуха (с силой, равной весу конструкций и вертолета). И для многих других целей пригодны дирижабли, включая, между прочим, и комфортный туризм. Но беда дирижаблей была в том, что ведущим западным странам они были не очень нужны — обширных северных и сибирских территорий ни у кого не было, и дирижабли там (с 37-го года, после гибели дирижабля «Гинденбург») почти не строили, так что Советскому Союзу тут некого было догонять, а благополучие людей советских руководителей не интересовало. В результате и в СССР дирижабли не строились. Но во многих городах трудились группы инженеров-энтузиастов, разрабатывая все новые конструкции и изыскивая новые области применения этих аппаратов. Наиболее продвинутым среди них было бюро дирижаблестроения, которое держал у себя на предприятии (в Киеве) на полулегальном положении генеральный авиаконструктор Олег Антонов, создатель знаменитых «Антеев». Я познакомился с ним и с его дирижаблестроителями.

Особым сюрпризом для меня явилось то обстоятельство, что Антонов, человек очень широких взглядов, оказался сторонником собственности работников на средства производства. Он даже написал по этому поводу интересную книгу «Для всех и для себя» и вручил ее лично Хрущеву. Но, разумеется, безрезультатно.

Книга эта начиналась с яркого эпизода. В цеху к Антонову подходит новый работник, перешедший к нему из автомобильного производства, и рассказывает, что когда он поступил на антоновский завод, то решил работать добросовестнее, чем прежде: «Самолет все-таки не автомобиль, испортится — из кабины не вылезешь!». Но прошло несколько месяцев, и жена рабочего спрашивает его: «Ты куда это тратишь деньги? Любовницу завел? Все твои товарищи, я узнала, много больше тебя зарабатывают».

— Что же мне теперь делать? — спросил рабочий Антонова. — Начать работать, как все? Гнать план?

Я несколько раз встречался с Антоновым, и мы быстро нашли с ним общий язык, обсуждали и наши взгляды на трудовую собственность, дал он мне очень интересное интервью и о возможностях новых дирижаблей.

О дирижаблях я писал почти во всех центральных газетах, включая «Известия», «Литературную газету», «Комсомольскую правду». И вдруг однажды в «Известиях» появляется письмо за подписью двух замминистров, авиационной промышленности и гражданского авиафлота. В этом письме «поднимался вопрос» о «безответственных, вредных, дезинформирующих общественность статьях некоего Вадима Белоцерковского» по поводу дирижаблей и их возможного применения. Аргументировали они свои обвинения в советском стиле: с тупой демагогией, передержками и прямой ложью. Они, как я понял, испугались: вдруг правительство начнет финансировать строительство дирижаблей за счет авиационной промышленности! Даже с Антоновым после этого состоялась предупредительная беседа в ЦК КПСС, и ему пришлось распустить свою группу дирижаблестроителей. Я попытался ответить замминистрам, но мне сказали — баста! И посоветовали больше ничего не писать о дирижаблях. Даже с такой, казалось бы, далекой от политики научно-хозяйственной темой я попал в конце концов в цензурный тупик.

В конце 50-х я впервые попытался устроиться на штатную работу в какой-нибудь журнал или газету. И не смог. То свободных штатных единиц якобы не было, то редакторов смущало, что у меня нет, мол, литературного образования! Но мне все это было уже хорошо знакомо.

Однако командировки как внештатному сотруднику мне охотно предоставляли. Но из-за того что цензура часто стопорила мои материалы, зарабатывал я очень мало, в среднем не более 100 рублей в месяц, а так как надо было еще и сына кормить-растить, то заработков моих не хватало и приходилось принимать помощь от родителей.

Я уже говорил, что труднее всего мне было преодолевать цензуру в беллетристике. Я читал современных советских авторов, самых лучших, самых вроде бы острых, и видел, что они пишут все-таки полуправду, подменяют реальные проблемы вымышленными, неострыми или второстепенными, вроде того что я сделал со своим рассказом «Под солнцем».

Постепенно я понял, что большинство критически мыслящих писателей были недовольны режимом и советской жизнью, в то время как я то и другое ненавидел, режим считал изуверским, потенциально апокалипсическим. Я видел, что многие «критические» писатели не хотят замечать всех ужасов жизни, чтобы легче было писать вроде бы критичные, но все-таки проходимые вещи.

Интересная коллизия в этой связи случилась у меня с Георгием Владимовым. Как-то, когда Хрущев вроде бы стал опять немного раскручивать цензурные гайки, я рискнул написать большую статью «Героизм и техника безопасности», в которой приводил яркие случаи, свидетелем которых я был во время моих журналистских поездок. Это были истории о том, как начальство, пренебрегая техникой безопасности, бросало людей на рискованные работы, чтобы исправить последствия своего головотяпства и недобросовестности или угодить высшему руководству. И когда люди погибали или становились калеками, начальство с помощью услужливых журналистов объявляло их героями.

Я принес эту статью Владимову в «Новый мир», статью долго мурыжили, но печатать не стали, не приняли ее и в других местах. Прошло какое-то время, и Владимов, с которым мы тогда тесно дружили, дает мне читать рукопись своей повести «Большая руда».

— Эту повестушку, старик, — пояснил он, — я написал по мотивам, что ли, твоей статьи о героизме и технике безопасности.

Я прочел повесть. Написана она была замечательно, никто, на мой взгляд, не обладал таким слухом на современный городской язык, как Владимов, но сюжет повести не имел никакого отношения к советской жизни. В жизни начальство толкало людей на рискованные «подвиги», чтобы себя прикрыть. А у Жоры — наоборот: начальство не советует его герою рисковать. (Если бы не был нужен начальству его «подвиг», запретили бы герою выеживаться — и точка!)

И ради чего герой рискует? Оказывается, ради материального благополучия. «Да где же это ты видел в Советском Союзе, — допрашивал я Владимова, — чтобы рабочему за счет напряженного труда можно было разбогатеть?» Ведь в советской жизни есть для этого только один путь: напряженно трудиться над вылизыванием определенных мест у начальства, чтобы оно назначило тебя «передовиком», «героем труда» и т. д. и т. п. И в партию, конечно, надо вступать, и по общественной работе шуметь, и на товарищей постукивать... Методы всем известные! Я уж не говорю о том, что и герой Владимова был не из советской жизни, а от Хемингуэя или из «Адских водителей». В то время этот, кажется, английский фильм был очень популярен в Москве.

Что сказал Владимов по поводу перевернутого сюжета, я не помню, но помню, что он ответил по поводу нетипичности его героя: он, Владимов, любит, мол, крепких индивидуалистов, «людей с сильной шеей», как он это называл, они, мол, полезны для общества и т. п. «Правда, — пожаловался Жора, — Вика Некрасов стал вдруг кричать на меня, что мой человек с сильной шеей — это фашизм, но я так не считаю. Фашизм — это когда толпа, колонна...»

— Но фашистская толпа поклоняется и подчиняется «сильной шее»! — возражал я. Много позже, когда Владимов оказался в эмиграции в рядах НТС и русских нацпатриотов, я вспомнил о словах Некрасова.

Не менее расчетливо, на мой взгляд, была сработана и следующая повесть Владимова «Три минуты молчания». Фон был вроде бы правдивым и ярким, а сюжет — совсем советским...

Примерно в это время Владимов однажды где-то врезался на своем «москвиче» в обелиск с лозунгом: «Слава КПСС!», попал в больницу. И я как-то потом пошутил, что вот в прозе ему удается избегать таких столкновений, а на шоссе — нет! А лучше бы наоборот!

Но Владимов был сложным и неожиданным человеком. В тот же период, когда он был занят борьбой за место под солнцем в советской литературе и кинематографе, он однажды потряс меня весьма странным предложением. Как-то он пригласил меня прийти к нему в «Новый мир» для важного разговора, причем обязательно вечером, после окончания рабочего дня. Я пришел. В редакции уже никого не было. Жора восседал в своем кабинете очень торжественный и с места в карьер заговорил о том, что он приступает к созданию антисоветской подпольной партии и приглашает меня вступить в нее. Цель партии — свержение режима. Ни больше, ни меньше!

Я невольно кинул взгляд на стены, но Жора не обратил на это внимания. Я стал осторожно, подбирая слова, говорить, что сомневаюсь в реальности этой затеи, так как люди будут бояться, что партия эта вскорости станет известна органам.

— Ну что ж, — сказал Жора, — как хочешь. Но я уверен, что наплыв в партию будет таким большим, что тем, которые потом захотят присоединиться, уже не будет места. Подпольная партия не может быть безразмерной.

Первая мысль у меня была, конечно, что это чистая и неумная провокация. Предлагать такое, да в стенах редакции нелояльного властям журнала, наверняка утыканных «жучками»! Но потом я вспомнил, что Жора уже предлагал мне строить геликоптер, потом аквариум-бассейн, потом черный ящик для сна с полной звуко- и светоизоляцией, регулируемой температурой и т. д., чтобы можно было отсыпаться за два-три часа и экономить время для литературной работы. И я подумал, что, скорее всего, он просто теряет порой контроль над своими фантазиями. Однако с тех пор мне все-таки стало как-то неуютно общаться с Владимовым. К тому же он вскоре второй раз женился, и его новая жена, Наталия Кузнецова, стала руководить его встречами, отдавая предпочтение высокопоставленным людям. В этом она была типичная «жена писателя». Короче, наше общение сошло к минимуму.

Между тем я все отчетливее осознавал, что писательская деятельность в советских условиях для меня, видимо, невозможна. И, может быть, отчасти из-за этого все больше времени посвящал размышлениям о теории синтеза социализма и капитализма.

Как-то я вновь попытался устроиться на постоянную работу, точнее, мне ее предложили — в «Известиях». Предложил один из заместителей главного редактора, с которым я сотрудничал и которому моя работа нравилась. Я уж не помню, при Аджубее это было или после. На предложение замредактора я, усмехнувшись, согласился. Чем черт не шутит! Заполнил необходимую анкету. Через какое-то время редактор вызывает меня и вздыхает: в отделе кадров ему сказали, что сейчас, оказывается, нет свободных штатных единиц. Я ответил, что ожидал этого.

— Ты, может быть, думаешь, что это из-за пятого пункта? — искренне (как будто) удивился редактор. — Но это ты напрасно! У нас работает человек шесть евреев. Вот: Иванов, Сидоров, Скворцов, Белов, — загибает он пальцы. — Ты чего смеешься? Я правду говорю, — не понимает он моего веселья.

Пришлось объяснить, что очень уж забавные фамилии у этих евреев, хоть бы один Рабинович затесался!

В начале 60-х рухнул мой первый брак. Виноват в разводе был я: сошелся с другой женщиной, на которой потом женился. Но развод в советских условиях — вещь «специальная». Жили мы у моих родителей, в Лаврушинском — пришлось разменивать квартиру, мучить стариков. Жене с сыном (ему было тогда шесть лет) выменяли двухкомнатную квартиру.

В то время в разгаре была хрущевская кампания борьбы с тунеядством. Для молодых читателей напомню, что это такое. Поначалу это была высылка-ссылка под надзор милиции из Москвы, Ленинграда и ряда других крупнейших городов бомжей, людей без прописки и нигде не работающих, т. е. реализация «христианско»-сталинского принципа «не работающий да не ест!». И, как водится в нашей стране, кампания эта быстро приняла характер «бессмысленный и беспощадный». Ссылать начали не числящихся на работе матерей-одиночек, незарегистрированных кустарей и т. п. Апогеем этой облавы стал суд над молодым поэтом-«тунеядцем» Иосифом Бродским, будущим лауреатом Нобелевской премии по литературе. Несмотря на защиту ряда деятелей культуры, в том числе и Анны Ахматовой, Бродский был осужден и сослан на Север. Он, видите ли, нигде не числился на службе, членом творческих союзов не состоял и имел «подозрительно» маленькие заработки.

И вот мои родители получили письмо от моей жены, в котором она сообщала, что позаботится о том, чтобы их сын (т. е. я) ввиду его тунеядства — нигде не служит, в Союзе писателей не состоит и заработки имеет копеечные! — последовал, подобно Бродскому, в места не столь отдаленные. (Может быть, было написано: «вслед за Бродским» — точно не помню.)

И попыталась «позаботиться». В суд, на первую, примирительную стадию (была такая!) жена пришла со своей подругой по работе, секретарем директора школы. (Той самой Черкасовой! Жена продолжала работать в ее школе.) Но судья, молодая интеллигентная женщина, попалась удивительная. Спросила жену, зачем она пришла с посторонним человеком. Жена ответила, что это свидетель, который может подтвердить, что я являюсь тунеядцем. Я внутренне вздрогнул и увидел, как судья опустила глаза в стол, окаменела лицом. Помолчав немного, вдруг жестко, даже грубо сказала:

— Это к делу не относится! Здесь примирительная стадия. Вашей свидетельнице здесь делать нечего! Кина не будет! — эти слова я точно запомнил.

И, видя, что жена медлит, сказала еще жестче:

— Я вам повторяю: посторонним здесь делать нечего! Никакие вопросы, кроме возможности примирения, здесь обсуждаться не будут!

И секретарше пришлось выйти из судейской комнаты.

После такого холодного душа на суд второй инстанции жена даже не явилась, прислала бумагу, что против развода не возражает — и все. Думаю, что свою роль сыграли интеллигентность и молодость судьи. Жена увидела в ней человека ее же круга, и стыдно, наверное, стало. А может быть, и сама одумалась: я все-таки был отцом ее сына! И любил его, и он ко мне был привязан. И хоть мои заработки были действительно невелики, но мои родители помогали мне выплачивать приличную сумму алиментов. Окажись я в ссылке — не было бы ни алиментов, ни отца у сына.

А судья та осталась в моей памяти на всю жизнь. Ведь она очень рисковала по тем временам: при свидетельнице выражала пренебрежение к политике партии — к борьбе с тунеядством. Могла вылететь с работы как пробка! А поддержи она инициативу жены, мог бы я «улететь»!

Ну а что касается моей бывшей жены, то ее акция была для меня полной неожиданностью. Мы с ней все годы довольно хорошо жили, без крупных ссор, она мужественно перенесла черный 52-й год, разделяла мои взгляды. Наверное, и в цивилизованных странах люди могут иногда так же остро реагировать в подобных ситуациях, но там нет возможности использовать для мести политические кампании.

В тот период я решился написать повесть о случайно сложившихся в советских условиях оазисах самоуправления в почтовых вагонах. В железнодорожной школе рабочей молодежи среди моих учеников были разъездные сортировщики почты, которые мне рассказывали много необычайного о человечной атмосфере в этих вагонах.

Я взял в редакции журнала «Москва» командировку и поехал в качестве ученика в почтовых вагонах по маршрутам Москва — Тбилиси и Москва —Ташкент.

В этих вагонах я встретил действительно удивительную обстановку. Впервые увидел рабочие коллективы без начальства, без партийных церберов, норм выработки, борьбы за их «перевыполнение» и всей сопутствующей мерзости: сверху — хамства, жестокости и самодурства, снизу — подхалимажа, интриг и прочая и прочая. В почтовых вагонах работали вольные артели, царила атмосфера взаимопомощи, взаимной приязни, семейных нравов. Начальники в почтовых вагонах формально имелись, но они были такими же сортировщиками, как и все. Если начальник был старше, опытнее, был добрым и умным, обладал чувством юмора — очень важное качество в условиях многодневной совместной работы и жизни, — то его как бы признавали неформальным лидером.

— Неужели не попадаются в бригадах какие-нибудь прохвосты? — спросил я как-то сортировщиков.

— Попадаются, конечно, — объяснили мне, — но долго не удерживаются, пару-тройку рейсов проездят и — смываются! Теснит их и бригада, и тяжелая работа, и невозможность сачковать.

Но бездушный режим всячески отравлял существование и этим людям. Вагоны нещадно заваливали работой, не увеличивая численность бригад. Тут очень характерна эволюция эксплуатации и жестокости. С царских и до сталинских времен в почтовых вагонах работали бригады в среднем по семь человек, и только мужчины, и занимались они исключительно сортировкой писем. Для приема и сдачи посылок ехала бригада грузчиков в три-четыре человека. И работали все поэтапно, сутками, бригады сменялись в пути. При этом и почты, и посылок было «в разы» меньше. С 30-х сталинских годов началось: грузчиков убирают из вагонов, заменяя их станционными бригадами, допускают работать в вагонах женщин, и вскоре — убирают почтовых грузчиков на станциях! Постепенно сокращают численность бригад и вводят сквозные бригады на весь путь, туда и обратно. Это чтобы исключить возможность пропажи посылок во время смены бригад. По десять-двадцать суток приходится работать сортировщикам в зависимости от протяженности маршрута. (Средняя продолжительность шесть-семь суток.) Страна-то огромная. Постепенно в бригадах начинают преобладать женщины: для мужчин малы заработки. Но чисто женские бригады не допускаются — предполагается, что без мужчин женщинам легче договариваться о хищении посылок. Хотя бы один мужчина, пусть старик или инвалид, должен быть в бригаде.

Параноидальное сталинское недоверие к людям и стремление полностью избежать риска, в данном случае хищений, пронизывает все отношение властей к работе почтовых бригад. Мужу и жене запрещают работать в одной бригаде: им, считает начальство, легко сговориться о краже посылок. Наглухо задраиваются окна, чтобы ценные письма не передавались через них наружу, плюс еще и решетки водружаются на окнах, как в арестантских вагонах. Но все эти предохранительные меры, как мне объясняли почтовики, при желании очень легко обойти.

Между тем из-за слабых вентиляторов (экономия!) температура в вагонах летом на южных линиях доходит до 40о и выше. Из-за плохого качества конвертной бумаги при сортировке образуется очень много бумажной пыли, и в результате до 40% почтовиков заболевают туберкулезом легких.

Уже в хрущевские годы в почтовые вагоны стали грузить тяжеловесные посылки — до 40 килограммов, которые раньше шли в багажные вагоны. В итоге на больших станциях приходится перекидывать примерно около трех тонн посылок за 20—30 минут. А в бригадах, не забудем, стали преобладать женщины! По своей основной работе им приходится сортировать около двух тысяч писем в час, плюс огромное количество бюрократической писанины для отчетности. На сон у разъездных сортировщиков стало оставаться по четыре-пять часов в сутки, да и те вразбивку.

И несмотря на все это люди не хотели уходить из вагонов: все тяготы компенсировала атмосфера, да еще возможность иметь отгулы.

В журнале «Москва» сначала испугались печатать повесть, но положение спас Борис Слуцкий, который был связан тогда с редакцией. Кто-то передал ему рукопись повести, она ему очень понравилась, и дело было решено. «Эта повесть — ваша большая удача!» — сказал он мне потом.

Слуцкий в то время, благодаря своему свежему и смелому таланту, атакам сталинистов против него и статьям Эренбурга в его защиту, приобрел большую известность и, следовательно, влияние. Однако несмотря на высокий отзыв Слуцкого, мне пришлось в редакции воевать почти за каждое острое слово. Особенно поразителен был бой, шедший полных два дня, за фразу: «Рабочие все-таки остаются рабочими!». В контексте повести ее смысл состоял в том, что рабочих не удалось разложить или «переродить» и они несут в себе потенциальную опасность для режима. (Теперь признаю, что ошибался, преувеличивал моральную стабильность рабочих и приуменьшал разлагающую силу режима.)

Тогда спор о той фразе дошел до главного редактора, и мне был предъявлен ультиматум: или фраза, или повесть! Пришлось сдаться. Но вслед за «Москвой» повесть решилось печатать издательство «Советский писатель», и туда я эту фразу, конечно, опять всобачил. В издательствах цензура была слабее: книжные тиражи были, как правило, меньше журнальных.

После выхода повести в свет — я назвал ее без затей: «В почтовом вагоне» — все шло поначалу, казалось бы, хорошо. Высокую оценку повести дали Илья Эренбург, Юрий Домбровский. Особенно тронул меня Иосиф Юзовский, один из ведущих литературоведов и эссеистов того времени. В сталинскую кампанию против «критиков-космополитов» он был объявлен главой этих «врагов русской культуры».

Юзовский, с которым я до того не был знаком, позвонил мне и пригласил к себе домой, чтобы поговорить о повести. Он тогда уже был тяжело болен и со мной беседовал, лежа в кровати. (Примерно через год он умер.) Юзовский, говоря о повести, советовал мне продолжать работать в том же духе, не обращая внимания на снобов.

— Когда я знакомился с литературой «молодых», — рассказывал Юзовский, — с Аксеновым, Казаковым, Гладилиным и т. д., я был поначалу очень рад. Появились, наконец-то, писатели, которые отбросили старый, казенный стиль «соцреализма». Но со временем в горле у меня начало першить: апельсины, сардины, анчоусы — какая-то закусочная литература. Мне стало не хватать добротного черного хлеба. И ваша повесть впервые дала мне этот хлеб.

Юзовский посоветовал мне в то же время освобождаться от влияния публицистики, которое было заметно в повести, быть еще раскованнее, увереннее. И главное, предупреждал, что меня ждет очень тяжелая жизнь в литературе. Советовал готовиться к этому и ни в коем случае не отчаиваться в случае «неожиданных поворотов»: «Может быть, вы еще доживете до лучших времен!».

Незадолго до смерти Юзовский опубликовал в «Новом мире» очень интересное эссе «Польские тетради», в котором среди прочего дал глубокий анализ психологии тоталитаризма и шире — всяческого аморализма. Анализ этот он подытожил в гениальной по емкости формуле: «Все, что для людей возможно, рано или поздно может сделаться для них необходимым». Возможно, например, обманывать, красть, убивать, бросать людей в газовые камеры или «психушки» из-за того, что у них иная кровь или иные взгляды, — и рано или поздно это может оказаться необходимым.

Я взял эту формулу на вооружение. В России, к сожалению, как было, так и осталось возможным слишком многое. Я даже не знаю, есть ли что — невозможное?

Здесь важно понимать, что когда людям что-либо аморальное представляется возможным, то им всегда кажется (или они делают вид), что другого (нравственного, гуманного) пути нет. В то время как такой путь всегда имеется, если цель, конечно, реальная, но его часто труднее найти и он может оказаться более долгим и трудным.

Замечательно встретили мою повесть рядовые работники почты и железнодорожники. Меня приглашали на читательские конференции в клубы и библиотеки этих ведомств в Москве, Ленинграде, Киеве.

Ни один рабочий ни на одной конференции не высказался против повести. А выступало множество людей, конференции проходили бурно. При этом приводились иногда такие страшные и неведомые мне факты, что хоть новую повесть пиши. Но «руководящие кадры», как правило, критиковали повесть. «Классовый» контраст был поразительным. Часто дискуссии между начальством и рядовыми работниками уходили далеко от моей повести и превращались в сражения по поводу условий труда.

Эти конференции, видимо, сильно напугали кого-то наверху. Когда в редакцию журнала поступило приглашение на очередную читательскую конференцию, в данном случае из Ленинграда, мне вдруг позвонил заместитель главного редактора журнала Цигулев (в прошлом полковник, работник политуправления Советской армии) и сообщил, что редакция уже послала ответ — с просьбой отложить конференцию на две недели.

— Понимаешь, — объяснил Цигулев, — мы хотим, чтобы с тобой поехал Лев Овалов (второй заместитель главного редактора, уже писатель, не полковник) и выступил там с рекламой журнала. Ты же, надеюсь, не против? Но Овалов сейчас занят и освободится только через две недели — тогда вместе и поедете.

Примерно через три недели из Ленинграда пришло напоминание. И Цигулев вновь просит отложить конференцию. На этот раз ссылается на мою болезнь! А мне говорит, что Овалов еще не освободился.

Спустя еще какое-то время Цигулев вызывает меня к себе и объявляет, что теперь я наконец-то могу ехать в Ленинград. И объясняет, в чем была загвоздка. Оказывается, из ряда министерств, затронутых мною в повести, в адрес ЦК и КГБ пришли письма с требованием привлечь меня к ответственности за очернение советской действительности. Цигулев дал мне прочесть эти письма. В КГБ, кроме того, поступило письмо от руководства Спецсвязи, в котором утверждалось, что я, во-первых, оклеветал в повести их ведомство, выведя отрицательный образ спецсвязиста — спекулянта и циника, а во-вторых, разгласил на весь мир факт существования в СССР спецсвязи, описал, где и как она работает, т. е. выдал военную тайну.

Доложено было, как рассказал Цигулев, самому тогдашнему министру КГБ Семичастному. Тот отдал распоряжение своему заместителю, генералу Захарову (если я верно запомнил его фамилию), «специалисту по писателям», провести расследование. Тогда из КГБ и поступило в «Москву» указание — не выпускать меня из города, пока идет предварительное расследование.

Параллельно расследование проводилось и в ЦК отделом литературы. Итог обоих расследований: меня решили не трогать (время было все же относительно либеральное — конец хрущевской эпохи), а двух цензоров, давших добро на публикацию повести, сняли с работы!

Однако тяжелейший удар был нанесен и мне. Цигулев показал мне статью-отзыв о повести, направленную в «Правду» и подписанную группой разгневанных «знатных» трудящихся. Обвиняли они меня, кроме клеветы на советскую жизнь и строй, и в пренебрежении к советским трудящимся, и одновременно в «троцкистском заигрывании с рабочими». Цигулев сообщил, что редакция «Правды» отказалась публиковать эту статью: «Хватит делать рекламу критиканам!» — так объяснили отказ в «Правде».

Там правильно решили. Статья была погромная, и она наверняка вызвала бы другие подобные же статьи в других органах прессы, и очередной «критикан» получил бы всесоюзную известность.

А так я без особого шума попал в качестве неблагонадежного автора в «черный список» КГБ и ЦК (это стало ясно в 68-м году после Пражской весны). В список попал и рекламы не получил!

Почему Цигулев мне все это рассказал? Разгадка несложная. Лично ко мне он относился с симпатией, но сделал это, конечно же, не из добрых побуждений, а скорее всего по указанию из КГБ — чтобы припугнуть на будущее.

До решения моего дела в КГБ и ЦК (в том числе и решения не создавать мне рекламы) несколько положительных рецензий все же успели появиться в прессе, но были они слишком осторожными и потому сероватыми.

Затем произошли еще два примечательных события. Первое — это читательская конференция по моей повести в клубе спецсвязистов. Цель ее была, очевидно, та же, что и у Цигулева — припугнуть. И испугаться было чего: я увидел перед собой лица отставных палачей и вертухаев бериевской гвардии, составлявших тогда основные кадры спецсвязи. Люди эти смотрели на меня с тяжелой неприязнью: попался бы ты нам раньше! Так, наверное, волки смотрят на людей или собак, попав в клетку.

— Вы знаете, — любезно объяснил мне ведущий собрание чиновник, — это хорошо, что прошло уже много времени после опубликования повести. Если бы конференция состоялась раньше, нам пришлось бы подумать об охране для вас: так наши люди были возмущены вашей повестью.

Конференция была хорошо подготовлена. Все выступавшие, читая по бумажкам, единодушно клеймили повесть как клеветническую и антисоветскую. В воздухе густо роились обороты сталинских времен типа: «автор черпает материал в помойных ямах», «чужд советской жизни» и т. д. Несколько раз прозвучало и словцо «отщепенец».

Не обошлось и без конфуза. В своем выступлении я упомянул, что одним из первых указов ленинского правительства был указ, запрещавший труд женщин с тяжестями, превышающими три килограмма. Сказал я это к тому, что женщинам в почтовых вагонах приходится иметь дело с посылками по 40 килограммов, а спецсвязиста им не помогали. Это привело к тому, что какой-то маразматик-пенсионер расчувствовался и заявил, что, мол, все-таки зря они так напали на товарища. «Это все же не какой-то там Евтушенко, он Ленина цитирует!»

Евтушенко они, видимо, ненавидели за его антисталинские стихи того времени, за «Бабий яр» и пр. Да и незадолго до того прогремел скандал с автобиографией Евтушенко, опубликованной во Франции.

Уходил я с этой конференции и не ведал, что через 10—12 лет мне вновь придется увидеть подобные лица и такую же тяжелую неприязнь в глазах — но уже со стороны антикоммунистов, в эмиграции.

Примерно через год после выхода повести неожиданно закончилась эра Хрущева. В октябре 1964 года он был с позором свергнут с престола. По Москве ходили красочные рассказы о том, как это произошло. Мало кто жалел Хрущева, разве только люди, спасенные им от гибели в сталинских лагерях. Отношение к нему в народе в то время где-то напоминает отношение к Горбачеву в конце его правления.

Запомнилась частушка:

Всю Европу удивили,

Показали простоту,

Десять лет лизали жопу —

Оказалось, что не ту!

Но наш народ не унывает,

Бодро смотрит он вперед:

Знает, партия родная

Ему другую подберет!

И партия подобрала. Началась «застойная» эра Брежнева, пошли разговоры о новых реформах — и новые надежды обуяли интеллигенцию. Вот теперь-то уж все будет хорошо! Брежнев — трезвый, прагматичный политик, не какой-нибудь волюнтарист и паяц. (Не правда ли, знакомая реакция, если на место Хрущева подставить Ельцина, а на место Брежнева — Путина?)

Когда Хрущев на ХХ съезде рассказывал о преступлениях Сталина, в зале, как это жирным шрифтом отмечалось в газетах, раздавались «возгласы ужаса». А на XXIII съезде (после свержения Хрущева) те же самые люди встречали бурными аплодисментами славословия Брежнева в адрес «товарища Сталина», как это опять же жирным шрифтом подчеркивалось в газетах.

Во второй половине 60-х годов я все глубже втягивался в размышления о возможной структуре посткапиталистического и постсоциалистического строя.

С большой пользой для себя я познакомился тогда с книгой английского социолога Тони Клифа «Сталинистская Россия», выпущенной издательством «Иностранная литература» в закрытой серии для партийного руководства. Отец моей второй жены, «ответственный работник» от журналистики, получал такие книги.

Книга Тони Клифа расширила мои представления о НЭПе и о сталинизме как о «феодально-социалистической» контрреволюции. Тогда я впервые узнал, что к 1926—1927 годам новая экономическая политика Ленина подняла уровень жизни народа на высоту, какой он не достигал ни при царизме, ни при сталинизме.

В моих размышлениях о «синтезном» укладе я подошел в тот период к важнейшему, ключевому вопросу: как может осуществляться расширенное воспроизводство (создание новых предприятий) и перелив капитала из отрасли в отрасль при этом укладе? Я понял, что без решения этого вопроса, без возможности создания какого-то нового, некапиталистического механизма расширенного воспроизводства кооперативные предприятия не смогут развиваться и множиться.

Решение этого вопроса было самым трудоемким делом, так как здесь у меня не было никаких точек опоры, никаких подсказок из жизни. Порой я приходил в отчаяние, начинал думать, что никогда не смогу найти здесь ясного решения. Но в конце концов нашел. И я предлагаю сейчас вниманию читателя соответствующий раздел из моей рукописи «О самом главном», над которой, напомню, я потихоньку работал в то время.

Глава 9 Ключевой пункт кооперативного социализма — расширенное воспроизводство

Когда я подошел к вопросу расширенного воспроизводства кооперативных предприятий, иначе — их экстенсивного расширения, создания новых предприятий, я скоро понял, что работники-совладельцы предприятий будут заинтересованы расширяться, создавать новые, дочерние предприятия лишь при условии, что они смогут принимать на работу на эти предприятия людей в качестве наемных рабочих! Иначе какой им смысл отстегивать от своих доходов крупные средства на создание дочерних предприятий, если они никогда не будут иметь с этого никакого навара? Какой смысл им на свои кровные создавать себе конкурентов? Да еще рискуя, что дочерние предприятия не впишутся в рынок, и они не вернут себе денег, затраченных на их создание! Другое дело, принимать на дочерние предприятия работников в качестве наемных служащих и эксплуатировать их, забирать себе вырабатываемую ими прибыль — тогда есть смысл направлять часть своего дохода на создание дочерних предприятий, есть смысл рисковать.

Однако в этом случае капиталистическое перерождение кооперативных предприятий сделается неизбежным. И это значит, что одно поколение советских людей, размышлял я, получит в свою собственность госпредприятия, а последующие поколения — останутся ни с чем, вновь станут наемными рабами? Опоздали родиться!

Более того, ставя себя на место работников-совладельцев, я понял, что они вообще вряд ли будут заинтересованы создавать дочерние предприятия. Когда хозяин отделяет от прибыли, скажем, процентов 40-50 на расширенное воспроизводство (в дополнение к 40%, которые он должен направлять на поддержание и модернизацию своего уже существующего предприятия), то остающихся денег ему вполне хватает на безбедную, мягко говоря, жизнь. А для коллектива работников это будет невеликая сумма. И надо много лет ждать, пока дочернее предприятие будет построено и начнет приносить доход. (Если еще не окажется убыточным!) Да и чисто психологически коллективу не так интересно расширяться, как капиталисту. Последний тешит тут и свое честолюбие: дочернее предприятие осеняет имя его фирмы, растет его личная известность, влияние, власть.

Но если предприятия, принадлежащие работникам, не будут расширяться, экономика начнет загибаться, безработица — расти, появится острая нехватка новых рабочих мест для подрастающего поколения. Завянет и технический прогресс.

Конкуренция рыночная и агрессивная

Осознал я на этом этапе размышлений и другую важную истину. Если все же каким-то образом начнется экстенсивное расширение кооперативных предприятий, то процесс этот станет ускоряться и затягивать всех в гонку расширения, накопления капиталов. И из этого процесса уже нельзя будет выйти. Те компании, которые будут отставать в экстенсивном расширении, в накоплении капитала, рано или поздно будут разорены или поглощены, куплены теми компаниями, которые окажутся в этом деле впереди. Даже если отстающие в накоплении будут выпускать товары лучшего качества! В Америке есть поговорка, очень хорошо характеризующая эту гонку: «Если ты сделал миллион, спеши сделать второй, чтобы не потерять первый!».

И постепенно я пришел к пониманию очень важного обстоятельства, что экономическая конкуренция при капитализме состоит из двух компонентов: рыночной — конкуренции за покупателя, и конкуренции в накоплении капиталов, которую можно назвать агрессивной конкуренцией, так как она направлена на разорение или поглощение конкурентов. И она антагонистична рыночной конкуренции, потому что направлена на создание монополий, на захват рынка, и следовательно, на подавление рыночной конкуренции.

Решающим фактором в агрессивной конкуренции является, повторю, превосходство в размере капитала, а не в качестве товаров или услуг (в случае рыночной конкуренции).

При возникновении агрессивной конкуренции накопление капитала становится самоцелью — накопление ради накопления. Агрессивная конкуренция определяет и формулу капиталистической экономики: деньги — товар — деньги (где товар — и труд человека, и природные ресурсы). Она превращает человека и природу в средство накопления, а деньги и их накопление — в цель. Агрессивная конкуренция является, таким образом, формообразующим элементом капитализма. Как и наемный труд. До капитализма существовала только рыночная конкуренция. Между прочим, агрессивная конкуренция капиталистов в накоплении капиталов соответствует агрессивной конкуренции феодалов в «накоплении» территорий и крепостных.

Благодаря агрессивной экономической конкуренции капитализм, через концентрацию капиталов, стимулировал ускорение развития производительных сил и создал современную промышленную цивилизацию Запада, но одновременно породил и угрозу существованию рода людского на планете Земля. Не столь давно агрессивная конкуренция часто выливалась и в военную агрессию, в империалистические войны. Эта конкуренция порождала и тотальные кризисы перепроизводства, сотрясавшие весь мир.

С появлением ядерного оружия и угрозы революций как последствия империалистических войн и тотальных кризисов развитым капиталистическим странам удалось заблокировать военные схватки между собой и тотальные кризисы — за счет усиления вмешательства государства в экономику.

Позднейшее добавление.

Сейчас, с созданием транснационального капитала и всемирного финансового рынка, не имеющих над собой никакого контроля как со стороны отдельных государств, так и мирового сообщества, угроза тотального кризиса возникла вновь. Усилилась и агрессивная конкуренция. Джордж Сорос пишет по этому поводу: «Управляющие компаний стремятся максимализировать прибыль. Они вынуждены скупать конкурирующие компании или быть скупленными. Слияния и приобретения достигают беспрецедентных уровней»[8].

Фонды развития

Вернемся теперь к вопросу, каким же все-таки образом должно происходить расширенное воспроизводство в обществе с преобладающей групповой, трудовой формой собственности, чтобы такая форма не оказалась подверженной вырождению или перерождению? В какой-то момент я понял, что единственный выход тут — если расширенным воспроизводством начнет заниматься государство, его специальные инвестиционные фонды. Компании работников будут отчислять в эти фонды определенный процент от своих прибылей, и государство также станет вкладывать туда часть своих доходов (главным образом от продажи природных и энергетических ресурсов), и эти средства пойдут на создание новых предприятий, которые затем — это решающее условие! — будут продаваться в рассрочку и по себестоимости новым трудовым коллективам.

В противном случае, если государство начнет оставлять эти предприятия в своей собственности, мы вернемся к госсоциализму!

Члены трудовых коллективов уже существующих предприятий будут нуждаться в создании такого механизма, так как у них появится заинтересованность в создании рабочих мест для молодежи и людей, сокращенных с действующих предприятий в результате технического прогресса, и им не трудно будет отдавать на это, скажем, 10—12% своих прибылей, а не 50— 60%, как то имеет место при самостоятельном экстенсивном расширении (да еще с риском, что деньги эти могут пропасть!).

Кроме того, трудовые коллективы смогут еще и для себя брать из этих фондов беспроцентные кредиты для обновления или реконструкции своего оборудования, зданий. Беспроцентные — потому что трудовые коллективы ведь будут донорами этих фондов. Это как «черные кассы», которые широко распространены на советских предприятиях!

При таком механизме расширенного воспроизводства самостоятельное расширение кооперативных предприятий, а также и частных, сделается со временем почти невозможным: все меньше и меньше будет желающих идти в наемное рабство, в пролетарии. Молодые и свободные рабочие кадры предпочтут идти на создаваемые государственными фондами — назовем их фондами развития — новые кооперативные предприятия, чтобы становиться их владельцами. И, что очень важно, самостоятельное расширение будет таким образом блокироваться без всякого запрета и государственного насилия! Одновременно заблокированным окажется и возникновение агрессивной конкуренции в накоплении капиталов, создание монополий — иначе говоря, сползание к капитализму.

Это был прорыв! Дальше двигаться стало уже много легче. В условиях рыночной системы государственные инвестиционные фонды — фонды развития — смогут почти безошибочно определять, в какой отрасли (или отраслях) надо создавать новые предприятия работников, чтобы они были доходными, т. е. нужными обществу и работникам-хозяевам. Очевидно, в тех отраслях, где растут цены и прибыли! Государство таким образом будет стабилизировать цены и усиливать конкуренцию, останавливая одновременно в зародыше возникновение монополий.

Создавая новые предприятия в той или иной отрасли, фонды развития будут тем самым вести и перелив капитала из отрасли в отрасль, учитывая при этом и общие потребности общества — гуманитарные, экологические, форсируя с этой целью развитие каких-то производств или отраслей, необходимых для удовлетворения упомянутых потребностей. Общество сможет регулировать и планировать развитие экономики, не подавляя рыночную конкуренцию, а усиливая ее! Мы получаем тут желанный синтез планового развития экономики в интересах всего общества и свободной хозяйственной деятельности в интересах производителей и потребителей.

После решения вопроса о расширенном воспроизводстве в принципе я смог перейти к рассмотрению важных деталей.

Фонды развития в регионах, областях должны быть автономными и контролироваться региональными органами власти, которым лучше известны местные нужды. Но потребуется, наверное, и создание центральной координационной инстанции, формируемой из представителей региональных фондов и находящейся под контролем центральных органов власти, прежде всего парламента. Очевидно, потребуется и создание центрального фонда для финансирования строительства объектов общегосударственного значения.

Чтобы обеспечить высокое качество строительства новых предприятий, фонды развития смогут подряжать опять же кооперативные проектные институты и строительные фирмы, которые будут конкурировать за такие заказы и будут нести материальную ответственность за качество строительства и перед фондами, и перед будущими хозяевами.

При этом фонды развития, не имея заинтересованности в прибылях (предприятия они должны продавать по себестоимости!), смогут не скупиться на создание предприятий, максимально безопасных в экологическом отношении и максимально безвредных для работников, которые к тому же смогут и сами контролировать проектирование и строительство предприятий.

Новые коллективы для новых объектов смогут формироваться как с помощью фондов развития, так и самостоятельно. Возможен и такой вариант, когда группы людей будут предлагать фонду развития свои проекты каких-то предприятий или учреждений, и эти проекты будут финансироваться фондом, при условии, конечно, что фонд найдет их убедительными и актуальными.

Чтобы новые трудовые коллективы не разорялись в самом начале из-за неопытности, государство до оплаты коллективами затрат на создание новых предприятий должно быть владельцем этих предприятий и иметь своих людей в их руководстве. По мере выплаты коллективами стоимости предприятий участие государства во владении и управлении ими будет поэтапно сокращаться.

Таковы были основные идеи о механизме расширенного воспроизводства в обществе кооперативного социализма, к которым я пришел, живя в Советском Союзе.

Революционное значение фондов развития

С внедрением обсуждаемого механизма расширенного воспроизводства сойдет на нет возможность делать деньги с денег, вкладывая их в какие-либо предприятия и эксплуатируя работников этих предприятий и/или природные ресурсы. Чтобы не подвергаться эксплуатации, коллективы кооперативных предприятий предпочтут брать беспроцентные кредиты в государственных фондах развития.

Экономика начнет, наконец, функционировать по формуле «товар — деньги — товар», исчезнет агрессивная конкуренция, накопление капиталов перестанет быть самоцелью, а человек — средством накопления. Исчезнет и присущее этому циклу давление инфляции и дефицита потребительского спроса. Спрос будет стабильно соответствовать предложению. С увеличением прибылей кооперативных компаний пропорционально будут увеличиваться доходы работников и их покупательная способность.

Расширенное воспроизводство через фонды развития со временем приведет к тому, что в обществе останутся только три вида собственности на средства производства: кооперативная, государственная и индивидуальная (семейная). Создаваемые фондами развития кооперативные предприятия постепенно оттянут на себя все трудовые ресурсы, и все виды частной собственности на средства производства с использованием наемного труда постепенно исчезнут, оставшись без работников.

Но сохранится государственный сектор. Почему люди будут продолжать работать в этом секторе? Потому что он сможет предложить людям работу такого рода, которой в кооперативном секторе не будет или ее там будет очень мало. Это — политическая деятельность, научная, преподавательская, экологическая, гуманитарная и т. д. Желающих заниматься такими видами деятельности не станет меньше, наоборот, их число увеличится. Кроме того, госсектор в конкуренции с кооперативами будет предлагать людям хорошие заработки. Государство станет для этого достаточно богатым. И наконец, госсектор также будет иметь внутреннюю демократию (в отличие от частного сектора).

Расширенное воспроизводство с помощью государственных фондов развития сделает государство значительно богаче, чем в капиталистических странах, уж тем более — при тоталитарном социализме.

При капитализме государство бедно потому, что большая часть хозяйства страны ему не принадлежит, а следовательно, не принадлежит и большая часть капитала. Они находится в частных руках.

При государственном социализме государство бедное, еще много беднее капиталистического, по той причине, что все хозяйство страны ему принадлежит. Нет конкуренции, отсюда колоссальные потери, и львиная доля бюджета уходит на компенсацию этих потерь, на субсидирование убыточных предприятий и на форсированное развитие производства средств производства (для восполнения возрастающих потерь оборудования, инструмента).

В обществе же кооперативного социализма большая часть капитала будет находиться под контролем государства, правительства и парламента, и при этом исчезнет необходимость затыкать дыры потерь, поддерживать нерентабельную промышленность. Все это позволит кооперативному государству аккумулировать очень большие средства и с их помощью эффективно решать гуманитарные, экологические и социальные проблемы общества. Решаться они будут не только прямым вложением средств в соответствующие проекты и программы, но и путем целенаправленного расширенного воспроизводства. Не забудем также, что отсутствие агрессивной конкуренции само по себе избавит общество от многих проблем и расходов, связанных с их решением.

Цели трудовой деятельности при кооперативном социализме

В условиях ликвидации агрессивной конкуренции соперничество между предприятиями и коммерческими учреждениями будет идти за счет их интенсивного развития. То есть за счет совершенствования техники и технологии, улучшения качества товаров или услуг и их ассортимента, снижения себестоимости и цен.

Целью трудовой деятельности станет накопление личного благосостояния всех членов трудового коллектива, облегчение и интеллектуализация труда, сокращение рабочего дня.

Предвижу возмущение либералов: как же можно лишать людей возможности увеличивать личные накопления, инвестируя свои деньги в какие-либо предприятия, т. е. делать деньги с денег?

Но большинство людей в капиталистических странах вкладывает куда-нибудь свои деньги (если имеет что вкладывать!), чтобы уберечь их от инфляции. Так ведь инфляции-то не будет! А капиталисты вкладывают свои накопления в рост, как мы уже говорили, под нажимом агрессивной конкуренции (чтобы накопления не потерять!). Но не будет ни такой конкуренции, ни капиталистов!

Серьезное сомнение заключается в том, хорошо ли лишать людей возможности расширять свое состояние, а через это — влияние-власть, и распространять широко по миру свое имя на эмблеме своей фирмы? Мол, такая экспансия, стремление к расширению своей фирмы и своего влияния — в природе человека, а природу нельзя насиловать.

Да, насиловать природу человека нельзя, но надо разобраться, соответствует ли ей стремление к экспансии, т. е. к безграничному умножению личной власти и денег?

Важнейшими социальными потребностями человека, как мы уже отмечали, представляются потребности в самоутверждении и единении с людьми. Но самоутверждение через экспансию препятствует единению с людьми! Единение с подчиненными, угнетенными, зависимыми людьми невозможно. Возможен тут только антагонизм. Завоеватели, диктаторы, богачи — одинокие люди. И чем выше степень и масштаб их господства над людьми, тем более они одиноки, тем сильнее вынуждены подозревать всех людей в скрытой враждебности, зависти, корысти. На самоутверждение через господство над людьми идут главным образом индивидуумы, с детства склонные к мизантропии, озлобленные, не воспитанные в любви.

Короче говоря, самоутверждение с помощью экономической экспансии, как и с помощью любой другой, не соответствует природе человека и смело может быть исключено из жизни. В свободном и демократическом обществе есть много возможностей для самоутверждения на пользу людям! В грядущем обществе их будет еще больше.

Высказывается также мнение, что в кооперативном обществе не будет экономических условий и стимулов для научно-технологических прорывов по инициативе талантливых изобретателей. Но это непродуманное мнение. Возможностей для этого будет больше, чем в капиталистическом обществе. В Фондах развития предприимчивые изобретатели будут иметь возможность брать беспроцентные кредиты для создания новых производств на кооперативных, разумеется, началах. (При условии, конечно. что их проекты будут научно и экономически обоснованными, ну или при наличии залога.) Да, инициаторы не смогут в этом случае стать единоличными хозяевами нового производства, но это их не будет останавливать: они будут иметь возможность руководить производством и зарабатывать много денег, оставаясь при этом в единении с окружающими людьми и работниками-совладельцами предприятия. Да, если инициаторы-изобретатели окажутся плохими бизнесменами, работники будут отстранять их от руководства, чтобы спасть их же детище от стагнации или разорения.

Возможен будет и другой сценарий. Групповые предприятия будут создавать крупные технологические объединения, чтобы иметь возможность реализовывать дорогостоящие проекты новаторов. Финансировать разработку и внедрение подобных проектов сможет и государство через Фонды развития, а так же сможет и полностью содержать какое-то время новые производства, пока они не станут на ноги. (После чего предприятия будут опять же продаваться трудовым коллективам в рассрочку и по себестоимости при условии, что коллективы будут пайщиками Фондов развития).И наконец, не будет монополий на экономической сцене, которые часто заинтересованы скупать и класть под сукно невыгодные им проекты и изобретения. Многие специалисты, например, считают, что нефтяные монополии препятствуют важнейшему экологическому «прорыву»: избавлению человечества от бензиновых двигателей.

Решение проблемы безработицы

Новый механизм накопления капитала позволит кардинально решить тяжелейшую проблему капитализма — проблему безработицы. Прежде всего, с исчезновением агрессивной конкуренции исчезнет и одна из главных причин, порождающих безработицу. Развитие экономики пойдет более равномерно, более редкими будут случаи разорения предприятий. В развитых капиталистических странах безработицу вызывает также отток частных капиталов в страны третьего мира в поисках дешевого труда. И эта причина постепенно отпадет по мере таяния частных капиталов.

Единственной причиной безработицы останется развитие техники и технологии. Однако предприятия работников, не находясь в тисках агрессивной конкуренции, реже будут прибегать к сокращению штатов в связи с техническим прогрессом. Чаще будет применяться освоение новых производств или сокращение рабочего времени всех работников.

Однако несмотря на все смягчающие факторы, проблема занятости время от времени будет, вероятно, вставать перед обществом и властями. И в случае появления заметной безработицы государство сможет за счет увеличения инвестиций в фонды развития наращивать темпы расширенного воспроизводства или реализации каких-то актуальных гуманитарных или экологических проектов и таким образом создавать новые рабочие места.

Детали функционирования такого механизма будут, конечно, шлифоваться практикой и будут также зависеть от особенностей и традиций конкретной страны.

Оказавшись в эмиграции, я был счастлив узнать, что мои «фантазии» о новом способе расширенного воспроизводства там уже реализуются (в ассоциациях кооперативных предприятий) и успешно функционируют. Об этом я расскажу дальше.

И еще узнал я на Западе, что в царской России в начале ХХ века широко распространялись кооперативные кредитные товарищества, создаваемые производственными и потребительскими кооперативами, и их функции были близки к функциям фондов развития! Они еще прямо не занимались расширенным воспроизводством, но их кредиты использовались для расширения кооперативов. Именно с помощью этих кредитных товариществ кооперативы сибирских крестьян и сумели почти полностью вытеснить капиталистические фирмы из сферы производства и экспорта сельскохозяйственных продуктов и товаров. Об этом можно прочесть у А. Чаянова, М.Ф. Хейсина и в другой литературе о кооперативах того времени. В советской, сталинской России это скрывалось, скрывается и в России антисоветской. Знание об этих предметах не выгодно было сталинским «коммунистам», не выгодно и нынешним антикоммунистам.

На Западе под влиянием полученной информации мои представления о расширенном воспроизводстве подверглись некоторой коррекции, в частности, в сторону уменьшения роли государства. Об этом речь также пойдет дальше в свое время.

Глава 10 В брежневский застой

Окончательное решение. О гениальности.

Легальная жизнь. «На концерте».

Зубов и Солженицын.

Из записных книжек.

Сюрреалистическая семейная жизнь.

«Половина жизни», Гладилин и Владимов.

Первые диссиденты. Петр Якир.

Политическая структура синтезного социализма

После решения проблемы расширенного воспроизводства «синтезного» социализма я осознал, что в моих руках находится комплексная концепция посткапиталистического уклада. При этом я догадывался, что концепция эта, видимо, не является «изобретением велосипеда». В противном случае до меня должны были бы дойти из-за рубежа отголоски существования подобной теории.

И я понял, что обязан довести свои идеи до кондиции, а затем обнародовать и пропагандировать. Обязан и перед людьми, и перед самим собой. Но все эти задачи были осуществимы лишь за пределами СССР. Оставаясь в стране я, во-первых, не мог «довести» свою работу, так как на Западе все-таки могли существовать какие-то изыскания в этой области, которые я должен был учитывать. А во-вторых, в Советском Союзе у меня была только одна возможность распространять свою работу — через самиздат, но это означало для меня рано или поздно оказаться в лагере на значительное число лет. Мне это, естественно, не улыбалось. Попав в лагерь, я причинил бы страдания и своим близким.

Короче, я пришел к выводу, что надо решительно выбираться. И стал психологически готовить себя и жену к этому нелегкому делу. К такому решению подтолкнула меня и общая ситуация, сложившаяся в моей жизни. Я устал от антисемитизма, от своего положения гражданина второго сорта или «инвалида пятой группы». Устал от войны с идиотической цензурой, от своего нищенского положения и сидения на шее у родителей. Не было у меня и никакой перспективы жить отдельно от родителей, приобрести свое жилье.

Но я должен отвлечься и поговорить о важном и щекотливом предмете — о том, что помогло мне прийти к моим открытиям и идеям? Ответ на этот вопрос может показаться парадоксальным: помогло отсутствие у меня гениальных способностей!

Гениальность, на мой взгляд, противопоказана для гуманитарных исследований. Она возвышает человека над простыми людьми, над их жизнью, психологически и материально. В результате гении выходят и из-под власти социальных проблем, довлеющих над простыми смертными, и им становится трудно адекватно решать эти проблемы. Так, Маркс, Энгельс, Ленин никогда в жизни не были наемными работниками! Отсюда и непонимание ими проблем и фундаментальной роли психологической природы человека. Маркс, к примеру, основное противоречие капитализма видит в противоречии между коллективным, общественным характером производства и частным характером присвоения. А мне, большую часть жизни проработавшему наемным служащим, таким противоречием видится противоречие между общественным характером производства и частным (авторитарным) характером руководства. Такое противоречие существует, разумеется, и при государственном, марксистском социализме. Главным пороком капитализма Марксу и его соратникам видится эксплуатация человека человеком, а мне — унижение человека (наемного работника) человеком (начальником, хозяином), лишение наемного работника права голоса в делах предприятия, в его судьбе, в своей судьбе.

Для разработки социальных идей необходимо высокое чувство собственного достоинства, чтобы человек не мирился с унижениями и несправедливостями, выпадающими на его и других людей долю, и чтобы сердце его отзывалось на чужую боль и страдания. Ну и конечно, необходима внутренняя свобода и смелость мысли или иначе — вера в себя, в свою логику. Переходное положение занимает художественное творчество, для которого необходимы и определенные гениальные способности, и душевная отзывчивость.

Но вернусь к моему рассказу. С середины 60-х годов я начал жить двойной жизнью: легальной и «подпольной».

В последней я продолжал работу (теперь это можно было уже назвать работой) над концепцией синтезного уклада, над рукописью книги на данную тему и начал втягиваться в подготовку к побегу за рубеж.

Бежать, как я уже говорил, я мог лишь морем, на лодке, так как на руках у меня были жена и сын. Не ползти же с ними через границу! Но именно из-за них я решил попытаться использовать и более безопасный «сухопутный» путь — путь невозвращенца: получить туристическую путевку за рубеж и попросить там политическое убежище. Получить путевку я мог только через Союз писателей. И я стал готовиться к вступлению в Союз, начал собирать вторую книгу, сборник рассказов. Быть членом ССП не помешало бы и в случае, если бы пришлось все-таки выбираться на лодке — для привлечения большего внимания на Западе, а значит и больших возможностей для пропаганды своих идей.

В легальной жизни я продолжал заниматься журналистикой и беллетристикой и время от времени пытался найти штатную работу, чтобы увеличить доходы до нормального по советским понятиям уровня. «Почтовый вагон» был издан относительно небольшим тиражом (в 30 тысяч экземпляров) и «капитала» мне не принес, гонорар быстро растаял, тем более что дыр и долгов накопилось немало.

Однако поиски работы по-прежнему не приносили результата. Я вновь и вновь натыкался на отказы. Негативную роль играла тут, как ни странно, и моя фамилия. Будь я сыном простого человека, может быть, и нашлись бы добрые дяди среди начальства, готовые мне помочь в поисках работы. Сыну же Билль-Белоцерковского можно было не помогать: и с голоду не умрет, и работу себе пробьет с помощью отца. Все были уверены, что у отца есть и деньги, и связи. У него же к этому времени не осталось ни того, ни другого. В 1965 году отец справил свое 80-летие. И он давно, с 37-го года, ушел из партийной жизни, из элитарных кругов, из различных президиумов, престижных комитетов и т. д. Так что отец уже никому не был нужен, а стало быть, и «связей» никаких не имел.

Что же касается денег, то и их у него от прошлого осталась самая малость. Жил он на пенсию, благо она у него была по тем временам хорошая — «персональная», 150 рублей. Важным подспорьем в семейном бюджете служила и кремлевская столовая, полагавшаяся ему как старому большевику, где продукты высшего качества отпускались по заниженным примерно вдвое ценам, а пенсионеры имели еще и скидку: платили 25% от общей заниженной цены. И нам с этого пайка тоже перепадало.

В поисках работы я был близок к цели, когда мне предложили поступить на радио. Я согласился, и меня вызвали на беседу в отдел кадров.

Разговаривал со мной молодой наглого вида чиновник, куривший «Кент», что по тем временам могли себе позволить в основном лишь профессиональные борцы с американским империализмом и его тлетворным влиянием.

— Как ваша фамилия? — спросил чиновник, дерзко глядя на меня. (Будто перед ним не было моей анкеты. Допрашивал, словно в милиции.)

Я автоматически называю.

— Хорошая русская фамилия! — ухмыляется чиновник. — Имя? Называю.

— Тоже прекрасное русское имя! А отчество?

— Владимирович!

— Еще лучше! Ну, а как отчество отца?

— Наумович.

— Ага! — весело восклицает чиновник, и переходит к существу дела:

— Вы, говорят, хорошо пишете, но вы хотите работать в р-р-русской литературно-драматической редакции. Можете ли вы утверждать, что хорошо понимаете р-р-русскую литературу, ну и советскую, конечно?

Поиздевавшись надо мной таким образом, он объявил, что они не могут меня принять на работу ввиду того, что у меня нет литературного образования.

Отвлекусь на минуту. В связи с этой историей об имени и отчестве я вспомнил потрясающий факт из области советского «интернационализма». После первых советских успехов в космосе начали распространяться слухи, что главными творцами советской ракетной техники были евреи. Имена конструкторов были ведь тогда засекречены. В прессе писали: «главный конструктор», «главный теоретик» и т. п. Естественно поэтому, что люди питались слухами. Видимо, как реакция на эти слухи в официальном репортаже о полете Гагарина, опубликованном во всех газетах, появилась следующая справка: «Огромную помощь космонавтам на каждом шагу оказывал главный конструктор, замечательный, широкой русской натуры человек, с настоящей русской фамилией, именем и отчеством». Вот так вот, никаких вам рабиновичей!

А о самом Юрии Гагарине появился тогда стишок: «Хорошо, что Ю. Гагарин не еврей и не татарин, не киргиз и не узбек, а наш — советский человек!».

Помню и такой забавный эпизод из той же области. Подхожу со старшим сыном, пошедшим лицом и мастью в мать, к сапожнику, чтобы что-то купить у него. Сапожник чистит клиенту ботинки, поднимает глаза на сына и улыбается: «Какой красивый мальчик! Сразу видно, что наш, русский... — поднимает глаза выше, на меня, — наш... советский мальчик.»

К слову. Поражает сейчас беспамятство русских великодержавников, левых и правых, которые кричат, что Горбачев и либералы развалили великий Советский Союз. Развалили его прежде всего они сами, развалил русский шовинизм.

Но вернусь к своим злоключениям в поисках работы. Очень комичная история случилась в еженедельнике «Неделя» (при «Известиях»), тогда имевшем большой вес. Главный редактор «Недели», некто Хмель, обещал мне, что к определенному сроку у него появится свободная штатная единица и я буду первым кандидатом на нее.

Но в то время я закончил работу над новым рассказом «На концерте Баха»[9] — о проблемах семейной жизни.

Был в рассказе такой пассаж: «Христианство, непротивление, — думает герой рассказа, — все это мы отрицаем, но истина в том, что по крайней мере хоть с одним человеком в жизни (имелась в виду жена) нужно жить по-христиански! Ничего не требуя, думая не о том, чтобы брать, а чтобы больше давать, быть терпимее, жалеть, понимать... А иначе это не жизнь! Или ты — не человек...»

Я предлагал этот рассказ во многие журналы, но он везде был отвергнут. И осталась последняя надежда — «Неделя». В «Неделе» заведующим отдела прозы работал тогда талантливый молодой писатель Анатолий Макаров. Рассказ ему понравился, и он обещал попробовать протолкнуть его. Через некоторое время меня вызвал главный редактор (Хмель).

— Рассказ ваш неплохой, — сказал он, — но что это у вас там за слова насчет христианства? Что, у вас нет других, наших слов? Замените этот кусок, иначе мы рассказ опубликовать не сможем.

Я что-то промямлил в знак согласия и ушел от Хмеля в грустном сознании, что рассказ нигде, видимо, так и не увидит свет. Никаких других слов у меня, разумеется, не было.

Однако через пару недель звонит мне Макаров и спрашивает, есть ли у меня копия рассказа? Он, оказывается, уже поставлен в номер, но в типографии потеряли рукопись, оригинал.

— Срочно хватай такси и привози копию, — попросил, Макаров.— Она у тебя идентичная? — спросил он между прочим.

— Конечно! — ответил я не очень твердым голосом, так как начал уже смутно осознавать пикантность ситуации.

В редакцию я привез рукопись с «куском» о христианстве, который у меня был к тому же еще выделен жирным шрифтом.

В день выхода журнала бегу в ближайший газетный киоск, покупаю «Неделю»[10] и вижу там свой рассказ, и в нем — набранный жирным шрифтом злополучный пассаж!

Друзья поздравляют меня, удивляются, как мог пройти рассказ с такими словами, а я пожимаю плечами — сам, мол, удивляюсь.

Через несколько дней опять звонит редактор отдела прозы Макаров и голосом весьма не вдохновляющим просит приехать в редакцию. Оказалось, что уже после выхода номера в типографии нашелся оригинал моей рукописи. Макаров показал мне его. Слова о христианстве там были вырублены жирным красным карандашом главного редактора. Видимо, из-за склероза (Хмель был весьма преклонного возраста) редактор забыл, что велел мне заменить эти слова, и через какое-то время сам вычеркнул их, ничем не заменяя.

— Теперь мы ждем сразу двух звонков, — сострил кто-то из сотрудников отдела, — один из ЦК, с разносом, другой — из Патриархии, с благодарностью.

Вскоре подошел срок, когда я должен был наведаться в «Неделю» по поводу работы. И когда я явился в приемную Хмеля, его секретарша, завидев меня, без обиняков заявила: «Товарищ Хмель вас никогда больше принимать не будет. Ни по какому вопросу!».

Один звонок, как минимум, отметил я про себя, состоялся. Потом я шутил, что так вот дорого обошлась мне проповедь христианского отношения к женам.

Но нет худа без добра. После публикации «На концерте Баха» я получил много писем от читателей, и среди них — письмо некоего Николая Ивановича Зубова из крымского города Первомайска. Чувствовалось, что писал очень мудрый и добрый человек. Я ответил ему (как, впрочем, и всем отвечал), и завязалась переписка. Зубов оказался «Кадминым», прототипом героя повести Солженицына «Раковый корпус». Напомню, что Кадмин-Зубов и его супруга, жившие вместе с Солженицыным в ссылке в Казахстане, были, по свидетельству Солженицына, людьми такой душевной теплоты, что ее чувствовали даже собаки, перебегавшие к Зубовым от других хозяев. Одну собаку хозяева два раза забирали от Зубовых, но она опять прибегала к ним, хозяева привязали ее к автомобильному колесу, так собака приволоклась к Зубовым вместе с колесом, после чего хозяева сдались и оставили попытки вернуть собаку. И не только собаки, как пишет Солженицын, но и вся община ссыльных грелась теплотой Зубовых. И это было, как я убедился, полной правдой. Я несколько раз встречался с Зубовым. По профессии врач-гинеколог, он кроме врачебной работы увлекался краеведением, историей не только Крыма, но и старинных русских городов. Благодаря ему я узнал, какой интересный город Симферополь. Плюс Зубов вел курсы для молодежи по пропаганде здоровых сексуальных отношений и их гигиене. И было ему тогда уже далеко за шестьдесят, но энергии у него хватало еще и на то, чтобы ухаживать за своей тяжело больной и малоподвижной женой и за психически ненормальным внуком, которого бросила на Зубовых их незамужняя дочь.

Зубов гостил у нас в Москве и на даче в Кратово. Замечательно сказал о нем один мой близкий друг, которого я познакомил с Зубовым: «Увидеть такого человека — значит спастись!».

Интересно, что в Кратово Зубов был перед тем, как ехать во Владимир на встречу с Солженицыным и его тогдашней супругой Решетовской. Они должны были втроем на «москвиче», приобретенном незадолго до того Солженицыным, предпринять экскурсию по русскому Северу. Солженицын хотел, чтобы Зубов познакомил его с русской историей. Тогда начинался его поворот к великорусскому национализму. Зубову, между прочим, национализм не был присущ совершенно.

О Солженицыне-писателе Зубов был тогда самого высокого мнения. Как и я. Правда, когда появились последние новомировские рассказы Солженицына «Для пользы дела» и «На Куликовом поле», в которых уже виделся поворот автора к национал-патриотизму, мое восхищение поуменьшилось.

Через какое-то время я стал замечать, что Николай Иванович все реже и все холоднее пишет о Солженицыне. Стало известно, что Солженицын развелся с Решетовской и женился на Светловой. И вдруг я получаю полное горечи письмо от Зубова. Он пишет, что Солженицын, оказывается, сбросил на него раскаленную от горя и гнева Решетовскую, прислал ее пожить у Зубова в Крыму, чтобы Зубов ее охладил, успокоил. Прислал, зная, что на руках у Николая Ивановича больная жена и тяжелый внук. И далее Зубов писал, что из писем Солженицына по поводу мотивов его развода он понял, что «Солженицын не способен любить и даже не понимает, что это такое!». Не понимает, в частности, и того, писал Зубов, о чем идет речь в вашем рассказе.

Переписка с Зубовым прекратилась в 1972 году, когда я оказался «под колпаком» КГБ и начал борьбу за разрешение на эмиграцию. Я сообщил об этом Зубову и перестал писать ему, чтобы не втянуть его ненароком под мой «колпак».

Многие годы я вел записи впечатлений и мыслей. Приняв решение бежать на Запад, я отобрал наиболее содержательные страницы из моих записных книжек. Несколько из них сохранились до сих пор. Вот ряд записей из них.

В Ужгороде (я был там в командировке на строительстве нефтепровода «Дружба») весь центр в кирпичной пыли: в ходе антирелигиозной кампании Хрущева взрывают, разрушают храмы разных конфессий. В Закарпатье проживает много национальностей. Только что взорвали синагогу, ранее — православную церковь. Не трогают лишь венгерский храм. Пожилая русская женщина объясняет: «Их церковь не трогают, потому что венгры умеют за себя постоять, не то что мы — русские! Власти венгров боятся!».

По учреждениям и предприятиям тихо проводят приписку людей, куда кто будет эвакуирован из Москвы в случае войны. Мужу на работе дают предписание ехать в одно место, а жене на ее работе — в другое, родителям-пенсионерам в ЖЭКах — третье. Все ворчат: что же это за безобразие! Бюрократизм! А то, что власти спокойно планируют возможность войны, никого не возмущает.

Изо всех категорий чиновников самые, наверное, отвратные — это прокурорские работники. Они наиболее грубые, близкие к уголовному типу и держатся бандой. Когда я ездил в командировки по судебным делам, в редакциях меня всегда предупреждали: будьте осторожны с прокуратурой, там очень опасные люди, остерегайтесь провокаций, не позволяйте себя никому угощать в ресторанах и насчет женщин — того, тоже остерегайтесь! В Белгороде один прокурорский чиновник, уволенный с работы, передал мне документы из милиции о других чиновниках прокуратуры. По этим документам заместитель прокурора города был задержан за то, что в нетрезвом виде мочился в вагоне трамвая.

Подмосковный город Жуковский. Жители: летчики, военные, работники авиационных предприятий, НИИ, аэродромов, очень важных, закрытых. Со станции «Отдых» до города — около километра. Я шел, и через каждые пять-десять метров на дороге лежали пьяные. Был, наверное, день получки. По дороге двигался густой поток людей. Все деловито обходили лежащих или перешагивали через них.

И еще о Жуковском. В городе с относительно состоятельным населением нет ресторанов и кафе. Как объяснили мне в Горсовете (не для печати!), «органы» возражают: в ресторане будут собираться работники закрытых предприятий и говорить о своих служебных делах. Шпионы смогут легко их разговоры записывать, располагаясь за соседними столиками.

Женщина, инвалид войны: пулей выбит глаз, 20 лет бьется за пенсию инвалида войны. Чиновник в собесе: «А может это вы сами себе глаз выбили!». После вмешательства «Литгазеты» начато дело против этого чиновника.

Учительница русского языка говорит (при мне) ученикам, что слово «родина» надо писать с большой буквы, если имеется в виду наша страна после 1917 года.

Пожилая женщина застряла в лифте и жмет кнопку «Диспетчер». Диспетчерша спрашивает: «Чего вам?». Пожилая объясняет — лифт застрял. «Звони в контору по ремонту!» — «Как же я могу?! Вы позвоните!» — «Делать мне больше нечего!» — отвечает диспетчер и отключается. Застрявшая отчаянно жмет аварийную кнопку. Тишина. Жмет еще и говорит: «Я сердечная больная. Мне плохо! Если помру в лифте, вам отвечать!». «Милок!» — включается диспетчерша. Женщина молчит. «Милок! — кричит диспетчерша. — Ты потерпи, сейчас я тебя выручу! Бегу!».

Для разрядки несколько юмористических записей.

В ресторане на Плещеевом озере при входе висит большой типографский плакат с правилами поведения в ресторане. Запомнилось такое: «В дурно пахнущей одежде вход в ресторан запрещен!».

Плакат в колхозе: корова и рука, указующая на ее вымя, и под этим текст: «Удвой удой, утрой удой, не то пойдешь ты на убой!».

В Крыму, в Гурзуфе висят везде плакаты с правилами поведения, в том числе: «Запрещаются озорные игры и хождение в кустах». На многих плакатах слова «и хождение» были замазаны. Получалось: «Запрещаются озорные игры в кустах».

Около нового автомата продажи напитков. Человек опустил монету, автомат выдал полстакана сока. «Эх! И ты туда же! — ворчит мужчина. — Где уж нам коммунизм построить, когда у нас даже автоматы воруют!».

Автомат проглотил монету и не выдал товара. Пострадавший стучит по стенке автомата. Трах-трах, и высыпается сразу много монет. Но клиент не успел еще осознать своего счастья, как открывается дверь в стене за автоматом, оттуда выскакивает мужик и бешено хватает руку клиента с деньгами. За автоматом сидит, оказывается, специальный надсмотрщик. Интересно, куда пойдут отобранные им деньги?

В 1967 году мне предложили в «Литературной газете» сложную комбинацию. «Литгазета» заключила договор с Новосибирским университетом на проведение социологического обследования читателей газеты. Университету нужен был при газете постоянный представитель. И мне предложили это место при условии, что часть времени я буду работать на газету как журналист. Контракт был заключен на полтора года, а дальше пообещали перевести меня в штат газеты.

Я согласился. Для «Литературной газеты» я работал в отделе науки, и это была неинтересная работа. А вот работа над анкетой меня увлекла. Особенно интересно было заполнять анкеты с помощью интервьюирования. (Большая часть анкет рассылалась по почте).

Беседуя с людьми при заполнении анкет, я вновь убеждался, насколько интереснее и смелее были ответы представителей «инженерно-рабочего класса» по сравнению с ответами представителей других социальных групп.

В тот год в моей жизни, на этот раз — в семейной, произошло весьма знаменательное событие, о котором считаю нужным рассказать, хотя мне это и не очень приятно.

Сначала несколько слов о моем тесте. Еще до второй женитьбы я знал со слов моей будущей жены, что ее отец — журналист. Она сказала об этом как-то очень мимоходом, и я почему-то не спросил ее, где конкретно он работает. А после женитьбы выяснилась веселенькая картина. Оказалось, что мой новый тесть, Ерофеев Павел Порфирьевич, никакой не журналист, а чиновник от журналистки, и главное, кадровый работник КГБ! В начале войны, июне 41-го года он в чине лейтенанта отправился «защищать родину» в Сибирь, в войска охраны лагерей, расположенных возле поселка Дебин, где и родилась в 1942 году моя вторая жена. В Дебине Ерофеев, по словам тещи, работал редактором газетки «На боевом посту». Родину он защищал в Сибири ровно до конца войны.

Когда я рассказал обо всем этом Юрию Домбровскому, он аж подскочил: «Дебин!? Да ведь там были самые страшные лагеря, фактически лагеря смерти! Редактором он работал! Сейчас кого ни послушаешь из этих людей, кто вот редактором, кто — поваром работал. Непонятно, кто же зекам кости ломал?» — таков был комментарий Домбровского, который сам прошел, напомню, сталинские лагеря и хорошо разбирался в этом предмете, что видно и по его произведениям.

После войны Ерофеев вернулся в Москву и взлетел до главного редактора учрежденной тогда газеты «Советская Россия». Потом он стал генеральным секретарем Союза журналистов СССР. В тот период я и сделался его зятем. Наши с ним родственные отношения, как догадывается читатель, длились недолго. Ерофеев, как и следовало ожидать, оказался агрессивным советским патриотом и махровым антисемитом.

— Вы все заграничное восхваляете, — сказал он мне как-то, — все отечественное хулите, а сами сало русское едите!

Я, будучи тяжелодумом, в подобных случая обычно теряюсь, но тогда в порядке исключения нашелся:

— А вы, Павел Порфирьевич, наоборот — все отечественное хвалите, а сало едите заграничное!

Дело в том, что в качестве ответственного работника Ерофеев был прикреплен к кремлевской столовой и к так называемому «101-му отделению» ГУМа, где можно было покупать заграничные вещи.

Когда его дочь, моя жена, была в положении, она попросила отца устроить ее на работу на полставки, на полдня.

— Где я тебе такую работу возьму?! — возмутился Ерофеев.

— Но у меня есть друзья,.. — сказала было жена.

— Не бери пример со своих друзей-евреев! — отрезал отец.

Он, конечно, мог бы найти ей такую работу, но, наверное, ленился: был равнодушен к дочери, да и к своей семье — также.

Вскоре после рождения нашего сына Ерофеева послали работать в Прагу секретарем МОЖа (Международного объединения журналистов) от Советского Союза, т. е. фактически послали руководить этой организацией. (МОЖ был детищем агитпропа ЦК и КГБ.) Мы с женой и сыном стали жить в новой шестикомнатной квартире Ерофеева, где в одной из комнат еще жила семья рабочих: муж, жена и дочка. Ерофеев собирался их отселить, подыскать им отдельную квартиру, но не успел. Жили в квартире также брат жены — студент и ее тетка, сестра Ерофеева, которую оставили приглядывать за братом. (Теща уехала с Ерофеевым в Прагу.)

Тетка эта оказалась, как и ее брат (Ерофеев), утробной антисемиткой и начала тиранить жену за то, что она живет с евреем, т. е. со мной.

И вот в один прекрасный день я возвращаюсь с работы (из редакции «Литературной газеты») и вижу дома двух милиционеров. Выясняется, что тетка в очередной раз стала приставать к жене и в конце концов сказала ей, что она «ожидовилась», живя со мной. Жена дала ей пощечину. Тетка, крепкая, жилистая баба, опрокинула жену на пол и стала душить. Между прочим, жена в то время еще кормила грудью сына.

Спасла жену соседка, которая на счастье оказалась дома. Она услышала из своей комнаты звуки скандала — он происходил на кухне, — потом звук падения тела и — тишину, которая показалась ей подозрительной. Соседка заглянула на кухню и увидела: тетушка стоит на полу на коленях над моей поверженной женой и сосредоточенно душит ее.

Соседка попыталась оттащить тетушку, но та не отпускала шею жены, и тогда соседка слегка хватила тетушку сковородкой по голове. Вызвала милицию, которая вынуждена была завести на тетю дело. Но из Праги вихрем налетел Ерофеев, дело замял, тетку убрал — отправил на ее собственную квартиру.

Соседка заявила и милиции, и Ерофееву, что конфликт вспыхнул на почве антисемитских оскорблений со стороны его сестры, но Ерофеев с ходу отрезал: «Вы не присутствовали на кухне во время ссоры и даете такие показания по наущению Белоцерковского!».

Ерофеев, между прочим, в качестве моего тестя был дополнительной помехой в моих поисках штатной работы, еще более серьезной, чем имя моего отца. Стоило начальству в редакции узнать, кто мой тесть, и желание принять меня на работу вмиг улетучивалось. Если я, зять Ерофеева, ищу работу, то это значило, что я неугоден ему. Ведь Ерофееву стоило, как говорится, пальцем пошевелить, и у меня была бы любая работа! А раз я неугоден Ерофееву, то не стоит и рисковать. Один редактор мне откровенно это объяснил и посоветовал всячески скрывать, кто мой тесть.

В 1967 году я закончил составление сборника рассказов, который назвал по одному из рассказов «Половина жизни». Часть из них была уже ранее опубликована в журналах. В сборник я включил также оригинальную, неоказененную версию рассказа «Под солнцем», «Школьную повесть» и новый большой рассказ «У озера», который считаю лучшим своим рассказом. Напечатать его в журналах мне не удалось. Когда мне возвращали этот рассказ из журнала «Юность», то сотрудники забыли отколоть маленькую записочку — отзыв главного редактора: «Хороший, взрослый, грустный рассказ о том, как жизнь и люди рушат любовь. Не для «Юности»».

Сборник я предложил в издательство «Советский писатель». Заведующая отделом прозы Вилкова (имя и отчество, увы, забыл), старая знакомая и почитательница моего отца, прочла рукопись и сказала, что она настолько острая, что пробить ее можно, только пойдя на риск. А именно, отправив на отзыв какому-нибудь крупному, знаменитому писателю. Если он даст положительный отзыв, то у сборника появятся шансы. Но у больших писателей, пояснила редактор, трудно получить такой отзыв: они требовательны, у них высокие стандарты.

Я согласился на этот риск, и мой сборник послали Сергею Антонову, знаменитому тогда писателю, автору повестей «Дожди», «Поддубенские частушки», «Разорванный рубль». Антонов дал очень хороший отзыв, и машина завертелась. Как сказал мне Домбровский: «Редакционные церберы смогут теперь делать свои заметки лишь на полях отзыва Антонова».

Тем не менее было еще множество «военных действий»: меня все-таки заставили перерабатывать рукопись, еще раз давали на рецензию Антонову, и мало того, отдали на «контрольное чтение» члену редакционного совета издательства писателю Василию Субботину. Но и он дал положительный, а точнее, восторженный отзыв, и в начале 68-го года сборник был подписан, наконец, в печать.

Я надеялся на успех этой книги и рассчитывал после ее издания вступить в Союз писателей. (По негласному правилу для этого нужно было иметь две книги.) В Союз я стремился, как я уже упоминал, в тайной надежде получить в будущем туристическую путевку для выезда на Запад.

Но Борис Слуцкий, который был тогда членом центральной приемной комиссии, настоятельно советовал мне не ждать выхода сборника. «Я боюсь, — сказал он мне, — что в недалеком будущем Союз может для вас оказаться закрытым. И пока я еще член приемной комиссии — поторопитесь!»

Напомню, что это было время, когда заставили уйти из «Нового мира» Твардовского вместе с большинством его сотрудников. Даже для той «застойной» эпохи это было большим и печальным событием, подобным разгрому НТВ в наше время.

Я послушался совета Слуцкого и подал заявление в Союз, не дожидаясь выхода сборника. Но уже «расцвела Пражская весна», и перепуганные советские вожди начали закручивать гайки. В первую очередь, конечно, в литературе. Вышло постановление «Об усилении ответственности редакторов издательств и журналов за идеологическое содержание их продукции». И немедленно во всех издательствах началась перепроверка «портфелей». Мою книгу, уже подписанную в набор, отдали новому рецензенту — штатному сотруднику издательства, маститому литературоведу Левину (имени его не помню), и вскоре меня вызвали к главному редактору издательства, Валентине Карповой, известной сталинистке.

На совещании в ее кабинете выступил упомянутый рецензент Левин. Он заявил, что необходимо сделать ряд новых купюр, ряд рассказов переработать, а про рассказ «У озера» сказал, что «вот его переделывать и редактировать не надо, его просто не должно быть в сборнике!».

Карпова согласилась с выводами Левина, но я наотрез отказался что-либо изменять, не видел смысла выпускать кастрированную книгу. Договор со мной был расторгнут, однако гонорар после вмешательства адвоката из Агентства по защите авторских прав издательству пришлось выплатить, правда, только за один стандартный тираж (30 тысяч экземпляров), хотя сборник предполагалось издавать двумя тиражами.

Юрий Домбровский, утешая меня, сказал, что отзыв «ценного еврея Левина» о рассказе «У озера» — великий комплимент для меня: «Рассказ написан по-чеховски: никакой политики, а тоска дерет!».

Интересный совет дал мне и Сергей Антонов: «Вам надо много писать, потому что проколы у вас будут случаться часто. Ваша проза — это проза прежде всего мысли, а мыслям через цензурные сети проплывать особенно трудно!».

Что касается рассказа «У озера», то там даже и мыслей никаких крамольных не было. Это просто «честная проза», как говорили иногда литераторы. Вот пафос этого рассказа (цитирую финал):

«... на Андрея вдруг нашел философский стих. Он стал говорить о том, что что бы там люди ни говорили и ни думали, а, в сущности, цель и смысл всей жизни, то, ради чего мы живем, ради чего все делаем: работаем, нервничаем, отдыхаем, едим, пьем, встречаемся, добиваемся уважения — все это, в сущности, ради того, чтобы найти, наконец, завоевать, встретить настоящую любовь! Да такую, в которую и не верим, считаем романтической небылицей, смеемся, а сами тайно, себе не признаваясь, ждем. Надеемся, что она все-таки существует, хотя ее и не видно кругом, надеемся, что, может быть, тебе повезет и ты все-таки найдешь, встретишь ее когда-нибудь... И наверное, каждый, даже самый последний человек, живет с этой надеждой, сам того не сознавая!...

Андрей замолк, подумав вдруг потрясенно: «Так что же мы, что же я делаю?! Зачем, на что теряю лучшие годы? И может, теряю самую способность любить, если она еще жива во мне!»».

Вот и вся крамола. Были еще какие-то грубые реалии в жизни героев, не без этого, но думаю, если бы я был «маститым» писателем, рассказ, наверное, пропустили бы. Хотя «маститый» советский писатель такой рассказ вряд ли бы написал!

Через некоторое время я получил извещение из Союза писателей о том, что мое заявление о приеме будет рассматриваться на очередном заседании приемной комиссии московского отделения Союза. Потом в случае успеха дело должно было идти в центральную приемную комиссию, членом которой был Борис Слуцкий.

По правилам я не мог присутствовать на заседании и ожидал результата в фойе правления ССП.

Отрецензировать мои произведения в комиссии поручили известному тогда молодому писателю Анатолию Гладилину, ходившему в «левых» авторах. (Тогда, напомню, понятие «левый» означало любую оппозицию власти, нонконформизм.) В какой-то момент из комнаты комиссии вышел ее член Григорий Березко — отнюдь не левый писатель, но относившийся ко мне с симпатией. Он развел руками: «Дело плохо! Гладилин доказывает, что вы идеологически неблагонадежны! Подводит под статью!».

Слуцкий потом просматривал протокол заседания и подтвердил, что все так и было.

На всякий случай дам справку, что с Гладилиным я не был знаком и дорогу ему никогда не переходил. Но в лицо мы друг друга знали — по ЦДЛ.

Комиссия вынесла решение: «Приостановить прием в Союз до выхода второй книги». (Первая — «В почтовом вагоне».) При этом в комиссии, конечно, знали, что вторая книга выкинута из плана «Советского писателя».

Какое-то время спустя ко мне гости пришел Жора Владимов со своей второй женой Наталией Кузнецовой. Мы все-таки изредка с ними встречались. И рассказал мне историю, которую специально попросил распространять.

Владимов был коротко знаком с атташе по культуре американского посольства Джоном Лодизиным, которого знали многие писатели. И однажды Гладилин попросил Жору передать Лодизину какой-то самиздат для переправки его на Запад. Жора согласился. Встреча с Лодизиным состоялась в сквере, вечером, кажется, около дома Владимова. Лодизин подъехал на машине со своей женой. Вышел из машины, и Жора передал ему пакет с самиздатом. И в этот момент в ближней подворотне вспыхнули фары, и какие-то люди бросились к Лодизину. Но он успел кинуть пакет в машину, на сиденье . Кагэбэшники кинулись к машине, но пакета на сиденье уже не было. Жена Лодизина ловко спрятала его.

Тем не менее Жору на другой день вызвали в КГБ и долго с ним беседовали. А Гладилин в это время бегал по ЦДЛ и беспокоился, не появлялся ли Владимов, и на вопрос, почему он переживает, отвечал, что ведь Жору вызвали в КГБ! Потом друзья Владимова сопоставили события того дня, и встал вопрос, откуда Гладилин знал, что Владимов был в КГБ? Устроили Гладилину допрос с пристрастием, и он — признался, что его якобы в Иностранной комиссии ССП попросили помочь разоблачить агента ЦРУ Лодизина, работавшего «под личиной дипломата». И он на это согласился, чтобы помочь Владимову, спасти его: убрать от него Лодизина.

Вскоре после того Лодизина выслали из СССР как персону нон грата, сопроводив его высылку хлестким фельетоном в «Правде»: «Фигаро из ЦРУ».

Лет через семь-восемь, когда я уже работал на «Свободе», в эмиграции оказался и Гладилин. Сразу заявил себя очень крутым антикоммунистом, даже монархистом! И приехал на «Свободу» в видах устройства на работу. Я шел по коридору и увидел Гладилина, и он увидел меня, заметался и юркнул в оказавшийся рядом туалет.

В довершение этой истории добавлю, что приехал он наниматься на «Свободу», когда одним из главных менеджеров там был Джон Лодизин, тот самый, скомпрометировать которого Гладилин пытался в Москве! Когда я приехал в Мюнхен, Лодизин был начальником русской редакции «Свободы» и принимал меня на работу, и потом, когда мы с ним сдружились, подтвердил приведенный выше рассказ Владимова.

Тем не менее Гладилина на «Свободу» взяли. Американцы относятся к людям, бывшим в связи с КГБ, спокойно, без параноидального страха. На «Свободе» работало много даже бывших штатных чекистов, а тут — известный в России писатель! Но Гладилин попросился в парижский филиал. В Мюнхене работать рядом со мной ему было, видимо, все-таки некомфортно.

Вот какие сказочные сюжеты случаются в нашем тесном мире.

После неудачи с изданием книги и с приемом в ССП надежд на получение турпутевки у меня уже не осталось, и я стал готовиться к путешествию через море. Купил польскую сборную байдарку «Нептун» с парусом, рассчитанную на трех человек: двух взрослых и ребенка. Где-то я прочел, что на таких лодках группа любителей острых ощущений обогнула мыс Горн, что на южной оконечности Южной Америки — место самых свирепых в мире штормов.

Мы стали с женой плавать на ней, привыкать. Плавали на подмосковных водохранилищах. Но лодка имела яркую оранжевую окраску, что меня никак не устраивало. Я попытался найти в магазинах серую краску, но тщетно. Краски вообще продавались только для автомобилей, а они разъедали лодочную ткань. Но советский человек привык исхитряться. Я нашел химический институт красителей, в котором работали мои знакомые, бывшие студенты химфака МГУ, и наплел им с три короба, что я, мол, в качестве журналиста хочу поехать в экспедицию с биологами в устье Волги для изучения местных птиц, но их будет отпугивать яркая окраска моей байдарки. Они взялись синтезировать для меня специальную серую краску, однако попросили, чтобы я достал какой-нибудь подтверждающий документ для их начальства. И я достал! После полетов на аэрологических самолетах и аэростате я между делом, на всякий случай, вступил в Географическое общество, и теперь это мне пригодилось. Я рассказал там свою легенду об экспедиции, и потерявший бдительность секретарь общества, милый старичок, накатал нужную мне ксиву. Я отнес ее в институт и вскоре получил большую банку высококачественной серой краски, сделанной специально для материала моей лодки.

Пробиваться я решил в Англию. У жены был хороший английский язык, да и я немного зубрил его в университете. И Англия располагается не так уж далеко от России, в отличие от Америки, и отец мне много хорошего рассказывал об этой стране и ее культуре.

В это же время я впервые познакомился с диссидентами, в том числе со знаменитым Петром Якиром, одним из главных тогдашних диссидентских лидеров, и его друзьями. И вскоре уже выполнил первое подпольное поручение. Якир попросил меня подкинуть на стол главного редактора «Литературки» Чаковского какое-то протестное письмо, подписанное им, Ильей Габаем и еще кем-то. Я, помню, долго ходил с бьющимся сердцем мимо кабинета Чаковского, дожидаясь, пока там не будет ни его, ни секретарши. Но заходить в пустой кабинет главного не полагалось, ведь там стоял кремлевский телефон-«вертушка». Однако дождавшись, когда кабинет и приемная опустеют, я геройски нарушил этот запрет, кинул антисоветское письмо на массивный стол главного и с независимым видом вышел из кабинета, никем не замеченный.

Потом Якир пригласил меня в академгородок «Красная Пахра» на концерт его зятя Юли-ка Кима, очень популярного в то время барда. Концерт был замечательным! Песни Кима пленяли своей раскованностью, прекрасными текстами и музыкой. Они были на грани между капустником, студенческими куплетами и серьезным антисоветским искусством. И Юлик мне очень понравился. Скромный кореец, на эстраде он вырастал в обаятельного актера и остроумного конферансье. Публика, молодые научные работники, бурно аплодировала ему, а в конце проводила его овацией. Было время!

После концерта мы все пошли в дом какого-то тамошнего профессора. Юлик вновь немного пел, а потом было что-то вроде фуршета. Я оказался рядом с Якиром, и вдруг увидел, как он преспокойно шмякнул на пол кусок не понравившейся ему закуски. Я с ужасом уставился на Якира, а он ответил мне возмущенным и злобным взглядом, в котором мне увиделось уже что-то блатное. И в целом Якир произвел на меня отталкивающее впечатление. Крупный, яркий, с живописной «библейской» бородой, он в то же время чем-то смахивал на бомжа. И это было понятно: ведь он вырос в лагере для семей «врагов народа», после того как его отец, знаменитый командарм Иона Якир, был расстрелян перед войной по приказу Сталина. Но было еще в Якире и что-то от «пахана», грубого, циничного, авторитарного. Чувствовалось, что слава уже вскружила ему голову. Он всем «тыкал» и говорил тоном вождя, привыкшего к беспрекословному подчинению.

Много позже, в эмиграции, я понял, каким емким символом и предупреждением был этот эпизод с куском бутерброда Якира.

После концерта в академгородке у меня пропало желание продолжать общение с группой Якира. Да и не хотел я втягиваться в диссидентское движение, имея в планах бегство из страны. Не хотел привлекать к себе внимание КГБ и ставить под удар диссидентов в случае своего провала. Не верил я и в эффективность малочисленных диссидентских групп в окружении трусливой и циничной интеллигенции. Свой долг я видел в том, чтобы довести до ума идеи «синтезного социализма» и пустить их в жизнь. Втянулся я в диссидентское движение лишь после того, как сорвались мои попытки уплыть за границу, и я решил выбираться легальным путем по израильской визе. Потом, в эмиграции, это обстоятельство стали использовать против меня: какой он диссидент — без году неделя! Хотя я никогда не преувеличивал свой «партстаж». Правда, «диссидент» означает инакомыслящий, но это мало кем принималось во внимание.

В нелегальной сфере моей тогдашней жизни, как я уже говорил, я продолжал работать над «конструированием» принципов синтезного социализма. И следующей темой этой работы стала политическая структура такого социализма. Вот сжатое изложение результатов моих размышлений на этот счет, составивших отдельную главу в рукописи «О самом главном».

Структура демократии синтезного социализма

Избирательная система

Для создания демократии, отвечающей интересам людей в обществе синтезного социализма, прежде всего необходима принципиально новая система выборов в законодательно-представительные органы власти — система прямого представительства трудовых ячеек и объединений в этих органах. Коллективы, владеющие средствами производства, как я полагаю, будут добиваться именно такой системы, ибо она позволит им контролировать законодательные органы власти, а через них и исполнительные.

При этой системе депутаты в законодательные органы власти всех уровней должны избираться прямо от предприятий, учреждений и объединений индивидуально работающих людей, включая объединения частных предпринимателей.

При такой системе:

1. Избиратели будут хорошо знать людей, за которых они голосуют, так как это будут в основном их коллеги по работе. Рекламные избирательные технологии сделаются ненужными.

2. Кандидатам не нужны будут деньги для предвыборных кампаний, и это избавит их от необходимости продаваться в поиске этих денег. Не понадобится и поддержка властей. Кандидату будет достаточно перед выборами выступить на собрании своего трудового коллектива и ответить на вопросы коллег.

3. Избиратели легко смогут контролировать и корректировать позицию своих депутатов-представителей, а в случае полного в них разочарования их легко будет отзывать и заменять опять же на собрании коллектива. При территориальных выборах это сделать практически невозможно: избиратели, работая в различных заведениях, не имеют возможности совместно и регулярно обсуждать деятельность «своего» (тут без кавычек не обойтись) депутата и не способны собираться (самостоятельно) для решения вопроса о его отзыве и замене. Да и интересы у таких избирателей слишком различны.

Подобная система выборов в законодательные органы власти (в примитивной классовой форме) применялась в России при выборах первозданных Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. После Октябрьской революции в условиях Гражданской войны она была упразднена большевиками. Трудовые коллективы стали выдвигать только кандидатов в депутаты, а депутатами они «избирались» уже на территориальных выборах, да еще и на безальтернативной основе. Но и выдвижение кандидатов впоследствии стало происходить, как известно, под контролем партийных организаций.

При производственной избирательной системе станут необходимы координационные комитеты в регионах, чтобы определять, каким коллективам (объединениям) в какие органы представительной власти (городские, региональные, федеральные) избирать депутатов и устанавливать между ними очередность по избранию депутатов в высшие уровни власти. Ведь для представителей всех коллективов и объединений места там не хватит.

Законодательно должна быть определена норма — от какого числа работников (или членов объединений «единоличников») должен избираться один депутат. Скажем, от предприятия с числом работников в два раза больше такой нормы должны избираться два депутата, а маленькие предприятия (одной отрасли) должны объединяться в куст, с общим числом работников, близким к норме.

В сельской местности крестьяне-единоличники, фермеры, могут избирать своих депутатов, группируясь по территориальному принципу.

Нормы представительства для различных отраслей деятельности скорее всего не будут одинаковыми — сложатся какие-то коэффициенты в зависимости от важности отрасли. Скажем, ввиду того что на энергетических предприятиях работает относительно мало людей и в то же время велико значение этих предприятий, их коллективы должны, наверное, иметь право выбирать депутатов от меньшего числа работников, чем в других отраслях. Повышенные коэффициенты будут, вероятно, и у научных работников.

Возникнет потребность и в создании отраслевых координационных комитетов, которые смогут вырабатывать наказы депутатам своей отрасли, обсуждать их деятельность, давать ей оценку и в случае необходимости рекомендовать коллективу, избравшему плохого депутата, его заменить.

Комитеты этих двух типов (региональные и отраслевые), кроме всего прочего, будут стимулировать в обществе гражданскую активность и ответственность, приобщать большинство граждан к участию в принятии политических и хозяйственных решений, давать им дополнительную возможность реализовывать свое право решающего голоса, явятся они и школой управления делами государства. Нынешнее положение, при котором депутаты зависят от воли своих избирателей только во время выборов, да и то весьма и весьма относительно, при производственной системе выборов уйдет в прошлое.

Избирательная система на производственной основе ликвидирует и практику лоббизма, точнее, легализует ее и тем самым устранит одну из важных причин коррупции во власти.

Лоббизм потеряет свою криминальную потенцию еще и по той причине, что исчезнут (или не будут возникать) монополии.

Далее, депутаты должны будут избираться скорее всего на один срок. (Но срок этот может быть больше, чем сейчас, на один-три года.) Находясь, как сейчас, в парламентах несколько сроков подряд, депутаты теряют понимание интересов своих избирателей, начинают штамповать свой подход к решениям, приобретают кастовые интересы, становятся над обществом и избравшими их людьми.

Ограничение времени пребывания депутатов в законодательных органах власти резко расширит потенциальные возможности для большого числа людей быть избранными. Могут возразить, что каждая новая смена депутатов будет лишена опыта парламентской работы и должна будет его в течение долгого времени приобретать. Но, во-первых, в таких случаях можно на выборах обновлять лишь половину депутатского корпуса, чтобы новички могли учиться у депутатов, кто полсрока уже проработал в парламенте. Как это, между прочим, делается в США. А во-вторых, надо не забывать, что навыки представительской и законодательной, парламентской деятельности в обществе самоуправляющихся коллективов будут воспитываться у очень большого числа людей что называется с пеленок, т. е. с работы в органах самоуправления в своих трудовых коллективах.

В переходный — к демократии кооперативного социализма — период возможно создание парламента из двух палат, одна из которых, ведающая экономикой, избиралась бы по производственному принципу, а другая, для решения политических вопросов, формировалась бы на выборах по партийно-территориальному принципу.

Возможен и другой переходный вариант: избрание депутатов от партий по территориальному принципу на 10—15, скажем, процентов мест в законодательных органах власти, чтобы профессиональные политики, пользующиеся доверием избирателей, могли участвовать в работе парламента. Кроме того, у партий всегда будет возможность выдвигать своих людей на производственных выборах по месту их работы или от творческих объединений.

Для системы производственных выборов хорошо подходит двухступенчатая структура законодательных органов типа «Съезд народных депутатов» — «Верховный совет», избираемый «Съездом». При этом депутаты «Съезда» будут исполнять свои обязанности без отрыва от работы в их трудовых ячейках, но съезжаясь через определенные интервалы на сессии для утверждения законопроектов, предлагаемых «Верховным советом». Члены же этого «Совета» должны будут работать в нем на постоянной основе весь свой срок как профессиональные парламентарии. Законодательная власть будет таким образом разделяться на законотворческую и представительскую, представляющую общество.

А вот выборы главы исполнительной власти скорее всего будут проходить на старой партийно-территориальной основе: кандидаты будут выдвигаться партиями и избираться на всенародных выборах, т. е. по президентскому принципу.

Такой тип выборов здесь диктуется, во-первых, необходимостью для избирателей опять же знать людей, из числа которых им нужно выбирать главу исполнительной власти, а во-вторых, необходимостью избирать его из числа профессиональных политиков. И лучше всего обоим условиям отвечают лидеры партий.

Избранный на пост президента лидер партии сможет подбирать свой кабинет из руководства своей партии, все члены которого должны утверждаться парламентом. И парламент же может отправлять их в отставку. Как и самого президента! То есть речь идет о демократической модели президентской власти американского образца. Но в обществе, где каждый гражданин будет обладать правом решающего голоса во всех касающихся его делах и структурах, отправлять в отставку президента и его правительство будет иметь право и само население — путем референдума, назначаемого по требованию определенного (законом) числа граждан. В условиях подконтрольности депутатов своим избирателям применение такого права может никогда и не потребоваться, но существовать оно на всякий случай должно.

Проблема партий

Законодательная власть в обществе синтезного социализма неизбежно окажется беспартийной по своему характеру. Депутаты законодательных собраний могут быть членами каких угодно партий, но самоуправляющиеся коллективы-собственники никогда не допустят, чтобы их представители защищали чьи-либо интересы, кроме интересов избравшего их коллектива. И партийная принадлежность будет играть очень маленькую роль при выборах в законодательные органы.

По партийному принципу будут формироваться, как мы уже говорили, лишь исполнительные органы власти, так как во главе их должны стоять известные всем профессиональные политики.

В целом роль партий в жизни общества самоуправляющихся кооперативных коллективов будет, как видим, значительно меньше, чем сейчас в демократических капиталистических странах.

В перспективе мыслимо и полное «отмирание» партий, место которых могут занять научные группы (клубы) или институты. Они могут предлагать стране свои программы и методы решения существующих проблем и выдвигать на выборах своих кандидатов в правительство для их реализации. Сейчас ведь тоже программы серьезных партий разрабатывают за кулисами группы ученых, экспертов.

Институт решающего голоса и прямая демократия

В обществе «синтезного» социализма, как мы уже отмечали, каждый гражданин должен иметь решающий голос в делах всех объединений, членом которых он состоит: района, города, области, государства, а также предприятия (учреждения), где он работает. Включая сюда и голос в выработке наказов депутатам всех уровней, к избранию которых причастен данный гражданин, и в контроле над ними.

Каждый гражданин в связи с этим должен, очевидно, иметь право на выступление в любых органах власти или в их официальных печатных органах; право постановки на обсуждение какого-либо предложения; право требовать создания комиссий или проведения всенародного (или регионального) референдума по какому-либо вопросу, в том числе и по принятию разработанных в обществе законопроектов.

Для реализации этих прав (и защиты от злоупотребления ими) необходимо, разумеется, разработать определенную процедуру предварительного утверждения индивидуальных инициатив на низших уровнях.

Здесь я должен повторить, что все детали предлагаемой или предполагаемой структуры даются мною приблизительно. Они должны уточняться практикой и будут зависеть от традиций и характера общества той или иной страны.

Как я узнал на Западе, избирательная система по производственному принципу применяется в федерациях кооперативных фирм для избрания членов центральных органов федераций, обладающих функциями законодательно-исполнительной власти.

Выборы на производственной основе особенно необходимы в нашей стране ввиду отсутствия у нас независимых массовых партий и низкой политической культуры значительной части избирателей, особенно пожилого возраста и пенсионеров. (При обсуждаемой системе их влияние на выборы будет незначительным. Основная масса депутатов будет избираться в трудовых коллективах дееспособными людьми. Сегодня значительная часть таких людей в выборах не участвует.)

В разгар горбачевской перестройки я не раз встречал в прессе выступления людей, в том числе юристов, ратовавших за производственную систему выборов. Но номенклатурные коммунисты, жаждавшие стать капиталистами, как и элитная интеллигенция, слышать об этом не хотели. Действительно, как можно было бы присваивать государственную собственность за ничтожные деньги, да и те изъятые из казны, если бы в законодательных органах власти заседали представители трудовых коллективов, избираемые по производственному принципу?

После установления ельцинского режима я пришел к мысли, что в России ввиду указанных выше причин необходима производственная система выборов всех депутатов законодательно-представительных органов власти. И по этим же причинам желателен большой переходный период, в течение которого глава исполнительной власти должен избираться парламентом из его членов, а не на всенародных выборах.

Между тем в России после воцарения Путина им и его аппаратом вновь начал муссироваться заезженный аргумент против настоящей демократизации государственной власти: для России, мол, традиционна авторитарная и централизованная власть, и нужна потому «управляемая демократия» с помощью «властной вертикали» в руках президента, т. е. обыкновенный авторитаризм царского типа, установившийся после поражения революции 1905 года.

Но даже не согласные с этим тезисом забывают сказать, что такая власть веками существовала и во всех других, ныне демократических странах. (Исключение США, у которых история коротка.) И когда-то и России надо уходить от авторитаризма и унитарности. В ХХI веке, наверное, самое время это сделать. Сейчас для нашей страны это уже вопрос выживания. Новое самодержавие может привести к хаосу и к развалу страны, если не к чему худшему. В ХХI веке с его высочайшим развитием производительных сил и развитием правового и демократического сознания в обществе управлять страной авторитарно и централизованно невозможно, тем более такой огромной, как Россия.

И неправда, что в России существует лишь авторитарная традиция. Державники забывают о Советах, родившихся в 1905-м году и после Октября 1917-го в считанные недели распространившихся по всей Российской империи. Большевиков было тогда слишком мало, и не было у них еще никаких «силовых структур» (и телевидения!) — чтобы насилием (и заморочиванием мозгов) можно было объяснить это «триумфальное шествие Советов» по огромной стране.

Система, основанная на представлении общества в парламентах партийными функционерами (избираемыми по партийно-территориальному принципу), сыграла свою положительную роль в истории. Как и капиталистический хозяйственный уклад, опирающийся на такую систему. Но теперь такая демократия, как и породивший ее экономический уклад, подходят, видимо, к своему пределу. Все большее число людей на Западе начинает осознавать недостаточность и непригодность в нынешних условиях опосредованной демократии, когда волю народа представляют почти не зависящие от него профессиональные партийные политики.

В последние годы на Западе разворачивается дискуссия о необходимости кардинального реформирования существующей там демократической структуры. Падение интереса у населения к партийно-территориальным выборам и двухпартийной системе стимулирует эту дискуссию. Известный немецкий социолог и политолог Геро фон Рандо писал в февральском номере «Ди цайт» (ФРГ) за 2000 год:

«Прямая демократия способна закрыть пропасть между обществом и властью, которая становится все более опасной. Переход от партийного государства к гражданской демократии — первая задача XXI века».

«Гражданская демократия» — это именно то, о чем мы и рассуждали. Иначе говоря, речь идет о приближении демократии к этимологическому смыслу этого слова — к управлению народа, а не народом.

В США и Швейцарии уже широко применяются региональные референдумы по множеству вопросов политической и экономической жизни, проводимые в одно время с парламентскими выборами. На выборах в Конгресс и президентских выборах 2000 года в США было проведено около 200 местных референдумов. К изменению Основного закона Германии с целью внедрения практики референдумов призывает сейчас правящая там социал-демократическая партия.

Глава 11 Пражская весна — попытка прорыва в будущее

Накануне. Солженицын и Пражская весна.

21 августа.

Оригинальная реакция русской эмиграции.

Беспримерное сопротивление.

«Народ моей любви».

Пора подводить итоги. Доклад Ота Шика

Пражская весна была одним из самых ярких событий в моей жизни, во многом определившим мою дальнейшую судьбу. Шесть месяцев чехословацкой революции моя душа пребывала на улицах Праги. Вот уж когда хотелось сказать: «Остановись, мгновение!». Но оно было смято российско-советскими вождями, тупыми и жестокими, как гусеницы их танков.

Наряду со сталинской контрреволюцией 1928 года подавление Пражской весны я вижу как одно из самых трагических событий в истории России и мира. Я убежден, что история мира, и прежде всего России, пошла бы иначе, если бы революционные реформы Пражской весны не были остановлены в августе 1968 года. Более того, если человечество в обозримом будущем придет к гибельному концу, к какой-нибудь тяжелейшей катастрофе, то подавление Пражской весны, как и польской «Солидарности», будет одним из событий, которые предопределят такой исход.

Но все по порядку. Весна и лето 68-го года благодаря воспламенению Чехословакии запомнились как яркая, солнечная, праздничная пора. Очень многих людей в стране охватила тогда надежда на счастливые перемены и в Советском Союзе. Мирный характер чехословацкой революции, а это была чистой воды революция, и ее бурная энергия давали основание для такой надежды.

Шестьдесят восьмой год вообще был очень бурным годом: кроме Пражской весны, майская студенческая револьта в Европе, едва не перешедшая в полную антикапиталистическую революцию, и появление первой политической работы Сахарова «Размышление о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», тиражи которой заняли третье место в истории после Библии и «Капитала» Маркса. И подчеркну, все три эти события были направлены в одну сторону: к синтезному, или конвергентному, социализму.

Вкратце напомню предысторию Пражской весны. Ироническую усмешку вызывает сейчас тот факт, что одним из толчков к пробуждению Чехословакии послужило обращение А. Солженицына к съезду советских писателей, проходившему в конце 1967 года, с призывом добиваться отмены цензуры в литературе.

На съезде советских писателей никто не решился не то что зачитать обращение Солженицына, но даже упомянуть о нем. Однако вскоре состоялся съезд писателей Чехословакии, и там обращение Солженицына было оглашено. Зачитал его известный в те времена в Советском Союзе драматург Павел Когоут. (Его пьеса «Такая любовь» широко шла в СССР.)

И мало того, съезд большинством голосов принял резолюцию с требованием отмены вообще всей цензуры, не только в литературе.

Руководители Союза писателей в наказание были сняты со своих постов и исключены из партии. Но в поддержку требования отмены цензуры поднялось студенчество. Власти попытались было подавить протесты, да не тут-то было: забурлила вся страна, и на знаменитом январском пленуме ЦК КПЧ генсек Антонин Новотный был смещен и на его место избран Александр Дубчек, что и стало началом так называемой Пражской весны.

В Москве очень мало что было известно об истинных обстоятельствах событий в Чехословакии, их направленности и цели. Советские средства информации кричали, что «чехословацкие ревизионисты — агенты ЦРУ и сионизма», хотят вырвать Чехословакию из лагеря социализма и восстановить капитализм. Но мне повезло: весной 68-го года мой друг, профессор факультета журналистики МГУ Сергей Муратов познакомил меня с группой студентов журналистского факультета пражского Карлова университета, проходивших стажировку в МГУ. (В чем они могли стажироваться в СССР, кроме как в искусстве лжи, было не очень ясно!) И от этих студентов я имел обширную информацию о положении в Чехословакии, в том числе и о главной цели реформистского движения в их стране. Цель эта состояла в создании нового строя — демократического, кооперативного социализма с рыночной экономикой.

Перемены в жизни Чехословакии в ту весну происходили с характерной для революции скоростью или, точнее, сжатостью времени. Была полностью ликвидирована всяческая цензура, образовывались новые партии — социал-демократическая, Объединение беспартийных активистов, Партия рабочих советов и ряд других, возникали независимые органы массовой информации, промышленные предприятия получили настоящую самостоятельность и на них создавались рабочие советы, была восстановлена независимость профсоюзов. И все это — без малейших актов насилия и экстремизма, в атмосфере всеобщего подъема и единения.

Очень важно также отметить, что идеи и импульсы перемен шли не сверху, от власти, а из гущи общества. Сначала появилась программа интеллигенции — «Две тысячи слов», а потом уж партийное руководство выдвинуло свою «Программу действий». Программа социально-экономических реформ была разработана в академических кругах под руководством директора института экономики АН Ота Шика. В Чехословакии большая часть академической интеллигенции не равнялась на власть, на партию, на марксистскую идеологию.

С пражскими студентами я проводил очень много времени. Мы ездили с ними по Подмосковью, встречались на вечеринках и ходили на просмотры чешских фильмов, на которые они меня приглашали. Фильмы демонстрировались в клубах в полузакрытом режиме. Многие в России сейчас забыли или вообще никогда не знали, что еще до начала Пражской весны, в предыдущие несколько лет киноискусство Чехословакии достигло такого расцвета, что характеризовалось на Западе как «чехословацкое киночудо». И фильмы, которые мне удалось посмотреть в Москве, были действительно замечательными, отличались отсутствием всякой казенщины, штампов, искрились швейковским юмором. Поражало, насколько либеральнее, чем в Советском Союзе, должна была быть атмосфера в Чехословакии еще при просоветском режиме, если могли тогда появляться подобные фильмы. Было даже немного непонятно, отмены какой еще цензуры добивались активисты Пражской весны? Взлет чехословацкого киноискусства давал представление о том, насколько глубоки были корни разразившейся в 68-м году революции.

После советской оккупации большинство деятелей чехословацкого кинематографа эмигрировали на Запад, и многие из них там не затерялись. Достаточно вспомнить имя Милоша Формана, покорившего мир своим «Полетом над кукушкиным гнездом», фильмом, вошедшим в классику мирового киноискусства.

Запомнился характерный эпизод. Моим чехословацким друзьям очень понравилось озеро около станции Кратово, на которое я их водил купаться. Однажды они пошли туда сами, без меня, и взяли напрокат лодку под свой паспорт. Катаются они себе на лодочке, и вдруг к ним подруливает милицейская моторка. Оказывается, зона Кратово была закрыта для иностранцев: там находились «объекты» — авиационные предприятия. Все эти объекты мало того что располагались далеко от озера, так они еще были и ограждены чудовищными заборами, за проектировку которых была присуждена сталинская премия. И все равно — не положено! Милицейский начальник угрожал моим друзьям высылкой из СССР, сообщением в посольство.

— Но мы же граждане союзной социалистической страны! — урезонивали студенты начальника.

— Это вы-то — союзники!? — насмехался милиционер. — У вас там сейчас заправляют агенты ЦРУ и сионизма, всякие там шики!

Советская пропаганда постоянно играла на том, что в России немецкую фамилию Шик носят евреи. Как только в советских СМИ заходила речь о «сионистских происках» в Чехословакии (т. е. о реформах), сразу же упоминался Ота Шик. Но Шик не принадлежал к библейской нации. За долгое время австрийского господства немецкие фамилии тем или иным путем пристали ко многим чехам. Между прочим, в молодости Ота Шик был узником нацистских концлагерей как участник сопротивления.

Здесь стоит отметить, что чехи в массе своей с неприязнью относились к антисемитизму и болели за Израиль. При образовании Израиля, когда Сталин короткое время поддерживал израильтян в пику англичанам, он использовал Чехословакию для снабжения израильтян оружием (в основном трофейным, немецким). Сталин со своей хитроманией не хотел напрямую посылать оружие в Израиль из СССР. Когда потом в отношениях с Израилем он повернул руль на 180 градусов, значительная часть чехословацкого общества к такому повороту отнеслась негативно.

Потрясением для чехов явился и состоявшийся вскоре после этого процесс над группой партийных деятелей во главе с Рудольфом Сланским, евреем по национальности, обвиненных во вредительстве по наущению сионистской агентуры. По требованию Кремля «сионистские вредители», одиннадцать человек, были приговорены к немыслимо жестокому для Чехословакии наказанию — к повешению.

Особенно сильно произраильские настроения вспыхнули в Чехословакии во время шестидневной войны 1967 года. Скандал тогда разразился в связи с выступлением известного в Чехословакии писателя Ладислава Мнячко, открыто поддержавшего Израиль и осудившего арабские страны и стоявший за ними Советский Союз. Власти лишили Мнячко чехословацкого гражданства, и он вынужден был эмигрировать в Австрию. Этот скандал был одним из факторов, разогревших оппозиционные настроения в стране. После прихода к власти Дубчека чехословацкое гражданство Мнячко было немедленно восстановлено, он вернулся на родину и был избран секретарем правления Союза писателей, на посту председателя которого тогда же был восстановлен «еврей» Гольдштукер.

После всего этого не приходится удивляться тому, что антисемитские обертоны в античешской пропаганде Москвы звучали особенно сильно.

Ближе к 20 августа тон советской пропаганды делался все более зловещим. Нагнетали тревогу и многочисленные совещания руководителей стран «лагеря мира и социализма» с их ультимативными требованиями к руководству ЧССР. Все говорило о том, что готовится вторжение, но поверить в это было совершенно невозможно. Тогдашние настроения советских руководителей хорошо иллюстрирует эпизод, имевший место на их последних переговорах с руководителями Чехословакии в Черне на Тиссе. В составе чехословацкой делегации находился председатель Национального фронта ЧССР и член Политбюро ЦК КПЧ Франтишек Кригель, еврей по национальности. По свидетельству Зденека Млинаржа, у Кригеля «по сравнению с другими членами дубчековского руководства не было никаких идеологических иллюзий относительно советской великодержавной политики». Советские представители это, конечно, чувствовали, и то ли Подгорный, то ли Шелест, я запамятовал, после одного из выступлений Кригеля в открытую высказался в том смысле, что какое, мол, право имеет «этот еврей говорить от имени чехословацкого народа»? Делегация ЧССР в знак протеста ушла с совещания и вернулась на другой день лишь после того, как советские коммунисты-интернационалисты принесли ей и Кригелю официальное извинение.

Позже, после вторжения советских войск в Чехословакию, Кригель, единственный из руководителей ЧССР, отказался подписать соглашение с «советскими товарищами» об условиях «временного» пребывания «варшавских» войск в Чехословакии. Интересно также, что Кригель был участником гражданских войн в Испании и в Китае, но (десять восклицательных знаков) в качестве полевого врача. Он был врачом по специальности. Врачом он работал и в Чехословакии в начале 50-х годов, когда попал в немилость в разгар сталинского антисемитизма.

Двадцатого августа я был у родителей на даче в Кратово, ездил ближе к вечеру купаться на карьер, что около туполевского аэродрома под городом Жуковским, и с удивлением увидел, как с него взлетел гигантский «Антей». Через пару дней от моего товарища, работавшего на том аэродроме, я узнал, куда и с каким грузом он полетел.

Утром 21 августа, ничего еще не зная, я вышел из дома и увидел кучки людей у газетных киосков. По тому, как тихо они стояли, с каким напряженным вниманием читали что-то в газетах и с какими лицами отходили, стало ясно, что случилось что-то очень серьезное и нехорошее. И уже предчувствуя, что именно случилось, я подбежал к ближайшему стенду и с ужасом увидел сообщение ТАСС о вступлении войск стран Варшавского договора в Чехословакию «для оказания братской помощи трудящимся ЧССР». «Они все-таки пошли на это!» — стучало в голове. И очень пусто стало в душе, в мире...

Потом «вражеские голоса» прояснили подробности. Людям, выросшим позже или подзабывшим то время, напомню, что накануне вечером, 20 августа, на центральный аэродром Праги приземлился советский «Антей» (наверное, тот, что на моих глазах взлетал с аэродрома под Жуковским!), из которого высадились десантники и взяли аэродром под свой контроль, а другая их часть на машинах советского посольства отправилась арестовывать руководителей суверенной страны. Одновременно войска СССР, ГДР, Польши, Венгрии и Болгарии перешли границу Чехословакии. Группировка вторжения насчитывала 600 тысяч солдат и офицеров!

Для сравнения, максимальная численность американских войск во Вьетнаме составляла 500 тысяч. И это при том, что население Северного Вьетнама было вдвое больше населения Чехословакии, и война шла в джунглях, которых в ЧССР, как известно, не водится. Да и не готовилась армия ЧССР к сопротивлению.

На всех союзных танках, бэтээрах и военных машинах были намалеваны белые кресты, чтобы отличать своих от чужих: ведь техника у армии ЧССР была советского производства. «Крестоносцами» называли западные журналисты союзные войска.

Десантники, высадившиеся в пражском аэропорту, захватили здание ЦК КПЧ и арестовали всех высших руководителей страны во главе с Дубчеком еще задолго до подхода основных сил. Потом этот же прием был повторен при вторжении в Афганистан. С той лишь «небольшой» разницей, что там руководителя братской компартии десантники на всякий случай пристрелили.

Десантники в Праге окружили также здание Центрального радио и телевидения. Но там все двери были заперты и забаррикадированы, и десантники начали стрелять по окнам. Чехи, показывая потом приезжим здание радио со следами от пуль на стенах, шутили: «Это фрески Эль Гречко!». (Союзными войсками командовал маршал Гречко.)

Позднее, работая на «Свободе» в Мюнхене, я познакомился и сдружился с комментатором чехословацкой редакции «Свободной Европы» Карелом Ездинским, который во время советского штурма в ночь с 20 на 21 августа вел на пражском радио репортаж.

Когда пули стали влетать через окна в студию, все работавшие там сотрудники легли на пол. Лежа на полу, Ездинский продолжал репортаж, и в эфире был слышен свист влетавших в студию пуль, а затем и удары прикладов в дверь, когда советские десантники начали ее взламывать.

— Вы слышите удары? — вел репортаж Ездинский. — Это советские солдаты ломают нашу дверь!

Потом раздался треск, грохот, и Ездинский успел прокричать в микрофон: «Они свалили дверь! Прощайте!».

Весь демократический мир был потрясен вторжением в Чехословакию. Вновь Советский Союз провоцировал конфликт, угрожавший пожаром войны. Оказавшись в Мюнхене в 1974 году, я узнал от местных жителей, какую тревогу пережили они 21—22 августа, когда через город шли колонны американских войск и бронетехники, направлявшиеся в «Байеришер вальд» («Баварский лес», восточный регион Баварии) — к чехословацкой границе.

Даже западноевропейские компартии и левые профобъединения решительно осуждали подавление Пражской весны. Я знал итальянских коммунистов, которые, находясь во время вторжения в Чехословакии, помогали чехам перевозить аппаратуру для подпольных радиопередатчиков, распространяли газеты и листовки, призывавшие народ к сопротивлению.

Но узнал я и о поразительном исключении. Большинство сотрудников русской редакции «Свободы» во время вторжения два дня «не просыхали» от радости — праздновали подавление Пражской весны! Эти люди, старые эмигранты военных лет, свирепо ненавидели Дубчека и всех активистов Пражской весны и самое это событие. Они не верили, как они это объясняли, в возможность реформирования «коммунистического режима» и в искренность самих реформаторов. Но это, конечно, был камуфляж. Недоверием к Дубчеку и пражским реформам не объяснить бурную радость работников антисоветской радиостанции по поводу советской оккупации Чехословакии.

Остановлюсь подробнее на этом феномене. За ненавистью русских эмигрантов к чехам и словакам стояла, по моим наблюдениям, ненависть к демократии — прежде всего за ее плюрализм. И им не по нутру была именно демократическая направленность Пражской весны. Их симпатии и энтузиазм вызывали любые движения в сторону правых диктатур. Они, к примеру, превозносили режимы Франко и Пиночета. Народно-трудовой союз (НТС), самая организованная и влиятельная группировка в русской эмиграции, во время войны сотрудничавшая с нацистами, позже открыто заявляла о своих надеждах на Александра Шелепина, «железного Шурика»; многолетним резидентом НТС в СССР был полковник КГБ Ярослав Карпович, специалист по борьбе с диссидентами демократической ориентации.[11]

(В 1972 году он пытался вторгнуться и в мою жизнь). Сейчас НТС, разумеется, поддерживает Путина и его соратников, таких, к примеру, как губернатор Ульяновской области генерал Шаманов, кровавый завоеватель Чечни, или губернатор Краснодарской области Ткаченко.

Горбачев же вызвал в среде русских эмигрантов военных лет (и примкнувших к ним новых эмигрантов) такую же ненависть, как ранее Дубчек. Примерно такие же «теплые» чувства испытывали эти люди и к Сахарову, и к близким ему по духу деятелям в Германии, таким, как Томас Манн, Генрих Белль, Гюнтер Грасс, Вилли Брандт. Сахарова между собой они называли «цукерманом», и в 1972—1973 годах я читал в самой респектабельной русской эмигрантской прессе («Русская мысль», «Новое русское слово») полемику на тему, является ли Сахаров агентом КГБ! В то же время эти люди боготворили Солженицына и его последователей, националистов и ненавистников демократии.

Но есть у этого феномена и еще более глубокий подтекст. Это ненависть людей тьмы и грязи к людям света и чистоты.

Томас Манн людей первой категории без обиняков называет «причастными к преисподней», или людьми «подземной сомнительности».

Людей света они ненавидят как свою противоположность — за их чистую совесть, органическую доброту, честность, искренность, открытость, за качества, которыми люди тьмы не обладают и обладать не могут. И так как стремление к нравственной чистоте, к добру имманентно природе человека, то люди тьмы подсознательно ощущают свою неполноценность и даже античеловечность, ощущают превосходство людей света, завидуют им и значит — вновь ненавидят.

Разумеется, «причастным к преисподней» человек становится главным образом в результате сложнейшего влияния условий его взросления и жизни, подавляющих нормальную реализацию основополагающих потребностей человеческой природы. Часто это влияние проявляется весьма ясно и легко прослеживается. Например, глубинную причину ненависти многих русских эмигрантов военного времени к людям типа Дубчека или Сахарова я вижу в том, что их совесть омрачена сотрудничеством с нацистами. И так как раскаяться в своем прошлом им не хватило нравственной силы, то они так и остались «людьми тьмы» с присущей им ненавистью к «людям света».

Но вернемся к основной теме этой главы.

Сразу же после вторжения в Чехословакию союзных войск там началось беспримерное ненасильственное сопротивление оккупантам всех слоев общества. Это было настоящим чудом, вероятно, беспрецедентным явлением в истории. Советским военным не давали прохода, позоря их. Все города покрылись лозунгами антисоветского и антирусского содержания. Хотя до той поры чехи и словаки были наиболее дружественно настроены к русским по сравнению с другими народами Восточной Европы.

В считанные дни возобновилось независимое радиовещание, издание газет и листовок. Все органы власти и общественные организации на местах, включая ячейки КПЧ, не только не исполняли никаких указаний оккупантов, но даже не вступали с ними в контакт. Чтобы затруднить передвижение советских войск почти на всех улицах были сняты таблички с их названиями, а на дорогах — указатели направления, а часто их переворачивали или заменяли надписями: «До Москвы 2000 км».

Советская пропаганда заявляла, что войска стран Варшавского пакта пригласила какая-то группа государственных и общественных деятелей ЧССР, и такие люди существовали в реальности, но в обстановке всенародного осуждения оккупантов они не решились объявить себя подписантами приглашения-призыва. Отсюда родилась шутка: что делают советские войска в Чехословакии? — они ищут тех, кто их пригласил!

И, пожалуй, самым поразительным событием стало проведение на другой же день после вторжения чрезвычайного ХIV съезда КПЧ, который осудил вторжение, избрал новое руководство партии из числа искренних сторонников реформ и призвал население страны к неповиновению оккупантам. Делегаты этого съезда были избраны еще весной, когда предполагалось его проведение. Тогда Дубчек не решился его собрать из-за противодействия консерваторов и агентов Москвы, остававшихся в руководстве КПЧ.

В августе съезд проходил в помещении одного из заводов на окраине Праги, в Высочанах, и охранялся невооруженными рабочими.

В условиях такого всеобщего сопротивления советские агенты и коллаборанты в руководстве КПЧ не решились осуществить планы Москвы по созданию «революционного рабоче-крестьянского правительства» и «революционного трибунала», который должен был судить Дубчека и его соратников. Москве пришлось пойти на переговоры с ними, чтобы как-то легализовать присутствие своих войск в суверенной стране. Дубчека и его «подельников», которые в это время почти все уже находились под арестом, срочно доставили в Москву и «предложили» подписать соглашение о «временном» пребывании «варшавских» войск в ЧССР. Им угрожали пытками! Зденек Млинарж,[12] секретарь ЦК КПЧ, который тоже участвовал в тех «переговорах», пишет в своей книге «Холодом веет от Кремля», что Дубчеку и пяти другим членам Политбюро ЦК «показали уже орудия пыток! И каждый из них уже прощался с жизнью»[13].

«Тогда в Кремле, — писал Млинарж, — мы окончательно поняли, что имеем дело с бандой гангстеров». Млинарж при этом вспоминает, что Янош Кадар, глава венгерского руководства, еще до оккупации ЧССР спрашивал Дубчека: «Неужели вы не понимаете, с кем имеете дело?». Кадару казалось невозможным, чтобы Дубчек этого не знал.» (с. 271).

Здесь мне бы хотелось, чтобы читатель задумался над чрезвычайно важным вопросом: изменился ли с тех пор характер власти в России?

В конце августа 68-го соглашение с незначительными уступками со стороны Кремля было чехословацкой стороной подписано. Не подписал его только Франтишек Кригель. Члены чехословацкой делегации безуспешно пытались его уговорить. Вот как об этом пишет Млинарж. «Что они могут мне сделать? — возражал на уговоры Кригель. — Сослать в Сибирь? Расстрелять? Я учел и такую возможность, но подписывать из-за этого не намерен.» «Политические мотивы компромисса, — вспоминает Млинарж, — Кригель обсуждать отказался. Он даже не выглядел политиком. В тот момент это был человек, которому разбойники угрожают смертью, а в качестве выкупа требуют не денег, а честь, детей или жену. В те минуты Кригель повел себя прежде всего как человек, и, как показало будущее, его поведение гораздо точнее отвечало ситуации, чем наше.» (с. 275).

Я подробно привожу эти воспоминания Млинаржа еще и по той причине, что Кригель своим поведением и обликом удивительно напоминает мне Сахарова, которого ведь тоже все кому не лень обвиняли в том, что он не политик, «идеалист», а потом оказывалось, что его поведение было самым «политичным».

После того как Кригель отказался подписать соглашение, сотрудники КГБ увели его с собой, и Брежнев заявил, что Кригель останется в Москве! Но вся чехословацкая делегация, включая президента Свободу, не находившегося под арестом (он сам прилетел в Москву, чтобы выручить Дубчека с его товарищами), категорически отказалась улетать без Кригеля и пригрозила отозвать свои подписи под соглашением. Кремлевские гангстеры пытались давить, торговаться, но на сей раз безуспешно. В конце концов они отпустили Кригеля, привезли его прямо в аэропорт. В Чехословакии Кригель стал национальным героем.

Рассказывая о Кригеле, я ловлю себя на мысли, что среди деятелей Пражской весны не он один был похож на Сахарова. Взять того же Дубчека. Я много читал о нем, и чехи рассказывали, и часто видел его в кинохронике. Это был удивительно симпатичный человек. Он светился добротой, интеллигентностью, скромностью, открытостью. В нем ничего не было от сановного бюрократа. Такое же впечатление производили и многие другие знакомые мне деятели Пражской весны. Но потом я понял, что схожесть эта зиждилась на том, что все они были, как и Сахаров, по-настоящему интеллигентными, цивилизованными людьми — людьми света.

Сопротивление в Чехословакии продолжалось до апреля следующего, 1969 года и сломлено было прежде всего из-за того, что дрогнули и раскололись верхи. Под угрозой нового прямого вмешательства советских войск Дубчек был смещен с поста председателя КПЧ и заменен коллаборантом Гусаком.

При этом трагедия, как это часто случается в истории, сплелась с комедией. Я имею в виду то обстоятельство, что последним поводом для выдвижения ультиматума со стороны Кремля послужила бурная реакция в Чехословакии на поражение советской хоккейной команды в финале первенства мира в матче с командой ЧССР. На финальном матче чешские болельщики подняли плакат с надписью: «Русские, зовите свои танки!», а советские хоккеисты то и дело завязывали на льду драки. На другой день в Праге в честь победы чешской команды собрался гигантский митинг, на котором опрометчиво, на мой взгляд, выступил ближайший сподвижник Дубчека, председатель парламента Смрковский. Кремлевские патриоты были в бешенстве... Люди-то они были ко всему еще и мелкие.

Ота Шик о причинах подавления Пражской весны

Я считаю, что очень интересно посмотреть, как виделась изнутри причина подавления Пражской весны. Один из ее лидеров, Ота Шик, в беседе с венгерским журналистом-эмигрантом Джорджем Урбаном рассказывал:

«Имея перед собой пример венгерских событий 56-го года, нам было ясно, что мы должны с максимальной осторожностью, большим терпением и большой тактической ловкостью продвигаться вперед, чтобы избежать вмешательства Москвы».

«Когда я оглядываюсь теперь назад, — продолжает Шик, — на наши терпеливые приготовления, я вынужден повторить еще раз: мы попытались сделать лучшее и в создавшихся условиях не сделали ничего плохого, по крайней мере так думаю я. Но, к сожалению, в последней фазе (после января 68-го, при проведении реформ. — В. Б.) некоторые вещи заскользили у нас из рук. Одно обстоятельство мы все же не учли при продумывании наших реформ, которые мы так кропотливо подготавливали и шаг за шагом контролировали. В последней фазе возник новый элемент, который ускользнул от нашего внимания: некое самовозгорание всего нашего движения, охватившее в конце концов все население страны. Военная оккупация не заставила себя ждать».

— Отчего же произошло это самовозгорание?

Ота Шик отвечает: «Вразрез с бытующим мнением правительство Дубчека не было правительством, поддерживающим реформы, а было правительством компромиссов и промедлений. Оно состояло из двух групп: из «ортодоксов» и убежденных сторонников реформ. И людям в стране было очень трудно разобраться — против кого следует бороться, а кого следует поддерживать... Если одни из новых руководителей были вполне серьезно за реформы, то другие просто ставили палки в колеса реформаторскому движению. Они все саботировали. И это, естественно, вызывало раздражение в стране.

Повсюду, — рассказывает Шик, — образовывались группы с различными мнениями и интересами, пытавшиеся быстрее продвинуть вперед реформистское движение. Эти группы образовали, так сказать, свой момент силы, который уже никто не мог контролировать. С этого момента вопрос уже не стоял — быть или не быть русскому вторжению, а лишь — когда оно может состояться?»

Единственный шанс, по мнению Шика, мог дать скорейший созыв XIV партсъезда, намечавшегося вначале на апрель 68-го года.

«Избранные (на съезд) делегаты, — пояснял Шик, — были хорошими и опытными людьми, душой и телом преданными делу реформистского движения ... а до апреля русские еще не приняли никакого решения ... они все еще наблюдали, выжидали. Если бы нам удалось созвать наш съезд в апреле, мы выбрали бы на нем новое руководство, сумели бы укрепить нашу политику и взяли бы под свой контроль реформистское движение — и наши советские критики были бы вынуждены держать своих коней в узде... Разумеется, я не могу с полной уверенностью утверждать, что оккупация в этом случае была бы предотвращена, но убежден, что это дало бы нам хороший шанс... Однако нам не удалось убедить Дубчека созвать съезд до апреля. Разногласия между сталинистским и реформистским крыльями руководства вынудили Дубчека медлить... Когда же он наконец решился созвать партийный съезд в сентябре, оказалось слишком поздно. Советские руководители уже приняли решение оккупировать страну еще до партийного съезда».

«В течение 10 лет, — подытоживает Шик, — мы шаг за шагом шли по нашему пути без каких бы то ни было отступлений... Но когда дело дошло до того, чтобы убедить руководство в необходимости созыва съезда до апреля, мы потерпели неудачу, первую за 10 лет. И это фатальным образом обернулось поражением. Когда мы поняли, что партийный съезд не будет созван до сентября, нам стало ясно, что мы проиграли».

Я совершенно не согласен с Ота Шиком в том, что более осторожное продвижение реформ могло бы предотвратить советское вторжение. Решающим мотивом вторжения был страх распространения пражских реформ на всю Восточную Европу, а затем и на Россию. Кремлевские старцы не были настолько уж глупы, чтобы не понимать, чем грозит им и всей партийной бюрократии демократизация политической жизни и переход предприятий и учреждений в собственность трудовых коллективов.

Но картина, нарисованная Шиком, ценна для нас тем, что показывает, как готовились реформы и как общество было в них заинтересовано.

На мой взгляд, единственный шанс предотвращения вторжения могла бы дать лишь массовая поддержка Пражской весны в советской России. А ее-то не было и в помине. Конечно, в стране господствовал тоталитарный режим. Но не потому ли он продолжал господствовать, что общество было пассивным, а интеллигенция в массе своей — эгоистичной, замкнутой на личных проблемах и лакействующей перед властями? Только семь человек сочли своим долгом выйти на Красную площадь в знак протеста против вторжения. Их имена нельзя забывать: Павел Литвинов, Наталия Горбаневская, Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Виктор Файнберг, Владимир Дремлюга, Вадим Делоне. Все они были арестованы и осуждены.

Но вернемся в Чехословакию. После апреля 1969 года началось вытеснение из страны активистов Пражской весны и сочувствовавших им граждан. Людей выгоняли из партии, с работы, их детей — из вузов. Говоря современным русским языком, шла зачистка страны от неблагонадежных. Из КПЧ было вычищено 300 тысяч человек. Сто пятьдесят тысяч сами вышли из партии. Пятьсот тысяч человек вынуждены были покинуть страну — почти вся интеллектуальная элита! Пятьсот тысяч для страны с 15-миллионным населением — это катастрофа, интеллектуальный геноцид.

Те активисты, которые остались в стране, были лишены права работать по специальности, а их дети — учиться в вузах. Профессора подметали улицы, Дубчек работал лесничим. При этом прошу заметить, что любой «зачищенный» легко мог вернуть себе прежнее положение, работу, стоило только ему так или иначе выразить солидарность с новой властью и осудить своих прежних товарищей и их дело. Подписать, например, письмо с осуждением Дубчека, как делали советские интеллектуалы, осуждая Сахарова.

Так что на вопрос, почему в Чехословакии не было своего Сахарова, можно ответить: потому что там было 500 тысяч сахаровых!

«Зачистка» Чехословакии дает ответ и на ехидно-идиотический вопрос наших либералов, почему же, мол, чехи не вернулись к «строительству синтезного социализма» после падения у них в 1989 году просоветского режима? Революционный актив в обществе не формируется по мановению волшебной палочки, он нарастает десятилетиями. И главное, молодежь в Чехословакии после 68-го года разуверилась в возможности что-то изменить в стране при господстве СССР, этого «жандарма Восточной Европы», и ушла в личную жизнь, часто в мелкую коммерцию, которая была предусмотрительно разрешена. И когда неожиданно пал тоталитаризм в России, некому было воссоздавать прежнее направление реформ. Возобладали сторонники капитализма из числа тех интеллектуалов, которые в прошедшие годы оставались в научной и литературной жизни, т. е. ладили с просоветским режимом. Эта интеллигенция, полагаю, не имела моральных и интеллектуальных ресурсов, чтобы возродить реформы Пражской весны. И значительная часть «красных директоров» оказала ей поддержку в капитализации страны и сегодня так же, как и в России, ходит в капиталистах.

Наконец, в капитализм чехословаки бросились еще и по той причине, чтобы поскорей слиться с Европой и найти у нее защиту от непредсказуемой России. Сегодня там Горби, а завтра? Великий и обоснованный страх перед Россией сидел и сидит в народах, побывавших под ее господством. Не забудем, что после 68-го года наша страна сумела еще много раз проявить свою империалистическую сущность: поддержка нападения Северного Вьетнама на Южный, подавление «Солидарности» в Польше, вторжение в Афганистан.

И еще. В оправдание чехословацких либералов надо сказать, что в силу известных отличий Чехословакии от России там существовала возможность воссоздания относительно нормального капитализма, не столь злокачественного, как в России. Если бы чехословаки увидели, что капитализм у них оборачивается катастрофой, вымиранием народа, они, я думаю, нашли бы силы остановить капиталистическую реформацию.

«Народ моей любви»

За 30 лет до вторжения советских войск в Чехословакию, в 1938 году, Марина Цветаева написала свои изумительные «Стихи к Чехии», которые с мистической точностью относятся и к событиям 1968 года, и к России. Вспомним эти стихи.

О мания! О мумия

Величия!

Сгоришь,

Германия!

Безумие,

Безумие

Творишь!..

...О слезы на глазах!

Плач гнева и любви!

О Чехия в слезах!

Испания в крови!

О черная гора,

Затмившая — весь свет!

Пора — пора — пора

Творцу вернуть билет.

И о чешском народе:

Его и пуля не берет

И песня не берет!

Так и стою, раскрывши рот:

— Народ! Какой народ!..

Бог! Если ты и сам — такой,

Народ моей любви

Не со святыми упокой —

С живыми — оживи!

Сколько бы я ни читал эти стихи, на глаза навертываются слезы и спазма сжимает горло.

И стихи эти в равной мере относятся к нападению российской «черной горы» на маленький (в 150 раз меньше!) и тоже замечательный своим свободолюбием чеченский народ, который Россия в прошлом уже дважды пыталась уничтожить. (При завоевании и при сталинской депортации). И к России также можно обратить предупреждение: «О мания! О мумия величия! Сгоришь, Россия, безумие творишь!».

В эмиграции я воочию убедился, «какой это народ» — чехи и словаки. (Для меня они представлялись одним народом, и я никогда не видел разницы между ними, как не замечал и какой-нибудь разобщенности.) В массе своей это, на мой взгляд (и не только мой), один из самых цивилизованных народов мира. В эмиграции я общался с людьми из разных стран и имел возможность сравнивать.

Среди эмигрантских землячеств Восточной Европы чехословацкое землячество выделялось отсутствием жестокой междоусобной борьбы и взаимной терпимостью, отличалось взаимопомощью, порой просто поразительной. К примеру, жил в Париже Павел Тигрид, видный деятель правой ориентации, редактор журнала «Свидетство», выехавший из Чехословакии еще в 1948 году после установления там просоветского режима, а в Риме жил Иржи Пеликан (или, как забавно говорят чехи, Ирка Пеликан), видный деятель левой части чехословацкого землячества, редактор журнала «Листы». (В Пражскую весну он был директором радио и телевидения ЧССР, сыгравших огромную роль в демократизации страны.) В русской эмиграции это были бы непримиримые, смертельные враги, а в чехословацкой — я узнаю, что когда Пеликан был занят участием в итальянской избирательной кампании (он был депутатом Ев-ропарламента от социалистической партии Италии!), то его «Листы» редактировал, готовил к печати Павел Тигрид! А ведь их разделяли не только политические позиции, разделяла личная судьба: Тигрид бежал из страны, когда молодой Пеликан в рядах компартии устанавливал в ней просоветский режим. От Пеликана, можно сказать, бежал! И вот в эмиграции они помогают друг другу, оставаясь каждый при своих взглядах!

О профессиональном уровне деятелей Пражской весны. Ота Шик, оказавшись в эмиграции, занял кафедру постоянного профессора экономики в одном из лучших университетов Швейцарии, в Сент-Галлене. Когда в США решался вопрос о политике детанта с Советским Союзом, американское правительство и Сенат пригласили для консультаций шестерых самых авторитетных в то время экономистов западного мира, и среди них — Ота Шика. Другой ведущий разработчик пражских реформ, Иржи Коста, возглавил кафедру экономики университета во Франкфурте-на-Майне, экономической столице Германии. Немецкие газеты писали тогда, что благодаря советскому вторжению в Чехословакию западный мир получил таких выдающихся экономистов, как Ота Шик и Иржи Коста.

Востребованы были на Западе и «гуманитарные» активисты. Искусствовед и философ Антонин Лим, которого называли «архитектором чехословацкого киночуда», преподавал в университете Нью-Йорка, а потом постоянно — в Сорбонне. Историк Михал Райман стал постоянным профессором «Свободного берлинского университета», юрист Зденек Млинарж профессорствовал одновременно в университетах Вены и Инсбрука. И ряд этот можно было бы еще долго продолжать. Существовала шутка: кинь палку в политэмигранта из Чехословакии, попадешь в профессора какого-нибудь западного университета.

Для меня лично чехословацкая эмиграция была спасительной пристанью. Там я встречал человеческое тепло, мягкую, ненавязчивую помощь, отсутствие зависти, соперничества, напряженного самолюбия. Чехи и словаки ввели меня в международное движение «Третий путь», в котором я смог познакомиться с «людьми из будущего» — представителями компаний и ассоциаций различного типа, принадлежащих их работникам. Чехословаки помогали мне издавать и мои книги. В частности, Иржи Пеликан, мой самый большой друг в эмиграции, написал предисловие к немецкому изданию «Самоуправления»[14], а рецензировал ее рукопись для издательства Зденек Млинарж.

Я не уверен, что смог бы выжить без поддержки чехословацкой эмиграции, находясь в атмосфере постоянной травли и ненависти в российской среде.

Чехословацкая эмиграция спасла меня и от впадения в мизантропию. Глядя на нее, я видел, что люди остаются людьми даже в эмиграции. Между прочим, изо всех русских политэмигрантов, увы, только я один сотрудничал с политэмигрантами чехословацкими.

Русская реакция. В 69-м году после прихода в Праге к власти Густава Гусака из Чехословакии вынужден был эмигрировать уже известный читателю радиожурналист Карел Ездинский. Он приехал в Мюнхен и поступил работать комментатором в чехословацкую редакцию «Свободной Европы». По иронии судьбы его день рождения приходился на 7 ноября, и в год приезда Ездинского в Мюнхен отмечать этот день собралась почти вся мюнхенская община политэмигрантов из ЧССР. Замечу, что чехи и словаки очень весело проводят свои вечеринки и любят на них петь, в том числе в порядке «швейкования» поют и советские песни, иногда изменяя их текст в сатирическом и хулиганском духе. Так вот, на дне рождения Ездинского — 7 ноября! — собравшиеся, конечно же, запели «Интернационал». И вскоре в Америку была отправлена депеша, подписанная группой русских эмигрантов, в основном работников «Свободы», членов НТС, в которой до сведения компетентных органов США доводилась информация о том, что скрытые коммунисты из Чехословакии во главе с прибывшим из Праги неким К. Ездинским, принятым в штат «Свободной Европы», праздновали день Октябрьской революции и пели «Интернационал».

Вы спросите, как реагировали на это американские «органы»? Никак, разумеется. Это к вопросу о том, чем отличается ЦРУ от КГБ!

Подведу итоги. Почему я считаю, что история России и всего человечества могла бы сложиться иначе, если бы реформы Пражской весны не были задавлены?

Да потому, что в Чехословакии мог быть создан и представлен миру строй, который был бы лишен тяжелых пороков капитализма и социализма (государственного, марксистского типа), но содержал бы их лучшие качества. И нетрудно предположить, что такой строй начал бы распространяться по Центральной Европе, в одной стране за другой. Даже несмотря на подавление Пражской весны в Польше в 1981 году была вновь предпринята попытка установить подобный строй. Захватил бы этот процесс и Балканы, Югославию, где реформы самоуправления застряли на полпути, так как проводились сверху партийной бюрократией. И в конце концов «зараза» могла бы перекинуться и в нашу многострадальную страну.

Повлияло бы развитие в социалистических странах синтезного (или конвергентного, по Сахарову) уклада и на западный мир. Интересно и характерно, что именно с конца 60-х годов на Западе начинают создаваться в большом количестве и в разнообразных видах предприятия и коммерческие учреждения с собственностью работников. Это и «исоповские» компании в США, которые затем появляются и в других западных странах, это и кооперативы нового социалистического типа (без внешних владельцев) и их ассоциации, такие, как испанская федерация «Мондрагон» — мини-государство будущего. Говорит это о том, что почва для подобного развития уже создается в мире, и утверждение кооперативного социализма в Центральной Европе в рамках целых государств, и уж тем более в России, подтолкнуло бы и остальной мир к ускорению процесса синтеза капитализма и социализма, что увеличило бы шансы на выживание человечества, на преодоление нависающих над ним смертельных угроз. Не забудем главного постулата Сахарова, который он не уставал повторять в течение всей своей жизни, что «конвергенция социализма и капитализма в конечном итоге единственная альтернатива гибели человечества».

Мы были недавно свидетелями волнений обнищавшего народа Аргентины. Пять президентов один за другим были свергнуты в течение месяца! А толку? Строй не изменился. У бунтующего народа не было конструктивной цели, не было понимания «что делать», кроме как свергать с президентского престола одного жирного жулика за другим. А какую потенциальную мощь демонстрирует антиглобалистское протестное движение! Но без конструктивной программы и это движение обречено на затухание.

Марксистский госсоциализм уже ни для кого не является путеводной звездой, но если бы сейчас кооперативный социализм развивался в странах Центральной Европы и в России, народ Аргентины знал бы что делать! И вместо расплывчатого антиглобалистского движения в мире возникли бы партии синтезного социализма. Развитие сектора трудовой собственности в западных странах не привлекает к себе достаточного внимания в мире, в том числе и из-за нежелания СМИ капиталистических стран пропагандировать этот сектор. И это развитие имеет предел: на его дороге стоят утесы транснациональных монополий, которые могут быть снесены только политической волей в случае победы в западных странах партий синтезного социализма, которых, однако, еще нет в природе.

Но почему я уверен, что синтезное развитие было бы успешным в Чехословакии и эта страна могла бы стать для всех притягательным примером?

Прежде всего, исходя из успешного развития «синтезных» ячеек на Западе. Основание для оптимизма дает даже опыт реформ в Югославии, который, несмотря на его половинчатость, был далеко не столь негативным, как это нам внушала советская пропаганда, а вслед за ней и антисоветская, «либеральная». Половинчатость югославского опыта, напомню, состояла в том, что там сохранялся авторитарный однопартийный режим, не было полных прав собственности у трудовых коллективов на средства и продукцию производства, не было и свободного рынка. И несмотря на все это качество и уровень жизни там после внедрения элементов самоуправления, поднялся заметно выше, чем в бедных капиталистических странах Европы, к числу которых ранее принадлежала и Югославия. Я имею в виду такие страны, как Греция, Португалия, Турция, а также Южная Италия, которая остается нищим регионом, в то время как Северная Италия принадлежит к числу самых развитых капиталистических регионов. И уж значительно выше был уровень, чем в странах государственного социализма.

Ну и главным основанием для уверенности в том, что реформы в Чехословакии были бы успешны, являются качества ее народа! Его высокая культура, демократичность, терпимость нравов, а также развитие науки и промышленности. До войны уровень промышленности в Чехии не уступал немецкому, и немцы ездили в Чехию, чтобы покупать там продукты и товары, которых не было в Германии или они были слишком дорогими. Учитывать надо и исторический опыт чехов и словаков, имевших в прошлом солидный стаж и демократии, и капитализма.

И когда берешь все эти обстоятельства и качества в совокупности, то приходишь к выводу, что Чехословакия представляла собой наилучшую лабораторию для того великого эксперимента, который начат был там в 1968 году, для прорыва в будущее.

Брежнев со товарищи, подавив Пражскую весну, а впоследствии и движение «Солидарность», затормозили (в лучшем случае) ход мировой истории и сделали максимум для того, чтобы синтезный, настоящий социализм нигде не мог бы взрасти (в масштабах государства) в обозримом будущем. Нынешние российские капитал-коммунисты и их интеллектуальная обслуга должны были бы воздвигнуть памятник Брежневу. Не будь его злополучной решимости, им, скорее всего, пришлось бы сегодня ходить в пенсионерах.

Р.S. Забегая вперед, скажу, что все, что я знал об упомянутых выше событиях и идеях, я подробно рассказывал в своих программах, работая на «Свободе», рассказывал и о развитии ячеек нового социализма на Западе. Теперь же, в «демократической» России, я напрочь лишен такой возможности. И правые СМИ, и так называемые левые слышать не хотят ни о каком синтезе капитализма и социализма. Правых отпугивает слово «социализм», левых — «капитализм». Словеса о самоуправлении у левых — очередная демагогия и профанация, они мечтают о возвращении к госсоциализму, застряли в старых советско-марксистских представлениях, ненавидят рынок и «буржуазную» демократию, в лучшем случае некоторые из них допускают лишь югославский вариант, так сказать управляемого самоуправления.

На «Свободе» мне тоже приходилось нелегко: эмигранты всех правых направлений (левых в русской эмиграции не было даже по самоидентификации!) негодовали по поводу моих передач и всячески пытались склонить американское начальство к тому, чтобы их запретить, но американцы не поддавались. Они не разделяли идейную направленность моих передач, однако терпели их во имя плюрализма.

Р.Р.S. Я часто говорил о «швейковском» юморе чехословаков, об их веселости. Недавно, перечитывая «Иосифа и его братьев» Томаса Манна, я обратил внимание на слова Иосифа перед встречей с братьями в Египте: «И внести в это нужно как можно больше праздничного озорства и веселья. Веселье, друг, и лукавая шутка — это самое лучшее из всего, что дал нам Бог, и самый лучший ответ на запутанные вопросы, задаваемые жизнью... Только в веселье человеческий дух может подняться над ними, чтобы душевно шутя над неразрешимым, вызвать улыбку, пожалуй, у самого Бога, у этой величавой неразрешимости».

Лукавая шутка — это и есть суть того, что я называю «швейкованием».

На конгрессах движения «Третий путь» (в Западной Германии) установилась традиция: каждой национальной группе проводить вечеринку, приглашая на нее всех участников конгресса. Я бывал на вечеринках немцев, французов, голландцев и других групп, но самые веселые и озорные вечеринки были у чехословаков, и собирали они самое большое количество гостей.

После освобождения Чехословакии от «освободителей», т. е. после падения там в 89-м году просоветского режима, я несколько раз бывал в Чехии, в Праге. Знакомые, милые лица на улицах, и среди них — новые лица: агрессивные девочки-проститутки, всяческие уличные умельцы, зарабатывающие себе гроши на прожитье, безработные, западная реклама, супермаркеты, рестораны — все как полагается, и — ощущение провинциальности, обочины, сумеречный свет на всем.

В 68-м году народ Чехословакии засиял звездой первой величины и мог стать героем мировой истории. Это не шутка — проложить путь в новую эру.

Но Россия погасила звезду Чехословакии, как позже и звезду Польши. И, видимо, точнее подходит для нашей страны не образ «черной горы», а образ «черной дыры», как называются массы сверхплотной материи в космосе, обладающие таким сильным гравитационным полем, что они притягивают, не выпускают, поглощают свет и потому представляются наблюдателям как черные дыры. Цветаева в 38-м году еще ничего не могла знать об этом феномене. Однако ее интуиция поэта, ее видение мира точно выделило главную функцию тогдашней, тоталитарной Германии: «О черная гора, затмившая весь свет!».

В заключение этой главы хочу предложить читателю сокращенный текст из доклада Ота Шика, сделанного им во Франкфурте-на-Майне в 1970 году перед эмигрантами-соотечественниками,[15] чтобы читатель мог получить представление об идеях и духе Пражской весны из первых рук.

Доклад Ота Шика

«Дорогие друзья! Это — мой первый доклад в чешской среде после того, как я оставил родину. К сожалению, я не могу вам сказать того, что вас — и меня тоже — больше всего интересует, а именно: когда и как изменится обстановка у нас на родине...

Вскоре после революции многие из нас осознали, что мы во время войны, концентрационных лагерей и задолго до этого желали совсем не того, что было осуществлено на практике...

Думаю, что в коммунистическую партию пришло немало людей с искренним желанием служить социализму. В особенности, по-моему, такой была коммунистическая молодежь до войны. Сегодня мы хорошо видим, что тогда у нас были упрощенные представления: мы считали, что достаточно лишь упразднить буржуазную власть, капиталистическую собственность, ввести планирование, как сразу воцарится порядок и все станет лучше, чем было раньше.

После ХХ съезда КПСС передо мной возник вопрос: выходить из партии или попробовать что-то изменить?

Нас было мало: группка людей в Высшей партийной школе. Интересно, что именно так мы себе и сказали: если дело в этом, то нам следует попытаться исправить наши собственные ошибки, вернее, изменить присущие системе качества. Мы способствовали их внедрению, мы и попробуем их исправить. С 1956 года мы начали работать в этом направлении. Сегодня я сделал бы то же самое. Я полагаю, что такое решение — более принципиально и серьезно, чем просто выйти из партии. В то время я был еще мало кому известным молодым человеком, и для меня было бы куда проще со всем этим разделаться. Но, как видите, мы стали подготавливать изменения, готовили их около десяти лет, и нам это почти удалось.

Примерно в 1957 году я начал теоретически разрабатывать иную модель социалистического общества. Я и сегодня подтверждаю, что остался социалистом. Однако при этом я делаю принципиальное различие между социализмом и коммунизмом. Для меня понятие «коммунизм» просто тождественно известной нам практике и теории, и внутренне я давно уже порвал с такими основными принципами коммунистического общества, как диктатура пролетариата, ведущая роль одной партии, государственная собственность, централизованное директивное планирование и т. д. Это — основные столпы коммунистической системы, и я принципиально их отвергаю.

Мы пытались добиться изменений путем реформ, которые должны были завершиться упразднением перечисленных принципов. Это я хотел бы особенно подчеркнуть. Однако не думаю, что все это должно означать отход от социализма.

Я и сегодня не изменил своей критической точки зрения на западное капиталистическое общество. Наоборот, во время пребывания за границей некоторые мои критические взгляды лишь углубились и укрепились. И этого я никогда не скрываю. Я читаю лекции в двух швейцарских университетах, читаю их по всему миру, главным образом в университетской (студенческой) или «деловой» среде, везде выражаю открыто свое критическое отношение к коммунистической системе, но это вовсе не означает, что я перешел на позиции нынешнего капиталистического общества. Напротив, гораздо больше, чем раньше, я убежден, что на Западе развитие приведет к созданию определенной модели социалистического общества, которое, однако, будет иметь совсем иной характер, чем в теперешних так называемых социалистических странах.

Модель управления

Значит ли это, что мы предполагали совсем расстаться с планированием? Нет, мы с ним расстаться не хотели, так как не были такими наивными «товарными» идеалистами-экономистами, какими нас беспрерывно изображают на Западе. Все это пустая демагогия. Мы ведь все-таки знали, что сегодня ни одна западная страна не имеет абсолютно свободного товарного хозяйства, что везде существуют элементы планирования...

Но мы знали, что и этого еще мало. Мы стремились к такому планированию, которое не только обеспечивало бы равномерный и относительно постоянный рост хозяйства, но и развитие хозяйства в направлении, отвечающем интересам большинства народа. А без государственного вмешательства, при стихийном развитии торговли, этого добиться нельзя. Без государственного вмешательства, даже при существующем уровне государственного регулирования, производители, особенно монопольные предприятия (концерны), сегодня еще достаточно сильны и независимы. Они, я бы сказал, дирижируют производством и насилуют государственное экономическое развитие в угоду своим узким монопольным интересам. Поэтому должен существовать какой-то более компетентный общественный орган, который смог бы, вопреки узким интересам производителя, добиваться удовлетворения широких общественных интересов. Иначе говоря, мы хотели прийти к так называемому макроэкономическому планированию, которое, с одной стороны, не ставило бы предприятиям никаких связывающих целей, но с другой — должно было бы служить основой экономической политики власти. Планы же, и мы подчеркивали это, должны были носить демократический характер. Это значит, что во всех комиссиях, от низовых до самых высших инстанций, до парламента, всегда, грубо говоря, должны быть две «палаты», представляющие интересы производителей и непроизводителей. Непроизводители — это люди, представляющие иные, не чисто производственные, а скорее гуманистические интересы общества. Они могли бы, например, поднимать проблемы улучшения школьного образования, социального обеспечения, медицинского обслуживания, сокращения рабочего времени, вопросы урбанизма, охраны природы и т. п., иначе говоря, интересы производителей должны были бы постоянно уравновешиваться интересами непроизводителей. При таком демократическом способе планирования, что мы опять-таки подчеркивали, должен был бы разрабатываться не один, а два-три варианта плана, чтобы высшие демократические органы имели возможность выбора одного из вариантов или компромисса между двумя вариантами. В этом — радикальное отличие от прежнего планирования, при котором план составляло плановое учреждение, а выбора вообще никакого не было.

Демократический характер планирования проявлялся бы еще и в том, что для предприятий план не являлся бы обязательным; мы подчеркивали его ориентировочный характер: он должен был ставить долгосрочные цели. Таким образом, общество могло бы его направлять по своему желанию. Скажем, решено повысить материальное положение. Хорошо, в таком случае должно повышаться производство материальных ценностей и материальное потребление. А быть может, общество сочтет, что повышать производство материальных ценностей следует медленнее, зато надо, например, как можно скорей улучшить медицинское и другое социальное обслуживание или образование, или сократить рабочее время и т. д. Короче говоря, если общество изберет иные цели, то для достижения этих целей будут открыты все возможности. Правительство должно добиваться этих запланированных целей, используя хозяйственно-политические инструменты — политику налогов, кредитования, таможенную политику и т. д. С одной стороны, рынок должен заставлять производителя обеспечивать самое эффективное и оптимальное производство, но с другой — сам рынок должен быть подчинен основным долгосрочным целям общества. Таково было в общих чертах наше представление о планировании.

Для этого нам нужна была подлинная заинтересованность производителей в наиболее эффективном процессе производства. Поэтому нужно было добиться, чтобы предприятия повели себя так, как ведет себя частное предприятие в торговом хозяйстве, т. е. чтобы это предприятие заботилось о самом рациональном, самом эффективном развитии, но чтобы это не было одновременно возвратом к капитализму. Такого возврата мы не хотели.

Наша деятельность, и я постоянно это подчеркиваю, никоим образом не была шагом назад, если отбросить, конечно, бессмысленные догматические представления о том, что социализм существует только там, где обобществлен последний портной. Это — глупость. Наоборот, в масштабах небольшого производства, основанного на труде самого хозяина, мы допускали возобновление частного предпринимательства. Но на больших промышленных предприятиях никто не хотел возврата к капитализму. Из них мы стремились создать коллективные социалистические предприятия, т. е. такие, где владельцем должен стать коллектив; он сам должен был выбирать своих представителей. В те весенние месяцы мы окрестили такой орган «Советом трудящихся предприятия». Он не должен был подменять директора; задача Совета заключалась не в управлении производством, а в том, чтобы быть вышестоящим контрольным органом.

На Западе существуют «наблюдательные советы», но они представляют интересы акционеров, т. е. людей, стоящих вне предприятия; у нас же должны были быть учреждены советы, представляющие сам коллектив предприятия. И эти советы, подобно западным, в случае необходимости были бы полномочны назначать или смещать директоров. Их задача заключалась бы в контроле, в перспективном управлении и проверке того, отвечает ли данное управление предприятием основным целям коллектива предприятия...

Мы хотели преодолеть отчуждение трудящихся от своих предприятий, превратить их в его действительных полноценных совладельцев. Судьба предприятия должна быть в их руках. Отсюда вытекало, что после уплаты налогов государству — нормальных налогов — доход принадлежал бы предприятию, а как этот доход в дальнейшем распределялся бы — явилось бы уже делом самого предприятия. Оно само должно решать, какая часть дохода пойдет на развитие производства, на капиталовложения. При этом мы предусматривали отчисление части дохода не только на нужды собственного предприятия. Мы хотели ввести и расширенный фонд капиталовложений, т. е. считали нужным дать возможность предприятиям (если они не могут вложить часть дохода в собственное производство) помещать эти средства в другое предприятие, конечно, всегда в форме долгосрочного кредита, однако на более выгодных условиях, с более высокими процентами, чем если капитал был бы положен в банк. Коллектив, через своих представителей, должен был бы решать, какую часть он считает возможным вложить в собственное предприятие, какую — в случае надобности — в другое дело, а какую — разделить между собой в качестве доли участия в прибыли. По нашим расчетам, эта часть должна быть достаточно крупной, чтобы заинтересовать работников в увеличении дохода. Мы рассчитывали, что участие в получении прибыли должно составлять в среднем около двадцати процентов, а впоследствии по отношению к основной зарплате — и больше.

Мы хотели таким способом пробудить в рабочих заинтересованность не только в своем личном заработке, но и в развитии всего предприятия; чтобы они усвоили мысль, что с повышением общего дохода их предприятия в последующие годы будут расти и их личные доходы. Мы хотели, чтобы образ мышления человека, заинтересованного только в заработке, сменился образом мышления человека-хозяина, по-настоящему заинтересованного в хозяйственном творчестве и имеющего реальную возможность через своих представителей принимать в этом творчестве участие. Таково было наше основное представление о создании — я бы их так назвал — социалистических промышленных предприятий...

И в самом современном хозяйстве невозможно обойтись без беспрерывного создания новых мелких предприятий, из которых снова вырастают средние, и т. д. Эта проблема была для нас одной из наиболее ответственных, и мы старались здесь найти наиболее гибкое и эластичное решение. В связи с этим мы предполагали снова допустить частные предприятия, принадлежащие мелким производителям-ремесленникам, а также в сфере обслуживания и т. д., т. е. создать настоящие живые сообщества, в противоположность обюрократившимся государственным предприятиям, какие были у нас до сих пор. Для таких новых сообществ достаточно было бы объединения десятка людей с хорошей идеей. Но им следовало предоставить свободу основывать новые предприятия, дешевый кредит и всяческую другую поддержку. Следовало дать возможность и промышленным предприятиям за свои средства самим открывать новые предприятия, но таким образом, чтобы у них была в этом заинтересованность. Наконец, и банкам, общинам и государству следовало предоставить возможность самостоятельно основывать предприятия и т. д. Одним словом, следовало создать поле для широкой экономической инициативы, чтобы хозяйство в своей эластичности не отставало от экономики Запада. С моей точки зрения, такой принцип эластичной системы предпринимательства можно было осуществить.

За коллективную собственность

...Я считал, что коллективная собственность так или иначе, но пробьет себе дорогу и у нас, и на Западе, хотя бы это произошло и через несколько десятилетий.

Я убежден, что инфляционное развитие — одно из типичных явлений в хозяйстве, где сами получатели зарплаты, борясь за более высокие заработки, заставляют капиталистов постоянно поднимать цены. Повышение же цен снова приводит к повышению зарплаты, а повышение зарплаты — к повышению цен и т. д. Получается бесконечная цепь, и в данных условиях, по-моему, этот процесс не смогут остановить никакие государственные органы и никакие уговоры. При данных условиях с этим явлением в принципе справиться невозможно.

Поэтому сейчас не только в социалистических, но и в несоциалистических кругах проявляется огромный и все возрастающий интерес к новому начинанию — «Vermоegensbildung», цель которого — превратить рабочих в совладетелей капитала. Для проведения этого мероприятия в жизнь существуют самые разнообразные проекты, но все они доказывают, что общее развитие идет именно в этом направлении. Следует учесть и то, что старыми способами уже невозможно поддерживать заинтересованность рабочих в труде...

Эти факторы, по-моему, приведут к тому, что и на Западе со временем победит движение за участие рабочих в доходе предприятия и постепенно превратит их из получателей зарплаты в совладетелей капитала. Общество изменилось, и новые условия его существования уже не соответствуют разделению общества на малую группу капиталистов и большую группу получателей зарплаты.

Таковы были наши понятия об экономических переменах. Из них возникли и соответствующие политические концепции.

От реформы экономической к реформе политической

Нам было ясно, что свободное коллективное хозяйство может существовать только в подлинно демократических условиях. Оно несовместимо с монопольной властью одной партии. Поэтому наши представления о демократических условиях с самого начала были безоговорочно связаны с современным плюрализмом. Немыслимо себе представить самостоятельно действующее предприятие и его директора, берущего на себя определенный риск и ответственность, при условии, что у них будет опекун, или что директор будет назначаться каким-нибудь центральным органом. Для свободного коллективного хозяйства немыслимо, чтобы одна партия, без контроля народа и без демократических выборов, разрабатывала планы и давала директивы на будущее, указывала пути дальнейшего развития. Такое положение противоречило бы интересам и воле абсолютного большинства народа. Нам было ясно, что надо добиваться плюралистической демократии.

Естественно, эту мысль можно было выдвинуть только в самом конце, начинать с нее было невозможно. Если бы мы эту мысль высказали, скажем, в 1963 году, то, само собой разумеется, на этом все наши планы и кончились бы.

В первых сообщениях об экономической реформе мы только упомянули, что Советам трудовых коллективов следует отвести на предприятиях большую роль и что так называемая контрольная функция партии на заводах должна быть изменена — и уже этого было вполне достаточно, чтобы отвергнуть проект...

В последнем проекте глава о роли Советов трудовых коллективов, наконец, совсем выпала, протолкнуть ее не удалось (до 1968 года. — В. Б.). И все-таки несмотря на это мы решили: надо бороться за экономическую реформу и в таком виде, потому что это — первый шаг. Посредством экономической реформы мы должны прийти к демократизации политической системы...

В нашей среде было два направления: одно стремилось только к плюрализму (большее количество политических партий), а другое — должен сказать, что я принадлежу к нему и защищаю его и сегодня — пыталось искать нечто новое. Мы считали, что форма политических партий — это старое, отжившее, что уже и на Западе она себя не оправдывала. В сущности, во всех партиях все решает небольшая группа, масса же рядовых членов фактически на политику партии не имеет никакого влияния. Партии — это в каком-то смысле такие институты, где отдельные люди делают себе политическую карьеру. Партийная система — это не та система, которая могла бы обеспечить то, к чему мы стремимся, а именно: эластично объединять группы людей с общими интересами, — которые могут быть долговременными или кратковременными, — для достижения определенных целей, после чего люди могут свободно расходиться. Мы стремились создать более гибкую систему плюрализма. В этом направлении, если вы заметили, уже делались шаги в народном фронте. Мы пытались провести это на практике и через народный фронт прийти к различным организациям: молодежным, культурным, общественным, к самым разнообразным группировкам, связанным общими интересами и добивающимся осуществления той или иной идеи общественного развития.

Этот плюрализм мы предполагали обеспечить новой системой выборов, чтобы люди могли свободно (в полном смысле слова) выбирать по двум или даже по трем направлениям. По этому вопросу у нас происходили дискуссии: нужны две или три палаты в парламенте? Во всяком случае, мы хотели предоставить возможность производителям, сгруппированным согласно их интересам, выбирать своих представителей в палату промышленности, а той части общества, которая состоит из потребителей, заинтересованных не в промышленном, а в гуманитарном развитии страны, т. е. писателям, врачам, учителям, публицистам, работникам искусства и т. д., выбирать своих представителей. Таким образом обеспечивалось бы осуществление двух основных направлений интересов — промышленного и непромышленного, и внутри каждого из них, в свою очередь, развивались бы плюралистические представления о том или другом изменении.

Это был путь, которого добивались мы и которого больше всего боялись они. Они знали, что это означало бы конец партийной бюрократии, знали, что этот путь означал уничтожение власти аппаратчиков. Поэтому вполне объяснимо их сопротивление реформам у нас и давление со стороны тех государств, правящие клики которых ставились под непосредственную угрозу развитием событий в Чехословакии...

Я глубоко убежден, что этот процесс повторится и в самом Советском Союзе. Пусть он наступит там позже, чем в Чехословакии, но все симптомы того, что было у нас в начале шестидесятых годов, налицо. Там назревают совершенно те же проблемы, идет такая же кристаллизация, и существуют только две возможности. Либо верх одержит сталинистское руководство, что может привести к мировой катастрофе, так как это означало бы победу того крыла, которое будет удерживать власть даже ценой всеобщего уничтожения... Но я лично не верю в победу этого крыла. Я верю, что в СССР сильней другое крыло, и сильней оно тем, что получает уже сегодня, как это было в Чехословакии, может быть, еще незаметную и небольшую, но усиливающуюся с каждым днем поддержку снизу. Прогрессивное движение всегда начинается с интеллигенции: людей культуры, науки, искусства, студентов; затем захватывает круги прогрессивно мыслящих рабочих и постепенно проникает в толщу народа. Оно развивается длительно, но неуклонно...

Думаю, что этому движению события нашей Пражской весны уже помогли. Теоретическое же содержание «весны», вероятно, поможет еще больше».

Грустную усмешку вызывают последние слова Ота Шика! Он, видимо, не понимал все-таки до конца, во что превратилась к тому времени Россия. Как, впрочем, и я еще этого тогда не понимал. Российская интеллигенция не обратила никакого внимания на идеи и программу Пражской весны, как впоследствии и на программу польской «Солидарности». Сказались здесь и умственная деградация интеллигенции, и ее шовинизм. О чем могут научить русских какие-то там чехи или поляки!

Глава 12 На краю

Предопределенность и свобода выбора.

Победная «нормализация».

«О самом главном».

Первая попытка бегства.

Смерть отца.

Вторая и третья попытки

После подавления Пражской весны в среде советской интеллигенции широко распространилось мнение, что борьба с тоталитарными режимами невозможна и остается лишь путь «малых добрых дел», совершать которые можно, только если ладить с властями. Ну и конечно, остается пресловутое духовное самоусовершенствование.

Я не собираюсь здесь полыхать гневом по поводу такой точки зрения. Причина ее популярности, думаю, ясна. Но хочу отметить, что на самом-то деле при тоталитарных, а уж тем более авторитарных режимах время от времени возникают кризисные моменты их ослабления, растерянности властей, когда у людей «доброй воли» появляется возможность, объединившись (это непременное условие), повлиять на положение вплоть до разрушения режима. Так произошло в Чехословакии в 68-м году, и тогда же подобная возможность была и у советских людей. Власти в Кремле находились в большой растерянности (до июля-августа 68-го). Но российская демократическая общественность не смогла воспользоваться кризисным моментом.

Да, прошлое предопределяет в той или иной мере общее направление истории, но всегда остается сектор свободы выбора дальнейшего направления развития. И от того, какое направление берет общество в рамках этого сектора, зависит, как будет ориентирован сектор свободы в следующей кризисной точке. Выбирая последовательно в каждой кризисной точке (в границах сектора свободы) одно и то же склонение, можно в конце концов загнуть «кривую» аж в обратную сторону! Такой, к примеру, процесс наблюдается у нас начиная с 1991—1993 годов.

Для режимов со скудной интеллектуальной основой и лживой природой характерно пристрастие к примитивным и туманным терминам. Прицепятся к этим терминам и мурыжат их до посинения: «культ личности», «ограниченный контингент» (в Афганистане), «реформы», «установление конституционного порядка», «антитеррористическая операция» и т. п. Сейчас вот главное слово-заклинание — «стабилизация». Стабилизация чего — процесса разрушения, разграбления, вымирания, геноцида? Неважно! Главное, что — «стабилизация»! Она как бы ценна сама по себе. А в 68-м году советская пропаганда прицепилась к термину «нормализация». Чуть сюжет кинохроники о Чехословакии, так замелькала «нормализация».

На деле «нормализация» вылилась в тотальную реакцию и деморализацию общества, в усиление угоднических и упаднических настроений. Улетучились последние надежды на какую-то новую «оттепель». Стало ясно, что Советский Союз был и остается «жандармом Восточной Европы».

И люди быстро менялись. Те, которые еще вчера симпатизировали Пражской весне, стали находить в ней пороки или «тяжелые ошибки», а в действиях властей (по «нормализации братской Чехословакии») — рациональное зерно, объективную необходимость.

Осмелели скрытые сталинисты и откровенные карьеристы. Один знакомый журналист, рафинированный интеллигент, говорил мне по поводу вторжения в Чехословакию:

— Теперь все в порядке! Решался вопрос, когда быть войне — в ближайшее время или через 10 лет. В Чехословакии все уже было готово к восстанию и к вторжению войск ФРГ в помощь восставшим.

— Но почему же протестуют европейские компартии? — спросил я.

— Они плохо осведомлены. Поскулят и заткнутся. Как в 39-м году! Куда они денутся?!

Появились после 1968 года и первые оппозиционные русские националисты, а среди евреев — сионисты, думающие о том, как бы уехать в Израиль или через него на Запад. И те и другие существовали, наверное, и раньше, но видно их не было. И те и другие вышли на поверхность в результате деморализации общества, вызванной крушением надежд на демократизацию советского режима.

Под знамя русского национализма перешли писатели-сталинисты. Такие, как И. Шевцов (роман «Тля»), Семанов, Сафронов, Кочетов, Грибачев. Режим находился в глубокой стагнации, утратил былой динамизм. Партийно-государственный аппарат был уже построен и рост его шел гораздо медленнее, чем в довоенные годы. И не было уже сталинского террора, расчищавшего места на верхних этажах власти. Сложился устойчивый слой научной и гуманитарной интеллигенции, и в научном мире все лучшие места были также заняты. В результате на нижних ступенях иерархических лестниц и на подходе к ним начали скапливаться молодые честолюбивые кадры. И среди молодежи, не обремененной способностями, знаниями и излишней нравственностью, но имевшей чистый «пятый пункт», стала набухать ядовитая злоба и намечаться «партийная» программа. Прежде всего виноваты, конечно, евреи: засели везде и русских не пускают. Им помогают гнилые русские интеллигентики, опутанные евреями или продавшиеся им. И все они преклоняются перед растленным Западом. Трусливые же партийные бюрократы разжирели и цацкаются с этими «ревизионистами» и «сионистами». Сталина на них нет!

Разумеется, программа эта и приверженные ей националистские группы складывались не без помощи КГБ и партийных кругов, рассчитывавших, видимо, использовать национализм в своей борьбе за верховную власть.

Из толп, застрявших внизу у подножий карьерных лестниц, рекрутировалась и значительная часть «нормальных» «демократических» диссидентов, в силу каких-либо причин не предрасположенных к национализму. Среди них начались аресты. В Уголовный кодекс были введены статьи против диссидентов (1901, 70 и ряд других).

Мой друг, юрист, работавший в Комиссии законодательных предположений Верховного Совета, рассказал мне поразительную историю. В проекте законодательства против диссидентов, подготовленного в ЦК, стоял даже пункт: «За распространение анекдотов и измышлений, порочащих выдающихся деятелей Советского государства». Маститые юристы из Комиссии законодательных предположений, получив проект на обработку для придания ему юридического лоска, ужаснулись и отправились в ЦК.

— Придется заводить в этом случае, — сказали они авторам проекта, — список «выдающихся деятелей» и придется его публиковать, чтобы люди знали, о ком нельзя анекдоты рассказывать. И придется установить какие-то сроки и порядок пересмотра этого списка, так как, очевидно, некоторые выдающиеся деятели будут время от времени по разным причинам из него выбывать, а другие — прибывать.

Жирнолобые сталинисты в ЦК, как я это себе представляю, бросив подозрительный, недобрый взгляд на юристов, почесали свои крутые затылки и, тяжело вздохнув, вычеркнули пункт об анекдотах из проекта.

Для меня период «нормализации», кроме крушения с книгой и отказа в приеме в Союз писателей, обернулся еще и потерей работы в «Литгазете». Социологическое обследование читателей было закончено, но меня не перевели в штат газеты, как то было договорено. Без всяких объяснений. Редакции освобождались не только от идеологически порочных рукописей, но и от идеологически неблагонадежных писателей и журналистов. Сказалась здесь, наверное, и история с «Почтовым вагоном», из-за которой я, видимо, угодил в черный список КГБ или ЦК.

О том, что мое имя было в таком списке, говорит и тот факт, что мне перестали давать заказы и командировки даже в тех редакциях, с которыми я раньше успешно сотрудничал. В результате положение мое сделалось, мягко говоря, не из веселых.

После потери работы в «Литгазете» я стал форсировать завершение работы над рукописью книги «О самом главном», некоторые фрагменты которой уже знакомы читателю, и закончил ее в 69-м году, перед первой попыткой бегства.

Когда сейчас перечитываешь рукопись, понимаешь, что ничто так не передает атмосферы той жизни и моего положения в ней, как текст этой работы. Приведу здесь введение к рукописи и послесловие к ней.

Введение я даю в сокращении.

«Введение

Итак, впервые в жизни я пишу свободный, неподцензурный текст. И пишу о самом главном: о судьбе России, социализма и человечества, о возможных путях выхода из того апокалипсического тупика, в который завела Россия самое себя и весь мир.

И скажу сразу, больше всего меня пугает барьер непонимания, существующий, очевидно, между Западом и Востоком. Непонимания до конца всего того ужаса, который царит по восточную сторону от «железного занавеса»...

Да и советские люди, по крайней мере большинство, не осознают до конца ужаса своей жизни. Только в отличие от людей Запада они этот ужас чувствуют, но вытесняют из сознания, чтобы не прийти в отчаяние, так как никакой реальной возможности для борьбы они не видят, ни для борьбы, ни для бегства. ...

Всем, кто сомневается или не видит апокалипсического характера «советского» режима, хочу с самого начала попытаться показать и доказать (и потом уже освободить себя от этой работы), что дело обстоит именно так, и что советский режим невозможно очернить по той простой причине, что он на деле чернее любых самых черных и злопыхательских о нем представлений.

Это необычное и странное свойство советского режима является следствием его принципиального отличия от всех самых порочных режимов прошлого. Следствием именно того обстоятельства, что Зло, «дьявольская мысль» дошли здесь до своего конечного совершенства. Прогресс, конечно, и тут еще возможен (и в высшей степени вероятен), но только в количественном отношении. В качественном же, в конструкции — идти дальше некуда: человек при советском режиме до последнего предела лишен всяческих прав и возможностей. Возможностей бороться, защищаться, объединяться, протестовать, даже громко жаловаться. Как при абсолютном нуле у него осталась только одна степень свободы — вращаться вокруг собственной оси!

Власть же соответственно до предела лишена ответственности перед обществом, и в результате лишена возможности делать что-либо кроме зла — в конечном итоге всех своих начинаний и дел.

И для того чтобы понять, увидеть и доказать все это сегодня, уже не надо углубляться в тонкости политэкономии, в конструкцию и механизм режима и не надо обладать гениальной прозорливостью. Достаточно только вдуматься хотя бы в один лишь «простой» и бесспорный факт. Факт этот — существование массового людоедства в СССР. Именно людоедства, ибо никак иначе нельзя назвать истребление до 30 миллионов собственных граждан за 20—25 лет, подавляющее большинство из которых было ни в чем не повинно и предано режиму...

Но слишком трудно человеку осознать до конца всю смертоносную сущность советского режима, слишком она чудовищна: 30 миллионов погибших ни за что ни про что — этот факт просто не проходит по габаритам в наше сознание, как и многие другие подобные факты.

И возникает психологический феномен: сама чудовищность преступлений приводит к их непознаваемости, производит тормозящее действие на сознание. Вот, скажем, плохая торговля, некачественность производства — это понятно, об этом мы думаем, это нас возмущает. Ах, хлеб насущный плохого качества! А то, что он растет на костях злодейски умерщвленных людей — об этом не хочется думать. Ведь совесть у нас все-таки есть, и если думать об этом, то значит и хлеб этот кушать — преступление, и делать что-то надо...

Существует, видимо, феномен непознаваемости предельного зла. Зло, доведенное до предела или близко к тому, обладает свойством маскировать и укреплять самое себя.

Когда Гитлер, Муссолини и их приспешники откровенно нацепляли на себя черепа и кости и так же откровенно исповедывали войну, насилие и смерть, легче было осознать их суть, да и то не все сразу осознали!

А тут серп и молот вместо черепа и костей. И люди живут — работают, любят, разводятся, изобретают, часто полезные вещи, пишут, выступают, спорят, о чем, конечно, можно спорить и что не противоречит очередной кампании. И все это нас усыпляет, порождает иллюзии, надежды.

Но нам еще и оттого трудно осознать предельное выражение зла, что оно всегда состоит из ряда предельных слагаемых, которые маскируют и подкрепляют друг друга. Мы же эти слагаемые невольно расчленяем, исследуем отдельно и не видим причин их особой дьявольской силы. Цемент можно расколоть, железный прут согнуть, а вот когда они один в другом...

Когда западным людям рассказываешь о советской жизни, о какой-нибудь одной ее стороне — обо всем сразу ведь невозможно рассказать — они часто восклицают: «У нас то же самое!». При этом они забывают, что в других-то областях у них не «то же самое». И поэтому упускают из виду «эффект железобетона», а вследствие этого — и степень, количество «того же самого» в Советском Союзе. А количество ведь переходит в качество!..

Многие мыслящие люди в Советском Союзе убеждены, что «советская» власть еще не сказала своего последнего слова, еще не исчерпала всех своих злодейских потенций, в том числе и по отношению к своим врагам — соседям. «Мы форсировали Одер, а вы будете форсировать Атлантический океан!» — сказал как-то при мне двум юношам заместитель главного редактора «Литературной газеты», слывший в Москве либералом...

Не составляет никакого сомнения, что Советский Союз давно бы уже применил атомную бомбу, если был бы способен защититься от ответного удара, как были способны к этому США до конца 50-х годов. Там, где советский режим имеет возможность безнаказанно применять силу, он ее и применяет, не считаясь ни с чем. Венгрия, Чехословакия — достаточно яркие примеры. ...

Мы в Советском Союзе сочувствуем борьбе западных демократов, но одновременно с этим мы часто и проклинаем вас, товарищи западные демократы, за ваше непонимание чудовищности нашего режима. Вы боретесь за права негров, а мы мечтали бы быть на их месте!.. Вы боретесь за невмешательство ваших стран в чужие дела и ходите на свободе, а наши люди сидят в сумасшедших домах лишь за самую мирную попытку протестовать против оккупации Чехословакии. У вас издаются просоветские, коммунистические газеты, а у нас без суда людей сажают в тюрьму за самостоятельное изучение Ленина, как это было в Московском университете!..

В 1917-м году мой отец, вернувшись из Америки в Россию, в Октябрьские дни удостоился чести вручить, по поручению Военно-Революционного комитета большевиков, ультиматум о капитуляции командованию «белых» в Москве. А я живу мечтой дожить до того дня, когда мне или моим единомышленникам предстанет великая честь вручить ультиматум о капитуляции «красным» — красным от крови замученных ими людей».

Таково было настроение, таков накал.

Время размылось в моей памяти. Мне кажется, что я очень долго готовился к бегству, а когда сопоставляешь даты, то выходит, что всего около года. Видимо, время для меня тогда очень уплотнилось.

Бежать я решил из южного Азербайджана в Иран по Каспийскому морю. Из Ирана, как я уже говорил, я думал пробиваться в Англию.

С приближением дня отъезда в Азербайджан в груди разрастался холод страха. И очень жалко было родителей, мучительно было смотреть им в глаза. Жене было легче: ее родители жили тогда в Праге. (Ее отец, напомню, руководил Международным объединением журналистов.) Очень тяжело было прощаться (про себя!) и со старшим сыном, с которым мы тогда хорошо дружили. Грустно было и расставаться с друзьями. Ну и конечно, ужас брал перед неизвестностью, ждавшей нас впереди. И в море, и за границей в Иране, хотя я знал, что Иран не выдавал простых перебежчиков. Но труднее всего было приучить себя к мысли, что возвращения быть не может, не будет. Я продал в букинистический магазин свою небольшую, но дорогую мне библиотеку. Ведь она мне уже не понадобится — возвращения не будет!

Все свои бумаги и предметы, которые я брал в лодку и которые могли выдать истинные наши намерения в случае столкновения с пограничниками, я поместил в полиэтиленовые мешки, чтобы можно было быстро выбросить их в море. Мы, разумеется, намеревались в этом случае говорить, что просто заблудились.

Когда мы прибыли в намеченный пункт — Аляты-Пристань, последний перед запретной пограничной зоной поселок, нас охватил, что называется, тихий ужас. Это был нищий и дикий край. Примитивные жилища с земляными полами и полное отсутствие какого-либо туризма. Мы были там как белые вороны, и местные жители пялили на нас глаза. К счастью, в поселке оказалось несколько русских, «европейских» (!) домов, и в одном из них нам сдали комнату. И стоял этот дом на самом берегу залива! От хозяев мы вскоре узнали, что в открытом море все время штормит и «крейсер», как они говорили, дежурит.

Но мы собрали лодку — мы же туристы, отдыхающие, и надо отдыхать! Стали плавать по заливу, и когда подошли к выходу из залива, увидели, что дело наше, действительно, плохо: в море катили свирепые волны и вдали маячил какой-то военный по профилю кораблик — «крейсер». От наших хозяев я узнал, что спокойных дней на Каспийском море почти не бывает. Позже я прочел, что это море — одно из самых неспокойных из окружающих Советский Союз морей и что в нем очень жесткая, тесная волна. Ведь Каспий — большое озеро.

Несколько дней мы плавали по заливу, подходили к открытой воде и возвращались. Волны не уменьшались. Не помню, в какой из дней мы разобрали лодку, упаковали вещи и отправились в обратный путь. Настроение было хуже некуда! На аэродроме в Баку у меня начались вдруг странные острые боли в животе. Потом выяснилось, что это язва! Такой силы был стресс от неудачи, от того, что все-таки пришлось возвращаться и что попытка оказалась позорно непродуманной.

В Москве, придя в себя, я решил повторить попытку на следующее лето, в 1970 году. На этот раз — с побережья у эстонского города Пярну в Рижском заливе. Плыть собрался к шведскому острову Готланд. Путь до него был большой (много больше, чем от Аляты-Пристани до иранской территории), и я решил обзавестись мотором, чтобы идти на нем большую часть пути. Лишь охраняемый выход из залива намеревался пройти ночью на парусе и веслах. На этот раз я уже заранее выяснил, что в июле Балтийское море обычно спокойно.

Смастерил из брезентового мешка и волейбольных камер поплавок для устойчивости, который крепил сбоку лодки на дубовых рейках. Получилось что-то вроде пироги или катамарана. Купил мотор. Все это, конечно, требовало больших усилий, денег. Но мотор в первую же тренировку заглох, и навсегда! В мастерской мне сказали, что чинить эти моторы невозможно: они, как правило, делаются из бракованных деталей.

Я поехал на завод, располагавшийся, к счастью, под Москвой. Завод авиационных, заметьте, моторов! Лодочные моторы были ширпотребовским приложением к основному производству. Предъявил мотор и сохранившееся у меня удостоверение журналиста «Литературной газеты», плюс старую справку об экспедиции из Географического общества. На заводе засуетились и сменили все бракованные детали на хорошие и при мне провели и специальные испытания мотора. Работал как часы!

Интересно, что в этот момент вновь возник «разнообразный» Жора Владимов. Я как-то приехал к нему домой и через приоткрытую дверь его кабинета увидел... разобранный лодочный мотор! Читатель помнит, что именно Владимов в 1956 году (после подавления венгерской революции и сворачивания «оттепели») заронил во мне мысль, что «впору и лодку готовить».

На столе я заметил также пачку журналов «Катера и яхты». Поинтересовался: новое увлечение? Жора кивнул и стал распространяться о том, что теперь это, мол, остался единственный антисоветский журнал. Цензура на него внимания не обращает, и там в редколлегии собрались отпетые «ревизионисты» (тоже модное было слово в эпоху «нормализации», как сейчас «террористы»). В журнале этом под видом описания путешествий на катерах и яхтах такую крамолу загибают! — объяснял мне Жора. Живописуют наши ужасы, если описывается путешествие в «лагере социализма», или — западные красоты, если рассказ идет о путешествиях за рубежом. И между делом, усмехнулся Жора, даются советы, как безопаснее за бугор уплыть! В косвенной, конечно, форме.

Я спрятал свои загоревшиеся глаза и этак нейтрально попросил у Жоры парочку журналов почитать. И действительно наткнулся на очень важную информацию. В одном из журналов сообщалось, что для предотвращения ночью или в тумане столкновения маленьких, низко сидящих в воде яхт или лодок с кораблем или катером надо укрепить на мачте вашей лодки, на высоте не менее, кажется, двух метров круглый жестяной диск диаметром в полметра, точно уже не помню. В этом случае радар корабля заметит этот диск и вашу лодку!

Эта информация очень приободрила меня, и, как понимает читатель, я не кинулся мастерить такой диск. Нашел я там и еще ряд полезных советов.

Сейчас я не могу понять, почему я так и не спросил Владимова, когда встретился с ним уже в эмиграции, хотел ли он бежать на лодке и пытался ли? Как не спросил и о том, какова была судьба его антисоветской партии, в которую он, как помнит читатель, приглашал меня вступить где-то в конце 50-х годов. В эмиграции мы с ним вскоре резко разошлись и перестали общаться. Владимов приехал в эмиграцию национал-патриотом и пошел в НТС, стал редактором журнала НТС «Грани».

Однако новую попытку побега мне пришлось перенести еще на целый год, так как 1 марта 1970 года на 85-м году жизни скончался мой отец, и я не мог в тот год оставить мать. Тем более что она перенесла тяжелейшую операцию желудка. Его вырезали целиком: он был съеден язвой, которую врачи кремлевской больницы не могли обнаружить на протяжении многих лет все усиливающейся болезни. Отец умер от переживаний за мать — на другой день после операции. Когда мать положили на операцию, то в больницу взяли и отца, на случай какого-либо кризиса из-за волнения. Кремлевская все-таки была больница, гуманная! Но кризис у него тем не менее случился — удар, видимо, инсульт. Он впал в кому и не вышел из нее.

В течение нескольких дней после смерти отца мне пришлось по совету врачей, лечивших мать, скрывать от нее, что отца уже нет. Она была еще очень слаба после тяжелейшей операции. Каждый день, навещая мать, я говорил ей, что папа себя плохо чувствует, потом — еще хуже... Это была для меня сущая пытка.

Наконец я пришел и сказал, что отец умер. Мама вскрикнула и схватилась за меня, обняла, прижалась. «Будем жить?» — вырвалось у нее. «Да», — сказал я нетвердым голосом. Ведь у меня за пазухой лежал камень: неотвратимое решение о бегстве из России.

Прощалась мама с отцом в морге кремлевской больницы, маленьком домике, стоявшем в окружающем больницу сосновом лесу. Нас с ней подвезли к моргу на больничном автобусе. В памяти остался яркий, солнечный мартовский день, высокие сосны, блестящий снег между ними. «Какой красивый!» — воскликнула мать, увидев отца в гробу.

В связи с похоронами я столкнулся с еще одним одиозным проявлением «экзистенции» режима. После смерти отца встал вопрос — где хоронить? Мама надеялась, что отца можно будет похоронить на Новодевичьем кладбище. Но она оставалась в больнице, и все хлопоты легли на меня.

В Литературном фонде ССП, который ведает похоронами писателей, меня уговорили согласиться на кремацию, так как для урны нужно меньше места и легче, мол, будет найти «землю» на кладбище. Я согласился. Но после кремации мне в Литфонде заявили, что Новодевичье кладбище находится в ведении ЦК КПСС, и там осталось мало свободного места, поэтому «похоронный отдел ЦК» не может выделить землю для урны отца, а лишь ячейку в колумбарии — в кладбищенской стене. Мама с гневом отвергла это предложение. «Ну что ж, мы ничего не можем поделать, — сказали в похоронном отделе Литфонда. — Придется хоронить за городом, на одном из новых кладбищ, в городе все кладбища уже закрыты.»

А новые кладбища имеют удивительно унылый вид, плюс полтора-два часа езды с пересадками.

И тут опытные люди мне объяснили, какую роковую ошибку я совершил, согласившись на кремацию. Вас обманули! Если бы у вас на руках был труп отца, они вынуждены были бы найти место. А урна с прахом может стоять на складе в крематории сколько угодно. Пока вы не сдадитесь!

Я взбесился, стал звонить, прорываться к руководителям ССП, в том числе и к «гимнописцу» Михалкову, и они снизошли. Мне сообщили, что Союз писателей выхлопотал место для урны в земле на старом Введенском кладбище, расположенном в городе и находившемся в распоряжении городского Комитета партии. Это бывшее Немецкое кладбище в Бауманском районе Москвы, где в XVIII—XIX веках находилась Немецкая слобода. Кладбище было хорошее, ухоженное, стояло в красивой старой лиственной роще. Я уговорил мать согласиться на это кладбище.

Однако приключения на этом не закончились. Получив соответствующий документ в похоронном отделе Московского горкома КПСС, я поехал на кладбище получать землю и заказывать рытье могилы. Но в конторе кладбища произошло что-то странное. Служащие тщательно, долго читали бумагу из горкома, подозрительно взглядывая на меня. Попросили паспорт. Затем предложили подождать, и одна из сотрудниц куда-то ушла с моими бумагами и паспортом. Появился милиционер, уселся около двери за моей спиной. Пришел главный, видимо, кладбищенский начальник. Начался форменный допрос: как, где и почему я получил разрешение на землю? Потом начальник звонил в похоронный отдел горкома. И только после этого он отдал распоряжение оформлять мой заказ на могилу.

— Вы уж на нас не сердитесь, — сказала служащая, когда начальник вышел. И поведала мне о причине всей этой странной суеты и допроса. Оказывается, незадолго до меня пришел к ним некто с такой же бумажкой из горкома КПСС, оформил заказ, но земельный участок заказчику не понравился. Он дал рабочим хорошую сумму «на лапу», и те вскрыли для него какую-то очень старую немецкую могилу. Выбросили останки, украли памятник и предоставили могилу расторопному клиенту. Прошло некоторое время, и вдруг из ФРГ в Москву впервые прилетели родственники покойника, останки которого были выброшены из могилы. Причем, видимо, влиятельные люди. Не найдя могилы родственника, подняли скандал. Посольство ФРГ поддержало их — и началось! На кладбище прибыла опергруппа КГБ, пошли допросы, арестовали рабочих и служащего конторы. Кого-то из арестованных выпустили, но сняли с работы, кого-то отдали под суд. Незаконного обладателя чужой могилы выкопали, возвратили на место старый памятник. Не знаю уж, что под него подложили.

— Так что вы уж нас извините, — закончила свой рассказ служащая. — Мы такого страху здесь натерпелись, что теперь всех клиентов тщательно проверяем. Ведь оказалось, что тот аферист и бумагу из горкома по блату получил.

Мама все не шла на поправку, и я один присутствовал на прощании с отцом в ЦДЛ. Пришла группка старых друзей отца и матери, в том числе и милейший Иван Иванович Безродный со своей супругой. Никого из писательских «генералов» в зале не было. Под самый конец церемонии вдруг сверху спустился Сергей Михалков, занимавший тогда пост председателя Союза писателей РСФСР, со свитой писательских чиновников. Видимо, кто-то сказал ему, что неудобно все-таки, что у гроба Билль-Белоцерковского нет никого из руководства ССП. Михалков пожал мне руку, сказал дежурные слова соболезнования и тут же удалился — продолжать руководить русской литературой.

Ко мне подошли похоронные рабочие Литфонда и попросили обещанную им сумму денег. Я выдал деньги, и... рабочие исчезли! Они должны были нести гроб в автобус и потом в крематорий. Я растерялся... Но выручил Иван Иванович, еще крепкий человек. Я встал впереди, он подхватил гроб сзади, по бокам поставили старичков-пенсионеров. Вот мы с ним вдвоем и были главной тягловой силой.

Ужасна была моя инфантильность: я не организовал никаких поминок и никогда больше не видел Ивана Ивановича, чего никогда себе не прощу.

В крематории меня ждало еще одно приключение. Когда мы внесли гроб в зал, меня позвали к какому-то окошку и потребовали заполнить анкету! Я написал фамилию и имя отца, дату его рождения и смерти, подписался и пошел к гробу.

— Гражданин! — закричала тетка из окошка. — А национальность!? Вы не указали национальности вашего покойника!

— Еврей! — заорал я в бешенстве. Иван Иванович обнял меня и оттащил от окошка. Сквозь слезы я видел, как гроб уходил в пылающее жерло печи.

Похоронив в земле урну отца, мы с мамой начали долгую войну за памятник, точнее, за камень для памятника. Оказалось, что и камни эти — страшный дефицит, и даже Литфонд Союза писателей должен их дожидаться по несколько лет. Отец умер в 1970 году, а мать — в 1978-м, так и не дождавшись «камня». Он подоспел лишь через год после ее смерти.

Между тем мое финансовое положение становилось все более тяжелым. Я доедал свой гонорар за неизданный сборник рассказов, который я получил, точнее, вырвал у издательства с помощью адвоката. Снова предпринял попытки найти работу. И вновь — безуспешно. Попытался даже пойти работать на химический завод рабочим.

— С высшим образованием, — сказали мне в отделе кадров, — мы вас простым рабочим взять не можем.

И пошутили:

— Советский Союз — не капиталистическая страна, у нас инженеры рабочими не работают!

А работать инженером я не мог: в МГУ нас не готовили к этой профессии, да и после окончания университета прошло уже 18 лет! Для научной работы я по этой причине тоже уже не годился.

Настроение мое в тот период хорошо передает послесловие к рукописи «О самом главном», которую я продолжал между делом доводить, редактировать.

Послесловие

«Вот я и закончил свой «труд жизни» — сгусток моих неотвязных дум, боли, недоумения, мечтаний, ненависти, источник моей гордости, силы и надежды, помогавшей мне оставаться в живых и Человеком в душном и ничтожном, призрачном и самоубийственном существовании. Что она из себя представляет — эта моя работа? Пробьется ли она в мир живых и я — вместе с ней? И какое действие мы произведем? И увижу ль я гибель супостата?

Сколько лучших лет потеряно для настоящей жизни в этом проклятом аду! Но я, как и все, чего-то ждал... Ожидание — это главное, чем живут все в советском аду. Ждут и беду (и она-то приходит), но бессмысленно ждут и чего-то хорошего (даже боясь сказать себе — свободы), на что-то еще надеются. По анекдоту: «Как живете? — С надеждой. — Ну, с этой б... все живут». Живут, ждут и делают все, кроме того что надо было бы и стоило бы делать, задыхаясь от ужаса ничтожных, никому не нужных «дел, делишек, подобия дел» и иссушающих забот.

«Неужели я никогда не добегу до дома, к которому я НЕ бегу?» — гениально определил суть нашей жизни Булат Окуджава. И решусь ли я, и удастся ли мне наконец побежать и добежать?! Совершить чудо воскрешения — вырваться из преисподней в мир живых? Или я и мой крик — эта моя книга, так и не разомкнем тисков кошмара, не пробьем космической толщи небытия, отделяющей нас с нею от живого света? Толщи, под которой бьется на грани отчаяния моя странная, призрачная, почти нереальная жизнь. Будь она проклята и я вместе с нею, если я так и не смогу решиться побежать или хотя бы закричать.

9 апреля 1971 г.»

Вторая попытка бегства сорвалась из-за жены. Напуганная, видимо, первой попыткой, она сознательно или интуитивно тянула время: не брала отпуск, говорила, что из-за срочной работы отпуска ей не дают (она работала в АПН переводчиком с английского — отец устроил!). Увольняться же с работы она не должна была, чтобы в случае задержания пограничниками можно было говорить, что мы не собирались бежать, а заблудились, потеряли направление.

Отпуск жена взяла только в августе, и когда мы приехали в Пярну, там уже начались штормы. Я ходил на метеостанцию местного яхтклуба и не услышал ничего утешительного. Спокойный летний сезон кончился за несколько дней до нашего приезда.

Пришлось вновь возвращаться в Москву несолоно хлебавши. На этот раз я перенес возвращение с тупым безразличием.

У читателя, способного к сопереживанию, может возникнуть очень тяжелый для меня вопрос: как мог я пытаться бежать из страны вскоре после смерти отца, оставляя мать одну? Ответить очень сложно. Видимо, «призрачность» жизни притупляла сознание и чувства.

Осенью 71-го года по возвращении из Пярну я встретился с одним из тогдашних активистов еврейского движения за эмиграцию — Давидом Маркишем, сыном расстрелянного при Сталине еврейского поэта Переца Маркиша. Он рассказал мне о положении с эмиграцией по израильским вызовам, которая началась годом раньше.

Я смутно слышал об этой эмиграции, но полагал, что мне на нее рассчитывать не приходится: вряд ли власти согласятся выпустить на Запад, думал я, сына Билль-Белоцерковского.

Но Маркиш рассказал мне, что уже удалось уехать нескольким людям «с именами» и что у меня тоже есть шансы, хотя придется, наверное, побороться. И я, подумав, передал Маркишу необходимые данные для вызова — на меня, мою семью и на мать. Решил предпринять третью попытку. Разумеется, я не намеревался ехать в Израиль. Я понимал, что моя цель и планы будут там неактуальны.

Маме я ничего не сказал — решил зря не волновать, а дождаться сначала вызова из Израиля. Дойдет ли еще вызов! Я слышал, что советская почта иногда вызовы не доставляла. Но я знал, что мама не поедет. Я уже говорил ей, что думаю об эмиграции. «Вы езжайте, — сказала она. — Тебе здесь жизни нет! А я не могу оставить могилу отца. Да и поздно мне уже. — И добавила: — И уж извини меня, не хочу я жить на вашем иждивении...» Мама не доверяла жене, считала ее холодной и эгоистичной. Однако вызов на нее я все же заказал. Не мог не заказать. А вдруг!

И вызов дошел! Где-то в начале 72-го года.

Однажды, когда мы ужинали — мама, жена, сын и я, — раздался звонок в дверь. Я приоткрыл ее и увидел незнакомую почтальоншу. Сердце у меня екнуло в предчувствии. Глядя на меня с ненавистью, почтальонша протянула мне конверт, длинный, красивый, заграничный. Черные ивритские буквы горели на твердой белой бумаге конверта. «Неужели вызов? Дошел!» — мелькнуло у меня в голове.

Долгие мгновения я не мог вскрыть конверт, стоял, держа его в руках. Наконец решился. В конверте был вызов. И приговор — оставить навсегда прежнюю жизнь, маму, могилу отца, Кратово, Арбат (где мы жили после моего развода с первой женой), родину, постылую и все-таки дорогую, потому что с ней я оставлял свою молодость, свои любови, друзей. И это был приговор отправиться в неизвестность, в другой, чужой мир, хотя, наверное, и прекрасный, но чужой, отправиться навсегда, навечно. Пережить советский режим, вернуться назад не было никакой надежды.

Мама вышла из-за стола и подошла ко мне. «Дай бог вам счастья наконец! Хорошо, что отец уже умер...» — сказала она и обняла меня.

Я продолжал оставаться в своей квартире, с мамой, в том же городе, стране, но белый «слоновой» бумаги конверт и его содержимое уже отделили меня от всего окружающего. Я был тут и не тут, где-то в щели между миром старым и будущим.

Глава 13 1972 год — борьба за визу

Национальный вопрос.

«Переговоры» с Михалковым.

Отречение сына. Голодовка в ЦК.

Обращение об отмене смертной казни.

Арест.

«Генерал Карпов»

1972 год был самым сумасшедшим годом в моей жизни и самым длинным, равным по насыщенности многим обычным годам. Был это, наверное, и самый счастливый год — потому что я жил тогда в атмосфере человеческой солидарности и единения. И была яркая цель — вырваться из «тисков кошмара», и впереди светилась новая жизнь — верилось, что прекрасная. Удалось бы только вырваться!

Солидарность и единение. Если у кого-то шел обыск, то все, кто узнавал об этом, кидались в дом к пострадавшему, чтобы поддержать его морально и мешать обыску. Если сотрудники КГБ не пускали в квартиру, люди проводили всю ночь на лестнице в подъезде, в жару и в мороз. Так же в любую погоду простаивали у зданий суда, если там шел процесс над кем-то из диссидентов, чтобы иметь возможность прокричать несколько слов поддержки подсудимому, когда его будут вводить или выводить из суда.

Когда во время юбилейной сессии и Верховного Совета СССР в сентябре 1972 года меня арестовали, то сына немедленно взяла к себе семья моих товарищей по движению, чтобы у жены были свободные руки. Ей всячески помогали, кормили, когда она возвращалась домой после хождений по приемным различных органов, пытаясь узнать, где находится ее муж и за что он арестован. Власти, как это было тогда принято, заявляли, что ничего не знают о судьбе арестованных.

И все диссиденты были счастливы такой жизнью. Потом это время все так и вспоминали. Большинство этих людей считали себя антикоммунистами, антисоциалистами, антиколлективистами. Ирония, однако, заключалась в том, что счастье доставляло им именно единение с людьми, совместная борьба и взаимопомощь. Все мы жили тогда по идеалам социализма: в свободе (мы были внутренне свободны, как никогда), равенстве и, главное, в братстве. И никакие расхождения во взглядах не сказывались на наших отношениях. Господствовала терпимость к чужим взглядам. Потом-то я понял, что это была целиком заслуга КГБ: под его занесенным кулаком люди жались друг к другу. В подавленном состоянии находились и зависть, и тщеславие, столь распространенные в российском образованном обществе.

Были, конечно, отдельные неприятные типы, у кого-то проглядывали малопривлекательные черточки, но разве можно было обращать на это внимание, когда спасение было лишь в сплоченности!

В тот год я окончательно убедился в правоте своей гипотезы, изложенной в рукописи «О самом главном», гипотезы о том, что «человек нравственно проявляется человеком в самодеятельном объединении с другими людьми для реализации или защиты своих прав и интересов». И что вырос человек из обезьяны не столько благодаря труду, сколько благодаря самодеятельному объединению в эпоху «первобытного коммунизма». Когда же становится необходимо для выживания разъединяться — каждый сам за себя и все друг против друга, — тогда люди снова начинают превращаться в обезьян и хуже того. Поразили меня в этой связи строки Иосифа Бродского:

Шарик обычно стремится в лузу.

Не Конкуренции, но Союзу

принадлежит прекрасное завтра.

(«Речь о пролитом молоке», январь 1967 года)

Здесь я, правда, стою правее Бродского: «Союзу», на мой взгляд, может полностью принадлежать лишь «прекрасное послезавтра», а завтра необходим синтез «Конкуренции» и «Союза». Но в понимании природы человека мы с ним, видимо, очень близки.

Вернусь к событиям. По отношению ко мне власти заняли необычную позицию: мне не давали ни отказа, ни разрешения. Другого подобного примера я не знал. ОВИР молчал, не реагируя на мои напоминания. Но я не унывал.

После подачи заявления в ОВИР на визу мне уже не приходилось опасаться попасть на глаза КГБ, и я быстро втянулся не только в эмиграционное движение, но и в правозащитное. Я сознательно шел на риск, чтобы поставить КГБ перед выбором: либо выпустить меня, либо посадить. Я старался быть максимально активным и как можно больше досаждать КГБ, чтобы вызвать у них желание избавиться от меня.

В противном случае они могли бы мариновать меня (не давать визы на выезд) долгие годы. Я рассчитывал на то, что на арест и суд им будет не очень удобно идти, так как мое дело могло приобрести большую огласку за рубежом.

В то же время я держал втайне свои планы — работать на Западе над идеями синтезного социализма и публиковать мои изыскания на эту тему. Я понимал, что не должен вызывать у КГБ подозрений в том, что могу оказаться на Западе опасным для режима. Я боялся, что если в КГБ узнают о моих планах, то визу я вряд ли получу.

Между тем уже вскоре после отправки мною документов в Израиль для получения вызова в КГБ стало известно об этом. Из Будапешта жене позвонила ее мать и в волнении стала допытываться, неужели мы действительно решили эмигрировать? Отец жены с 1968 года работал в руководстве Международного института журналистики, располагавшегося в Будапеште и выпускавшего, понятное дело, «журналистов в штатском». Он возглавлял там отдел связи с выпускниками института — чистая работа резидента КГБ!

На наивный вопрос жены, откуда ее мать узнала, что мы хотим эмигрировать, она ответила, что отцу об этом сообщили его «старые друзья». И стала умолять, чтобы мы не уезжали, что отец, если мы откажемся от эмиграции, найдет для меня любую самую замечательную работу. Поздновато спохватились! Наша эмиграция, понятное дело, ставила точку в карьере тестя. После нашего выезда он вынужден был уйти на пенсию и вернуться в Советский Союз.

Осуществляя свою «стратегическую» линию, я всячески наращивал давление на власти, на КГБ. Инициировал и составлял различные письма протеста в защиту диссидентов, подвергавшихся репрессиям. Несколько моих писем были подписаны Сахаровым, и я подписывал его обращения.

Сблизился с иностранными корреспондентами, с «коррами», как мы их тогда для краткости называли, и помогал проводить пресс-конференции, часто предоставляя для этого нашу квартиру, благо мама жила на даче. Жена на этих пресс-конференциях работала переводчиком и также переводила (на английский) наши протестные письма и информацию для «корров» о правонарушениях. Поставлял я информацию и в «Хронику текущих событий» — главный орган правозащитного движения.

По просьбе одного из ведущих правозащитников, Юрия Шихановича, я взял шефство над представителями движения крымских татар за возвращение на родину. Знаменитый Мустафа Джемилев со своим спутником даже ночевал в нашей квартире. Это была уже весьма рискованная работа. За крымских татар КГБ могло голову оторвать. В рядах их движения были не сотни, а десятки тысяч людей. Когда татарские активисты принесли мне составленную ими петицию в ООН, чтобы я передал ее надежным «коррам», то это оказался толстый сверток, толщиной с большой батон. Тысячи подписей стояли под петицией! Корреспондент Би-би-си Эрик Демани, с которым я более всего был связан и которому хотел передать петицию, растерялся: как ее вынести? Он привык к правозащитным и «еврейским» письмам, подписи под которыми укладывались на одном листке, и не взял с собой портфеля или сумки. Пришлось снарядить для него большую авоську, набив ее какими-то вещами.

Между прочим, Эрик Демани принял горячее участие в моей судьбе. Узнав, что я хотел бы жить в Англии, он заранее выхлопотал для жены место на Би-би-си, переводчицей в русской службе, а мне через своих друзей подыскал место «спикера», ассистента профессора, на кафедре русского языка и литературы в каком-то университете Лондона с относительно небольшой нагрузкой, чтобы у меня оставалось время для литературной деятельности. Главным добытчиком денег должна была стать жена. Планам этим не суждено было осуществиться из-за рождения дочери в Риме.

Не прошло много времени, как я попал под плотную опеку КГБ. Поражала многочисленность их кадров и их чрезвычайное внимание к нам — до смешного. За мной и за женой постоянно следовали группы сексотов, дежурили у подъезда, сопровождали в городском транспорте. Был такой, к примеру, анекдотический случай. Жена собралась за сыном в детский сад Литфонда, который находился в районе «Аэропорта», далеко от нашего дома на Арбате. Опаздывала и проголосовала машину. Подъехала черная «Волга», жена предложила рубль, шофер не стал торговаться. Но когда машина тронулась, жена заметила, что сзади пристроилась еще одна черная «Волга», в которой сидели «пассажиры». Заметила, и как водитель поглядывал в свое зеркало, не отстала ли та «Волга». Она, конечно, перепугалась, но ничего не случилось — с эскортом проехала через всю Москву до детского сада. Было очень похоже на то, что кадрам КГБ просто делать было нечего.

Со временем у меня и у большинства диссидентов выработалось «шестое чувство» в определении этих кадров. Входишь в одну дверь троллейбуса, а в другую входит пара ничем не приметных граждан, но ты уже знаешь, что это твой «хвост», и они знают, что ты их «вычислил». У подъезда стоит влюбленная парочка. Взгляд на них — и уже ясно, откуда эти любовники! Я не преувеличиваю. Вот, к примеру, что произошло уже в эмиграции, в Италии. Поначалу я, пока не разобрался, поддерживал отношения с НТС, и в Риме меня однажды пригласили на вечеринку к местному резиденту этой «патриотической» организации. Стою, разговариваю с хозяйкой дома, очень милой шведкой, знающей, естественно, русский язык. Она представляет мне гостей — кто есть кто. Заходит новый гость, господин средних лет, и у меня при взгляде на него возникает этакий холодок в животе. Кто это, спрашиваю хозяйку. Это, тихо говорит она, руководитель контрразведки НТС, бывший полковник КГБ (или подполковник, не помню), недавно перебежавший на Запад. Все ясно! Я с благодарностью поглаживаю свой чуткий живот.

Но кадры КГБ не всегда были столь безобидными, как в случае с моей женой. Когда весной того же года в сквере около памятника героям Плевны (т. е. недалеко от ЦК КПСС) собралась толпа активистов еврейского движения за эмиграцию и стала петь еврейские песни, там вскоре появилось множество милиционеров и «людей в штатском», и они учинили форменный погром. «Жиды проклятые, наконец-то мы до вас добрались!» — кричали «штатские», избивая демонстрантов. Одной девушке разорвали рот.

Здесь я хочу затронуть вопрос о моей национальной самоидентификации. В период борьбы за израильскую визу я несколько преувеличивал свое еврейство и не афишировал, что не собираюсь ехать в Израиль. Таковы были правила игры.

На самом же деле я не считал (и не считаю) себя евреем. Еврейского языка, увы, не знаю, нет и знания еврейской культуры. Не прошел я и обряда обрезания, за что очень благодарен моим родителям. Все подобные обряды, включая крещение, я считаю насилием над личностью детей и рудиментом язычества, шаманства. Только став взрослым, человек может сознательно примыкать к какой-либо конфессии (или не примыкать ни к какой). Но вернусь к вопросу об идентификации. Я не считаю себя и обрусевшим евреем. Обрусевшими были мои родители. Но при всем при том я и русским себя не числю. «Пятый пункт» в советском паспорте плюс антисемитизмё значительной части русского населения не позволяют мне представлять себя русским. Я влюблен в русскую классическую литературу, в старинную народную русскую песню (даже удивляюсь, почему она так берет меня за душу?), но русским себя не считаю.

Чтобы не вдаваться каждый раз в долгую «философию», русским говорю, что я — еврей, а евреям, особенно националистичным, — что русский.

Если бы я родился и жил, скажем, в США, то никаких проблем с национальной принадлежностью у меня бы не существовало. Был бы просто американцем, гражданином страны.

Национальный вопрос меня в целом мало волнует. Любой национализм в конечном счете — тупик. У больших народов он опасен, близок к фашизму, у малых — жалок и смешон. В том числе и национализм еврейский. Антисемитизм задевает меня главным образом потому, что ущемляет мое человеческое достоинство и гражданские права, ну и как всякая ложь, как орудие фашизма.

«Фашизм — это ложь, изрекаемая бандитами!» — как гениально просто определил Эрнест Хемингуэй.

Чуждо мне и такое понятие, как национальная гордость. «Наши предки Рим спасли!». Гордиться можно только собственными достижениями детей.

А вот что я считаю достойным внимания, так это вопрос о праве на самоопределение народа и личности. Я — безусловный сторонник такого права, включая право народов на создание собственной государственности, т. е. на выход народа из государства, в которое он ранее был встроен. Там, откуда нет свободного выхода, нет и свободы! Я так это формулирую: «В цивилизованном, демократическом обществе есть только два места, откуда нет свободного выхода: тюрьма и сумасшедший дом!». Россия в этом отношении была и остается «синтезом» того и другого.

Примечательным событием того последнего на родине года стал звонок Сергея Михалкова. Дело в том, что моя первая жена (и мать моего старшего сына), желая помешать моему выезду, не давала мне бумагу для ОВИРа об ее отношении к моему решению эмигрировать, о наличии или отсутствии у нее материальных претензий ко мне. Сделать это она должна была согласно закону, так как с нею оставался мой несовершеннолетний сын. Без такой бумаги ОВИР не принимал заявлений о выдаче разрешения на эмиграцию.

Такую же бумагу должна была дать и моя мать, и она это сделала, написав, что не возражает против моего выезда, хотя она рисковала, что ее после этого могут выбросить из кремлевской больницы.

Ветераны научили меня, как преодолеть сопротивление бывшей жены: надо отправить письмо ее начальнику по работе и потребовать, чтобы он принудил свою подчиненную выполнить требование закона — дать отношение в ОВИР. В противном случае надо пригрозить начальнику, что ты предашь дело огласке в западной прессе. Моя бывшая жена работала тогда в Союзе писателей РСФСР под началом у великого «гимнописца».

Я последовал совету моих товарищей — отправил Михалкову письмо. И вскоре раздался телефонный звонок — я услышал в трубке знакомый, заикающийся голос Сергея Михалкова. Он, нервничая и заикаясь больше обычного, сказал мне, что моя бывшая жена выдаст мне отношение для ОВИРа, и затем, используя отборную «ненормативную лексику», высказал свое отношение к моему желанию эмигрировать. Он был взбешен моим решением и предполагал, видимо, что его брань останется без ответа. И по телефону я ему, конечно, не нашелся что сказать, послушал, послушал и положил трубку. А потом написал ответ, который одновременно пустил в самиздат. Письмо это было аннотировано в «Хронике текущих событий» и вошло в книгу знаменитого тогда корреспондента Би-би-си в СССР Дэвида Бонавия «Саша Толстяк и городской партизан», написанную по впечатлениям от жизни в России. Передавалось письмо и по «вражеским радиоголосам». Приведу его несколько сокращенный текст.

Открытое письмо Председателю правления Союза писателей РСФСР Сергею Михалкову

Своим гневным монологом в разговоре со мной по телефону Вы натолкнули меня на мысль высказаться по поводу моего решения выехать в Израиль.

«Я уверен, — кричали Вы мне, — что услышу ваш голос по «Голосу Израиля»! Вы будете оттуда поливать нас грязью, а я сейчас вас поливаю!». И Вы, действительно, выплеснули на меня ушат подзаборной брани, вполне достойной человека, которого «вырастил Сталин». И вот я решил написать Вам это письмо, чтобы не заставлять Вас долго ждать.

Итак, Вы безмерно возмущены моим решением уехать в Израиль. А чего еще можно было ожидать от Михалкова?! — удивляются многие. И это, конечно, верно. Но все-таки я считаю, нельзя оставлять без ответа подобные вещи. Вдуматься только, человек, причастный ко всему, что породило в стране позор антисемитизма, человек, слагавший гимны Сталину в то время, когда расстреливали писателей, членов антифашистского комитета советских евреев и пытали «врачей-отравителей», имеет сейчас «смелость» возмущаться желанием евреев уехать в свою страну. К этому возмущению поэта Михалкова очень подходят известные слова Михаила Калика: «Соловей, соловей! Слышу топот твоих копыт!»[16].

«Надо было работать, а не тунеядствовать!» — обличали Вы меня по стандартному штампу.

...За Вашим возмущением и оскорблениями угадывается также и Ваше смятение перед тем фактом, что поток людей, добивающихся выезда в Израиль, непрерывно нарастает изо дня в день. Уезжают известные артисты, художники, инженеры, ученые. И в этом ряду мой случай для Вас, как я понимаю, хотя и не очень значителен, но неприятен своей символичностью.

«Вы позорите своего отца! — кричали Вы мне. — Он вернулся из Америки, чтобы участвовать в революции, а вы уезжаете на Запад, чтобы пресмыкаться перед всякой сволочью!».

...Вы помните нашу последнюю встречу в Доме литераторов на похоронах моего отца? Вы выразили мне тогда свое соболезнование и поспешили вернуться к руководству советской литературой, а я с пятью-шестью стариками, друзьями и родственниками отца, провожал его гроб в крематорий. И вот, в крематории меня вызвали к канцелярскому окошку и предложили заполнить очередную анкету. Я написал фамилию отца и вернул бумагу обратно, но... «Национальность?» — потребовали из окошка. Я привык к этому вопросу в анкетах и документах нашей интернациональной страны. Я отвечал на этот вопрос даже в анкете для желающих купаться в бассейне, но тут, в крематории! «Еврей!» — закричал я в окошко. Вот и все, что оказалось необходимым сказать о моем отце у его последней черты.

И я хочу уехать из этой страны, чтобы перестать быть гражданином «пятого сорта». А самое главное, я пришел к выводу, что не могу быть здесь полезным ни самому себе, ни еврейскому, ни русскому народу».

Забегая вперед, хочу заметить, сколько неуважения к людям надо было иметь В.В. Путину, чтобы поручить Михалкову сочинить новый текст гимна! И какую бездну бесстыдства продемонстрировал этот человек, сподобившийся заменить славословие Сталина словами о Боге, хранящем Россию! Один только этот эпизод с гимном говорит о том, какой смердящий режим установился сейчас в стране.

Был еще и другой по-настоящему трагический звонок. Позвонил мне мой старший сын и произнес длинный и гневный монолог о том, что он, узнав о моем намерении эмигрировать, отрекается от меня, ничего от меня принимать не будет и знать меня больше не хочет! Ему было тогда 16 лет. Как я уже говорил, мы с ним очень дружили, ходили вместе в походы, катались на лыжах. Он был не по возрасту умен и глубоко вникал в мои идеи. Учился в математической спецшколе, и именно от него я впервые узнал о еврейской эмиграции: он присутствовал на проводах своих товарищей по школе, уезжавших с родителями в Израиль. Однажды, после того как я рассказал ему о своих приключениях, он заметил, что при такой жизни мне впору было бы и самолет угнать! Он имел в виду нашумевшее тогда дело «самолетчиков», группы «отказников», пытавшихся угнать в Ленинграде самолет и улететь в Швецию, чтобы уже оттуда перебраться в Израиль.

И вот после всего этого — отречение от отца! Потом, когда я уже выехал за границу, сын передал мне через своего друга, что он боялся, как бы моя эмиграция не помешала ему поступить в физтех, где он хотел учиться. Он знал, что мой телефон прослушивается, и говорил для «них». Передал также, что понимает мое решение и сам постарается приехать ко мне после окончания института.

После звонка сына его мать добилась от меня согласия на отказ от отцовства, чтобы сын мог взять фамилию и отчество ее отца. Она поставила это условием выдачи мне упомянутого выше отношения для ОВИРа. С тех пор сын носит незапятнанную фамилию и отчество своего деда.

В целом — кафкианское уродство советской жизни! Ведь моя бывшая жена догадывалась, что в КГБ все равно будут знать об истинном положении дел, но с помощью телефонного отречения и смены отцовства она хотела доказать свою лояльность властям в надежде на снисхождение к сыну.

Я не уверен, что надо было это делать. Не сталинское уже было время, и я не слышал, чтобы кто-нибудь отрекался от уезжающего отца, но и не могу мою бывшую жену осуждать. Как не могу не вспомнить и формулу Иосифа Юзовского: то, что представляется возможным, рано или поздно может оказаться необходимым.

Еще одно проявление «сюра» в этой истории состояло в том, что ректором физтеха в те годы был мой двоюродный брат — академик Олег Михайлович Белоцерковский. Его отец был родным братом моего отца, но мать была русской, и он, соответственно, имел «русский» паспорт и простор для карьеры. Я с ним виделся, наверное, два-три раза в жизни. Он вращался в других, высших сферах и был, на мой взгляд, очень советским человеком. С моим сыном он знаком не был, но на выпускном торжестве, как рассказал мне сын, вручая ему «красный» диплом с отличием (ректоры лично вручали «красные дипломы»), очень долго и внимательно на него смотрел. Он, конечно, — это я говорю, — прекрасно знал от своих кадровиков, кому вручает диплом.

Между прочим, и второй мой двоюродный брат (родной брат академика), Сергей Михайлович Белоцерковский, тоже сделал блестящую карьеру: стал всемирно известным специалистом по аэродинамике, начальником учебной части академии ВВС им. Жуковского в чине генерал-полковника, руководил научной подготовкой первых космонавтов, включая Гагарина. С ним у меня были дружеские отношения. Недавно он, увы, скончался.

С историей моего отказа от отцовства было связано и одно очень теплое событие. Чтобы оформить отказ, я отправился в нотариальную контору. Меня приняла пожилая, провинциальная на вид русская женщина. Выписывая мне справку об отказе, она вдруг негромко (в комнате были еще люди) сказала, чтобы я записал номер акта и передал его сыну. Я уверена, сказала она, что сын ваш подрастет и захочет приехать к вам. И тогда по этому номеру он сможет получить копию акта о вашем отказе от отцовства и доказать с ее помощью, что он ваш сын. И добавила: «Не переживайте! Я уверена, что так будет...».

Откуда такие люди еще берутся?! Рядом с этой женщиной у меня в памяти стоит и та молодая судья, которая в 62-м году храбро остановила попытку моей бывшей жены подвести меня под тунеядца.

В перестройку сын действительно уехал из СССР. В Москве он работал в Институте теоретической физики имени Ландау, выхлопотал научную командировку в США, взял с собой жену и там с моей помощью (я уже имел американское гражданство) и с помощью той самой копии моего отказа от отцовства, которую он захватил с собой из Москвы, получил «грин карту» (право на жительство и гражданство), а потом и американское гражданство. Но отречение, пусть даже и фальшивое, «под запись», смена отцовства и фамилии — все это не проходит даром, остается отчуждение. Ведь все-таки это, как не верти, — предательство!

Летом 1972 года в приемной ЦК КПСС арестовали жену арестованного ранее еврейского активиста Владимира Маркмана из Свердловска. Она пыталась в приемной что-нибудь узнать о судьбе мужа. Дома у нее остались без призора двое детей! Мы с группой активистов движения за свободу эмиграции устроили голодовку протеста в этой же приемной ЦК, что располагалась на Старой площади. Мы требовали освобождения жены Маркмана. Голодовку придумали хитрую: начали ее человек пять-шесть, но каждый день число голодающих увеличивалось на два-три человека, так что к концу недели «протестанты» заполняли уже большую часть приемной. Да еще вокруг нас вертелись сотрудники КГБ в штатском. И каждый день каждый из участников голодовки вручал дежурному по приемной свой личный протест на имя Брежнева. Другие наши товарищи или наши близкие вели постоянное наблюдение за нами: по двое, по трое по очереди дежурили в приемной, сообщая немедленно о любых происшествиях «коррам» — иностранным корреспондентам. Мы целый день проводили в приемной, а ночевали, разбившись на две группы, в двух квартирах. Одна группа ночевала у меня в квартире на Сивцевом Вражке. Так мы делали для того, чтобы «активисты» из КГБ не хватали участников акции поодиночке на их квартирах.

В конце голодовочной недели в приемной появился строгий полковник кремлевской охраны и объявил нам, что мы все будем арестованы, если не прекратим голодовку и снова явимся в приемную на следующий день. Полковник указал и статью, по которой нас будут судить: за антисоветскую деятельность. По этой статье можно было заработать до семи лет лагерей.

На следующий день мы вызвали к приемной всех иностранных «корров», с которыми сотрудничали, а сами разбились на две группы. Одна группа должна была прийти в приемную к открытию, а вторая — в полдень. Это чтобы не облегчать работу КГБ, чтобы нас всех не смогли арестовать в один прием. По жребию мне выпало быть во второй группе. В полдень, собрав в рюкзак какое-то бельишко, я двинулся в приемную ЦК навстречу судьбе. Жена и один наш активист шли сзади метрах в пятидесяти, «прикрывая» меня, чтобы сотрудники КГБ не смогли перехватить меня по пути и потом говорить, что они не знают, куда человек (т. е. я в данном случае) девался.

Когда я вошел в приемную, то увидел там всех наших из первой группы. Ребята широко улыбались: «Ты что, новостей не знаешь!? Анвар Садат (тогдашний президент Египта) сегодня выгоняет из Египта всех советских советников и военных! В Кремле сейчас не до нас! Завтра нас отправят в санаторий!».

В санаторий нас не отправили, но жену Маркмана на следующий день освободили из тюрьмы, и мы прекратили голодовку.

Чрезвычайным событием того года, да и всей моей жизни, стало знакомство с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Но этому я целиком посвящаю следующую главу. Сейчас же отмечу, что по приглашению Сахарова я подписал в сентябре того года два его важных обращения к юбилейной сессии Верховного Совета СССР (тогда отмечалось 50-летие Советского Союза): об отмене смертной казни и об амнистии политзаключенным. И так как тема о смертной казни остается, увы, актуальной, то я хочу по возможности коротко объяснить, какими соображениями я руководствовался, подписывая сахаровское обращение. (Сахаров в своих «Воспоминаниях» отметил, что идея создания обоих обращений принадлежала Татьяне Максимовне Литвиновой, литературному переводчику и дочери сталинского наркома иностранных дел Максима Литвинова.)

Кроме общих соображений: извечная неправедность российского суда и жестокость тогдашних законов, согласно которым смертная казнь могла назначаться за широкий круг преступлений, многие из которых в правовых цивилизованных государствах и преступлениями не признавались, — я считал и считаю, что смертная казнь для преступника может быть или слишком легким наказанием (если речь идет о каком-нибудь изверге), или слишком жестоким, но она всегда чрезвычайно жестокое наказание для людей, связанных с вынесением и исполнением смертного приговора.

Убить (по приказу начальства), оборвать жизнь, превратить в труп только что жившего человека, притом беззащитного, связанного — это ведь едва ли не страшнее, чем самому умереть! Это противоречит природе человека. Как убивший человек будет жить после этого? Только состояние сильного аффекта, когда убийство случается, например, в ожесточенной борьбе при защите своей или другого человека жизни или в бою (за правое дело), может частично защитить психику и личность убивающего. При убийстве же по приговору не помогают никакие ухищрения — вроде казни с помощью кнопок. Нажимающий на кнопку все равно знает, что он делает. Да еще ведь неизбежна и команда конвоиров!.. О том, что им приходится делать, даже думать не хочется, настолько это омерзительно. Один крепко сидевший человек рассказывал мне, как это делается: как тюремщики заходят в камеру к смертнику, хватают его, засовывают ему в рот резиновую грушу-кляп, застегивают наручники, волокут...

К тому же у исполняющих смертный приговор всегда остается сомнение, не произошло ли судебной ошибки, не сфабриковано ли обвинение?

Есть много людей, которые и животных не в состоянии лишить жизни. Я, будучи еще подростком и проходя стадию первобытного человека, мог отрубить голову курице для матери, которая сама этого делать уже не могла, но и тогда было потом очень тяжко, отвратно на душе. И с какой-то поры я почувствовал, что больше не могу убивать животных. А тут — умерщвлять человека!

Не должны мы упускать из виду и то обстоятельство, что среди исполнителей смертных приговоров могут быть психически ущербные люди, склонные к насилию, садизму, убийству, и что их участие в экзекуции может спровоцировать их преступные наклонности.

Таким образом, вынося смертный приговор одному человеку, судьи приговаривают нескольких человек к духовной смерти или к тяжелому психическому увечью.

По сведениям, которыми располагал А.Д. Сахаров, до отмены смертной казни в стране выносилось в год несколько сотен соответствующих приговоров. Точная цифра была засекречена!

Можно было бы сказать: пусть смертную казнь осуществляют те, кто выносит приговор (судьи, прокуроры, присяжные), тогда бы они по крайней мере десять раз подумали, прежде чем вынести смертный приговор, но и их, разумеется, нельзя подставлять под разрушительное воздействие акта убийства.

Не понимать этого, не думать об этом могут лишь те, кто не способен стать на чужое место, в данном случае — на место исполнителей смертной казни. Но в России, увы, у большинства людей такая способность почти полностью атрофирована, что помогает им выживать.

Характерно, что обращение Сахарова не подписал Солженицын. Он объяснил свой отказ, как писал Сахаров, тем, «что это может помешать выполнению тех задач, за которые он чувствовал на себе ответственность».[17]

Отказались подписать обращение и многие ученые, к которым обращался Сахаров. Он упоминает академиков Петра Капицу, Имшенецкого, Лихачева. Никому из них, замечает Сахаров, не угрожал бы в случае подписания арест, увольнение, даже минимальное понижение в должности.

Еще стоит обратить внимание на то позорное для страны обстоятельство, что ровно через 30 лет после сахаровского обращения в «демократической» России Дума повторно обратилась к президенту с призывом снять мораторий на смертную казнь, принятый ради вступления в Совет Европы. Призыв этот, разумеется, был санкционирован администрацией Путина, как то положено в условиях «управляемой демократии». Между прочим, за отмену моратория высказался и «великий гуманист» А. Солженицын! Высказаться ЗА смертную казнь ему ничто не помешало!

Бредовость российской жизни состоит еще и в том, что нынешние призывы к восстановлению смертной казни имеют место в то время, когда смертная казнь фактически уже вовсю применяется, причем без суда и следствия — в Чечне! Там почти каждый день спецподразделения хватают во время «зачисток» чеченских мужчин по подозрению в причастности к боевикам (или даже без оных) и втихую расстреливают. Потом часто трупы продают родственникам.

В конце лета 1972 года в Москву приехал президент США Ричард Никсон. Американские еврейские организации требовали от него, чтобы он поднял на переговорах с Брежневым вопрос о многочисленных «отказниках».

В последний день переговоров в Кремле мне позвонил корреспондент агентства Рейтер Крис Кетлин, очень симпатичный человек, с которым я тесно сотрудничал, и предложил мне срочно встретиться с ним, чтобы рассказать, что в этот день произошло в Кремле. Он был очень взволнован. Оказывается, за предыдущие дни переговоров Никсон ни разу не заговорил с Брежневым о положении советских евреев и «отказников». В последний день на банкете Брежнев не выдержал и сам завел было речь на эту тему, но Никсон остановил его, сказав, что его этот вопрос не интересует.

Кетлин попросил меня рассказать об этом всем диссидентам. «Боюсь, вас ждут теперь тяжелые времена! — сказал Кетлин. — Брежнев получил карт-бланш от Никсона!»

И действительно, положение начало меняться к худшему. Участились аресты и судебные расправы над диссидентами. Был арестован Петр Якир, который всем казался неприкосновенным для КГБ. Шли слухи, что его пытают. Якир скоро сдался (при этом никаких физических пыток на самом деле к нему не применяли) и стал сотрудничать со следствием, давал показания против диссидентов и даже на свою дочь! «Раскололся» и другой арестованный лидер — Виктор Красин.

В Москве диссиденты говорили о том, что власти приняли решение политзаключенных из лагерей больше не выпускать, давать повторные «срока», что в политических лагерях заключенные голодают и что вообще приближается новый 37-й год. В одно из посещений Сахарова я увидел Елену Георгиевну Боннэр, которая только что приехала из Мордовии, где пыталась получить свидание с сидевшим там в лагере «самолетчиком» Эдуардом Кузнецовым (он был первоначально приговорен к расстрелу только за намерение совершить угон!). И она подтвердила, что у заключенных уже наблюдаются признаки дистрофии.

Для желающих эмигрировать по израильским визам власти ввели драконовский закон о выплате огромного налога за высшее образование. Мне, например, за университетское образование, самое дорогое, надо было бы при выезде уплатить 15 тысяч рублей, плюс жена должна была за Институт иностранных языков уплатить 8 тысяч. Надежд достать такие суммы не было у большинства добивавшихся выезда, в том числе и у нас с женой. В то же время мы были против того, чтобы нас выкупали с Запада. Положение, в сущности, стало отчаянным, но люди держались. Очевидно, потому, что были тесно сплочены.

В ту осень, как я уже упоминал, с великой помпой отмечалось 50-летие создания СССР. Девятнадцатого сентября должна была открыться юбилейная сессия Верховного Совета.

В день открытия юбилейной сессии Верховного Совета мы решили провести большую демонстрацию протеста против налога за образование для желающих эмигрировать. Это очень не понравилось властям. В КГБ начали вызывать некоторых известных «отказников» — и стращать. В результате некоторые из них стали отговаривать своих товарищей от демонстрации. Пытались отговаривать и меня. Очень многие, мол, смотрят на меня, как я решу, льстили мне, и я должен поступать ответственно — понимать, что КГБ наверняка предпримет крутые меры и многие демонстранты могут пострадать. Среди «отказников» шли бурные совещания, и большинство приняло решение выходить на демонстрацию. Тогда в КГБ, очевидно, решили арестовать упорствующих лидеров.

Накануне днем я заметил за собой особенно толстый «хвост». Вечером, возвращаясь домой, увидел в подъезде целующуюся парочку «в штатском». В тот же вечер ко мне пришел Юрий Шиханович и сообщил, что заметил около дома оперативную машину ГБ с полным комплектом «пассажиров» и еще двух человек у подъезда. В довершение всего у меня отключили телефон. Мне позвонил активист правозащитного и «еврейского» движения Владимир Гершович, и телефон выключился в момент разговора с ним. «Ну все! — констатировал Шиханович. — Завтра тебя будут брать. Готовься. Машины у подъезда, телефон выключили, это значит — наверняка...» И добавил раздумчиво: «Где разорвется следующий снаряд?». «Следующий» разорвался примерно через две недели под ногами у самого Шихановича! Но, не зная этого, он забрал в тот вечер часть моих бумаг, которые не следовало оставлять дома ввиду возможного при аресте обыска.

Утром, собрав рюкзак с бельем, простившись с женой и сыном (ему было тогда уже восемь лет), я вышел из дома, чтобы ехать к приемной Верховного Совета, находившейся на Манежной площади. Там был назначен сбор демонстрантов. И я очень удивился, нигде не заметив «товарищей из конторы», как мы тогда называли КГБ. «Неужели передумали брать?!» Жена с сыном стояли на лестнице и в окно наблюдали за мной. Я весело помахал им рукой и зашагал к трамвайной остановке. Мы жили тогда в Тушинском районе, в однокомнатной квартире, которую получили, разменяв четырехкомнатную родительскую квартиру в Сивцевом Вражке. (Маме мы выменяли двухкомнатную квартиру на Ленинском проспекте. Мы боялись, как бы ее не стали уплотнять, если она останется одна на Сивцевом Вражке в случае нашего отъезда.)

Когда я шел к остановке, показался и мой трамвай и я потрусил к остановке. И тут услышал тяжелый топот за спиной, оглянулся — подбегали два немолодых мордоворота в штатском. Как я потом жалел, что не припустил от них к трамваю: я был тогда в хорошей форме — никогда бы не догнали! Пришлось бы им ехать за трамваем и брать меня на Манежной площади — большой был бы скандал!

Двое подбежавших схватили меня за руки. «Вадим Владимирович?» — осведомились для порядка. Тут же подъехала черная «Волга». Чекисты впихнули меня на заднее сиденье, в середку, а сами сели по бокам. Тронулись.

— Предъявите ваши документы! Кто вы такие? — потребовал я по «диссидентскому уставу».

— Будто не знаете!

— Не знаю. Может, вы — бандиты!

— Бандиты! В Москве! — делано возмутились мои конвоиры.

Привезли в какие-то комнаты, сдали своим коллегам уже в форме. Я потребовал предъявить ордер прокуратуры на арест. «В свое время получите!» — был ответ. Потребовал допустить к телефону, чтобы домой позвонить. Вновь отговорка. Повезли в какое-то другое место, сдали другим гэбэшникам, и те учинили тщательный обыск, в заключение которого отобрали у меня паспорт, кошелек с деньгами (оформили на деньги какую-то квитанцию!), отобрали очки, платок, пояс и шнурки с ботинок. «Ну, это уже полный арест!» — подумал я. Не задержание в связи с демонстрацией. Я знал от ветеранов, что при задержании на время шнурки и пояс не отбирают.

Потом повезли еще куда-то. Вывели из машины и перегрузили в «черный ворон» (крытый грузовик для перевозки арестованных). Когда я вошел в него и увидел родные лица моих товарищей по борьбе, сразу понял, что это все-таки задержание на время, и кинулся обниматься с друзьями. Они весело гоготали: так же, как я, радовался каждый, кто до меня входил в «воронок» и осознавал, что это превентивный арест.

Всего в тот день захватили 15 человек, которых в КГБ считали лидерами. Мелкими порциями рассовали по подмосковным тюрьмам. Я попал в группу, которую завезли в Волоколамск, в тамошнее сизо — следственный изолятор. Так я в первый и, дай Бог, в последний раз оказался в тюрьме. Запомнилось мне там несколько вещей. Прежде всего, глаза и лица встретивших нас двух надзирательниц, женщин среднего возраста. Очень страшные были лица и глаза, грубые, какие-то нездоровые. Смотрели они на нас с жадным любопытством, с вожделением даже. Шутка ли, живые сионисты! И молодые, смазливые, ухоженные.

Другим шоком были наволочки и простыни — все из черной материи! (Пододеяльников вообще не было.) Черными были и полотенца, и занавеска на «телевизоре», как в тюрьмах называют настенные ящики с полками-клеточками, в которые заключенные кладут свои дневные пайки хлеба и кружки. В течение дня часто смотрят, цел ли хлеб? Отсюда и «телевизор». Среди нас был один парень, уже сидевший за свой сионизм, и он обучал нас всем тюремным премудростям, терминам и правилам.

Очень жестоко окно в камере было снаружи закрыто деревянным щитом — «намордником». Только маленькая щелочка оставалась, и мы часто залезали на табуретку и глядели в нее. Виднелись полоска неба и кусочек купола далекой церкви. Захватывающее было зрелище!

Ударом оказалась и прогулка. Мы ее так ждали, и вдруг нас вывели в тесную бетонную камеру без потолка — «прогулочный дворик». Потолочное отверстие было забрано металлической сеткой, и выше пролегал деревянный мостик, по которому взад-вперед ходил охранник с автоматом, посматривая на нас сверху. В «дворике» том надо было ходить гуськом по кругу — для моциона. Через день-два мы уже привыкли и к такой прогулке и ждали ее с нетерпением.

Человек быстро входит в роль. Два-три дня в тюрьме — и ты уже узник: радуешься кусочку неба, глотку свежего воздуха, пайке хлеба.

Помню пришедшие мне на ум слова, когда я оказался в камере, обращенные к матери: «Вот твой сын и в тюрьму попал!».

Помню еще девушек-арестанток, приносивших нам пищу. Передавая нам через дверное окошко миски с баландой, они заглядывали в камеру, в глаза, улыбались призывно, явственно испытывали сексуальное наслаждение, глядя на нас. Могли бы, так в окошко пролезли...

Просидели мы в этом сизо шесть дней — пока не закончилась юбилейная сессия Верховного Совета СССР. Мы надеялись, что нас выпустят после окончания сессии, но уверены в этом не были: знали, что родные власти непредсказуемы. Однако время проводили очень хорошо: в непрерывных задушевных, откровенных разговорах, рассказах о своей жизни. Тюрьма располагала к откровенности. Шутили — если в стенах есть «жучки», богатый материал получит КГБ!

Питание было ужасное, спали на нарах с тощими матрасиками и такими же подушками, нужду справляли в унитаз без сиденья, расположенный в углу камеры около двери Но все нам было нипочем! Сдружились так, что расставаться не хотелось.

Среди нас был молодой, высокий рыжий красавец — Шапиро, тот, который уже сидел раньше в тюрьме. Сидел за то, что отказался идти в армию, когда ожидал визу в Израиль. В него была влюблена американская еврейка, приезжавшая ранее в СССР и как-то познакомившаяся с ним. Она заочно вышла за него замуж и вела энергичную кампанию за его освобождение и выезд. Я слышал, что когда он, наконец, вырвался, то не захотел с ней жить, и там была какая-то трагедия.

Был среди нас и парень по фамилии Бабель. Он писал рассказы из еврейской жизни и пересылал их в Израиль, где их издавали. Он показывал нам письмо от израильского офицера, который писал, что читает его рассказы своим солдатам на привалах.

В тюрьме я утвердился в мысли, зафиксированной в рукописи «О самом главном», что профессии надзирателя не должно быть в гуманном обществе.

Надзиратели вызывали чувство крайней жалости. Это были сплошь психически искалеченные люди. Поставьте себя на их место: годами, всю жизнь надзирать за содержанием людей в нечеловеческих условиях и иметь дело с преступниками, часто потерявшими человеческий облик! Мысль моя состояла в том, что надзиратели должны служить на срочной основе и время службы должно быть очень коротким. Служба эта может быть и альтернативной службе в армии. Тогда и надзиратели не будут деградировать, и к заключенным будут относиться гуманнее.

За все дни пребывания в сизо нам так и не предъявили никаких документов с основаниями для ареста. В день, когда закончилась юбилейная сессия Верховного Совета, нас стали вызывать из камеры с вещами по одному, не говоря, куда и зачем вызывают. Возвращали отобранные вещи и деньги, и, открыв какую-то дверь на улицу, говорили: идите вниз, через сквер, и там увидите вокзал.

В сквере ждали ребята, выпущенные раньше. Когда все собрались, кто-то сказал: «Посмотрите, а тюрьмы-то нет!».

Мы оглянулись и обомлели. На взгорке, где должна была стоять тюрьма, тянулись обычные двухэтажные провинциальные дома. Кафка! Видимо, тюрьма с ее забором и корпусами была упрятана за домами, и снизу из-под горы не была видна. Какие-то из этих домов, очевидно, принадлежали тюрьме, и через них нас выпустили на свободу. Здесь надо отметить, что не меньше, чем освобождению, радовались мы и тому, что выпустили нас без специальных бесед с чинами из КГБ, как это обычно практиковалось после временных, превентивных задержаний.

Когда я приехал домой, никого в квартире не было. Жена куда-то ушла, а сын, как я уже говорил, находился у «друзей по борьбе». Я хотел позвонить маме, но телефон по-прежнему молчал: все еще был отключен. Но только я успел побриться и принять душ, раздался телефонный звонок. Звонила мама. Позвонила на всякий случай. Жена сказала ей, что после окончания сессии Верховного Совета нас могут выпустить.

И буквально через пару минут после разговора с мамой вновь зазвонил телефон. Низкий, властный мужской голос: «Вадим Владимирович? Здравствуйте! С вами говорят из Московского управления Комитета государственной безопасности». Говоривший представился генералом КГБ Карповым Ярославом Васильевичем. (Имя и отчество запомнил на всю жизнь!) Он сообщил, что у него лежит моя просьба о разрешении на эмиграцию, что мне скоро его могут дать, но в деле есть «некая запятая», и он, Карпов, относясь с большим уважением ко мне, хотел бы прояснить вопрос, чтобы убрать эту «запятую». Короче, приглашал встретиться!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Мы-то радовались, что отделались без подобных бесед. И как был выбран момент: в тюрьме-то я был ко всему готов, а тут — расслабился, возликовал и — как серпом по одному месту! Потом выяснилось, что только я один был удостоен такого звонка.

Поражала и отточенная техника Карпова. Каждое лыко было в строку, каждое слово — рассчитано. На вопрос, когда бы я мог встретиться с ним, я ответил, что только приехал из тюрьмы, из Волоколамска («Ах!» — издал он звук. Он, видите ли, ничего об этом не знал), и должен прийти в себя.

— И сколько времени Вам надо, чтобы «прийти в себя»? — спросил он с тонкой иронией. Не помню, что я ответил, и Карпов предложил встретиться на другой день. Но это было воскресенье! Я указал ему на это. Карпов ответил, что для него это не имеет значения. И у меня похолодело в животе от этой спешки, которая говорила о серьезности моего дела. Я попросил номер его телефона, чтобы позвонить ему, но Карпов воскликнул, зачем мне беспокоиться, он сам мне позвонит. На прощание небрежно бросил, что он надеется, что эти переговоры останутся между нами.

Я кинулся советоваться с диссидентами. Мне сказали, что Карпов — это очень серьезно, что он не ведет мелких дел, что все, кем он занимался, «садились». В частности, он вел дело «самолетчиков» и Якира с Красиным. Неприятно поразила меня история, как Карпов подготовил Красина к «расколу». Карпов сказал ему, что он скоро получит разрешение на эмиграцию, и Красин разрешение действительно получил, и — был взят, арестован тепленьким перед посадкой в самолет!

Одни ветераны советовали мне идти к Карпову: ведь от него же зависит твоя виза. Другие — ходить не советовали: он очень опасен, он переиграет тебя. Я решил дать факту интереса ко мне со стороны Карпова максимальную огласку, видя в этом шанс для себя. Я стал звонить всем моим знакомым «коррам» и рассказывать о Карпове. Рассказывал об этом и звонившим мне время от времени из США и Израиля активистам организаций, помогавшим советским евреям.

Советовался с Сахаровым. Он подтвердил все, что я уже узнал о Карпове, и посоветовал мне готовиться к самому худшему развитию событий, а также рекомендовал поговорить с Шихановичем, которого он очень уважал и у которого был большой опыт общения с чекистами. И Юра Ших, как называли его среди диссидентов, дал мне, возможно, спасительный совет: ни в коем случае «не играть в его (Карпова) игру», не ходить к нему и даже по телефону ни о чем с ним не разговаривать по существу дела. «Если он захочет, он тебя достанет! Но ему почему-то нужно, чтобы ты сам к нему пришел. Не облегчай ему работу! Скажи, что на предмет выезда ты готов говорить лишь с ОВИРом и не намерен вести никаких конфиденциальных переговоров с КГБ».

Когда я сказал Карпову то, что посоветовал мне Шиханович, он удивился: ни на каком конфидансе он не настаивает, просто он уверен, что я сам не захочу распространяться о нашей беседе...

Очень неприятная угроза! Может быть, мелькнула мысль, он узнал о моем сотрудничестве в прошлом с МГБ и хочет меня этим шантажировать?

Еще три раза звонил он мне в самое неожиданное время. И каждый раз, когда я слышал в трубке его голос, холод разливался у меня в груди. Но когда звонил кто-нибудь из моих знакомых, я так радостно приветствовал звонившего, что чувствовал удивление на другом конце провода.

Встретиться с Карповым я упорно отказывался. И в те дни я впервые узнал настоящий страх. До самого отъезда каждый день я «ждал Карпова»: какого-либо вторжения КГБ, провокации, ареста. Только после 10 часов вечера, когда сотрудники КГБ по какому-то неписаному правилу прекращали до утра свою активную деятельность, я несколько оживал.

Люди, жившие в ту эпоху, помнят, какой леденящий ужас наводило ведомство КГБ и его люди. Как и Гестапо в Германии. Все понимали, что люди из КГБ могут сделать с тобой все, что им вздумается. Этот ужас тянулся от массовых арестов, пыток и расстрелов 37-го года.

Я обратил однажды внимание на то, что тротуары возле лубянского управления КГБ всегда были пусты, в то время, как тротуары напротив – переполнены народом. Пешеходы старались держаться подальше от этого здания! Тоже самое можно было наблюдать и около домов ЦК на Старой площади. Когда я, участвуя в голодовке «за Маркмана», переходил улицу к зданию ЦК, чтобы войти в приемную ЦК, я ощущал словно бы уплотнение воздуха, энергетический барьер – барьер страха! который надо было силой преодолевать. А как страшно было, когда ты чувствовал, что за тобой идут! Страх, близкий к панике. Одного нашего товарища, которого сотрудники КГБ в штатском «вели» по городу до самого дома, стало рвать, когда он зашел в свою квартиру. А когда меня однажды допрашивали два сотрудника «органов» с липкими глазами преступников, я в какое-то мгновение не смог совладать с собой и лязгнул зубами от страха, ужасно испугавшись, не заметили ли этого мои «собеседники».

И мы постоянно жались друг к другу, чтобы ослабить тиски страха. Процветали и беспорядочные сексуальные отношения. Над всеми висела секира КГБ, и люди спешили жить, как могли.

Сейчас, вспоминая то время, я с трудом понимаю, как я мог решиться вступить в войну с властью, с КГБ.

В эмиграции знаменитый бывший разведчик КГБ Хохлов (тот, который по приказу Хрущева должен был в Западной Германии убить одного из руководителей НТС, чем-то неугодного Москве, но сдался американцам) прояснил мне «игру» Карпова: он, видимо, хотел попробовать завербовать меня перед выездом и в любом случае — скомпрометировать добровольной беседой с ним, посещением КГБ.

Так подробно я рассказал о Карпове по той причине, что он оказался сложной, крупной (по роли) фигурой и его деятельность причудливо переплелась с линией моей жизни. Мне везло на такие переплетения.

Так вот, в перестройку в «Огоньке» появилась статья некоего пенсионера, отставного полковника КГБ Ярослава Карповича. Да, моего «генерала Карпова»! Звание себе он повышал, очевидно, для устрашения диссидентов. В статье он разыгрывал из себя раскаявшегося человека, уверял, что всегда относился с симпатией к диссидентам и, ведя их дела, старался им помочь. И самое интересное, рассказал в «Огоньке» и в «Литгазете», что в 70-е годы он был представителем НТС в СССР и даже был членом «Руководящего круга» (руководства) этой одиозной «антисоветской организации».[18]

Вожди НТС его вербовали, но вступил он в НТС по указанию своего начальства. Сообщения о своей деятельности для НТС и о руководителях этой организации он готовил для самого Андропова!

Потом по телевидению я видел документальный сюжет о встрече в Москве на Лубянской площади возле «соловецкого камня» (памятника жертвам политических репрессий) двух друзей: одного из лидеров НТС, Артемова, и «моего» Карпова-Карповича, которые вспоминали, как они «боролись» друг с другом. Ну, а члены НТС были в эмиграции моими свирепыми врагами и выпили достаточно моей крови. В особо критические периоды моей с НТС войны его руководители наверняка совещались с Карповичем обо мне. И когда он звонил мне в Москве, он уже был членом высшего руководства НТС. Вот как переплелось!

Осенью 1972 года я попытался избавиться от советского гражданства. Послал соответствующее заявление в Верховный Совет, но получил отказ.

И еще той осенью арестовали Юру Шихановича, глубоко уважаемого мной человека. Арестовали его через несколько часов после того, как мы с ним виделись. «Что-то я сегодня заметил за собою «хвост». К чему бы это?» — сказал он при встрече.

Через несколько часов мне позвонил уже известный читателю Володя Гершович и сообщил, что Ших арестован и у него идет обыск. «Ты куда пропал?» — спросил он, не слыша моего голоса. А у меня голос отнялся. Я понимал, что Шиха арестовали «всерьез и надолго», может быть, навсегда! Так воспринимались тогда аресты. Но я не решился поехать к нему на обыск, как то полагалось для друзей, потому что боялся встретить там Карпова, и помнил, что дал Шихановичу на сохранение мои бумаги, которые теперь должны были оказаться в руках коллег Карпова. Об этом тяжело вспоминать.

При одной из наших последних встреч с Шихановичем, когда мы разговорились с ним о моем желании эмигрировать, он прочел изумительное стихотворение Чичибабина. Название я забыл, но запомнил последние слова:

...остающемуся — надежда,

уходящему — меч!

Однако пора перейти к рассказу о Сахарове.

Глава 14 Сахаров — человек из будущего

«Враг внутри страны номер один — это Андрей Сахаров!»

Юрий Андропов

Сахаров и Солженицын.

Сахаров, Россия и мир.

Меркнущий огонек

Знакомство с Сахаровым было одним из важнейших событий моей жизни, большим счастьем для меня. Идеи и деятельность Сахарова и без прямого контакта с ним наверняка сильно повлияли бы на меня, но личное знакомство и общение дали более глубокую основу для их восприятия, понимания, придали особые краски.

У Фрейда есть понятие «сверх-я». Это то, что закладывается в наше подсознание от образа людей, которых мы любили или очень уважали, чаще всего от образа наших родителей или кого-то из них. «Сверх-я», по Фрейду, хочет видеть нас такими, какими хотели бы видеть любимые и уважаемые нами люди. Так вот, образ Сахарова стал для меня второй составляющей моего «сверх-я», наряду с образом моего отца. Я понял это, когда осознал, что предпринимая какие-либо социально значимые действия или при работе над какими-либо важными публикациями я непроизвольно сверяюсь в глубине сознания: как бы поступил или что бы в этом случае сказал Сахаров?

Мое знакомство с Сахаровым началось с того, что через общих знакомых он пригласил меня подписать составленные им обращения к юбилейной сессии Верховного Совета СССР об амнистии политических заключенных и об отмене смертной казни.

Тогда я впервые очутился на знаменитой сахаровской кухне в его квартире на Земляном Валу. В первый момент Сахаров показался мне человеком суховатым и замкнутым, но это впечатление скоро рассеялось. В дальнейшем, встречаясь с Сахаровым, я не раз поражался тому уважению, с каким он относился к своим собеседникам. Временами становилось даже неловко: возникало ощущение, что Сахаров смотрит на тебя, что называется, снизу вверх.

Удивляло полное отсутствие в нем видимых качеств вождя или борца. Сахаров не «вдохновлял», не поучал, не призывал, не стремился категорично обо всем судить. Он скорее являл собой тип антивождя.

Осенью 1972 года, как уже знает читатель, мною занялся «генерал Карпов», и я пришел к Сахарову посоветоваться, что мне делать.

Сахарова очень испугал мой рассказ о звонках Карпова, он с грустью смотрел на меня и высказал предположение, что дело серьезное. Не пытался меня приободрить, на что я в душе надеялся, и не решился мне ничего посоветовать. Посоветовал только поговорить с Юрием Шихановичем.

Потом Сахаров мягко поддержал совет, данный мне Шихановичем: «Да, наверное, Юра прав. У него большой опыт, он мужественный и умный человек».

Таким был Сахаров, что называется, в «политическом» быту.

И еще один эпизод. Осенью 1972 года, когда палестинские террористы захватили, а потом и убили в Мюнхене группу израильских спортсменов, мы решили организовать митинг около ливанского посольства и вручить на имя посла письмо протеста с требованием убрать с территории Ливана базы палестинских террористов. Я сообщил о митинге Сахарову, и он пообещал прийти.

В назначенный час оповещенные нами люди стали собираться около ливанского посольства. Оно находилось на Садовом кольце напротив образцовского театра кукол. Люди вырастали как из-под земли! В течение нескольких минут собралось около ста человек, по тем временам очень много. Пришли главным образом «отказники» (на эмиграцию по израильским приглашениям) и некоторое число «чистых» диссидентов. И как только пробил назначенный час, из переулков, расположенных по бокам посольства, скорым шагом вышли полчища солдат внутренних войск и охватили плотным кольцом всех собравшихся. За ними из тех же переулков выкатились автобусы. В КГБ, разумеется, знали о нашем митинге и хорошо подготовились. Началась «погрузка» собравшихся в автобусы. Проводилась она с усердием: тех, кто пытался сопротивляться, неслабо били и заламывали руки. Математика с мировым именем, профессора Мойшезона (который был среди подписантов сахаровских обращений в Верховный Совет) протащили мимо меня за ноги — голова его стукалась об асфальт — и закинули в автобус, в котором его приняли солдаты, предусмотрительно там размещенные. Но Сахарова нигде не было видно, и я был этому, конечно, очень рад: не дай бог, и он бы попал под горячую руку чекистам.

Автобусы отвезли всех жаждущих демократии и израильских виз в знаменитый вытрезвитель на Войковской улице. Знаменитый тем, что в него, как правило, отвозили всех задерживаемых участников диссидентских митингов. Среди милиционеров он получил прозвище «еврейского вытрезвителя». Среди диссидентов было много евреев, а среди милиционеров — антисемитов! Нас рассовали по палатам, уставленным кроватями, держали под охраной и под конвоем водили в туалет. Пошел и я в туалет в сопровождении милиционера, и вдруг увидел, что навстречу мне из туалета милиционер выводит Сахарова — «на минуточку», как говорят в Одессе, создателя советской водородной бомбы!

— Андрей Дмитриевич! — кинулся я к нему. — И вы здесь! Как вы... — я запнулся, не зная, как спросить, не попал ли он под горячую руку «блюстителей порядка»? Но Сахаров понял меня и сказал, что он опоздал, и что милиционеры обращались с ним «вполне корректно».

Как я узнал потом, он, опоздав на несколько минут, наткнулся на оцепление, и оказавшиеся рядом, за оцеплением, демонстранты воспроизвели потом замечательный диалог между Сахаровым и офицером милиции, преградившим ему путь.

— Будьте добры, — спросил офицера Сахаров, — скажите, пожалуйста, где здесь ливанское посольство?

— А вам зачем туда надо?

— Я хочу выразить протест против убийства израильских спортсменов в Мюнхене, — ответил Сахаров.

— Тогда вам вон в тот автобус! — показал офицер и знаком велел двум милиционерам «проводить» туда академика.

Диалог этот замечателен был и тем еще, что напоминал знаменитый ответ царя Николая I одному из декабристов, ведшему своих солдат свергать его. Когда декабрист, не узнав в лицо нового императора, в ответ на его вопрос, куда и зачем он идет, ответил, что идет устанавливать Конституцию, Николай находчиво указал ему: «Тогда вам вон на ту площадь!». Площадь была уже окружена верными царю войсками и артиллерией!

Поздно ночью «клиентов» вытрезвителя стали по одному вызывать на допрос. Прибыла целая бригада из КГБ. После допроса нас предупреждали, что в случае дальнейшего участия в подобных противозаконных мероприятиях мы будем привлекаться к суду по какой-то там статье, и выпускали из здания. Однако по традиции все освобожденные дожидались остальных своих товарищей на улице, чтобы в случае задержания кого-либо немедленно поднять тревогу. Когда выпустили меня, перед зданием милиции уже толпилась довольно большая группа освобожденных демонстрантов, в которой выделялась высокая фигура Сахарова. Вместе со всеми он простоял на улице часов до двух ночи, пока не выпустили последнего демонстранта.

О том, что Сахаров не пропускал почти ни одного политического судебного процесса и целыми днями вместе с друзьями и близкими подсудимых в любое время года и в любую погоду простаивал возле закрытых дверей «открытых» процессов, хорошо известно. «Зал переполнен», — обычно говорили охранники. Составлял или подписывал Сахаров и огромное число обращений в защиту преследуемых диссидентов. Приезжал на обыски, чтобы подбадривать обыскиваемых своим присутствием в самые трудные для них первые часы. Чаще всего чекисты не пускали друзей в обыскиваемую квартиру, и им приходилось часами стоять на лестнице. В 1974 году Сахаров даже держал голодовку в защиту Владимира Буковского и ряда других политзаключенных.

При этом известность и заслуги диссидентов не играли для Сахарова никакой роли. Он так или иначе помогал всем, кому мог. А ведь Сахаров имел основания ценить свое время не меньше, чем кто-либо другой. Солженицын, к примеру, не только не приезжал на суды, митинги и обыски, но и не подписывал обращений в защиту преследуемых. Солженицын объяснял это необходимостью не допускать девальвации своего имени и подписи, которые, подразумевалось, нужны были для более важных целей. Анатолий Левитин-Краснов рассказывал мне, как он в 1974 году просил Солженицына подписать обращение в защиту Буковского, находившегося тогда в очень тяжелом положении, и получил отказ с упомянутым выше обоснованием.

Отсутствие элитарного подхода и самоотверженность в поддержке преследуемых представляются мне характерными чертами Сахарова, отличавшими его, увы, от большинства советских диссидентов. Не будь Сахарова, диссидентское движение было бы куда менее заметным и подавлено было бы наверняка значительно раньше, чем это в конце концов случилось.

Валентин Турчин, один из лидеров правозащитного движения в 60—70-х годах, как-то написал, что Сахаров «демонстрирует новую модель поведения, влияние которой огромно и по-настоящему проявится лишь в будущем».

Я совершенно согласен с этим. И теперь уже можно сказать, что влияние Сахарова проявилось прежде всего в развитии международного правозащитного движения, которое, в свою очередь, повлияло на процесс выхода западного мира из эпохи средневековья, в которой он пребывал, по моему убеждению, до 1945 года. (А наша страна — и до сих пор!) Влияние Сахарова, как это ни парадоксально, меньше всего сказалось на советском диссидентстве и почти совсем не отразилось на российско-советском обществе.

Говоря о «модели поведения» Сахарова, надо не забывать (а это часто забывается) и то исключительное обстоятельство, что Сахаров ради исполнения своего долга перед людьми, начиная с протестов против испытания термоядерных бомб, лишился того, чего люди чрезвычайно редко решаются лишиться по собственной воле: возможности эффективно заниматься главным делом жизни — наукой, исключительно высокого, привилегированного положения и своих немалых сбережений, которые он в 1969 году пожертвовал на строительство детских медицинских учреждений, онкологического центра и в Красный Крест. От заседаний с руководителями страны «опуститься» до защиты прав человека! Я лично не припомню подобного прецедента.

Забывается и еще одна важная вещь. Все знают, что Сахаров внес решающий вклад в создание советской водородной бомбы (и некоторые даже ставят ему это в вину!), но мало кто знает или помнит, что Сахаров был и одним из инициаторов «Московского договора» ядерных держав о запрещении ядерных испытаний в трех средах: в атмосфере, под водой и в космосе. Подобные испытания, например, взрыв самой мощной за все времена советской ядерной бомбы на Новой Земле, через радиоактивное загрязнение окружающей среды губили миллионы людей, много больше, чем взрывы атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки вместе взятые. С протестов против таких испытаний и началось отчуждение Сахарова от власти и режима.

Наряду с «моделью поведения» отличают Сахарова, конечно, и его политические взгляды, и стиль их изложения. За любым, даже самым маленьким текстом Сахарова видится гуманный, мудрый и чистый человек. И мягкий, скромный — до самоуничижения. Цитирую наугад: «Я пытался изобразить какой-то идеал»; «Мне по-прежнему совершенно непонятны наши взаимоотношения с Китаем. Ну, а раз непонятно, то лучше бы и не писать» (это о себе, о том, что писал ранее!); «Постепенно я многое перестал понимать...»; «Это, пожалуй, непосильный для меня вопрос».

Но лучше всего гуманизм Сахарова высвечивается в сравнении.

Солженицын, к примеру, призывая к созданию «жертвенной элиты», писал: «Ян Палах сжег себя. Если бы она (эта жертва) была бы не одинокой — она бы сдвинула Чехословакию».[19]

Ян Палах совершил акт самосожжения в 1969 году в знак протеста против оккупации ЧССР войсками СССР и его сателлитов.

Эту мысль в том же сборнике поддерживал и развивал единомышленник Солженицына академик Игорь Шафаревич: «Самое существенное для спасения России может быть сделано лишь на единственном пути — через ЖЕРТВУ! ...Если до готовности к жертве подымутся не только единицы, это очистит души, взрыхлит почву, на которой может взрасти религия. Жертва может дать силы, чтобы преодолеть многие препятствия, стоящие на пути России!».

Сахаров на это отвечал: «Необходимы демократические реформы, затрагивающие все стороны жизни... Нельзя ограничить пути возрождения только религиозной или националистической идеологией. ...Никто не должен рассчитывать на быстрое и универсальное решение великих проблем. Все мы должны набраться терпения и терпимости, соединяя их, однако, со смелостью и последовательностью мысли, но нельзя призывать наших людей, нашу молодежь к жертвам; люди в нашей стране тотально зависимы от государства, и оно проглотит каждого, не поперхнувшись, а что касается жертв, то их уже было более чем достаточно».[20]

«Успех, — говорил Сахаров в интервью газете «Монд»,— может принести лишь совокупность различных видов деятельности. Это и правозащитное движение, и честный труд педагога, крестьянина, рабочего, ученого, и умеренное, но последовательное давление Запада. Это и борьба за права национальных меньшинств и за свободу вероисповедания, за право на эмиграцию и свободного выбора местожительства внутри СССР, это и борьба за свободу творчества. Большое значение имеет и борьба с несправедливостью на предприятиях».

Как видим — другой мир, другая цивилизация. Вновь противостояние людей Света и Тьмы. Кроме всего прочего, утверждение Солженицына (если бы примеру Яна Палаха последовали другие, то это сдвинуло бы Чехословакию...) по сути — просто жестокий бред!

Отметим попутно. Солженицын и Шафаревич заявляют себя постоянно и с гордостью православными христианами, демонстрируя при этом качества, весьма далекие от христианских. Сахаров же не религиозен, но по своему отношению к людям и по своим взглядам он — воплощение лучших идеалов христианства.

Иные люди, признавая это (и на этом основании!), говорят об идеализме Сахарова, наивности, утопизме и т. п., на самом же деле Сахаров был трезвым, но нравственным прагматиком, что хорошо видно и из приведенных выше текстов.

Очень важными для понимания личности Сахарова, его «модели поведения» мне представляются два его поступка, стоящие в стороне от его общественной деятельности.

Первый — это голодовка с требованием предоставить его невестке Елизавете Алексеевой возможность эмигрировать, выехать в США к своему жениху, сыну Елены Боннэр. Голодовка проходила в ноябре-декабре 1981 года и продолжалась 17 дней. Тогда очень многие не поняли и даже осудили эту голодовку, в том числе и некоторые диссиденты: Сахаров, мол, не должен был уделять внимание такому «мелкому» и личному делу и рисковать из за него своим престижем и здоровьем. На Сахарова давили, он получал много неодобрительных писем, в том числе от уважаемых им людей, но остался непреклонен и повел здесь себя вновь как человек, который не может допустить, чтобы из-за него кто-либо страдал. Ведь Е. Алексеева была фактически заложницей в руках КГБ, который таким образом мстил Сахарову и шантажировал его. И для Сахарова было опять же совершенно неважно, какой общественный статус имеет страдающий из-за него человек. Вместе с Сахаровым держала голодовку и Боннэр, и они в конце концов добились победы: Лизу Алексееву выпустили в Америку.

Особенно абсурдной и злой была реакция на эту голодовку со стороны Солженицына. Выступая 11 мая 1983 года на пресс-конференции в Лондоне, он сказал по поводу голодовки Сахарова: «...В декабре 81-го года, последние 10 дней, когда шла самая напряженная подготовка к военному положению в Польше (для разгрома «Солидарности». — В. Б.), мировая пресса все это пропустила, а занята была тем: соединится ли Лиза Алексеева со своим женихом. Этим были все заняты. И так пропустили всю подготовку к военному положению в Польше».

Высмеял голодовку Сахарова и А. Зиновьев.

Очень характерно, что на Западе эта голодовка встретила всеобщее понимание, а Сахаров — поддержку. (Чем и возмущается Солженицын.) Другое отношение к личности, другая цивилизация.

Второй характерный поступок — это пощечина, которую Сахаров дал историку «в штатском» Н.Н. Яковлеву, автору книги «ЦРУ против СССР» и статей, в которых он грязно клеветал на Сахарова и Боннэр. Этот господин, как известно, имел наглость после всех своих писаний прийти к Сахарову, чтобы взять у него интервью. И мягкий, деликатный Сахаров бьет его по лицу (!) и выгоняет из дома. Я преклоняюсь перед Сахаровым за этот его поступок.

Близко к пощечине стоит и отповедь, данная Еленой Георгиевной Боннэр жене Солженицына, и характерная реакция Сахарова на эту отповедь. Случилось это после появления воспоминаний Солженицына «Бодался теленок с дубом», в которых он обвинил Сахарова в предательстве «русского дела». Сахаров, оказывается, «сломал фронт» общей почти уже выигранной битвы, «сдал уже занятые позиции». Это «предательство» заключалось в том, что Сахаров, «уступая воле близких» и «чужим замыслам», замыслам «группы евреев, заботившихся как всегда о своем, чужих этой стране», подписался под их призывом к Конгрессу США добиваться от советских властей свободы эмиграции. А не свободы для русского народа!

Вскоре после публикации «Теленка» Сахаров и Боннэр пришли к Солженицыну по его приглашению для выяснения отношений, но Александра Исаевича дома не оказалось (!) и приняла их его супруга Наталия Светлова. Она стала читать Сахарову нотацию по поводу его якобы пренебрежительного отношения к интересам русского народа.

Елена Георгиевна, «возмущенная обращенной ко мне нотацией, — пишет Сахаров в «Воспоминаниях», — воскликнула:

— На...ть мне на русский народ! Вы ведь тоже манную кашу варите своим детям, а не всему русскому народу».

«Люсины слова о русском народе, — комментирует Сахаров, — в этом доме, быть может, звучали «кощунственно». Но по существу и эмоционально она имела на них право. Всей своей жизнью Люся сама — «русский народ», и как-нибудь она с ним разберется».[21]

Елена Георгиевна Боннэр «по составу крови» на 50% армянка, а на 50 — даже еврейка. Большое мужество и внутреннюю свободу надо иметь, чтобы при таком составе крови сделать такое заявление, да в цитадели великорусского патриотизма! И Сахаров «посмел» сказать о своей жене — «она сама русский народ»! Между прочим, Елена Боннэр, напомню, всю Отечественную войну провела врачом на фронте.

Центральное место в мировоззрении Сахарова принадлежит идее конвергенции социализма и капитализма как в «конечном итоге единственной альтернативе гибели человечества». Формулу эту Сахаров высказывал неоднократно, например в выступлении по поводу присуждения ему премии имени Лео Сциларда (апрель 1983 года).

Многие считают, что идея конвергенции выдвигалась Сахаровым во времена противостояния двух упомянутых укладов, которое-де представлялось Сахарову извечным, что ли. Но это не так.

В программе реформ, предлагаемой им в книге «О стране и мире», первым пунктом стоит: «Полная экономическая, производственная, кадровая и социальная самостоятельность предприятий».

Последний раз о конвергенции Сахаров пишет в 1989 году (незадолго до своей кончины), когда уже было ясно, что противостояние укладов закончилось или идет к концу. И, однако, статья Сахарова «Конвергенция, мирное сосуществование» завершается словами: «Конвергенция является необходимым условием решения глобальных проблем мира, экологии, социальной и геополитической справедливости».[22]

Сахаров пишет, как всегда, просто, а содержание взрывное, сугубо сахаровское. Причем «взрывы» эти сегодня, после 11 сентября 2001 года, звучат особенно сильно.

В этой маленькой и емкой, как все у Сахарова, статье среди прочего есть и такой еще примечательный тезис: «Конвергенция подразумевает отказ и от догматизма капиталистической идеологии ради спасения человечества» (с.15). И опять же, какие взрывные слова: «ради спасения человечества»! Такой серьезной опасностью видится Сахарову капиталистический догматизм. (Наши нынешние либералы убеждены, что догматизм свойственен только социалистической идеологии.)

Словно после 11 сентября сформулирован и тезис о «...необходимости срочных мер внутригосударственного и международного характера для улучшения экологической ситуации и для смягчения проблем «третьего мира»» (с. 14).

Если раньше Сахаров говорил о конвергенции в самом общем виде, не раскрывая конкретного содержания этого понятия, то в этой статье он пишет: «Еще более существенно (для конвергенции) развитие различных форм участия трудящихся в управлении и прибылях» (с. 16). В становлении у него такого понимания я вижу уже и свою лепту: Сахаров до того читал мою работу о синтезной модели социализма и высоко ее оценил.

В связи с этим надо коснуться вопроса, что Сахаров понимает под «конвергенцией». Сближение укладов капитализма и социализма за счет механического соединения черт, элементов обоих укладов или создание качественно нового уклада за счет синтеза определенных черт этих укладов? В 1974 году в отклике на публикацию на Западе моей работы «Третий путь» Сахаров сказал, что видит в ней «некий конкретный аспект здоровой конвергенции»,[23] т. е. создание синтезного уклада он рассматривает как цель и результат процесса «здоровой» конвергенции. Эта формулировка Сахарова, кроме всего прочего, предполагает, что возможна и нездоровая конвергенция! Что мы и видим сейчас в мире и более всего — в России! Спаянность капитала и госвласти или создание гигантских транснациональных монополий, приобретающих многие черты и функции государства.

Характерно, что с идеи конвергенции начал Сахаров свою публицистическую деятельность — имею в виду статью 1968 года «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» — и закончил ею же в 1989 году. Для меня, как понимает читатель, приверженность Сахарова идее конвергенции — очень важное вдохновляющее обстоятельство.

Российские либералы, поющие по памятным дням дифирамбы Сахарову, эти его идеи, разумеется, игнорируют. Помню «круглый стол» на тему конвергенции в начале ельцинских реформ — В. Селюнин, Л. Пияшева и И. Клямкин. С каким сарказмом крушили они эту идею: какие такие есть положительные черты у социализма, которые надо соединять с капитализмом? Чем меньше социализма, тем лучше!

Что теперь осталось от их былого задора?

Важной стороной сахаровского мировоззрения представляется его решительное неприятие всяческого национализма. Он, в частности, отвергал утверждение русских националистов, что коммунизм был привнесен в Россию извне и что русский народ стал его первой и главной жертвой и больше всех других народов Советского Союза страдает от коммунистического режима. Он считал, что большинство людей в Советской России в той или иной мере ответственны за установление и преступления тоталитарного, сталинского режима (коммунистическим этот режим Сахаров, естественно, не называл) и что нерусские народы часто страдали от него много сильнее, чем русские. Сахаров приводил в пример сосланные народы. (А это не только народы Северного Кавказа, но и крымские татары, русские немцы, карелофинны, значительная часть прибалтов, корейцы. Всех даже не упомнишь.) Указывал он и на жестокую эксплуатацию народов советской Средней Азии. В представлении об особой угнетенности именно русского народа Сахаров видел исходную позицию агрессивного национализма. С этой позиции начинают свой путь националисты всех стран и народов, разжигая ненависть и погромные настроения к «угнетателям-инородцам» и соседним народам.

Решительно выступал Сахаров и за право народов на самоопределение «вплоть до отделения» как за неотъемлемое право свободных людей. В упомянутой выше его программе реформ зафиксирована необходимость «законодательного подтверждения права на отделение союзных республик и права на обсуждение вопроса об отделении». В дальнейшем он стал выступать за отказ от сталинского деления республик СССР на разные ранги с правом выхода из Советского Союза лишь у союзных республик. Если бы эта идея Сахарова была реализована, не было бы никаких правовых оснований для удержания в составе РФ Чечни, а в составе Азербайджана — Нагорного Карабаха.

Сахаров, на мой взгляд, стоит последней точкой на линии лучших традиций России, идущих от и через Чаадаева, Герцена, Толстого, Короленко, Чаянова, так же, как и лучших традиций человечества. Не случайно Сахаров называл Альберта Швейцера и Альберта Эйнштейна людьми, способствовавшими формированию его мировоззрения.

«Враг внутри страны номер один — это Андрей Сахаров!» — сказал в 1978 году на Коллегии КГБ Юрий Андропов[24], кумир находящихся ныне у власти его коллег.

И в связи с этим встает вопрос, почему советские правители не выслали Сахарова из страны, как Солженицына, Максимова, Зиновьева и многих других? Ответ, на мой взгляд, очень простой: они понимали, что на Западе он был бы еще опаснее для их режима, чем в стране. В отличие от упомянутых выше деятелей он не стал бы раскалывать политэмиграцию и отталкивать от нее демократическую общественность мира и мог бы стимулировать сильнейшее давление стран Запада на правителей СССР в защиту прав и свобод людей. И эмиграция, и КГБ не смогли бы его блокировать, шельмовать: известность и репутация Сахарова в мире были бы для них непреодолимой преградой.

И еще о личности Сахарова. В его архиве мне встретилось поразительное высказывание: «...Судьба моя была в каком-то смысле исключительной. Не из ложной скромности, а из желания быть точным замечу, что судьба моя оказалась крупнее, чем моя личность. Я лишь старался быть на уровне своей судьбы».

Могут найтись люди, которые увидят в этих словах реалистическую оценку Сахаровым своей личности. Но я решительно с этим не согласен. Это мнение Сахарова в принципе ошибочно. Великая деятельность всегда представляется крупнее личности деятеля, особенно для самих деятелей. Перечитывая роман «Иосиф и его братья» Томаса Манна, мудрейшего человека, я наткнулся на такой фрагмент: «Но до чего же трудно сделать из себя то, для чего ты создан, и подняться до уровня намерений, связываемых с тобой Богом, даже если эти намерения довольно скромны; намерения же, связанные у Бога с Иосифом, были очень даже значительны, и Иосифу ничего не оставалось, как поднатужиться».

Иосифу это удалось, и Сахарову — тоже. Но этого мало. В случае с Сахаровым мы имеем редкий пример, когда личность деятеля оказывается даже крупнее или важнее самой деятельности. Она изнутри освещает ее, согревает и многократно усиливает ее эффективность. Это имел в виду и Валентин Турчин, когда писал о далеко идущем влиянии «модели поведения» Сахарова. Но сам Сахаров этого не мог видеть: это можно увидеть только со стороны.

Тем не менее сегодня Сахаров представляется огоньком, оставшимся за спиной России. И с каждым днем свет этого огонька меркнет: Россия все дальше уходит от обозначенного им пути в сторону, к прошлому, что равносильно — к пропасти.

Сахаров выступал за конвергенцию социализма и капитализма, Россия же, доверив управление собой перекрасившимся номенклатурным коммунистам и их интеллектуальной обслуге, пошла к капитализму, точнее — к «конвергенции» капитализма с бандитизмом, к реформам Гайдара — Чубайса.

Сахаров выступал за передачу верховной власти демократически избранным Советам. Россия же пошла к президентскому самодержавию. Сахаров никогда бы не поддержал конституционный переворот и расстрел Верховного Совета, с чего и началось установление в стране нового самодержавия. (Если кто скажет, что Елена Боннэр поддерживала тогда Ельцина, то я напомню, что она потом решительно и публично признала это своей тяжелой ошибкой!)

Сахаров выступал за свободу самоопределения народов, но никогда бы не поддержал антиправовой путь ликвидации СССР через сговор в Беловежской пуще. Не поддержал бы он, разумеется, и войну в Чечне, ни первую, ни вторую (ставшую следствием первой), как не поддержал и войну в Афганистане.

Сахаров выступал за интеграцию России в сообщество цивилизованных и демократических стран. Россия же сейчас все более отдаляется от этого сообщества, то и дело впадая в антизападную и антиамериканскую истерию.

Наконец, Россия допустила к власти людей той категории, которые были заклятыми врагами Сахарова, пытками сократившими ему жизнь.

Отвернувшись от Сахарова, Россия отвернулась от демократии и цивилизации к авторитаризму и средневековью, от будущего к прошлому.

Часть третья НА ДРУГОЙ ПЛАНЕТЕ

Глава 15 Перелет

В конце октября 72-го года, перед президентскими выборами в США, в ОВИР неожиданно стали вызывать «отказников» и давать разрешения на эмиграцию, да еще и освобождать от налога за образование. Началась так называемая «никсоновская волна».

Еврейские организации в США все-таки, видимо, додавили Никсона, и он тихонько попросил Брежнева помочь ему: выпустить сотню семей «отказников». И коммунист Брежнев решил помочь антикоммунисту Никсону остаться на второй срок.

Люди, получившие разрешение, ходили пьяными от счастья. ОВИР гудел. Со мной получилась совершенно кафкианская история. Я пришел в ОВИР с одним из моих друзей, которого вызвали туда для получения разрешения. Мы с ним ждали, когда его вызовут наверх, на второй этаж, где заседала комиссия во главе с каким-то генералом, выдававшая разрешения. Как вдруг посетители, стоявшие на лестничной площадке второго этажа, стали кричать сверху, что вызывают меня!

Как все это произошло, откуда они знали, что я пришел в ОВИР, я до сих пор не понимаю! Следили, что ли, за мной все время?

Я получил неделю на сборы. Обычно давали месяц. Но из США и из Израиля мне звонили активисты организаций, помогавших советским евреям, и советовали не добиваться продления срока выездной визы, все бросать и немедленно выезжать — до 4 ноября, до президентских выборов в США!

И действительно, после выборов разрешения «отказникам» вновь перестали давать и восстановили выплату налога за высшее образование.

Лететь мы должны были в Вену, а оттуда — в Рим, и уже там хлопотать о визе в Англию. Рим был перевалочным пунктом для эмигрантов из СССР, не желавших ехать в Израиль. В Риме обосновалась американская еврейская организация помощи эмигрантам из СССР, не едущим в Израиль, — «Хаяс».

За неделю надо было провернуть множество дел, обегать пол-Москвы, купить авиабилеты до Вены, сдать квартиру, сдать багаж, организовать проводы для друзей-соратников, ну и главное — получить визы.

Между прочим, за визу (на одного человека) надо было платить 600 рублей, плюс 500 рублей за отказ от советского гражданства. Точнее, за отъем, ибо гражданство отнималось принудительно. Не откажешься от гражданства — не получишь визу. Есенин-Вольпин, отличавшийся особым, математическим юмором, пустил шутку, что взимание пятисот рублей за отказ от советского гражданства — это прорыв к рыночным отношениям, при которых цена определяется спросом. За приобретение гражданства СССР тогда надо было платить всего лишь 50 рублей!

У меня денег для оплаты виз и отказа от гражданства (1100 рублей в сумме на одного человека, а нас было трое!), разумеется, не было. По тем временам это были большие деньги. Работая, к примеру, в «Литгазете», я зарабатывал 110 рублей в месяц. А еще надо было оплатить авиабилеты и выкупить 200 долларов, полагавшихся на семью. Деньги, увы, пришлось опять брать у мамы.

Неделя сборов превратилась в сумасшедший дом. Последние двое суток мы провели в квартире мамы, чтобы побольше побыть с ней перед разлукой. И все это время я помнил о висевшем надо мною Карпове, ждал встречи с ним. С предельной осторожностью я передал одному из самых близких мне «корров», Крису Кетлину, фотопленку моей рукописи «О самом главном».

Самолет наш, австрийской авиакомпании, улетал утром 1 ноября — в последний день действия наших виз. В аэропорт мы приехали одними из первых, задолго до отлета. Однако служащие все время отстраняли нас от входа, пропуская других пассажиров. Мы терпеливо стояли у дверей. И вдруг нам объявили, что посадка закончена: самолет перегружен!

Многих друзей мы провожали, и всякое бывало, но такого оборота еще не было. «Карпов!» — вспыхивает у меня в голове. А ведь завтра кончаются наши визы. Мы заявляем, что готовы лететь безо всяких вещей — не помогает! Мы уговариваем, требуем, возмущаемся — стена! «Самолет перегружен! Вам русским языком говорят!»

Провожавшая толпа боевых друзей, недолго думая, выстраивается сзади нас клином и — три-четыре! — тараном пробивает нас через первый кордон контролеров — во внутренний зал. Но там новый кордон — уже из пограничников и штатских лиц, из тех, что на одно лицо, нам уже хорошо знакомое. Кто-то из провожающих показывает нам на представителя австрийской авиакомпании. Пока смятые контролеры и милиционеры расталкивали моих друзей, чтобы добраться до нас, мы уже около австрийца, и жена по-английски объясняет ему наше положение. Но он в смущении разводит руками. Тогда она просит его взять только меня одного, объясняя, что может случиться со мною... Австриец тяжело вздыхает. Я понимаю, что ему не хочется конфликтовать с советскими властями. Рядом с ним стоит австрийский авиатехник в белом комбинезоне, простой, молодой, круглолицый парень. Он явно горячо болеет за нас, что-то по-немецки говорит представителю. И тот не выдерживает. Решительно идет к советскому начальству. Там разгорается спор. И вдруг австриец почти бежит ко мне, хватает меня за руку и тянет за собой. Друзья толкают меня в спину: «Иди! Не смей оставаться! Жену с сыном выпустят, они прилетят потом...»

И вот я уже за вторым кордоном. Смотрю оттуда на сына и жену, оставшихся на «той стороне». Мелькает мысль, что я вижу их в последний раз. Зреет желание броситься обратно. Кидаю отчаянный взгляд на австрийского представителя. И вдруг он снова врезается в гущу советского начальства. Тянутся бесконечные мгновения. И я вижу, что он тащит за руки через толпу военных и штатских жену и сына!

Лихорадочный, короткий обыск: вещей ведь у нас нет. Только пара ручных сумок. Мстя, видимо, за наш прорыв, у меня забирают телефонную книжку и старинные отцовские золотые часы. Но кто-то уже из советских низших служащих сочувственно шепчет: «Бегите! Скорее!». И мы, помахав матери и друзьям, схватив сына за руки, бежим вслед за австрийским техником. Выбегаем из помещения, бежим по асфальту летного поля. Никогда не забыть мне этого последнего бега по родной земле!

Пассажирский трап уже отдан, и мы поднимаемся в самолет по трапу, ведущему в кабину летчиков.

И вот мы в самолете — сразу же за нами задраивают дверь — в другом мире: светлом, теплом, спокойном. Жена падает в кресло, и нервы у нее не выдерживают — слезы катятся по лицу. А кругом не по-нашему одетые люди, с не по-нашему мирными лицами, мягко, добро, но ненавязчиво улыбаются нам. По внутреннему радио объявляют по-немецки и по-английски: «Мы просим извинения за непредвиденную задержку самолета. Мы надеемся на ваше понимание особого обстоятельства, приведшего к задержке». Потом мы узнали, что ранее пассажирам объявляли об этом «особом обстоятельстве» — это были мы! Австрийский представитель ради нас задерживал вылет самолета! Так мы первый раз познакомились с западными людьми и с Западом еще на советской земле.

— Это был Карпов? — спросила жена, когда пришла немного в себя.

— Нет, — ответил я. — Если бы это был Карпов, то меня, по крайней мере, не было бы сейчас здесь! Это был Павел Порфирьевич! Через своих «старых друзей», он, по всей видимости, хотел отрезать тебя, оставить в Москве.

Впоследствии мое предположение подтвердилось. Когда уже из Рима жена по телефону связалась со своей матерью, та стала неистово выспрашивать ее, как нам удалось улететь? И у нее даже вырвалось: «улететь всем вместе»! Ерофеев хотел, видимо, оставить дочь с внуком в Союзе, а потом попытаться уломать ее отказаться от эмиграции и от меня. Подобный прецедент уже был: какой-то генерал КГБ или МВД сумел задержать дочь, отсечь от мужа в аэропорту, а потом ее начали уговаривать развестись с мужем, подбросили даже фотографии мужа с любовницей. Не помню, чем это кончилось.

Где-то в середине полета, когда мы, видимо, пролетали над границей, какая-то рука, отодвинув все в сторону, сжала сердце тоской. Предчувствием одиночества, чужбины, безвозвратности — и ощущением, что я больше никогда не увижу мать.

Глава 16 Вена — Рим

Вена. Белла Италия.

Знакомство с эмиграцией.

Иржи Пеликан.

Конгресс «Третьего пути».

На «Свободе». Эмигрантская мозаика.

«Прошлое и будущее»

И вот мы в Вене, в венском аэропорту. Впервые — за границей! «За границей» — какие это были для советских людей волшебные и пугающие слова, почти то же самое, что на другой планете. И это действительно была другая планета. Свет, уют, чистота, отсутствие людских толп с напряженными, хмурыми лицами, сверкающие бары без очередей, многоцветье рекламы, служащие в красивой, разнообразной униформе с лицами профессоров или киноартистов, спокойные, уверенные, приветливые. Мы с женой еще озирались, подавленные увиденным, как вдруг наш восьмилетний сын нашел точные слова для самого первого нашего общего впечатления: «А правда, папа, здесь гораздо спокойнее, чем в Москве?».

Да, это было самое главное — ощущение спокойствия и безопасности, слитые вместе. И это ощущение, к слову, не оставляет меня и сейчас, когда я прилетаю в Мюнхен из Москвы.

В здании аэропорта нас встретил израильский представитель, говоривший на ломаном русском с польским акцентом. И вскоре мы в автобусе уже ехали в знаменитый замок Шенау под Веной — сортировочный пункт для прибывающих из Советского Союза эмигрантов. Двигаясь по городу, автобус проехал мимо автосалона. Все впервые увидели это чудо: стеклянные стены и за ними сверкающие иномарки. В автобусе нашелся шутник: «К празднику выкинули!». Мы прилетели в Вену 1 ноября, через шесть дней — годовщина «Великой Октябрьской социалистической революции».

Шоссе запомнилось мягким оранжевым светом, широтой, удивительно гладким покрытием. Мы не ехали — продолжали лететь. Но главным был — оранжевый свет над шоссе. После мертвящего бело-синего неона на московских улицах этот свет более всего создавал ощущение, что ты на другой планете. И сейчас я вспоминаю ту поездку как один из самых счастливых моментов в моей жизни. Широкое гладкое шоссе под оранжевым светом вело, казалось, в новую, прекрасную, свободную, богатую смыслом жизнь. На деле оказалось далеко не так: меня ждала впереди и старая жизнь — в эмигрантском (российском) сообществе! — но «оранжевое воспоминание» от этого сделалось, пожалуй, еще более щемящим, каким всегда бывает воспоминание о чем-то несбывшемся.

От замка Шенау у меня осталось в памяти несколько ярких впечатлений. Прибыли мы туда вечером, и в темноте ничего уже толком не видели. А утром я первым делом, еще до завтрака, пошел осматриваться. Утро, несмотря на начало ноября, выдалось солнечное и очень теплое, и замок оказался самым настоящим: со старинными стенами, рвами, башнями, внутренними дворами. Переходя из одного двора в другой, я вдруг увидел австрийских солдат. Они сидели вокруг длинного тесового стола на скамьях и завтракали. Это были, я понял, наши охранники. Впервые в жизни увидел иностранных, «вражеских» солдат, которые теперь меня защищали!

Солдаты эти были совершенно непривычными: розовощекими, мирными и в то же время интеллигентными крестьянскими парнями. (Сочетание неправдоподобное? — только для россиян!) Чем-то они напоминали того австрийского механика, который болел за нас в московском аэропорту. Солдаты добродушно и неспешно разговаривали, смеялись чему-то, уписывая яйца и колбасу, на столе стояли термосы с кофе. Автоматы лежали между ними на скамьях. И было трудно представить, что эти парни способны в кого-нибудь стрелять и сами погибать под пулями, и что это их отцы завоевали почти всю Европу от Испании до Москвы и Северного Кавказа, убивая при этом множество людей на своем пути и сами погибая. Потом, оказавшись в Германии, я понял, что за послевоенное время выросло новое поколение немцев и австрийцев, имеющих мало общего со своими соотечественниками гитлеровской эпохи. Судя по старым фотографиям и кинохронике, немцы и австрийцы того времени даже внешне отличались от нынешних. Лица, глаза тех, как правило, были какими-то сухими, стандартными, серыми.

Охрана замка Шенау, как я потом узнал, была организована не случайно. Незадолго до нашего приезда на автобус с эмигрантами было совершено нападение группы палестинских террористов, несколько человек было ранено. И в замке-то нас держали, чтобы легче было охранять!

Другое яркое впечатление. После завтрака к нашей группе подошел раввин с бело-голубым платком на плечах и пригласил всех, кто хочет, в молельную комнату — сотворить утреннюю молитву. И многие пошли — недавно сдавшие партбилеты члены партии, комсомольцы и «беспартийные коммунисты». Двойственное чувство вызвала у меня эта картина. С одной стороны, конечно, свобода, бля! А с другой — нового вида партсобрание!

И еще одним запомнившимся событием была беседа с представителем израильского «Шинбета», знаменитой израильской разведки. Когда я сказал администрации замка, представителям «Сохнута» (Министерство абсорбции Израиля), что не хочу ехать в Израиль, мне ответили, что в этом случае я должен переговорить с представителем «Шинбета». Так прямо и сказали: «Шинбета»! Представитель этот оказался добродушным средних лет человеком, говорившим по-русски с каким-то славянским акцентом. Он пригласил меня прокатиться до ближайшего кафе и там «спокойно побеседовать». Я согласился, но с неприятным чувством. Даже демонстративно, при шинбетовце подошел к жене и сообщил о приглашении. Здорово запугало нас родное ГБ, теперь стыдно вспоминать о своей трусости. «Агент «Шинбета»», едва заметно усмехнувшись, успокоил мою жену: «Мы, я думаю, ненадолго!». Для него моя реакция, очевидно, не была внове. Мы выехали из замка на шоссе и вскоре остановились около придорожного кафе. Официантка, красивая, опять же крестьянского типа девушка в расшитом платье с широкой длинной юбкой подала нам по чашке кофе с рогаликами, кубиками масла и медом. Рогалики эти, я потом узнал, были знаменитыми французскими круассанами!

Я повторил шинбетовцу, что хочу ехать в Италию, в Рим, а потом — в Англию, объяснил откровенно — почему. Из-за своих политических интересов. О том, что жена русская, говорить не стал: уже знал, что это не было существенно. Многие смешанные семьи уехали в Израиль, нормально там устроились и жили. Шинбетовец меня прекрасно понял, не отговаривал, только сказал с легким-легким упреком, что в Израиле уже известно мое имя как одного из «смелых активистов еврейского (он тут чуть нажал) движения».

И оказалось, что я не первый у него такой «клиент». «Вы, наверное, к Юрию Штейну едете, родственнику Солженицына! — щегольнул сотрудник «Шинбета» своей профессиональной осведомленностью, действительно, меня немного этим удивив. — Я с ним знаком, хороший парень! Передавайте ему привет от меня!».

Мы с шинбетовцем еще немного поговорили о положении в Советском Союзе, и он отвез меня в замок. Контраст с советскими реалиями и с КГБ был, конечно, впечатляющим.

В Шенау мы пробыли два дня, потом несколько дней прожили в Вене в пансионе, куда нас поместила американская организация «Хаяс», взявшая нас под опеку и на содержание, как и всех, кто не ехал в Израиль. Интересно, что финансировал «Хаяс» знаменитый американский еврейский фонд «Джойнт». Тот самый, который финансировал создание еврейских сельскохозяйственных кооперативов в Крыму в начале 20-х годов, за что удостоился благодарности от Ленина, а при Сталине, в 50-е годы, был объявлен антисоветской сионистской организацией, филиалом ЦРУ, за связь с которой сажали и расстреливали людей, евреев, при том что никакой связи на деле, разумеется, не существовало.

Вена мне представилась чопорной, стерильно чистой, немного даже сонной. Витрины, товары в магазинах подавляли своей роскошью. И в Вене я впервые столкнулся с неожиданным психологическим феноменом. Раньше, приезжая в новые области, особенно в западные, «заграничные» (Прибалтика, Закарпатье), я остро воспринимал их новизну и наслаждался этим, представлял себе, как там жили люди раньше. А теперь, попав на настоящий Запад, я вдруг перестал испытывать радость и наслаждение от новизны. Я перестал ее остро ощущать, словно между мною и окружающим миром появилась какая-то пелена. И мир за этой пеленой (тоски? отчужденности?) потерял свои краски, или они очень потускнели. Давило ощущение, что это все чужое и чужим останется. И это происходило только из-за того, что я не имел возможности вернуться на родину, не был ни туристом, ни гостем, а был эмигрантом, до которого никому нет дела, как до нищего. Отсутствие хорошего знания какого-либо западного языка еще больше усиливало эту «пелену» отчуждения.

В венском «Хаясе» произошла неожиданная встреча с семьей эмигрантов из Москвы, в которой было двое детей — сын и дочь. Сын, юноша лет шестнадцати, услышав мою фамилию, подошел ко мне и сказал, что он учился в Москве в одной школе и в одном классе с моим старшим сыном Сергеем, который просил его разыскать меня и сообщить, что он отрекался от меня по телефону для прослушивателей из КГБ, чтобы эта организация не помешала ему поступить в физтех, но что он понимает меня, любит и постарается приехать ко мне после окончания учебы. Я был, разумеется, счастлив это услышать.

Потом мы подружились с этой семьей. Глава семьи, крупный инженер-энергетик, был очень славным человеком, литовским евреем с удивительно необычными и красивыми именем и фамилией: Эзра Иодидио. Его родители выехали в начале войны в Россию, в Москву, где он после этого учился и жил.

Когда набралась приличная группа эмигрантских семей, желавших ехать в Америку, сотрудники «Хаяса» посадили нас в поезд, шедший в Рим. Днем мы ехали через Альпы, не отрывались от окон, но по Италии проезжали ночью и в Рим прибыли утром.

Рим поразил полным контрастом с Веной. Вышли мы на привокзальную площадь, и сразу почувствовали вокруг легкую и светлую атмосферу, что-то похожее на Грузию. В Риме были такие же, как и в Вене, изобильные витрины, а люди были одеты, пожалуй, даже лучше, ярче, но все вокруг было как-то проще, раскованнее, даже по-родному безалаберно. Живее были лица, громче речь, много толчеи, хватало и мусора. Ну и тепло и солнечно было, как весной, хотя на дворе стоял ноябрь. И это первое общее ощущение простоты, открытости, теплоты не ослабло со временем. Но и в Италии сохранялась пелена отчужденности, хотя она ощущалась там не столь болезненно, как в Австрии.

При выходе с вокзала в город произошел поразительный инцидент. Мы увидели вокруг много полиции и полицейских автобусов, и встречавшие нас служащие римского «Хаяса» объяснили, что в городе забастовка транспорта, и поэтому мы должны подождать, пока приедет хаясовский автобус. И тут я вдруг услышал, как приехавшие с нами эмигранты начали возмущаться: «С жиру бесятся! Коммунисты все! Злоупотребляют свободой, их бы в Советский Союз!» и т. п. Я что-то сказал, если бы, мол, они не бастовали, то и жили бы как в СССР, но на меня посмотрели с удивлением, как на дурачка. В мое сердце тогда закрался ужас. В России все стенали: нет свободы! а тут — «злоупотребляют свободой»! И это только сойдя с поезда и ничего не зная о стране, о положении и требованиях забастовщиков! Комментировать такое я просто не в состоянии, тут бездна открылась, бездна эгоизма, от которого гибнет Россия!

В Риме мы прожили 11 месяцев — огромное время, и Италия стала моей второй родиной. Когда я попадаю в Италию, то испытываю настоящую ностальгию.

Первую неделю мы, как и в Вене, жили в пансионате, а потом, закончив оформление в «Хаясе», переехали в квартиру, где еще жили Штейны. Квартира их находилась в маленьком рабочем предместье Рима — Витинии. Великолепная была двухкомнатная квартира, с большими светлыми комнатами, балконом, большой кухней и ванной. От «Хаяса» мы получили деньги на оплату квартиры плюс деньги на питание. Потом мы поняли, что по западным меркам это было немного, но нам вполне хватало. Питались мы лучше, чем в Москве. Кроме того, для эмигрантов были организованы бесплатные курсы английского языка.

В Нью-Йорке, где я начал работать на «Свободе», я стал вести серию передач «Первые впечатления», и, естественно, одними из первых были передачи об Италии. Приведу здесь в сокращении текст передачи, которую я назвал: «Италия и итальянки».

«На мой взгляд, кроме общего благорасположения итальянцев, есть и еще одна серьезная причина, почему так приятно жить в Италии — это обилие красивых женщин, умеющих к тому же красиво одеваться и красиво себя держать. Я бы даже сказал, что в Италии слишком много красивых женщин, если бы тут имело смысл понятие «слишком». Может быть, строго говоря, по-настоящему красивых женщин в Италии не так уж много, как кажется, но я не признаю в этом деле «строгого суда». По мне самая волнующая красота — именно «кажущаяся»...

Интересно, что если мужчины в Италии держатся очень просто и мягко, то женщины заметно более строги. Но в этой их строгости нет и следа чванства или этакого презрительного, кислого взгляда на мир и на людей, характерного порой для красивых женщин там, где их мало. Когда с каким-нибудь вопросом обращаешься к итальянке, хоть самой раскрасивой, она не смотрит на тебя надменно, а улыбается так же душевно и доверчиво, как и итальянские мужчины.

И как итальянки танцуют! Дух захватывает, сколько остроты, выразительности, свободы! Чтобы так танцевать, надо так жить. Танцевать, что называется, с пеленок. И в известном смысле, видимо, так оно и есть. На первом этаже дома, в котором мы жили, размещалась начальная школа. Двери ее были постоянно распахнуты. Однажды, помню, я заглянул внутрь во время перемены, привлеченный веселой музыкой и топотом. Оказалось — вся школа плясала! Начиная от малышей-первоклассников. Просто так, от избытка сил и хорошего настроения. И вместе с учениками танцевали их учительницы. Две молодые, очаровательные и гордые итальянки. Я работал в свое время учителем и хорошо понимаю, что все это значит.

Между прочим, эти две молодые учительницы приезжали в школу на своих маленьких, вертких «фиатах». И если одна из них была в брюках, то другая обязательно в мини. Я недоумевал: сговариваются они, что ли? Часто они уезжали из школы на больших машинах, за рулем которых сидели мужчины.

Италия давно уже стала автомобильной страной, и итальянцы любят проводить свидания в своих машинах. Если бы не это обстоятельство, то влюбленных парочек на улицах Италии было бы, наверное, больше, чем одиноких прохожих.

Запомнилась мне в этой связи живописная символическая картина. Сразу за нашей Витинией, раскинувшейся на гряде высоких холмов, пролегала долина небольшой речушки. Внизу, у подножия этих холмов, сохранилась старая, времен Второй мировой войны, созданная фашистами фортификационная линия. Всюду угадывались следы окопов, склоны холмов были утыканы вросшими в землю массивными дотами, каких я не видел и под Москвой, — каждый с метровыми железобетонными стенами и парой черных амбразур. Издали эти доты напоминали проломленные черепа. Во многих из них зияли трещины и дыры, образовавшиеся, видимо, в результате попадания снарядов огромной силы. И мерещилось, что внутри их обязательно должны тлеть кости и черепа убитых солдат.

С противоположной стороны долины к реке спускались открытые пологие холмы, и тоже легко было себе представить, как страшно было наступать американцам с этих холмов под огнем многочисленных дотов. Но теперь в них живут летучие мыши, которые в сумерках носятся над улочками и дворами Витинии. А на доты в любой день и в любое время года, задолго до сумерек, наступают легковые машины итальянцев из Рима и окрестностей! По гребню холмов проходило шоссе, и машины съезжали с него прямо на траву. Медленно, переваливаясь, как танки, и маскируясь в складках местности, ползли они вниз по склонам — на Витинию. И вдруг замирали кто где, словно подбитые невидимыми снарядами. К вечеру, особенно по воскресным дням, все склоны были уже усеяны такими «подбитыми» машинами. А доты, забытые, никому не нужные, казалось, с немым отчаянием смотрели на них пустыми, черными глазницами своих бойниц.

Стекла машин, правда, тоже были черны, но то была уже совсем другая чернота — живая, сродни той, что жила в прекрасных глазах прекрасных итальянок».

Вслед за первыми впечатлениями со временем пришло более детальное знакомство с Италией, и стало ясно, что в Италии много бедности. На окраинах больших городов, в маленьких городках и в сельской местности дома стояли хоть и живописные, но облупившиеся, словно их никогда не ремонтировали.

Особенно поразила бедностью южная Италия. В Неаполе я впервые увидел трущобы: кварталы грязных, разваливающихся домов с уже совершенно нищими жителями. Забегая вперед, скажу, что потом, живя в Германии, я много раз оказывался в южной Италии, в том числе и на Сицилии, где трущоб в городах особенно много, и положение не менялось. Рыночная система не действует! Северная Италия — развитая страна, а южная — «развивающаяся», т. е. стоящая на месте. Сейчас, как известно, дело дошло до того, что в северной Италии создалась партия, которая выступает за отделение южной Италии. Чтобы не висела на ногах. Это вместо популярной борьбы за сохранение «территориальной целостности»!

Вопиющая бедность южной Италии — серьезный вопрос для российских апологетов рыночной экономики на капиталистической основе. Ответа на него я от них не слышу. Они предпочитают этот вопрос обходить, не замечать.

Напомню также, что в южной Италии до 60-х годов XIX века удерживался феодальный режим. Как в России, но без крепостного рабовладельчества.

Пожив в Италии, я обнаружил и еще один негативный момент, характерный для страны, не очень уж давно вышедшей из феодализма, — присутствие в сервисе и торговле людей с лакейской психологией. Больше всего их в местах интенсивного туризма. Они точно определяют степень состоятельности туриста и соответственно к нему относятся: перед богатым сгибаются, бедному могут и нахамить. И тех и других ловко обсчитывают. В Германии, Англии, Америке среди местного населения такого лакейства почти не встречается.

В южной Италии процветает и изощренное уличное воровство. В Сицилии два подростка пытались ворваться к нам в машину и увести сумку жены во время остановки у светофора. У наших знакомых вырвали сумку с деньгами и документами прямо в аэропорту. Машину в южной Италии рекомендуют даже не запирать, чтобы хотя бы не взламывали двери ради похищения радиоприемника и оставленных в машине вещей.

В Венеции знакомый итальянский журналист с возмущением говорил мне, что лакействующие официанты и портье позорят Италию, и просил не судить по ним обо всех итальянцах.

Но в первый год пребывания в Италии у нас не было денег на рестораны и кафе, и ничто не мешало нам влюбляться в итальянцев.

В Риме в моей жизни произошло много серьезных событий. Прежде всего, выяснилось, что жена в положении и хочет рожать. Один из моих друзей, уехавший в Израиль, узнав об этом, написал: «Безумству храбрых поем мы песню!». Я этому, честно говоря, тоже не обрадовался: вокруг — чужой мир, нет ни работы, ни жилья, ни страны проживания!

У нас в это время уже шла переписка с Би-би-си, и пришлось им сообщить о новых обстоятельствах. Пришел ответ, что они не могут ждать, пока жена сможет начать работать, и у них неизбежна ночная работа, и потому «мы извиняемся»! Жить в Англии вчетвером только на мои ассистентские доходы за 18 часов в неделю было немыслимо, и пришлось мне принять приглашение, полученное от радиостанции «Свобода». Для этого нам надо было сначала поехать в Америку, в Нью-Йорк, где находился филиал «Свободы». Там я должен был начать работать, а после получения американского паспорта для путешествий переехать в Мюнхен, где располагалась основная редакция. Мечты о литературе отодвигались на неопределенное время.

Визу в США эмигранты ждали тогда в Риме 6 месяцев, но из-за беременности жены и рождения дочери мы прожили в Риме, как я уже сказал, 11 месяцев. Врачи не советовали везти грудного ребенка на самолете, тем более что дочь родилась семимесячной.

В Москве я дружил с Ольгой Чайковской, прекрасным человеком и замечательным публицистом. Узнав, что я собираюсь эмигрировать, она сказала: «Рискованное дело, но там уже много наших — пропасть не дадут!». Как часто потом в эмиграции я с горькой иронией вспоминал ее слова.

В Риме располагалась фирма по оптовой продаже (и торговле по почте) русских книг и периодики, издававшихся на Западе (так называемого тамиздата), — АЛИ (аббревиатура итальянского названия фирмы). Фирма получала дотацию из ЦРУ, и руководили ей американцы, знавшие русский язык, также, наверное, сотрудники этой «страшной» организации. Все политические и просто интеллигентные эмигранты паслись в конторе АЛИ. Встречались там друг с другом, получали в подарок книги (часто еще и воровали их в дополнение к подаренным!), получали и советы по устройству, что так важно для эмигрантов.

Группа диссидентов, приехавших в Рим раньше меня, — А. Есенин-Вольпин, Ю. Глазов, Ю. Титов с женой, Ю. Штейн с женой и другие — к моему приезду почти все разъехались из Италии: кто в США, кто во Францию. И один американец из руководителей АЛИ рассказал мне, как он с завистью смотрел на «этих русских», когда они встречались в Риме: объятиям и поцелуям не было конца. Мы, американцы, думал он, не умеем так дружить! Затем он уехал на пару недель из Рима, а когда вернулся, не мог поверить своим глазам: никто из приехавших уже не разговаривал друг с другом, и высказываясь о своих еще недавно дорогих друзьях, они употребляли такие «странные русские слова», как «подонок», «примазавшийся», «говнюк». Нет, сказал мне этот американец, мы так тоже не умеем. И добавил: «Если у нас люди на 80 процентов расходятся во взглядах, они еще могут оставаться друзьями, а у вас на 20 процентов расходятся — и уже враги!».

Американец не понимал, что дело тут было даже не в нетерпимости к чужим взглядам, а в гипертрофированной амбициозности и эгоцентризме.

Узнал я и о примечательной пресс-конференции наших знаменитостей, состоявшейся в Риме незадолго до моего приезда. Русские диссиденты были тогда на Западе еще в диковинку, и поэтому собралось очень много публики и корреспондентов. Но через несколько минут после начала конференции вспыхнул скандал. Диссиденты «стаскивали» друг друга с трибуны, и при этом слышались разные «странные русские слова». Как выяснилось, дело было в том, что диссиденты не поделили между собой — кто, сколько времени и о чем должен говорить. Более именитые с большим «партстажем» диссиденты посчитали, что менее именитые позволили себе говорить на темы, которые им были не по чину. А тут еще выяснилось, что переводчик очень слабый, и пока искали более сильного (среди старых эмигрантов), один из недостаточно именитых диссидентов, умевший прилично говорить по-английски, завладел трибуной вне отведенной ему очереди. И тут уже началась форменная свалка. Пресс-конференцию пришлось закрыть.

Я не понял тогда, точнее, не захотел понять, что передо мной был образ нашей политической эмиграции, я лишь думал, вопрошал потрясенно, куда же девалось диссидентское братство?

И подобные превращения происходили не только с политэмигрантами. В Москве, в квартире Давида Маркиша (который переправил в Израиль мою заявку) я почти всегда встречал его двоюродного брата, они были, что называется, не разлей вода и плечом к плечу сражались за разрешение на эмиграцию. И вот я встречаю в Риме этого двоюродного брата, спрашиваю его, как поживает Давид (он уехал в Израиль), и слышу в ответ: «Я с этим подонком не имею больше ничего общего!». На такое я натыкался на каждом шагу.

Позже знаменитый славист Карл ван хет Реве, директор фонда имени Герцена в Амстердаме, который, между прочим, первым издавал лучшие книги российского самиздата, в частности книги Андрея Амальрика, Павла Литвинова, Анатолия Марченко, и хорошо знавший эмигрантов из всех стран соцлагеря, напишет в польском парижском журнале «Культура» (апрель 1976 года), что в моральном отношении, по взаимной вражде «русская эмиграция самая худшая в мире, в мировой истории, может быть». И объяснит причину: «В русской эмиграции малейший успех одного воспринимается всеми как личное оскорбление».[25]

Не лучше вели себя и так называемые экономические эмигранты. Недалеко от Витинии был найден убитым один из таких эмигрантов. Итальянская полиция начала допрашивать всех эмигрантов, живших в одном микрорайоне с убитым. Потом переводчица следователя, эмигрантка, давно уже живущая в Италии, рассказала мне, что все допрашиваемые так активно «сотрудничали» со следователем, что даже сбивали его со следа. И он однажды сказал ей в сердцах, что впервые встречает подобных людей! «У нас в Италии, — пожаловался он, — из свидетелей очень трудно выуживать показания, а ваши — ну просто из кожи лезут, и все стараются очернить подозреваемых, даже выдумывают небылицы! Каких людей, сеньора, мы пускаем в нашу страну!» — сокрушался полицейский офицер.

В Риме у меня состоялась встреча и с видной представительницей старой эмиграции — графиней Зинаидой Шаховской, бывшей тогда редактором парижской газеты «Русская мысль». Она, по ее словам, специально даже приехала в Рим, чтобы побеседовать со мной. И, как я понимал, собиралась пригласить меня работать в свою газету. Шаховская читала какие-то мои статьи в советской прессе и помещала даже рецензии на некоторые из них. Знала она, и кто был моим отцом.

— Вы не находите, что наша встреча весьма знаменательна? — спросил я ее.

— Мм-да, — согласилась она, помедлив. И в ее тоне я услышал нечто такое, что заставило меня вдруг сказать, что несмотря ни на что я не считаю себя врагом дела моего отца.

— Вы — «истинный ленинец»? — усмехнулась она. («Истинный ленинец» — это было такое течение в диссидентстве.)

— Нет.

— Марксист?

— Тоже — нет...

— Так кто же вы? — недоумевала Шаховская.

Я сказал, что просто остался верным каким-то исходным идеалам моего отца. И сказал несколько слов о конвергенции социализма и капитализма как выходе для России и мира. В связи со словом «конвергенция» Шаховская неожиданно спросила меня, как я считаю, является ли Сахаров агентом КГБ? И пояснила, что в ее газете и в другой русской периодике на Западе идет дискуссия на эту тему. Я, разумеется, высказал возмущение по поводу самого факта такой дискуссии.

— Но как же Сахарову, — возразила Шаховская, — удалось распространить по всем странам свою статью «Размышления о прогрессе», если не по разрешению и при содействии КГБ? Да и статья эта, — добавила она, — по существу защищает социализм.

Я не согласился с ней, но понял, что поколебать ее невозможно: она совершенно не понимает того, что представляет собой советская Россия и жизнь в ней.

Разговор меж тем коснулся диссидентов сахаровского крыла, и госпожа Шаховская вдруг заявила, что во взглядах этих диссидентов много русофобии, и они не хотят признавать, какую негативную роль сыграли все-таки евреи в новейшей истории России. И привела стандартный набор: Троцкий, Зиновьев, Каменев...

— Но ведь были и другие евреи, — возразил я и привел другой набор: Пастернак, Мандельштам, Гроссман...

— Их вы не трогайте! — возмутилась графиня. — Это люди р-р-русской культуры! Это фактически русские люди!

— То есть все, что дерьмо, то — наше, так? а что хорошее — то ваше? — поинтересовался я. И в итоге приглашения работать в ее газете, разумеется, не получил. О чем, между прочим, нисколечко не сожалел.

Но, слава богу, Шаховская не отменила интервью со мной, которое до нашей беседы поручила сделать сопровождавшему ее сотруднику газеты, некоему Шалдырвану.

Господин Шалдырван был в Гражданскую войну офицером белой армии, бежал с ее остатками в Константинополь. Он выглядел очень симпатичным человеком, и мы долго за полночь, по-русски, разговаривали с ним о судьбе России, и он рассказал мне, между прочим, впечатляющий эпизод, как в Гражданскую войну они, белые, взяли в плен комиссара, который все время поносил их во время допроса, и офицеры решили сжечь его. Обложили соломой и подожгли. «Так он и тут не перестал ругаться и предрекать нам погибель!». Рассказал он это к тому, какие, мол, страшные фанатики были среди большевиков.

Вскоре в «Русской мысли» вышло интервью со мной, и оно сыграло великую роль в моей судьбе на Западе. Мне неожиданно позвонил Иржи Пеликан. Я мечтал как-то связаться с чехословацкой эмиграцией 68-го года, но не знал, как это сделать, и тут вдруг гора сама пришла ко мне!

Иржи Пеликан объяснил, что прочел мое интервью и нашел, что мои взгляды очень сходятся с их — активистов Пражской весны — взглядами, и пригласил меня встретиться. Так началось спасительное для меня вхождение в чехословацкую эмиграцию, которой я обязан всем, чего мне удалось достичь на Западе, и тем, что я смог выжить в условиях эмиграции русской.

Напомню, кем был Иржи Пеликан. В 1948 году молодым коммунистом он участвовал в свержении «буржуазного» правительства и установлении власти коммунистов. Между прочим, из всех стран Восточной Европы только в Чехословакии это действо было поддержано весьма широкими слоями населения и прошло без вмешательства советских сил и без жертв. Велики были популярность коммунистов и уважение к Советскому Союзу. Это факт, признаваемый всеми серьезными западными историками.

Позже, в годы правления Новотного, Пеликан возглавлял Молодежный союз Чехословакии, а затем стал директором Государственного радио и телевидения, которые под его руководством блистательно разоблачали просоветский режим в республике и пропагандировали демократические реформы — «социализм с человеческим лицом». Взять хотя бы знаменитую передачу, когда в студию ТВ заманили бывших следователей ГБ и столкнули их лицом к лицу с выжившими жертвам их «правозащитной» деятельности. Это «ток-шоу» ретранслировалось по всей Европе! В Кремле Пеликана и его команду ненавидели особенно свирепо, и когда стала надвигаться угроза вторжения, Дубчек отправил Пеликана послом в Италию. «Тебе надо уехать, — сказал ему Дубчек. — В Москве на тебя очень сердиты!». Так Пеликан оказался в Италии и остался там после вторжения. Хорошо владея итальянским языком, он вступил в местную социалистическую партию, стал членом ее руководства и был избран от нее в Европейский парламент. Карьера, немыслимая для российского эмигранта. Но главным делом Пеликана в эмиграции было издание журнала «Листы» на чешском языке. Этот журнал был продолжением знаменитого еженедельника «Литерарны листы», сыгравшего, как и телевидение, огромную роль в 68-м году.

Сравнительно недавно Пеликан умер, от рака. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Ирка, как звали его друзья-чехи, был очень веселым, даже озорным и в то же время очень деловым человеком. Был добрым без навязчивости и принципиальным без аффектации. Идеям демократического социализма он оставался верен до конца. Приход к власти в Чехословакии в 89-м году буржуазного правительства принял со спокойным мужеством, как и подобает настоящему демократу. Продолжал издавать «Листы», часто бывал в стране, но жить остался в Италии, в Риме. Большинство деятелей Пражской весны так же, как и Пеликан, сохранили верность своим идеалам и не вернулись в Чехию и Словакию на постоянное жительство.

Весной 73-го года, когда я появился в квартире Пеликана, в доме, располагавшемся почти в центре Рима на шумной, живой площади Виа Делла Ротонда, он пригласил меня поужинать в ресторане, размещавшемся в его доме. Его жена, известная чешская актриса, была в это время на гастролях в Австрии. По внешности Пеликан широтой лица немного напоминал советского ответственного работника, но выдавали его глаза: они были веселыми до хулиганства. О чем мы с ним тогда говорили, уже не помню. Но главным итогом было приглашение Пеликана приехать на учредительный конгресс создававшегося тогда международного движения «Третий путь», в организации которого политэмигранты из ЧССР сыграли, видимо, важную роль. И большинство из них должны были на том конгрессе присутствовать. О чем еще можно было мечтать: и «Третий путь», и герои Пражской весны!

Конгресс должен был состояться летом 73-го года в Западной Германии, недалеко от Боденского озера и австрийской границы, около знаменитого своей красотой пограничного городка Линдау, расположенного на острове. Пеликан предложил было оплатить мой билет (отдашь, мол, когда устроишься на работу, — я даже не заметил, как мы с ним перешли на «ты»!), но оказалось, что время проведения конгресса почти совпадало с приглашением для «интервью» на «Свободе» в Мюнхен, от которого недалеко было и до Линдау.

С той поры дружба и сотрудничество с Пеликаном не прерывались в течение всей эмиграции. Мы встречались с ним на различных конгрессах, на которые он меня приглашал, он не раз приезжал в Мюнхен, а я — в Рим, публиковал Пеликан мои статьи у себя в «Листах» (или в их немецкой версии), а я передавал по «Свободе» интервью с ним в своих программах, помогал он мне издавать мои книги, устраивал мои статьи в западных газетах и журналах, написал предисловие к немецкому изданию «Самоуправления», наконец, перезнакомил меня со всеми чехами — всего не упомнишь.

Мне стыдно признаться, но я только один раз был на Западе в стриптиз-клубе, и этому единственному посещению я обязан опять же Пеликану! В клубах этих, как известно, посетителей развлекают и заодно «выставляют» очаровательные женщины (которых, однако, нельзя приглашать на свидания!). Такая дама подсела и ко мне — на каком языке я разговариваю и т. д. Я жался, смущался, тогда Пеликан что-то сказал ей на ухо, и дама тут же оставила меня. «Что ты сказал ей?» — удивился я. «Сказал, что у тебя нет денег!» — рассмеялся Пеликан.

Оказалось, что Пеликан — мир тесен! — прекрасно знал в Праге моего тестя Ерофеева. И рассказал мне развеселую историю про него. Ерофеев в дни вторжения был отозван из Чехословакии (с поста секретаря МОЖа). Чехи, рассказывал Пеликан, шутили, что его сняли за то, что он допустил Пражскую весну. «Но твой тесть, как ты, наверное, знаешь, был большим бабником и накупил несколько чемоданов тряпок в подарок своим девочкам в Москве, оставил эти чемоданы в советском посольстве, и пошел в город по каким-то последним делам. А в посольстве тем временем разместили отдыхать советских солдат, и когда они отдохнули и ушли, то прихватили с собой все чемоданы Ерофеева!».

Рассказал он мне и грустную историю, косвенно тоже связанную с Ерофеевым. Секретарем у него работала красавица-чешка, которая по совместительству была и агентом КГБ. Она с Ерофеевым часто бывала в Москве и как-то познакомилась там с Сергеем Антоновым, рецензировавшим, если помнит читатель, мой сборник, угробленный потом в «Советском писателе», и Антонов влюбился в нее до потери сознания, до всяческих трагедий. Как видите, опять «теснота мира» и переплетение линий.

Конгресс движения «Третий путь» проходил в местечке Эссератсвайлер около поселка Ахберг под Линдау. Он собрал около 500 участников из многих стран Европы и США. Костяк участников составляли выходцы из движения антропософов, из левых партий, а также преподаватели рудольф-штейнеровских школ (или «вальдорфшуле», о которых я уже упоминал в шестой главе), но остроту вносили активисты Пражской весны. Из русской эмиграции я был на конгрессе один.

Тогда я впервые увидел Германию и был очарован ею, особенно селами и маленькими городками. Уже когда самолет, на котором я летел, начал снижаться, подлетая к Мюнхену, стало видно, насколько выше материальный уровень жизни в этой стране по сравнению с Италией. Бело-красные дома поселков, деревень утопали в зелени, и поля были аккуратно возделаны, разбиты на квадраты разного цвета, прорезаны аккуратными автомобильными дорогами. Впервые (это когда я уже ехал на автобусе в Ахберг) я увидел в деревнях цветы не только на окнах домов, но и на окнах коровников! Везде и всюду, во всех деревнях и коровниках. И какие пышные цветы!

Но самое главное, я впервые увидел западный политический форум — множество симпатичных, простых и спокойных людей, преимущественно молодых, живо интересующихся миром идей и не занятых соперничеством, кому над кем положено стоять. Размещались все участники форума в небольшой, двухэтажной, простой, но чистой и уютной гостинице, в номерах со всеми удобствами. Для студентов был отведен зал, оборудованный под общежитие. Кормили вкусно, просто и очень дешево. На лужайке перед гостиницей был небольшой открытый бассейн, в котором можно было искупаться в любое время дня и ночи. Гостиница находилась на краю села и с трех сторон была окружена полями, холмами и рощами.

Ну и самое главное, я увидел целую когорту героев Пражской весны, властителей моих дум: Ота Шика, Иржи Косту, Радослава Селуцкого, Еугена Лебеля, Ивана Быстрину, Ивана Свитака, Милана Горачека и многих-многих других, около ста человек. Разумеется, был там и Ирка Пеликан.

Из чешских диссидентов я хочу выделить Милана Горачека, судьба которого на Западе хорошо характеризует нравы в чехословацкой эмиграции. Юношей Горачек в начале 1969 года переполз с товарищем через границу — в Западную Германию. За плечами у него не было ничего, не было, кажется, даже законченного высшего образования. И через несколько лет Пеликан доверяет ему редактирование немецкой версии «Листов», а еще через несколько лет он при содействии Пеликана и других чехословацких политэмигрантов становится депутатом бундестага от партии «зеленых».

В российской эмиграции такая карьера была бы решительно невозможна. Чтобы иметь поддержку российских политэмигрантов, надо было обладать всемирной известностью и радикально правыми взглядами.

Центральным событием конгресса стало выступление Ота Шика, в котором он подробно изложил идеи Пражской весны.

Зал — шикарный спортивный манеж местной сельской школы, приспособленный и для конференций, был переполнен. Люди сидели в проходах на полу и с напряженным вниманием слушали Ота Шика. Он говорил спокойно, неторопливо, но с большой внутренней силой, постепенно наэлектризовывая аудиторию. При первом беглом знакомстве Шик, на фоне остальных чехословаков, показался мне человеком не очень-то ярким, даже с административно-бюрократическим налетом. Но когда он поднялся на трибуну и начал говорить, я увидел перед собой совершенно другого человека. Стало понятно, что не случайно был он одним из главных врагов великой ядерной супердержавы. Слушая его, я физически ощутил, что так называемые чехословацкие события были настоящей революцией. Шик выступал по-немецки, но Пеликан синхронно переводил мне его речь.

На другой день Пеликан буквально заставил и меня выступить. Я считал себя совершенно никудышным оратором, но тут при дружеской поддержке чехов и словаков я вдруг обрел уверенность. Я рассказал о положении диссидентов, о советских рабочих и коротко о своем понимании, каким может и должен быть постсоветский строй в России. Выступление имело успех, на мой взгляд, незаслуженный. Сказалось здесь, видимо, то обстоятельство, что я был единственным на конгрессе представителем советской оппозиции, и большинство участников впервые видели перед собой советского политэмигранта. Руководители конгресса по просьбам участников организовали специальный семинар для меня, и зал был полон, и после выступления я еще часа два отвечал на вопросы.

Пеликан перезнакомил меня со всеми своими друзьями и даже организовал мне нечто вроде дискуссии с Ота Шиком по вопросу, как я уже рассказывал, о расширенном воспроизводстве в условиях рыночного социализма.

На конгрессе я познакомился также с преподавателями «вальдорфшуле», в основном это были немцы и голландцы, и работниками кооперативных предприятий и ферм, с членами маленьких коммун. (Представителей испанской федерации кооперативных предприятий «Мондрагон» на первом конгрессе не было. Они появились на втором конгрессе. Конгрессы проводились раз в году.)

Среди делегатов конгресса были люди самого разного возраста и разных профессий: ученые, рабочие, менеджеры, крестьяне, студенты, врачи, представители очень богатых кооперативов и бедные энтузиасты из только еще складывающихся коллективов, было несколько делегатов и из израильских кибуцев и очень много антропософов. Большинство делегатов конгресса отличали от наших диссидентских «конгрессменов» способность слушать друг друга, взаимное уважение, этакая мягкая серьезность, и тихий, я бы сказал, энтузиазм. Удивляла и манера дискутировать — без напряжения, без поднятия голоса, без ожесточения и самолюбия. Я видел в этих делегатах людей будущего во всех смыслах!

Основным языком конгресса был немецкий, и переводчиками с немецкого у меня были чехи и словаки, которые все знали немецкий (сказывалось долгое господство Австрии) и русский (сказывалось советское господство). С других языков мне по очереди переводили две голландские девушки, изучавшие русский. Здесь надо отметить, что в голландских школах в обязательном порядке преподают языки окружающих стран, и поэтому голландцы самые многоязыкие люди в мире. Но несмотря на изобилие переводчиков я все равно, конечно, страдал от своей одноязыкости. В бытовых вопросах, в магазинах, отелях и на транспорте я обходился примитивным английским.

Конгресс под Ахбергом длился больше недели, и каждый вечер какая-либо национальная группа проводила «парти», на которые приглашались все желающие. Хозяева развлекали своих гостей (и себя заодно) тем, что пели свои песни и танцевали свои танцы. Голландцы играли на скрипках, французы — на своих милых гармошках. Но чехословацкая вечеринка, как я уже отмечал, была самой веселой. Все их знаменитости, включая Шика, «прикалывались», как пьяные студенты. Свои песни они чередовали с советскими, изменяя их текст в сатирическом ключе вплоть до употребления русской «ненормативной лексики». Со стыдом должен признаться: эти песни они знали лучше меня! Видимо, советские песни, как и русский язык, были включены в систему их школьного образования.

Среди чехов была и одна профессиональная певичка, очень красивая. И она, начиная какую-нибудь советскую песню, часто, обращаясь ко мне, говорила: «Это, Вадим (с ударением на «а»), длья тебья!». И я каждый раз вздрагивал, потому что знал, что она обязательно будет вставлять туда такие слова, от которых русскому человеку нельзя не покраснеть. А она мило их произносила, уверенная, что доставляет мне большое удовольствие.

В целом дни, проведенные на конгрессе, были, наверное, одними из самых счастливых в моей жизни. Только ради этого, как я шутил, стоило эмигрировать.

После конгресса советская пресса не удержалась от комментариев. «По поводу монстров Боденского озера» — так называлась заметка в «Правде» от 17 августа 1973 года. Монстрами «Правда» именовала деятелей Пражской весны.

«С самого дна международной политики, — писал автор заметки, — всплыли на поверхность те, о ком все давно уже, казалось, позабыли... Участники этого собрания проводили время, вздыхая о «Пражской весне 1968 года», как называют реакционеры неудавшуюся попытку свергнуть социалистический строй в ЧССР».

«Литературная газета» 5 сентября 1973 года откликнулась статьей «Странствующие рыцари третьего пути».

«В прессе сообщалось о том, — писала «ЛГ», — что «сторонники третьего пути» — они же «деятели Пражской весны 1968 года», собрались в Ахберге в канун пятилетней годовщины своего поражения. Что ж, Шик, Пеликан и иже с ними вольны справлять годовщину собственной политической смерти. Но оказалось, что они попытались сделать в Ахберге и своего рода «заявку на будущее»... В своем программном докладе ренегат Ота Шик вещал, что «национализация средств производства не может быть основой социалистической экономики»».

В заключение «ЛГ», конечно, не преминула написать, что «организация контрреволюционеров из Чехословакии... создана по хорошо знакомым рецептам, к которым ЦРУ и НАТО прибегали не раз в ходе «холодной войны»».

После окончания конгресса я приехал в Мюнхен, на «Свободу» — для так называемого «интервью». Попал я на станцию в переломное для нее время. До 1971 года, до начала детанта (разрядки напряженности в отношениях между СССР и Западом) «Свобода» финансировалась через ЦРУ, и редакторами на станции работали в основном члены Народно-трудового союза (НТС), самой активной политической группировки старой эмиграции с очень радикальной антисоветской риторикой, в которой нередко проскальзывали старые, «базовые» фашистские нотки. С началом детанта финансирование «Свободы» было передано Конгрессу США, произошла также смена руководства, и американского, и эмигрантского, в частности, с редакторских постов были удалены члены НТС. Новая линия станции должна была стать более мягкой и объективной. Для проведения этой реформы на пост начальника русской службы «Свободы» был назначен уже известный читателю Джон Лодизин, бывший культурный атташе в Москве. Тогда в Мюнхене я с ним и познакомился. И между прочим, одним из первых его вопросов ко мне был вопрос, не вступил ли я в НТС? «Если вы член НТС, то мы принять вас на работу не сможем!» — пояснил Лодизин. Пользуясь случаем, я расспрашивал Лодизина о прошлом НТС. До последней стадии войны, до зимы 1944 года, рассказывал он, члены НТС сотрудничали с немцами, а когда всем уже стало ясно, что Германия обречена, они стали искать контактов с нами, и некоторые из них были схвачены гестапо. От него я впервые узнал, что почти все окружение генерала Власова состояло из сотрудников НТС, которые руководили его действиями, так как он был слабохарактерным человеком. И они же помогали немцам набирать в лагерях советских военнопленных для армии Власова. В последние годы, предупредил меня Лодизин, в НТС внедрилось значительное число агентов КГБ, и он посоветовал мне быть осторожнее в контактах с «солидаристами», как называли себя члены НТС.

В Мюнхене администрация «Свободы» поместила меня в небольшом, не по-американски чистом и уютном отеле, и я неделю писал «скрипты» (тексты передач) и начитывал их. Написал я пару передач и о конгрессе «Третий путь». Лодизин остался моей работой очень доволен. И я был на таком подъеме после конгресса в Ахберге, что не замечал тяжелых взглядов, которые кидали на меня сотрудники станции из числа послевоенной эмиграции, которых тогда на станции было еще много.

Состоялась у меня и встреча с представителем ЦРУ на «Свободе». Ко времени моего приезда на станции осталась лишь группа наблюдателей от «Ленгли» из трех человек. Сотрудник, с которым я беседовал, Давид Анин, оказался известным на Западе историком, автором интересной и объективной книги о событиях 17-го года «Революция глазами ее вождей». Такие вот кадры были в ЦРУ! В годы революции Анин жил в России и был меньшевиком. Беседовали мы о положении в СССР и о моих политических взглядах. В дальнейшем мы пребывали с ним в дружеских отношениях.

Здесь я хочу наперед сказать для российских «левых» (без кавычек я не могу называть левыми большинство людей в России, считающих себя таковыми), что только очень неумные или нечестные люди могут равнять органы безопасности демократических стран, находящихся там под контролем парламентов, прессы и судебной власти, с органами «опасности» тоталитарных и авторитарных стран, вроде КГБ или гестапо. Да, мне, естественно, многое не нравится в действиях ЦРУ. Например и то, что ЦРУ до детанта поддерживало НТС. Но отличие ЦРУ от КГБ примерно такое же, как отличие демократического режима от тоталитарного.

В Мюнхене состоялась у меня еще одна весьма примечательная встреча — с новым эмигрантом Игорем Голом-штоком, крупным искусствоведом, специалистом по Пикассо, диссидентом, близким другом Андрея Синявского и его супруги Марии Розановой. Он устроился жить в Лондоне и в одно время со мной был приглашен на «Свободу», чтобы написать серию скриптов о художниках-нонконформистах в СССР. В ходе беседы скоро выяснилось, что наши взгляды на положение в России очень во многом круто расходятся. Но потрясло меня его высказывание, что случись в России революция, он «возьмет автомат и пойдет вместе с КГБ стрелять в народ, потому народ везде, всегда и всюду враг культуры!». Я буквально онемел, услышав такой текст от либерального диссидента. И, кажется, даже ничего ему не возразил — не нашелся.

Волны кошмарного бреда накатывались на меня при соприкосновении с российской политэмиграцией, но я упорно не хотел осознавать того, что это означает и что ждет меня впереди. Ведь поступая на «Свободу», я надолго связывал себя с этой эмиграцией.

В конце моего пребывания на «Свободе» со мной официально было подписано соглашение о зачислении в штат радиостанции. (Сначала в Нью-Йорке, а после получения американских документов — в Мюнхене.) С копией этого соглашения и солидной суммой денег — гонорарами за сделанные мною передачи — я возвратился в Рим.

1 июня 1973 года в Риме родилась дочь, которую я в честь моей мамы настоял назвать Женей. Как я уже рассказывал, когда я узнал, что у нас в Италии должен родиться ребенок, меня охватила «легкая» паника, но когда, придя в роддом, я увидел маленькую куколку дочери, сердце у меня враз перевернулось, и его заполнила нежность к этой куколке и страх за ее судьбу. Родилась дочка семимесячной, сказались, видимо, волнения последнего года жизни, прессинг КГБ, перелет… Мы с женой купили специальную плетеную корзину с двумя ручками, клали туда дочь, и держа каждый за одну ручку, ходили так по делам и позже начали даже ездить с ней к морю, купаться. Помню, мы положили корзину со спящей дочерью под тент и пошли плавать. Возвращаюсь я к корзине и вижу, что тонкий пляжный песок запорошил личико сладко спящей дочери, даже облепил реснички. Легкий ветер незаметно мел песок по пляжу. Я испугался, стал скорее сдувать песок с лица дочери. И вновь сердце сжал страх за ее судьбу...

Эмигрантская мозаика

Жена рожала в великолепной больнице, располагавшейся на окраине Рима, недалеко от нашей Витинии. За роженицами ухаживали чистенькие монашки, и все расходы были безвозмездно покрыты «Хаясом».

Отмечу, что мои отношения с персоналом «Хаяса», опекавшим нас в Риме, были очень хорошими и дружескими. В массе своей его сотрудники были интеллигентными и добросовестными людьми. В то же время многие эмигранты воевали с персоналом «Хаяса», обвиняя его черт-те в чем. Так, в нашей партии эмигрантов находился какой-то писатель (фамилию забыл), добивавшийся с семьей эмиграции в Швейцарию, что было очень трудным делом. Но он решил, что персонал «Хаяса» препятствует ему, и умудрился написать в Америку, в штаб-квартиру «Хаяса» жалобу, что работники оного в Риме дискриминируют его за то, что он не прошел обряда обрезания и жена его — не еврейка. Хотите — верьте, хотите — нет! Я попытался было втолковать писателю, что он бредовину несет, что я тоже не прошел упомянутого обряда, и жена моя тоже не еврейка, но — бесполезно: он продолжал воевать. В Швейцарию писатель в конце концов пробился.

Запомнилась и сцена в римской конторе «Хаяса». В приемную комнату входит семья московских интеллектуалов — муж, жена и собака – огромный дог. Один из сидящих в приемной «экономических» эмигрантов, с умилением глядя на собаку и ее хозяев, обращается к ним: «Вот что значит интеллигентные люди. Ведь сколько камушков можно провезти в такой собачке! Где нам о таком догадаться!».

Эмигранты, жившие в Витинии, ходили в гости друг к другу, пришла и к нам однажды соседка, интеллигентная вроде бы, москвичка. Подошла к кроватке дочери и воскликнула: «Ой, какая маленькая! Неужели выживет?» Хотелось спросить ее, давно ли она с дерева слезла?.

Ну и для разрядки, в заключение темы — забавный эпизод. Пляж вблизи нашего городка оказался разбитым на этакие загоны — частные «лавочки», где есть и бар, и лежаки, и зонтики — все за отдельную и немалую плату, и эти загоны, метров 30—50 в ширину, отделены друг от друга высокими заборами. Никакой тебе панорамы — частнособственническое уродство!

Но, занимаясь джоггингом, я добежал как-то до конца коммерческих пляжиков-загонов и увидел нормальный, роскошный пляж на дюнах. Он, правда, был почему-то огорожен забором, но в заборе я нашел кем-то проломанную типично русскую дыру. И на следующий день я повел на этот пляж, через эту дыру, компанию эмигрантов, живших по соседству с нами в Витинии. Хотя был уже конец октября, но было еще очень тепло, и все полезли купаться, точнее, окунуться: вода была все-таки уже холодная. И когда вылезли из воды и стали одеваться, увидели, что с дюн спускаются два карабинера с винтовками — живописные, свирепые на вид мужчины в яркой по-итальянски форме. Мы, как овцы, сгрудились в кучу. Одна эмигрантка, уже давно жившая в Италии и схватившая язык, стала объясняться с карабинерами. Оказывается, мы залезли на пляж президента Италии!

— Мы эмигранты! Мы из России, мы не знали! — оправдывалась наша «спикерша».

— Из России?! Вы русские?! — карабинеры пощелкали языками, покачали головами, и уже, видимо, поверили этому, как вдруг один из карабинеров отыскал в толпе глазами меня и властно поманил: «Ну а ты, неаполитано, иди-ка сюда!». Они приняли меня за неаполитанца, которые слывут в Италии жуликами и проходимцами! В России меня почти всегда принимали за армянина или грузина (за «лицо кавказской национальности» — по-современному), а тут вот — за неаполитанского нарушителя порядка. Карабинеры к тому же, наверное, видели, что это я провел всю компанию через дыру в заборе.

Спас меня только дружный хохот всех эмигрантов. «Что, и этот парень из России?!» — поразились карабинеры. «Да, да!» — закричали все хором. И карабинеры вновь поверили, стали добродушно болтать с нашей переводчицей и даже согласились сфотографироваться с нами. Расстались мы друзьями. Ни тебе штрафа, ни проверочки документов.

Под конец пребывания в Риме меня пригласили в американское посольство на беседу с представителем ЦРУ. Через это проходили все эмигранты, направлявшиеся в США. Сотрудник ЦРУ, молодой американец, чисто говоривший по-русски и до неприличия на русского похожий, на простого парня, предупредил меня, что я не обязан отвечать на вопросы, которые мне почему-либо не понравятся. И потом, после обычных анкетных вопросов, спросил, владею ли я какими-либо сведениями, которые в СССР квалифицируются как секретные? Я, естественно, ответил отрицательно. Но рассказал ему о том, что в 16 лет был вынужден дать подписку о сотрудничестве с МГБ, и около двух лет сотрудники этой организации регулярно приглашали меня на встречи. Рассказывая об этом, я хотел застраховать себя от шантажа со стороны КГБ. Тем более что этот эпизод был описан мною в рукописи «О самом главном», которая по милости Штейна прошла через руки сотрудников НТС, с которыми он был дружен.

Сотрудник ЦРУ расспросил меня, как проходили мои встречи с работниками КГБ, и не помню ли я адресов, где они проходили. Я про себя усмехнулся этому дурацкому вопросу и сказал, что, конечно, не помню и не уверен, что помещения эти еще существуют. На этом беседа окончилась.

Сложнее была ситуация у тех, кто обладал какими-либо секретными сведениями. Я знал двух таких. Один, как я понял, выложил их до донышка, а другой — не стал. Это был наш венский знакомый и сосед по Витинии Эзра Иодидио. Эзра работал в СССР на какой-то высокой должности в Министерстве энергетики. Сотруднику ЦРУ он сказал, что секретными сведениями формально он, конечно, обладает, но несмотря на то, что сведения эти, по его разумению, на мировом фоне никакого секрета не составляют, он не хотел бы нарушать данную им в Москве подписку о неразглашении. Сотрудник ЦРУ только пожал плечами и повторил, что это его право. В том, что все было именно так, я ни на йоту не сомневаюсь: Эзра был кристальным человеком. Визу в Штаты он с семьей получил безо всяких проволочек и там вскоре же был принят на работу в какую-то большую энергетическую фирму на очень высокую должность.

— В России ты был преуспевающим работником, — как-то спросил я Эзру, — детей ты мог записать русскими. (Его жена была русской.) Что побудило тебя к эмиграции?

Эзра ответил четко: он не хотел жить в диктаторской, военизированной и антисемитской стране, где у него не было настоящей творческой свободы, и не хотел, чтобы его дети жили в этой стране. Уже сама необходимость записывать детей русскими, приспосабливаться к антисемитам была для него унизительна.

Ему было тогда примерно лет 50, но был он худощавым и очень моложавым, этаким 40-летним подростком. Недавно я узнал, что сын Эзры, тот самый Саша, который передал мне в Вене благое послание от моего старшего сына, работает в одном из крупнейших в США научно-прикладных институтов «Сайнс апликэйшен», принадлежащем его сотрудникам! В дальнейшем я расскажу об этом институте.

В заключение этой главы я предлагаю читателям очерк «Прошлое и будущее», который как бы суммирует мои итальянские впечатления. Очерк этот я написал вскоре после отъезда из Италии для передачи на «Свободе». И по радио я его читал. Но долго не мог напечатать в «демократической» эмигрантской прессе. Да, наверное, так бы и не напечатал, если бы не Сергей Довлатов. В первые годы своего пребывания в Америке он редактировал еженедельник «Новый американец», не подлаживался ни к кому в эмиграции и не соблюдал ее цензурных норм и табу, в том числе и на публикацию моих работ. И он напечатал очерк в еженедельнике (1982, № 107), предпослав ему свое короткое предисловие, в котором писал, что «тысячи новых эмигрантов посещали раскопки древней Италии, в том числе и литераторы, но только автор предлагаемого очерка задумался, о чем они говорят». Вот этот очерк.

«Развалины древнего итальянского города Остии-Антики на меня произвели впечатление даже большее, чем развалины Помпеи. Отчасти, может быть, потому, что попали мы в Остию неожиданно. Мы краем уха услышали, что недалеко от нашего городка Витинии находится Остия-Антика, где интересно погулять, и как-то солнечным зимним днем сели на поезд и приехали туда, совершенно не представляя, что нас ожидает. Вышли мы на станции, пошли по аллее, обсаженной живописными итальянскими соснами, пиниями (зелень наверху как шапка), дошли до ворот какого-то парка, купили билеты и пошли дальше, все еще ничего не подозревая. Надписи-то у ворот итальянские мы прочесть не смогли. И вдруг увидели за соснами, что дорога входит в раскопки древнего города: увидели выступающие из земли стены тесно лепящихся друг к другу миниатюрных домов, а под ногами — уже знакомые каменные плиты древних римских дорог, гладко отшлифованные веками. В зазорах и трещинах, расширенных временем, росла трава. Все чаще стали попадаться упавшие или все еще стоящие колонны, легкие, светлые, изумительные по своей пропорциональности. И наконец, мы увидели первые статуи, настоящие шедевры, стоявшие вот так вот просто под открытым небом — голубым, итальянским небом — среди молчаливых, спящих вечным сном стен древнего города, поросших травой и кустами. Вокруг не было ни души, стояла глубокая, мягкая тишина, и все было окутано в золотую паутину зимнего, но всегда теплого в Италии солнечного света.

И здесь, не в музейных залах, особенно осязаемой была красота и гармоничность этих античных скульптур. Здесь они были у себя дома, на своем месте, под своим небом. Буквально физическое наслаждение доставляло созерцание их теплой, почти живой мраморной плоти — хотелось прикоснуться к мрамору пальцами, и невольно вспоминался миф о Пигмалионе. Жутковато становилось при мысли, что все эти скульптуры сделаны несколько тысяч лет назад, когда люди в других местах еще ходили, наверное, в звериных шкурах.

Но, пожалуй, больше всего поразил амфитеатр в центре этого мертвого города. Мы увидели довольно высокие стены, этажа в два-три, с проходами под арками и с каменными лестницами по стенам. Я взбежал по одной из таких лестниц, и мне открылся сразу весь амфитеатр, нисходящие ряды мраморных скамей, и внизу перед подковой амфитеатра я увидел просторную площадку-сцену, обсаженную яркими вечнозелеными пиниями, с маленькой изящной мраморной колоннадой в центре и группой скульптур, стоявшей между соснами и колоннами. Сцена-площадка, зеленая, поросшая травой, была усыпана крупными круглыми сосновыми шишками, похожими на те, что у нас растут на кедрах. Солнце уже садилось, и его лучи золотили сосны, колонны, статуи. Дух захватывало. Какое тонкое чувство красоты должно было быть у создателей этого театра, какой утонченной культурой должны были обладать люди той невообразимо далекой эпохи! И какой полной жизнью жили они! И вот остались только камни, и только трава, сосны и ящерицы живут в их городе, когда-то полном голосов, страстей, мысли, творчества. Тут невольно начинаешь думать о смысле жизни и о не объяснимых никакими пыльными историческими книгами причинах исчезновения древних цивилизаций. Около средневековых или варварских развалин никогда не возникает такого щемящего недоумения. И как-то я понял, в чем тут дело. Варварские или средневековые руины воспринимаются как нечто промежуточное в развитии, как его низшие ступени, и вполне естественным кажется, что они пришли в упадок, заброшены. Так смотрим мы на пустую куколку, из которой вылупилась бабочка. В развалинах же античных городов мы видим кладбище совершенной, законченной цивилизации, к тому же очень близкой и понятной нам — театры, стадионы, библиотеки, храмы, водопровод, совершенное искусство и философия, которые и по сей день служат для нас непревзойденными образцами, и тут же — сексуальная мозаика на стенах и публичные дома, точнее, домики. И то, что мы находимся сейчас примерно в той же фазе, усиливает смятение. Но я не сторонник утверждения, что все возвращается на круги своя, хотя какое-то подобие, конечно, имеется в кругах развития человечества. Но имеются и различия. Наша цивилизация, например, охватывает уже весь мир и в отличие от античной владеет атомной бомбой. Существенное, прямо скажем, отличие. И оно обостряет стремление понять глубинную причину гибели цивилизаций. Нашествие варваров? Но варвары и нашествия были во все времена. Значит, причина глубже?

И мне думается, что ответ наглядно дает другой памятник древнего Рима — Колизей. Я попал в Колизей вскоре после посещения Остии-Антики. До тех пор я только проезжал или проходил мимо, и Колизей не вызывал у меня особых чувств и мыслей: я видел уже хорошо знакомые мне по открыткам и картинам стены с сотами арок. Но когда я вошел внутрь, я замер, пораженный грандиозностью этого сооружения. Дело в том, что, наверное, половина Колизея находится ниже уровня улиц современного Рима. Я увидел бесчисленные ряды, уходящие вверх к небу по круто изгибающимся стенам, многочисленные арки проходов, и от того что арена внизу была меньше, чем на наших стадионах, стены с рядами нависали выше и грознее. Но главное было в арене. Ее собственно уже нет, она провалилась, и обнажены подземелья под ареной, в которых содержались дикие звери для натравливания на людей. Все это величественное даже для нашего времени сооружение было сделано в основном для того, чтобы смотреть, как звери разрывают людей или как гладиаторы убивают друг друга! Колизей предстал передо мной как символ страшного разрыва между мощью технического гения человека и низменностью его нравов. Я увидел, как просвещенные римляне и изящные римлянки, затаив дыхание, со сладострастием в глазах смотрят, как лев перекусывает горло своей жертве или гладиатор добивает мечом своего поверженного товарища. И ради этого создавали свой шедевр древнеримские строители! Ну что ж, был заказ — сидели в своих НИИ, чертили, трудились, собирались на совещания, во время «перекуров» рассказывали анекдоты. Потом, наверное, был и банкет по случаю успешной сдачи объекта.

Не здесь ли, не в этом ли ужасающем разрыве между развитием технического знания и умения и нравственностью тех же людей и лежит коренная причина гибели античной и всех других цивилизаций? Безнравственные, не способные к сопереживанию люди не способны и к самоотверженности, к единению и к лишениям в борьбе с варварами. И, наверное, еще ослабляет глубинное сознание справедливости возмездия. И варваров после Колизея уже трудно осуждать за безжалостное уничтожение римской цивилизации, которая находила наслаждение в мученической смерти рабов. Мне вспомнились тогда слова Андрея Амальрика, которыми он заканчивает свою книгу «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?»:

«Если бы футурологи существовали в императорском Риме, где строились уже шестиэтажные здания и существовали детские вертушки, приводимые в движение паром, то в пятом веке они предсказали бы на ближайшее столетие строительство двадцатиэтажных зданий и промышленное применение паровых машин. Однако, как мы уже знаем, в шестом веке на Форуме паслись козы, как сейчас у меня под окном в деревне.

Конечно, те жестокие века не прошли совсем бесследно, и люди сейчас не наслаждаются на стадионах зрелищем убийств, но смотрят на подобное с удовольствием в кино, читают в комиксах — рекламами и афишами этого искусства обклеены все стены Рима — или проектируют в НИИ лагеря и психбольницы для мучительного уничтожения инакомыслящих людей, и ракеты с ядерными головками, которые пострашнее варварских полчищ»».

После 11 сентября 2001 года эти слова звучат, на мой взгляд, весьма актуально.

Глава 17 Америка

Над океаном.

Нью-Йорк.

Американские контрасты.

Критика Солженицына.

Начало конфликта с эмиграцией.

Валерий Чалидзе и Антонин Лим.

Первая публикация на Западе.

Шестнадцатого октября 1973 года, когда дочка уже повзрослела, прожив на этом свете четыре с половиной месяца, мы покинули Италию, чего нам очень не хотелось делать. Самолет, на котором мы летели в Америку, в Нью-Йорк, был самым большим из семейства «Боингов» — 747-й. Не самолет — настоящий корабль!

Но в середине пути торжественное наше настроение нарушил трагикомический эпизод. Стюард начал продавать блоки сигарет без налога — «такс фри». Выстроилась очередь. И вдруг вспыхнул скандал. Какой-то наш эмигрант по-русски кричал на стюарда, что он ему покажет, как прятать сигареты под прилавком, такую жизнь ему устроит, что он долго помнить будет, и так далее в том же совковом духе. Перепуганный стюард, итальянец, хлопал глазами, ничего, разумеется, не понимая. Прибежал еще один стюард и по-английски стал спрашивать людей в очереди, что случилось, в чем дело? Никто не мог с ним объясниться. Пришлось вмешаться жене. Оказалось, что сигареты кончились, и стюард-продавец сказал по-английски и по-итальянски, что сейчас принесут новый ящик, но наш «гомо советикус» ничего не понял и решил, что стюард припрятал для себя оставшиеся блоки под прилавком!

И действо это происходило в то время, когда наш самолет, чудо техники ХХ века, летел над Великим океаном и нес нас в новый неизведанный мир!

Говорят, что когда израильтяне эвакуировали то ли из Эфиопии, то ли из Марокко черных евреев, то они пытались в самолете разжечь костер, чтобы согреть себе пищу. Мне представляется, что их интеллект был никак не ниже, чем у нашего «боевика». Между прочим, после того как жена перевела ему слова стюарда и он получил свои блоки, он и не подумал извиниться перед стюардом.

С волнением ступил я на американскую землю. Ведь замыкался круг: 56 лет назад, весной 1917 года американскую землю покинул мой отец, чтобы вернуться в Россию! Есть от чего взволноваться...

Но Америка встретила нас самым неожиданным образом. Представители «Хаяса» отвезли нас в какой-то отель, и мы оказались в довольно большом номере. Он немного удивил нас своею ветхостью, однако это было только начало. Открыв холодильник, мы увидели там собрание большого числа тараканов, которые даже не обратили на нас внимания. Еще больший сюрприз ждал нас в туалете: унитаз лежал на боку! Кто-то, видимо, выломал его. Вот так. Жена пошла в коридорный туалет, но когда захотела выйти из него, не смогла открыть дверь. Стала ее трясти, потом колотить. Дверь открыл какой-то страшный негр, в халате, надетом на голое тело, и руками преградил жене выход. Жена нырнула под его руку и бросилась бежать по коридору. Негр — за ней, крича, что он не может заснуть, что все ломятся из туалета, рядом с которым расположен его номер. Значит, дверь в туалет открывалась только при входе!

Мы в панике стали звонить нашим римским знакомым, семейству Эзры Иодидио, которые раньше нас приехали в Нью-Йорк и уже сняли себе квартиру. Те немедленно приехали за нами, (они обзавелись уже подержанной машиной) и увезли в свою квартиру, где мы в тесноте, но не в обиде прожили несколько дней, пока не сняли квартиру. К сожалению, эмигрантская жизнь развела меня потом с этими чудесными людьми.

Разумеется, отель, в который нас поместили, был, очевидно, не из самых, мягко говоря, дорогих. Но забегая вперед, скажу, что в Германии таких отелей просто не существует. Там комнаты для отдыхающих в крестьянских домах роскошнее, чем номера в хороших американских отелях. О совсем дорогих я не говорю, потому что в них не жил.

Тогда в Нью-Йорке я понял, что известное банальное выражение «Америка — страна контрастов» имеет глубокий смысл. На каждом шагу я натыкался на знакомые мне по советской жизни феномены — по качеству жилья, продуктов и товаров массового пользования, транспорта, да и по уровню неспокойствия!

С первых дней пребывания в Нью-Йорке я начал работать в тамошнем филиале «Свободы» и смог поэтому снять квартиру в хорошем районе, в доме среднего уровня. Но квартира эта была куда хуже, чем в рабочем поселке Витиния. Была ветхой, грязной, примитивно окрашенной. Поражали — и не только в этой квартире — сопливые жестяные шпингалеты на окнах и сами окна: надави — развалятся! Электрические выключатели на лампах были совсем древние: в виде вертушек. Иногда создавалось впечатление, что США очень старая и отсталая страна.

Дома района, в котором мы жили, угнетали своей стандартностью, словно их строила одна контора по типовому проекту. Этакие кирпичные или цементные кубы без какого-либо покрытия стен, с ржавыми пожарными лестницами на каждой секции дома сверху вниз, от балкона к балкону — обязательный атрибута большинства многоквартирных домов в Америке.

Я спросил как-то хозяина нашего дома, почему у домов нет наружной отделки?

— Отделка дорого стоит!

— А почему все дома в районе одинаковые?

— Индивидуальные проекты — дороги! В Италии, в Витинии, и отделка у домов была, и построены они были по индивидуальным проектам. Выходит, в Италии это по карману строителям? В довершение всего я понял, что хозяин нашего дома — лишь младший совладелец главного хозяина, которым была какая-то финансовая империя. Видимо, это она и печет дома-коробки, соревнуясь с Госстроем СССР. Товары «ширпотреба». Купил я себе сумку с ремнем через плечо, чтобы можно было бегать с ней. Но ремень через два дня отделился от сумки. Видимо, был пришит гнилыми нитками. Купил я и такую важную в Нью-Йорке вещь, как цепочка для двери. Привинтил ее, набросил, потянул дверь для пробы — и цепочка распалась! Была склепана кое-как. Совсем родная картина!

Продукты питания удивляли своей безвкусностью. Курятину, например, было трудно отличить от свинины, свинину от говядины. Особенно безвкусен был хлеб, мягкий — как вата, какой-то искусственный. Черный отличался от белого только цветом. Кофе и чай, подаваемые в кафе, представляли собой ужасную бурду. «Гарбичем», мусором, назвали сами американцы гамбургеры в бесчисленных закусочных. Вот фрукты и соки были очень хорошими, лучше европейских. Как и сигареты. (Я тогда курил.) Причина безвкусности продуктов в США объясняется, видимо, относительной малочисленностью фермеров. Лишь 1,5% населения занято в сельском хозяйстве. Чтобы прокормить огромную страну, да еще и на экспорт производить продукцию, фермерам приходится применять такие методы интенсификации, которые выхолащивают вкусовые качества продуктов, да и делают иные из них небезопасными для здоровья. Не случайно в США неимоверно много сверх-толстых людей! А относительно низкое качество американского «ширпотреба» — результат, на мой взгляд, приглушения рыночной конкуренции засильем монополий. (Возникающих в ходе агрессивной конкуренции — в накоплении капиталов.) Помню, как я был удивлен, когда услышал от американцев, что товары надо покупать в маленьких «частных» магазинах, где выше их качество.

— Что значит — в частных? А остальные что — государственные? — ошарашенно спросил я.

— Нет, но они — «сетевые», акционерные, принадлежат крупным фирмам... — отвечали мне. — Это примерно то же самое, что и государственные!

Транспорт. Когда мы в первый раз с дочерью на руках попали в нью-йоркское метро, я испугался, что с ней может что-нибудь случиться, такой грохот там возникал при приближении поезда. Хотелось руками затыкать уши. Метро было сделано в начале века и почти не изменилось с тех пор. Своды потолков поддерживались чугунными клепаными конструкциями, которые резонировали при прохождении поездов. И большинство вагонов тоже были сделаны в начале века. В пригородных поездах мне часто приходилось сидеть на пружинах, продирающихся через расползающееся покрытие скамей. Изводил в метро и перепад температур. В современном вагоне, оснащенном кондиционером, мог стоять ледяной холод, а на станциях вас встречала дикая жара и духота. (В Нью-Йорке летом жарко и сыро, как в бане!) Я два раза тяжело простужался из-за этих контрастов, пока не научился всегда брать с собой (летом) свитер или кофту, чтобы накидывать их при входе в вагон.

Поражал и вид, открывавшийся из вагонов метро. Нью-Йорк разбросан на гигантской территории, и чаще всего линии метро при переходе из одного района в другой пролегают по эстакадам, и в этих переходах обычно сосредоточены заводы, которые очень напоминают советские: огромные грязные корпуса, грязные побитые окна, свалки во дворах. И непонятно, работают ли эти заводы, или они — брошенные?

Но особенно гнетущее впечатление оставляли городские трущобы. Впервые я увидел трущобы во всю ширь, когда ехал на поезде из Нью-Йорка в Вашингтон через Питсбург и Балтимору. Трущобные районы там были огромными. Улицы уходили аж за горизонт. Двух- и трехэтажные кирпичные или цементные дома, построенные впритык друг к другу, стояли черными от грязи, с черными стеклами окон. Многие дома, целые группы домов выглядели брошенными, разваливающимися.. На улицах лежали горы мусора. И ни клочка зелени! Короче, вид был апокалипсический. Потом такие же районы я видел и в Нью-Йорке и однажды попал в такой район. На улицах, кроме мусора, лежали и наркоманы. Рад был, что выбрался оттуда невредимым. Нищие деревни в России — зрелище тоже, конечно, очень тяжелое, но там дома, избы — из дерева, и вокруг хоть какая-то растительность, и это смягчает впечатление. Нищета, но не апокалипсис!

Трущобы часто примыкают вплотную к шикарным улицам. Как-то мы с женой гуляли вечером по богатым авеню Манхеттена и вдруг оказались на темной трущобной улице. На тротуарах там лежали большие картонные коробки, в которые залезали или ворочались в них, укладываясь спать, бродяги — мужчины, женщины. Стало жутковато. Я схватил жену за руку и почти бегом повлек ее обратно на освещенную авеню, застроенную роскошными небоскребами.

Трущобы в Америке удивительно напоминают и тамошние кладбища — огромные, необъятные территории, густо «застроенные» почти одинаковыми и примитивными памятниками в виде торчком стоящих плит. Ровные их ряды тянутся до горизонта, и — никакой зелени. Первое такое кладбище открывается, когда едешь в Нью-Йорк на автобусе из аэропорта «Кеннеди». Пассажиры стараются на кладбище не смотреть. Какая суета должна владеть людьми, чтобы они так относились к погребению своих близких! Удивляет и ранжирная «застройка» кладбищ в государстве процветающего индивидуализма. Ни в одной другой западной стране я не видел таких кладбищ. Кладбища в Германии, особенно новые, это настоящие произведения искусства — в выборе места, планировке, в подборе сортов деревьев и кустарников.

Двадцать лет проработал я на «Свободе», до октября 93-го, много раз за это время бывал в Америке, и ничего существенно не изменилось там в отношении трущоб и уж тем более — кладбищ. Для ликвидации трущоб необходимы, конечно, очень большие средства. И для того, чтобы застроить их нормальными домами, и хорошие рабочие места создать для их жителей, и подготовить жителей для работы на этих местах.

Львиная же доля капиталов находится в частно-акционерных руках, между владельцами идет ожесточенная агрессивная конкуренция в накоплении капиталов, и деньги вкладываются лишь туда, где можно получить максимальную прибыль. В Атлантик-Сити на берегу океана высится цепь игорных небоскребов (на всех этажах играют, выпивают и закусывают!), и тут же за небоскребами, вплотную — трущобные дома и улицы! В игорные дома деньги вкладывать выгодно!

Наряду с трущобами не удается в США ликвидировать и высокую преступность, и наркоманию. Даже в прекрасном Центральном парке Нью-Йорка опасно находиться после шести вечера. А в такие районы, как Гарлем, Бруклин, Бронкс, опасно заглядывать в любое время дня.

В целом все это называется: крайности сходятся. США — страна радикального капитализма без социал-демократического намордника, как я это в шутку обозначаю, а Советский Союз был страной радикального государственного социализма. В США рыночная конкуренция придавлена монополиями, в СССР таковая вообще отсутствовала. В США профсоюзы (ограничивающие агрессивную конкуренцию и поднимающие уровень жизни народа) охватывают менее 20% работающего по найму населения. Работодатели в Америке до сих пор борются против создания новых профсоюзов. В СССР профсоюзы были (и в «новой России» остались) фиктивными, подчиненными властям, а сейчас еще и олигархам.

Но в Америке я увидел, конечно и много хорошего. Прежде всего, приятно поражала благожелательность американцев. Прихожу в управление иммиграции и натурализации. Небоскреб, толпы посетителей, настроение сразу падает. Но удобная, понятная даже для людей, плохо знающих английский, система указателей приводит вас в нужное место. Там в зале ожидания вы отрываете из специального автомата номерок с порядковым номером в очереди и садитесь ждать. (Весь зал уставлен стульями, мест хватает.) Подходит очередь, и в бюро вас встречает простая, спокойная служащая или служащий и как-то по-домашнему, по-доброму начинает с вами «выяснение отношения», всячески стараясь вам помочь, облегчить задачу. Не ленится, если надо за вас куда-нибудь позвонить, справку получить. Потом я бывал в американских консульствах в Мюнхене, во Франкфурте, и там встречал такую же добрую, домашнюю атмосферу.

Возвращаюсь поездом из Вашингтона в Нью-Йорк. Подходит контролер, и я обнаруживаю, что потерял билет. Объясняю ему, что потерял, и спрашиваю, сколько я должен дать ему денег, чтобы купить новый билет. У меня был билет в оба конца, что значительно дешевле, чем в один, но что поделаешь. И вдруг контролер, порывшись у себя в сумке, дает мне обратный билет — бесплатно. Он поверил мне!

Одиозный случай произошел со мной, когда я в один из прилетов в Нью-Йорк из Мюнхена для смены временного дорожного паспорта не взял с собой «грин-карту», документ, дающий право на получение со временем гражданства. Я не знал, что ее надо было взять с собой. В аэропорту «Кеннеди» пограничник объяснил мне, что «грин-карта» нужна для въезда в США. «Но я не знал этого! — повторяю я. — Что же мне теперь делать?». И вдруг пограничник говорит: «Проходите».

Сотрудница в отделе кадров в нью-йоркском бюро «Свободы» была поражена: «Вы понимаете, что вас впустили без документов, фактически нелегально?!». Она тут же связалась с Мюнхеном и договорилась, что мою «грин-карту» пришлют с военно-транспортным самолетом через день-другой. Кроме всего прочего, она нужна, чтобы продлить временный паспорт. «Звоните домой, чтобы ваша жена подвезла карту на «Либерти»», — улыбается сотрудница, протягивая мне телефон.

О подобных случаях можно рассказывать очень долго.

Столь же благожелательны, как правило, и простые люди. Выхожу из метро — льет дождь, а зонтика нет. Но какой-то идущий рядом молодой американец, раскрывая свой зонт, спрашивает, куда мне идти? Оказывается, ему со мной почти (!) по пути. «Идемте вместе!» — и провожает меня до самого подъезда.

У моего сына сломался на шоссе велосипед. Остановилась машина. Ее владелец попытался помочь сыну починить велосипед, не получилось. Предложил поехать к нему домой: в гараже у него есть все необходимые инструменты. Поехали, починили, и — американец пригласил сына пообедать! Пообедали, и он еще отвез сына с велосипедом на нужное ему шоссе.

Огромное впечатление произвели на меня веротерпимость и полнота национальной жизни американских «нацменьшинств»: евреев, греков, итальянцев, китайцев, украинцев, русских и т. д. У всех есть свои общины, храмы, клубы, магазины, фабрики, печать, театры и даже нерабочие дни в свои национально-религиозные праздники.

На «Свободе» в первые же дни работы ко мне подошла секретарь бюро с блокнотом и спросила, какие праздники я отмечаю: православные, еврейские, протестантские или какие-нибудь еще? Каждая национальная или религиозная группа получает выходные дни в свои праздники! В дополнение к общеамериканским. Я спросил, нельзя ли записаться и евреем, и русским? Не вышло!

Идешь вечером по городу и видишь, что во многих окнах горят семисвечники. И мелькает мысль: как это люди не боятся заявлять себя евреями, не боятся, что камень в окно влетит?

На улице вижу дом с огромной вывеской: «Молодой Израиль «Форест хилса»» — района, в котором мы жили. Это клуб еврейской молодежи района. Представить такой клуб в Москве!

Побывал я и во взрослом еврейском клубе. В зале американцы, желающие приобщиться к еврейству, разучивали израильские танцы под руководством какой-то учительницы из Израиля. Вдруг вижу, как встают в круг танцующих два молодых негра в иудейских ермолках и начинают танцевать еврейский танец с неповторимой негритянской раскрепощенностью и грацией. «Кто это?» — спрашиваю сопровождавшего меня американца. — «Негры, перешедшие в иудаизм».

Этот же американец, еврей — я с ним познакомился еще в Москве, куда он приезжал туристом от еврейской общины США, чтобы помогать «отказникам», — привел меня в греческий центр на крестины ребенка, родившегося у грека и еврейки. Половина гостей были православные греки, половина — иудейские американцы. Был я и в реформистской синагоге, где женщины сидели вместе с мужчинами и после богослужения все ели блюдо из свинины. В Израиле, думаю, такое невозможно.

Вдруг я услышал, что в Америке есть клубы, вход в которые запрещен евреям. «Это правда?» — спросил я своего гида. «Правда, — улыбнулся он. — Но есть и клубы, в которые запрещается вход для неевреев.» Это тоже — Америка! — говорю уже я.

Присутствовал я и на свадьбе двух научных работников нью-йоркского университета. Невеста — негритянка, жених — богатый белый аристократ-южанин. Оба — очаровательные люди. Пригласили меня выступить в университете — рассказать о положении в СССР, о диссидентском движении.

Перед Новым годом в подъездах и на улицах рядом висят две вывески: «Счастливого Нового года!» и «Веселой Хануки!».

Видел я и манифестацию китайцев с драконами на Пятой авеню в китайский Новый год.

Описать свободу и многообразие национальной жизни в США очень трудно. Это надо видеть своими глазами. И так надо было бы знать об этом людям в России, где значительная часть населения живет в удушливой атмосфере шовинизма, ксенофобии, зависти и нетерпимости ко всему чужому.

Впечатлила в высшей степени и мощь американской демократии. Во время моего первого пребывания в Штатах шел Уотергейтский скандал. Никсона сгоняли с президентского кресла всего лишь, напомню, за то, что он соврал, что ничего не знал о прослушивании республиканцами телефонов в предвыборном штабе демократов. С близкого расстояния это было захватывающее зрелище: демонстрация силы и независимости прессы, телевидения, парламента.

Подытоживая рассказ об Америке, я должен отметить, что большинство россиян, побывавших в США, по их отзывам об этой стране можно разделить на две группы. Одни превозносят Америку и замалчивают ее пороки — это в основном сторонники капитализма. Другие — хулят, чернят безмерно. Причем особое презрение если не ненависть у людей этой группы вызывают прежде всего сами американцы. Они их считают идиотами, не более не менее!

Важно также отметить, что люди первой группы, защищая Америку и ее строй, как правило, прибегают к расистским доводам. Например, в существовании трущоб в США они обвиняют проживающих там негров, пуэрториканцев и других «унтерменшей». При том что в трущобах живут и белые, в том числе и евреи. Кстати, большинство еврейских местечек в черте оседлости в царской России по уровню нищеты и запущенности представляли собой типичные трущобы!

От себя же я хочу напомнить всем, что какие бы противоречия и недостатки не находили мы в США, нельзя забывать, что в конечном итоге Америка и Англия также решительнее всех выступают против фашизма всех цветов. Они обеспечили победу над коричневым фашизмом и додавили красный фашизм в СССР и Восточной Европе. И по-прежнему они остаются главными противниками всяческих тираний. Великую, неосознаваемую большинством людей миссию выполняют США, защищая Израиль. Об этом я еще скажу дальше, когда буду рассказывать об Израиле.

А сейчас перейду к рассказу о русских эмигрантах в Америке. Особо я должен выделить еврейскую демонстрацию в Нью-Йорке весной 1974 года в поддержку советских евреев. Демонстрация проводилась под общим лозунгом «Отпусти народ мой!», обращенным к кремлевскому фараону. Конкретно демонстранты требовали отмены в СССР платы за высшее образование для выезжающих в Израиль и разрешения на выезд для всех «отказников». В «отказе» тогда сидело множество людей в СССР.

Первой колонной должны были идти американские евреи, ветераны Второй мировой войны, в военной форме, со знаменами своих дивизий. За ними — группа депутатов Сената и Палаты представителей во главе с сенатором Джексоном, автором знаменитой поправки к закону о внешней торговле, запрещающей предоставление Советскому Союзу статуса наибольшего благоприятствования в торговле ввиду отсутствия свободы эмиграции.

Далее должна была идти колонна эмигрантов из советской России. А за ней уже — «рядовые евреи» Нью-Йорка. И оказалось, что из российских евреев на демонстрацию пришло от силы человек пятнадцать, из которых восемь приходилось на семью Эзры Иодидио и нашу. (Дочь сидела у меня за спиной в специальном рюкзачке.) Малочисленность пришедших эмигрантов повергла американцев в глубокое недоумение. Демонстрация солидарности с советскими евреями, а они — не явились! В Нью-Йорке в то время уже жили тысячи евреев из СССР. Организаторы демонстрации приготовили для советских евреев десятки транспарантов и плакатов, но нести их было некому. «Может, отсрочить начало демонстрации?» — спрашивали нас организаторы. Мы отрицательно качали головами и прятали глаза. Что нам было сказать американцам? Что они имеют дело с особой породой людей, выросших в советских условиях законченными эгоистами, «пофигистами»? Вырвались (с чужой помощью!), и плевать им на все — на американскую солидарность и на оставшихся в СССР евреев!

Тем не менее демонстрация началась и продолжалась, наверное, часов до пяти вечера. Более полумиллиона человек приняли в ней участие. Колонны двигались с верха Пятой авеню, где происходил сбор, и проходили по всем главным улицам Манхеттена. Примерно после часа шествия с демонстрацией мы решили отколоться и вернуться домой: не хотели слишком уж утомлять дочку, которой было тогда около 10 месяцев. Но мы долго не могли пробиться к метро. Колонны все шли и шли. Как на старых первомайских демонстрациях в Москве. Но только здесь люди шли добровольно. Шли молодые и пожилые, школьники и студенты, торговцы и рабочие, ортодоксальные евреи в черных шляпах и творческая богема. Мы были потрясены массовостью демонстрации. И было очень стыдно за российских евреев. Между прочим, плата за образование для людей, выезжающих по израильским вызовам, Кремлем была вскоре отменена.

Теперь, по прошествии времени, видна глубинная связь того позора с нынешней позорной пассивностью российских людей, с отсутствием у них всякого чувства солидарности и сопереживания. В результате немыслимо даже сравнивать, скажем, многомиллионное движение в США за вывод американских войск из Вьетнама и жалкие кучки людей на российских митингах против войны в Чечне. При том что война во Вьетнаме была начата Северным Вьетнамом при огромной военной поддержке со стороны СССР.

Во время пребывания в Нью-Йорке случился мой первый конфликт со старой русской политэмиграцией. В феврале 1974 года из Москвы был выслан Солженицын, и вскоре на Западе было опубликовано его «Письмо вождям Советского Союза», в котором он впервые предстал как ненавистник демократии и Запада, националист и религиозный мракобес.

На Западе, да и в России, многие до сих пор не знают, что было два варианта этого письма. Первый, написанный еще в Москве, был датирован 5 сентября 1973 года и отправлен вождям, а также Сахарову. Второй вариант был сделан уже в Швейцарии весной 1974 года. Он был смягчен по отношению к Западу и демократии (на «Свободе» были получены обе версии) и помечен также 5 сентября 1973 года!

Я впервые столкнулся с такой «честностью» Солженицына, призывавшего всех «жить не по лжи», и долго не мог поверить своим глазам. Положил перед собой оба варианта и вновь и вновь сравнивал тексты и даты.

При сравнении возникал и комический эффект. В первой версии Солженицын писал, что он, родившись в России, за нее, мол, и хлопочет по принципу «где уродился, там и пригодился». А во второй — что болеет он за Россию и Украину, опять же по принципу «где уродился, там и пригодился». Выходило, что уродился он сразу в двух местах! На Западе Солженицын, видимо, быстро понял, что русская эмиграция горой стоит за неделимость «России» (т. е. российской империи), особенно за неделимость с Украиной, и соответственно изменил текст, чтобы ублажить русских эмигрантов.

В обоих вариантах Солженицын, напомню, выступал за установление в России авторитарного строя «под эгидой православия», но подчеркивая — старого, истинного православия XVII века, «не издерганного реформами Никона». Главное зло он видел в идеологии коммунизма, в марксизме и предлагал советским вождям отказаться от нее. Солженицын утверждал также, что русский народ был главной жертвой коммунистического режима и пострадал от него больше всех других народов Советского Союза.

Я позвонил Сахарову. Он был в это время в Ленинграде и тяжело болел гриппом. Я спросил его, читал ли он «Письмо к вождям» Солженицына? Сахаров сказал, что читал и, поняв мой главный невысказанный вопрос, добавил, что, конечно, надо было бы выступить по этому поводу, но он не знает, сможет ли: тут нужна серьезная работа, а он болен, лежит в постели, в чужом доме, в чужом городе.

И тогда я решил сам написать статью с критикой «Письма вождям».

Редакция нью-йоркской коммерческой газеты «Новое русское слово», в которой 10 апреля 1974 года была напечатана моя статья, озаглавила ее «В чем Солженицын ошибается». Это была первая в русской эмиграции критика взглядов Солженицына. Приведу главные фрагменты статьи.

«Плохо воздашь ты учителю, соглашаясь с ним во всем, говорили древние. Солженицын был для всех нас учителем. Учил честности, мужеству. Но пришло время не соглашаться с ним и спорить.

Чудовищной эксплуатации и подавлению подвергаются люди в СССР, живут в тяжелой нужде на уровне развивающихся стран. Солженицын же видит панацею от всех бед в отказе от коммунистической идеологии, давно уже ставшей пустой бутафорией. При этом он считает возможным, и более того — желательным, сохранение авторитарного строя в России, но под «этическим куполом» православия, притом ХVII века, считая, очевидно, возрождение такого православия реальным в ХХ веке. Солженицын уверен, что при этом условии существующий ныне авторитарный строй может из «большой зоны ГУЛага» превратиться в «зону добра и заботы обо всех живущих». Защищая эту свою надежду, он пишет, что демократии, «построенной в строгих нравственных ограничениях, нигде, никто никогда не показывал и не осуществил». Но нигде, никто никогда не показал и не осуществил и авторитарного строя в строгих нравственных ограничениях, хотя авторитарные режимы существовали на земле значительно более долгое время, чем демократические. И именно они давали примеры рекордной безнравственности и жестокости «от античности до современности», от режимов Нерона и Наполеона до режимов Гитлера и Сталина.

Над социалистами смеются, что вот уже 50 лет они все надеются осуществить социализм с человеческим лицом, что же тогда можно сказать о тысячелетних надеждах «авторитаристов» осуществить авторитаризм с человеческим лицом?

Задачу «нового» строя в России Солженицын видит в прекращении экономического развития и в освоении Северо-Востока. Порой возникает мысль, когда читаешь все это, не шутит ли он, не на пари ли какое все это письмо сочинено? Люди в нужде ужасной живут, а тут предлагается прекращение развития, вместо того чтобы требовать изменения его внутреннего характера и направленности. Да еще этот Северо-Восток! Все, кто знает, что представляет собой этот регион — две третьих зона вечной мерзлоты, болота, тайга, жестокий климат, — понимают, что в обозримом будущем освоение этих районов для жизни людей — чистейшая утопия. Если только с помощью жителей «Архипелага ГУЛаг» и для него».

«…В плохом свете представляет Солженицын русский народ и Россию, когда пишет: «Я предлагаю согласиться и примириться: Россия — авторитарна, и пусть остается такой и не будем бороться с этим».

Классические авторитарные страны — Германия и Япония (в России никогда не было такого почтения к власти и к авторитетам, как в этих странах) стали демократическими. А Россия — не способна?

«За последние полвека подготовленность к демократии еще снизилась», — утверждает Солженицын.

Однако Надежда Мандельштам считает: «Всем народом сверху донизу мы чему-то научились, и то, чему мы научились, представляется очень существенным». А научились, писал я, отвращению к авторитаризму и всему, на чем он держится, и это очень существенно для подготовки к демократии. А навыки практические? Чтобы иметь навыки к плаванию, надо войти в воду!

«Тысячу лет жила Россия с авторитарным строем, — пишет Солженицын, — и к началу ХХ века весьма сохранила духовное здоровье народа.» Духовное здоровье, выходит, состоит в смирении с теми, кто сидит на шее. А нездоровье — когда это народу начинает не нравиться?

Но, может быть, вернее будет считать, как считало до сих пор большинство русских мыслителей, в том числе и авторы «Вех», что именно остатки рабского духовного нездоровья способствовали тому, что, сбросив одно угнетенье, народ допустил новое, которое оказалось страшнее прежнего? И есть надежда, что от этого духовного нездоровья народ в своем большинстве, наконец, излечился. Думается, что сегодня народ в России самый антиавторитарный в мире. Мало еще где так мало уважается власть и авторитет, притом что люди в СССР жаждут порядка, но основанного на демократии! Беспорядок, анархия уже прочно ассоциируются для всех с авторитарным бюрократизмом. И только силой — КГБ, ГУЛагом, стукачами, совокупностью всех предельных несвобод — держится авторитарный режим в Советском Союзе».

Я обильно процитировал свою статью для того, чтобы читателю легче было оценить реакцию на нее в русской эмиграции. Кроме того, ее последняя часть содержит материал для важных размышлений. Эту вторую часть можно было бы назвать «В чем Белоцерковский ошибается».

А ошибался я прежде всего в том, что считал, что подготовленность народа к демократии выросла, и народ приобрел отвращение к авторитаризму, что беспорядок и анархия уже прочно ассоциируются у него с авторитаризмом. Теперь у многих скорее ассоциируются, увы, с демократией!

Но Солженицын оказался здесь прав не потому, что он народ хорошо знает, а потому, что очень демократию не любит. Вскоре он напишет, что демократия — это «право свободно разрушать свое государство».

И ошибался я потому, что недооценивал силу деморализующего и отупляющего воздействия авторитаризма, в частности авторитаризма брежневского периода. За годы моего отсутствия в России это воздействие продолжалось и, похоже, усилилось. Ложь, цинизм, двоемыслие, воровство, обострение эгоизма и невосприимчивости к чужим страданиям — все это вело общество к деградации моральной и умственной, и люди оказались неспособными к объединению и солидарности для борьбы за свои интересы и права, для самозащиты от ограбления и эксплуатации. В результате с 93-го года в стране устанавливается авторитарный режим, который поддерживает православная Церковь. Но не «куполом» ему служит, а сама находиться под куполом власти, точнее КГБ-ФСБ! И кровь вот уже скоро 10 лет льется в Чечне, и народ бедствует пуще прежнего, но за Путина голосует.

Моя статья с критикой «Письма к вождям» Солженицына вызвала в эмиграции бурный взрыв возмущения. Редактор газеты Андрей Седых позвонил мне и стал кричать, что проклинает себя за решение напечатать статью, что я не представляю, какие звонки и письма он получает. И он вынужден их печатать!

Возмущение эмигрантов, как я понимаю, вызвало не столько содержание моей критики, сколько сам ее факт. Какой-то еврейский эмигрант посмел критиковать Великого Русского Писателя!

Но не успел Седых начать печатать поток возмущенных откликов, как на Запад пришла статья Сахарова «О письме А. Солженицына «Вождям Советского Союза»». Он все-таки нашел в себе силы ее написать.

И вновь раздался звонок Седыха: «Вадим, мы спасены! Сахаров ответил Солженицыну! И он пишет почти то же самое, что и вы! Я теперь выброшу в корзинку большинство этих грязных писем и статей!».

Ненависть ко мне в эмиграции после ответа Сахарова, разумеется, только усилилась. Было известно, что я поддерживаю телефонную связь с Сахаровым, и по эмиграции пошел слух, что я с ним сговорился. Работавший тогда режиссером на «Свободе» бывший адъютант генерала Власова Анатолий Скаковский сказал мне: «Мы думали — вы смелый, а вы, оказывается, знали, что Сахаров тоже выступит».

Ненависть русской эмиграции я закрепил сближением с украинской эмиграцией. Сблизился я с либеральным крылом украинцев, но для русских эмигрантов это не имело значения, так как либеральные украинцы тоже выступали за отделение Украины, а значит — были врагами. Сближение с украинцами началось с того, что они предложили мне дать интервью для их журнала «Сучасность», и я, о ужас! не отказался. И не отказался потом поучаствовать и в диспуте в Украинском университете.

Диспут этот был очень забавным. До меня в Нью-Йорк приехал некто Юрий Гендлер, ленинградский диссидент, еврей по отцу и русский шовинист-великодержавник по самоопределению. Он именно так себя и представлял: «Я не русский националист, я русский шовинист. Националист — это узко для русского человека!». Причем шовинистом он стал в Америке, сориентировавшись, видимо, на старую русскую эмиграцию. В Америке он объявил себя и монархистом, и православным христианином, крестившись в местной церкви. Как и я, он поступил работать на «Свободу».

Так вот, нас с ним украинцы пригласили в свой университет на дискуссию о судьбе СССР. Я выступал за свободу отделения республик и утверждал, что такое отделение неизбежно произойдет в случае падения тоталитаризма в СССР, так как слишком много недоверия, а часто и ненависти накопилось у нерусских народов к России. Гендлер, естественно, выступал за «Единую и Неделимую Россию», подразумевая под понятием Россия всю территорию СССР.

Я спросил его во время диспута: «Вот вы, христианин, стоите за великую и неделимую Россию, и старая Россия для вас образец. Хорошо. Но ведь если завтра вы дадите нерусским народам хотя бы половину царских свобод, то вам, христианину, придется вскоре пускать в ход танки, чтобы удержать их в империи».

— Ну что ж, — ответствовал он, — Христос, когда надо, мог быть жестоким. — И пустился в рассуждения о том, что русский народ — великий народ, отмеченный богом, и потому просто обязан пасти другие народы. — Вот вы же не преминете, — пояснил он, — воспользоваться силой, если ваш сын попытается убежать из дома!

— Значит, на бога надейся, но и с танками не плошай? — спросил я его.

Украинские студенты и преподаватели встретили мои слова аплодисментами. Поняв, что проваливается, Гендлер воззвал к аудитории: «Но зачем нам разделяться, когда мы (значит — русские и украинцы) так близки друг к другу по происхождению, культуре?».

— Вот это нас и пугает! — ответил ему сидевший в первом ряду профессор под аплодисменты зала.

— Но мы с вами одной религии, мы с вами православные! В отличие от него! — показал Гендлер на меня, рассчитывая, видимо, на то, что среди украинцев должно быть много антисемитов. Зал взорвался возмущением, люди стучали руками по столам, топали ногами. Ведь это была аудитория либерального университета, большинство студентов которого родились и выросли в США. Ведущий собрание редактор «Сучасности» Роман Купчинский, тоже молодой человек, встал и сказал, обращаясь к Гендлеру:

— Дорогой господин! У нас, в нашей аудитории, так дискуссии не ведут! Прошу вас иметь это в виду!

В русской эмиграции, как я узнал потом, мое выступление вызвало пароксизм бешенства. Позже, когда я переехал в Мюнхен, Джон Лодизин сообщил мне, что после моей статьи с критикой Солженицына и выступления в Украинском университете в русской эмиграции «создалась группа, точнее, организация», поставившая себе целью удалить меня со «Свободы».

Но сделать это эмигрантам тогда не удалось: в расцвете был детант, и влияние русской эмиграции на американцев очень ослабло, однако в черный список эмиграции мое имя вошло раз и навсегда. Я стал числиться в нем русофобом и коммунистом, «Красносинагогским».

Ирония ситуации состоит в том, что через много лет, уже в конце перестройки, Гендлер, перекрасившийся в демократа и американского патриота, дослужился до поста директора русской службы в Мюнхене, стал моим начальником и яростным поклонником Ельцина, из-за чего мне пришлось в октябре 93-го года уйти со «Свободы», так как я сторонником Ельцина не стал.

Роман Купчинский, между прочим, в те же годы был назначен главным редактором украинской службы «Свободы».

Продолжал я натыкаться на малоприятные сюрпризы и со стороны новой, демократической эмиграции.

В Нью-Йорке я позвонил Валерию Чалидзе, приехавшему в Америку несколько раньше меня. Чалидзе, напомню, вместе с Сахаровым был основателем Комитета прав человека — первой правозащитной организации в СССР. Я был знаком с Чалидзе в Москве, хорошо знал его первую жену Веру Слоним (Литвинову), внучку знаменитого сталинского наркома иностранных дел Максима Литвинова, дружил с ее матерью Татьяной Максимовной Литвиновой и отцом, талантливым скульптором Слонимом. Был у меня с Чалидзе и неординарный контакт осенью 72-го года. Мы жили в одном переулке — на Сивцевом Вражке. И однажды мне позвонил Сахаров и сообщил, что у Чалидзе отключен телефон, но он этого не знает, и, видимо, к нему могут скоро прийти с обыском из КГБ. В связи с чем Сахаров попросил меня подойти к Чалидзе, предупредить его и сообщить, что он, Сахаров, срочно выезжает к нему. Сахаров просил меня быть внимательным, так как около подъезда и квартиры Чалидзе уже могут дежурить чекисты.

Чалидзе, когда я пришел к нему, очень благодарил меня и сказал, помню, что вот, мол, я недавно в движении и уже так рискую.

И вот я звоню ему в Нью-Йорке — близкий человек в этом чужом мире! — и натыкаюсь на холодный, надменный тон. По инерции я еще сказал, что надо бы встретиться, и получил в ответ: «А вы мне по почте пришлите вопросы, о которых вы хотели бы со мной говорить». Тут я уже несколько пришел в себя и ответил, что ничего я ему, конечно, присылать не буду, Господь ему судья!

Положительные эмоции и в Нью-Йорке вновь помогли мне получить чехи. Перед отлетом в Америку Пеликан снабдил меня телефоном Антонина Лима, преподававшем тогда в местном университете . И вскоре после «приятной» беседы с Чаидзе я позвонил Антонину Лиму. Он пригласил меня с женой в ресторан, и мы с ним таким образом познакомились. Я увидел удивительно красивого, мужественного человека. Мы подружились с ним.

Лим свел меня в Нью-Йорке с редактором журнала «Гуманист» Паулем Куртцем, который дал мне текст «Гуманистического манифеста — 2», созданный редакторами журнала, и предложил его подписать, что я и сделал. Цель этого манифеста состояла в том, чтобы предупредить человечество о грозящих ему опасностях и о необходимости проводить коренные преобразования во всех сферах жизни в направлении углубления демократии и гуманизма.

Ранее этот манифест подписали Сахаров и Есенин-Вольпин. В общей сложности его подписало около 300 человек из многих стран мира, среди которых были крупнейшие деятели культуры. («Манифест—1», созданный за 40 лет до того, в 1933 году, также при журнале «Гуманист», содержал предупреждение о надвигающейся на мир фашистской опасности.)

Я передавал потом текст «Манифеста—2» в своей программе по «Свободе» и включил его сборник статей «СССР – демократические альтернативы», изданный мною в 1976 году в Западной Германии и Франции.

Вот отдельные выдержки, которые помогут понять направленность манифеста.

Из вступления: «Чтобы выжить, человечество нуждается в смелых и решительных мерах... Конечной целью должно стать осуществление потенциальных возможностей для развития каждой человеческой личности — не избранных немногих, а всех...»

Из раздела о религии: «Традиционные религии часто предлагают людям утешение, но часто и сдерживают людей от помощи самим себе или полного использования своих возможностей. Их институты, вероучения и обряды часто подавляют в людях стремление служить ближним. Слишком часто традиционные религии поощряют зависимость — нежели независимость, повиновение — нежели самоутверждение, страх — нежели мужество... Никакое божество нас не спасет. Мы сами должны себя спасти».

Из раздела «Демократическое общество»: «Следует децентрализовать принятие решений с целью участия в них огромного числа людей на всех уровнях — социальном, политическом, экономическом. Каждый должен иметь право голоса в выборе ценностей и целей, детерминирующих наши жизни».

И из «Заключения»: «В настоящий момент истории приверженность всему человечеству — высшая приверженность, на которую мы, люди, способны. Узкая приверженность церкви, государству, партии, классу, нации или расе должна уступить место более глубокому пониманию и видению мира и потенциальных возможностей человечества».

Пауль Куртц пригласил меня сотрудничать в его журнале, и я в Нью-Йорке написал для него статью «Новые левые в Советском Союзе», в которой изложил вкратце свои идеи о демократическом социализме. Это была моя первая публикация на Западе. Она появилась в ноябрьском номере «Гуманиста» за 1974г.

Глава 18 В Германии

Моя вторая эмиграция.

Общая картина Запада.

Я свергаю Вилли Брандта.

«Третий путь».

Отзыв Сахарова.

Первые сведения о «Мондрагоне».

Печальное сообщение из Москвы

В первых числах мая 1974 года я с семьей прилетел вновь в Европу, в Западную Германию. Во Франкфурте-на-Майне утром, после ночи полета, у нас была короткая промежуточная посадка. И когда в самолет ввезли тележки с завтраком, мы встрепенулись: запахло вкусной едой! Это были совсем другие продукты, чем в Америке: настоящий хлеб, колбаса, пахнущая колбасой, настоящий кофе.

Переезд из США в Германию я определил вскоре, немного в шутку и много всерьез, как мою вторую эмиграцию. Настолько выше был в Германии качественный уровень почти всего, чем живет человек, — квартир, продуктов, товаров, общественного транспорта, экологии, безопасности (от криминала). И никаких трущоб! Есть районы победнее, но трущоб нет нигде.

Особенно впечатляли возможности для отдыха и спорта. На каждом шагу стадионы и теннисные корты, содержащиеся в безукоризненном порядке, в каждом районе аквапарк. Вдоль шоссе в городах и за городом — асфальтовые дорожки для велосипедистов. В каждом большом лесу или горном районе — маркированные дорожки и тропы для туристов. Долгое время я не переставал поражаться такой детали: на всех горных дорожках через каждый десяток метров вкопаны поперек дорожек деревянные или цементные желоба, чтобы вода стекала по ним и не размывала дорожки. И это на любой высоте. Сколько труда стоит за этим! Горы усеяны подъемниками, лыжными трассами с ресторанами и пансионатами. В каждом сельском районе имеется поле для гольфа, конюшни c манежами для занятий конным спортом, прокат пони для детей — всего не перечислишь. Стоимость пользования всеми такими объектами и услугами доступна для большинства граждан, в отличие опять же от Америки.

И почти в любом селе вы можете остановиться на любое время в крестьянских домах или в маленьких пансионах, гостевые комнаты в которых чище и комфортабельнее, чем номера в американских отелях. Можно снять на отпуск и квартиру с кухней и полным набором посуды. И все это опять же за сравнительно небольшую плату.

В Америке, чтобы погулять в лесу, надо ехать в специальный лесопарк за сто-двести миль от города. В странах западнее Германии — на каждом шагу приватные, охраняемые территории. Пошли мы в Италии однажды гулять в поле и вскоре же увидели, что бежит за нами синьор «с ружжом» и кричит на всю округу: «Приват! Приват!».

Удивляло в Германии, пограничной стране, отсутствие каких-либо признаков готовности к войне, сугубо мирный характер всей жизни. Нигде не было видно никаких военных сооружений, на улицах очень редко можно было увидеть военнослужащих. Думалось иногда, что же будет, начнись вдруг война?! На что рассчитывают здешние власти? Ведь мы-то, бывшие советские люди, знали, как агрессивны советские правители, какая огромная армия содержится в СССР и как вдалбливают в головы советским людям, что Запад точит зубы на «лагерь мира и социализма».

Однажды в немецком городке, расположенном на границе с Чехословакией, мы с женой, гуляя по улицам, набрели на большой роскошный бассейн, «велленбад», т. е. бассейн с волнами, которые «гонит» специальная машина. Пройдя мимо бассейна, я увидел, что сразу за его задней стеной, примерно в трех метрах от нее, пролегает граница с Чехословакией! И на той стороне границы виднелись чудовищные укрепления: много рядов колючей проволоки, потом широкая вспаханная полоса, наверняка заминированная, потом еще полдюжины рядов колючки, а за ними — железобетонные доты и высоченная наблюдательная бетонная башня. С немецкой же стороны не было даже пограничников! Вот — стена бассейна, три метра земли, пограничный столб ФРГ и далее — ощетинившийся «лагерь мира и социализма».

Очень характерным был отклик в России на это мое наблюдение. Много лет спустя, уже в ельцинское время, я опубликовал в Москве статью против вновь вспыхнувшей в стране антизападной истерии с воплями по поводу «подползания» НАТО к «нашим границам» и т. п. и рассказал в ней о бассейне на границе Германии с социалистической Чехословакией. Потом заглянул в интернетовскую версию газеты и наткнулся на замечательный комментарий какого-то читателя. «Автор, — писал читатель, — заблуждается, чего-то не знает о том бассейне. Запад интенсивно готовился к войне. И как широкие автодороги строились в качестве запасных военных аэродромов, так и бассейн тот наверняка имел какое-то военное назначение.»

Вот так вот вдолбили в головы российских людей представление об агрессивности Запада. Мой сын, которому я показал этот отзыв, замечательно пошутил: «Читатель прав, папа. Ты не понял — на дне того бассейна скрывалась подводная лодка!».

Возможен вопрос, не коробило ли меня, еврея, жить в бывшей колыбели нацизма? Нет, нисколько! В первое время при виде пожилых и старомодных немцев изредка возникал вопрос, что они делали в «те времена»? Но в целом было ясно, что вокруг совершенно другие люди из других послевоенных поколений, даже внешне не похожие на немцев гитлеровского времени, судя по фото- и кинокадрам.

И россиянам, которые задают подобный вопрос, я люблю ставить встречный вопрос: а не коробит ли их жить в России, где еще полным-полно людей, которые при сталинизме и брежневизме творили жестокие преступления? Ведь таких людей в России неизмеримо больше, чем людей нацистского времени в Германии. Нацизм пал в 1945 году, причем тотально, а сталинизм только после 1985 и весьма номинально. Махровые деятели того времени до сих пор составляют большинство в правящем классе России.

Еще о послевоенных поколениях немцев. В 80-х годах в Германии стали поднимать голову группки неонацистов, которые на этот раз избрали главными врагами Германии турецких «гастарбайтеров» и прочих «черных», не забывая, конечно, и о своей старой «любви» — евреях. Несколько раз они поджигали общежития для эмигрантов, и однажды в подожженном ими общежитии сгорели три турчанки. Немцы пришли в ужас, и по всей стране прокатилась волна демонстраций протеста против «неонаци», в которых участвовало в общей сложности около полутора миллиона человек. (Я упоминал об этом в пятой главе.) Состоялась такая демонстрация и в Мюнхене, где на улицы вышло около 200 тысяч человек (население Мюнхена — 1,5 миллиона). Демонстрация эта, в которой и мы с женой участвовали, состоялась по призыву профсоюзов и ряда партий, левых и правых. Никаких специальных организационных усилий не предпринималось. О демонстрации было объявлено в СМИ — и все. Демонстрация была назначена на 5 часов вечера в субботу. Людей призывали приходить со свечами. Стоял декабрь — и в 5 часов уже темнело. Мы пришли на станцию метро за полчаса и впервые в Мюнхене не смогли сесть в три поезда подряд: поезда были переполнены людьми, спешившими на демонстрацию с окраин города. Наконец мы втиснулись в поезд, а когда подъезжали к центру, демонстрация уже началась. Наша линия метро проходила по эстакаде, над улицами, и мы сверху увидели сверкающие зажженными свечами улицы и услышали — этого мы не ожидали — звон колоколов во всех церквях города в знак солидарности с демонстрантами. Люди вышли на улицы семьями, с детьми, свечки горели в баночках, чтобы не гасил ветер. По обочинам стояли бело-зеленые полицейские машины. У всех — и у демонстрантов, и у полицейских — были взволнованные, просветленные лица. Удивляло обилие интеллигентных лиц! Видимо, на улицы вышли люди, которые в обычное время на них не концентрируются. Время от времени мимо двигались толпы турецких жителей Мюнхена со своими знаменами. Незабываемое было зрелище, незабываемый день! Горячее чувство уважения и благодарности испытывал я в тот вечер к немцам, я радовался за них, что они стали такими.

В тот же день подобные демонстрации прошли во всех крупных городах Германии. И количество демонстрантов везде было 200—300 тысяч. Выступления неонацистов прекратились на долгие годы. Весь их кураж был сбит.

В Мюнхене и в других городах Германии в обычное время очень редко можно увидеть на улицах полицейских. И я ни разу за 28 лет жизни в Мюнхене не вступал в конфликт с полицией, и ни разу у меня не проверяли документов. Но был один особый случай в первое лето пребывания в Мюнхене. Жена ушла куда-то из дома, оставив дочь в кровати еще не заснувшей (дочери тогда исполнился только год), и она устроила бурный концерт. Я долго не мог ее успокоить. Наконец она заснула, и тут раздался звонок в дверь. Я открыл и увидел двух полицейских, интеллигентных, подтянутых, как и большинство полицейских в Германии. Оказалось (я объяснялся с ними по-английски), что кто-то из соседей позвонил в полицию и сообщил, что ребенок за стеной подозрительно сильно кричит — не бьют ли его? Я объяснил полицейским причину «скандала» и сказал, что теперь дочь уже заснула. Однако они вежливо попросили меня показать им дочь. Пришлось их проводить в детскую комнату. Полицейские подошли к кроватке, внимательно вгляделись в безмятежно спавшую дочь, извинились и ушли, пожелав мне спокойной ночи.

Упомяну еще и о невероятном (для россиян) факте. За все годы жизни в Германии я ни разу не видел где-либо драки или даже громкого скандала. Даже на «Октоберфестах», которые за день посещают сотни тысяч человек и поглощают там море пива. Помню забавную картину, как под шатром одной из пивных фирм, вмещающим пару тысяч человек, сидящих за тесовыми столами, с оркестром в середине, оркестр вдруг заиграл туш, и мы увидели, что служащие несут на плечах здоровенного, упившегося вдымину баварца, который с гордостью взирал на всех вокруг. Ведь он был первым, не терял зря время! За шатрами стоят машины скорой помощи с молодыми санитарами и врачами в накрахмаленных белых халатах, которые бесплатно — фирмы платят! — приводят опьяневших в чувство и при необходимости доставляют домой.

Особая тема — отношение немцев к России и русским. У большинства немцев отношение хорошее, хотя в последнее время изменился его характер. Сужу я не только на основании своего относительно небольшого опыта общения с местными людьми, но и на основании опыта моей нынешней (открою «секрет»!), третьей жены, русской немки, у которой в Германии проживает множество родственников и знакомых, встроенных в немецкую жизнь, хорошо знающих язык. Да и дочь выросла в Германии как немка, и у нее огромный круг общения.

Особенно хорошо относились в Германии к русским, конечно, в период Горбачева. Немцы зауважали тогда русских за то, что они сами, своими руками, сумели сокрушить у себя тоталитарный режим (о том, что сокрушение это было поверхностным, узналось много позже) и избавили их от страха ядерной войны. Восхищены были немцы и согласием горбачевской России на воссоединение Германии.

Когда в России в конце 80 — начале 90-х годов начался кризис в экономике, немцы буквально осаждали русских эмигрантов в Германии просьбами дать им адреса нуждающихся в помощи знакомых или родственников, живущих в России. И слали им посылки. Густой поток таких посылок шел тогда в Россию.

Шла и помощь, собранная различными благотворительным организациями. Запомнилась зима 90-го года. Длинные колонны мощных грузовиков с прицепами («ластеров») с гуманитарной помощью для России двигались по автобанам на Восток. И на окраинах городов, на путепроводах над автобанами стояли люди, взрослые и дети, и махали руками, флажками, фонариками, факелами — провожали колонны. Телевидение передавало эти кадры, и трудно было сдерживать слезы при виде такой человеческой солидарности. Разумеется, тут было и стремление немцев искупить свою вину перед Россией, но ведь это тоже прекрасно! Хотелось бы дожить до времени, когда и в России у людей проснется чувство раскаяния за зло, причиненное множеству народов, в том числе и русским немцам.

Потом, когда стало известно, что большая часть гуманитарной помощи разворовывалась в России и втридорога продавалась на рынках, энтузиазм немцев стал стихать. Потом повалили из России «новые русские», случился расстрел Верховного Совета, начались страдания народа, невыплаты зарплат, чеченская война, ельцинские пьяные безобразия и т. д. — и от ореола над Россией ничего не осталось. Но возникла жалость к русскому народу, к рядовым людям, сохранилась и симпатия. Чему даже удивляться приходится иногда. Ведь все, например, сейчас в Германии знают о деяниях русской армии в Чечне. В последнее время в немецкой прессе даже начали раздаваться голоса, критикующие немецких политиков за безразличие к геноциду в Чечне: нас весь мир проклинал за нацистские зверства, и мы сами себя кляли за них, а сейчас русские «спецназы» в Чечне зверствуют не слабее наших эсэсовцев, и никто им, русским, России этого в вину не ставит, никто в Европе их не проклинает!

И все же симпатия и жалость к русскому народу у большинства немцев сохраняется.

Кроме Италии, Америки и Германии я побывал во Франции, Англии, Бельгии, Греции, Португалии, Хорватии, Австрии, Израиле, Швейцарии, Чехии, Венгрии. Знаю и об уровне жизни в других странах Европы, где еще не удалось побывать. И картина в целом вырисовывается очень интересная. Самый высокий уровень и качество жизни сложились в странах, расположенных на границе двух «лагерей». С восточной стороны — это Югославия, Венгрия, Чехословакия, ГДР, Прибалтика. С западной — Скандинавские страны, Германия, Австрия, Северная Италия. И от этой пограничной полосы в обе стороны — на Запад и на Восток — жизненный уровень начинает понижаться. На западном направлении появляются трущобы в городах, меньше становится всяческих удобств для людей, снижается их социальная защищенность. Ну а в США уже наблюдается сближение с уровнем Советского Союза — сближение крайностей!

Главная причина такого распределения по уровню жизни состоит, думаю, в том, что вдоль границы двух лагерей соревнование капитализма и госсоциализма проходило наиболее остро. На восточной стороне границы был страх перед капитализмом, на западной — перед социализмом. С восточной стороны «советские товарищи» не допускали такого обнищания населения, как у себя в стране, не так нагло грабили пограничные страны и не усердствовали в насаждении своих бесчеловечных порядков, а с западной — власти пеклись о большей социальной защищенности, сдерживали эксплуатацию, перераспределяли доходы. Я употребляю здесь прошедшее время, потому что теперь, после крушения советского лагеря, в западных странах бывшей пограничной полосы началось медленное, но упорное наступление на все устои социальной защиты населения.

Предвижу удивление, с чего это, мол, правящим классам в западных пограничных странах было бояться социализма, когда при нем существовал такой низкий уровень жизни, особенно в Советском Союзе. Но кроме уровня есть еще и принципы устройства жизни, которые не могли не смущать западных людей. Пример. Останавливаясь отдыхать в немецких крестьянских домах, я не раз слышал от их хозяев, что, конечно, уровень доходов у колхозников в СССР ниже, но они имеют больше времени для отдыха, для своего домашнего хозяйства, для воспитания детей, могут ездить в отпуска, болеть и не бояться разорения. А немецкие рабочие говорили, что советские рабочие не боятся безработицы и банкротств предприятий, на которых работают. Люди ценят то, чего у них нет!

Но продолжу сравнение западных стран. Размер отпуска в Германии составляет в среднем 30 рабочих дней в году, не считая дней праздничных. Во Франции, Англии — 25 — 20 дней, а в США — 12 дней! Вопросы есть?

В Германии в профсоюзах состоит подавляющее большинство работающего по найму населения. В США — сейчас уже менее 18%! Более того, в Германии и Австрии на средних и крупных предприятиях есть «рабочие советы» (бетрибсраты), защищающие социальные права работников. (Профсоюзы занимаются главным образом экономическими вопросами). Уволить работника в Германии можно только по строго оговоренным в законе причинам и соблюдая строгую процедуру: предупреждение за определенный законом срок и выплата большого пособия, размер которого зависит от стажа. Существуют специальные суды, в которые работники могут подавать иски на работодателей и в связи с увольнением, и даже по поводу уровня зарплаты. У западных соседей Германии увольнять и дискриминировать наемных работников уже много легче, а в США — совсем просто. Приходите на работу и находите конверт с письмом: «Компания в Ваших услугах больше не нуждается!». И никаких компенсаций! (Разве только уволенный сможет доказать, что его выгнали по расовым соображениям.)

Исключение в картине западного мира составляет Швейцария, в которой качество жизни очень высокое, хотя она не является пограничной страной. Но тому есть веские причины. Швейцария — страна высокоразвитого народоправия и межнациональной и межрелигиозной толерантности, так как создавалась она свободолюбивыми людьми из окружающих ее стран — этакий казачий анклав в горах! — никогда не знала феодализма и уже более двух веков не участвует в войнах. Кроме того, нейтральность и стабильность Швейцарии сделала ее мировым банкиром, что также способствует повышению уровня жизни населения. Можно в качестве исключения из правила указать и на Голландию, страну высокого жизненного стандарта. Но тут «виновато», я думаю, исключительное трудолюбие голландцев, воспитанное их непрестанной борьбой с океаном.

Но сейчас, повторю, после исчезновения советского социализма, в западных пограничных странах начался процесс свертывания социальной защищенности населения и понижения общего уровня жизни. Так, в Германии уже значительно облегчена процедура увольнения с работы, произвольно увеличивается продолжительность рабочего дня, ужесточается законодательство по медицинскому страхованию и финансированию безработных, увеличивается (поэтапно) пенсионный возраст женщин — с 60 до 65 лет. Вырос уровень безработицы.

А теперь подведем общий знаменатель, под которым я разумею социально-экономический строй Запада. Я не буду сейчас подробно говорить об известных пороках капитализма — об авторитарных порядках в трудовых ячейках общества, об эксплуатации наемных работников, об агрессивной конкуренции, превращающей людей и природу в средство накопления капиталов, о порожденном этой конкуренцией господстве анонимного акционерного капитала и транснациональных сверхмонополий, «вышедших из-под контроля правительств, общественности и закона, проявляющих империалистические тенденции и погружающих мир в период глубокого дисбаланса».[26]

Остановлюсь на простых, бытовых явлениях и примерах. Известный читателю директор русской службы «Свободы» Джон Лодизин сказал мне как-то, что его отец, пилот гражданской авиации, имел два дома — в Штатах и в Швейцарии, а ему, Лодизину, высокооплачиваемому американскому служащему, это уже не по средствам. Это результат постоянного, медленного, но неуклонного снижения на Западе реальных доходов всех слоев наемных работников.

Находясь в Германии, я вступил в переписку с американским банкиром и социологом Луисом Келсо, создателем знаменитой программы ИСОП по передаче акций работникам компаний. Он прислал мне свою книгу «Демократия и экономическая власть», в которой его жена и соавтор, экономист Патриция Келсо пишет:

«Теперь Запад не может более скрывать бедность, которая, как морская вода в корабле, получившем пробоину, затопила трюм и уже грозит пассажирам на средних палубах. В США, например, поколением раньше матери малолетних детей обычно не работали вне дома: заработков мужа хватало на семью и на скромный отдельный дом. Сейчас же даже бездетной паре не обойтись без двух или нескольких источников дохода. В 1950 году 7 американцев из 10 могли позволить себе новый дом среднего размера и качества; к 1970 году собственный дом стал недосягаемой целью для 4 из 5 американцев».

Такое же примерно положение складывается и в Европе, включая «пограничные» страны. Когда я приехал в Германию, я мог купить себе дом или очень большую квартиру. Заработки на «Свободе» были выше среднего уровня. По разным личным причинам я не смог тогда этого сделать, а жил в квартире, предоставленной работодателем. Когда же в середине 80-х годов я получил возможность приобрести «крышу над головой», денег хватило уже только на очень маленькую квартирку в многоэтажном доме, хотя зарплата моя все время росла. Но не успевала за ростом цен! Обескураживает и постоянный рост цен на бензин, который подталкивает вверх остальные цены. Мировые цены на нефть могут падать, но бензин не дешевеет! Разве только на самую малость. Но как только нефть начинает дорожать, так и бензин вновь подскакивает в цене. Фирм, продающих бензин, очень много, но цены в них различаются чисто символически. Сейчас резкий скачок цен в Европе вызвало введение евровалюты.

Семимильными шагами развиваются технологии, растет производительность труда — казалось бы, цены на товары должны падать и рабочий день уменьшаться. У кого-то я читал, что в глубокой древности умные люди, работая каменными молотками, наверняка мечтали, что вот когда появятся молотки, которые сами смогут стучать, люди станут очень богатыми и будут иметь очень много свободного времени. Такие молотки уже появились, но большинство людей в мире становится все беднее и работает не меньше, чем раньше.

Ну и конечно, я должен отметить, что самое интересное в общей картине Запада — это ростки будущего общества, пробивающиеся в щелях между громадами транснациональных монополий. Но этой теме — отдельный рассказ.

Начало моего пребывания в Германии и работы на «Свободе» в Мюнхене ознаменовалось комическим эпизодом. В это время был разоблачен сотрудник канцелярии тогдашнего канцлера Вилли Брандта некто Гийом, оказавшийся профессиональным агентом «Штази». По сообщению большинства СМИ Германии, разоблачение произошло в результате аварии автомашины Гийома, в поврежденном багажнике которой полицейские заметили шпионский радиопередатчик.

Брандт, как известно, после этого посчитал своим долгом подать в отставку. Мотив, к слову, по российским понятиям совершенно смехотворный.

И вот популярный в то время журнал «Квик» опубликовал свою версию разоблачения Гийома. По этой версии, незадолго до случившегося из ГДР на Запад перебежал капитан КГБ и заявил, что в окружении Брандта имеется агент «Штази». И когда ему показали фотографии сотрудников Брандта, он указал на Гийома.

Имя и фамилия того капитана КГБ, по «Квику», были — Вадим Белоцерковский!

На «Свободе» поднялся «шорох», особенно среди старых эмигрантов. Джон Лодизин попросил американские спецслужбы провести расследование, откуда «Квик» получил такую информацию. И вскоре сообщил мне, что «Квик» отказался открыть источник информации, но расследователи убеждены, что версию эту подкинули журналу «какие-то твои «друзья», здешние или тамошние», т. е. либо из эмиграции, либо из Москвы, из КГБ. «Но, как ты понимаешь, — добавил Лодизин, — разницы здесь большой нет!».

Однако самой забавной была реакция старых эмигрантов.

— Вам повезло, — сказал мне один из членов НТС, работавший на станции, — что вы были приняты на «Свободу» задолго до публикации в «Квике» и успели пройти испытательный (полугодовой) срок. А то бы многие потребовали вашего увольнения.

— Почему!? — воскликнул я. — Ведь я же помог свергнуть Брандта, а вы его ненавидите больше, чем Брежнева! Вы же меня на руках должны носить за это!

Мой знакомый из чехословацкой редакции рассказал мне, что случайно оказался свидетелем, как один из русских сотрудников уверял своих коллег, что видел мою фотографию, где я снят в форме офицера КГБ!

В первый год моей жизни в Германии в журнале НТС «Грани», в № 91—93, была напечатана моя большая статья «Третий путь», представлявшая сжатое изложение центральных глав рукописи «О самом главном». Эту публикацию я послал Сахарову по «каналу». Так назывался путь пересылки почты, неподконтрольный советским властям. Чаще всего это была чья-либо дипломатическая почта.

И однажды, когда я позвонил Сахарову (я делал это регулярно, и Сахаров диктовал мне какие-нибудь свои обращения, которые я передавал на «Свободу» и в знакомые мне западные газеты), он сказал, что получил «Грани» с моей статьей и прочел ее. Я записал его слова на магнитофон. Вот текст этого дорогого для меня отзыва:

— Вадим, я еще раз прочитал вашу статью в «Гранях». Она, конечно, очень хорошая и интересная. Глава о «Третьем пути». Хорошая статья! Это, так сказать, некий конкретный аспект здоровой конвергенции. Там много конкретного и интересного.

Я растерялся и не стал расспрашивать Сахарова более детально о его впечатлениях от моей работы. Но и в этот сверхсжатый отзыв Сахаров сумел вложить глубокий смысл, впервые сказав о том, что конвергенция — явление не обязательно положительное, что может быть и нездоровая конвергенция социализма и капитализма. (Которая сейчас и произошла в России!)

В августе 74-го года я вновь ездил на очередной, уже второй конгресс движения «Третий путь» и тогда впервые узнал о существовании в Испании федерации кооперативных компаний «Мондрагон». На конгресс приехали представители этой федерации. Встреча с ними была для меня огромным событием. Я понял, что их федерация — это уже мини-государство будущего со своим парламентом и правительством, учебными и научными учреждениями. И самое главное, самое неожиданное для меня было то, что создание новых предприятий, расширенное воспроизводство велось там с помощью «моего» фонда развития, который назывался у них «Народной рабочей кассой». Я долго не мог поверить в свое счастье, снова и снова расспрашивал работников федерации. Ведь это не шутка узнать, что ключевая твоя «фантазия» — не блажь, не утопия, а предвидение реального хода истории. Испанцы, инженер и рабочий с одного из предприятий федерации, оставили мне пачку проспектов, пригласили приехать к ним и договорились встретиться со мной через год на следующем конгрессе.

Подробно я расскажу о федерации дальше. Тема эта настолько важная, что я посвящаю ей отдельную главу.

В 1975 году я получил из Москвы печальное известие. Мама, находясь одна на даче, полезла на табуретку закрывать вьюшку в печи и упала, сломав ногу. К счастью, на дачу вскоре заглянула соседка. Мама и раньше часто что-нибудь ломала: у нее были очень хрупкие кости. Но тогда они срастались, а теперь, в 75 лет и с вырезанным на две трети желудком, не стали. Она пролежала в гипсе несколько месяцев, и врачи приняли решение ампутировать ей ногу, по колено. Таким образом, к ее одиночеству прибавилось увечье. Пока она лежала в гипсе — сдал и позвоночник, и у нее начались сильнейшие боли в спине.

Я попытался заказать ей в Германии хороший протез, но ничего не получилось: его нельзя было делать заочно, без примерок.

Только уникальная жизненная сила позволяла матери жить в ее положении, да еще то, что она оставалась в кремлевской больнице. Не исключили из-за меня, как я того боялся, слава советскому гуманизму! Когда у нее начинались боли в спине, за ней приезжала кремлевская скорая помощь и доставляла в больницу, где в течение какого-то времени ее подлечивали. В обычных больницах такое было немыслимо, особенно по отношению к старым людям.

После того как я узнал, что матери отняли ногу, мною вновь овладели тяжелые раздумья о том, имел ли я право оставлять ее одну?

И видимо в связи с мыслями о матери у меня начался кризис, который можно назвать ностальгийным. Однажды, например, я катался на велосипеде в лесу под Мюнхеном. Заехал по тропинке глубоко в лес. Тропинка сделалась совсем узкой, я слез с велосипеда и пошел пешком. А леса в некоторых местах под Мюнхеном очень похожи на подмосковные. И вдруг на каком-то изгибе тропы я замер: тропа была знакома мне! Вот сейчас налево за группой сосен — начнется просека, по которой можно выйти к нашей даче, кратовской! Я должен был сделать над собой усилие, чтобы прогнать это наваждение, после которого, однако, в сердце осталась глубокая тоска.

В другой раз я купался под Мюнхеном на озере, за которым стоял березовый лес. Лежал на берегу, смотрел на лес. Над ним висело несколько облачков, и вдали за лесом виднелся купол храма. И неожиданно я испытал такой приступ тоски по родным местам, который трудно назвать иначе как ностальгическим ударом.

И в тот же самый период меня несколько раз посещали кошмарные сны совершенно противоположного смысла. Один раз во сне я «проснулся» в Москве, в нашей арбатской квартире, и понял, что эмиграция, жизнь на Западе — все это мне приснилось. «Какой же яркий может быть сон!» — подумал я во сне о моем пребывании за границей.

Второй раз было еще страшнее. Я шел по московскому тротуару, покрытому жидким и грязным оттепельным снегом, и с ужасом думал, как я мог вернуться сюда? Ведь теперь мне уже назад, за границу не выбраться! КГБ больше не выпустит, и скоро там (в КГБ) узнают, что я в Москве. Что я наделал?!

Так вот сложна психика человеческая! Видимо, это была реакция подсознания на приступы ностальгии. Подсознание было умнее сознания!

Глава 19 Российская интеллигенция на свободе

Русская эмиграция. Старая волна.

НТС и Власов.

Война с НТС и КГБ на «Свободе»

Эпиграфом к рассказу о жизни русской эмиграции могут служить слова из «Былое и думы» Герцена: «Я нашел все, что искал... да рядом с этим предательство, коварные удары из-за угла и вообще такое растление, о котором вы не имеете и понятия. Трудно, очень трудно мне начать эту часть рассказа... но в сторону слабость: кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить».

Это высказывание Герцена придало мне сил взяться за описание самого черного периода моей жизни. Объективно сталинские годы были чернее, но тогда я был молод, а в молодости все невзгоды воспринимаются легче, сквозь пелену инфантильности.

В мое время эмиграцию делили на три волны: постреволюционную, военную и новую, т. е. начавшуюся на рубеже 70-х годов и состоявшую из политэмигрантов и простых эмигрантов, преимущественно российских евреев. Но так как представителей постреволюционной волны среди политически активных эмигрантов оставалось уже очень мало, то я для простоты буду говорить о старой и новой эмиграции. И начну с рассказа о старой эмиграции, которая продолжала играть значительную роль и к которой примыкала большая часть новых политэмигрантов.

Ко времени моего прихода на «Свободу» там еще служило много «старых» и среди них были весьма колоритные фигуры. Такие, например, как братья Градобоевы. Старший, выступавший под псевдонимом Лев Дудин, в 1941 году, после прихода немцев, работал в Киеве редактором газеты «Новое украинское слово», а в 42-м перешел советником в аппарат Розенберга, руководившего освоением оккупированных советских территорий. Так об этом говорилось на «Свободе». Его младший брат, работавший на радио внештатно под псевдонимом Днепров, хвастался тем, что в войну служил под началом казачьего атамана Краснова, начальника пропагандистской команды для казачества при немецких властях. Одной новой эмигрантке, еврейке, Днепров поведал: «Да, после изгнания большевиков с Украины я многих евреев в Киеве, сотрудничавших с большевиками, вывел на чистую воду. И сплю я спокойно!». Служил на РС, как я уже упоминал, и бывший адъютант генерала Власова Анатолий Скаковский. (По крайней мере, он себя за такового выдавал, и другие власовцы против этого не протестовали.) Были две дамы, которые пели и плясали в концертных бригадах, развлекавших оккупантов и их помощников. Все эти люди сумели, видимо, вовремя сбежать от немцев и не подпали под категорию коллаборантов или перемещенных лиц, подлежавших выдаче советским властям.

Самой активной организацией старой политэмиграции был НТС — Народно-трудовой союз — со штаб-квартирой во Франкфурте-на-Майне. Члены Cоюза называют себя также «солидаристами», а свою идеологию — «солидаризмом». Создан этот Союз был в начале 30-х годов в Югославии молодым поколением постреволюционных эмигрантов, многие из которых прижились в Югославии. Эти люди хотели быть современными и равнялись на итальянских фашистов. «Солидаризм» — вольный перевод слова «фашизм», которое, в свою очередь, образовано от римского слова «фаши» — так назывались связки прутьев, размещавшихся вокруг древка алебарды, которую носил центурион. Фаши символизировали единство римского народа и одновременно использовались как шпицрутены для наказания провинившихся или струсивших легионеров.

Идеологическое содержание «солидаризма» также соответствовало корпоративной идеологии итальянских фашистов. Это, напомню, когда нация разбивается на профессиональные корпорации (сталеваров, горняков, крестьян и т. д.), в которые «равноправно» входят и капиталисты, и наемные работники. Такие корпорации заменяли партии и профсоюзы. Политическое руководство корпорациями осуществляла «всенародная» фашистская партия во главе с дуче. Аббревиатура НТС при рождении Союза расшифровывалась как Национально-трудовой союз, который после войны его члены в целях маскировки переименовали в Народно-трудовой.

С выдвижением на первый план немецких нацистов НТС перешел под их крыло. Штаб-квартира Союза была перенесена в Германию, и в Союз влилось много молодых немецких граждан русского происхождения. С начала войны Германии с СССР НТС стал направлять своих людей с немецкой армией в Россию в составе ее тыловых и вспомогательных подразделений. Или может быть, точнее будет сказать: немецкое командование брало с собой в Россию нтэсовцов!

НТС также помогал немцам в лагерях советских военнопленных набирать солдат для армии Власова. «Мы спасали их от голодной смерти!» — оправдывались его члены. И это было правдой. Только вот на что они обрекли этих солдат в дальнейшем, говорить не любили. Из сотрудников этой организации в основном был сформирован и штаб Власова.

О Власове надо сказать несколько слов отдельно. В либеральной прессе новой России о нем часто пишут как о герое, нагромождая ложь и умолчание. В эмиграции я немало читал о Власове в материалах архива радиостанции, в том числе в книге бывшего нациста Штрик-Штрикфельда, который при Гитлере курировал русские воинские формирования. Я узнал тогда, что Власов в конце 30-х годов был Сталиным командирован военным советником в штаб Мао Цзэдуна.

Осенью 41-го Власов прославился тем, что одержал под Москвой первую небольшую победу над немцами (еще до главного контрнаступления) — отбил на время город Ельню. В 42-м советское командование стало готовить войсковую группировку для прорыва блокады Ленинграда через Волховские болота. Все генералы, кому предлагалось возглавить прорыв, под разными предлогами уклонялись от этой чести (операция пахла авантюрой). Власов — согласился. Руководимая им армия завязла в болотах и была разгромлена, а Власов, сбежав от своей охраны, вышел к немцам и сдался в плен. Он, видимо, боялся возвращаться в Москву, предполагая, что ему не простят потерю армии. Немцы немедленно доставили Власова в Берлин, где он согласился возглавить воинское формирование из русских военнопленных, создававшееся немцами с помощью НТС. Впоследствии оно получило наименование Русской освободительной армии (РОА).

Я разговаривал со Скаковским о Власове. Хорошо, сказал я ему, не будем сейчас оценивать факт перехода Власова к немцам, но после того как он стал во главе армии, сформированной из военнопленных, он принял на себя ответственность за их жизнь. Почему же, когда всем уже был ясен исход войны, он не поднял свою армию на прорыв в Италию, навстречу высадившимся там американцам, или не призвал своих солдат пробиваться туда мелкими группами? В тылу у немцев было тогда очень мало войск, и прорваться, наверное, можно было. Пускай не всем бы это удалось, но уж тех, кто пробился, союзники не зачислили бы в коллаборанты и не выдали в руки Смерша! Вместо этого вы, сказал я Скаковскому, осенью 44-го торжественно принимали в Праге жалкую «Декларацию» о борьбе с «большевизмом», плясали под нацистскую дудку.

— Но у нас в штабе, — оправдывался Скаковский, — сидело много агентов гестапо, и было очень рискованно что-либо предпринимать для выхода к американцам.

То есть Власов и его помощники оказались примитивными шкурниками. Я тут сравниваю Власова с польским генералом Андерсом, о котором позорно умалчивается в СМИ «демократической» России. Он тоже в начале войны возглавил под Куйбышевым корпус, составленный из пленных польских солдат, и в его штабе тоже были агенты НКВД, но когда Андерсу дали приказ идти на фронт, он отказался. Поляки выдворили агентов НКВД и двинулись (вместе с семьями!) в Иран, занятый тогда англичанами, чтобы уже на стороне западных союзников сражаться с немцами. У Сталина в то время не было достаточно войск в тылу, чтобы атаковать поляков, и они, сопровождаемые небольшими советскими отрядами, в тяжелейшем походе, голодая, спустились вдоль Волги и Каспия в Иран. Потом поляки Андерса сражались в Италии и прославились прорывом мощнейшей немецкой обороны под Монте-Кассина.

Андерс очень рисковал, отказываясь идти на советский фонт. Англичане просили Сталина выпустить его корпус, и он согласился (когда Андерс уже заявил, что поляки не пойдут на фронт!), но если бы у него была возможность, он, без сомнения, уничтожил бы Андерса, и англичане смирились бы с этим, так как были жизненно заинтересованы тогда в союзе с Советской Россией. Как смирились они и с чудовищной жестокостью Сталина, позволившего немцам уничтожить в 1944 году восставших в Варшаве поляков, в большинстве входивших в Армию краеву, которой руководило из Лондона польское правительство в изгнании. Но от Андерса зависела судьба польских солдат, и он не хотел отдать их в жертву врагу Польши — России. Он знал, как не дорожат в России жизнями собственных людей, знал, как не любят поляков, и предполагал, что с его корпусом советское командование поступило бы, как со штрафным батальоном. И таким человеком, как генерал Андерс, поляки могут гордиться!

Власов же решился взбунтоваться лишь 5 мая 45-го года — «немножко» поздновато! Разумеется, американцы выдали солдат и офицеров Власова (и его самого) как коллаборантов советским властям. За исключением тех, кому удалось сбежать из лагерей, в которых американцы содержали власовцев. (Среди них оказался и Скаковский.)

И еще очень важная деталь, о которой умалчивают современные восхвалители Власова всех цветов, а именно, что немцы использовали власовцев для борьбы с французскими партизанами! Деталь достаточно позорная.

Вернусь к НТС. В конце войны и многие энтээсовцы стали пытаться «бежать с нацистского корабля», и гестапо кое-кого из них схватило; несколько человек, если верить НТС, погибли в концлагерях. Теперь энтээсовцы за счет этих жертв пытаются изображать себя «борцами против Сталина и Гитлера».

После войны НТС объявляет себя сторонником демократии и каким-то образом выживает. Впоследствии Союз получает даже финансовую поддержку от ЦРУ, издает ежемесячный тонкий журнал «Посев» и толстый ежеквартальник «Грани», обзаводится небольшим издательством. С появлением в СССР самиздата перепечатывает некоторые самиздатские работы и распространяет их среди советских людей, приезжающих на Запад, главным образом среди моряков торгового флота.

В начале 50-х годов НТС с самолетов сбрасывал на территорию Советского Союза парашютистов для организации борьбы с «коммунистическим режимом». Заброшено было несколько групп, всего более 20 человек, и все они были быстро выловлены КГБ и расстреляны. Об этом много писалось в западной прессе. В Германии еще живы вдовы этих несчастных парашютистов. За эту преступную авантюру никто из руководства НТС не понес уголовной ответственности. Как такое могло случиться, я не понимаю. Не понимаю и того, как они могли поднимать из Германии самолеты с парашютистами для полета на территорию СССР! Это, на мой взгляд, позорный факт для немецких и американских властей.

В программных документах НТС стояли обращенные к советским гражданам призывы к насильственной деятельности: к организации «городской партизанщины», как в Южной Америке, и даже к ограблению банков с последующей раздачей денег бедным людям. Эти документы помогали КГБ лепить из НТС образ злого и коварного врага, за связь с которым, действительную или чаще мнимую, арестовывали и осуждали диссидентов.

С созданием радиостанции «Свобода» (поначалу, в 1953 году, она называлась «Освобождение») НТС повел борьбу за контроль над ней и в годы обострения холодной войны весьма в этом деле преуспел. Перед моим приходом на радио главным редактором русской службы был член руководства НТС, бывший советский военный прокурор. Борьбу за «Свободу» НТС с переменным успехом вел вплоть до горбачевской перестройки.

После появления на Западе Солженицына атмосфера в русской эмиграции резко сдвинулась в сторону великорусского национализма и шовинизма, и НТС немедленно сменил демократическое знамя на «национальное». Главным лозунгом Союза стало: «Русское дело должно делаться русскими руками!». В этот период было создано дочернее формирование НТС Русское национальное объединение (РНО) во главе с членом руководства НТС и сотрудником «Свободы» Олегом Красовским. НТС хотел, видимо, сохранять относительно респектабельный облик, а для махровых «патриотов» и антисемитов предлагалось РНО. Это объединение стало издавать журнал «Вече» как продолжение журнала с таким же наименованием, издававшегося в СССР, редактором которого был диссидент-националист Владимир Осипов. РНО смело шло и на сближение с национал-патриотами в России. Так, спонсором «Вече» стал художник Илья Глазунов, который, приезжая в Мюнхен, преспокойно останавливался на вилле Красовского. Подружился Красовский и с приснопамятным Невзоровым, который даже сделал на ОРТ часовую комплиментарную передачу о Красовском.

НТС, будучи духовным детищем режимов «великих вождей» — Муссолини, Гитлера, все время сохранял приверженность сильным, авторитарным деятелям и в России искал опору на подобных людей. Так, в свое время руководители НТС пытались сблизиться с «железным Шуриком» — Александром Шелепиным. Позже они плотно сошлись, как я уже рассказывал, с полковником КГБ Карповичем, сделав его своим главным представителем в СССР и членом своего руководства. После начала первой войны в Чечне стали поддерживать Ельцина, а сейчас рьяно поддерживают Путина.

Интересен вопрос, почему НТС оказался таким живучим? После войны в Западной Европе и США возникло несколько эмигрантских политических объединений, но все они канули в лету, а НТС — живет! Георгий Владимов, который еще в Москве сблизился с эмиссарами НТС, оказавшись в эмиграции, работал одно время редактором журнала «Грани»; и потом, когда его уволили из «Граней», написал разоблачительную статью о солидаристах. И живучесть НТС он объяснял тем, что этот Союз фактически является мафией, семейным предприятием. Владимов подробно показал, что вся руководящая верхушка НТС связана семейными отношениями. Не знаю, ему, как говорится, виднее. Но я вижу возможную причину устойчивости НТС в том, что эта организация спонтанно сделалась так называемым «шпионским перекрестком». После того как НТС прибился к ЦРУ, в него устремились сексоты КГБ — и тем и другим стало, думаю, интересно поддерживать «солидаристов» на плаву как среду получения информации друг о друге. Яркий пример — «командировка» Андроповым полковника Карповича в руководство НТС. Кроме того, НТС, как я уже говорил, служил жупелом для советской пропаганды и поводом для дискредитации диссидентов и расправы над ними.

Главную проблему старых эмигрантов, сотрудничавших с фашистами и нацистами, я формулировал таким образом, что им не дает покоя русская кровь, но не та, что течет в их жилах, а та, что запеклась у них на руках!

Покаяться, раскаяться у них не было сил, и осталось упорствовать в своей ненависти к «врагам России» — коммунистам и евреям. «Еврейский коммунизм» они возводят в абсолютное зло, а для сокрушения такого зла годятся любые средства. В том числе и немецкое нашествие.

Я говорил на эту тему с энтээсовцами, когда еще пытался разобраться, что они собой представляют. Ведь мой бывший друг и порученец Солженицына Юрий Штейн всячески их мне восхвалял и связал меня с ними, передав им фотопленку моей рукописи «О самом главном». Так вот, я спрашивал их, на что они рассчитывали, двигаясь вместе с немцами в Россию, в случае победы Германии? Они отвечали, что эта победа, мол, далась бы немцам очень дорого, с большими потерями, и немцы распылили бы свои войска на огромной территории, и тогда они, энтээсовцы, создав на российской земле «национальную» армию, смогли бы диктовать немцам свои условия и постепенно вытеснили бы их из России.

Эти люди так упорствовали в своей воображаемой миссии спасителей России, что и детей своих старались воспитывать в том же духе, удерживая от интеграции в западную жизнь. Проводили для детей военизированные сборы, на которых дети присягали на верность царю, православию и отечеству.

Как я уже говорил, после выезда на Запад политические эмигранты из России во множестве стали примыкать к старым эмигрантам, и прежде всего к НТС. Так, в Союз этот вступили Галич, Коржавин, тесно стал сотрудничать с ним Владимир Максимов, на некоторой дистанции — Солженицын. Галич и Коржавин, кроме всего прочего, стали служить НТС щитом против обвинений в юдофобии. Чуть что — их имена выдвигались вперед.

Но однажды случился скандал. Советские власти выбросили в эмиграцию Виктора Файнберга, члена «великолепной семерки», как называли часто семерых диссидентов, отважившихся 25 августа 1968 года выйти на Красную площадь в знак протеста против оккупации Чехословакии. Вошел Файнберг в историю российского диссидентства и рекордно долгими голодовками (вместе с Владимиром Борисовым) в тюремной психбольнице, протестуя против применения психиатрии в политических целях.

В НТС любили приглашать во Франкфурт на ежегодную «посевскую» конференцию известных диссидентов и литераторов. Пригласили и Файнберга. И на конференции он, как я шучу, вновь «вышел на площадь». Получив слово, он с характерными для него бесстрашием и наивностью стал выражать недоумение:

— Вы выглядите разумными людьми. Почему же вы до сих пор не провели нечто вроде ХХ съезда и не осудили свое сотрудничество с гитлеровцами во время войны? Ведь в России очень многие этого сотрудничества не могут понять, и я в том числе.

Атмосфера в эмиграции сложилась тогда уже настолько советская, что для подобного выступления нужно было иметь недюжинную отвагу. И проявился поразительный феномен, когда многие люди, мужественно державшие себя в Советском Союзе, на Западе начинали «прогибаться», а то и просто пресмыкаться перед эмигрантскими «властями», в качестве каковых воспринимались НТС, Солженицын с его окружением и Максимов с «Континентом».

После выступления Файнберга, как рассказывали очевидцы, энтээсовцы пришли в неистовство. Артемов, один из вождей НТС, выскочил на трибуну и стал кричать, что если советские диссиденты-правозащитники будут верить клевете КГБ в адрес членов НТС, то и они должны будут поверить в то, что большинство диссидентов, как пишет советская пресса, — либо неудачники, тунеядцы, либо психически ненормальные люди! (Это выступление было напечатано в «Посеве».)

Но особенно поразил Наум Коржавин, поместивший в «Посеве» статью в защиту НТС от Файнберга. Один пассаж этой статьи врезался мне в память. Коржавин писал, что, конечно, всякие люди есть в НТС, но зачем же по ним судить обо всем Союзе! Зачем, так сказать, из-за дураков на Советскую власть обижаться? Однажды, рассказывал Коржавин, когда он сидел в компании сотрудников НТС, зашла речь о Сталинградской битве, и один из «солидаристов» сказал: «Да, ту битву немцы проиграли, но и большевиков много там полегло!».

— Дураки везде есть, что поделаешь! — комментировал Эмма Коржавин. Но ассоциировать россиян с большевиками (для самооправдания!) было делом, очевидно, характерным для многих энтээсовцев. Так, уже при Ельцине мне попалась на глаза московская «Народническая газета — Революционная Россия» (1992, № 6), содержавшая интервью с одним из лидеров НТС Романом Редлихом, в котором тот рассказывал, что во время войны энтээсовцы работали только в провинции, так как Петербург и Москва «оставались у большевиков».

Между прочим, через какое-то время в «Посеве» появилась еще одна примечательная статья Коржавина, в которой он бил тревогу по поводу того, что среди энтээсовцев множатся антисемитские выступления. «Вы же так можете, — увещевал Коржавин своих товарищей по партии, — оттолкнуть деятелей русской культуры и убежденных антикоммунистов с нерусским этническим происхождением!». Но в НТС он остался и оставался даже тогда, когда установилось сотрудничество «солидаристов» с национал-патриотами в России.

Мои отношения с НТС окончательно оборвались в начале 76-го года. Тогда на Запад, во Францию, эмигрировал Леонид Плющ, ученый (кибернетик) и знаменитый украинский диссидент-марксист, многолетний узник тюремных психушек. За него на Западе шла ожесточенная борьба, и в конце концов советские власти выпустили его. Я встретился с ним в Париже, взял у него интервью для радио, для своей программы, и пригласил в Мюнхен на «Свободу».

Здесь надо отметить для лучшего понимания дальнейшего, что старая русская политэмиграция, и НТС в особенности, с великой ненавистью относятся к украинской эмиграции, даже самой либеральной, за то, что все они без исключения выступают за отделение Украины от России. В Мюнхене существуют даже две православные церкви: для русских и украинцев. И то обстоятельство, что меня регулярно печатали в украинской эмигрантской прессе, вызывало ко мне дополнительную ненависть в русской эмиграции.

Все приглашаемые на «Свободу», как я уже говорил, по традиции выступали на собрании коллектива сотрудников. Плющ, уже наслышанный о русско-украинской «дружбе» в эмиграции, выступал осторожно, обходя вопрос о самоопределении Украины. Плющ рассказывал о положении на его родине, о тамошних диссидентских группах. Аудитория слушала его с угрюмым, напряженным вниманием. Но стоило Плющу заговорить о какой-то профашистской группе в Западной Украине, которая в своей пропаганде вслед за нацистами утверждала, что евреи являются энтропийной силой, т. е. силой, сеющей хаос, разрушающей жизнь, как в зале началось волнение. Один из членов НТС стал говорить, что Плющ не имеет права называть этих людей фашистами только на том основании, что они «критикуют евреев», и, распалившись, заявил, что диссиденты-марксисты не лучше фашистов! Его еще кто-то поддержал. Договорились до «преступной роли евреев» в истории России. Кто-то кричал, что украинские самостийники действуют в союзе с сионистами, и т. п.

Я приглашал Плюща на «Свободу» и потому не посчитал себя вправе смолчать — выступил против его оскорбителей. Меня поддержал один сотрудник из новых эмигрантов. Поднялся шум, крики. Лодизин вынужден был закрыть собрание.

Здесь я должен отметить, что к тому времени в русской редакции работало уже порядочное число новых эмигрантов, но многие из них подлаживались к старым эмигрантам.

На другой день у всех на столах оказался меморандум (так называли мы вслед за американцами любые заявления и обращения) одного из таких примкнувших, в котором вновь содержались оскорбительные выпады в адрес Плюща и говорилось, что автор меморандума как физик по образованию разбирается в том, что это такое — энтропия, и подтверждает, что евреи действительно увеличивают энтропию — сеют хаос, «и в этом нет никакого антисемитизма!».

Плющ заявил, что не желает оставаться на станции (были запланированы передачи с ним, интервью), и уехал из Мюнхена.

В тот же день я написал свой меморандум с протестом против «разгула нацистских настроений» на станции, ксерокопии которого пустил по редакции. Двое новых сотрудников тоже написали протестные заявления.

В ответ энтээсовцы и примкнувшие к ним новые эмигранты выступили с «мемо» (как американцы сокращают слово «меморандум») против нас троих, обвинив нас «в разжигании национальной розни на станции и оскорблении русских сотрудников». Особо негодовали авторы этого «мемо» по поводу моих слов о «разгуле нацистских настроений». В заключение они объявляли, что намерены обратиться в немецкий суд, так как разжигание национальной розни по законам Германии является уголовным преступлением! Что правда.

Под этим «мемо» подписались около 70 человек, в том числе и ряд новых сотрудников, евреев. Авторами его были Олег Красовский и новый эмигрант Кирилл Хенкин, еврей, в прошлом разведчик КГБ во Франции, ученик знаменитого шпиона Абеля, в последние годы перед эмиграцией работавший в АПН (дочерней «фирме» Лубянки) в Москве.

Вслед за меморандумом семидесяти пришло «мемо» от директора «Свободы» Френсиса Рональдса, в котором он требовал, чтобы я, во-первых, «извинился перед коллективом» (так и было написано), а во-вторых, забрал свой меморандум, и — до той поры, пока я не выполню этих условий, мне запрещался вход на радиостанцию! В случае же, если я эти требования не выполню, писал директор, будет поставлен вопрос о моем увольнении. Вот так!

Рональдс вообще-то был симпатичным человеком, но он, видимо, дрогнул под натиском энтээсовской гвардии и примкнувших к ней новых «товарищей». Испугался, наверное, и судебного скандала. Говорил он со мной весьма мягко, фактически оправдывался за жесткость меморандума: «Вы понимаете, Вадим, какой подарок вы делаете советской пропаганде? Писатель Вадим Белоцерковский, диссидент и сын Билль-Белоцерковского, пишет о «разгуле нацистских настроений» на «Свободе»!».

Я сказал на это, что готов в качестве компромисса изменить текст моего меморандума: вместо прилагательного «нацистских» (настроений) поставить «антисемитских». Хотя я считаю утверждение об «энтропийности» евреев чистейшим нацизмом: немецкие нацисты именно этим и обосновывали необходимость «окончательного решения еврейского вопроса». Извиняться перед коллективом я, разумеется, категорически отказался.

— Ну что ж, — сказал Рональдс уже с угрозой, — вы получите от администрации ответ.

Между прочим, при этой беседе присутствовал и начальник отдела кадров. Потом я узнал, что он находился там в качестве свидетеля на случай суда, и я имел право (по немецкому законодательству) уйти с этой беседы и вернуться к ней, приведя с собой представителя профкома радиостанции или Рабочего совета.

Ответа от администрации я не получил. Рональдс отступил: запрет являться на работу был отменен, и вместо него мне был вынесен «строгий выговор с предупреждением и занесением в личное дело».

Я тогда впервые узнал, что такая форма существует и на Западе. Потом я обратился к адвокату, который написал письмо Рональдсу с требованием отмены выговора как противоречащего немецкому трудовому законодательству. И выговор тихо убрали из моего личного дела. Сработала правовая демократия, окружавшая «Свободу» с ее авторитарной инфраструктурой!

Потом я понял по намекам Лодизина, что он объяснил Рональдсу, что советская пропаганда не станет использовать мой меморандум, так как она всегда проповедует, что «Свобода» — «гнездо сионистов», а никак не русских националистов! А вот увольнение Белоцерковского может быть использовано в Москве. Лодизин, в отличие от Рональдса, работал в Советском Союзе и гораздо лучше знал тамошнюю обстановку.

Повлияло на американское руководство, наверное, и еще одно поразительное событие. В то время на РС в качестве совещательного органа существовал Совет главных редакторов всех национальных редакций «Свободы», которых, напомню, было тогда 15 — по числу союзных республик СССР. Этот Совет собрался, чтобы обсудить события в русской редакции, и после бурных дебатов все редакторы, кроме русского, проголосовали за резолюцию, в которой мое поведение признавалось обоснованным и содержалась просьба к администрации не применять против меня никаких санкций! Рядовые сотрудники этих редакций подходили ко мне, благодарили и поддерживали. Особенно много слов поддержки я услышал, конечно, от украинских сотрудников.

Интересно еще, что начальник отдела кадров, американец Харольд Батдорф, после беседы у Рональдса сказал одному из сотрудников русской редакции, что был восхищен тем, «с каким мужеством и достоинством держал себя в кабинете у Рональдса Белоцерковский», добавив, что до той поры не видел, чтобы «русские себя так держали». Но это не помешало Батдорфу в дальнейшем жестко исполнять волю начальства по отношению ко мне во время других конфликтных ситуаций, включая мое увольнение с радио в 1985 году. Но я продолжал чувствовать уважение с его стороны, и когда мы оба вышли на пенсию, между нами установились дружеские отношения.

По следам того события я написал статью «Давление русских националистов на радиостанцию «Свобода»» и пустил ее в эмигрантский самиздат. (Позднее статья была напечатана в украинской либеральной прессе. Понятие «либеральный» я употребляю здесь и далее в широком смысле этого слова как антипод всего догматичного, авторитарного, шовинистического и т. п.) И вскоре на столах у всех сотрудников появились ксерокопии анонимного ответа. Чтобы читатель лучше понял атмосферу и уровень русской эмиграции, я приведу этот документ полностью, сохраняя его структуру, орфографию и синтаксис.

«Н. Гаенко

А. Карпов (1)

О статье «Давление русских националистов на радиостанцию «Свобода»» В. Белоцерковского.

В связи с появлением этой статьи с клеветническими выпадами против русского народа, его видных представителей и прошлого России мы приводим список работников так называемой Русской редакции радиостанции «Свобода», чтобы показать кто кого давит:

1. Матусевич — еврей, русофоб (2)

2. Белоцерковский — еврей, русофоб

3. Предтечевский — еврей, русофоб (3)

4. Рахиль Федосеева — еврейка

5. Федосеев — еврей (3)

6. Гордина-Рифлер — еврейка

7. Ловецкая — еврейка (3)

8. Шайович — еврей

9. Чиануров — еврей

10. Варди — еврейка

11. Варди — еврей

12. Бурштейн — еврей

13. Ройтман — еврей

К не-евреям в редакции относятся:

1. Шлиппе

2. Литвинов

3. Рудин

4. Келлер

5. Грегори

6. Пуста

7. Пылаев

8. Циолкович

9. Глазенап

10. Разумеется, все ключевые позиции занимают евреи, а возглавляет «Русскую» редакцию ЕВРЕЙ ЛОДИЗИН. (3)

Нам известно, что и в другие редакции уже пролезают евреи, но такого глумления как над русским именем, пока еще нет ни в одной редакции.

В. Белоцерковский действует по методу советской шпаны «держи вора». Являясь русофобом, он пишет: «После кровавого царского империализма и еще более кровавого советско-сталинского осуждать...» и т. д.

Что касается первой части предложения, то она всем знакома и взята из жаргона советского коммунистического государства, плотью от плоти и кровью от крови которого являются матусевичи, предтечевские, и белоцерковские, против действий которых, собственно говоря и загорелся сыр-бор на «Свободе». А вот, что касается советско-сталинского кровавого империализма, то мы вынуждены привести материалы из исторического очерка «Евреи в России и в СССР» А. Дикого, изданного в Нью-Йорке в 1967 г., из которого явствует, кто залил кровью обширные пространства СССР. (См. приложения) (4)

Белоцерковский ненавидит (так! — В. Б.) Солженицына. Но при чем тут великий страдалец и правдолюб, лауреат Нобелевской премии Александр Исаевич, просидевший многие годы в лагерях смерти, если он называет имена палачей в большинстве бывших евреями! (Архип. ГУЛАГ книги 3-4)

Не может же он отнести их скажем к туркменам, казахам, белорусам, — этих френкелей, коганов, рапопортов, берманов, ягоду, авербахов, финкельштейнов и многие тысячи чекистов-евреев, заливших нашу страну невинной кровью!

Также нельзя и «Русскую» редакцию назвать русской, если она находится в руках евреев. Это факты и никакие фокусы белоцерковских не помогут.

Почему русским людям нельзя иметь Русскую редакцию?(5) Ведь радиостанция официальное учреждение, финансируемое американским тружеником, платящим невероятно высокие налоги. Этот факт нужно обязательно довести до сведения американской общественности!

Нам кажется, что белоцерковским, матусевичам и предтечевским стоило бы подумать как лучше всего найти контакт с другими национальностями и не вызывать гнева против евреев в целом.

С уважением «русские националисты»

Декабрь 1975 г.»

Прокомментирую письмо.

(1) Авторы этой листовки никому не были известны, их фамилии, скорее всего, выдуманы.

(2) Матусевич был тогда главным редактором. Я не уверен, что он еврей.

(3) Отмеченные сотрудники — русские по национальности. Лодизин — потомок голландских эмигрантов. Работало на станции значительно больше людей, чем поименовано в листовке, и большинство из забытых не были евреями.

(4) К листовке было приложено несколько страниц, скопированных с упомянутой книги А. Дикого. Там приводились имена евреев в органах советской власти времен революции и Гражданской войны. Причем в евреи зачислялись и люди с нерусскими фамилиями. Кроме поименных списков был там и подсчет процентов людей разных национальностей в различных советских структурах. Так, среди командиров Красной армии было, оказывается, 80% евреев и ... 0% — русских. Я понимаю, в такое трудно поверить, но именно так там было пропечатано. Шизоидная юдофобия, очевидно! Книга была выпущена издательством «Славия» (США) в серии «Россия под жидовским коммунизмом».

(5) Это соответствует требованию, которое выдвигалось на станции энтээсовцами: разделить русскую службу на две — русскую и советскую!

Когда в день появления той листовки я зашел в кабинет к Лодизину, он стал меня благодарить за то, что я способствовал зачислению его в ряды «великого народа». И часто потом называл себя «почетным евреем». Я спросил, кто, по его мнению, является заказчиком листовки — НТС или КГБ? Лодизин пожал плечами: «Какая, в сущности, разница!».

На другое утро на летучке он выступил очень жестко. «Мы будем проводить расследование, и если окажется, — говорил он, держа в руках листовку, — что авторы этой бумаги — сотрудники станции, то им придется ее покинуть. В американском учреждении не может быть места подобным людям! Так же, как не может быть места и людям, которые попытаются поддерживать «идеи», лежащие в основе этого пасквиля. Мы надеемся на помощь всех сотрудников в расследовании», — закончил он свое короткое выступление.

«Патриоты» сидели с мрачными лицами, опустив глаза в стол. Расследование, разумеется, не оказалось успешным.

В заключение отмечу, что ни в одной эмиграции из соцстран, включая эмиграции из прибалтийских республик, не было такого преобладания «черно-коричневых» и не возникали подобные скандалы.

В украинской эмиграции, правда, существовала крупная организация фашизоидных националистов, но там был и мощный либерально-демократический центр, и демократическое левое крыло, в котором нашли себе приют левые политэмигранты-украинцы, такие, как Леонид Плющ и генерал Григоренко. Между прочим, это был замечательный человек, близкий по духу к Сахарову, который незаслуженно забыт сейчас в России. Он был более русским, нежели украинцем, но вынужден был примкнуть к украинцам, т.к. у нас левого крыла не было даже среди новых эмигрантов. Было пять-шесть человек, числивших себя демократическими социалистами. В связи с этим я как-то сказал одному чеху, что им хорошо: у них есть весь спектр — и правое крыло, и левое, и центр. На что он немедленно «отшвейковал»: «Но у вас есть монархисты и фашисты!».

Теперь я прерву рассказ об эмиграции, чтобы и мне, и читателю можно было отдохнуть от ее атмосферы, и приглашу читателя совсем в другой мир — в мир будущего.

На конгрессах движения «Третий путь» я продолжал знакомиться со все новыми пришельцами из этого будущего — работниками различных фирм, принадлежащих трудовым коллективам. Получал от них литературу и новые адреса и посещал кооперативные предприятия (в США и Германии). Выяснилось также, что в США и Европе возникают уже научные институты и кафедры при университетах, изучающие фирмы, принадлежащие работникам, и их объединения. Создаются и коммерческие бюро, консультирующие представителей трудовых коллективов, желающих приобретать в свою собственность предприятия или учреждения, в которых они работают, или намеревающихся создавать их с нуля. Я списывался с руководителями таких институтов и фирм, получал их проспекты и брал у них интервью, которые передавал на Россию в своих журнальных программах («Проблемы труда и демократии», «Рабочее движение», «Диалог»).

Один из таких институтов — Интернациональный институт самоуправления (IIS), базирующийся в Германии, Англии и США, пригласил меня быть его внештатным научным сотрудником, каковым я и состою до сих пор.

Я хочу сейчас предложить читателю в некотором сокращении и переработке соответствующую главу из моей последней книги «Продолжение истории: синтез социализма и капитализма» (М., 2001), в которой кроме сведений, полученных мною в эмиграции, содержатся и новейшие данные о развитии синтезной формации в мире.

Синтезный социализм на Западе

Предприятия с собственностью работников в США: ИСОП, , «Сайнс аппликейшн». Федерация кооперативов «Мондрагон»

Кооперативные производственные предприятия возникали в США еще в XIX веке, но долго не жили — вскоре же разорялись, закрывались. Но в 20-х годах ХХ века начали уже создаваться более жизнеспособные кооперативные фирмы. Так, на тихоокеанском побережье США были созданы в те годы 12 кооперативных заводов по производству фанеры, которые стали успешно конкурировать с частными заводами и даже вытеснять их с калифорнийских рынков. Создававшие их рабочие вкладывали в них свой труд, свои сбережения, а также и средства, предоставленные в долг местными властями. Производительность труда на этих заводах стала превосходить производительность частных предприятий того же профиля, а заработки рабочих превысили зарплату на частных предприятиях на 25—60%! Управление этими предприятиями достигло высокого уровня внутренней демократии.

Их примеру последовали другие рабочие коллективы. Многие из них стали не только создавать новые заводы, но и выкупать у владельцев действующие предприятия.

Еще более значительный рост жизнеспособных предприятий с собственностью работников начался в 70-е годы. Частично он объяснялся экономическим спадом, поразившим тогда Америку и весь Запад. Коллективы рабочих и служащих стали выкупать предприятия, на которых они работали, у разоряющихся хозяев прежде всего для того, чтобы не потерять работу. И государственные власти, местные и федеральные, начали помогать им ссудами и иным образом с целью затормозить рост безработицы. Но, конечно, экономический спад был всего лишь толчком. Спады бывали и раньше, и много сильнее, но не вызывали появления и размножения жизнеспособных принадлежащих трудовым коллективам предприятий. Очевидно, теперь созрели условия для этого.

Но настоящий прорыв произошел в середине 70-х, когда в Конгрессе США было принято хитроумное законодательство по программе ИСОП (Employee Stock Ownership Plans — План создания акционерной собственности работников). Эта программа и поддерживающее ее законодательство призваны были стимулировать предпринимателей наделять акциями своих работников. Автором программы был экономист и предприниматель Луис Келсо. Помог ему разработать необходимое законодательство и пробить его в Конгрессе горячий сторонник ИСОПа, влиятельный сенатор Рассел Лонг, бывший в то время председателем финансового комитета Сената.

Чтобы убедить Конгресс принять пакет законов, необходимых для широкого применения ИСОПа, Рассел Лонг добился проведения финансовой комиссией Сената выборочного обследования 75 предприятий с собственностью работников. Комиссия, проведя такое обследование, пришла к выводу, что на этих предприятиях с того времени, как они перешли в собственность рабочих и служащих, производство возросло в среднем на 25%, а прибыль — на 15%. По всем остальным экономическим показателям эти предприятия также превышали средний уровень в своих отраслях производства.

После поступления этого отчета в Конгресс с 1974 по 1979 год было принято около 16 законов, стимулирующих и регулирующих применение ИСОПа. Эти законы были приняты в те годы и в большинстве штатов страны. Завершилась почти 30-летняя борьба Луиса Келсо за признание его системы. С того времени начался быстрый рост числа фирм, применявших программу ИСОП. Если к 1974 году в США насчитывалось всего около 300 корпораций, в которых работники владели какой-то долей акций, то в 1977 году их было уже около тысячи, в 1986 году — 7500, в 1990 — 10 тысяч. По последним данным, к середине 90-х годов число работников в компаниях, применяющих ИСОП, возросло до 12% от числа всех наемных работников в стране, или до 30% занятых в акционерных корпорациях.

Характерно, что стали расти не только темпы внедрения ИСОПа, но и размеры предприятий, его использующих. В их число входят теперь такие крупные компании, как «Полароид», «Локхид», «Проктр энд гембл», «Истерн эир лайнз», «Пабликс супермаркетс» (65 тысяч работников), «Хелф траст» (30 тысяч), «Эвис» (13 500), Парсонос» (8 500), «Вейртон стил» (7 200) и т. д.

Программу ИСОП и поддерживающее ее законодательство начали применять в других странах, в том числе в Канаде, Великобритании (по инициативе Маргарет Тетчер), Японии, Дании. К настоящему времени ИСОП действует примерно в 20 странах.

Я догадываюсь, что у многих читателей давно уже назрел вопрос: неужели все это бесконфликтно вошло в жизнь такого сугубо капиталистического государства, как США?

Конфликтов с властями, насколько мне известно, не было (США — правовое государство), а вот мнения высказывались разные.

Писатель Джон Эггертон в «Нью-Йорк таймс» писал: «Некоторые противники этого явления из правых кругов мрачно предостерегают, что предприятия и магазины во владении служащих ведут к коммунизму. Левые же круги, рассматривая это явление, концентрируют свое внимание на его демократических и социалистических аспектах. А сенатор Рассел Лонг (от штата Луизиана), демократ консервативного уклона, выступая за государственную политику поддержки коллективного владения предприятиями, считает такое владение путем к распространению капитализма и свободного предпринимательства».

В интервью газете «Вашингтон пост» Р. Лонг, в частности, сказал: «Можно ли ждать иного будущего, нежели социалистического, когда так много людей получают так мало от жизни, полной тяжелого труда? Если верить в капитализм, то надо стремиться, чтобы капиталистов в этой стране становилось больше».

Интересен, особенно своим авторством, и комментарий, сделанный во время радиодискуссии по поводу ИСОПа: «В ближайшие 10 лет новые капиталовложения в оборудование и расширение производства достигнут, вероятно, 500 миллиардов долларов. И это могут быть 500 миллиардов принадлежащей работникам корпоративной собственности. Постоянно возрастающее число граждан таким образом будет иметь два источника дохода — заработную плату и долю в прибыли. Можно ли придумать лучший ответ на глупости Карла Маркса, чем миллионы рабочих, каждый из которых лично является совладельцем средств производства?».[27]

Автором этого высказывания был Рональд Рейган, тогда еще губернатор Калифорнии.

Какова же суть ИСОПа?

Суть эта весьма проста. (После того как задача решена, решение всегда представляется простым!)

Руководство корпорации, пожелавшее наделять своих сотрудников акциями по схеме ИСОПа, прежде всего, разумеется, договаривается об этом с трудовым коллективом и учреждает «траст» — комитет в составе трех-пяти человек, для наблюдения за акциями работников.

Этот трастовый комитет договаривается с каким-нибудь банком о кредите для оплаты акций, и кредит поступает именно в распоряжение траста, а не руководства корпорации. Хозяева корпорации, однако, гарантируют банку выплату трастом кредита.

На полученные в кредит деньги траст приобретает у корпорации пакет акций (обычных, голосующих). Средства, полученные руководством корпорации за проданные акции, используются для расширения производства.

Трастовый комитет распределяет, расписывает оказавшиеся в его распоряжении акции по индивидуальным счетам работников корпорации пропорционально заработной плате работников за год, в который приобретаются акции. Но акции продолжают оставаться в трасте! Продавать их на внешнем рынке работники по уставу ИСОПа не имеют права. Для того чтобы управляющие и высшие менеджеры не могли сконцентрировать большую часть акций в своих руках, уставом предусмотрено, что они не могут получать более чем 30% акций, поступающих в траст.

На акции, поступившие в траст, корпорация год за годом выплачивает трасту дивиденды, которые последний переправляет в банк в счет погашения долга и процентов по нему. И тут — важная особенность программы ИСОП: в соответствии с поддерживающим законодательством дивиденды от акций, поступающих в траст, не облагаются налогом. А банк-кредитор в соответствии с этим же законодательством берет с траста проценты примерно в два раза меньшие, чем с обычных клиентов, но за это налоговое ведомство вдвое уменьшает банку налоги с этих процентов. Выплата кредита идет быстрее, но банк при этом ничего не проигрывает. Проигрывает налоговое ведомство, государство, но этот проигрыш компенсируется повышением наполняемости налогов с прибылей корпораций, применяющих ИСОП, так как их прибыли обычно возрастают за счет более добросовестного труда и лучшего соблюдения производственной дисциплины работниками. По этой же причине подобные корпорации реже разоряются или сокращают производство, способствуя тем самым уменьшению безработицы в стране, а следовательно и расходов на пособия по безработице.

После выплаты трастом долга банку (обычно на это уходит от трех до шести лет) работники корпорации получают право голоса по принадлежащим им акциям, за которые, заметим, они лично не заплатили ни цента из своей зарплаты или сбережений.

Дивиденды на выплаченные акции в соответствии с решением коллектива поступают либо в распоряжение работников, в дополнение к их зарплатам, либо частично или полностью идут на приобретение новых пакетов акций.

Выплаченные акции работники также не имеют права изымать из траста и продавать на стороне. При уходе с работы или на пенсию они, как правило, обязуются продавать свои акции трасту, т. е. коллективу остающихся работников. О причинах такого порядка мы тоже упоминали — чтобы контрольный пакет акции не оказался в руках какого-либо дяди на стороне или чужой корпорации.

Ушедшим работникам трасты обычно выплачивают стоимость их акций в рассрочку в течение примерно пяти лет, а при уходе на пенсию или в случае инвалидности — в течение одного года или одномоментно.

Необходимо отметить, что в схеме ИСОПа частично реализуется важнейший принцип синтезного социализма о собственности производителей на продукцию своего труда. Когда хозяева корпорации выплачивают трасту дивиденды из своих прибылей, они тем самым возвращают работникам (частично или полностью) прибыль, полученную за счет их труда,. Так что бесплатным приобретение акций работниками с нашей точки зрения считать никак нельзя: работники гасят кредиты на приобретение акций деньгами из заработанной их трудом прибыли.

Мотивы Луиса Келсо

Для полного понимания чьих-то идей всегда очень важно понять мотивы их создания. Луис Орт Келсо, родившийся 4 декабря 1913 года в Денвере, штат Колорадо, начал, по свидетельству его жены и соратницы Патриции Келсо, размышлять над проблемами экономики с ранних лет, пытаясь понять причину Великой депрессии 30-х годов, потрясшей весь капиталистический мир. В предисловии к русскому изданию книги «Демократия и экономическая власть» Патриция Келсо пишет: «Эта катастрофа разразилась в октябре 1929 года, когда Келсо было 16 лет, и продолжалась целое десятилетие. Миллионы людей пострадали тогда от ужасающих лишений. И хотя семья Келсо избежала нищеты, молодой человек был потрясен окружающим несчастием».

Альберт Эйнштейн говорил, что он сделал свое великие открытия в физике главным образом потому, что несмотря на учебу в школе сохранил способность удивляться. Келсо не потерял способности к сопереживанию. А социальные открытия, как мы уже говорили, делаются чаще всего людьми, сохранившим такую способность, имманентно присущую природе человека (как и способность удивляться), но часто деградирующую в бесчеловечных условиях.

«Моему юношескому разуму, — вспоминал впоследствии Луис Келсо годы Великой депрессии, — она казалась нелепостью. Вот страна, которую природа наделила более чем достаточным запасом всего, что необходимо для обеспечения каждому высокого уровня жизни. Почему же в таком случае фабрики работают с неполной нагрузкой или закрываются? Почему покрываются ржавчиной ценные машины и инструменты? Почему миллионы плохо одетых и голодных людей роются в мусорных ящиках или выстаивают очереди за тарелкой супа? Почему пассажирские поезда громыхают по рельсам пустые, а товарные эшелоны набиты бездомными безработными бродягами, пытающимися объехать чуть ли не всю страну в поисках работы, которой просто нет?»

Всю свою последующую жизнь Келсо посвятил поиску ответа на эти вопросы. Свои изыскания он вел одновременно с учебой в университете штата Колорадо, где стал доктором права. Во время Второй мировой войны, служа в военно-морских силах США, в свободные часы работал над книгой, содержавшей первые ответы на волновавшие его вопросы. Но после войны он решает отложить публикацию этой своей книги на 20 лет. Келсо исходил из постулата, что «если верно, что нет ничего сильнее идеи, время которой пришло, то столь же верно и другое: идея, время которой не пришло, не найдет никакого отклика».

Келсо занялся юридической практикой, но двадцати лет не выдержал, почувствовал раньше, что наступает время для его идей! И в 1958 году в свет выходит его книга под полемическим названием «Капиталистический манифест». В этой книге Келсо предлагает путь к тому, чтобы все граждане становились капиталистами, т. е. собственниками, совладельцами капитала. «Современный капитализм плох тем, что капиталистов становится все меньше!» — пишет Келсо. Происходит концентрация капиталов, в результате падает платежеспособность населения и растет превышение предложения над спросом, что несет в себе постоянную угрозу кризисов и депрессий. Государство пытается уравновесить этот процесс перераспределением доходов от богатых к бедным за счет всяческих социальных программ и искусственным поддержанием занятости. И то, и другое, считает Келсо, дает лишь половинчатый эффект, подрывает рыночные механизмы и гипертрофирует роль и размеры государственного аппарата. Большинство же населения между тем продолжает беднеть.

Келсо считает, что промышленная революция второй половины ХХ века предоставляет людям потенциальную возможность повышения их достатка за счет доходов от капитала, владельцами которого они могут стать с помощью программы ИСОП и ряда других разработанных Келсо подобных программ. Эти программы, по мысли Келсо, дают возможность с ростом производства пропорционально увеличивать капиталы в руках работников, повышая таким образом покупательную способность населения и предотвращая кризисы перепроизводства.

В 1970 году супруги Келсо создали инвестиционную фирму «Келсо и Ко» для финансирования и консультирования компаний, продающих акции своим работникам по программе ИСОП.

ИСОП и родственные ей программы были представлены в главной книге Келсо «Демократия и экономическая власть» (Democraсy and Economic Power), вышедшей в свет в середине 80-х годов.

В 1987 году я послал Келсо свою книгу, и он ответил мне тем же — прислал свою главную книгу и пачку статей и документов. В сопроводительном письме Келсо писал:

«Большое спасибо Вам за Ваше письмо от 28 июля 1987 года и приложения, включающие экземпляр Вашей книги о самоуправлении. К сожалению, я не читаю по-русски. Однако предисловие Иржи Пеликана (переведенное на английский. — В. Б.) дало мне некоторое представление о книге.

Меня удивило, что различия в целях, к которым мы стремимся, существенно большие, чем в наших отправных точках. Вы идете от тоталитарного социализма и предлагаете обширные улучшения в социальной и экономической структуре. Мы (моя жена и я) исходим от положения страны, которая начинала с демократии. Но наши политики, историки и интеллектуалы в целом не поняли, что такая система должна строиться на демократизации как политической власти, так и экономической. В результате наша демократия находится сегодня в опасности. Теперь, когда способ, которым наша экономика производит товары и услуги, изменился (и продолжает меняться) — от интенсификации труда к интенсификации капитала, ошибочная экономическая политика привела к тому, что весь капитал (за исключением владения недвижимостью) оказался в руках 5 процентов наиболее богатых людей. Это атрофирует изначально демократическое распределение экономической власти и толкает нас с угрожающей скоростью к государственному социализму.

Так как все разработанные нами (Келсо и его супругой. — В. Б.) финансовые инструменты для демократизации экономической власти и повышения эффективности рыночной экономики созданы по логике ИСОП, и поскольку ИСОПы успешно работают в тысячах компаний, я думаю, что Вы найдете «бинарную экономику» и инструменты ее реализации интересными».

Бинарная экономика, по Келсо, основывается на том, что работники корпораций являются совладельцами капитала своих компаний, или, как он пишет, являются «работниками труда и капитала» в одно и то же время и «зарабатывают доход посредством как собственного труда, так и своего частного капитала».

Различия в целях, о которых пишет Келсо, являются, очевидно, следствием того, что он стремится реформировать, улучшить капитализм, а я веду речь о создании принципиально нового строя, представляющего собой диалектический синтез тех элементов капитализма и государственного социализма, которые в конечном счете необходимы для более полного удовлетворения фундаментальных потребностей человеческой природы.

Судьба ИСОПа

Судьба его неоднозначна. На первый взгляд, это детище Келсо и Лонга, как я уже упоминал, добилось больших успехов — ИСОП широко применяется в США и большинстве развитых капиталистических стран.

Показательно, что в последние годы ИСОП почти повсеместно стал применяться на фирмах Силиконовой долины по производству микропроцессоров и другой электронной продукции. Факт этот свидетельствует о важнейшем обстоятельстве: чем выше развитие производительных сил, тем острее потребность в увеличении заинтересованности всех работников в успехе предприятия, в их добросовестной и инициативной работе.

Однако у судьбы ИСОПа есть и другая сторона. Предприниматели, высший менеджмент в большинстве случаев не допускают перехода контрольного пакета акций в руки трудового коллектива, чего и следовало, конечно, ожидать. Продают работникам чаще всего от 20 до 40% общего числа акций и не допускают представителей коллективов в советы директоров, не дают им права на какое-либо участие в руководстве компаниями.

В полную собственность работников предприятия или коммерческие учреждения переходят, как правило, в случае, когда им грозит разорение или свертывание производства по решению центральных правлений корпораций. В этих ситуациях хозяева бывают рады избавиться от ненужных им хозяйственных объектов хотя бы и по бросовой цене. Но известно и немало случаев, когда хозяева продают коллективам вполне благополучные фирмы (по схеме ИСО-Па или напрямую). Иногда они остаются управляющими в своих бывших фирмах. В России, к примеру, была издана книга американского предпринимателя Уоррена Брауна «Как добиться успеха предприятию, принадлежащему работникам» (М., 1994), в которой он описывает свой опыт передачи работникам его компании всех акций.

По различным статистическим данным, в США среди всех компаний, применяющих ИСОП, контрольные пакеты акций (или все акции) принадлежат коллективам в 10—20% случаев.

И такие компании имеют значительно более высокие экономические показатели, нежели компании с частичной собственностью работников. Анализ деятельности 360 высокотехнологичных компаний показал, что в тех случаях, когда фирмы принадлежит работникам, их капитал растет в 2—4 раза быстрее, чем в фирмах с неполной собственностью коллективов! (Обследование было проведено Национальным центром собственности работников.) И дело здесь не только в большей материальной заинтересованности работников, но и в том, что они являются хозяевами, полностью ответственными за судьбу фирмы. Опросы, проведенные в Америке в середине 90-х годов, показали, что «80% населения считают, что люди в компаниях, полностью принадлежащих работникам, уделяют больше внимания обеспечению финансового успеха своих фирм и улучшению качества продукции и услуг, чем работники в компаниях, которые им не принадлежат».[28]

Фирмы, принадлежащие трудовым коллективам, отличаются и минимальной коррупцией.

Тем не менее хозяева и высшие менеджеры предпочитают сохранять контрольный пакет акций в своей собственности, довольствуясь более скромным приростом эффективности за счет ограниченного применения ИСОПа, которое представляет собой в этом случае всего лишь более совершенную премиальную систему.

Но мало того что хозяева и старшие менеджеры оставляют в своих руках контрольные пакеты акций, они нередко вступают в сговор с аудиторами, оценивающими акции их компаний, и стоимость акций менеджеров растет значительно быстрее, чем стоимость акций работников! Луис Келсо в конце своей деятельности с горечью писал по этому поводу: «Вместо того чтобы сделать экономическую власть более демократической, они делают ее более плутократической».[29]

Возмущала Келсо и практика продажи американских корпораций их хозяевами иностранным фирмам вместо продажи трудовым коллективам. «Приобретение корпорации иностранной фирмой, — считает Келсо, — навсегда экспортирует из национальной экономики потенциальные места для работников капитала, даже если сохраняется занятость работников труда».[30]Работниками капитала, напомню, Келсо называет совладельцев капитала корпораций. Почти не распространяется ИСОП и среди гигантских транснациональных корпораций (ТНК) — владений анонимного капитала. Владельцы акций ТНК далеки от конкретных предприятий, их мало интересует трудовая мотивация на этих предприятиях, их главный интерес — вовремя продать-купить акции и иметь хорошие дивиденды.

Луис Келсо к концу жизни с грустью констатировал, что «преобладающая и нарастающая тенденция в экономике США сегодня направлена к концентрации собственности на капитал в руках все более узкого круга владельцев».[31]

Процесс концентрации капитала и — как результат — неизбежное обнищание населения, с которым государство вынуждено бороться «социалистическим» перераспределением доходов, — все это и дает основание Келсо, как и Милтону Фридману, говорить о том, что США идут «с угрожающей скоростью к государственному социализму».

Письмо, которое я цитирую, было написано Келсо, когда он уже осознал, какая тенденция преобладает. (Я эту тенденцию определил как злокачественную конвергенцию худших сторон капитализма и социализма.)

В целом надо сказать, что «Капиталистический манифест» Келсо не был принят во внимание в капиталистических странах, и Келсо потерпел неудачу в своей главной цели — демократизировать всю массу капитала, придать капитализму человеческое лицо. Суть капитализма — агрессивная конкуренция в накоплении капитала и преобладание наемного труда — осталась в неприкосновенности.

Ошибки Лиса Келсо

Здесь очень интересная ситуация. Келсо, очевидно, понимал суть капитализма и социализма слишком поверхностно. Ведь если бы его главная цель была достигнута и почти все граждане стали совладельцами капитала, или «работниками капитала», как он это называл, то исчезли бы наемные работники! То есть исчез бы один из двух формообразующих признаков капитализма!

А вслед за тем исчез бы и другой такой признак — агрессивная конкуренция. Вспомним схему ИСОП. Кто по этой схеме является единственным инвестором капитала? Банки. И они, заметим, не приобретают акции компаний, применяющих ИСОП (а с ними и власть над этими компаниями!), а лишь дают им кредиты. Все остальные категории инвесторов отпадают, исчезают, следовательно, исчезли бы и фондовые биржи, и сама акционерная система — главный механизм агрессивной конкуренции. Частные банки в этих условиях неизбежно стали бы трансформироваться в государственно-кооперативные Фонды развития, так как оборотные средства они получали бы в основном от кооперативов и государства и естественно перешли бы под их контроль и руководство.

Такова логика развития экономической демократии. Я думал о том, как демократизировать экономику госсоциализма, — и пришел к групповой трудовой собственности и к Фондам развития, а Келсо с супругой думали, как демократизировать капитализм, — и пришли фактически к тому же!

Келсо хотел остановить наступление социализма (как он его понимал) в Америке, а на деле «втаскивал» социализм в Америку. И не какой-нибудь, а синтезный, т.е. настоящий!

Но главная ошибка Келсо состояла, на мой взгляд, в том, что он не понимал психологии капиталистов. Не понимал, очевидно, что от власти, особенно абсолютной (не ограниченной демократическими механизмами), какая и существует внутри большинства капиталистических хозяйств, отказаться еще труднее, чем от присвоения доходов от чужого труда.

ИСОП Луиса Келсо, его распространение в Америке и за ее пределами — это главным образом симптом, показатель растущей потребности в новом укладе жизни.1

Для полноты картины надо отметить, что наряду с классическим ИСОПом существует и так называемый «демократический ИСОП», разработанный руководителем одной из американских «Ассоциаций содействия развитию собственности работников» Дэвидом Эллерманом для случаев, когда трудовые коллективы выкупают предприятия полностью в свою собственность. Главные его черты: переход от голосования акциями к «голосованию руками» по принципу «один человек — один голос», замена акций на облигации и выплата по ним работникам доходов компании, внутренняя демократическая структура и создание поддерживающих кредитных учреждений, по опыту федерации испанских кооперативов группы «Мондрагон». Полностью в США, как я уже говорил, владеют предприятиями 10-20% коллективов от числа компаний, применяющих ИСОП. Много подобных предприятий и коммерческих заведений и в Европе.

Международная научно-прикладная корпорация (SAIS)

Из многих типов американских предприятий с собственностью работников стоит еще познакомиться с компанией, занимающейся разработкой высоких технологий.

Эта фирма (сокращенно ее именуют «Сайнс аппликейшн») была основана в 1969 году по инициативе физика-ядерщика Дж. Роберта Байстера. В фирме трудится более 13 тысяч сотрудников (здесь и далее данные 1992г.), преимущественно научных работников высшей квалификации. Годовой доход фирмы — порядка 1,5 миллиардов долларов. В течение всей своей истории «Сайнс аппликейшн» находилась полностью в собственности своего персонала. «Первый основополагающий принцип компании, — говорит ее вице-президент У. Чедси, — заключается в том, что те люди, которые вносят трудовой вклад в успех компании, должны разделять этот успех как владельцы, а не обогащать сторонних инвесторов. В максимально возможной степени собственность работников в компании соответствует их индивидуальному трудовому вкладу».[32]

В США компании по разработке высоких технологий обычно очень страдают от большой текучести кадров, но «Сайнс Аппликейшн» не знает такой проблемы. «Собственность работников, — по словам Байстера, — укрепила стабильность компании. Она служит своего рода клеем, удерживающим хороших работников».

Акциями «Сайнс аппликейшн» владеют почти все 13 тысяч работников корпорации, но максимальный пакет акций, принадлежащих одному работнику, не превышает 2% от их общего числа. Распределение акций производится пропорционально размеру зарплаты. Период, в течение которого работник приобретает полное право собственности на свои акции, составляет шесть лет. При уходе с работы сотрудники должны продавать эти акции обратно компании.

Компания обладает исключительно высокой репутацией среди своих потребителей, важнейшим среди которых является Пентагон, на который приходится около 60% от общей суммы заказов! За годы существования доходы компании росли в среднем на 21% в год. Об авторитете компании говорит и тот факт, что Пентагоном ей поручено оценивать качество российских высоких технологий в области производства вооружений, продаваемых Москвой в США.

Особо интересным элементом функционирования «Сайнс аппликейшн» представляется внутренний рынок акций. Четыре раза в течение года работники могут продавать и покупать акции друг у друга на этом рынке с помощью внутренней брокерской системы.

Для того чтобы не допускать скупки акций работниками за счет внешних средств[33], все сделки на внутреннем рынке по приобретению акций работниками должны быть санкционированы руководителем подразделения и Советом директоров.

Система собственности работников и внутренний демократизм привлекают в компанию наиболее квалифицированные кадры. Многие ведущие ученые из крупных корпораций и лабораторий перешли в свое время в «Сайнс аппликейшн», привлеченные возможностью приобрести долю в капитале компании, а также свободной, небюрократической атмосферой.

Представители «Сайнс Аппликейшн» и многих других американских компаний, принадлежащих трудовым коллективам, участвовали в работе конференции «Приватизация чрез собственность работников» в Фонде Горбачева, но их опыт был блистательно проигнорированы российскими властями, прессой и «демократической» интеллигенцией. Дело понятное: либо собственность работников, либо собственность бывших чиновников КПСС и ВЛКСМ!

В заключение отмечу, что предприятия и учреждения, принадлежащие трудовым коллективам, существуют почти во всех отраслях экономической деятельности. Наряду с обрабатывающей промышленностью и прикладной наукой они распространены в массмедиа, образовании, медицине, страховом бизнесе, в прокатном, ремонтном, консультационном сервисе, на авиационном, автобусном и грузовом транспорте, на предприятиях общественного питания. Всего не перечислишь. Широко развиты на Западе сельскохозяйственные кооперативы, преимущественно в Старом Свете. На них держится почти все сельское хозяйство юга Франции, Италии, Израиля. (Кооперативы в Израиле называются мошавами. Не путать с гораздо менее распространенными, но более у нас известными кибуцами — коммунистическими хозяйствами.) Благодаря развитию кооперативов эти страны превратились из импортеров сельхозпродуктов в экспортеров.

Федерация кооперативов «Мондрагон»

«Мондрагон»

Федерация «Мондрагон» особенно интересна для нас тем, что представляет собой, во-первых, пример наиболее продвинутого воплощения синтезного уклада, во-вторых, является миниатюрным государством кооперативного социализма, и в-третьих, создавалась она в условиях, очень близких к нынешним условиям в России.

Любопытно и то, что, по мнению старых русских эмигрантов, испанцы по своему характеру более всех других близки к русским. Не знаю, насколько верно это заключение (в Испании я не жил), но история Испании в определенных аспектах действительно близка к русской истории. Испания, как и Россия, поздно вышла из феодализма и соответственно поздно, в конце ХIХ века, в Испании началось развитие капитализма. Видимый результат этого — плохая совместимость с капитализмом. В 30-е годы прошедшего века Испания была второй после России страной, в которой началось очень серьезное и, что важно, мирное развитие демократического социализма, остановленное лишь фашистским мятежом генерала Франко. И, может, не случайно именно в Испании родилась и утвердилась наиболее развитая форма синтезного социализма — федерация «Мондрагон».

Федерация эта не перестает вызывать интерес в западном мире. «Мондрагон» посещают ученые, журналисты, о нем пишут статьи и книги, снимают телефильмы. И только в нашей стране о «Мондрагоне» почти ничего не знают и знать не хотят. Я несколько раз пытался снарядить в Испанию телевизионную группу, но так и не смог найти спонсора. В 1992 году по ходатайству Союза трудовых коллективов (советником которого я состоял) финансировать экспедицию согласились Советы трудовых коллективов Норильска, но началась гиперинфляция, и у них не оказалось средств.

Общие данные

Начало федерации было положено созданием в 1956 году (в год ХХ съезда КПСС!) небольшого кооперативного техникума и маленькой полукустарной мастерской по ремонту бытовых электроприборов, в которой работало 25 человек. В настоящее время (на 2003г.) федерация объединяет более 160 фирм, на которых занято более 68 тысяч работников. В 2003 году общий оборот всех фирм «Мондрагона» превысил 9 миллиардов евро, прибыли – 410 миллионов. Финансовые активы федерации составили более 16 миллиардов евро. В Испании предприятия «Мондрагона» являются лидерами в производстве бытовых электроприборов и станков и третьими по величине в Европе поставщиками запчастей для автомобилей. Предприятия федерации производят также робототехнику, автоматические линии для автозаводов «Форд» и «Рено», горные экскаваторы, спутниковые антенны, дорогие автобусы, металлические конструкции, пресс-формы для различных изделий, оборудование для переработки и упаковки сельхозпродукции, ветровые двигатели и многое другое. Специализированные фирмы федерации занимаются также техническим консалтингом и программным обеспечением.

Имеет «Мондрагон» и сельскохозяйственные товарищества, и сеть кооперативных супермаркетов — более 300 магазинов, разбросанных по всей провинции Басков. Федерация строит дома для своих работников и имеет большое число разнообразных технических училищ, четыре из них университетского уровня, научно-прикладной центр из трех институтов, страховые и финансовые учреждения.

Мондрагонская федерация отличается уникально высоким показателем занятости и оплаты труда. Это при том, что в Испании наблюдался самый большой в Европе уровень безработицы — 15—20%.

За 48 лет существования «Мондрагона» из всех его фирм банкротство потерпели лишь три. Для сравнения: в США среди частных фирм и акционерных корпораций после первых пяти лет существования выживает в среднем только 20%!

Предприятия и учреждения «Мондрагона» отличаются также отсутствием коррупции.

История создания. Хосе Мария Аризмендарриета (1919-1976)

В марте 1939 года испанские фашисты под водительством генерала Франко при помощи вооруженных сил нацистской Германии и фашистской Италии и благодаря предательству красного фашиста Сталина одержали победу над республиканской армией Испании. Эта победа окрылила фашистов и предрешила неизбежность Второй мировой войны.

С победой Франко в Испании установился жестокий террор. В списках сторонников республики, приговоренных фашистами к смерти, значилось и имя Хосе Марии Аризмендарриеты, священника, редактора антифашистской газеты в Басконии. Но из-за ошибки фашистов, принявших его за простого солдата, он остался в живых. И эта ошибка сохранила жизнь человеку, которому суждено было начать на практике эпоху утверждения «синтезного» социализма.

Через несколько лет после окончания гражданской войны Аризмендарриета подпал под амнистию военнопленных, был выпущен из тюрьмы и вскоре после этого направлен церковным начальством священником в маленький провинциальный город Мондрагон в Басконии. Предыдущего настоятеля мондрагонского прихода фашисты расстреляли.

В те годы в провинции Басков господствовала атмосфера нищеты и подавленности. Вся Испания после гражданской войны находилась в тяжелом состоянии, но Баскония пострадала особенно сильно, и власти Франко там бесчинствовали больше, чем где бы то ни было. Промышленные предприятия были разрушены или бездействовали, свирепствовала безработица, особенно среди молодежи, капиталов для инвестиций не было: Испания до момента падения фашистского режима находилась в экономической изоляции.

Известно, что дон Хосе самостоятельно изучал историю кооперативного движения и хотел было после войны поехать в Бельгию и поступить в университет города Левена, где уделялось большое внимание кооперативной теории и истории, но не получил разрешения церковного начальства прервать ради этого свою службу в Мондрагоне. Однако это не помешало (если не помогло!) молодому священнику прийти к собственным пионерским идеям по созданию кооперативов нового типа и их ассоциации. В Басконии он не видел иного выхода для спасения от безработицы и разрухи, нежели попытаться создать такие кооперативы. Начать он решил с основания кооперативного технического училища. Аризмендарриета хотел было получить на это субсидию от властей и местных предпринимателей, но ничего не добился и решил обратиться за пожертвованиями к своим прихожанам. Таким образом ему удалось собрать необходимые средства, и в 1943 году училище было открыто и приняло первых двадцать учеников. За работой училища наблюдал комитет, избираемый родителями учеников. Читая в училище лекции по социологии и кооперативной теории, Аризмендарриета впервые формулирует свои идеи по созданию кооперативов нового типа и приобретает первых преданных учеников и... врагов среди местных фашистов. Среди тех и других за ним закрепляется прозвище «красного священника».

Здесь надо отметить, что по отзывам людей, близко знавших дона Хосе, он был яркой харизматической личностью. Американский социолог Фред Фройндлих, несколько лет проживший в Мондрагоне, пишет: «Первым и самым важным уникальным фактором успеха федерации «Мондрагон» является личность Хосе Марии Аризмендарриеты. Говорил он всегда тихо, спокойно, оратором был неважным, но обладал потрясающим умением достойно держаться и убеждать своих слушателей. Аризмендарриета был сильным человеком и умел вдохновлять людей каким-то особым, ему одному присущим образом. Он пользовался огромным уважением среди своих учеников и рабочих». (Доклад на конференции по вопросам кооперации в Вашингтонском университете, май 1998 года.)

«Мондрагон» в развитии

В 1956 году пятеро учеников Аризмендарриеты создали под его неформальным руководством первое кооперативное предприятие сначала по ремонту, а потом и по производству бытовых электроприборов. Назвали они его «Улгор», по первым буквам фамилий основателей. Деньги на создание фабрики дон Хосе вновь сумел собрать у своих прихожан, среди которых пользовался большим уважением и доверием.

Это был кооператив нового «синтезного» типа — базирующийся на двух основополагающих принципах синтезного социализма. Первый: «Кто не работает, тот не владеет!» (и владеют все, кто работает). И второй: «Продукт труда — частная собственность его создателя!». То есть когда прибыль делится между работниками, а та ее часть, которая вкладывается в развитие производства, записывается на индивидуальные счета работников (остается их собственностью), дает им проценты (как если бы они положили свои деньги в банк) и изымается ими при уходе с предприятия. И — никаких акций! Ну и разумеется — полная внутренняя демократия, опирающаяся на принцип «один человек — один голос».

Сейчас «Улгор» — одно из крупнейших в Испании предприятий, половина продукции которого идет на экспорт.

Вслед за «Улгором» ученики и сподвижники Аризмендарриеты стали создавать новые подобные кооперативы. Сначала путем «почкования» и сбора необходимых средств с учредителей и потенциальных потребителей (в виде займов), а с 1959 года с помощью кооперативного банка нового типа, названного его создателями Народной рабочей кассой (Caja Laboral Popular). Рассказывают, что когда дон Хосе впервые предложил своим ученикам создать такой банк, они решили, что он тронулся. «Мы сказали ему, — рассказывает один из них, — что вчера мы были ремесленниками, потом — мастерами и инженерами. Сегодня пытаемся научиться быть менеджерами. А теперь вы хотите, чтобы мы стали банкирами. Это невозможно!» Но Аризмендарриета убедил их, что это и возможно, и необходимо. Для создания первоначального оборотного капитала дон Хосе предложил воспользоваться пунктом закона, позволяющим кооперативным банкам платить проценты по вкладам на 1,5% больше банков государственных. И расчетливые баски бросились вкладывать свои деньги в новый банк. Сказалось тут и высокое доверие к Аризмендарриете. Предприятия, создаваемые на деньги Рабочей кассы продавались по себестоимости и в рассрочку новым трудовым коллективам. В свою очередь старые и вновь образованные кооперативные предприятия ежегодно вкладывают в кассу 13% своей прибыли. Зато кредиты от кассы кооперативы получают под символический процент.

Американский экономист Дэвид Эллерман, о котором мы уже упоминали, очень хорошо охарактеризовал роль Народной кассы — как «общественное предпринимательство».

Субсидии кассы в целом составляют 60% от себестоимости создания предприятия. 20% вносит трудовой коллектив из вступительных взносов работников и 20% — внимание! — министерство труда из государственного фонда содействия созданию новых рабочих мест. В первые годы государство не помогало, и кассе приходилось вносить больше 60%. Помогать стало, когда убедилось в эффективности работы кассы и жизнеспособности новых кооперативов. Но тут надо отметить, что и кооперативы «Мондрагона», в соответствии с испанским законодательством, 10% от своих прибылей отдают на социальные нужды региона.

Особое внимание касса проявляет к социальным нуждам членов федерации и всех жителей региона. Она создала, к примеру, сеть кооперативов для женщин, которых в Испании с большой неохотой берут на работу частные фирмы. В том числе были созданы кооперативы по приготовлению и доставке обедов на дом или в учреждения, затем — рестораны, детские сады (члены кооперативов за содержание в них своих детей платят очень немного) и другие специфические предприятия сервиса. Никакой коммерческий банк, да и государственный, не стал бы вкладывать в это деньги.

В течение первых трех лет касса помогает новым коллективам управлять своими предприятиями, командируя своих специалистов в их Советы директоров. В период общего экономического спада в стране касса нередко прибегает к конверсии разоряющихся частных фирм в кооперативы, если находит, что фирмы в этом случае смогут выжить, ну и разумеется, при согласии их работников на конверсию. В периоды стагнации Народную кассу буквально осаждают представители гибнущих частных фирм, просящие помощи по превращению их фирм в кооперативы! Нашим симпатизантам капитализма есть над чем тут подумать!

Вспомним и наш прогноз о том, что в развитом обществе кооперативного социализма без всякого насилия исчезнут капиталистические предприятия, так как кооперативные фирмы постепенно перетянут к себе всех наемных работников из капиталистического сектора.

Начав свою деятельность с крохотной комнатки, горстки сотрудников и мизерного капитала, Народная рабочая касса в 2003 году имела вкладов уже на 9 миллиардов евро и 250 филиалов по всей Басконии. Для проведения расширенного воспроизводства со временем был создан специальный предпринимательский отдел, который, в свою очередь, был впоследствии разбит на шесть подотделов: исследовательский — для изучения конъюнктуры рынка, промышленный, сельскохозяйственный, консалтинговый, аудиторский, информационный и городского строительства. Касса совместно с промышленными и торговыми кооперативами финансировала создание учебных и научно-исследовательских заведений федерации и строительство домов для работников федерации.

В 80-е годы с ростом нагрузки предпринимательский отдел был выделен из Кассы в самостоятельное кооперативное учреждение — Центральный межкооперативный фонд, а для консультирования новых коллективов были созданы два отдельных кооператива — «АКС консалтинг» и «ЛКС инжениринг». Здесь мы в очередной раз видим характерную для принадлежащих работникам компаний тенденцию к дроблению и автономизации управленческих звеньев, чтобы не затруднять внутреннюю демократию и не создавать почвы для бюрократизации и коррупции.

Отметим также, что Народная касса и выделившийся из нее Межкооперативный фонд при создании новых предприятий стремятся, чтобы они были по возможности не слишком большими по числу работников, не более 500 человек. А если это по технологическим причинам невозможно, то закладывается максимальная автономизация подразделений, чтобы отстающие подразделения не висели на шее тех, кто работает лучше, прибыльнее. Незаинтересованность в создании больших предприятий — важное качество социалистических кооперативов. Гарантия от монополизации. Для выполнения сложных заказов кооперативы создают временные технологические объединения суверенных предприятий требуемого профиля.

«Кооперативы второго ряда»

В федерации по мере ее развития стали создаваться кооперативы второго ряда для поддержки производственных кооперативов. К таким кооперативам фактически относится и Народная рабочая касса с ее дочерними отделениями. Важнейшим из кооперативов второго ряда является созданный по предложению Аризмендарриеты в 1974 году научно-исследовательский и конструкторский институт «Икерлан». Вслед за ним были созданы еще два научных кооператива поменьше. Их работа обеспечивает технологический прогресс всей федерации, ее конкурентоспособность. Эти институты завоевали в Испании широкое признание, и их услуги (за высокую плату!) стремятся получить многие частные компании.

Далее по важности следуют кооперативные учебные заведения. Их развитие поражает. В федерации создано более 100 начальных школ, руководят которыми совместно учителя и родители, и 14 технических колледжей, четыре из которых университетского уровня, специализирующихся на инженерном образовании, бизнесе и менеджменте, социальных программах и педагогике. Кроме того, касса финансирует и обучение молодежи «Мондрагона» в университетах Европы. Научно-конструкторские институты обеспечивают повышение квалификации работников всех уровней и профессий. Созданы при них и специальные курсы для переквалификации сокращаемых работников, чтобы они могли работать в других кооперативах, испытывающих дефицит рабочих рук.

По испанским законам все работники федерации считаются предпринимателями и на них не распространяется система государственного социального и пенсионного страхования. Поэтому «Мондрагону» пришлось создать и мощный кооператив по оказанию социальных услуг своим работникам, при котором затем возникли самостоятельная страховая и пенсионная компании. Советы директоров всех кооперативов второго ряда наполовину состоят из представителей кооперативов первого ряда (производственных), которые их финансируют.

Структура управления «Мондрагона»

Поначалу все управление и координация проводились Народной рабочей кассой, работавшей под контролем Наблюдательного совета, состоявшего из представителей всех производственных кооперативов федерации. С увеличением численности кооперативов, с появлением кооперативов второго ряда и соответственным усложнением работы кассы в 1985 году был создан Конгресс федерации — фактически ее парламент, формируемый также из представителей кооперативов. Конгресс собирается один-два раза в год и определяет стратегическое развитие федерации в целом. Затем избирает Генеральный совет — правительство федерации. Одна из важнейших задач этого Совета — наблюдение за деятельностью Народной кассы во исполнение стратегических решений Конгресса.

В 1991 году была произведена очередная реконструкция структуры управления федерацией. Был учрежден пост Президента федерации.

Отсутствие безработицы в «Мондрагоне»

Одним из самых выдающихся результатов деятельности «Мондрагона» считается то обстоятельство, что федерация не имеет себе равных в капиталистическом мире по показателю занятости. За 40 с лишним лет существования федерации в Испании произошло несколько экономических спадов, приводивших к резкому росту безработицы, но в «Мондрагоне» ни разу не было выброса безработных, и непрерывно, лишь с разной скоростью, росло число рабочих мест.

Объясняется это беспрецедентное явление рядом причин. Прежде всего, кооперативы «Мондрагона», опираясь на свою Народную кассу, в случае ухудшения конъюнктуры для какой-либо их продукции налаживают выпуск другой, пользующейся спросом продукции. Затем одни кооперативы, как мы уже отмечали, имеют возможность передавать ставших лишними сотрудников на другие предприятия федерации, где ощущается дефицит рабочей силы. При необходимости они имеют и возможность послать своих лишних работников на федеральные курсы переподготовки и повышения квалификации, чтобы затем использовать их у себя в новом качестве или в других кооперативах. Во время переподготовки работники получают 80% от своей последней зарплаты. (Плюс проценты от своей доли в капитале их компании!)

Важной причиной отсутствия безработицы в «Мондрагоне» является и то обстоятельство, что его компании почти не знают банкротств, в то время как в капиталистическом мире это является главным источником безработицы.

В последние годы, после вступления Испании в Общий рынок и начала так называемой глобализации капиталистической экономики, приведшей к дестабилизации внутренних национальных рынков, компании «Мондрагона» вынуждены были увеличить до 10—12% число временных наемных рабочих (от общего числа работников-совладельцев федерации), используя их в качестве буфера при колебаниях спроса: в случае его падения временные работники увольняются. Такое поведение кооперативных компаний, разумеется, вызывает дискуссии как внутри федерации, так и вне ее. Но что тут поделаешь, «Мондрагон» все-таки остается щепкой в капиталистическом море. Однако, к чести федерации, она пытается смягчить проблему временных работников: сейчас они получили специальный статус, дающий им на время работы право на часть прибыли и право голоса при решении всех касающихся их вопросов.

Регулирование социальных условий

Я еще раз хочу обратить внимание читателя на то, что среди основных теоретиков и практиков «синтезного» уклада нет марксистов. Зато современные марксисты составляют основную массу критиков «Мондрагона», смыкаясь тут, как и положено, с критиками справа, с радикальными антикоммунистами. Марксисты видят в деятельности «Мондрагона» попытку придать капитализму человеческое лицо, а антикоммунисты наоборот — считают мондрагонские кооперативы троянским конем коммунизма!

И те и другие очень любят вспоминать, что в 1974 году в «Мондрагоне» случилась забастовка на самом большом и старейшем предприятии «Улгор». Причиной этой единственной в истории федерации забастовки стало несогласие меньшинства работников кооператива (22%) с новой системой оплаты труда, не выгодной этому меньшинству. Стачка не имела успеха, всех забастовщиков поначалу уволили, но затем предоставили право вернуться, чем они все и воспользовались. Уволили несогласных ввиду того, что они являются совладельцами компании и бастовать не имеют права. Если не согласны с мнением большинства, могут уходить, отделяться, забирая свою долю капитала. Восстановили потому, что уволенные согласились с решением большинства.

Несколько слов о специфических причинах феноменального успеха «Мондрагона». Кроме роли личности Аризмендарриеты, многие западные обозреватели указывают на условия, в которых начала развиваться федерация. Прежде всего, на закрытость страны от внешней конкуренции ввиду изоляции Испании во времена франкистского режима. Ко времени падения этого режима кооперативы «Мондрагона» уже набрали силы, наладили конкурентоспособное производство и смогли выдержать давление западного импорта.

Отсюда важный для нас вывод. Если когда-либо в России начнется «строительство» кооперативного социализма, то отечественная промышленность при переводе ее на кооперативные рельсы в течение какого-то периода должна быть защищена таможенной стеной от конкуренции западной продукции. После августа 98-го одна только девальвация рубля, уменьшившая поток импорта, и то уже позволила отечественным предприятиям увеличить производство. А что касается инвестиций извне, которых так жаждут наши власти, то Россия с ее ресурсными богатствами может обойтись без них, национализировав ресурсы и направив выручку от их экспорта в Народные кассы (Фонды развития) российских регионов в качестве первоначального капитала.

Еще раз хочу остановиться на критике в адрес «Мондрагона» со стороны марксистов. Они утверждают, что в федерации установились чуть ли не авторитарные порядки, и делают вывод о порочности мондрагонской модели. За авторитаризм они выдают здоровую, устоявшуюся дисциплину и сработанность мондрагонских коллективов. Но важно подчеркнуть, что даже если бы утверждения марксистов соответствовали действительности, то они не имели бы никакого отношения к мондрагонской модели как таковой. В федерации более 160 компаний, и внутренние порядки и атмосфера в них, разумеется, неодинаковы. Если какой-либо трудовой коллектив не может или не хочет сохранять демократические порядки, то модель кооператива здесь ни при чем. К примеру, немцы в период Веймарской республики не смогли или не захотели сохранить у себя демократический строй, допустили к власти нацистов, но кто же из нормальных людей возьмется утверждать, что причина тут была в порочности демократии как таковой? Вот и у нас в стране демократия никак не складывается, и виноваты в этом опять же только сами россияне. Как сказано, нечего на зеркало пенять...

В заключение вернусь к роли Хосе Марии Аризмендарриеты. Главная его сила, на мой взгляд, не только и не столько в его харизматичности, сколько в его способности сопереживать людям и генерировать плодотворные идеи, исходя из глубокого понимании сути жизни и психологии человека.

Роль Аризмендарриеты в истории в полном объеме будет осознана, видимо, лишь в будущем. (Если оно у человечества будет!) Дон Хосе, быть может сам того не осознавая, помог открыть дверь в это будущее — в постклассовую эпоху, эпоху взрослого, экстровертированного человечества.

Умер Хосе Мария в 1976 году. Ученики и коллеги создали в «Мондрагоне» его мемориальный музей. Я считаю Аризмендарриета своим соавтором и посвятил ему книгу «Продолжение истории: синтез социализма и капитализма». В этой книге можно познакомиться более подробно с детищем Аризмендарриеты.

Те, кто будут читать мою книгу через какое-то количество лет после ее издания, могут при желании найти свежие данные о федерации на ее сайте: www.mondragon.mcc.es

КНИГА 2

Часть третья НА ДРУГОЙ ПЛАНЕТЕ (продолжение)

Глава 21 Радио «Свобода» и вокруг

Что представляла собой «Свобода»?

Кампания против «Свободы».

КГБ и «Свобода».

Увы, снова надо вернуться «обратно» — к прошлому, в которое я угодил на Западе, оказавшись на «Свободе». Станция эта была одним из главных центров эмигрантской жизни, и я отдал работе на ней ровно 20 лет. Кроме того, многих сейчас в, России интересует правдивый рассказ о «Свободе» и ее история. Поэтому я должен посвятить этому предмету некоторое число страниц.

Отвечая на вопрос, что представляла собой «Свобода», я иногда полушутя говорю, что порядки на «Свободе» были социалистическими (имея в виду госсоциализм), а эксплуатация — капиталистической! Нам часто приходилось работать по 10 и более часов вдень.

Это прекрасный пример того, как мало значит идеология и как много — структура. РС, будучи формально частной, фактически является государственной организацией: финансируется Конгрессом из бюджета и не участвует ни в какой конкуренции с другими радиостанциями. В мое время почти не было и обратной связи с потребителями, которые находились за «железным занавесом». В итоге на РС господствовала типичная для госслужбы атмосфера незаинтересованности руководства и большинства сотрудников в качестве продукции, в эффективности радиостанции, в подборе квалифицированных кадров. Почти не было творческого обсуждения передач и обучения новых сотрудников, помощи опытных — новичкам. И было много интриганства, подсиживания, подхалимажа перед начальством.

К этому надо добавить, что творческий коллектив «Свободы» долгое время формировался из непрофессионалов. В старой, военной эмиграции журналистов не было, и в новой они появлялись не часто. И еще важно, что среди пишущих сотрудников станции было очень мало политэмигрантов. Два-три человека, включая автора этих строк. И как профессиональные журналисты, так и политэмигранты вызывали враждебное к себе отношение со стороны большей части сотрудников, многие из которых к тому же принадлежали к НТС и РНО («Русское национальное объединение»).

Между прочим, парадоксальным образом среди «экономических» эмигрантов, т.е. выезжавших в эмиграцию ради лучшей жизни, было немало скрытых совпатриотов. Эти люди, поняв, что на Западе можно говорить что угодно, открыто превозносили советских вождей, советскую политику и поносили диссидентов и Запад. Выступая в течение многих лет у микрофонов «Свободы» с критикой советского режима и прославлением западных «демократических ценностей», они нисколько не страдали от своей раздвоенности и необходимости говорить в микрофон не то, что думали. При этом они всячески заискивали перед старыми эмигрантами – «антикоммунистами» из НТС РОН. Понять таких людей я, честно говоря, не в состоянии.

Обрисую организационную структуру Радио «Свобода». В 1974 году, когда я пришел на станцию, она функционировала как отдельная организация. Примерно через год-два в целях экономии ее объединили с Радио «Свободная Европа» (РСЕ). И после этого иерархия руководства стала выглядеть следующим образом.

Высший руководящий орган — Совет международного радиовещания (BIB). Он состоит из десяти человек: шесть — из партии президента, четыре — от оппозиции. Этот Совет возглавляет председатель, назначаемый лично президентом США. Штаб-квартира Совета в Вашингтоне. Председатель Совета назначает президента обеих радиостанций (его офис уже в Мюнхене), который подбирает себе вице-президента и назначает директоров РС и РСЕ. РС состоит из редакций, вещающих на союзные республики СССР (сейчас — на государства СНГ). РСЕ — из редакций, вещающих на страны соцлагеря, исключая Югославию, которая во времена Тито была в особой дружбе с США. «Свобода» до Рейгана имела 15 редакций, включая редакции прибалтийских республик, а в его время эти три редакции были демонстративно переведены в «Свободную Европу», чтобы подчеркнуть, что США не признают присоединения этих республик к Советскому Союзу. Директорами национальных редакций до перестроечных времен были американцы, а главными редакторами — эмигранты.

Структура, как видим, очень громоздкая, бюрократическая. В Мюнхене аппарат руководства занимал примерно половину здания, а в остальной половине размещались все редакции РС и РСЕ! Зарплаты высших чиновников вместе с квартирными деньгами и оплатой половины стоимости страхования (пенсионного, медицинского, от безработицы) почти равнялись зарплате сенаторов!

За время работы на «Свободе» я повидал множество американских чиновников из самых разных слоев общества — бывших конгрессменов и дипломатов, отставных военных, журналистов, научных работников, — и все они были схожи в беспрекословном подчинении вышестоящему начальству. Какие бы решения оно ни принимало — умные или несправедливые, глупые или жестокие, — все чиновники исполняли эти решения безукоснительно. Среди них у меня были хорошие приятели, но когда их шефы выступали против меня, они безо всяких маневров и экивоков с усердием выполняли их волю. В советских редакциях, в которых я работал, среди начальства не было подобной монолитности. Почти везде в руководстве находились два-три человека, отличавшиеся некоторой оппозиционностью к высшему начальству, а то и к строю, которые пытались тебе как-то помочь, если ты оказывался объектом гонений.

На эту тему у меня однажды состоялся откровенный разговор с Джоном Лодизиным. Я сказал ему, что, на мой взгляд, американское чиновничество представляет собой сообщество, готовое к тоталитаризму. Стоит наверху появиться «вождю», «фюреру», и у него в руках окажется отлаженный механизм для диктатуры. Да, согласился Лодизин, ты прав отчасти, но вот только «фюрера»-то у нас никогда не было и не будет! Потому что кроме чиновничества у нас есть много других слоев, столь же боевых, столь же сплоченных и совершенно не зависимых от власти, от государства. И они берегут эту свою независимость и никогда не допустят тоталитаризации государства. Лодизин привел мне в пример историю с отстранением президента Никсона и сенатора Маккарти.

Но продолжу тему. Американских чиновников отличает также большая жесткость, переходящая порой в жестокость. Тот же Лодизин как-то познакомил меня с жаргоном американских чиновников, и оказалось, что он был близок к жаргону американских гангстеров! И когда меня однажды очень достали станционные начальнички, я даже сочинил «шуточку»: «Поскреби американского чиновника, найдешь гангстера!».

Авторитарность многих американских чиновников очень интересно объяснил мне один высокопоставленный американский журналист. Америка лишь в 60-х годах XIX века (тогда же, когда и Россия!) избавилась от рабства в южных штатах. Срок относительно небольшой, чтобы изжить рабовладельческие традиции и психологию. И сейчас южане, бывшие рабовладельцы, лучше всего чувствуют себя на государственной службе и в армии и привносят туда авторитарную традицию. А демократическая традиция идет с Севера, и ее приверженцы находят себе место, как правило, в науке, бизнесе, массмедиа и т. д. Концепция эта представляется мне весьма убедительной. Большинство менеджеров на РСЕ/РС рекрутировалось из государственных чиновников или военных.

Но должен отметить, что откуда бы ни происходили чиновники, возглавлявшие радиостанцию, они в нескольких существенных пунктах решительно отличались от своих российско-советских коллег. Как правило, они не лгали, не воровали, не пьянствовали и были приучены к плюрализму, что для меня было важнее всего. Отсутствие цензуры, возможность говорить все, что я считал нужным, в значительной мере примиряло меня со многими негативными сторонами обстановки на «Свободе».

Кроме того, американские чиновники были приучены и к современным методам руководства: оставляли большую свободу действий для подчиненных, не лезли во все дыры. Была в этом, правда, и своя негативная сторона. Представители старой, «черно-коричневой» эмиграции, достигая редакторских постов, использовали эту свободу для засорения эфира соответствующей продукцией.

И это не мешало им и их союзникам из новой эмиграции постоянно кричать о засилье цензуры на РС! Но никакой цензуры, конечно, не было. Существовало лишь «Политическое руководство», в котором содержались совершенно разумные требования к работникам станции: не заниматься подстрекательством к вооруженной борьбе с советскими властями, не разжигать национальной, расовой или религиозной ненависти, не оскорблять руководителей любых стран, не вмешиваться во внутренние дела государств, на территории которых работают РСЕ/РС, и не передавать информацию, не подтвержденную по крайней мере двумя заслуживающими доверия источниками. И все! И пока американцы стояли во главе редакции, я никогда не сталкивался ни с цензурой, ни с указаниями, что и как мне надо передавать. Цензура появилась лишь во времена Горбачева—Ельцина, когда все руководство русской службой было передано российским эмигрантам. После прекращения холодной войны американцы, видимо, посчитали, что русскую редакцию можно отдать в руки эмигрантов, которые лучше-де разбираются в российских делах.

Эмигрантские руководители в нашей редакции в соответствии со своей советской природой стали, конечно, усердствовать в проведении линии «партии и правительства», то бишь Белого дома, стали резать или совсем не допускать к передаче материалы с критикой политики Горбачева и особенно — Ельцина. Думаю, что если бы директорами русской редакции оставались американцы, цензуры не было бы или она была бы мягче. В США политику поддержки Ельцина критиковали и в Конгрессе, и в массмедиа, с какой стати американские менеджеры начали бы зажимать такую критику на «Свободе»? Она только вызывала бы доверие к радиостанции. Но бывшие российские люди этого не понимали, а если и понимали умом, то душа все равно требовала усердие выказать!

Но вернусь в 70—80-е годы. Тогда самым тяжелым обстоятельством в жизни станции были почти непрерывные атаки черно-коричневых на руководство РС извне и изнутри. И было подчас непонятно, чего атакующие хотят: полностью подчинить себе радио или — его разрушить?

Войну с руководством «Свободы» начал НТС, примерно в 75-м году, после появления на Западе его великого союзника Солженицына. Ключевым для НТС по отношению к «Свободе» (и одновременно к демократическому правозащитному движению в Советском Союзе) можно считать высказывание одного из его руководителей Романа Редлиха в статье, написанной им «по поручению руководящего Совета НТС»: «Боюсь, — писал тогда Редлих, — что патриоты России не смогут считать радио «Свобода» своим, как считало его демократическое движение».[34] (Значит, демократическое движение не состоит из патриотов!) В том же номере «Посева» была опубликована подборка писем слушателей «Свободы», которые, похоже, писались под копирку. В них утверждалось, что из передач русской редакции исчезает «русский дух». Кроме дежурного возмущения по этому поводу в письмах поднимался и «коренной» вопрос «патриотов»: «Почему Радио Свобода не ведет передач для России и русского народа, а лишь для советских людей? ...И если существующая русская редакция действительно должна вести передачи лишь для советских людей (на русском языке), то, может быть, целесообразно создать наряду с другими национальными редакциями и русскую национальную редакцию?» — спрашивал автор одного из писем. Во многих письмах содержались открытые антисемитские выпады в адрес РС и его сотрудников.

Особо ожесточенным атакам подвергался отдел новостей русской редакции. Дело в том, что раньше, еще до моего прихода на «Свободу», отдел этот работал самостоятельно, и сотрудники отдела, русские эмигранты военной волны, сами составляли выпуски новостей. Новости часто были недостоверными и грубо пропагандистскими. После серии скандалов на этой почве американская администрация провела решительную реформу: составлением новостей (на основании сообщений информационных агентств и корреспондентов западных газет из Советского Союза) стали заниматься специально нанятые американские и английские «ньюс-райтеры», а эмигрантские сотрудники лишь переводили их на русский язык и при необходимости добавляли пояснения. В результате качество и достоверность новостей стали соответствовать западным стандартам.

На эту новую систему пошли яростные атаки из эмиграции. Писалось, что новости кастрируются американской цензурой, что они не интересны русской аудитории, пропитаны русофобией и т. п. Лидеры эмиграции требовали возвращения к старому порядку и к освобождению станции от сионистов.

Александр Галич, уже начавший тогда работать на «Свободе» в Мюнхене, говорил мне, что он упрашивал руководителей НТС не публиковать антисемитские письма и они якобы обещали последовать его совету.

Несколько слов о Галиче. С первых дней приезда на Запад он присоединился к «команде» Максимова, вступил в НТС и стал послушным исполнителем всех их поручений и их политики. В том числе и на «Свободе».

К примеру, где-то в конце 75-го года я в соавторстве с проживавшим в Мюнхене чешским эмигрантом Иржи Сламой (в 1968 году он был референтом Дубчека) написал статью «Что выползает «из-под глыб» по поводу кампании Максимова и НТС против «Свободы». Об этом письме Максимову, видимо, стало известно еще до публикации, и Галич на станции вдруг конфиденциально, в своей доброй, интеллигентной манере сказал моей жене, что меня ждут очень большие неприятности на работе, если я не угомонюсь. И наоборот — всяческие приятности и повышения, если успокоюсь, и в частности... не пошлю в прессу статью, написанную вместе со Сламой! Говоря словами поэта Галича: «Промолчи — попадешь в первачи!». Разумеется, я не последовал его «мудрому и доброму совету».

Пусть только у читателя не складывается впечатление, что я очень много проявлял «не-спокойства». Все мои выступления по поводу дел на «Свободе» за 20 лет работы можно сосчитать по пальцам одной руки. Во внутренних сварах и интригах я вообще не участвовал.

Что касается Галича, то любопытен еще один эпизод, уже вне политики. Галич пользовался успехом у многих дам на РС, и однажды муж одной из его поклонниц, эмигрант, сам на станции не работавший, пришел к директору «Свободы» Френсису Рональдсу и начал обвинять его в том, что он допускает разврат во вверенном ему учреждении, имея в виду поведение Галича, соблазняющего его жену. Он потребовал от Рональдса призвать Галича к порядку. Если же это его законное требование будет проигнорировано, он — внимание! — обратится с жалобой к Солженицыну!

Рони, как его звали американцы, стало плохо. Он велел секретарше вызвать «секьюрити» (охранника) и удалить «этого джентльмена». Лодизин очень веселился по этому поводу и поздравлял Рональдса с боевым крещением, с полученной им возможностью побывать в Советском Союзе, не выходя из своего бюро.

Неожиданно для всех в кампанию против руководства русской редакции и РС включился Солженицын. Он написал письмо Джорджу Мини, шефу профсоюзов АФТ-КПП, который ранее торжественно принимал его в штаб-квартире профобъединения, а копию послал руководству станции. В письме Солженицын писал, что в России люди перестают слушать «Свободу», так как в ее передачах мало «пищи духовной для русских людей», и руководство РС «совершает тяжелую ошибку, принимая на работу профессиональных советских журналистов из новой эмиграции, привносящих на станцию советский и анти-русский дух». В Мюнхене под эту категорию тогда подпадал только я. На станции говорили, что к письму было и приложение, специально для начальства РС, в котором прямо упоминалось мое имя. (Это было уже после моей критики «Письма вождям» в «Новом русском слове».)

Вскоре последовала и открытая атака против меня, на этот раз со стороны Максимова. В «Континенте» появились «Записки радиослушателя» некоего Виктора Соколова, никому доселе не известного человека. И там был такой пассаж:

«Здесь уместно будет высказать один упрек редакции радио «Свобода»: создается у слушателей впечатление, что все более на второй план отступает в программах радиостанции собственно русская тематика.

Напрасно также «Свобода» испытывает терпение своего слушателя передачами откровенно марксистского толка, идущими обычно под рубрикой «По Советскому Союзу» или «Проблемы труда и демократии», которые за последнее время заметно участились. Подобная пропаганда транслируется различного рода коммунистическими радиостанциями из Пекина, Белграда, Тираны и других столиц почти 24 часа в сутки, и едва ли «Свободе» нужно стремиться тоже пожать лавры на этом сомнительном поприще, тем более, что ее материалы на вышеуказанную тему подаются, как правило, на крайне убогом и непрофессиональном уровне»[35].

Это были мои программы! Мое имя уже тогда по какому-то негласному распоряжению или соглашению в русской эмигрантской политической прессе упоминать перестали, чтобы не создавать недостойному человеку известности. Пассаж этот был явно вписан самим Максимовым. Выдает его любимая им фраза насчет «крайне убогого и непрофессионального уровня», которой он непременно гвоздил всех не угодных ему людей.

Что же касается автора материала, В. Соколова, то в сноске было сказано, что он «в 1976 году выехал в США и вскоре был лишен советского подданства за активное участие в русской эмигрантской прессе». Это была чистейшая «легенда». Никакой Соколов в эмигрантской прессе не фигурировал, да и вообще никогда и никого за это не лишали советского гражданства. И Соколов этот так хорошо был осведомлен обо всех передачах не только «Свободы», но и Би-би-си и «Голоса Америки», словно он 24 часа в сутки сидел возле радиоприемника. Короче говоря, это был, скорее всего, «засланец» из КГБ. В последующие годы автор с такой фамилией нигде не объявлялся!

Позже в «Континенте» (1981, № 29) еще один никому не известный публицист, Сергей Сабур, выступил с разносной критикой русской редакции. Атаку он вел против американской администрации, особенно против Джона Лодизина и его «ставленников», и против губительной цензуры на РС. Автор призывал высшую администрацию РСЕ/РС «отделаться» от вредоносных сотрудников из новой эмиграции. «Несмотря на юридические сложности, создаваемые германскими законами о труде, мыслимо и это, — наставлял автор, — особенно по отношению к людям, имеющим или получившим американское гражданство». (Я относился к числу этих «людей»

Я уже и тогда заподозрил, что «Сабур», как и «Соколов», был скорее всего фантомом с Лубянки. Имя его, как и Соколова, в эмигрантской прессе больше никогда не появлялось. Но, боясь впасть в агентоманию, я не стал думать о том, как и откуда мог Максимов получать статьи этих авторов и как мог он их печатать.

Как и многие на станции, я не обращал особого внимания на эту кампанию, но в один прекрасный день было объявлено об устранении Джона Лодизина с поста начальника русской службы. Вместе с ним убрали с редакторских постов и новых эмигрантов. Их заменили людьми «русского духа», в основном из числа членов НТС. Лодизин был переведен куда-то в глубь аппарата. Больше уже во главе русской редакции начальника такого уровня не появлялось. Но русская эмиграция еще долго продолжала склонять ненавистное ей имя «русофоба Лодизина», требуя совсем изгнать его со «Свободы».

Устояла лишь служба новостей. Здесь американцы ничего не изменили.

Для сотрудников из новых эмигрантов этот переворот явился потрясением: все думали, что американцы не поддадутся давлению национал-патриотов. Но, наверное, авторитет Солженицына, который тогда еще был высок на Западе, сыграл тут свою решающую роль.

В результате той победы поборников «русского духа» на «Свободу» был принят член Руководящего круга НТС (так там официально назывался руководящий орган) Глеб Рар. Рар привел с собой и двух своих сыновей, также членов НТС, старший из которых, Александр, недавно стал другом нашего президента, после того как выпустил в Германии книгу «Немец в Кремле». На «Свободе» Рар начал вести патриотические и религиозные программы (радиожурналы), его старший сын пошел служить в исследовательский отдел, а младший — в производственный. Разумеется, все Рары были обжигающе горячими русскими патриотами.

После той победы нац-патриотов еще труднее и мне стало работать на «Свободе». Только я заканчиваю начитывать свой «скрипт» в студии, уже бегут мои сослуживцы к начальству: «Белоцерковский опять капитализм критикует!» «Ленина прославляет!» «Солженицына поносит!» Подкидывались и письменные доносы. Мои друзья среди американцев не раз мне их показывали.

Но должен сказать, что больше всего мне досаждали не старые эмигранты, не нац-патриоты, а ряд новых эмигрантов, относительно квалифицированных и занимавших (до переворота) редакторские посты. Причем все они были евреями! Амбициозные и высокомерные, они тяжело переносили («как личное оскорбление»!) мои успехи вне радио — то, что у меня есть идеи, публикуются книги, статьи, то, что я сотрудничаю и дружу с видными людьми. В оправдание(!) некоторым из них, скажу, что они были еще и бывшими(?) агентами КГБ. Кода «патриотов» в последствие «свергли», иные из этих моих друзей вернулись на командные высоты, и продолжали меня травить!

Возможен вопрос, почему я не занимал командных постов на радио? Потому, очевидно, что против меня воевали и старые эмигранты, и новые! И американцы не могли с этим не считаться.

После победы «патриотов» началась следующая стадия. В эфире РС стали множиться агрессивные националистические передачи. Эксперты при BIB, периодически изучающие передачи «Свободы», заметили этот сдвиг и подняли тревогу. В результате на РС произошла новая смена руководства. Национал-патриотов отодвинули от редакторских постов, в том числе и Глеба Рара.

Но перетягивание каната между «демократами» и «патриотами» продолжалось. В «Континенте» начали печататься разгромные материалы о «Свободе».

Одним из центральных событий этой новой кампании в борьбе за «Свободу» можно, наверное, считать открытое письмо президенту Картеру Максимова, Буковского и Кузнецова, опубликованное в американской прессе и в 25 номере «Континента» за 1980 год незадолго до выборов в США, когда Картер вел борьбу с Рейганом за переизбрание на второй срок. Авторы письма утверждали, что с приходом в Белый дом Картера «положение на радиостанции по сравнению с предыдущим периодом еще более ухудшилось. Качество программ резко снизилось в связи с тем, что по принципиальным мотивам с нею отказался сотрудничать целый ряд наиболее квалифицированных и репрезентативных представителей советского правозащитного движения и культуры: Солженицын, Бродский, Чалидзе, Литвинов, большинство подписавших это письмо и еще многие.

...Абсолютно безответственная кадровая политика привела к тому, что факты шпионажа на станции стали обыденным явлением. Только за последние пять лет здесь имели место несколько случаев разоблачения советских и восточноевропейских агентов. Оглядываясь назад, позволительно спросить: а сколько еще осталось неразоблаченных?

Политическая цензура на станции сделалась правилом. ...В результате, даже по официальной статистике исследовательской службы «Свободы», число ее слушателей за последние несколько лет сократилось почти вдвое».

Все утверждения этого письма были полнейшей ложью. В частности, с момента моего поступления на РС (ноябрь 1973) и до момента опубликования этого письма не было ни одного случая разоблачения каких-либо агентов. И таких случаев вообще никогда не было! Ни до, ни после. За все годы было три случая бегства сотрудников РСЕ/РС в соцлагерь, которые там обставлялись как возвращение агентов, выполнивших задание. В русской редакции ко времени появления обсуждаемого письма был только один такой случай, имевший место еще в 1973 году, т. е. задолго до Картера. Никаких «фактов шпионажа» также никогда не было и быть не могло по той простой причине, что на радиостанции не имелось ничего секретного. Именно поэтому американцы спокойно направляли многих перебежчиков из КГБ работать на РСЕ/РС. В Ленгли или Пентагон они их не направляли! У нас в редакции работало пять-шесть таких перебежчиков.

Обсуждаемое письмо было направлено не только на дестабилизацию русской редакции РС, но и на дискредитацию Картера накануне выборов. А ведь Картер был самым близким для российских правозащитников президентом, так как положил в основу своей политики повсеместную защиту прав человека!

Предвижу вопрос, как могли авторы письма построить его на обложной лжи? Так вот — смогли! Это яркий случай концентрированного проявления нравственной невменяемости и безответственности, характерных для значительной части российско-советского общества. Разоблачения своей лжи авторы цинично не боялись. Помощникам Картера перед выборами было не до них, а помощники его конкурента тем паче не стали бы заниматься проверкой эмигрантского письма, направленного им в поддержку.

В декабре 1981 года к кампании против РС подключились и террористы из КГБ — группа знаменитого Санчеса Ильича Рамиреса, организовавшая мощнейший взрыв на станции. Группа приехала из Будапешта, взорвала бомбу и уехала обратно. Венгерские власти после крушения советской империи опубликовали документы о проведении этого теракта. Заряд был подложен к стене чехословацкого корпуса (с внешней стороны), метрах в пятнадцати от нашего корпуса. Взрыв произошел в субботу вечером, и меня не было в бюро. Дверь я оставил запертой, но силой взрывной волны дверь вырвало в коридор вместе с дверной рамой! Осколками стекла были иссечены и пересыпаны все бумаги и книги. Сотрудники отдела новостей (его помещение выходило на другую сторону здания) решили было, что произошло землетрясение: пол заколебался в помещении. Пострадало шестеро служащих чехословацкой редакции, работавших в тот вечер. Двое из них — очень тяжело. В числе этих двоих была женщина, у которой почти снесло лицо, и она потеряла глаза. Во всех окрестных домах выбило стекла в окнах. Некоторых жителей ранило осколками. Расчет заказчиков взрыва с Лубянки состоял, как я понимаю, в том, чтобы у нас было мало пострадавших, дабы не вызывать сочувствия, а немцев — хорошенько напугать. В Москве надеялись, что немцы начнут требовать убрать из Германии «это гнездо холодной войны». Генерал КГБ Олег Калугин, руководивший в 70-е годы борьбой с «вражескими голосами» и в перестройку порвавший с КГБ, выступая в Мюнхене на «Свободе», подтвердил эту версию. Но немцы не дрогнули, протестов не последовало. Было лишь возмущение террористической деятельностью Кремля и КГБ.

Время взрыва — декабрь 81-го — было выбрано не случайно. В декабре под давлением Москвы в Польше был введен военный режим для разгона «Солидарности» — событие, потрясшее весь цивилизованный мир (на «Свободе» больше всего о «Солидарности» говорилось в моих программах!), да еще затягивалась война в Афганистане. То есть ситуация была очень тяжелая для советских властей, и радиопередачи «Свободы» были им тогда особенно не к месту.

В 82-м году я написал письмо-обращение к ряду политэмигрантов, которых считал заинтересованными в помощи демократическому движению в России. Я не помню всех адресатов, но среди них были Павел Литвинов, Людмила Алексеева, Кронид Любарский, Андрей Синявский. В этом письме я собрал выдержки из наиболее одиозных выступлений «Континента» по поводу «засилья на «Свободе» агентов КГБ» и в конце писал:

«Думаю, если бы на месте Максимова находился советский агент, то он не смог бы найти лучшего способа дискредитировать РС в глазах советских слушателей. Кому интересно слушать дезинформацию, производимую агентами КГБ, засевшими на «Свободе», как то утверждается в «Континенте»?

В редколлегии «Континента» стоят имена Сахарова, Сол Беллоу, Джиласа, Ионеску, Михайло Михайлова и ряда других известных и уважаемых в СССР людей. «Континент» проходит в СССР относительно легко и попадает там главным образом в среду наших слушателей. При этом журнала, противостоящего «Континенту», в русской эмиграции до сих пор не существует.

В результате эффективность «службы дискредитации» «Континента» чрезвычайно велика, несравненно сильнее радиоглушения и официальной советской контрпропаганды.

Настало время, наверное, обратить внимание на эту проблему. К чему я Вас и призываю». (Письмо датировано 28.10.82.)

Никакой реакции это письмо не вызвало.

Очень скоро после этого в кампанию против русской редакции «Свободы» вновь включился Солженицын и кое-что прояснил. Сначала он выступил со статьей «Иметь мужество видеть» («Фориджен аффэрс», июль 1980), в которой заявил, что «русская секция радиостанции «Свобода» из-за своей принципиальной чужести и даже враждебности русскому национальному сознанию катастрофически утеряла контакт с русским населением и русскими интересами».

Затем он дал интервью американскому конгрессмену и сказал очень интересные вещи. Солженицын заявил, что на «Свободе» введена предварительная цензура, причем «только исключительно русских ведущих передач».

«Ваши радиопередачи, — сказал он далее, — все 30 лет направлены на то, сознательно направлены, планомерно, чтобы не дать русскому православию подняться и стать организующей силой в России...

Если бы американские руководители понимали правильно, как вести радиовещание, то за эти 30 лет картина в Советском Союзе была бы другая...

Но для русского народа радиовещание ведется прямо противоположно, чем на Польшу, то есть вы как будто бы нарочно задались целью, чтобы у нас не могло быть такой силы Церкви и такого церковного объединения, как в Польше».

Это был, конечно, чистый бред, унизительный и для православной религии, и для русского народа, которому, оказывается, американское радио мешает вернуться к православию!

Но особенно знаменательна концовка интервью:

«Работа русской секции «Свободы» уже доведена до вырождения, настолько плоха, что если еще продолжать в том же направлении, то лучше ее вообще упразднить» (курсив мой. — В. Б.).

Солженицын, видимо, сказал то, что не решался сказать Максимов!

В какой-то момент я подумал, а не является ли Владимир Максимов Азефом советской охранки? Этот вопрос пришел мне на ум не только в связи с войной Максимова против «Свободы», но и в связи с рядом других его выступлений, о которых речь пойдет дальше.

Но меня сразил Иржи Пеликан, которому я высказал свое подозрение. Он сказал мне: «Если бы так, как Максимов, вел себя кто-нибудь в нашей (чехословацкой) эмиграции, то можно было бы с большой долей вероятности предположить, что он — агент, но в русской эмиграции такое поведение еще ничего не значит!».

Эти слова буквально снесли мой «бугор подозрительности». Уж мне-то лучше Пеликана было известно, на что способен иной российский человек в силу «фирменных» качеств советской интеллигенции — завистливости и злобности. Однако в данном случае «формула» Пеликана не соответствовала действительному положению дел. Будущее это прояснило.

В 1993 году в Москве на третьей конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» (эти конференции проводятся фондом «Гласность», возглавляемым Сергеем Григорянцем, ветераном диссидентского движения) выступил уже упомянутый генерал Калугин и рассказал, что если главным врагом для КГБ внутри страны был Андрей Сахаров, то за границей главным врагом являлась радиостанция «Свобода». В числе «активных мероприятий» против «Свободы» Калугин упомянул и взрыв 81-го года, и «работу по разжиганию антисемитизма среди сотрудников».

«Поскольку Александр Исаевич Солженицын, — рассказывал генерал, — одно время высказывался как-то не совсем одобрительно о евреях, то эти высказывания легли в основу специальной акции КГБ, которое через своих агентов устраивало такие, скажем, мелкие склоки типа распространения листовок на радио «Свобода», в которых некто вопрошал: когда, наконец, эти жиды уедут отсюда и перестанут мешать нам вести настоящую пропаганду на Россию, а не сионистско-жидомасонскую? Все это было делом рук КГБ».[36]

Здесь речь явно идет о листовке Гаенко и Карпова «Кто есть кто на «Свободе»» по поводу моей статьи о давлении русских националистов на станцию.

Между прочим, по сообщению российской прессы, с 1985 года к борьбе с «вражеским голосом» «Свободы» подключился и Владимир Путин, когда его командировали работать в ГДР.

Выступление Калугина и ряд других факторов, в том числе, известие, что полковник КГБ Ярослав Карпович был членом руководства НТС, сдернули пелену с моих глаз: я понял, кто стоял за борьбой Максимова и НТС против «свободы».

Конечно, остается какая-то доля вероятности, что Максимов со товарищи воевали против «Свободы» в силу своих моральных качеств, а не причастности к ГБ, но я считаю трусостью отгораживаться этой малой вероятностью от кричащих фактов в страхе, что тебя обвинят в агентомании.

Но почему Буковский и Кузнецов помогали Максимову воевать против «Свободы»? Как, в частности, могли они подписать насквозь лживое письмо Максимова? В России эти люди проявляли героические качества, а в эмиграции? Ответ найти нелегко. Возможно, просто устали и поплыли по течению. К тому же, обладая, на мой взгляд, «приблатненными» чертами характера («Все мы в России немного блатные!» А. Синявский), прибились к Максимову, видя в нем «пахана» с большими связями на Западе, немалыми денежно-валютными ресурсами и престижным журналом в руках.

А Солженицын? Здесь ответ проще. В силу своей запредельной амбициозности он считал недостаточными время и внимание, уделявшиеся его персоне и его произведениям в передачах «Свободы». Отсюда его гнев и солидарность с Максимовым и НТС в их войне с руководством РС. Вспомним только, какой всемирный скандал он учинил президенту США Рейгану за то, что тот посмел пригласить его в Белый дом не одного, а вместе с другими диссидентами!

Что же касается КГБ, то хочу подчеркнуть, что эта «контора» имела огромную власть над эмиграцией, а с тем и влияние на «Свободе», не только благодаря многочисленной агентуре, но и крайнему дальтонизму российских людей ко злу и его носителям. Ведь тот же Максимов с самого его появления в эмиграции и даже до того был виден как на ладони со всеми своими качествами. Но «элита» эмиграции ничего не замечала и поддерживала Максимова, пристраивалась к нему.

Прочтя эту главу, читатель, надеюсь, поймет, как было «приятно» работать на «Свободе». Временами думалось: «Ладно, главное — я могу передавать то, что хочу!». А потом вспоминал: ведь нас же глушат!

Но надо было продолжать работать на станции и ради хлеба насущного! Какую бы я нашел другую работу без хорошего знания западных языков? «Свобода» была для меня в этом смысле капканом. Оставаясь на «Свободе», я был лишен возможности овладеть по-настоящему каким-нибудь иностранным языком. Самое большое, что я мог, это читать английские газеты со словарем. Все время вокруг меня был русский язык, и на работе, и дома. Да еще статьи и книги надо было писать: все надеялся привлечь внимание к своим идеям, ради которых весь огород нагородил.

Но в 1976 году я предпринял все-таки попытку вырваться со «Свободы» — попытался создать себе рабочее место.

Глава 22 Сборник «СССР — демократические альтернативы»

Успех сборника.

Отзыв Милована Джиласа.

Проект Генриха Белля.

Вмешательство КГБ.

Предательство Ефима Эткинда.

Письма старого анархиста

В 1975 году я решил попробовать собрать и издать сборник статей левых и либеральных диссидентов, эмигрировавших к тому времени из СССР. Я имел в виду при этом несколько целей. Как то — создать на первых порах альманах, и в случае его успеха попытаться найти источник финансирования для издания уже регулярного периодического журнала, леводемократического и либерального направления, в котором могли бы печататься авторы упомянутого спектра из всех эмиграций «соцлагеря», а также и западные авторы. Создать этакий «Антиконтинент».

В русской эмиграции авторам демократического и левого спектра печататься уже было негде. Разве только очень знаменитые люди из этого ряда могли иногда прорваться на страницы русских изданий.

Хотелось также обратить внимание Запада на то, что в эмиграции из Советского Союза есть леволиберальные деятели, представить их и одновременно сплотить.

Наконец, я мечтал создать рабочее место для себя, чтобы вырваться со «Свободы», иметь средства к существованию и время для беллетристики.

Сборник — я назвал его «СССР — демократические альтернативы» — согласилось выпустить немецкое издательство «Ахберг» при движении «Третий путь», но за мои деньги. Издательство было, естественно, небогатое и книгу на русском языке никак не могло себе позволить. Однако оплатить я должен был только себестоимость издания и имел от авторов будущего альманаха согласие внести потом свою долю.

Чтобы не нажить обвинений в карьеризме и еще бог знает в чем, неизбежных в нашей эмиграции, я предлагал стать составителем сборника вместе со мной Леониду Плющу. Но он отказался — в страхе перед «российским тараканником».

В сборник я включил статьи: Михайло Михайлова, знаменитого тогда югославского диссидента русского происхождения, осужденного вскоре югославскими властями на семь лет тюрьмы; Яна Элберфельда, немецкого участника движения «Третий путь»; публициста Германа Андреева; историка Александра Янова; церковного писателя и диссидента Анатолия Левитина-Краснова (две статьи); литературоведа Ефима Эткинда; поэта и диссидента Евгения Кушева; мою беседу с Леонидом Плющом и статью сотрудницы «Свободы» Юлии Вишневской. Включил и две свои статьи: «Новое левое мировоззрение в СССР», которая ранее была опубликована в американском журнале «Гуманист», а затем в «Мессаджеро» (Италия) и «Украинском самостийнике» (ФРГ), и «Письмо к будущим вождям Советского Союза. Альтернатива предложениям Солженицына».

В раздел «Документы» включил «Гуманистический манифест — 2», уже упоминавшийся мною.

В предисловии к сборнику я писал:

«Тот, кто хорошо понимает положение в Советском Союзе, в частности, насколько безыдейны и беспринципны руководители страны, способен представить, что в случае какого-либо острого кризиса может сложиться ситуация, когда в «ночь решения» — куда повернуть? — на руководителей могут повлиять факторы, которые сегодня многим не кажутся значительными. В том числе и преобладание оппозиционных настроений того или иного направления. Мы при этом не разделяем оптимизма наших правых, что ничего хуже нынешнего режима быть не может. Говоря словами Михайло Михайлова (из статьи в нашем сборнике), «еще как может!».

Поэтому мы и считаем своим долгом всячески содействовать созданию на Западе русской леволиберальной прессы и ожидаем помощи от всех, кто заинтересован в демократическом развитии Советского Союза».

Большую помощь в редактировании статей сборника оказали мне Ефим Эткинд и Герман Андреев. Открывался сборник беседой с Леонидом Плющом. От него я тогда впервые узнал, что высокопрогрессивный деятель Петр Столыпин запретил на Украине отмечать 50-летие со дня смерти Тараса Шевченко!

Очень богата была охватом европейской культуры и философии статья Яна Элберфельда «Отчуждение человека и гуманистическое будущее».

В моей статье «Письмо к будущим вождям СССР. Альтернатива предложениям Солженицына»1 среди прочего затрагивался вопрос о судьбе СССР и праве народов на самоопределение. Я высказывал там мнение, что в случае падения тоталитарного режима в СССР его распад будет почти неизбежен. У нерусских народов накопилось слишком много обид и недоверия к России, а часто и ненависти. Увеличит вероятность распада и его болезненность, утверждалось в статье, попытка создания в России капиталистического строя. Только развитие кооперативного демократического социализма в республиках европейской части Советского Союза (где такое развитие может иметь место) способно дать шанс на создание конфедерации этих республик, так как в этом случае не возникнет имперской экспансии со стороны России.

В статье подчеркивалось, что признание в будущей России права нерусских республик на самоопределение вплоть до отделения, включая и республики автономные (по воле Сталина так обозначенные!), — важное условие для мягкого, бескровного распада советской империи и шанс для создания упомянутой выше конфедерации.

Я писал также, что даже если произойдет полный распад СССР, то Россия, оставаясь многонациональным государством, должна будет иметь какое-либо наднациональное название, например «Российская Советская Федерация», чтобы люди из национальных меньшинств не чувствовали себя «инородцами». Я исходил здесь из того, что понятия «Советы», «советская власть» несмотря ни на что сохранили для подавляющего большинства народа привлекательность и могут служить объединяющим моментом. В подтверждение я цитировал пассаж Андрея Синявского (из его эссе «Литературный процесс»):

«Слово — самое главное и самое заветное — называется «Советская власть». Этому доброму кораблю — большое плавание. Не важно, что советской власти — нет. Это все давно знают... Главное — слово-то больно хорошее и со смыслом: «совет» — «совейский» — «свойский» — «свой»...»... «у нас в запасе своя советская власть»».

Сборник вышел в свет в конце 1976 года и получил такой серьезный резонанс на Западе, какого я и не ожидал. Редактор парижского журнала «Политик ажурдви» Поль Нуаро (он ранее печатал мои статьи) организовал нам, авторам сборника, великолепную пресс-конференцию в Париже, собравшую большое число журналистов, главным образом французских.

От имени чехословацких эмигрантов выступал Иржи Пеликан. Выступал и представитель венгерской эмиграции.

Было много откликов в прессе. Милован Джилас поместил очень добрую и серьезную рецензию в газете «Монд» (между прочим, «Монд» — собственность журналистского коллектива!). В этой газете появилась даже вторая рецензия (Доменика Домбре), тоже положительная. В «Зюддойче цайтунг» вышла обстоятельная рецензия Хелен фон Ссахно, видной немецкой журналистки и советолога. В «Нью-Йорк букс ревю», наверное, самом авторитетном в мире книжном обозрении, была напечатана положительная рецензия американского слависта Абрахама Брамберга. Положительные рецензии появились также в итальянской и английской печати. Франко-итальянское издательство «Савелли» приобрело у издательства «Ахберг» право на французское издание сборника, и оно состоялось в 78-м году. Немецкое издание было выпущено «Ахбергом» также в 78-м.

Ну и самое главное — почти уже как чудо! — я получил письмо от Генриха Белля о том, что он, по совету его чехословацких друзей, вместе с Гюнтером Грассом и Каролой Штерн (видная немецкая правозащитница) обратился к Вилли Брандту (тогда Председателю Социнтерна) с просьбой изыскать возможность финансирования дальнейшего издания нашего альманаха! Они видели здесь возможность создания долгожданного (для них) демократического органа в российской эмиграции.

Белль писал также, что издавать этот журнал сможет крупное профсоюзное издательство Германии «Ойропеишер ферлаг», возглавляемое чехословацким эмигрантом Томасом Костой, братом знаменитого экономиста Иржи Косты, моего хорошего знакомого по конгрессам в Ахберге.

Все это было как сказка! Я вплотную приблизился к моей мечте!

К слову, ведя потом спорадическую переписку с Беллем, я всегда поражался сходству его тона и стиля — уважительного, мягкого — с тоном и стилем Сахарова.

В будущем журнале я предложил участвовать всем уже выехавшим на Запад диссидентам и литераторам демократической ориентации. Притом с коллективным редактированием: с ротацией ответственных редакторов. Этим я хотел успокоить амбиции господ эмигрантов. Письмо с таким предложением я направил, как помню, Синявскому, Литвинову, Шрагину, Меерсону-Аксенову, Чалидзе, а из числа авторов «Демократических альтернатив» — Эткинду и Плющу.

Реакция прессы русской эмиграции на сборник была, как и следовало ожидать, прямо противоположной реакции западной. Меня, сборник, его авторов обвиняли в пособничестве коммунизму, атеизму и, конечно, в русофобии. Последнее в ответ на критику Солженицына в статьях Г. Андреева, А. Янова и Ю. Вишневской.

Приведу отдельные выдержки.

«Голос зарубежья» (Мюнхен, 1977, № 4): «Через весь сборник в различных вариациях, сгущениях и разжижениях проходят три линии: марксистско-коммунистическая-социалистическая, антирусская и антихристианская».

Это при том, что половина авторов сборника были верующими христианами, а один из них, Левитин-Краснов, слыл известным в России церковным писателем.

Еще цитата, оттуда же: «В. Белоцерковский идет в своей антирусскости дальше всех и предлагает русскому народу покончить духовным самоубийством».

Обвиняя меня в русофобии, мои критики прекрасно знали, что я, единственный в русской эмиграции, много раз выступал в прессе в защиту русского народа от обвинений его в рабском приятии тоталитарного режима, которое тогда было в моде.

Приведенные цитаты я взял из статьи профессора Мюнхенского университета В. Пирожковой. В своей рецензии она писала также о том, что «советские власти специально выслали на Запад группу левых, в том числе и Белоцерковского, чтобы они помогли... еврокоммунистам прийти к власти (!), распространяя мнение, что плох, мол, не коммунизм, а русский народ — испортивший этот строй».

Чтобы сильнее восстановить против нас эмиграцию, профессор Пирожкова сообщала, что все авторы сборника — евреи! А с целью избежать при этом обвинения в антисемитизме она изобретает следующий прием: «Антирусскость сборника, — пишет она, — может в некоторых кругах вызывать антисемитские чувства. Но мы настоятельно предупреждаем русскую эмиграцию не поддаваться на эту провокацию! Авторы сборника — это маленькая кучка отщепенцев, в числе десятков тысяч выехавших из России евреев».

При этом исключено, что Пирожкова могла не знать, что даже в этническом отношении большинство авторов сборника — не евреи!

Известный солагерник Солженицына Дмитрий Панин (он выведен Солженицыным в «Круге первом» под именем Сологдин), узнав, что некоторые статьи из сборника передавались по Радио «Свобода», писал в том же журнале: «Нельзя рассматривать еврокоммунизм как благо и проповедовать идеи социализма и атеизма устами авторов сборника «СССР — демократические альтернативы». Либеральная и демократическая Америка враждебна социализму и коммунизму, и такие передачи по «Свободе», вредные для слушателей СССР, кроме того предают США и другие страны свободного мира. Следует довести это до сведения президента США и Конгресса в надежде, что соглашательские передачи порождены близорукостью администрации «Свободы»».

Никто в нашем сборнике о еврокоммунизме вообще не упоминал и атеизм не проповедовал!

Статьи-рецензии, исполненные ненависти и построенные на передержках, появились в тот период также в «Русской мысли», «Новом русском слове», «Посеве», «Новом журнале». Положительных и просто даже нейтральных отзывов в эмигрантской политической прессе не было.

В Москве группа ведущих русских авторитарных националистов во главе с соратником Солженицына академиком Игорем Шафаревичем выпустила в самиздате сборник статей, фактически второй номер «Из-под глыб», целиком посвященный полемике с «Демократическими альтернативами» и со сборником статей «Самосознание», изданном также в 76-м году в США группой либеральных эмигрантов под редакцией П. Литвинова, М. Меерсона-Аксенова и Б. Шрагина.

Сборник Шафаревича был в 1978 году опубликован в журнале «Вестник русского христианского движения» (Париж, № 125), контролируемом непосредственно Солженицыным.

Для контраста я хотел было здесь привести одну цитату из рецензии Милована Джиласа (для «Монда»), но, перечитав рецензию, понял, что должен дать ее почти целиком, настолько она интересна сама по себе. Да к тому же Джилас — историческая личность, и все его высказывания ценны.

Вот его рецензия.

Выход сборника «СССР — демократические альтернативы» — новое и важное явление. Для народов и демократов вне Советского Союза этот сборник представляется подтверждением того факта, что разум и духовную силу русского народа, самого большого народа СССР, не смогла задавить длительная и тотальная тьма идеократии.

Особое значение придает сборнику и время, в которое он появился. Оппозиция в СССР возникла под влиянием двух наиболее глубоких и мужественных мыслителей — Солженицына и Сахарова. Возникла в двух характерных и во многом традиционных видах: национально-православном (прежние славянофилы) и демократическом (прежние западники). И демократическое оппозиционное направление, которое отважно и последовательно представляет и защищает академик Сахаров, в сборнике «СССР — демократические альтернативы» получило более ясные и глубокие контуры.

Одновременно идеи этого сборника восстанавливают связь с традициями русской демократии, хотя авторы сборника и не отождествляют себя полностью с этими традициями, как то делает национально-православная оппозиция по отношению к наиболее важным славянофильским идеям и течениям русской мысли и русской политики прошлого.

В советской эмиграции между этими направлениями (демократическим и национально-православным) разгорается конфликт без надежды на примирение. «Демократические альтернативы» не разжигают этот конфликт с узких политических позиций, но определяют основополагающие принципы и неприкосновенные границы русской демократии и этим обосновывают критику великодержавного национализма как советского, так и клерикального.

Никто не может точно оценить перспективы того или другого течения в русской жизни и в советском государстве, но для внешнего мира, и особенно для Европы, чрезвычайно важно, какое из этих течений получит перевес. Ведь только в лице демократической, неимпериалистической, антиэкспансионистской России человечество может получить миролюбивую силу, а Запад — также и силу сплачивающую.

Ряд авторов сборника указывает — и это одно из важнейших предостережений — на возможность объединения в будущем советского великодержавия с великорусским национализмом, то есть советской власти с православием. ...В таком кошмаре и в такой тьме, в которые погружена сейчас Россия, возможны и «невозможные» преображения и «неестественные» симбиозы!

…Оригинальность и ценность этой книги видится также в ее философском и идеологическом многообразии. Многообразие — в мировоззрении и методологии мышления авторов, а родство и единство между ними — в идеалах и защите прав человека. Так, Михайлов справедливо считает, что замена авторитарной и тоталитарной власти властью демократической — главная проблема СССР и Восточной Европы. Белоцерковский синтезирует различные тенденции прошлого и настоящего в демократическую, социалистическую концепцию. Янов разоблачает мифотворчество «новых» националистов. Но все они при этом провозвестники России демократической и европейской, европейской — поскольку демократической...

Демократические идеи, представленные и развиваемые в сборнике, — русские, как и любое другое русское учение и русское движение. Русские по своим проблемам и методам, стремлениям и мотивам. И в то же время — европейские по своим идеалам. Ведь только с несчастиями и угрозами ленинизма можно сравнить учения о высшей самобытности России и противопоставлении «матушки-России» «гнилому Западу». Учения эти и противопоставления рождаются, как и у других больших народов, из тяготения к владычеству и повторяются в России снова и снова вот уже 150 лет. Повторяются, похоже, тем более упорно и тем менее разумно, чем более ужасными и менее постижимыми становятся страдания самого русского народа. ...

Кто-то может возразить: в основании России лежит византийское наследие. Это несомненно, хотя Россия и не усвоила Римского права. Но разве Византия со своими законами и искусством не вышла из европейской древности? А разве раскол христианской церкви на «восточную» и «западную» не произошел, как и многие другие европейские расколы, в лоне одной и той же культуры? Нет конца таким вопросам и доводам. Может быть можно разорвать сознание, но не жизнь: Россия и Европа, Россия и Запад составляют духовное единство, многообразное и часто противоречивое, какой есть и должна быть каждая большая культура, если она хочет сохранить свой динамизм и творческие силы.

Мир, и особенно Запад, не могут обойтись без России, без Советского Союза. Но сотрудничество, устойчивое и свободное, возможно только с демократической и неэкспансионистской Россией.

«Демократические альтернативы», эта русская книга о России и Советском Союзе — предвестник такого сотрудничества и вклад в него. В том числе и потому, что она критична к прошлому России и к нынешней ее действительности».

Сравнивая эту рецензию с рецензиями в эмигрантской прессе, вновь и вновь задаешься вопросом — почему так густо была заселена злобными, лживыми и неумными людьми российская эмиграция? Вопрос этот — судьбоносный для нашей страны.

Ведь нынешнее российское общество столь же густо засеяно злобой, ложью и тупостью.

Вскоре после выхода в свет сборника я обнаружил мало прикрытую слежку за собой. Идем мы с женой однажды с работы, и она вдруг, оглянувшись, говорит упавшим голосом: «Нас ведут! Это «хвост». Посмотри!». Я оглянулся — ничего не увидел подозрительного. «Он спрятался за будку! — сказала жена. — Пойдем». Мы пошли и тут же вновь оглянулись. Из-за будки, действительно, вышел «тип». Все стало ясно!

В те дни в Мюнхене гостил по приглашению местной украинской эмигрантской организации Леонид Плющ, и он в один из вечеров пришел ко мне в гости. «У твоего подъезда подозрительные типы! У меня было впечатление, что они меня сфотографировали!» — сообщил Плющ. Через какое-то время мы с ним решили сходить за пивом. Когда я открыл дверь квартиры, от нее отшатнулись два человека и стали делать вид, что ищут какую-то другую квартиру. «Это они стояли внизу! — сказал мне Плющ в лифте. — За тобой слежка! Поздравляю!». Он посоветовал мне быть осторожнее и сообщить на станции в «секьюрити» (служба безопасности). Мы сошлись с ним на том, что положение осложнялось тем обстоятельством, что если бы со мной что-нибудь случилось, то было бы непонятно, кто это сделал: НТС или КГБ?

Жена, между тем, наотрез отказалась ходить со мной с работы через парк, что было хорошим отдыхом после рабочего дня. И в этом случае сработал странный психологический эффект: слежка здесь, в Мюнхене, пугала почему-то больше, чем в Москве.

Но дело на этом не закончилось. Прихожу однажды с работы, и мой сын (ему было тогда около 11 лет) сообщает, что приходила «тетя Лена» (соседка по подъезду, жена сотрудника «Свободы» и члена НТС) и, сказав, что ей срочно нужна книга, которую якобы я взял у нее, долго рылась в моем кабинете. Через день-два это повторилось. Я пошел к соседке и попросил ее объяснить, что она искала у меня в кабинете? Она сначала понесла какую-то ахинею, но я не отставал, и она вдруг заплакала, стала говорить, что разведется с мужем, что он заставляет ее делать ужасные вещи, что он получает от НТС деньги «за литературную помощь», а они хотят купить в Париже квартиру... «Что вы искали?» — настаивал я. Замахала в ответ руками и заревела пуще прежнего, наверное, уже притворно. Я ушел. Все было и так понятно: искала компромат.

Продолжение последовало на работе. Мы сидели в комнатах по двое, моим соседом был тогда некто Георг фон Шлиппе, в эфире — Юрий Мельников. Давид Анин, известный читателю представитель ЦРУ на станции, как-то предупредил меня: «Вы сидите со Шлиппе? Будьте осторожны: Шлиппе — это контрразведка НТС!».

Я тогда не придал этому большого значения. Что мне было скрывать? А теперь однажды увидел в приоткрытом ящике «файл-сейфа» Шлиппе папку, из которой торчали ксероксы со строчками, написанными моей рукой. Я заглянул в папку: там лежали копии моих писем, которые Шлиппе брал с моего стола и из моей сумки!

Затем я обнаружил, что один ящик моего «файл-сейфа» поврежден. Вызвал мастера. Он посмотрел, покрутил носом и сообщил, что это — последствие взлома! После него пришли вызванные им двое сотрудников службы безопасности. Осмотрев шкаф, подтвердили — был взлом! Показали мне следы от фомки на рамах всех ящиков.

Я пошел по старой памяти к Лодизину, который тогда работал в аппарате станции. Рассказал ему обо всем — о слежке, о соседке, о Шлиппе и взломе. «Это, вероятно, своеобразный «отзыв» на твой сборник! — сказал Лодизин. — Он в Париже много шуму наделал, и твоим «друзьям» на Лубянке, видимо, это не очень по душе!». Пообещал помочь.

Однако все это оказалось только цветочками! От чехов я узнал, что представители ХДС и ЦСУ (правые партии в Германии) в правлении «Ойропеишер ферлаг» выступают против финансирования проекта журнала «СССР — демократические альтернативы». Пеликан предположил, что это Максимов действует через своего благодетеля Шпрингера! Представители правых партий не имели большинства в правлении кооперативного издательства, но все же их голос был весом.

Но главную «ягодку» преподнес мне Ефим Эткинд! В начале работы над сборником он писал мне 22 декабря 1975 года:

«Дорогой Вадим Владимирович! Прочел Ваши статьи, предназначенные в сборник — как воды напился. Они отличаются спасительной определенностью суждений, редкой точностью речи, непримиримостью относительно современного средневековья; и я согласен с каждым Вашим словом».

Все статьи, отбираемые для сборника, я посылал ему в Париж (и давал на чтение всем остальным участникам сборника), и Эткинд одобрял мой выбор и помогал мне редактировать статьи. Ввиду этого я ему первому выразил благодарность в предисловии к сборнику.

И вот через некоторое время после выхода сборника я узнаю, что Эткинд чернит сборник как очень слабый во всех отношениях — и по содержанию, и по литературному уровню. На 180° изменил свое мнение о сборнике после встречи с Эткиндом и советник (по русской литературе) Томаса Косты, директора «Ойропеишер ферлага»,. Он повторил мне всю аргументацию Эткинда.

Я обратился к Эткинду за разъяснениями и получил следующий ответ 3 апреля 1977 года: «Кроме статьи М. Михайлова, фрагментов из Г. Файна (Андреева) и лирического «стихотворения в прозе» А. Левитина-Краснова, остальное не стоит доброго слова. Я бы постарался изъять сборник из продажи, в корне переделать и только потом им козырять».

Кроме того, писал Эткинд, статьи сборника написаны и отредактированы настолько плохо, что «не находятся даже на уровне норм русского литературного языка».

Я послал Эткинду копии его писем, в которых он раньше расхваливал статьи сборника, и написал, что у меня лежат рукописи статей, отредактированные его собственной рукой. Тогда он заявил, что в сборнике много... опечаток, и ему будет стыдно, если его прочтет в Москве Лидия Чуковская и другие высокие интеллектуалы, его знакомые.

Вскоре Томас Коста сообщил мне, что не может взять на себя издание «Демократических альтернатив».

Проект Белля, Грасса и Штерн был ликвидирован!

Тут надо принять во внимание, что Эткинд имел заслуженный авторитет крупного русского литературоведа. Он был тогда профессором университета в г. Нантере под Парижем и незадолго до описываемых событий стал членом-корреспондентом Баварской академии изящных наук и литературы. Людям, не читающим по-русски, как Белль и Коста, трудно было пренебречь его мнением.

Через полтора года, как я уже говорил, сборник вышел по-немецки и настолько понравился Беллю, что он держал его в своей «хандбиблиотек», как он мне написал, но поезд уже ушел. Моя мечта обрушилась на грани осуществления! Сколько раз такое уже случалось в моей жизни!

Между прочим, после провала проекта журнала исчезла и слежка за мной.

А в эмиграции у меня появилось новое имя: «Белль-Белоцерковский» (по аналогии с фамилией отца Билль-Белоцерковский). Большинство старых эмигрантов, как я уже говорил, ненавидели Белля, и эти люди думали, что оскорбляют меня!

Но вернусь к Эткинду. Каковы могли быть его мотивы? Помня эпохальный постулат Пеликана, я пытался убедить себя, что Эткинд действовал из обычного «российского сволочизма», злой завистливости и т. п. Хотя с чего бы ему было мне завидовать? Наша деятельность не пересекалась. Думал так, даже зная, что в недавнем прошлом Эткинд уже совершал весьма подозрительные поступки. Перед выездом из СССР Эткинд опубликовал в самиздате обращение к еврейской молодежи Советского Союза с призывом не покидать страну, а оставаться и содействовать улучшению ситуации. Это обращение — единственный подобный случай в истории еврейской эмиграции — возмутило всех известных мне эмигрантов, но не российскую интеллектуальную «элиту»: последняя словно не заметила этого обращения.

И примерно через месяц после этого обращения Эткинд вместе с женой эмигрировал во Францию! Многие считали, что он получил визу в обмен на обращение к еврейской молодежи!

Но уже вскоре после выезда он вновь совершил странный поступок: опубликовал в «Русской мысли» «Письмо из Москвы», чернившее Синявского вплоть до обвинения его в работе на КГБ! Синявский потом много лет не разговаривал с Эткиндом.

Но, как я уже говорил, в последствии я перестал абсолютизировать «постулат Пеликана» и начал по-другому смотреть на многие подозрительные события в истории эмиграции. И, в частности, думаю я теперь, причиной предательства Эткинда был «крючок» КГБ, который он, видимо, в какой-то момент мог «заглотить».

И я не считаю это самым позорным вариантом для Эткинда. Гораздо страшнее, если он действовал по собственной свободной воле. А КГБ может подцепить на крючок почти любого человека. Долго ли совершить какую-нибудь ошибку или проявить слабость, за которую в КГБ могут ухватиться.

Другое дело, что «проглотив их крючок», дав согласие на сотрудничество, порядочный человек, оказавшись за границей, должен полностью уходить из политической жизни. В идеале — заявив о причине такого ухода.

Тут пора отметить, что российская эмиграция последней волны (с 1970 года), была, как никакая другая эмиграция из соцстран, нашпигована людьми, засланными, завербованными или зашантажированными КГБ. Если из Венгрии, ЧССР и Польши после известных там событий люди бежали в большинстве случаев еще до перекрытия границ, т. е. без всякого контроля со стороны «органов», то люди, эмигрирующие из СССР, все проходили через ОВИР (тогда филиал КГБ), и, разумеется, крупную рыбу, людей известных и с положением, будь то диссиденты или ученые, сотрудники Комитета «насаживали на крючок» при любой возможности и зацепке. Я, слава Богу, не был крупной рыбой, и то «генерал Карпов» подумывал, видимо, о каком-то шантаже по отношению ко мне. В одной из статей Ричард Пайпс (историк, советолог, советник президента Картера по России), опираясь на данные ЦРУ, писал, что русская эмиграция — наиболее инфильтрированная (агентами КГБ) среди всех эмиграций соцстран.

И самое печальное здесь то, что мне известен только один случай, когда российский политэмигрант печатно заявил, что перед выездом из СССР он дал в КГБ подписку о сотрудничестве и потому не считает себя вправе участвовать в политической жизни эмиграции. Этим человеком был известный в прошлом диссидент Владимир Ковалев, сын Сергея Адамовича Ковалева. Владимир Ковалев объяснил в своем заявлении, что дал подписку в обмен на освобождение из заключения жены, очень активной в прошлом диссидентки Татьяны Осиповой. После этого заявления они полностью ушли из политической жизни. Глубокое уважение вызывает их поведение.

Знаю я и случай другого рода. В Москве я дружил с профессором Давидом Азбелем, видным активистом еврейской эмиграции. Он эмигрировал после меня. Через какое-то время мы встретились с ним на Западе, и он однажды сказал мне, что перед выездом из СССР его вызывали в КГБ и потребовали дать расписку о сотрудничестве как условие получения разрешения на эмиграцию. «Я подписал им эту бумажку и забыл о ней, как только пересек границу!»

— сказал он мне. Но дело-то в том, что в КГБ об этом не всегда забывали! И, между прочим, я имею основание предполагать, что не забыли и в случае профессора Азбеля.

На перемену моего отношения к поведению иных видных эмигрантов, таких как Максимов и Эткинд, повлияло и еще одно событие. Несколько лет тому назад моя внучка от старшего сына, живущая в Москве, вышла замуж за киевского хлопца. Я вскоре пригласил молодых приехать в Мюнхен, и при первой же встрече муж внучки сообщил мне нечто! Во-первых, что его отец в советское время был крупным чином в КГБ Украины, во-вторых, работал в подразделении по борьбе с «вражескими радиоголосами». В его случае — это украинское вещание «Свободы». И, в-третьих, что отец моего зятя, узнав, с кем он породнился, очень развеселился и сказал, что хотя он «боролся» против украинского вещания, но знал имя Белоцерковского, так как оно «очень высоко стояло в центральном аппарате Комитета» среди «вражеских» имен.

Я об этом догадывался, но такое подтверждение было для меня большим подарком. Уважение врагов дорогого стоит! Чтобы понять причины такого уважения, надо посмотреть на мою деятельность на Западе глазами людей с Лубянки: пропаганда опасных идей, тесное сотрудничество с ненавистными лидерами Пражской весны, активное противостояние креатуре КГБ на «Свободе» и вот еще усилия по созданию в эмиграции печатного органа левой ориентации, самой неудобной для режима, при поддержке Белля, Грасса и Социнтерна. Есть от чего забеспокоиться!

Письмо старого анархиста

Еще до выхода «Демократических альтернатив» я получил один особый отклик на мои публикации, который поразил меня и своим тоном и содержанием. Получил письмо из США от некоего Юлиана Степановича Карпика. Приведу его и два последующих письма полностью: они того заслуживают.

«Многоуважаемый г. Белоцерковский!

От Ваших статей, печатающихся на страницах «Нового Русского Слова», веет чем-то знакомым. Хотелось бы установить с Вами переписку и кое о чем побеседовать. Не имея Вашего адреса — посылаю это письмо через редакцию газеты.

Я — последователь Кропоткина. Мои статьи тоже иногда печатаются на страницах «Нового Русского Слова». Теперь они весьма редко появляются, но когда-то появлялись чаще. Подпись под статьями — Полещук. Это — мой псевдоним. Настоящее мое имя — Карпик Юлиан Степанович. Родился и вырос в бывшей Гродненской губернии. В Америке с 1912 года.

С совершенным почтением

Ю. Карпик».

Я, конечно, написал ему и послал экземпляр сборника. В ответном письме от 1 января 1977 года Карпик писал:

«Уважаемый друг Белоцерковский,

Сборник я получил 30 декабря, а письмо — вчера, 31 декабря. За все это сердечно благодарю. Очень рад, что не отвернулись от старика.

Я готов с Вами кооперировать и помогать Вам всем, чем только могу. Несмотря на свой преклонный возраст — 83-й годик уже бежит — я все еще могу стучать на машинке. Могу и материально помогать — конечно, по силе возможности, как выражались когда-то в наших организациях. Хотя в Соединенных Штатах я почти 65 лет, но миллионером за такой длинный срок не стал. Продолжаю пребывать на положении обыкновенного пенсионера. Получаю каждый месяц, третьего числа, пенсионный чек. Пенсия не ахти какая, но на жизнь хватает, и при умелом обращении и на хорошее дело можно выкроить несколько долларов. «Жен заложим, а постоим...»

Все это я к тому, чтобы Вы не обижались, если моя лепта окажется слишком скромной. Одна библейская женщина всего лишь несколько лепешек положила на жертвенник (вероятно, не очень-то вкусных), но ее жертва оказалась лучше других. К сожалению, я не пекарь, не умею печь лепешки, но несколько долларов время от времени могу достать из своего дырявого пролетарского кармана. Сообщите только, как выписывать чеки — на Ваше имя или же на имя сборника или какой-нибудь группы.

Думаю, что Вам известно, что появляющиеся время от времени в печати статьи за подписью Ю. Полещук — мои статьи. Из этих статей Вы видите, что я больше всего пишу о жизни самой старой русской эмиграции в Америке (дореволюционной) и о жизни в полесских деревнях. О другом я не могу писать. Если напишу о другом, то не напечатают. Да и из вышеуказанного «жанра» не все печатают. Причина — мои анархические убеждения. Если Вы не боитесь моих убеждений, я могу написать нечто такое, что может показаться чудом. Подумайте сами... В начале этого столетия крестьянская молодежь из западных губерний валом валила в Америку на заработки. И это было как раз в то время, когда Россия, по утверждениям монархистов, гигантскими шагами шагала вперед. Все, мол, развивалось — и торговля, и промышленность, и земледелие, а население западных губерний вынуждено было оставлять развивающуюся страну и ехать в Америку на заработки! В Либаве, где ехавшие садились на пароход, нельзя было пройти — так много бродило по улицам ехавших в Америку. Защитники батюшки-царя почему-то об этом помалкивают. ...

Но оставим это. Приехавшие в Америку, кроме выносливых мускулов, ничего не имели. В мыслях этих людей было только одно: побольше заработать денег, и с этими деньгами вернуться в родные деревни. Культурной жизнью никто из них не интересовался. Если оказывались часы досуга, то их проводили в кабаке.

И вот, когда в России произошла революция, то эти простые деревенские люди создали нечто такое, чего некоторые с образованием не могли создать. Возникла многотиражная анархическая пресса на русском языке. Выходило две газеты — одна еженедельная, а другая ежедневная. Выходил также толстый ежемесячник. На книжный рынок чуть ли не каждый месяц выпускались новые книги. В газетах никаких платных объявлений не было. Все расходы покрывались подпиской и выручкой от продажи на стендах. Правительство обратило на это внимание, и 7 ноября 1919 года на анархические организации были сделаны набеги. Типографию разгромили, книги порвали, многих арестовали и депортировали в СССР. Русское анархическое движение, однако, не было убито. Появились другие газеты и журналы и анархическая пресса на русском языке продолжала существовать еще десятки лет. И все это были труды простых деревенских людей. А какой порядок был в организациях?.. Никто из членов организаций не пил, никто не курил, никто не сквернословил. Только читали, только учились, только мечтали о том, как они на необъятных просторах России будут жить в свободной коммуне. Этого не случилось — не по вине этих людей. Так что если кто говорит, что люди не могут жить без поводырей — не верьте ему, мой друг. Русские люди в Америке показали, что можно жить и без поводырей. Желаю Вам всего наилучшего.

Будьте здоровы

Ю. Карпик».

Я написал ему в ответ, как обстояло дело: о проекте Белля, Грасса и Штерн, тогда еще не загубленном, и с радостью согласился получать от него статьи о русских анархистах в Америке, ну и попросил его, конечно, никаких денег не присылать.

В апреле того года (1977), когда проект журнала уже пошел прахом, я получил от Карпика еще одно письмо.

«Многоуважаемый г. Белоцерковский.

Посылаю Вам 10 долларов. Это — уплата за Сборник. Пришлось задержаться с расплатой из-за неблагоприятно сложившихся условий. Только что закончившаяся зима была очень суровая, вследствие чего оказалось много непредвиденных расходов. А я — 83-летний старец — не могу уже работать. Правильнее сказать: не берут таких людей на работу. Приходится жить исключительно на пенсию. Пенсию же государственные мужи определили такую — чтобы еле-еле душа держалась в теле. Ни в одном государстве жирной пенсии нет. Только постная. А в некоторых странах — даже полуголодная. Хотя Соединенные Штаты не принадлежат к таким странам, но все же и здесь пенсия такая, что в зимнее время только концы с концами сходятся. С уходом зимы стало немного легче — поэтому и спешу погасить свою задолженность. Надеюсь, что в будущем такое не повторится. До следующих больших морозов еще далеко...

До сих пор в «Новом Русском Слове» не было ни одного слова о Вашем Сборнике. По-видимому решили игнорировать Вас. Это излюбленный прием теперешних издателей газет. Если с кем не соглашаются, то стараются бить его молчанием. Это я испытываю на себе. Тоже часто приходится проглатывать горькую пилюлю игнорирования.

Какие же у Вас виды на будущее? Будут ли Ваши Сборники выходить в дальнейшем? А пока — будьте здоровы.

С дружеским приветом. Ю. Карпик».

Я, конечно, вернул ему его 10 долларов и рассказал, что сборник выходить не будет ввиду того, что наша эмиграция и мои друзья «несколько» отличаются от тех людей, которые его окружали.

На этом наша переписка оборвалась. Я не могу простить себе, что не продолжил ее и не предпринял попытки встретиться с этим чудесным человеком, письма которого мне трудно читать, сколько бы я их ни читал: так они меня волнуют. Наряду с письмами Белля письма Карпика — наверное, самое дорогое, что у меня осталось от прежней «эпистолярной жизни».

Заметил ли, между прочим, читатель, если он знаком с произведениями В. Короленко, как письма Карпика напоминают по тону его повести и очерки об Америке? Вспомнить хотя бы повесть «Без языка».

Какое великое моральное опустошение произошло в России за прошедшее время! Ведь не только анархисты могли по-человечески взаимодействовать друг с другом. Большевики, меньшевики хоть и враждовали между собой, но внутри своих общин действовали весьма солидарно. Мне иные наши эмигранты говорили: русская эмиграция всегда была такой, как сейчас. А я отвечал: «Неправда! Если бы большевики вели себя в эмиграции так, как мы, то мы бы сейчас не были в эмиграции!».

В том, что я прекратил переписку с Карпиком, меня несколько извиняют нахлынувшие обстоятельства. К 1977 году окончательно распались отношения с моей второй женой — Верой Ерофеевой, пришлось разводиться.

А в феврале 1978 года из Москвы пришло сообщение о смерти матери.

Глава 23 Кризис

Еще один развод.

Смерть матери.

Блокада. Параллельный мир.

История Аниты Бришке-Белоцерковской.

Женя и сэр Бернар

Годы 1977—1978 были для меня временем тяжелого кризиса. В эмиграции обильно рвались не только дружеские, но и семейные связи. Развалилась, как я уже говорил, и моя семья. Выявилось, что моя жена принадлежала к числу женщин, сильно подверженных влиянию окружающих людей. В России меня, а следовательно окружали друзья и атмосфера уважения. В эмиграции же все переменилось: вокруг сгустился смог враждебности. А в Мюнхене жена со временем тоже стала работать на «Свободе» — переводчиком с английского в отделе новостей, где сидело много энтэссовцев, и где враждебные настроения по отношению ко мне обступили ее особенно плотно. И она начала постепенно поддаваться им. На этот грунт стали накладываться и другие моменты. В эмиграции недостатки людей часто начинают словно вспучиваться, вылезать на поверхность, закипать. Я долго терпел ради детей, но в конце концов пришлось разводиться.

И в то же самое время, 7 февраля 1978 года, я получил из Москвы сообщение о смерти матери.

Я почувствовал ее смерть. Вечером того дня мне вдруг стало неспокойно, захотелось позвонить матери, но ее телефон не отвечал. Она умерла в тот вечер в больнице во время операции. У нее не выдержал ее искусственный желудок, произошло прободение — и операция не помогла. Потом я узнал от ее подруги, что умерла она именно в тот час, когда я ей звонил. Мать тоже похоронили на Немецком кладбище, рядом с отцом. Родители остались в России на Немецком кладбище, а я — в Германии, в эмиграции!

И опять передо мной встал неразрешимый вопрос, должен ли был я оставлять мать одну? Вновь вспомнил я формулу Иосифа Юзовского: «Что для человека возможно, рано или поздно может представиться необходимым». Конечно, где и кем бы я смог в Советском Союзе работать, и в лагерь рано или поздно попал бы — матери легче бы не стало. Давила меня и необходимость то и дело брать у матери деньги на жизнь, подтачивая небольшие ее сбережения. И все же, все же...

Дачу в Кратово я хотел через Инюрколлегию передать старшему сыну Сергею, но он по-прежнему боялся связи со мной, не пришел даже на похороны бабушки. Дача попала в чужие руки.

Смерть матери и развод совпали с началом тотальной блокады моих работ в русской эмиграции. После выхода «Демократических альтернатив» в 76-м году во всех русских эмигрантских изданиях установился бойкот любых моих работ и даже не допускалось упоминать мое имя. Исключение некоторое время составлял выходивший в Америке журнал «Новый американец», который редактировал Сергей Довлатов, но после того как его вытеснили из этого журнала, он также закрылся для меня.

В том же 77-м году я попытался издать сборник рассказов, который в 68-м году был отвергнут в «Советском писателе» как идейно порочный. Оптовый торговец русской книгой Орест Нейманис посоветовал мне обратиться в находящееся в Канаде издательство «Заря», которое он охарактеризовал как политически весьма нейтральное, коммерческое, т. е. для меня более всего подходящее. Я написал в это издательство письмо, объяснил происхождение рассказов, их судьбу в СССР и попросил сообщить, интересует ли издательство в принципе такой сборник? В ответ я получил следующее письмо:

«В. Белоцерковскому Мюнхен, Германия 22 сентября 1977

Подтверждаем получение Вашего запроса о возможности выпуска сборника Ваших произведений издательством ЗАРЯ. Издательство ЗАРЯ не коммерческое предприятие, оно создано, главным образом, для опубликования работ, разоблачающих сущность коммунизма. В Ваших статьях мы видим пренебрежительное отношение к нашему народу, к истории России, к истории борьбы русского народа за освобождение от коммунизма. Мы также видим Ваши попытки подлечить некоторые недуги коммунизма и не замечаем стремления вести с этим международным злом повсеместную и последовательную борьбу, вплоть до его уничтожения. Поэтому нас не интересует издание Вашего сборника. Председатель издательства «Заря» Сергей Зауер».

Заметьте — нет даже общепринятых форм вежливости в начале и в конце письма. С подобным я не сталкивался и в СССР!

И самое поразительное здесь, как и в других подобных отзывах, — это утверждение: «В Ваших статьях мы видим пренебрежительное отношение к нашему народу». Это при том, что я единственный — подчеркиваю, единственный — среди всех эмигрантов выступал печатно против уничижительного отношения к российскому народу как со стороны новых «демократических» политэмигрантов, так и национал-патриотов, презиравших реально существующий в советской России народ. В эмиграции господствовала самая настоящая народофобия. И война с народофобией была второй главной темой моей публицистики на Западе.

Эмигрантские объединения не распространяли моих книг среди людей, приезжавших из Советского Союза, — моряков, туристов. Если бы я знал тогда то, что знаю сейчас (что блокада эта была скреплена КГБ), мне было бы много легче. Легче терпеть преследования врагов, чем людей, находящихся, казалось бы, по одну с тобой сторону баррикад. Но впервые ясно я понял причину монолитности блокады по отношению ко мне лишь в 1981 году в связи с деятельностью польской «Солидарности». Об этом я расскажу позже.

После того как провалилась попытка создания журнала, я застревал навечно на «Свободе» и лишался возможности писать прозу. Что называется, куда ни кинь! Впервые появилась мысль, что, может быть, надо уходить из жизни.

Но сил было еще много, и я смог мало-помалу преодолеть кризис. Помогли мне опять же и мои чехи — дружбой, вниманием, уважением. Я подружился тогда со знаменитым чешским бардом Карелом Крилом, работавшим на РСЕ. В 68-м году он в Чехословакии был как Высоцкий, Окуджава и Галич в одном лице. Очень характерно, что вернувшись на родину через 20 лет изгнания, когда в Чехословакии рухнул просоветский режим, Карел стал популярен еще больше, чем в 68-м, сделался кумиром молодежи. У нас такое, увы, невозможно.

С Карелом мы гуляли по окрестностям Мюнхена, пили пиво в «биргартенах», на чешских вечеринках я наслаждался его песнями.

Один попутный эпизод. На Запад, во Францию эмигрировала Наталия Горбаневская. Приехала и в Мюнхен, на «Свободу». Я спросил Крила, не хочет ли он познакомиться с Горбаневской? Он изъявил желание, и я пригласил Горбаневскую домой, и Крил пришел. И вот встретились: участница героической демонстрации 68-го года на Красной площади в знак протеста против оккупации Чехословакии и один из героев Пражской весны. И никакой встречи не получилось. Горбаневская смотрела на Крила без интереса, была суха и высокомерна. И всю дорогу повторяла, что она — православная, и что это такое — православие — для спасения души, России и мира. А Крил был задиристым петухом, и он вдруг сказал: «Значит ты — православная?». Чехи быстро переходили на «ты». «Да!» — отозвалась Горбаневская. «А я — левославный!» — бросил он ей. Горбаневская растерялась. Это было для нее как двойная пощечина: над ее православием насмешка, да еще с нестерпимой для нее приставкой «лево». Поджала губы, сделалась совсем злой монашкой и вскоре — ушла. Крил был очень доволен. И никаким левым он, между прочим, не был, как и правым. Идеологическими категориями он мало интересовался, был талантливым артистом, органическим демократом и патриотом своей маленькой многострадальной родины.

Сблизился я в то время и с Карелом Ездинским, также работавшим на РСЕ (чехом, который вел последний репортаж из Праги 22 августа 68-го года и у которого день рождения приходился на 7 ноября), и с Радославом Селуцким, одним из «отцов» проекта экономических реформ Пражской весны, жившим тогда в Мюнхене. Всех троих, увы, уже нет в живых.

Встречались мы время от времени и с Пеликаном, когда он приезжал в Мюнхен или я в Рим. Приезжал в Мюнхен и останавливался у меня Антонин Лим, перебравшийся к тому времени из Нью-Йорка в Париж, где он профессорствовал в Сорбонне.

Ну и конечно, помогали мне держаться ежегодные конгрессы «Третьего пути», где я окунался в человеческую атмосферу и знакомился с новыми «людьми будущего».

И самое главное — я начал работать над книгой, в которой решил представить весь комплекс моих идей о синтезном социализме и его шансах в России, с включением западного опыта, ставшего мне тогда известным.

В отличие от большинства российских эмигрантов у меня был спасительный «параллельный мир» моих идей. И всякий раз, когда эмигрантская жизнь загоняла меня, казалось бы, в угол и вот-вот должна была раздавить, я открывал потайную дверь и исчезал в моем параллельном мире. Потом возвращался из него ожившим, самим собой.

Мне порой становилось очень жалко эмигрантов, в большинстве своем вынужденных постоянно жить в душных гетто, будь то «Свобода», «Континент» или НТС.

Новую книгу я написал весьма быстро и издал за свой счет в 1977 году в маленькой украинской «друкарне» в Мюнхене. «Шапку» (издательское имя) мне вновь предоставило издательство «Ахберг» движения «Третий путь». Книге я дал название «Свобода, власть и собственность». Это то, что нужно, по моему разумению, каждому развитому современному человеку и что может дать ему синтезная модель социализма.

И это же — сжатая формула общества самоуправления. «Свобода (регулируемая правом), власть (над ходом жизни) и собственность (на средства производства) — и все это за каждым членом общества. Только на этом «базисе», на этих трех китах возможно, видимо, создать структуру, которая позволит всем людям начать движение к своим идеалам, к нравственному совершенствованию и гармоническому развитию — к Свободе, Равенству и Братству», — писал я в той книге.

Продавать книгу на Западе взялся магазин оптовой торговли русской книгой Нейманиса. Хозяин магазина, Орест Нейманис, латыш, не был тесно связан с русской эмиграцией. Немного этот магазин занимался и собственной издательской деятельностью, и я нашел в нем хорошего редактора и корректора для своей новой книги, недавно выехавшую из Советского Союза украинскую немку Аниту Бришке, филолога по образованию. Впоследствии она стала редактором и корректором и всех других моих книг и... моей женой! И это событие тоже помогло мне преодолеть кризис.

Один мой остроумный друг и товарищ по московской борьбе сказал про нас с Анитой: «Вам легко понимать друг друга: ты — жертва антисемитизма, а Анита — антифашизма!». И я хочу хотя бы вкратце рассказать, как складывалась весьма неординарная жизнь Аниты. Ее жизнь — фрагмент мозаики прошедшей эпохи.

Уникальность биографии Аниты определялась тем, что ей довелось дважды оказаться в Германии. И в первый раз — в гитлеровской Германии! Дело в том, что родилась она «под немцами» — в июле 1942 года, на оккупированной Украине, в немецкой деревне Карловка Житомирской области, где родились и жили ее родители и прочие предки начиная с екатерининских времен.

Осенью 1943 года отступавшие немецкие войска забрали с собой всех живших на оккупированных территориях выходцев из Германии, в том числе и семью Аниты. Каждой семье была предоставлена подвода с лошадью, чтобы люди могли взять с собой в дорогу самое необходимое. По пути были организованы пункты отдыха, где эвакуируемых кормили горячей пищей, раздавали сухие пайки, оказывали минимально необходимую медицинскую помощь, а матери с грудными детьми могли перепеленать своих младенцев, получить детское питание в дорогу. Такое внимание и такой «немецкий порядок» были предметом восхищения этих несчастных людей. Аните было тогда 14 месяцев, а ее старшей сестре Валентине 5 лет.

По дороге не раз пролетали над ними «свои» самолеты с красными звездами. Сопровождавшие колонну немецкие солдаты приказывали людям разбегаться и прятаться где можно. (Поколение родителей знало еще немецкий язык.) Несколько раз «свои» самолеты стреляли по колонне, кого-то убили и ранили.

Отец во время этого «исхода» был какое-то время с семьей, так как в советскую армию его ввиду беспартийности не призвали. (Двум братьям матери, один был коммунистом, другой — комсомольцем, оказали такое доверие — и они погибли в первые же месяцы войны.)

До конца 44-го года украинские немцы жили в Польше, где родился братишка Аниты — Рудольф и где отца мобилизовали в немецкую армию. Советские войска тем временем продолжали наступать, и эвакуированных немцев отправили из Польши уже в Германию. Привезли их в Пруссию, под Бранденбург, определили в крестьянский дом, где мать Аниты помогала владельцам дома по хозяйству, благо и сама была крестьянкой. Весной 45-го они услышали канонаду, приближались «свои». Все, кто мог, кто не был обременен малыми детьми, подались на Запад, навстречу американцам. Все понимали, что с приходом «своих» их не ждет ничего хорошего. Об Освенциме и Майданеке советские немцы тогда ничего не знали, а о сталинских лагерях для раскулаченных и врагов народа были хорошо осведомлены. Дядя и тетя Аниты, не имея детей на руках, смогли унести ноги от «освободителей», и уносили их аж до западного побережья Канады! Мы с Анитой ездили к ним туда в гости, в Ванкувер. У обоих хорошие дома, машины, дети в порядке, приличные пенсии.

А матери Аниты в августе 45-го советские представители велели с детьми прибыть на вокзал для возвращения на родину. Для порядка сразу же солгали: сказали, что всех вернут в родные места и дома, и даже пообещали, что те, чьи дома окажутся разрушенными, получат субсидии для постройки новых домов. Но когда уже на вокзале собравшихся советских немцев — женщин, детей, стариков — окружили солдаты с собаками и подали вагоны для скота (не чищеные!), стало ясно, что путь им предстоит в другом от родных мест направлении. Везли их с долгими остановками несколько месяцев, погибло в пути много людей, заболела желтухой и едва не умерла и Анита. В начале декабря их привезли на север Коми АССР, выгрузили в заснеженном поле, где кончалась железнодорожная ветка узкоколейки, и показали на черневшие вдали лес и бараки: идите туда и располагайтесь! Стоял 30-градусный мороз, и идти приходилось по грудь в снегу; братишку Аниты мать занесла в барак побелевшим — думала, замерз, но отогрели, оттерли. Бараки, брошенный лагерь для заключенных, оказались разрушенными, без стекол в окнах, с развалившимися печками. Спасли немецкие руки стариков и женщин. Как-то чем-то затянули окна, отремонтировали печи. Через несколько дней всех погнали работать на лесоповал. Мать Аниты рассказывала, что по 10 километров шагали они в любую погоду до места работы и 10 километров обратно, не имея нормальной еды и одежды, оставляя дома малых детей под присмотром немощных стариков и старух. Люди стали потихоньку доходить, умирать. С приходом весны ссыльные кинулись заводить огородики, сеять зелень, овощи, сажать картошку. Потом осенний лес подарил ягоды, грибы. И те, кто к тому времени остались в живых, смогли жить дальше.

Отец Аниты зимой 44-го с группой русских немцев перебежал к «своим», которые тут же отправили их в лагерь для военнопленных, на Урал, назначив работать в соляных копях. Потом отца перевели Свердловск, на кирпичный завод, где он едва не умер от дистрофии. Сталинский парадокс состоял в том, что настоящих немецких пленных содержали в очень приличных условиях, а своих, будь то советские солдаты из немецкого плена или вот русские немцы, обрекали на голод. Немного помогало им местное население, перекидывая время от времени через лагерный забор какие-нибудь продукты.

Но года через два еле живого отца вдруг переселили в Сыктывкар (Коми АССР) на положение ссыльного. Там он устроился слесарем-механиком в педагогический институт и занялся вызволением своей семьи из леса. Как родители смогли найти координаты друг друга — тоже чудесная история. Еще из лагерей отец послал письмо в родную Карловку соседке-украинке, Ульяне, которая там оставалась всю войну, не знает ли она, где его жена и дети? И мать Аниты из своего лесного заточения тоже написала ей письмо с тем же вопросом про отца. И соседка Ульяна переслала им адреса друг друга!

Анита помнит поднявшийся вдруг у них в комнате шум и крик мамы: «Папа! Папа приехал!» — и мужчину в грубой солдатской шинели, схватившего ее на руки. На другой день отец посадил семью на подводу и повез в город, но не тут-то было: начальство леспромхоза снарядило погоню, отца с семьей догнали и вернули в бараки, предложили отцу оставаться с семьей, работать в леспромхозе. Не дураки: мужские немецкие руки им были бы очень кстати!

Отец для виду согласился, но через пару дней за ящик водки нанял новую подводу и, на этот раз ночью, увез семью в Сыктывкар. Мать там устроилась работать истопником. На заброшенном дворе дома отец развернул «базу выживания»: соорудил хлев-сарай и теплицу. В теплице мать сажала зелень, огурцы, помидоры, которые дозревали в валенках за печкой. С осени закладывали в бочки засоленную капусту, грибы. В сарае под крышей отец устроил сеновал, а внизу поместили козу, кур и свинью. Зимой свинья согревала козу и кур, а когда морозы крепчали, родители раскаляли на печке кирпичи и клали их в сарай, меняя каждые два-три часа, днем и ночью. Остывшие кирпичи снова клали на печь. При этом еще оба днем работали! Каторжная жизнь, но коза и куры выживали и — дети тоже. У соседей ничего такого не было!

В 1956 году Хрущев помиловал русских немцев, отменил им режим ссылки, но возвращаться прямо в родные места не разрешил — чтобы не требовали обратно своих домов. Семья Бришке переехала в соседнюю с Украиной Молдавию, куда уже чуть ранее переселилось несколько родственных семей. Хотелось обязательно на юг: отогреться и фруктов поесть. В Молдавии дом построили себе сами, благо отец был мастером на все руки и родственники помогали. Кирпичи лепили из смеси соломы и глины — «лампачами» называли их в Молдавии. Вскоре отец сделал водяное центральное отопление, завели огород, мелкий скот, птицу. Вдоль дорожки, ведущей к дому, и крытой террасы посадил виноград и осенью давил собственное вино.

Но Аниту угораздило еще раз померзнуть. После окончания университета вышла неудачно замуж — сначала фиктивно, чтобы получить прописку в Кишиневе и не ехать работать в молдавскую деревню, а потом так и осталась жить с фиктивным мужем. Но жизнь у них не сложилась. Через четыре года Анита разошлась с мужем и уехала за «длинным рублем» в Якутию, попала в эпицентр полярного холода — Оймяконский район, поселок Усть-Нера, где морозы на протяжении трех-четырех зимних месяцев держались от 50 до 60 градусов. Здесь она надеялась заработать некую ощутимую сумму денег, чтобы встать на ноги. В Молдавии после окончания филологического факультета, работая в библиотеке, зарабатывала гроши — около 80 рублей в месяц. На более доходные работы не брали ввиду грязного «пятого пункта». В детстве и юности «советские арийцы», узнавая о ее национальности, нередко кидали ей: «фашистка»! Однажды у 17-летней Аниты после очередного такого оскорбления помутилось в голове, и она, не помня себя, кинулась на оскорбительницу. Их с трудом разняли.

Познакомившись вплотную с судьбой русских немцев, я понял, что им жилось еще хуже, чем евреям. Хуже всего в этом плане приходилось немецким евреям. Мою знакомую немецкую еврейку во время войны сослали как немку, а после войны — в годы сталинского антисемитизма — выгнали с работы уже как еврейку!

Для сравнения. В США после начала войны с Японией из Калифорнии, с берегов океана вглубь Америки переселили всех американцев японского происхождения, среди которых были и люди, завербованные японской разведкой. Но переселяли их цивилизованно, без погромного нахрапа, как проводились депортации в СССР, а после окончания войны всем японцам дали возможность вернуться в родные места, официально извинились, выплатили крупное единовременное пособие и долго выплачивали серьезную компенсацию за понесенные потери и тяготы. Теперь они нормально живут, не испытывают никакой дискриминации и — никуда из США не уезжают.

В Якутии, в Усть-Нере, Анита — для начала едва не погибнув: у нее в дороге украли все деньги! — устроилась работать учительницей, потом даже корреспондентом местной газетенки. Промучилась там три года, больше потеряв здоровья, чем денег заработав, но в конце этого добровольного «срока» получила письмо от матери из Молдавии, что можно попробовать подать заявление на выезд в ФРГ. И приняла решение присоединиться к матери, вернулась в Молдавию. (Отец умер еще до отъезда Аниты в Якутию).

И в 75-м году Анита с семьей второй раз оказалась на своей исторической родине. Немецкие власти учли их пребывание в Германии во время войны: сразу же дали немецкое гражданство и выплатили солидную денежную компенсацию как пострадавшим от гитлеровского режима. Даже что-то заплатили за потерянный дом в Карловке.

В Мюнхене Анита устроилась работать в русский книжный магазин Нейманиса, где мы с нею и познакомились, и вот уже более четверти века вместе, хотя из-за меня ей приходится подолгу жить в России, о чем она уж никак не мечтала: для нее Россия была такой злой мачехой, что дальше некуда.

Моим свидетелем при регистрации брака был Карел Крил, тот самый знаменитый чешский бард, с которым я подружился в кризисное для меня время. У Аниты свидетельницей была молодая немка, но и она «досталась» нам от другого моего чешского друга, была его девушкой. Настолько я был встроен в чехословацкую эмиграцию.

В шутку я предлагал Аните взять двойную фамилию: Бришке-Белоцерковская. Будет, мол, звучать почти как Брешко-Брешковская — знаменитая эсерка, «бабушка русской революции».

Через Аниту я вошел в среду немецких эмигрантов из России и был потрясен их родственной солидарностью. Родственники знали друг друга, что называется, до седьмого колена, поддерживали между собой связь и в случае необходимости помогали друг другу. Когда умерла мать Аниты, на похороны со всей Германии съехалось около 70 человек! Когда мы переезжали с квартиры на квартиру, родственники приезжали нам помогать, и мы тоже ездили им помогать. Интересно, что немцы из Польши и других стран бывшего соцлагеря не поддерживают широких родственных связей, меньше помогают друг другу и потому тяжелее адаптируются в Германии. Чем это объяснить, не знаю. И почти все русские немцы отличаются трезвостью, честностью, спокойным характером, ну и конечно, трудолюбием. Исход немцев из России, как и евреев, большая беда для России и нехороший знак. Между прочим, еще в СССР от немецких правозащитников (были такие) я узнал поразительную вещь, что в первую мировую войну, в 1916 году, царь Николай, сам наполовину немец, а жена его была полной немкой, подписал указ о выселении русских немцев из европейской России в Сибирь и Среднюю Азию, которое должно было состояться в апреле 1917 года. Февральская революция помешала осуществлению этого чудовищного плана. Так что не Сталин был изобретателем депортации народов!

У нас с Анитой детей уже не появилось. Я был очень уставшим тогда для хлопот воспитания, да и очень тянулась ко мне и к Аните моя родившаяся в Риме дочь Женя. С матерью у нее складывались плохие отношения, поэтому мне хотелось уделять ей как можно больше заботы и любви. Анита ее тоже очень полюбила. Мы брали Женю с собой в отпуск, она болела у нас, большинство уикендов проводила с нами, и однажды, в возрасте уже 12 лет, перешла к нам насовсем.

Мой младший сын, Вадик, брат Жени, окончив американскую школу (для детей американских военных, размещавшихся в Мюнхене, куда принимали и детей работников «Свободы»), уехал вместе со своей школьной подругой учиться в университет в Монреале и остался жить в Канаде. Несколько лет жил и работал в Штатах, но потом вернулся в Канаду, которая ему больше нравится. Он приобрел романтичную специальность конструктора альтернативных источников энергии для стран третьего мира, несколько раз подолгу работал в Африке. С Женей у него сложились замечательные отношения: они трогательно любят друга, и когда Вадик приезжает в Мюнхен, он ухаживает за Женей как отец и мать в одном лице и строго следит за тем, как мы с Анитой относимся к Жене.

Вадик вырос очень интересным человеком и типичным современным американским интеллигентом — толерантным, критичным, мудрым. К деньгам, например, к их накопительству у него нет никакого почтения. Он имеет приемлемый для него уровень обеспеченности, очень ценит свою свободу и старается жить так, как это ему интересно. В Африке он тесно сдружился с негритянскими интеллигентами и отзывается о них с большим уважением. По его совету и протекции и Женя несколько месяцев работала в Африке.

Женя и сэр Бернар

Здесь я хочу рассказать небольшую историю, которая не имеет прямого отношения ни к эмиграции, ни к другим социально-политическим материям, не имеет прямого отношения вообще к людям, ибо героем ее является собака породы сенбернар.

Когда Жене было 8 лет, мать отдала ее в школу-интернат. Женя все сильнее тянулась к нам и в то же время мешала, видимо, матери жить свободно, и она нашла выход — отправить дочь в интернат. И чтобы мы часто не шастали туда к Жене, интернат она нашла за 500 километров от Мюнхена, в Швейцарии, недалеко уже от французской границы в маленьком городке Инс, расположенном около озер Нейшатель и Билер. И интернат этот был не простой, а тот самый антропософский, принадлежавший коллективу воспитателей-преподавателей. Вышла на него мать Жени через моих друзей-единомышленников по движению «Третий путь», с которыми она успела познакомиться, когда мы еще жили вместе.

Узнав об этой «афере» с интернатом, я потребовал от матери Жени разрешить нам с Анитой два раза в месяц по уикендам навещать Женю в интернате, а потом пошел и в суд с требованием передать мне воспитание дочери. На каком основании, поставил я вопрос перед судом, моя бывшая жена отдает дочь в интернат, в то время как она могла бы жить со мной? Все дети в том интернате были от матерей-одиночек, и лишь к Жене на свидания приезжал отец.

Каждый второй уикенд мы с Анитой проделывали на машине тысячу километров: 500 туда и обратно! Причем две трети из них по простым дорогам, не по автобанам. Выезжали в пятницу вечером после работы, в пути ночевали в каком-нибудь придорожном отеле и рано утром снова трогались в путь, чтобы пораньше прибыть в Инс, к Жене. И так весь год, пока Женя жила в интернате. Не пропустили ни одного положенного нам уикенда! И за рулем сидела только Анита: я ведь так и не приобрел водительских прав — нема было часу! Работа на «Свободе», работа в свободное время над статьями и книгами и спорт — все!

И вот в интернате том жил огромный швейцарский сенбернар, и он очень подружился с Женей. В один из уикендов мы два дня гуляли вместе с ним, вчетвером. Было это где-то в конце зимы. Та поездка к Жене вообще была особенная. В Швейцарии лежал густой туман, видимость была не больше 10—15 метров, и невдалеке от шоссе в поле сидели орлы. Туман, видимо, придавил их к земле. И в тумане они казались огромными, какими-то доисторическими птицами! От тумана же на ветвях деревьев за ночь образовалась толстая наледь, и когда начало пробиваться сквозь туман солнце, уже по-весеннему сильное, в лесу зазвучала удивительная, хрустальная музыка: отрывались и падали с веток льдинки. Никогда мы такой музыки не слышали и, наверное, больше не услышим. Под такую музыку мы и гуляли вчетвером по лесу.

В понедельник в Германии был какой-то праздник, и мы с воскресенья на понедельник заночевали еще раз в Инсе, чтобы уже утром ехать в Мюнхен. Простились с Женей вечером в воскресенье. Прощаться всегда было тяжело, частенько прощались со слезами — у Жени и Аниты. И пес присутствовал при прощании, потом пошел нас провожать до отеля, в котором мы останавливались. Мы удивились, но не придали этому значения. Утром же, когда мы завтракали, служащая отеля, подававшая нам завтрак, спрашивает: «Это ваша собака всю ночь спала на крыльце?». (С собаками в тот отель не пускали.) Мы сказали, что не наша, что мы приехали без собаки. Собрали вещи, вышли из отеля и увидели на крыльце женькиного сенбернара! Стали его расспрашивать, почему он остался спать на улице, на морозе, но он только помахивал своим пушистым, тяжелым хвостом и смотрел на нас грустными умнейшими глазами. Потом пошел за нами во двор, где стояла наша машина. Мы начали загружать сумки в багажник и вдруг увидели, что сенбернар схватил в зубы одну из сумок, отнес ее на середину двора и лег рядом с нею. Я, ничего не понимая, пошел за сумкой, решил, что пес захотел поиграть с нами. Но он грозно зарычал на меня, когда я протянул руку к сумке, и оттащил ее подальше. Мы растерялись. Я еще раз попытался отнять у него сумку, но он снова зарычал. Я понял, что это не игра! Создалась нелепая ситуация: мы не могли ехать! Памятуя, что сенбернары очень мирные собаки, я решил рискнуть и потянул к себе сумку, ухватив ее за угол. И пес отдал сумку. Мы уехали от него в полном недоумении, чем объяснить такое поведение собаки? И очень долго не могли найти ответ. Но постепенно пришли к выводу, что единственное объяснение заключается в том, что пес, гуляя с нами, понял, что мы близкие люди для Жени, которую он горячо любил, и увидев ее слезы при прощании, подумал, что мы хотим навсегда ее оставить и решил нас задержать. Другого объяснения мы не находили.

В следующий раз перед отъездом мы долго объясняли «сэру Бернару», как мы стали звать его за его благородство, что мы никогда не бросим Женю и вернемся снова, и он поверил нам и не удерживал.

Когда летом мы забирали Женю насовсем, очень грустно было расставаться с Бернаром. Женю мы смогли забрать потому, что суд стал складываться в нашу пользу, и, чтобы избежать проигрыша, мать Жени разрешила нам ее забрать из интерната. После этого мы, естественно, ушли из суда. А через три года Женя добилась согласия матери на полный переход к нам.

Должен еще отметить, что когда из суда запросили мнение воспитателей интерната по поводу моего иска, то они высказались за то, чтобы Женю оставили матери. Они прекрасно понимали обоснованность моего иска, видели, что Женя была в тягость для матери, но хотели сохранить ее в интернате и немалую плату за нее, сознавая, что если Женя перейдет на мое воспитание, то я ее немедленно заберу. Воспитатели были очень милые люди, однако дали такой вот жестокий ответ. Это аргумент против коммерческих учебных заведений, даже и кооперативных, о чем я уже говорил раньше. Такие заведения должны финансироваться государством.

Но вернусь к герою этого повествования. Да, Бернар был фантастически умной собакой, и это еще как-то можно понять, но сердце-то какое было у него, исполненное доброты и сострадания, с какой способностью к бескорыстной любви! Ведь Женя не воспитывала и не кормила его. Много ли есть людей с таким сердцем? Да и способны ли мы, люди, вообще на такую любовь и сострадание? Ведь вот Бернар, к примеру, никогда бы не выдал такого своекорыстного отзыва в суд по поводу судьбы Жени, какое выдали воспитатели антропософского интерната!

Сенбернары служат спасателями людей в горах, сами отыскивают их, приносят им пищу, аптечки, тащат раненых и обессиленных к жилью. Если бы мы могли учиться у таких животных быть людьми!

Между тем история эта имела счастливый конец для всех действующих лиц: мать Жени вскоре вышла замуж, родила сына.

Глава 24 Гуманитарная интеллигенция в СССР.

Не является ли сознание перехлестом природы?

Путешествие в землю обетованную

Кибуцы. Сабры и диаспора. Создатели Израиля.

Корни антисемитизма.

Палестина и Израиль – апокалипсический узел

Как я уже говорил, в 1977 году с помощью Аниты я выпустил в Мюнхене книгу «Свобода, власть и собственность», посвященную моим тогдашним взглядам на демократический социализм для России. В книге содержался так же анализ советского общества, основные тезисы которого были взяты мною из рукописи «О самом главном». Я рассматривал в книге все основные социальные слои советского общества, но сегодня самым актуальным, думаю, является анализ феномена гуманитарной интеллигенции, так как она сыграла решающую роль в становлении нынешнего гибельного режима. Приведу ниже в сокращении раздел книги, посвященный этому анализу.

Гуманитарная интеллигенция, на мой взгляд, (да и не только на мой) — самое слабое звено советского общества, особенно ввиду той роли, которую гуманитарная интеллигенция призвана играть в обществе. Григорий Померанц назвал гуманитарных интеллигентов «людьми воздуха». На самом же деле большинство из них прочно привязано к советской «земле», к колеснице пропагандистской и воспитательной машины, и движет эту машину. И это, разумеется, не проходит для гуманитариев бесследно.

«Иногда мне кажется, — писал Амальрик в открытом письме к А. Кузнецову, — что советская творческая интеллигенция, то есть люди, привыкшие думать одно, говорить другое, а делать третье, в целом явление еще более неприятное, чем режим, который ее породил».

Увы, с этими горькими словами Амальрика трудно не согласиться. Совпадают они с мнением академика Сахарова:

«Интеллигенция начинает уходить либо в узкий профессионализм, либо в двойственную интеллектуальную жизнь на работе и дома, но это означает усиление лицемерия и дальнейшее падение нравственное и творческое. Особенно тяжело все это сказывается не на технической, а на гуманитарной интеллигенции, у которой уже создалось полное ощущение тупика». (Интервью шведскому радио и телевидению. 1973 год.)

Чтобы понять причины такого состояния гуманитариев надо осознать, в чем состоит их отличие от всех других социальных слоев.

«Шапка Мономаха» гуманитарного интеллигента тяжела при всех обстоятельствах и во все времена. Прежде всего, гуманитарий имеет дело не с точными науками, где успех можно доказать измерениями или экспериментом. Успех гуманитария зависит от многих критериев и не в последнюю очередь от признания его коллег по «цеху».

В то же время гуманитарий в своем творчестве должен отражать проблемы человека, обращаясь при этом к людям, к обществу. Следовательно, гуманитарий органически заинтересован в известности, в славе, чтобы его читали и слушали, и ради этого заинтересован в оригинальности, в выделении из ряда.

При этом гуманитарий, в сущности, «кустарь-одиночка» по характеру своего труда, даже если он и состоит на службе. Его труд не является звеном какого-либо производственного цикла. В результате и его социальное положение мало зависит от социально-экономической структуры общества, от так называемых производственных отношений. Его единственный «классовый» интерес — чтобы цензура была послабее и не мешала ему выделяться из ряда. В этом смысле он действительно человек, висящий в воздухе. Это дает гуманитарию большую свободу мышления, но эта же свобода таит в себе великую опасность потери чувства реальности и ответственности.

Инженер или рабочий не может выдвигать или поддерживать какую-либо, например социальную, идею, не подумав, как она может при реализации отразиться на его положении, жестко зафиксированном в социальной структуре. Да и характер труда приучает людей производства к ответственному и конструктивному мышлению: в любой обстановке они должны производить вещи, способные хорошо ли, плохо ли, но функционировать, и любую деталь любым концом не повернешь — можно остаться без головы.

Итак, «взвешенность» гуманитария и необходимость к выделению ставит его развитие и судьбу в особую зависимость от одного решающего обстоятельства: от уровня его нравственности, от способности к сопереживанию. Если этот уровень достаточно высок, он дает гуманитарию сверхличную цель, сверхзадачу и рамки ответственности перед людьми, перед обществом. Такой интеллигент-гуманитарий действительно становится самым полезным членом общества, интеллигентом с большой буквы. А если этого нет — доброй сверхзадачи и ответственности, — то интеллигент-гуманитарий, особенно при наличии у него способностей, превращается в самого опасного для общества члена, и для «дальних», и для «ближних» своих. Становится «бродильными дрожжами» изощренного зла. Любая самая хорошая идея будет поноситься им только потому, что не он ее автор. Или, если она в силе и в моде, он будет ее извращать, доводя до абсурда. Лишь бы привлечь внимание! И любое дело будет разваливать, если не он лидер.

В тоталитарных же условиях гуманитарию сохранить нравственные устои и гражданскую ответственность особенно трудно. И в этом — ключ к пониманию советских гуманитариев.

Производственник в тоталитарных условиях госкапитализма (госсоциализма) при отсутствии зависимости производства от потребления снижает качество своей работы. Гуманитарий же попросту деградирует, нравственно и умственно. Инженер и рабочий могут и даже заинтересованы производить некачественные, скажем, трубы (чтобы произвести их в большем количестве и выполнить план), но не могут выпускать трубы без желоба: жидкость по ним все-таки должна течь! У гуманитария и этой заботы нет. В этих условиях стремление к выделению и безответственность приобретают порой совершенно уродливый характер. Гуманитарий почти полностью теряет ощущение независимости и чувство собственного достоинства, свойственное квалифицированному работнику. Карьеризм, угодничество, предательство, оппортунизм становятся нормой. Своей безнравственности эти люди, как правило, не замечают, так как варятся в собственном соку и все вместе деградируют. Критерии порядочности снижаются до последнего минимума. Естественно, развиваются мизантропия и на ее почве народофобия и прочие фобии.

Тут важно понимать диалектику перехода от диктаторского, «средней» жестокости режима к тоталитарному. Я имею в виду, конечно, сравнение с режимом царской России. Тогда для гуманитарной интеллигенции существовали, быть может, оптимальные условия для обретения доброй сверхзадачи. Страна и народ были в тяжелом положении, существовало множество тяжелейших проблем, но существовала в то же время относительная свобода для творчества и связь с общественностью, с «потребителями». Существовала объективно и некоторая заметная перспектива для тех, кто хотел бороться за изменение режима или просто действовать на пользу людям. То есть были средства и возможности для достижения гуманных целей. И «продукция» гуманитариев того времени свидетельствует о существовании большого числа людей, подчинявших свое творчество доброй сверхзадаче.

При переходе же к тоталитарному режиму госсоциализма мы видим, что вместе с увеличением количества и «качества» проблем резко уменьшаются возможности для борьбы за их решение и неизмеримо увеличивается риск репрессий за участие в этой борьбе. Результат: изощренность в приспособлении, в цинизме, защитная слепота и потеря способности к сопереживанию, а там народофобия и мизантропия в качестве оправдания своего бездействия и приспособленчества.

Народофобия тут рождается и из-за страха перед крутыми переменами в демократическом направлении. Гуманитарий боится, что может оказаться неконкурентоспособным, и кричит о том, что «дикому» народу (или «одичавшему») нельзя давать свободу: он учинит кровавую анархию — «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Мне же думается, что самую большую опасность тут представляют сами эти гуманитарии, с преобладанием в их среде людей безнравственных, безответственных, с неудовлетворенным честолюбием.

Сознание многих интеллигентов представляет собой перевернутую картину по сравнению с сознанием большой части людей из народа, у которых ненависть к режиму часто вытесняется в подсознание. У очень многих же интеллигентов на поверхности сознания какие-либо оппозиционные (по моде) идеи, а в подсознании — страх перед серьезными переменами.

Большая часть современной гуманитарной интеллигенции представляет перевернутую, «зеркальную» картину и по отношению к дореволюционной интеллигенции России, отличавшейся крайним радикализмом, революционностью и народничеством. И если крайности старой интеллигенции сыграли весьма печальную роль в истории страны, то «зеркальные» крайности большой части советской интеллигенции в нынешней тоталитарной обстановке могут сыграть роль еще более трагическую.

Впечатляющую картину дает статистика, приводимая Амальриком в его книге: «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». К 1969 году среди людей, подписывавших различные протесты, ученые, инженеры, техники и рабочие составляли 64%, а деятели искусства и литературы — 22%! Характерная картина для тоталитарного режима. (В странах Восточной Европы жестокость режима была меньше и короче было время его существования, и там мы уже наблюдаем обратную, нормальную картину.)

Отметим также, что в числе заявивших о себе диссидентов мы находим только 5% студентов.

Еще примечание. Если в число 22% гуманитариев-диссидентов входит большинство активных оппозиционеров этой группы, то 64% для научно-инженерно-рабочей группы не является репрезентативной цифрой: большое число «простых» и «заводских» людей, проявлявших активную оппозиционность, не подписывало каких-либо документов протеста. Вспомним хотя бы об участниках многочисленных забастовок и восстаний в начале 60-х годов. Следует так же учесть, что люди эти не находятся около источников получения и передачи информации, не защищены от репрессий известностью или связью с известными людьми (и с иностранными корреспондентами) и живут в своем большинстве в провинции, где произвол КГБ достигает предела. И все же 64%!

Чрезвычайно показательна для безответственности советских интеллектуалов эволюция их политических взглядов при переходе в оппозицию к режиму. Эта эволюция диктуется все тем же стремлением к выделению, к оригинальности и подчиняется реактивному принципу отталкивания в противоположную крайность. При первом шаге отбрасывается марксизм. Но надо идти дальше в соревновании — кто больше выбросит «ложных ценностей», — и вслед за марксизмом летит за борт социализм любых видов. Но соревнование продолжается — и за бортом оказываются демократия, интернационализм, «безрелигиозный» гуманизм. И соревнованию этому нет конца. Еще Пушкин сказал: «Да здравствует разум!», а Солженицын считает, что «история не правится разумом, разум для нее — топор!» («Август четырнадцатого»). Западное правозащитное движение, «Всеобщая декларация прав человека» выдвигают одной из высших ценностей демократии свободу мысли, а среди российского диссидентства провозглашается: «Бойся того, кто скажет: я знаю, как надо!». То есть подводится под запрет главная цель свободной мысли: понять, как надо.

Эта реактивность мышления интеллигенции, — скажу я сейчас, — была и остается одной из главных причин нынешних бед России и угрозой для ее существования.

Антонин Лим как-то спросил при мне русского политэмигранта, вступившего с ним в дискуссию: «Вы хотите мыслить или реагировать?». Мой соотечественник не понял вопроса, не понял разницы между «мыслить» и «реагировать».

Глядя из сегодняшнего дня, я должен также обратить внимание на то чрезвычайно важное обстоятельство, что после крушения брежневского тоталитаризма у гуманитарной интеллигенции появилась возможность с относительной безопасностью для себя бороться за решение нависающих над страной проблем, которые, увы, сделались еще более угрожающими. Однако интеллигенция не поднялась на такую борьбу. Я имею в виду борьбу в широком смысле этого слова, разными способами и в разных сферах — в литературе, в искусстве, в публицистике, в прямых политических и правозащитных действиях.

По сравнению с 50—60-ми годами нынешнее время в этом отношении представляется пустыней. Нет ни настоящей беллетристики, ни поэзии, ни драматургии, ни бардов оппозиционных, ни политической борьбы. Разве только есть пародия на все это. Даже называть имена для сравнения кощунственно. Пустыня, поросшая карликовыми, смердящими, мутантными растениями.

Что ж, выходит, мое объяснение причин слабости и вырождения гуманитарной интеллигенции в советской России было ошибочным? Нет, не думаю. Просто похоже, что моральная и умственная деградация интеллигенции к концу брежневского периода зашла за какую-то очень красную черту, когда уже, возможно, нет обратного хода — к возрождению.

Не является ли сознание перехлестом природы?

В завершении книги «Свобода, власть и собственность» я рассматриваю обозначенный выше вопрос. Как помнит читатель, главной целью социального развития человечества я считаю создание условий, при которых люди в подавляющем большинстве смогут жить полной жизнью, развивая и используя сознание, и обретая таким образом защиту от страха перед временем и смертью. Но в какой-то момент я подошел к вопросу, возможно ли в принципе создание таких условий для подавляющего большинства людей на Земле?

Вселенная наша бесконечна и, следовательно, в ней должно было бы существовать бесконечное число планет, на которых обитали бы существа, обладающие разумом. И бесконечное число таких планет должны были бы быть заселены мыслящими существами, намного опережающими наше человечество в развитии науки, которое ведь безгранично. И возникает новый вопрос, почему же мы до сих пор не обнаруживаем их существования в космосе? Притом, что даже при нашем явно еще очень слабом развитии, мы уже способны улавливать электромагнитные волны, возникшие в момент «взрыва» зарождения нашей вселенной! Может быть, объяснение этому состоит в том, что нигде в природе, в космосе, существа, осознающие свою смертность, не успевают или оказываются не в состоянии создать условия, при которых они перестали бы быть рабами страха перед временем и смертью, но успевают создавать средства всеобщего уничтожения и пускают их в ход в результате умопомрачения от вспышки страха и ненависти в ходе какого-нибудь внутреннего конфликта?

То есть что сознание везде обречено на гибель от собственной силы — способности познавать как тайны природы, так и собственную смертность (и злобствовать из-за этого!), что вполне в духе диалектики.

И в случае, если в космосе действительно не существует цивилизаций, более развитых, чем наша, по той причине, что все они в какой-то момент их истории накладывают на себя руки, то по логике вещей сознание надо признать перехлестом, излишеством природы, а наши мечты о бесклассовом, экстровертированном обществе — утопией.

Но познать с уверенностью всеобщую судьбу мыслящих существ нам, слава богу, не дано. Поэтому, заканчиваю я тему в книге, стоит все-таки исходить из лучшего предположения, что землянам удастся вовремя создать условия, строй, способные защитить их от страха перед временем и смертью, дать мозгу достойную загрузку, полноту и смысл жизни, чтобы люди могли «относится друг к другу в духе братства», как то говорится во Всеобщей декларации прав человека.

Много лет спустя, на Западе я наткнулся в одной из статей Роберта Конквеста (к сожалению, забыл ее название) на предположение, что разум человека, возможно, является «перехлестом природы». Причем Конквест употребляет именно слово «перехлест»!

Еще позже в журнале «Знамя» (1990, № 7) я прочел выступление литературоведа и биолога Михаила Волькенштейна, в котором он (в связи с обсуждением творчества Достоевского) говорит о возможном самоуничтожении человечества:

«Если человечество самоуничтожится, то это будет означать, что Хомо сапиенс — тупиковый вид. Других тупиковых видов нет и не было — ископаемый ирландский олень вымер не потому, что его рога весили около 30 килограммов, как это иногда утверждается, ведь и сейчас существует горный баран аргали, рога которого еще тяжелее. Но Хомо сапиенс рискует самоуничтожиться именно потому, что у него самый большой мозг».

Эту тему я затрагиваю в книге ради того, чтобы еще раз подчеркнуть, что положение, при котором большая часть человечества продолжает находиться в той или иной форме завуалированного рабства, не может быть терпимо. В рабском состоянии мозг используется на малую долю мощности, при том, что он сегодня у большинства людей развит много сильнее, чем в прежние века, и слишком много людей не видят поэтому смысла для своей жизни. И в этом — угроза взрыва апокалипсической злобы, угроза «прыжка в бездну». Если тяжело носить шапку Мономаха, то еще тяжелее носить то, что под нею — в коробочке!

Между прочим, мечтая в эмиграции продолжать работать в беллетристике, я одной из целей видел художественное исследование возможности удовлетворения фундаментальных потребностей человека и гармонии между ними.

Путешествие в землю обетованную

В начале 80-х годов мы с Анитой предприняли путешествие по Израилю, который представляет собой как раз один из главных апокалипсических узлов современности. Не забудем, репетиция суицида человечества – атака Аль Каиды на Америку 11 сентября 2001 года — была вызвана, по словам Бен Ладена, стремлением отомстить США за поддержку Израиля!

Путешествие по Израилю организовали нам мои московские друзья по «еврейскому движению за эмиграцию» — чета Маневичей, очень милые люди, эмигрировавшие в одном (1972) году со мной.

Это путешествие стало для нас тем, что у немцев называется «эрлебнис» — событие, переживание жизни. Ярче путешествия у меня на Западе не было. Вообще же из всех краев, где мне довелось побывать, самое сильное впечатление на меня произвели три: Израиль, Французская Ривьера и долина реки Мозель в Германии. Но Израиль стоит, конечно, на первом месте.

Маленький на карте, Израиль, когда путешествуешь по нему, остается в памяти как очень большая страна. С пространством происходит то же самое, что и со временем: оно растягивается, если насыщено ярким разнообразием мест и впечатлений. Так же воспринимается, между прочим, и Швейцария.

Но все по порядку. Не без волнения вступил я на землю израильскую: как- никак — прародина! Но эффекта узнавания не возникло. Чувствовалась лишь, как нигде, особая древность страны.

Иерусалим, Ерушалайм, город на холмах, парящий над миром Востока, городская стена, исщербленная веками, тесные торговые улочки, длиннобородые торговцы в чалмах — возникает ощущение, что здесь почти ничего не изменилось со времен Христа и Понтия Пилата. Но «стена плача» на меня впечатления не произвела, как и христианские святыни. Нерелигиозный я человек, что поделаешь.

Мертвое море. Дорога к нему пролегает словно по другой, необитаемой планете или на земле до сотворения всего живого. И чем дальше, тем фантастичнее хаос скал и красок — скалы оранжевые, красные, черные — похоже и на спуск в преисподнюю. (Дорога шла все время под уклон.) И вдруг среди нагромождения скал блеснула синева огромного моря-озера, за которым в сиреневой дымке угадывались далекие горы Иордании. Приблизившись к озеру, мы увидели и знаменитые, торчащие из воды белые соляные столбы.

Тишина там стояла тоже доисторическая, пустая, какая могла, наверное, стоять над землей до сотворения жизни. Мертвое озеро — мертвый мир. Но на берегу вдруг открылась живая современность: отель для туристов, который содержала, как мне пояснил Фима Маневич, израильская мафия! Залезали мы, конечно, и в воду, сидели в ней без движения. Лечь нельзя — переворачивает!

Совсем другое впечатление производит Генисаретское озеро. Оно все живое, в зеленых берегах, вокруг банановые и цитрусовые плантации, белые пятна поселков. Райское место. Но за ним встают холмистые горы — печально знаменитые Голанские высоты. Не верится, что в таком благословенном краю с тех высот еще недавно стреляла сирийская артиллерия.

Но и там нас не покидало ощущение библейской древности. Она жила в витающих над озером преданиях. Ведь это по Генисаретскому озеру Христос ходил по водам, и его апостолы в нем ловили рыбу, которая и до сих пор там ловится — «рыба Святого Петра», страшноватая, вся в острых костяных шишках, как в латах, прямо ископаемая.

И два мистических ощущения посетили меня на Генисаретском озере. Всей компанией мы полезли купаться. Вода чистая, теплая — все нормально. Но плыву я и чувствую над водой, над собой какой-то особый слой воздуха, этак в полметра. И в нем разносится странное эхо. Я делаю вздох и слышу гулкое его повторение. Я говорю: «О, господи!». И кто-то мне вторит, но не моим, чужим голосом. Словно дух какой-то парил над водой, меня слушал, и я ждал, что он мне вот-вот что-то скажет. На берегу спросил Аниту, Маневичей, слышали ли они это эхо, чувствовали ли странный слой над водой? Никто ничего не слышал и не чувствовал! Что это было, до сих пор не знаю.

Другая мистика приключилась в лесу возле озера. Мы с Маневичами ехали вдоль леса, остановились. Я углубился в лес. Он чем-то поманил меня. Светлый был лес с серыми стволами деревьев и серебристыми, жесткими листьями, которые устилали землю и хрустели под ногами...

Когда я вышел из леса, Маневич на меня посмотрел и спросил: «Что-нибудь случилось?». «Ничего не случилось» — ответил я. Не мог же я сказать, что вдруг налетел ветер, лес зашумел очень сильно и гулко (потом я понял: жесткие листья!), и мне почудилось, что это был особый, реликтовый ветер, что он так же шумел здесь две тысячи лет назад. Было немного жутко. Пока ветер не утих, я не мог двинуться с места.

Кибуцы

И там же, на берегу Генисаретского озера, мы попали в далекое будущее: в кибуц, в «проклятый» коммунизм. К берегу голубого озера спускалось два ряда светлых коттеджей, добротных, уютных, с черными квадратами солнечных батарей на крышах, тогда еще бывшими внове, а между ними — широкий ярко зеленый газон-сквер, усаженный пальмами, с детскими площадками в их тени. Красивая девушка в шортах играла со стайкой детей на одной из таких площадок. Сквер тоже спускался к берегу. Поливальные машинки, мягко шурша, разбрызгивали воду по газону. Время от времени по скверу проходили легко и красиво одетые спокойные люди. За коттеджами проглядывали темно-зеленые стены апельсиновых плантаций, расцвеченные оранжевыми шарами плодов. Похожая картина снилась мне однажды то ли как мир будущего, то ли как другая счастливая планета.

В коттеджах этих, как мы потом узнали, жили члены кибуца и те, кто в данное время исполняли руководящие роли, и те, кто исполняли роль рядовых работников. Через определенные в уставе сроки исполнители меняются ролями, но не коттеджами!

Мы побывали в правлении кибуца, разговаривали с инженером по электронике и с мастером гончарной мастерской кибуца. Маневичи были нашими переводчиками. Мы расспрашивали об условиях работы и жизни, об истории кибуца. Оба наших собеседника родились в Израиле и были совершенно не похожи на евреев в нашем представлении. Инженер был смуглый, черноволосый, но я бы принял его за испанца или француза. А гончара — за скандинава. Он пригласил нас в мастерскую, показывал там образцы их работы. Среди них было много очень красивых и оригинальных вещей. Мы с Анитой купили одну вазочку, и вот уже много лет я не перестаю любоваться ею.

Кроме гончарной мастерской, в кибуце было и какое-то электронное производство, и фармацевтическое.

В ресторане кибуца мы ели рыбу Святого Петра. Обслуживала нас мужская бригада официантов-кибуцников, подобных которым мы никогда не видели. Такие они были искренне приветливые, но без малейшей тени искательности. Это были интеллигентные люди, с достоинством выполнявшие дежурную для них работу официантов. Завтра или через несколько дней они будут работать на плантациях или в мастерских и лабораториях кибуца. Расплачиваясь, я машинально хотел доложить чаевые, но официант-кибуцник, отрицательно качнув головой, так мягко и просто улыбнулся мне, что я безо всякого смущения убрал руку с чаевыми.

Большинство людей в России имеют самые смутные представления о кибуцах, и потому я на всякий случай коротко расскажу о них то, что знаю. Работают там люди по коммунистическому принципу: «С каждого по способности, каждому — по потребности». (Разумеется, в рамках бюджета кибуцев.) Зарплаты не получают, но могут брать деньги на карманные расходы, если отправляются за пределы кибуца, так же, как и на проведение отпуска вне кибуцев. Жилье, товары и продукты в магазинах, питание в кибуцных столовых — все бесплатно. Так же бесплатны детские сады, уход за стариками. Молодые люди, желающие учиться в университетах и вузах, получают от кибуцев стипендии. Каждый кибуцник, как правило, имеет какую-то основную работу, а другие общественно-необходимые работы выполняются по очереди.

Помню, как еще в хрущевское время побывавший в Израиле театральный режиссер Комиссаржевский (в составе первой советской делегации, посетившей Израиль), выступая на вечере в ЦДЛ, поразил всех рассказом о том, как в каком-то кибуце им удалось встретиться с тогдашним премьер-министром страны, знаменитым Бен-Гурионом, членом того кибуца. Им для этого пришлось поехать на пастбище, где в тот день Бен-Гурион пас овец! Была его очередь.

Зал в ЦДЛ ахнул и обалдел. Когда члены советской делегации, рассказывал Комиссаржевский, так же поразились, узнав, где им предстоит встретиться с премьер-министром и в какой роли он предстанет, то сопровождавшие их кибуцники с иронией спросили, чему это они, советские люди, так удивляются — ведь еще Маяковский писал про коммунизм: «Землю попашет, попишет стихи»! А я подумал, что дни, проведенные в поле, у стада, позволяли, наверное, Бен-Гуриону прийти в себя от государственной суеты, сосредоточиться, спокойно обдумывать главные проблемы. В Израиле, да и за его пределами, Бен-Гурион почитается одним из самых мудрых государственных деятелей. Был он, напомню, и одним из отцов-основателей Израиля.

Любопытно, что кибуцы имеют различную политическую ориентацию: в одних кибуцах большинство членов поддерживает одну какую-то партию, в других — другую. Партию израильских коммунистов поддерживал, кажется, только один кибуц! Почему так — не знаю. Компартия вообще была в Израиле очень маленькая и не пользовались никакой популярностью.

И еще поразительный факт: большинство военных летчиков израильской авиации, одной из лучших в мире, — члены кибуцев или выходцы из них. Оказывается, они легче других проходят строжайший медицинский и психологический отбор при поступлении в военное летное училище, у них оказываются крепче и здоровье, и нервы!

Наши либералы, чуть речь зайдет о кибуцах, делают скептическую мину и говорят о том, что кибуцы субсидируются государством и потому, мол, нежизнеспособны. Но они забывают, что в большинстве западных стран обильно субсидируются (через цены) и их любимые фермерские хозяйства, чтобы они могли выдерживать конкуренцию сельхозпродукции стран третьего мира, не применяя, как в США, сверхинтенсивных технологий, опасных для здоровья людей. (Изобилие сверхтолстых людей в Америке — результат таких технологий!)

Но несмотря на все чудеса, кибуцы не размножаются. Не всем людям подходит монастырский характер жизни в кибуцах. Только распространение кибуцного строя на все общество может ликвидировать подобный образ жизни, но произойти такое распространение сможет (если сможет) лишь в «седом» будущем, когда (и если) роботы смогут выполнять все виды повторительного, нетворческого труда и можно будет обходиться без экономической конкуренции. (Что тоже — вопрос!)

Отмечу тут, что большая часть сельского хозяйства Израиля держится на мошавах, производственных кооперативах. Фермерских хозяйств там, кажется, вообще не существует. Природные условия слишком жесткие, чтобы им можно было противостоять в одиночку, силами одной семьи. И мошавы — это уже «моя» синтезная форма, пригодная для большинства людей.

Тем не менее кибуцы — яркий пример проявления фундаментальных потребностей человеческой природы. Вдумаемся, ведь созданы кибуцы представителями народа, который всеми считался (а многими и до сих пор считается) «мелко-буржуазным» в массе своей, меркантильным, «любящим деньги» и т. д. и т. п. И у евреев не было общинных традиций, как у русского народа.

Мне могут сказать: что это я так ношусь с кибуцами? Коммуны и в России существовали, после революции. Да, существовали, но их было очень мало (по отношению к населению России), и были они примитивными и никому вокруг не были нужны. Потому весьма быстро и развалились. Кибуцы же способствовали становлению Израиля и в материальном отношении — в покорении пустыни, и в человеческом — из кибуцев вышло большое число первых государственных деятелей страны и военных. Сейчас в связи с бурной эмиграцией в Израиль евреев из СНГ удельный вес кибуцев уменьшился, но они продолжают давать свой немалый вклад и в экономику страны, и в ее человеческий потенциал. И распадаться не собираются. В Израиле по-прежнему много желающих вступить в кибуцы, но отбор ведется очень жесткий. Особенно трудно попасть в кибуцы эмигрантам из СНГ. Не внушают, видимо, доверия! Слишком эгоистичны и непорядочны.

Обратить внимание стоит также и на то обстоятельство, что созданы кибуцы на земле, где когда-то людьми этого же народа было создано и христианство, провозглашавшее, что не может быть богатства праведного и что богатому так же трудно в рай попасть, как верблюду пролезть в игольное ушко. Опять выходит несоответствие с менталитетом евреев! Тут есть о чем подумать, не правда ли?

Отмечу и еще один феномен. Несмотря на многолетнее осадное положение, вспышки военных действий и террора, да еще при наличии значительного числа палестинцев (около 1 миллиона) внутри страны, Израиль сохраняет полновесную демократическую и правовую систему. Даже смертной казни нет в Израиле. (Исключение — казнь немецкого нациста Эйхмана, руководившего в Германии ликвидацией евреев.) Очень многие страны при малой доле таких опасностей, которые окружают Израиль, давно бы уже ввели какое-нибудь чрезвычайное положение, «временно» отменив многие демократические права.

Но вернусь к израильским впечатлениям. Мы были в Израиле в относительно спокойное время, ездили без опаски по палестинским территориям, но на севере Израиля накануне нашего приезда в какой-то близкий к границе городок на его окраине разорвалась ракета, выпущенная с ливанской территории палестинскими боевикам. Двое жителей были ранены.

Были мы и на самой границе. Вдоль нее с израильской стороны тянулись ряды колючей проволоки и была проложена грунтовая дорога, по которой курсировали джипы с пограничниками. На израильском блок-посту — мешки с песком, бойницы, пулеметы — молоденький израильский солдат с тяжелой автоматической винтовкой на груди по-русски с украинским акцентом спросил нас, откуда мы, и попросил Маневичей передать привет его родителям, которые оказались почти их соседями.

Упомяну здесь об особом, трепетном, я бы сказал, отношении населения к солдатам. Стоит им на дороге поднять руку, и любая машина останавливается. В любом доме солдата с радостью напоят, накормят, дадут отдохнуть. Можно сказать, солдат в Израиле — больше, чем солдат! Наверное, главный человек в обществе, от мужества которого зависит жизнь всех людей в стране. Для войны территория Израиля маленькая. Стоит во время боев солдатам где-либо дрогнуть, и страшно подумать, что будет с населением. Но за три войны, пережитые Израилем, никогда и нигде нападавшим не удавалось прорваться, хотя арабские армии численно во много раз превосходили израильскую армию. (Население Израиля в те годы составляло около 3,5 миллионов, Египта, Сирии и Иордании — 54 миллиона.) Во время войны 1973 года, когда Египет и Сирия атаковали Израиль в «Судный день» (в этот день даже радио перестает работать и максимальное число солдат отпускают по домам), на границе с Сирией маленькая израильская группировка, закопав свои танки в землю по орудийные башни, выдержала многодневный натиск во всем превосходивших сирийских войск, пока основные силы израильтян сражались на юге с египтянами.

Огорчили нас в Израиле наши родные российские эмигранты, даже наши Маневичи. Как-то раз в позднее время мы остановились на заправочной станции, и пока Фима Маневич заправлял бак, я сбегал в дежурный магазинчик при станции что-то купить для перекуса. Трое смуглых израильтян, служащих магазина, очень приветливо меня обслужили. Но когда я вернулся к машине, Маневич всполошился: оказывается, эта автозаправка обслуживалась «черными», то есть евреями из Африки, и мне не следовало к ним одному ходить: могли обидеть! «Но они меня очень ласково обслужили!» — удивился я. «Это потому, наверное, — определил Маневич, — что они приняли тебя за своего!». Мне осталось только рассмеяться, потому что меня и в Эстонии, и в Латвии тоже очень хорошо обслуживали, за своего уж никак не принимая! Просто, думаю, люди чувствуют, когда к ним относятся с уважением. Способность советских граждан (не только евреев), выезжая на Запад, находить людей, на которых можно смотреть сверху вниз, — обескураживает. В Израиле это «черные» евреи, в Америке — негры, латиноамериканцы, в Германии — турки.

Впечатляет и тенденция советских эмигрантов везде (не только в Израиле) в своей политической ориентации становиться на самую радикальную правую сторону. В Израиле большинство советских евреев голосуют за правые партии, голосовали даже за профашистскую партию знаменитого Меера Кахане, выступавшего за выселение из Израиля и с Западного берега всех палестинцев и предлагавшего прочие крутые меры. Впоследствии он был осужден в Израиле и сидел в тюрьме. Партия его, кажется, распалась.

В США советские евреи-эмигранты, как правило, сразу же начинают презирать демократов и либералов и голосуют за республиканцев. Прославилась шутка одного израильского журналиста, который написал однажды, что в США эмигранты из России голосовали все за Рейгана по той причине, что ку-клукс-клан и «Общество Джона Берча»(фашисты) своих кандидатов на выборах не выдвинули! Увы, это так. Знакомый уже нам Юрий Штейн, порученец Солженицына, в журнале «Страна и мир» (1987, № 2) писал по этому поводу: «Когда здесь, в Штатах, в первых рядах либеральной, безответственной части общества, подрывающей по сути дела основы стабильности государства, я увидел именно еврейскую интеллигенцию (Штейн говорит здесь об американских евреях. — В. Б.), когда на недавних президентских выборах все белое и цветное население страны, включая малоимущих латиноамериканцев, голосовало в большинстве за Рейгана и лишь единственной национальной группой, отдавшей в подавляющем большинстве голоса Мандейлу, оказались еврейские избиратели, мне хотелось крикнуть: стыдно быть евреем!».

Штейн, верный главному принципу своего учителя «жить не по лжи... всеми правдами и неправдами!», разумеется, наврал насчет того, что американские евреи были единственной национальной группой, отдавшей голоса демократу Мандейлу. А главное, Штейн умолчал, что защитили честь еврейства российские евреи, в подавляющем большинстве проголосовав за Рейгана! Так зачем стыдиться «быть евреем»? Замечательна здесь и оценка либералов, т. е. членов и сторонников демократической партии США, как «безответственной части общества, подрывающей основы...» Сказывается острый ум учителя!

Сабры и диаспора

В Израиле я осознал огромную разницу между сабрами — евреями, родившимися в Израиле (сабра на иврите — колючка), и российскими евреями. Это два разных народа! Российские евреи больше отличаются от сабров, чем от русских в России. Сабры — это спокойные, уверенные в себе люди, которые смотрят вам прямо в глаза. «Прямостоящие» люди! Российские евреи им заметно не интересны, сабры не понимают их зацикленности на своем российском прошлом, на антисемитизме. У меня сложилось впечатление, что сабры даже не понимают по-настоящему, что это такое — антисемитизм. Как не понимают этого и люди всех других национальностей.

На фоне сабров видишь, как изломаны российские евреи, отягощены комплексами, болезненным самолюбием. Одни держат себя вызывающе дерзко, порой нагло, часто с упрятанной за этим трусостью, у других — голова ушла в плечи, словно в ожидании удара, третьи — прячутся за броню иронии, хохмачества, цинизма. Есть, конечно, и нормальные люди, но в российской диаспоре они составляют, видимо, меньшинство. Ломает, уродует людей жизнь в условиях обложного антисемитизма, жизнь на положении людей второго сорта.

Фантастическая победа Израиля в «шестидневной войне» 1967 года (победа 1948 года, не менее удивительная, прошла почти незамеченной из-за жесткости сталинской цензуры) всколыхнула евреев в СССР, несколько распрямила их. Оказывается, евреи умеют не только торговать или играть на скрипке, но и воевать, за себя постоять, да еще в борьбе со свирепыми врагами, многократно их превосходящими по численности. Однако полностью распрямить большинство советских евреев, разумеется, не смогла.

Между прочим, впервые разницу между сабрами и российскими евреями я осознал еще в России, и весьма комичным образом. В Москве проходило первенство Европы по баскетболу, и в Советский Союз впервые приехала команда Израиля. Мы с моим старым другом Мишей Подгородниковым пошли на матч Израиля с Италией. Мы еще никогда не видели живых израильтян, хотелось посмотреть. Ведь это было после «шестидневной войны»!

К началу матча мы опоздали и добрались до своих мест, когда игра уже шла. Я окинул взглядом площадку, баскетболистов, определил, кто есть кто, и — огорчился за израильтян, за их неспортивный вид: у кого брюшко проглядывало, кто сутулился, многие игроки были незагорелыми, бледнотелыми. Это в Израиле-то! Одно слово — евреи!

А итальянцы были все как на подбор: стройные, загорелые, красивые, держались свободно, уверенно, ну и играли намного лучше.

Но что это? Итальянцы кладут очередной мяч в корзину, а счет на табло растет в пользу Израиля!? Я в недоумении смотрю на Подгородникова, а он — с таким же недоумением на меня. И мы оба заходимся от смеха: мы перепутали, кто есть кто! Итальянцев приняли за евреев! Они были, в нашем понимании, ближе к стереотипу евреев, чем израильтяне.

К слову, я советую не верить российским евреям, чернящим жизнь в Израиле. Она, конечно, далека там от идеала и от западного, скажем, немецко-скандинавского уровня, но у российских людей есть свойство начинать нещадно поливать грязью любую западную страну, если у них там возникает какая-либо проблема. Сразу начинаются крики: американцы (израильтяне, немцы...) — они тупые, они бюрократы, они нас, русских (евреев) ненавидят и т. д. и т. п. Здесь сказывается комплекс раба, холопа. В своей «холопии» он был рад любому куску из барских рук, лишь бы не плеткой, а тут, попав в демократический мир, начинает кочевряжиться, барина корчить: и то ему не так, и это.

Кто мне был неприятен в Израиле среди сабров, так это ортодоксальные иудеи, те, которые ходят во всем черном, в черных шляпах, с пейсами, и почему-то большинство из них очень толстые. Тяжело видеть, что они и своих детей так же воспитывают и наряжают. Они не служат в армии и не признают государство Израиль. По Священному Писанию израильское государство может воссоздать лишь Мессия в свое второе пришествие, которого они и ждут. Со свирепой строгостью выполняют они все религиозные обряды и мешают превращению Израиля в светское государство. Ортодоксы составляют звонкое меньшинство в стране, и в Кнесете их соответственно представляют маленькие партии, но без этих партий не склеиваются правящие коалиции, и клерикалы свое участие в оных обуславливают сохранением теократического законодательства.

Справедливости ради должен признаться, что мне не по душе ортодоксы любых религий. Как и само разделение верующих по конфессиям — еще один источник кровавых и опасных для человечества конфликтов. Но об этом мы уже говорили.

Создатели Израиля

Сейчас, вспоминая Израиль, я задумался вновь о том, чем все-таки можно объяснить чудо воссоздания еврейского государства после почти двух тысяч лет жизни евреев в рассеянии, в унижении и приспособлении к оному?

Конечно, в Палестину ехали самые мужественные и мудрые люди. Мудрые потому, что поняли бессмысленность попыток прижиться среди других народов, зараженных юдофобией, поняли позорность и безнадежность попыток доказывать им, что евреи — нормальные и полезные для них люди. Отец, вернувшись из Германии в 1930 году, рассказывал, какими патриотами страны выказывали себя тамошние евреи: если в ресторане оркестр начинал играть «Германия превыше всего», евреи вскакивали и самозабвенно пели этот шовинистский гимн, предшественник марша «Хорст Вессель». Но это не спасло их от газовых камер!

Евреи, ехавшие в Палестину, знали, что их ждет тяжелая борьба за жизнь — и с суровой природой, и с окружающими народами, понимали, что в глазах этих народов их не защитит факт покупки ими земель для своих поселений (с помощью плана лорда Бельфура), догадывались, что если им удастся превратить эти пустынные земли в плодоносные сады, палестинцы захотят вернуть себе те земли обратно! И все-таки — ехали. Откуда взялось столько мужества у «несчастных» евреев? И столько мужественных людей? Думая об этом, я вспоминал Гальперина из школы в Чистополе, спокойно одолевшего «короля» местных учеников.

Как, возможно, заметил читатель, я не применяю слова «героизм». В реальной жизни героизм весьма редкое и подозрительное явление, близкое к самоубийству, к проявлению инстинкта смерти. Герои — это и камикадзе, и шахиды. Мужественный человек, подобравшись к амбразуре, кидает туда гранату, а герой — закрывает амбразуру грудью.

И я вижу два фактора появления большого числа мужественных людей среди евреев. Во-первых, это все та же природа человека с ее потребностями в самоутверждении и единении. Как могли евреи удовлетворять эти потребности в рассеянии, под гнетом юдофобии?

Но почему только в ХХ веке проснулись евреи? Потому, видимо — и это второй фактор, — что в ХХ веке началось развитие сознания широких слоев населения в западных странах, где проживало большинство евреев, что было, в свою очередь, связано с бурным ростом образования, науки, промышленности. Развитие же сознания подводит людей к пониманию, осознанию своих фундаментальных потребностей. Не случайно в это же время проснулось и стремление людей избавиться от последней стадии рабства — наемного труда.

Нацизм с его юдофобией и феодальное антизападное и антисемитское движение в странах третьего мира объективно преследуют цель остановить процесс осознания людьми своих фундаментальных потребностей. Не с капитализмом и не с так называемой модернизацией борются нынешние феодалы Азии и мусульманские священнослужители (они выгодно для себя с ними ладят!), а свое благополучие и власть охраняют от своих собственных народов, отвлекая их на борьбу с «неверными» империалистами и «сионистами».

Размышляя о создании Израиля, я подумал ненароком, может, и в России смогут все-таки появиться в достаточном числе мудрые и мужественные люди, которые способны будут преодолеть в себе раба и повести народ к свободе, демократии и благополучию?

Корни антисемитизма

Но вернусь к юдофобии. Недоброжелательность, а то и ненависть к народу, из которого вышло христианство, столь давно и прочно укоренившиеся в христианском мире, — феномен, до конца, на мой взгляд, так и не осмысленный. И феномен этот, подозреваю, является очень плохим симптомом для человечества, быть может, апокалипсическим. Да, диаспоры некоторых народов в разных регионах мира испытывают враждебность к себе со стороны коренного населения, например, китайцы в Индонезии. Но китайцы не создавали религию индонезийцев! И все эти фобии носят временный характер. Евреи же создали священные книги христианства, Старый и Новый Завет, и Моисей и Христос были евреями, как и Святая Мария и все апостолы, и самое церковь христианскую создал еврей, апостол Петр. «Евреи распяли Христа»? Но ведь на это была воля Божья — евреи, точнее, иудейские первосвященники явились орудием Божьим.

И у неизбывного в течение тысячелетий антисемитизма должны быть глубокие корни в психике людей, должен быть какой-то постоянный источник психической энергии, питающий антисемитизм. Чтобы отыскать его, зададимся вопросом, какую роль играет религия в жизни людей? Она, очевидно, призвана дать человеку смысл жизни и единение с людьми, единоверующими, и тем ослабить страх перед временем и смертью.

Какому в этом случае стремлению, существующему в глубинах психики людей, противостоит религия? Очевидно, стремлению к смерти, к возвращению в неорганическое состояние, к избавлению от страха перед смертью через смерть, самоубийство. А если еще шире взять, религия противостоит энтропии. Религия направлена к установлению порядка, прежде всего — нравственного. А евреи создали не только христианство, но и иудаизм — первую монотеистическую религию, т. е. создали религию как таковую, которая немыслима без единобожия. Когда богов много, то Бога — нет! И созданием религии евреи поставили преграду энтропии, стремлению к хаосу, к смерти. Мешает религия и проявлению своеволия, удовлетворению эгоистических поползновений, т.е. проявлению тенденции к возрастанию все той же энтропии.

Так не это ли энтропийное стремление, и подпитывает энергией неприязнь христиан и мусульман к евреям? Характерно, что постоянный, исторический антисемитизм существует только среди христианских и мусульманских народов, религия которых тоже берет начало от иудаизма, от евреев. Что касается христианского мира, то можно сказать, что евреев не любят не за то, что они «Христа распяли», а за то, что они его создали, породили! И антисемитизму подвержены люди, у которых, очевидно, сильнее стремление к смерти, выше поднимается к поверхности сознания в результате действия определенных условий воспитания и жизни. И самыми крутыми антисемитами не случайно бывают самые злобные и агрессивные личности, у которых легко просматривается стремление к разрушению всего и вся. (Отвод стремления к смерти от собственной персоны вовне.) И за ненавистью к евреям обязательно скрывается ненависть к людям всех национальностей — мизантропия, которую антисемиты пытаются маскировать «страстной» любовью к своему народу, который превозносится надо всеми другими народами, что опять же дает возможность другие народы не любить и не уважать. Люди жизнерадостные, добрые не бывают антисемитами, мизантропами, шовинистами. А за мизантропией стоит и нелюбовь к жизни. Нельзя же любить жизнь, ненавидя людей.

Яркий пример апокалипсической, смертоносной природы юдофобии дает нам немецкий нацизм, созревший и озверевший на антисемитизме. 55 миллионов погибших, тысячи разрушенных городов, прежде всего немецких! — таков итог нацистской юдофобии. И человечеству еще повезло, что гитлеровская Германия не успела создать ядерное оружие!

Антисемиты — ангелы смерти, разрушения, «агенты» энтропии, сеятели хаоса.

Вдумаемся в факт распространения сейчас террора «шахидов», самоубийц. Одной только пропаганды религиозного фанатизма и ненависти к евреям или американцам (защитникам евреев!) для этого явно недостаточно. Тут необходима опора на запрятанную в глубинах подсознания притягательность смерти. Даже молодые девушки становятся «шахидами»!

Отметим, что среди христианских конфессий антисемитизм особенно широко распространен в среде православных священников и иерархов. Православная церковь единственная до сих пор не принесла извинения еврейскому народу за обвинение его в распятии Христа. Более того, в учебнике «Основы православной культуры», внедряемом сейчас в школах РФ по инициативе светских и церковных властей, снова сообщается о распятии Христа евреями и дается объяснение: «народ еврейский», требуя смертной казни для Христа, «думал о земном: о своей независимости, власти над другими народами и о земном благополучии, поэтому идея вечной жизни через спасение от грехов, страстей и зла была непонятна ему». Вслед за антисемитизмом в учебнике следуют и ксенофобские мотивы, т. е. мизантропия! Например, сообщается, что «общение с другими народами и национальностями для православного русского народа чаще всего совсем невыгодно и даже опасно, так как «гости» или новые жители не всегда благородно ведут себя на территории традиционно-православного государства».

Интересно, что русские фашисты-язычники, обвиняют евреев в том, что они создали христианство для того, чтобы ослабить другие народы и облегчить себе завоевание мирового господства. С помощью христианства погубили вот Римскую империю! То есть эти фашисты откровенно объясняют свою юдофобию тем, что евреи Христа создали, выдумали. Отнюдь не тем, что евреи «Христа распяли»!

Между прочим, сродни антисемитизму и неприязнь многих верующих к своим священникам. Корень – тот же: энтропийное стремление к хаосу, на пути которого стоят священники с религией.

Палестина и Израиль – апокалиптический узел

Проявление апокалипсической юдофобии я вижу сейчас и в войне палестинцев против израильтян, и в поддержке палестинцев значительной частью западной общественности.

Я, естественно, признаю за палестинцами право на самоопределение, на государственность (как и за чеченцами, косоварами, карабахцами — за всеми сепаратистами, которые имеют за собой большинство своего народа). Но палестинские лидеры и их союзники в арабском мире и зомбируемые ими палестинские массы видят своей главной целью не столько воссоздание палестинского государства, сколько ликвидацию Израиля, стремятся «сбросить евреев в море», т. е. учинить новый Холокост. Все эти «хамасы» и «фатхи» до сих пор открыто признают это своей целью, а исключение ее из устава ООП под давлением ООН и США трудно считать искренним шагом. Поэтому они и сорвали процесс мирного создания палестинского государства, начав свою «интифаду» из-за сущей ерунды (Шарон в Иерусалиме зашел или прошел через мусульманскую территорию!). С момента предоставления палестинцам автономии и создания ими собственного телевидения оно не переставало разжигать ненависть к израильтянам и Америке, им покровительствующей. То, чем в результате стал народ Палестины, ярче яркого показала бурная радость палестинских толп 11 сентября 2001 года.

Поэтому я считаю действия Израиля оправданными. Я, в частности, подписал «Обращение к мировой общественности» Елены Георгиевны Боннэр (от 12 апреля 2002 года), в котором она пишет, что «эта война Израиля никак не менее справедлива, чем та, которую ведет антитеррористическая коалиция во главе с США».

Стоило бы еще только добавить, что если США ведут борьбу за безопасность от террора, то Израиль — за свое существование. Но без помощи западных стран, подобной той, какую они оказывают американцам в Афганистане, Израилю вряд ли удастся остановить террор. Западные же страны вместо помощи развивают сильнейшее давление на Израиль, и он из-за этого ведет борьбу недостаточно уверенно и последовательно, особенно по отношению к Арафату и ООП, что очень опасно для Израиля.

И за давлением Запада на Израиль (наряду со страхом перед нефтяными «атаками» арабов) стоит, скорее всего, все тот же антисемитизм. Похоже, что многие люди из респектабельных демократических кругов Запада (разумеется, не большинство!) рады, наконец, дать волю юдофобии, которую полвека назад им пришлось загнать в подполье своего сознания под впечатлением ужасных злодеяний нацизма. Теперь эти впечатления уже поблекли, и представился благовидный повод — защита «бедных палестинцев». Характерно, что истребление чеченцев российскими войсками этих людей так не возмущает! Если бы на Россию вполовину так давили, как на Израиль!

А ведь если палестинский террор будет продолжаться и усиливаться, то может возникнуть ситуация, когда измученные израильтяне начнут массово покидать страну. Немало квалифицированных людей уже давно покидают Израиль. Сейчас начался и отток капитала. И может настать момент, когда ослабленный сверх меры Израиль не сможет удержать палестинского напора, и мир получит новый Холокост, который может надломить дух цивилизованного сообщества, порушить у людей уважение к самим себе и веру в силу добра. Второй Холокост мир может не пережить! Он может подтолкнуть человечество к гибели. Не забудем, что неонацисты на Востоке имеют возможность завладеть ядерным и биологическим оружием!

В целом же израильский узел (как и узел вокруг Аль Кайды) завязался, на мой взгляд, на почве нищеты и темноты большинства населения третьего мира, к которому относится и Палестина, и окружающие Израиль арабские страны. Нищеты и темноты, которыми пользуются местные утопающие в богатстве феодалы и священники для натравливания своих холопов на Израиль и богатые западные страны.

Глава 25 Александр Солженицын — разрушитель жизни

Картинка с выставки.

Еврейский вопрос.

Подстрекательство к мировой войне.

Мракобесие и презрение к демократии.

Интеллектуальный уровень.

Голодовка Сахарова.

Обращение к Солженицыну.

Солженицын, Войнович и Путин.

Стиль полемики

Вернусь к рассказу об эмиграции. Теперь уже о новой эмиграции, центральной фигурой которой был Александр Солженицын. Он представляет собой, на мой взгляд, яркий пример человека, нацеленного на разрушение жизни.

Побочную цель разговора о таких людях, как Солженицын, я вижу в том, чтобы высветить дальтонизм ко злу и его носителям, характерный для значительной части российской «свободомыслящей» интеллигенции. (К «таким людям» я причисляю также В. Максимова, А. Зиновьева и ряд других деятелей эмиграции, о которых разговор пойдет дальше.)

Говорить буду исключительно о публицистической деятельности Солженицына на Западе, которая до сих пор плохо известна большинству людей в России и которая отчетливее всего проясняет его сущность. Эта деятельность во многом определяла и атмосферу в эмиграции. Оговорюсь, что и «западные» художественные произведения Солженицына выполняли публицистическую функцию.

Картинка с выставки

Впервые на Западе я столкнулся с Солженицыным «виртуально», как говорят нынче, осенью 1974 года, примерно через полгода после его высылки из СССР.

Осенью того года Владимир Максимов при поддержке Солженицына и Андрея Синявского и на деньги Акселя Шпрингера, немецкого газетного магната радикально правой ориентации, начал издание журнала «Континент».

Презентация первого номера этого журнала состоялась на самой крупной в мире Франкфуртской книжной ярмарке. Я был от «Свободы» командирован на эту презентацию. Войдя в фойе павильона издательства «Ульштайн» (дочерняя фирма Шпрингера), я вздрогнул: напротив входа красовалось огромное, во всю стену, подсвеченное стеклянное панно — коллаж из трех профилей. Два профиля с бородами, один — без. Но уже в следующее мгновение я понял, что это были профили не Маркса, Энгельса, Ленина, а совсем наоборот: Солженицына, Синявского и Максимова.

Под панно, на столе под стеклом, как драгоценный документ, лежало приветственное письмо Солженицына к Максимову по случаю учреждения «Континента». В нем Солженицын рекомендовал Максимову предоставлять в журнале место диссидентам и политэмигрантам не только из России, но и из стран Восточной Европы, «кроме бывших коммунистов, таких, например, как Эдуард Гольдштукер...»

Изюминка здесь состояла в том, что литературовед Гольдштукер, специалист по Кафке, в 1967 году в Чехословакии был одним из инициаторов оглашения на съезде писателей ЧССР знаменитого обращения Солженицына к съезду советских писателей, прошедшего ранее в том же году, — с призывом добиваться отмены цензуры в литературе. На съезде в Москве, напомню, обращение Солженицына не было оглашено, и никто из присутствующих даже не решился упомянуть о его существовании, на съезде же в Праге обращение было не только зачитано, но и побудило делегатов съезда принять резолюцию с требованием отмены в ЧССР вообще всякой цензуры. Гольдштукер был после этого исключен из компартии Чехословакии и из правления Союза писателей. Резолюция чехословацких писателей вызвала волнения в стране, которые, в свою очередь, послужили толчком к революции 1968 года.

Я спрашивал моих чехословацких друзей и самого Гольдштукера, по какой причине он мог впасть в немилость Солженицына? Никто не понимал, в чем дело. Гольдштукер не был знаком с Солженицыным и никогда ничего о нем не писал. Позже, когда прояснилось отношение Солженицына к евреям, стала понятна и причина его немилости к Гольдштукеру. Солженицын, видимо, решил, что он еврей. Солженицын, очевидно, не знал, что в Чехословакии немецкие фамилии часто носят и чехи. Вероятно, по той же причине Солженицын с яростью обрушился на знаменитого комментатора Би-би-си Анатолия Гольдберга, который действительно был евреем, обвинив его в антирусском и просоветском настрое.

Высказывания Солженицына я далее разобью по темам, которые занимают важнейшее место в его литературно-публицистической деятельности на Западе.

Еврейский вопрос

Начну с «еврейского вопроса», поскольку мы его уже коснулись.

Впервые мне (и не только мне) стало ясно, что Солженицын — антисемит, и махровый, при чтении его «Архипелага ГУЛАГ», в котором он выделил биографиями и даже фотографиями исключительно евреев в руководстве НКВД, упомянув бегло, в перечислении, лишь несколько русских имен из тысяч не менее кровавых сталинских чекистов. Солженицын подсчитал даже, сколько жертв в среднем приходится на душу евреев-чекистов — от Фирина до Сольца, «забыв» прикинуть жертвы Ежова, главного сталинского палача. Он вообще «забыл» даже имя Ежова упомянуть!

Мне, как и всем людям демократической и антифашистской ориентации, эта ложка фашистского дегтя отравила и весь «Архипелаг». Меня не вдохновляет борьба с «коммунизмом» по принципу: «Коммунисты и евреи — шаг вперед!».

Между прочим, уже в эпоху Путина Солженицын неоднократно встречался с ним, принимал его у себя дома, доверительно беседовал. Значит, дело не столько в жестокости чекистов, сколько опять же в их национальности? Новые чекисты ведь тоже достаточно сотворили жестоких деяний и крови пролили! Имею в виду и чеченскую войну, и провокации, с помощью которых она развязывалась: похищения людей, взрывы домов и т.д.

Находясь в эмиграции, Солженицын продолжал раскручивать яростную антисемитскую пропаганду. Он производит анализ крови Ленина и открывает, что у него только одна «четвертушка крови — русская». Но этого ему мало, и он ставит над Лениным Александра Парвуса, второстепенную фигуру в социал-демократических кругах России и Германии, которого Солженицын изображает дьяволоподобным евреем, русофобом и немецким шпионом, утверждая, что Парвус был теневым идейным руководителем Ленина и всех трех революций в России (1905-го, Февральской и октября 17-го). Хочется Солженицыну все-таки чистого (на все четыре четверти) еврея поставить во главе большевиков и революции. При этом, чтобы читателям было яснее, кто есть Парвус, Солженицын подменяет его имя Александр на Израиль. И в то же время в конце повести («Ленин в Цюрихе») дает список деятелей революции и партии большевиков, выступавших под псевдонимами, раскрывает их псевдонимы, желая, очевидно, показать, как много евреев и всякой другой «неруси» (как сейчас фашисты говорят в России) было среди вождей революции.

Также подменяет Солженицын (в «Августе четырнадцатого») и имя Дмитрия Богрова, убийцы Столыпина, называя его Мордкой, чтобы опять же яснее было, кто он такой. Убийство Столыпина Солженицын характеризует как выстрел в Россию и объясняет его не «заказом» врагов Столыпина в царском окружении, как то признано мировой историей, а глубинной еврейской ненавистью к России, двигавшей Богровым.

Я вообще убежден, что Столыпин заинтересовал Солженицына более всего потому, что его убил еврей. Убийство Александра Второго, ликвидировавшего крепостное право и готовившего конституцию, было неизмеримо трагичнее для России, но Солженицын даже не упоминает об этом событии в своих исторических романах. В числе террористов, убивших царя, не было евреев! Как и при осуществлении множества других терактов в те времена. Ни словом не обмолвливается Солженицын и о том, что незадолго до Богрова Столыпина пытались убить эсеры, среди которых также не было евреев. А тот теракт был совсем по-палестински жестоким: эссеры взорвали бомбу на даче Столыпина, когда там находились его дети и посетители. Двое детей и многие посетители были тогда тяжело ранены.

Что касается злотворного влияния евреев, то не только Ленин, но и Сахаров, по Солженицыну, находился под их пагубным влиянием. В своих мемуарах «Бодался теленок с дубом» Солженицын обвиняет Сахарова в том, что он «сломал наш бой, лишил нас главного успеха, уступая воле близких, уступая чужим замыслам» (курсив мой. — В. Б.).

«Близкие» — это Е.Г. Боннэр, еврейка по матери, зять-еврей Е. Янкелевич, представитель Сахарова в эмиграции, а «чужие», поясняет Солженицын, это «90 евреев, написавших письмо американскому конгрессу, как всегда о своем: чтобы конгресс не давал торгового благоприятствования СССР, пока не разрешится вопрос об еврейской эмиграции». «Для придания веса своему посланию» они попросили Сахарова написать такой же протест, и Сахаров это сделал, «не подумав, — повторяет Солженицын, — что ломает фронт, сдает уже занятые позиции», превыше всего, мол, ставя свободу для еврейской эмиграции.[37]

В другом месте, по поводу критики Сахаровым «Письма к вождям Советского Союза», Солженицын вновь подчеркивает:

«Эта горячность и опрометчивость пера, не свойственная Сахарову, выразила горячность и поспешность того слоя, который без гнева не может слышать слов «русское национальное возрождение»».[38]

Одиозное высказывание сделал Солженицын, выступая в Тайбее (Тайвань) 23 сентября 1982 года. Оказывается, не только в Октябрьской революции евреи сыграли решающую роль, но и в китайской.

«Теперь все уже забыли, что еще в 1923 году советский агент Грузенберг, под кличкой Бородин, готовил в Китае коммунистический переворот, и это именно он выдвинул на первые высокие посты в партии Мао Цзедуна и Чжоу Эньлая».[39]

Этот воспаленный антисемитский бред почерпнут Солженицыным, наверное, в эмигрантских книгах того типа, которые издавались в серии «Россия под жидовским коммунизмом». Отметим попутно, какого поразительно высокого мнения Солженицын о способностях евреев. Один русский еврей сумел подготовить «коммунистический переворот» (переворотом Солженицын называет многолетнюю гражданскую войну) в стране с миллиардным населением и оригинальной древней культурой, да еще и выдвинул к руководству Мао и Чжоу!

Антисемитских высказываний Солженицына может набраться на целый том, но я приведу еще только уникальные страницы из романа «Октябрь шестнадцатого», где автор описывает совещание реальных исторических лиц — членов царского правительства и Государственной думы — и вкладывает им в уста соответствующие высказывания в расчете на то, что читателями они будут восприниматься как документальные.

Обсуждается на совещании положение, возникшее в связи с насильственным выселением евреев из районов, на которые наступали немецкие войска, из опасения, что евреи будут как-то помогать немцам. Общую обстановку Солженицын поясняет сам следующим образом:

«Ожесточенная реакция на Западе (на это выселение. — В. Б.) была мгновенна... повсюду на Западе тотчас были обрезаны кредиты России на ведение войны, недвусмысленно закрыты все источники, без которых Россия не могла воевать и недели. Наиболее ощутительно это сказалось в Соединенных Штатах, ставших банкиром воюющей Европы».[40]

Далее Солженицын передает слово царским министрам.

«Кривошеин: Нож приставлен к горлу, ничего не поделаешь. Пока еще вежливо просят (евреи), мы можем ставить условия: мы существенно изменим черту оседлости, а вы нам дайте денежную поддержку и окажите воздействие на печать, зависящую от еврейского капитала (это равносильно почти всей печати), в смысле перемены ее революционного тона.

Щербатов: Мы попали в заколдованный круг. Мы бессильны: деньги в еврейских руках, и без них мы не найдем ни копейки.

Сазанов: Союзники тоже зависят от еврейского капитала и ответят нам указанием прежде всего примириться с евреями.

Самарин: Мне тоже больно давать согласие на акт, последствия которого огромны и с которым русским людям придется считаться в будущем. Но таково сплетение обстоятельств, приходится жертвовать.

Щербатов: Конечно, Сергей Васильевич глубоко прав, указывая на разрушительное влияние еврейства, но что ж нам остается делать, когда нож приставлен к горлу, а деньги в еврейских руках.

Кривошеин: Я тоже привык отождествлять русскую революцию с евреями, но тем не менее подписываю акт о льготах (расширение черты оседлости. — В. Б.). Будемте спешить. Нельзя вести войну сразу с Германией и с еврейством, это непосильно даже для такой могучей страны, как Россия.

Оболенский: В еврейском вопросе — три четверти значения всей программы. Это нужно для кредита... Американцы ставят условием свободный приезд американских евреев к нам».[41]

Разумеется, все эти высказывания либо придуманы самим Солженицыным, либо взяты из эмигрантской литературы про «жидовский коммунизм». И главное — мы видим здесь изложение основных тезисов геббельсовской пропаганды, адаптированной к условиям того времени и России. До Геббельса в ходу были другие обвинения: использование крови христианских младенцев, заговор сионских мудрецов, шпионаж в пользу немцев и т. д.

Причем Солженицын фактически клевещет на царскую Россию, будто она была закрытой страной для иностранцев. И не поясняет, как на русских границах евреев выделяли среди американцев. По измерению пропорций лица или с помощью интимного осмотра? Ведь в американских паспортах никогда не было графы о национальности. И еще комично: в СССР евреи с помощью Сахарова, как утверждает Солженицын, добиваются свободного выезда, а тогда, в 16-м году, с помощью американского правительства добивались, оказывается, свободного въезда! Зачем? Известно — делать в России революцию. По Солженицыну выходит, что евреи одновременно владели мировым капиталом и прессой (даже в России!) и мировую революцию через Россию разжигали — против владычества своего же капитала.

Затрону отдельно утверждение самого Солженицына об «ожесточенной реакции» Запада на принудительное переселение евреев в России. Унизительно и скучно доказывать, что дважды два — четыре, а не пять, но надо, учитывая затмение сознания многих россиян. В начале ХХ века еврейский вопрос, да еще в России, совершенно не волновал Запад. Перед Первой мировой войной еврейский вопрос проявился разве только во Франции в связи с судом над Дрейфусом, офицером генштаба, евреем, которого обвинили в шпионаже в пользу Германии. Несмотря на отсутствие доказательств суд приговорил Дрейфуса к пожизненной каторге. И французские евреи ничего не смогли сделать. Только Эмиль Золя сумел поднять общественное мнение против неправого приговора, и через пять лет Дрейфус был помилован, а еще через семь — реабилитирован.

Во время же мировой войны антигерманская коалиция была жизненно заинтересована в активном участии России в войне, и утверждать, что страны Антанты из-за переселения российских евреев «обрезали» России кредиты, необходимые для ведения войны, можно только потеряв чувство реальности из-за ненависти к евреям. Позже юдофобия немецких нацистов не мешала Англии и Франции заключить Мюнхенское соглашение с Гитлером, а Швейцарии — закрыть границу для еврейских беженцев из Германии, обрекая их на газовые камеры. После Второй мировой англичане прямо воевали с евреями в Палестине, чтобы не дать им создать там свое независимое государство, даже потопили однажды пароход с беженцами-евреями из Европы. Наконец, в наши дни значительная часть политического истеблишмента Западной Европы поддерживает Арафата и осуждает Израиль.

Утверждениям, что большинство капиталов мира находятся «в еврейских руках» и что евреи возглавляли революцию в России, я противопоставляю и такой вопрос: почему же тогда евреи мира не смогли помешать Гитлеру истреблять их в Европе, а Сталину — с легкостью вычистить евреев из партийного руководства, раскрутить государственный антисемитизм и начать истреблять еврейскую интеллигенцию?

По Солженицыну, евреи были также виновны в создании коммунистической идеологии и переносе ее в Россию, где коммунизм якобы не имел никакой почвы: «Русский народ был первой его жертвой». Чтобы понять, как позорит эта концепция русский народ, надо представить, что немцы, скажем, говорили бы сейчас подобное: нацизм был привнесен извне с помощью австрийцев и других «инородцев», в Германии он не имел никакой почвы, и немецкий народ был первой его жертвой. К чести немцев, среди них не нашлось подобных «просвещенных» патриотов.

Концепция Солженицына противоречит его же призыву к раскаянию. В Германии после разгрома нацизма волна раскаяния охватила большинство немцев. У нас же все время держится взгляд о невиновности народа во всем, что творилось в стране и ею в мире. Солженицын внес большой вклад в закрепление такого подхода. С точки зрения религиозной — это антихристианский подход. Я как-то сказал своей жене Аните: «Если случится чудо, и к власти в стране придет наконец «гуманоид» и признает войну в Чечне преступлением, неужели и тогда все станут говорить, что это было преступлением Ельцина, Путина, а народ был ни при чем, был опять жертвой?». На что она справедливо возразила: «До тех пор пока в стране будет господствовать такое отношение, и чуда не произойдет — гуманоид в Кремле не появится!».

Исходя из своего утверждения о привнесенности и чужеродности коммунизма для России, Солженицын постоянно убеждал западную общественность и власти, что единственная сила, способная уничтожить коммунизм в России, это русский национализм («русские национальные силы») под эгидой православия, и тем он вновь повторял фактически Гитлера, убеждавшего в свое время немецких магнатов и всех антикоммунистов, что только ставка на немецкий национализм принесет победу над «еврейским коммунизмом» в Германии и Европе.

Итак, из всех упомянутых выше писаний Солженицына вытекает, что евреи — враги России и мира. И Солженицын не мог не знать, чьи идеи он повторяет и к чему подобная пропаганда привела в недавнем прошлом. Немецкие нацисты еще могли не предвидеть, чем кончится их борьба с «еврейством» — и для немецкого народа, и даже для еврейского, могли не предполагать, что они приведут дело к разрушению тысяч городов и гибели 55 миллионов человек в ходе развязанной ими (с помощью Сталина!) Второй мировой войны. Но их идейные последователи не могут этого не знать.

И все-таки Солженицын повторяет Гитлера и Геббельса! Такова, видимо, сила его ненависти к евреям, за которой обязательно стоит и ненависть вообще к людям, к жизни, тяга к разрушению всего и вся. Эта тяга, как я далее покажу, присутствует и в большинстве других воззрений Солженицына, высказанных им в эмиграции. Солженицын, видимо, долго сдерживал эту свою черную страсть, но когда слава уже была им завоевана и ослабила его тормоза, он не выдержал.

И единственное, что отличает почти всех современных теоретиков юдофобии от «классиков» данного направления, так это их трусливые усилия маскировать свои взгляды. Они ведь все-таки ведают, что говорят и творят! И Солженицын в эмиграции всегда пытался отвергать обвинения в антисемитизме и даже пользовался услугами нескольких евреев-журналистов из числа новых эмигрантов, которые рьяно защищали своего патрона или хозяина, не знаю уж как сказать, от обвинений в юдофобии.[42]

У Стругацких есть замечательная повесть «Жук в муравейнике», в которой рассказывается, как «звероидные» инопланетяне оставляют на Земле эмбрионы человеческих существ с запрограммированным ими в генах этих эмбрионов стремлением к разрушению. Из них выходят нормальные поначалу люди, одаренные и даже нравственные, но в какой-то момент заложенная в них программа начинает действовать. Такое впечатление производит и Солженицын.

Ну а если вернуться к реальности, то можно предположить, что Солженицын в своей жизни не приобрел тяги и способности к любви. Вспомним тут поразительные слова Николая Ивановича Зубова (Кадмина в «Раковом корпусе») из его письма ко мне о том, что Солженицын «не умеет любить и даже не знает, что это такое». А там, где нет любви к людям, а значит, и к жизни, верх берет «любовь» к разрушению и смерти.

Подстрекательство к мировой войне

Высказывания Солженицына в эмиграции по общеполитическим вопросам содержат такой же черный разрушительный заряд, как и высказывания по «еврейскому вопросу». Солженицын на всех углах кричал тогда, что Запад проигрывает, уже проиграл третью мировую войну, и призывал остановить наступление коммунизма, фактически — призывал к войне!

Так, в статье «Третья мировая» Солженицын писал:

«Когда теперь мы оглядываемся на эти 30 лет, — мы видим их как долгий извилистый спуск... Могущественные западные державы, победительницы в двух первых мировых войнах, в этот мирный 30-летний период только ослаблялись, только теряли союзников, роняли уважение к себе, только отдавали беспощадному врагу — территории, население, великий многолюдный Китай, Северную Корею, Кубу, Северный Вьетнам, теперь и Южный, теперь и Камбоджу, вот на грани Лаос, Таиланд, Южная Корея, Израиль, в ту же пропасть уносится Португалия, бессильно ждут своей участи Финляндия, Австрия, не способные защитить себя и справедливо не надеясь на защиту со стороны...

Итак, если державы победительницы превратились в держав побежденных, отдавших в сумме столько стран и населения, сколько не отдавалось ни в одной капитуляции, ни в одной войне в человеческой истории, — то не метафора сказать: Третья мировая война — уже была — и закончилась поражением Запада...

Те юноши, которые отказались переносить тяготы и страхи далекой вьетнамской войны, — быть может, еще не выйдя из боевого возраста, лягут — еще они, даже не их сыновья, — лягут за саму Америку, но уже поздно и бесполезно».

Статья датирована 28 апреля 1975 года.[43]

А вот более позднее высказывание. В статье «Скоро все увидим без телевизора» Солженицын предрекает: «Коммунисты теперь везде уже на подходе — и в Западной Европе и в Америке. И все сегодняшние дальние зрители скоро все увидят без телевизора и тогда поймут на себе — но уже в проглоченном состоянии».[44]

В своей знаменитой брошюре «Наши плюралисты», направленной против демократического диссидентского движения в СССР, которое Солженицын «ласково» называет «дем-движ», он пишет: «Комично печальное впечатление от того, как плюралисты (т. е. диссиденты-демократы. — В. Б.) несут и слагают свои жалобы и надежды к стопам Запада, ослепленно не видя, что Запад сам — накануне гибели, и сам себя уже не способен защитить».[45]

Подобных высказываний у Солженицына было множество. И тут вновь встает вопрос, как мог не понимать Солженицын, что могло бы случиться с Россией и со всем миром, если бы Запад последовал его призывам?

Все понимал наверняка, но «программа», видимо, была сильнее!

Подчеркну, призывая Запад «остановить наступление коммунизма», он призывал его к войне в первую голову с Россией. «Коммунисты везде на подходе», но это значит, прежде всего, — русские на подходе! Великий патриот России звал к великому пролитию русской крови.

При том что Запад делал все возможное, чтобы остановить «коммунистическую» экспансию без великой крови: поддерживал везде «антикоммунистические» силы деньгами, оружием, советниками, усиливал свою военную мощь, одновременно разоряя Советский Союз гонкой вооружений, создал НАТО, т. е. обозначил границы, список стран, нападение на которые вызвало бы военный ответ США, Англии, Франции, Германии, главных опорных стран НАТО. Наконец, западные руководители видели, что тоталитарный режим в СССР разлагается и слабеет, в частности, об этом говорило и появление диссидентов, эмигрантов и оппозиционных писателей, как тот же Солженицын.

И на что еще обращу внимание: неизбежную гибель, оккупацию «коммунистами» западных стран Солженицын предрекал почти до самого начала крушения «победоносного коммунизма»! (Режима тоталитарного, государственного социализма, если называть вещи своими именами.) А он уже давно жил на Западе, имел доступ к широкой информации о положении в мире и в «лагере коммунизма», и мог бы почувствовать, что дело идет к развалу этого лагеря. Как это почувствовал тот же Амальрик. И Солженицын, заявляющий себя высоконравственным человеком, после крушения «коммунизма» ни словом, ни полсловом не признал вопиющей ошибочности своего понимания положения в мире, в России и своих прогнозов.

Мракобесие и презрение к демократии

Впервые с тем и с другим мы сталкиваемся уже в «Письме к вождям», когда Солженицын говорит о том, что России лучше всего подошел бы авторитарный строй «под этическим куполом православия», но XVII века, «не издерганного реформами Никона». И филиппик в адрес «западной» демократии там было полным-полно, особенно в первой, вождям и Сахарову отправленной версии.

На Западе, не встречая понимания и озлобляясь, Солженицын начинает на всех углах поносить демократические страны, стремительно сближаясь с советской пропагандой.

Статья «Главный урок»:

«Запад слаб в своей основе, в результате трехвекового развития самой Европы. Нынешнее общество Запада, как оно существует, все более в виде потребительского, разочарованного в труде, гедонистического, с разрушаемой семьей, наркоманского, атеистического и парализованного терроризмом, — исчерпало свою жизненную силу, потеряло духовное здоровье, — и в сегодняшнем виде не может выжить».[46]

Здесь особенно примечательны слова о «разочарованности в труде». Вот бы нам такую разочарованность! Нельзя без усмешки читать сегодня и слова о терроризме, «парализовавшем» Запад. Ведь речь шла о терроризме 80-х годов, внутриевропейском, имевшем ничтожную социальную базу и относительно легко ликвидированном в последующие годы.

В интервью телекомпании «Нихон» (5 октября 1982 года) Солженицын рассуждает:

«Восточный взгляд состоит в том, что дело прежде всего в воспитании характера, — и Запад раньше, в Средние Века, тоже это отлично понимал, и там это было. Но с эпохи Просвещения пошло так: человек — вообще идеальное существо, он будет делать только хорошее, если вы создадите ему хорошие социальные условия, социальные институты, чтобы среда ему не мешала. И все будет хорошо. Это было роковое заблуждение, и сегодня мы пожинаем его плоды.

Коммунизм и социализм — тоже вышли из Просвещения, они его наследники. Именно потому западному сознанию так трудно противостоять социализму и коммунизму, что в основе — много общих положений, корни, происхождение одинаковые. Не из религиозного чувства они выросли, а вот из таких гражданских рассуждений».[47]

Начав с Октябрьской революции как причины всех бед России, Солженицын отходит к революции Февральской, объявляя ее (т. е. установление демократии!) началом «падения» России. Но, как видим, и на этом не останавливается: беда, оказывается, пошла с Просвещения! Куда дальше?

Интеллектуальный уровень

Этот уровень высвечивается и в мракобесии Солженицына, и в его предреканиях неизбежной и близкой победы «коммунизма» в мире, но можно выделить и более прямые примеры-показатели этого уровня.

В «Письме к вождям СССР» это и предложение массового заселения Севера, и призыв остановить промышленное развитие в мире. Не изменить характер, а именно остановить. Если представить себе немыслимое — реализацию этих идей, то они привели бы к чудовищным разрушениям, к страданиям и гибели множества людей.

В письме к президенту Рейгану (от 11мая 1982) по поводу оскорбительного для Солженицына приглашения его в Белый дом вместе с другими политэмигрантами он объявляет: «Некоторые американские генералы предлагают уничтожить атомным ударом — избирательно русское население».

И вокруг этого танцует: «Здесь проявляется то враждебное отношение к России как таковой, к стране и народу, вне государственных форм, которое характерно для значительной части американского образованного общества, американских финансовых кругов и, увы, даже Ваших советников».

Между тем объяснения, как можно произвести избирательно «антирусский» атомный удар, Солженицын не дает. И получается что-то вроде «магнитной бомбы» Жириновского, с помощью которой тот грозил в Брюсселе (на сессии ПАСЕ) утопить в океане Западную Европу и Северную Америку.

Солженицын все время обвинял Запад, США в капитуляции перед «коммунизмом», призывал фактически к войне с Россией, а после того как почувствовал себя оскорбленным, обвинил вот США в намерении «избирательно» уничтожить русский народ. Призывая к войне с «коммунизмом» (с Россией), он, что ли, думал, что можно «избирательно» уничтожать только членов КПСС?

Солженицын совершенно запутался (и своих читателей-почитателей запутал) с определением режима в СССР как «коммунистического» и чуждого русскому народу. Солженицын витал вне реальности, существующей на планете Земля и на его родине в том числе. Но для «работы разрушения» такое сознание годилось чрезвычайно.

В 1984 году в Риме на русском языке вышла брошюра Петра Орешкина «Вавилонский феномен». В этой брошюре Орешкин доказывает, что самым древним языком всего человечества был древнеславянский язык. «Славяне во всей своей полноте, — пишет автор, — сохранили грамматический строй и корневой словарный состав древнейшего языка, но забыли, кто они, откуда пришли — забыли о своем славном прошлом, быть может, потому, что были слишком доверчивыми людьми».

Пример доказательств: «Уже само имя «этруски» дает основание говорить, что они были древнеславянским племенем руссов — «это — руски». «Амазонки» — это от «Аз женки». «Эзопов язык» — от древнерусского «жопов», и означало это словосочетание — «повернуться жопой» к тому, с кем не нужно разговаривать». И так далее, в том же духе.

Так вот, на обложке этого «труда» красуются слова:

«Многоуважаемый Петр Петрович! Могу представить Ваше отчаяние от предложения Вашей работы западным «славянским» специалистам. Еще независимо от истины — само направление Вашей трактовки им отвратительно и является одним из самых осудительных, что только можно придумать в современном мире.

Но, во всяком случае, это очень дерзко и несомненно талантливо.

Желаю Вам не приуныть, но преуспеть!

Александр Солженицын».

Анита рассказала, что когда в книжный магазин Нейманиса пришла брошюра Петра Орешкина, она передала ее шефу, чтобы он решил, принимать ли ее для продажи. Нейманис, посмеиваясь, полистал книгу, прочел письмо Солженицына на обложке и, покачав головой, вернул Аните: «Нет, это уж слишком! Не будем ее брать».

И наконец, есть один пункт у Солженицына, который не попадает ни в одну из обозначенных выше рубрик, но ко всем имеет отношение. Это — призывы Солженицына к людям жертвовать собой «во имя», жертвовать благами, а то и жизнью, призывы даже к созданию «жертвенной элиты». Примером Солженицын представляет самосожжение чеха Яна Палаха в 1969 году в знак протеста против оккупации Чехословакии. «Если бы эта жертва была бы не одиночной — она бы сдвинула Чехословакию», — пишет Солженицын в статье «Образованщина».

Эту идею трудно обозначить иначе, как прорыв злого безумия. Призывать других людей жертвовать собою и утверждать, что с помощью таких жертв можно прийти к освобождению, — как еще иначе это можно назвать?

Эта идея был подхвачена и развита в том же сборнике Игорем Шафаревичем, ближайшим единомышленником Солженицына, о котором он сказал, что они во всем едины. «Самое существенное (для спасения России) может быть сделано на единственном пути — через жертву, — писал Шафаревич.— Известно, как радостно жертвовали собой христиане первых веков...» «Жертва дает чувство высокого подъема, радости, осмысленности жизни».

Эта статья «Есть ли у России будущее?» — настоящая ода жертвоприношениям! Ее можно назвать: «На пути к шахидам». Здесь явственно видна пропаганда смерти!

Неосознанное стремление к разрушению всего и вся проявляется у Солженицына и в языке его западной прозы и публицистики: применяя немыслимые, выдуманные им слова и обороты, он фактически разрушает русский язык. Эти его усилия хорошо иллюстрирует Владимир Войнович в книге «Портрет на фоне мифа».

Голодовка Сахарова.

Мое обращение к Солженицыну

Важно отметить отношение Солженицына к голодовкам Сахарова в 1981 и 1984 годах.

В мае 1984 года Сахаров, находившийся тогда в ссылке в Горьком, начал голодовку с требованием разрешить Е.Г. Боннэр выехать за границу для лечения и свидания с детьми. Боннэр была тогда арестована, судима и приговорена за антисоветскую пропаганду к ссылке (в Горьком). В эмиграции проводилось много мероприятий в поддержку Сахарова, призывали Запад к помощи, к давлению на советское правительство практически все видные эмигранты, включая близкого к Солженицыну Ростроповича. И только один человек молчал — сам Солженицын.

Голодовка Сахарова началась в мае, настал сентябрь, но Солженицын молчал.

Наступила самая тревожная пора — о Сахаровых ничего не было известно: что с ними? где они? Ходили слухи, что Сахаров умер или при смерти. Солженицын молчал.

В конце сентября я счел своим долгом написать Солженицыну открытое письмо. Вот его полный текст.

«Многоуважаемый господин Солженицын!

Я ждал, что кто-то скажет Вам то, что должно быть сказано в связи с Вашим молчанием по поводу судьбы Сахаровых. Но, увы, никто пока ничего не сказал. Значит придется сказать мне, много раз уже выступавшему с критикой Ваших взглядов и заявлений.

В прошлом (в 1983) году демократическая общественность мира постаралась, видимо, не заметить, как не замечают чего-то очень неприличного, Ваших слов, сказанных на пресс-конференции в Лондоне 11 мая о голодовке Сахаровых в 1981 году:

«В декабре 81 года, последние 10 дней, когда шла самая напряженная подготовка к военному положению в Польше, мировая пресса все это пропустила, а занята была тем: соединится ли Лиза Алексеева со своим женихом. Этим были все заняты. И так пропустили всю подготовку к военному положению в Польше».

Занят был мир тогда более всего, разумеется, судьбой Сахарова и Боннэр, державших смертную голодовку, чтобы вызволить Л. Алексееву из положения заложницы за Сахарова. Но у Вас не хватило смелости назвать имя Сахарова.

Теперь Вы единственный среди видных российских политических эмигрантов ни слова не промолвили в защиту Сахарова и его жены. После Вашего высказывания о голодовке Сахарова в 1981 году нынешнее Ваше молчание носит явно демонстративный характер.

Имея в виду то, что представляет собой Сахаров для России и мира, приходится констатировать, что Вы своим молчанием поставили себя вне русского народа, вне сообщества людей, наделенных совестью, и, насколько я понимаю, вне христианства.

Вот однозначный вывод, единственные слова, которые необходимо тут сказать. Необходимо сказать не столько для Вас, сколько ради «очищения атмосферы», ради своей собственной совести.

Вадим Белоцерковский

Мюнхен, 1.10.1984.»

Я писал это письмо в мерцающей надежде задеть Солженицына — может, заговорит! Но он не заговорил.

Как это ни удивительно, нашелся печатный орган, осмелившийся напечатать это письмо: маленький коммерческий еженедельник в Нью-Йорке «7 дней», выходивший под редакцией известных в эмиграции журналистов Петра Вайля и Александра Гениса. Мое письмо им передал Сергей Довлатов, которому я его послал.

Вайль и Генис, чтобы защитить себя от гнева Солженицына, написали во врезе: «С обвинениями в адрес Солженицына согласятся далеко не все эмигранты из России. Не разделяет суть претензий Белоцерковского, а главное — тон, которым они высказаны, и редакция «7 дней»». Но несмотря на эту подстраховку еженедельник вскоре, через несколько номеров, был закрыт по распоряжению спонсора журнал Андрея Седыха (издателя «Нового русского слова» в Нью-Йорке).

Солженицын на мое письмо отозвался через 17 лет в мемуарах «Угодило зернышко промеж двух жерновов»:

«И от неуемного Белоцерковского окончательный приговор: «Вы своим молчанием поставили себя вне русского народа, вне сообщества людей, наделенных совестью, и, насколько я понимаю, вне христианства»!

И по какой же это демократии, по какой же это совести: поносить человека не за то, что он сказал, а за то, чего не сказал? тыкать писателю, почему он не сделал публично заявления, желательного тому, этому, третьему диссиденту? Как они визгливы. Я защищал Сахарова, когда сам находился под топором, а на Западе тогда молчали (неправда! — В. Б.). А когда за него уже выступили все президенты, все премьер-министры, все парламенты и Папа Римский — ну зачем, из полной безопасности, вам еще голос этого расиста, шовиниста Солженицына, который все сплошь понимает неверно и все извращает?

А вот ныне Сахаров, слава Богу, возвращен в свое академическое сословие — так теперь мне дозволено вернуться в состав христианства и русского народа? Или все еще нельзя?

И собаки меня облаяли, и вороны ограяли. Ну, какое, какое еще рыло обо мне не судило?».[48]

Поразительно, как Солженицын в любой полемике не может не нарушать элементарные этические нормы, не может обходиться без высокомерного хамства: «визгливы», «собаки облаяли», «рыло». И сколько презрения (и зависти?) сквозит в перечислении: «вступились все президенты, все премьеры, все парламенты и Папа Римский». (Если бы еще без «Папы»! Не удержался Солженицын.) И лукавит писатель, что его голос был бы лишним. К сожалению, еще были тогда круги на Западе, для которых он был авторитетом в русских делах. И наконец, ради своей собственной совести можно ли было оставаться в стороне? Ведь не забудем, что с момента начала голодовки почти четыре месяца ничего достоверно не было известно о состоянии Сахарова.

На мой взгляд, достаточно знать хотя бы небольшую часть из упомянутых выше высказываний и поступков Солженицына, чтобы понять, что он собой представляет. Но большинство российских общественных и государственных деятелей, считающих себя либералами и демократами, делали вид, что ничего страшного не замечают у Солженицына, и продолжали с пиететом к нему относиться. Помню, как в начале перестройки организовался комитет деятелей культуры по зазыванию Солженицына в Россию, в составе которого были демократы и евреи, и возглавил его Аркадий Ваксберг, еврей. Я был знаком с ним до эмиграции и знал его как умного, симпатичного человека. (Между прочим, и о том подумать, как мог великий патриот земли русской так долго не возвращаться на родину?) Поведение евреев, восхвалявших Солженицына и звавших его вернуться в Россию, я определил тогда как смесь идиотизма с мазохизмом.

Все это, очевидно, от врожденного холопства. Но вот ведь парадокс: в XIX веке такого не было среди творческой интеллигенции! Великий Гоголь, не сравнимый с Солженицыным по таланту и роли в русской литературе, начинает в умопомрачении заявлять нечто реакционное и — получает сокрушительный ответ Белинского, позицию которого разделяют большинство писателей того времени.

И ведь что еще устрашает, так это то, что в стране имеется лишь одна организация, которая с самого начала верно оценила суть Солженицына. Это — КГБ! Мало того, что его с максимальным (рекламным) шумом выставляют из страны, так потом еще выпускают весь его архив, собранный и сопровождаемый его супругой, — целый контейнер! А Сахарова отправляют в ссылку и крадут его рукописи! В КГБ, очевидно, рассчитывали, что Солженицын на Западе своими выступлениями скомпрометирует советских диссидентов и оттолкнет от них западную общественность. И люди из упомянутой организации не ошиблись! В самых респектабельных западных газетах его взгляды неоднократно характеризовались как фашистские, скандалов было выше крыши, и либеральную интеллигенцию Запада, ранее поддерживавшую российских диссидентов, Солженицын оттолкнул максимально. Я помню, как после одного из его мракобесных выступлений знаменитый на Западе фельетонист Зейферт написал в «Нью-Йорк таймс»: «России и миру нужен новый Толстой, а не Распутин!». Вот даже и для борьбы против радиостанции «Свобода» пригодился наш великий борец с коммунизмом.

Можно сказать, беда стране, в которой охранка оказывается самой умной!

Один из основателей сионизма — Владимир Жаботинский — прославился своей формулой: «Каждый народ обладает правом иметь своих (скажем вежливо) нехороших людей». И все народы таких людей имеют. Но где еще в цивилизованных странах таких людей числят в духовных лидерах?

Солженицын, Войнович и Путин

В своих последних мемуарах «Угодило зернышко промеж двух жерновов» Солженицын расправляется со множеством своих обидчиков и недругов, и в их числе с Владимиром Войновичем.

К слову, как любит Солженицын в мемуарах себя маленьким и обиженным представлять: почти все время рассказывает, как на него безжалостно со всех сторон нападают. И заголовки: «Бодался теленок с дубом», «Угодило зернышко промеж двух жерновов». В этом мне видится что-то от блатных нравов. Прежде чем ножичком полоснуть, надо слезы размазать: «Забижают!».

Остановлюсь на сюжете с Войновичем. На мой взгляд, Войнович был одним из немногих писателей, который достойно вел себя в эмиграции: ни к кому не пристраивался и не прислуживался, в шовинизм и мракобесие не впадал, демократию и Запад не поносил, в эмигрантскую политику не лез.

Очерк в «Зернышке» о Войновиче следует сразу же за комментарием по поводу моего письма Солженицыну, и предваряет его уже известная нам фраза, которая относится как бы и ко мне, и к нему: «И собаки облаяли, и вороны ограяли. Ну, какое, какое еще рыло обо мне не судило?».

И далее следует:

«А вот — сатирик Войнович, «советский Рабле». В прошлом — сверкающее разоблачение соседа по квартире, оттягавшего у него половину клозета, — дуплет! — сразу и отомстил и Золотой фонд русской литературы. Теперь — отомстить Солженицыну. (Перед ним я, сверх того что существую, провинился тем, что как-то, на неуверенном старте его западной жизни, передал через друзей непрошенный совет: не пользоваться судом для решения его денежных претензий к эмигрантскому издательству, поладить как-нибудь без суда; он буквально взорвался, ответил бранью.) Отомстить — и снова же будет Бессмертное Создание русской литературы».

И дальше Солженицын в том же стиле расправляется с Войновичем за его книгу «Москва 2042» (не называя ее!), прототипом одного из главных героев которой он выступает. Обвиняет Солженицын Войновича в злобе, мести, в «пошлости фантазии» и «мелкости души» и т. д. в том же духе. (Что называется, обвиняет, глядя в зеркало!)

А вот как рассказывал Войнович про эпизод, упомянутый Солженицыным в скобках. Оказавшись на Западе (в Мюнхене), Войнович узнал, что Имка-Пресс, издававшая его произведения, намерена уплатить ему очень маленький гонорар. Усовестить издательство ему не удалось, и он пригрозил судом. И тогда раздался из Америки звонок порученца Солженицына, известного читателю Юрия Штейна, знакомого с Войновичем по Москве.

— Старик, Исаич передает тебе телефонограмму!

— В чем дело?

— Бери ручку и записывай!

— Ну взял.

— Диктую: «Передать Войновичу: стыдно русскому писателю судиться с русским издательством из-за гонорара. Надо поладить миром». Записал?

— Записал. А у тебя есть бумага и карандаш?

— Есть.

—Тогда записывай ответ: «Передать Солженицыну, чтобы шел на ...!»

И Войнович продиктовал всемирно известное сочетание из трех букв.

В «Москве 2042» Штейн выведен под именем Зильберовича, которого Сим Симыч Карнавалов время от времени для порядка приказывает пороть на конюшне. Той самой, в которой стоит Белый конь, на котором Сим Симыч намеревался въехать в Москву после падения там коммунизма.

Ответ Войновича — невероятный героизм в русской эмиграции, все равно что грудью на амбразуру. Как, напомню, и выступление Виктора Файнберга против НТС. Хотя, по сути, какой тут героизм: что мог Солженицын сделать Войновичу — соли на хвост насыпать? Но российские эмигранты боятся любого «начальства», как волки красных флажков, в том числе и начальства виртуального, выдуманного ими самими.

Сергей Довлатов написал мне в письме от 29 октября 1984года:

«Что касается нью-йоркской жизни, то она во всех своих разделах и формах затухает, если не считать холуйства, которое вопреки всеобщему упадку — ширится, крепнет и превращается в доминанту нашей «культурной» жизни. Людей, которые почему-то еще не стоят раком, можно пересчитать уже даже не по пальцам, а по ушам.

Откровенно говоря, я все еще этому удивляюсь. Мне казалось, что уж на Западе-то мы все станем прямыми, открытыми и храбрыми. Хотите верьте, хотите нет, но я знаю людей, которые в московских и ленинградских редакциях вели себя более смело и независимо, чем здесь. Это почти невероятно».

Мне тоже трудно найти объяснение этому феномену. Я вспоминаю, как Эренбург когда-то писал, что люди, геройски воевавшие на фронте, терялись и робели в кабинетах начальства. Но в те времена начальство имело в своих руках колоссальную власть, не было виртуальным...

К слову, когда было опубликовано мое письмо Солженицыну, я получил строгий письменный выговор от супругов Копелевых за то, что взял недопустимый тон по отношению в Великому писателю!

Войнович в романе «Москва 2042» «осмелился поднять руку» не только на духовного, но и на реального, нынешнего вождя России, на что многие не обратили внимания. Роман, напомню, начинается в Мюнхене, и там выясняется, что за героем романа следит местный резидент КГБ, который даже вступает в прямой контакт с героем. Когда же последний прилетает в Москву 2042 года, он узнает, что у власти в стране стоит уже не ЦК КПСС, а ЦК КГБ во главе с его мюнхенским знакомцем, бывшим резидентом этой «конторы» в Германии.

После прихода к власти в нашей стране в 2000 году КГБ (ФСБ) во главе с Владимиром Путиным, бывшим резидентом КГБ в Германии, я позвонил Войновичу и поздравил его с блистательной реализацией его фантазии. (Я, кажется, сделал это первым!) Но шутки шутками, а ведь факт-то на самом деле поразительный. Тем более, что во главе «духовной власти», православной церкви, тоже стоит бывший сотрудник КГБ. Теперь, задним числом, мы должны признать, что приход к власти чекистов соответствовал внутренней логике развития нашей страны. И эту логику уловил Войнович. Возможно, на подсознательном уровне. Умом ведь Россию не понять!

Но что касается совпадения с приходом к власти бывшего резидента КГБ в Германии, то тут уже — мурашки по коже! Тут уже мистика! Я еще сопротивляюсь впадению в мистику, однако случайным совпадением такое тоже трудно назвать!

И Солженицыну, вернемся к нему, надо было бы вместо того, чтобы сводить с Войновичем счеты, благородно признать его победу в соревновании за более глубокое понимание России и ее будущего.

Стиль полемики

Статья Григория Померанца

И еще одна забавно-печальная история. В брошюре «Наши плюралисты» Солженицын в присущей ему манере громит диссидентское демократическое движение, «демдвиж», и применяет прием, которому трудно найти название: не указывая имена цитируемых «плюралистов», перемежает, обкладывает их высказывания примитивными русофобскими цитатами, либо им самим сочиненными, либо взятыми из желтых эмигрантских газеток. В брошюре этой немало цитат и из моих статей, которые также обложены всякой грязью. Имя мое он, конечно, не упоминает, но один раз обзывает меня «сыном коммунистического вожака»(?!?).

И вот появляется в самиздате, а затем и в парижском «Вестнике РХД» (1984, № 142) статья философа Григория Померанца «Стиль полемики», посвященная анализу «Наших плюралистов». Начинается она словами:

«Одновременно (с «Нашими плюралистами». — В. Б.) читал выступления Солженицына в Японии и на Тайване, поразил контраст. Японцев Александр Исаевич пытается понять и убедить. А плюралистов — и не пытается, только растоптать и стереть в порошок. Думаю, что через некоторое время опять придется объяснять, что его неправильно поняли. И что он вовсе не хотел сказать то, что он сказал» (с. 288).

Померанц далее пишет, что если раньше Солженицын часто не указывал страницы при цитировании, то в «Плюралистах» — нет и имен авторов цитат! И Померанц вопрошает:

«Как мне понять, где перегиб, где его нет, если фразы выдраны из контекста и ни имени, ни адреса? Кажется, что сравнение России с девушкой, которую все насилуют, — сарказм, и вовсе не против России, а против идиотской теории, что огромная страна была в 1917—1918 гг. изнасилована кучкой инородцев. Это надо было бы проверить, но где?» (с. 293).

Речь здесь идет о моей статье «Феномен Солженицына».

Померанц в диссидентской табели о рангах стоит высоко: он и ветеран Отечественной войны, и узник сталинских лагерей, и один из самых первых авторов самиздата, потому «Вестник» печатает статью Померанца, но в лучших традициях советской прессы — с ответом-отповедью главного редактора и справкой Наталии Солженицыной, в которой она пытается оправдывать отсутствие ссылок в статье ее супруга: их обилие «изменило бы жанр очерка» (?!), а также отвечает на приведенный выше конкретный вопрос Померанца:

«Г.С. Померанца, — пишет она, — интересует контекст сравнения России с «девушкой, которую все насилуют». Привожу: В. Белоцерковский. «Феномен Солженицына». Еженедельник «Новый Американец», № 110, Нью-Йорк, 1982: «Никто не обращает внимания на то поразительное обстоятельство, что Солженицын с его окружением, выпячивая негативную роль Ленина, точнее, Парвуса-Ленина-Троцкого и прочих «инородцев», изливая на них весь свой священный гнев, все более и более «забывают», заслоняют и вытесняют роль Сталина... Чем вызвано это «вытеснение» роли Сталина? Очевидно тем, что оно (так, Н.С.) мешает антисемитской пропаганде. Ведь уж очень трудно сказать, что у Сталина было еврейское окружение. Кроме того, русские националисты понимают, наверное, что прибавить к числу «насильников» — после немцев на службе у царей, евреев и латышей на службе у советской власти — еще и грузин, будет «замного». Что это за девушка, которую все, кому не лень, насилуют?!»».

Солженицын в «Плюралистах» цитирует лишь последнюю фразу.

Статья Померанца заканчивается следующими словами: «Приемы полемики — зародыш нового политического стиля. ...И поэтому стиль полемики Солженицына — вопрос первостепенной важности для будущего России. Если этот стиль утвердится, не останется никаких надежд».

Прекрасные слова, но я думаю, что стиль Солженицына уже давным-давно утвердился в стране, особенно наверху — со сталинских времен. Солженицын лишь его отражает. Стиль полемики людей во власти проявляется прежде всего в их действиях. Это, к примеру, сталинский террор и вторжение в Афганистан, подавление Пражской весны и польской «Солидарности», психушки для инакомыслящих и расстрел Верховного Совета, истребление чеченцев и разгром НТВ и ТВ-6. Так что дело с надеждой уже давно обстоит очень плохо.

В заключение отмечу, что после возвращения в Россию Солженицын поначалу несколько изменил свой политический облик. Перестал выступать с пропагандой авторитаризма «под куполом» православия, приглушил свой антисемитизм и выпады против Запада, ну а предсказания неизбежной победы «коммунизма» в третьей мировой войне отпали вместе с этим коммунизмом. Солженицын маневрирует от поддержки новых властей к оппозиции и обратно; поддержал антиконституционный переворот Ельцина, но осуждал приватизацию, а сейчас красноречиво молчит по поводу войны в Чечне, погромов на рынках и многого другого, о чем молчать нельзя! А если высказывает свои взгляды, то очень туманно и сбивчиво. Недавно вновь вернулся на стезю антисемитизма своей «двучастной» книгой «Двести лет вместе». Одно название чего стоит! Уже давным-давно большинство евреев составляют один народ с русскими!

«Раскаленным вопросом» назвал он проблему взаимоотношений русских с евреями, в то время как уже совсем другие вопросы «раскалены» в стране, в том числе и в национальной области.

Фактически Солженицын не смог войти в жизнь страны и понять ее.

В то же время вклад, сделанный Солженицыным за время эмиграции, на мой взгляд, достаточно весом. Когда сегодня социологи выясняют, что 60% людей в стране поддерживают принцип: «Россия — для русских!», спокойно смотрят на истребление чеченского народа и на погромы «черных», одобряют политику Путина по установлению «властной вертикали» и «управляемой демократии», то в формировании такого гибельного умонастроения велика и лепта Солженицына.

Не войдя в жизнь страны и народа, Солженицын вошел зато под покровительство новой власти! Об этом хорошо пишет Войнович в «Портрете на фоне мифа»:

«Теперь у Александра Исаевича все хорошо. Он живет среди «новых русских» и номенклатурной знати. Награжден высшим орденом, званием российского академика и полностью признан государством. К нему в гости приезжал президент России... и ходят на поклон губернаторы, новые органчики и угрюм-бурчеевы, называющие его патриархом мысли и совестью нации... Получив из рук новой власти роскошную квартиру и построив хоромы в номенклатурном лесу среди нынешних вождей, поет нам любимую песню о самоограничении. Было бы смешно, когда бы не было так безвкусно».

На мой «вкус» — еще и очень позорно!

Подытожу. Феномен Солженицына — создание в стране его культа и мифа — тревожный Знак для России! Сахарова, антипода Солженицына, нет в живых, ни физически, ни идейно, а Солженицын — жив, и не только физически. Он живет в русском шовинизме, ксенофобии, во враждебности к Западу, к демократии, все шире и глубже распространяющихся по стране.

Глава 26

Сергей Довлатов.

Андрей Амальрик.

Выход Запада из Средневековья

После главы о Солженицыне я хотел было продолжать рассказ о деятелях его типа, но передумал, решил дать передышку читателям и себе самому и поговорить о людях иного ряда — о Сергее Довлатове и Андрее Амальрике.

Сближение мое с Довлатовым началось с того, что он стал печатать мои статьи в еженедельнике «Новый американец», который редактировал на рубеже 70—80-х годов.

Нигде моих статей в то время уже не брали, в том числе и в либеральных «Синтаксисе» (супругов Синявских) и «Стране и мире» (К. Любарского). Но, как говорится, мы любим Довлатова не только за это.

Как и когда я познакомился с ним очно, не помню. Скорее всего, на «Свободе» в Нью-Йорке, где Довлатов подрабатывал внештатным «скриптрайтером» (создателем маленьких очерков), в том числе и для моих программ.

В качестве первого знакомства мне запомнился забавный случай. В «Новом русском слове» я прочитал репортаж из модернового дома любовных свиданий. Я, помню, поразился, с каким тактом и тонким юмором репортер описал экстравагантные зрелища, представшие его глазам. Имя автора было мне незнакомо.

И вот, идем как-то мы с Анитой и Довлатовым по Нью-Йорку, речь случайно заходит об этом репортаже, и Довлатов вдруг сообщает, что это он его написал, посетив по заданию редакции то смелое заведение. Довлатов часто находился в стесненных денежных обстоятельствах и вынужден был браться за любую журналистскую работу.

Но впервые я хорошо разглядел Довлатова, придя к нему в гости в Нью-Йорке, где он жил в скромном эмигрантском районе Квинс. Довлатов произвел на меня тогда двойственное впечатление: силы и какой-то скрытой за нею слабости. Он был крупным, высоким, слегка восточного вида человеком, и было сразу ясно, что это очень добрый человек с ярким характером. Не было в нем и в помине эмигрантской суеты, завистливости, мелкого болезненного самолюбия. И в то же время в его облике было что-то бомжовое, неблагополучное, и в глазах сквозила какая-то грусть-тоска.

Помню, как он демонстративно выставил нам с Анитой бутылку вина и водку, но себе рюмки не поставил и объяснил: сухой закон! Объяснение это не удивило меня, так как я уже слышал, что он лечится от запоев и чуть ли не «зашился». И возникшее в тот день чувство жалости к нему, ощущение неблагополучия в его жизни не покидали меня в дальнейшем. И у Аниты осталось такое же впечатление.

Его писательство не приносило ему ни доходов приличных, ни большой известности у американского читателя, без чего, собственно, не могло быть и доходов. С поста редактора «Нового американца» его довольно быстро выжали, нагло подсидели коллеги по редакции, новые эмигранты, нажужжав в уши хозяина газеты, дельца из новых эмигрантов, что Довлатов своей редакционной политикой снижает доходность газеты.

«На них очень плохо повлиял капитализм», — написал он мне по этому поводу.

И самое, пожалуй, важное: я понял по его беллетристике, что Довлатов, обладая замечательным талантом, не имел серьезных тем и сюжетов, а следовательно, не мог создавать и значительные образы. Подозреваю, что он и сам это чувствовал, и это было главной причиной его неудовлетворенности жизнью. Он мне написал однажды:

«Что касается моего литературного самочувствия, то проблема известности меня, говоря без кокетства, не волнует (во что поверить невозможно! — В. Б.). Я бы, во-первых, хотел зарабатывать побольше, и то не для себя, в основном, а чтобы облегчить жизнь жене и деткам, а, во-вторых, я бы хотел написать что-то такое, от чего бы сам пришел в восторг. Все остальное несет в себе пародийно-эмигрантский оттенок» (письмо от 7 апреля 1986 года).

Если бы Довлатов мог оставаться в России, если бы он там начал свой литературный путь и прошел бы по нему значительное расстояние, он, может быть, и вышел бы постепенно на крупные темы, сюжеты и образы, но начинать карьеру писателя в чужой стране — дело почти безнадежное. То, чего достиг Довлатов в Америке, это, наверное, максимум возможного, и достичь этого можно было только с его талантом.

Между прочим, и меня почти наверняка ждала бы тяжелая судьба, имей я в эмиграции возможность заниматься прозой: мой литературный путь на родине был слишком коротким.

Хотя дело не только в отсутствии родной почвы. Мелкотемье, на мой взгляд, было проклятьем и для большинства писателей, живших в советской России. Здесь сказывался и запрет на многие темы, и отсюда внутренняя цензура, которая страшна не столько сама по себе, сколько своим притупляющим действием на смелость и фантазию писателя, на его наблюдательность. Зачем наблюдать то, о чем нельзя писать! Сказывается и давление русской классики: страшно касаться тем и сюжетов, близких к классическим, соревноваться с великими писателями.

Начав писать в эмиграции, Довлатов не привез с собой и литературного имени, а в русской эмиграции без «имени» — полный «кердык». Никто не поддержит, а ногу — подставят! Не было у Довлатова и диссидентского «партстажа», который в эмиграции имел большее значение, чем стаж для членов КПСС. И он не только не сидел в лагере, но, будучи в армии, служил в охране лагеря! Сколько поводов, чтобы диссидентская братия могла смотреть на него сверху вниз!

В Штатах, рассказывал мне Довлатов, как-то где-то собрались литературно-политические эмигранты либеральной ориентации. Влезает на трибуну Коржавин и начинает поносить Довлатова и редактируемый им «Новый американец». Разойдясь, Коржавин доехал до того, что назвал журнал Довлатова говном. И все молчали. На счастье, в тусовке участвовал недавно прибывший на Запад Владимир Войнович, и он возмутился выступлением Коржавина, осадил его, как он это умеет делать, и потребовал, чтобы Коржавин извинился перед Довлатовым. Войнович приехал на Запад с «именем», и Коржавин оробел и, кряхтя, начал извиняться, но так вывернул свое извинение, что все равно получилось, что и журнал Довлатова и он сам — говно!

Довлатов потом великолепно описал это собрание в маленькой новелле «Старик Коржавин нас заметил...»

Да, из писателей Довлатов и Войнович — единственные, кто вели себя в эмиграции достойно, не холуйствуя, не злобствуя.

Если бы либеральные эмигранты обладали чувством ответственности, болели за развитие демократических настроений в России, они должны были бы не только защитить Довлатова, но и добиваться, чтобы редактируемый им журнал собрал вокруг себя всех демократов в эмиграции и стал бы этаким анти-«Континентом».

Живя по разным сторонам океана, мы с Довлатовым встречались нечасто и дружили в основном «путем взаимной переписки». Приведу наиболее интересные выдержки из писем Довлатова, которые лучше всего характеризуют его, а заодно и новую эмиграцию.

Из письма от 26 ноября 1983 года (мы с Довлатовым были еще на «Вы»):

«Вы почти не имели со мной дела в качестве автора, потому я хочу вас предупредить: если скрипт не годится (не то направление, качество и пр.), бросьте его мозолистой рукой в корзину, и в результате никаких обид не будет, а будет новый скрипт, может быть, получше этого. Надеюсь, отношения всегда будут простыми.

Передайте большой привет Георгию Владимову, и если сочтете это удобным, расскажите ему такую историю. Когда мне было 12 лет, я дружил с Андрюшей Черкасовым, сыном знаменитого актера. И вот однажды на даче у Черкасовых, где я проводил лето в качестве разночинца, знакомого бедняка и маленького гувернера, появилась красивая девочка — Наташа. Думаю, что она была на год или на два старше меня. Я сразу же в нее влюбился, и несколько дней мы трое провели вместе: играли в волейбол, беседовали и ели на веранде мандарины. Помню также, что мы с Андрюшей фехтовали какими-то рейками, состязаясь в удали, ну и так далее. Девочку звали Наташа Кузнецова, и меня очень волновало ее простое русское имя, потому что я был полуевреем, и в то время нес в себе тяжелый национальный комплекс, а может быть несу и сейчас. Никогда в жизни я больше Наташу Кузнецову не видел, но воспоминание о ней довольно долго и довольно много значило в моей жизни. Боюсь, что это почти необъяснимо, но это так. И вот недавно мой отец, который знал Евгения Кузнецова, специалиста по театру, цирку и эстраде, объяснил мне, что его дочь — Наташа, вернее, Наталья Евгеньевна — жена писателя Владимова. Вот, собственно, и все. Я не думаю, чтобы Наташа помнила мое имя, но, может быть, она помнит начитанного мальчика на даче у Черкасовых. И еще, если у Владимовых есть лишняя семейная фотография (на Западе это бывает), то я очень хотел бы ее получить».

Не правда ли, удивительно красивое, тургеневское, я бы сказал, письмо, и оно очень многое говорит о Довлатове.

Из письма от 18 ноября 1984 года:

«Вернемся к благородной теме холуйства. Для меня было совершено очевидно, что люди уезжают на Запад с единственной целью: никогда не принадлежать ни к каким партиям, высказываться от собственного имени, совершать ошибки, каяться, снова их совершать. Вообще я считаю, что право на заблуждение — главная потребность творческого человека, иначе все захиреет и кончится. Человек, лишенный права на ошибку, — раб, а человек, добровольно лишившийся этого права, — хуже, чем раб, то есть — шут и холуй. В Нью-Йорке таких сколько угодно.

Предвыборная кампания в «Новом русском слове», в ходе которой Мандейл изображался чуть ли не уголовным преступником, — была абсолютно позорной.

Я всегда считал и продолжаю считать «НРС» — главным источником зла в эмиграции, потому что Седых[49] — не фанатик, не идейный болван, не подневольный человек, а спекулянт, деляга. Не знаю, как в Европе, а в Америке русские бизнесмены — самая отвратительная прослойка.

К счастью, мне удается зарабатывать на жизнь в качестве беспартийного строкогона, но если бы эта возможность пропала, я лучше бы стал государственным паразитом или сел (не в первый раз) на шею жене, но изгибаться я уже не в силах. С искривленным позвоночником можно дивно жить в Ленинграде».

Из письма от 7 декабря 1974 года:

«Если уж ты упомянул своего отца (ведь ты сын, а не племянник, как мне говорили — Билля-Белоцерковского?), то с ним у меня связано очень сильное юношеское переживание. Дело в том, что я с ранней юности обожал западный стиль в литературе, и даже не мог приступить к писательству, потому что изнывал от мысли, что моих героев будут звать : Петр Иваныч, Вася, Зина и т. д., а мне бы хотелось: Крошка-Дуглас или Верзила-Гаррис. Так вот, существовало два русских писателя — Александр Грин и Билль-Белоцерковский, которые имели возможность писать не про Васю, а про Верзилу-Гарриса, и я им дико завидовал. Надо бы, вообще, перечитать Белоцерковского».

Из письма от 29 января неизвестного года (Довлатов по советской привычке никогда не проставлял дату на письмах!):

«Получил твой комментарий к моему довольно несуразному произведению («скрипт» для моей программы. В.Б.), все очень убедительно и толково. Может ты действительно — большой человек и государственный ум? В конце концов меня лично социализм с человеческим лицом более или менее устраивает, как и любой другой порядок, при котором не будет страха и зависимости.

Недавно со мной беседовала одна туземная журналистка и спросила, поеду ли я в СССР, если там произойдут демократические перемены? Я стал мяться, потому что не решился ей сказать: «Если в СССР произойдут изменения, то туда первыми хлынут Максимов с Глезером и тотчас засрут все в радиусе 100 000 километров».[50]

Мне очень стыдно, но этих людей я боюсь куда больше, чем Черненко, который по старости, сановитости и лени мог бы и не обратить на меня внимания, а уж Глезер точно найдет меня даже в тундре и безжалостно раздраконит. Все это довольно грустно...»

Из письма от 10 января 1985 года:

«Я понимаю (насколько вообще можно понять чувства другого лица), что испытывает человек, у которого есть идеи, который уверен в своей правоте и которому вешают на губу амбарный замок, вытесняют из массовых органов и т. д. Наверное, призывать в такой ситуации к миролюбию — глупо. Конечно, если бы мой друг отстранил меня от своего журнала, замолчал бы, скрылся — я бы не оставил это без внимания. И все же я надеюсь, что недоразумение разъяснится.[51]

Владимов мне очень понравился, и я считаю чересчур большой роскошью рвать в нашем возрасте отношения со старыми друзьями. То, что я поругался с Лосевым, не меняет отношения к проблеме в целом. Ни для кого и никогда я примером не являлся, и собственную жизнь образцом вовсе не считаю. Попросту говоря, мне жаль, что хорошие люди разъединяются, а плохие, даже презирая друг друга, мудро объединяются.

То, что ты занимаешься идейной работой, не только не смешно, но и вызывает всяческое уважение. В Америке даже Борис Парамонов, бывший негативный идеалист и мой старинный антиприятель, говорит только о заработках, и думает примерно о том же...

От души желаю тебе бодрости в идейных сражениях, а с Владимовым, хочу надеяться, что-то прояснится».

Из письма Довлатова от 15 февраля 1986 года:

«Дорогой Вадим!

Ничего не заставит меня вылезти из убежища глубокого пессимизма, тем более что жизнь этим настроениям способствует. Все мои западные книжки экономически провалились, новых контрактов не будет, переводчица снова родила и возится с младенцем, родители болеют. Я уже года два ощущаю, что со мной происходит что-то важное. И наконец понял, что именно. Когда меня лет двадцать не печатали, я бессознательно мог верить в свою неординарность и бессознательно же рассчитывать — вот напечатают, и все изменится. Сейчас все напечатано, высшей гениальности во мне не обнаружилось, никого и ни в чем убедить мне не удалось, газета, в которую я вложил лучшую часть души и остатки идеализма, провалилась, друзья (Вайль и Генис , к примеру) — надули, бросить журналистскую халтуру на радио я не могу, и так далее. К счастью, родился наш сынок + улучшаются, как ни странно, год от года мои отношения с женой. Вот куда-то сюда и передвинулся источник радости. Но я все еще не готов сместить эпицентр моих посягательств, перенести его с литературы на семью, природу, автомашину и даже на свободу. Короче, я продолжаю внутренне жить как недооцененный и замалчиваемый крупный литератор, будучи в действительности — сдержанно оцененным и не слишком крупным.

Вероятно, ты родился деятелем, борцом, у тебя есть какие-то социальные интересы, а писательство для тебя — лишь инструмент этой самой деятельности. Дай Бог тебе сохранить твою разительную моложавость, навыки зимнего спорта, веру в социальные преобразования. Кто-то должен об этом думать и всем этим заниматься, таких людей можно только уважать. ...

«Партизан-ревю», действительно, солидный журнал, а его редактор Филипс — умный и значительный человек, я его знаю. Он на удивление разумно судит о вещах, средним американцам абсолютно неведомых. Умный и очень мужской старик.[52]

Говорят, Владимова терзает НТС, вплоть до сердечных приступов.[53]

Вот бы тебе написать ему по-христиански примирительное письмо, но ты ведь воин и дуэлянт.

Я бы написал — не падай духом, но ты и так не падаешь, судя по всему».[54]

В ответном письме от 27 февраля 1986 года я постарался как мог подбодрить Довлатова. В частности, напомнил ему, что один видный американский славист поставил его выше Солженицына по таланту, с чем и я совершенно согласен, имея в виду западные сочинения Солженицына. Я советовал Довлатову запастись терпением, писал, что уверен, что его рано или поздно оценят по достоинству.

Ответил я ему и по поводу его предположения, что я «родился деятелем и борцом»:

«Не родился я быть «деятелем и борцом». Для этого у меня не хватает быстроты ума и способности не пережевывать свои промахи, да и самоуверенности очень не хватает, а следовательно и способности влиять на людей, подчинять своей воле и т. д. Очень знаком мне и страх, хотя длится он обычно недолго. «Борцом» приходится быть поневоле. И чтобы свое детище (идеи) сохранить, и себя защищать. Если бы я был в чешской эмиграции, либо если бы на Западе были Сахаров и Орлов, бороться мне не нужно было и я только «крапал бы свое заветное», как ты однажды мне советовал. Вот в области мысли я могу бороться!»

Насчет Владимова я написал, что «так как я все-таки не «воин», и не «дуэлянт» тем более, то я попробую твоему совету последовать. Спасибо тебе!».

Но мои усилия ободрить Довлатова не увенчались успехом.

Из письма Довлатова от 20 сентября 1986 года:

«Дорогой Вадим, прости, что молчу. Настроение гнусное. Лето прошло в бездельи, жратве, самобичевании — ничего не писал, кроме радиоскриптов, долги растут, творческие потенции вянут, агент мне перестал звонить, «Кнопф» нового контракта не подписывает, правда, «Ньюйоркер» напечатал еще два рассказа (наверное, в пику Максимову).

В Нью-Йорке все разобщены, заняты собой, ничего не происходит. Судя по всему, у вас в Европе жизнь куда более насыщенная. Сатира Войновича,[55] (среди прочего на Солженицына) не вызвала здесь абсолютно никакой реакции. Невозможно поверить, что пять лет назад самая мягкая, с бесчисленными почтительными оговорками, критика на Солженицына приводила к фигуральным и фактическим дракам. В частности, два неумных легковеса, Саша Глезер и Юра Штейн, кого-то били или пытались бить за неуважение к святыне.

Короче, я ушел в частную жизнь, получил в подарок трехмесячную таксу, назвал ее Яша, полное имя Яков Моисеевич — в честь А. Седыха, и решил ничего не писать, пока оно само не устремится наружу. А если не устремится, то и черт с ним, нечего тогда и огород городить.

Очень рад, что вы помирились с Владимовым. Ситуация с «Гранями» для меня совершенно ясна.[56]

В конфликте творческой личности с организацией я всегда буду на стороне творческой личности.

Кублановский, и стихами, и лично, всегда вызывал у меня чувство неловкости. Всякое афишируемое православие мне неприятно. В его стихах много фальши, а в поведении — ханжества. Кроме того, молитвенное отношение к Солженицыну выглядит в Америке примерно так же, как восхищение Чапаевым или Щорсом — тот и другой фигуры трагические, но почему-то над ними все смеются.

Вадим, я очень уважаю тебя за то, что ты не теряешь запальчивости, по-прежнему деятелен и воюешь со злом. Я же решил сдаться, капитулировать.

Тем не менее, всех деятельных людей приветствую и обнимаю».

В ответ я написал Довлатову, что «завидую ему и уважаю его за жизненную силу, так как у меня не хватило бы сил жить, если бы я сдался».

Увы, не хватило их, видимо, и у Довлатова. Вскоре после этого письма его не стало. Поначалу я даже подумал, что он покончил с собой. Говорили, что он опять начал пить, и сердце однажды якобы не выдержало нью-йоркской душной жары. Может быть. Но в любом случае подкосила его, задушила эмигрантская среда. Довлатов был человеком с тонкой кожей и очень страдал от окружавшего его непотребства и жестокости.

Нужно было умереть Довлатову и пасть тоталитарному режиму в России, чтобы его произведения приобрели широкую известность. Ирония состоит в том, что сейчас его книги читаются куда больше, чем книги почти всех «классиков» эмиграции, которые смотрели на Довлатова сверху вниз и позволяли себе оскорблять его!

Андрей Амальрик

Амальрика, как и Довлатова, я считаю одним из немногих порядочных людей в эмиграции. И он тоже был человеком трагической судьбы, хотя был сильным и смелым бойцом и никогда не сдавался. Из-за чего, в сущности, и погиб!

Амальрика, как и Довлатова, отличали интеллигентность, благожелательность, отсутствие суеты и завистливости. Интересно, что иные политэмигранты побаивались Амальрика, считая его дерзким, а то даже и хамом. Но со временем я понял, что дело было в том, что Амальрик просто не проявлял никакого подобострастного пиетета к эмигрантским авторитетам, к «элите», и говорил этим людям в лицо то, что о них думал, спокойно, без грубостей, но тем более это воспринималось как дерзость.

Как поэма звучит его биография, написанная, очевидно, им самим для книги «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Она очень много говорит об Амальрике. Приведу ее с небольшими сокращениями.

Андрей Алексеевич Амальрик родился в 1938 году в Москве, в семье историка. (Фамилия его — от дальнего предка, наверное, француза. — В. Б.) Учился в Московском университете на истфаке. Проучился два года и был исключен за работу «Норманны и Киевская Русь». (Возвеличил роль норманнов в создании русского государства! — В. Б.) Через два года он снова поступил в МГУ. До и после университета работал картографом, медицинским лаборантом, строительным рабочим, осветителем на кинохронике, переводчиком технической литературы, газетным корректором, хронометристом на автогонках, натурщиком, давал уроки математики и русского языка. В 1963—1964 годах написал пять пьес, ни одна из которых не была поставлена или напечатана. 1965 году был заключен в тюрьму по обвинению в том, что его пьесы носят «явно антисоветский и порнографический характер». Однако уголовное дело было прекращено и тюрьма заменена ссылкой в Сибирь (как тунеядца. — В. Б.) на 2 года. Историю своей ссылки описал в книге «Нежеланное путешествие в Сибирь», которая в 1970 году вышла в Голландии. После ссылки работал в Москве журналистом для АПН, специализируясь в области театра и живописи. В июле 1968 года, вдвоем с женой, пикетировал английское посольство, протестуя против поставок оружия правительству Нигерии и стремясь привлечь советское общественное мнение к бедственному положению населения Биафры. (Там нигерийские войска учинили геноцид. — В. Б.) В конце того же года по распоряжению КГБ был устранен от работы в АПН и работал почтальоном. Сейчас, в терпеливом ожидании нового заключения, занимается разведением огурцов и помидоров. (Типичный стиль Амальрика! — В. Б.)

И заключение последовало. В 1970 году Амальрик был приговорен к трем годам лагерей за «антисоветскую пропаганду и агитацию», а именно за публикацию на Западе книги «Просуществует ли Советский Союз...», получившей всемирную известность.

В конце срока (в 1973 году) Амальрику прямо в лагере «наварили» еще три года за плохое поведение, из коих он отсидел полтора года. (В 1976 году вынужден был эмигрировать.)

Еще больше говорят об Амальрике его произведения и их стиль — спокойный, без эмоций, ясный, лаконичный и с удивительной поэтической ритмикой. Приведу несколько коротких отрывков из «Просуществует ли Советский Союз...».[57]

Из вступления:

«Я хочу подчеркнуть, что моя статья (так Амальрик называет эту книгу. — В. Б.) основана не на каких-либо исследованиях, а лишь на наблюдениях и размышлениях. С этой точки зрения она может показаться пустой болтовней, но — во всяком случае для западных советологов — представляет уже тот интерес, какой для ихтиологов представила бы вдруг заговорившая рыба».

Углубимся в текст книги.

«Итак, во что же верит и чем руководствуется этот народ (русский) без религии и морали? Он верит в собственную национальную силу, которую должны бояться другие народы, и руководствуется сознанием силы своего режима, которую боится он сам» ( с. 36).

«Массовой идеологией этой страны всегда был культ собственной силы и обширности, а основной темой ее культурного меньшинства было описание своей слабости и отчужденности, яркий пример чему — русская литература» (с. 56).

По смелости такого видения страны и ее истории напрашивается сравнение с Чаадаевым. И как в случае с Чаадаевым, необходимо решительно отвергнуть обвинение Амальрика в русофобии и отсутствии патриотизма. Можно считать иные оценки Амальрика слишком мрачными (и я так считаю!), но ненависти к России и русскому народу за ними нет, и нет заведомо лживых обвинений. Амальрик не приписывает русским заговора против мира, не утверждает, что они владеют мировыми капиталами и прессой, убивают лучших людей других народов и т. п. Амальрик считает, что главными врагами русских являются сами русские, с их поклонением силе и начальству, с великодержавной психологией и отсутствием уважения к личности, в том числе — и самоуважения.

При этом и народофобии у него нет: он критикует все слои русского общества, и более всего — интеллигенцию. За его критикой — боль за несчастную страну.

Но приведу еще одну цитату.

«Хотя научный и технический прогресс меняет мир буквально на глазах, он опирается, в сущности, на очень узкую социальную базу, и чем значительнее будут научные успехи, тем резче контраст между теми, кто их достигает и использует, и остальным миром. Советские ракеты достигли Венеры — а картошку в деревне, где я живу, убирают руками. Это не должно казаться комичным сопоставлением, это разрыв, который может разверзнуться в пропасть. Дело не столько в том, как убирать картошку, но в том, что уровень мышления большинства людей не поднимается выше этого «ручного» уровня» (с. 65).

За этим уже предчувствие трагедии 11 сентября 2001 года! и параллель с моей гипотезой о возможности самоубийства человечества.

После того как Карл ван хет Реве опубликовал книгу Амальрика в Голландии, она получила очень большой резонанс на Западе и была издана на многих языках. Западные социологи встретили книгу с глубоким вниманием и восхищением перед смелостью автора. Опубликовано было много статей об этой работе. Старая же русская эмиграция с примкнувшими к ней новыми эмигрантами подняла свой обычный крик: русофоб, агент КГБ и т. д. В клевете на родину социализма стали обвинять Амальрика и марксистские догматики на Западе, а значительная часть либеральных диссидентов в России и в эмиграции возмутились критикой в адрес интеллигенции, высокомерным, в их понимании, тоном книги, и обвинили автора в авантюризме и эпатаже, имея в виду его предсказание распада СССР после 1984 года и захвата Китаем Сибири. Иные вообще посчитали Амальрика удачливым выскочкой. Но после того как он был арестован и осужден за публикацию своей книги, недоброжелатели прикусили язык, однако, как потом стало ясно, успеха Амальрику не простили. (Вспомним ван хет Реве: «В русской эмиграции малейший успех одного воспринимается всеми как личное оскорбление!».)

Дату предполагаемого распада СССР Амальрик, как он сам говорил, назвал по интуиции, но совпадение с реальностью вышло поразительное. Разница в несколько лет — в масштабе истории — ничтожная величина. Но еще больше впечатляет спокойная уверенность Амальрика в неизбежности крушения казалось бы незыблемой великой державы: «Я не сомневаюсь, что эта великая восточнославянская империя, созданная германцами, византийцами и монголами, вступила в последние десятилетия своего существования. Как принятие христианства отсрочило гибель Римской империи, но не спасло ее от неизбежного конца, так и марксистская доктрина задержала распад Российской империи — третьего Рима — но не в силах отвратить его» (с. 64).

Сложнее с тезисом о неизбежном захвате Зауралья Китаем. Амальрик выводил эту перспективу из демографических соображений: Китаю грозит перенаселенность, а Сибирь — необычайно пустынна, и население там растет очень медленно. Как и многие, я скептически относился к этому прогнозу Амальрика, но теперь, когда в результате установления в России феодально-капиталистического строя (разрушительного, античеловеческого) население Сибири стало быстро уменьшаться, я изменил свое мнение.

И я боюсь, что с этими и со многими другими предсказаниями Амальрика может случиться то же, что часто случалось с продуманными предсказаниями: они сбывались, но, как правило, много позже, чем предполагали авторы прогнозов. Людям свойственно спешить в таких случаях со сроками, они невольно соизмеряют свои прогнозы с масштабом своей жизни.

Но я предлагаю читателю поставить себя на место Амальрика в 1969 году (когда писалась книга), и если это ему удастся, читатель поймет, какой беспримерной смелостью мысли и верой в свою логику должен был он обладать, делая свои прогнозы.

Между прочим, тезис Амальрика о китайской угрозе позаимствовал потом Солженицын (см. «Письмо к вождям» и т. д.), но, разумеется, без ссылки на автора и с немыслимым идеологическим обоснованием конфликта — как столкновения советского и китайского коммунизма.

А теперь о судьбе Амальрика в эмиграции. Перед выездом Сахаров доверил Амальрику быть одним из его представителей за рубежом. Сначала Амальрик оказался в США, потом перебрался во Францию, в Париж. И вскоре учинил там единоличную демонстрацию: пикетировал дворец президента с требованием, если мне память не изменяет, выступить против политических репрессий советских властей. И тут на него бешено накинулся Максимов со своей командой, обнародовал заявление для прессы, в котором обвинил Амальрика в том, что он, не согласовав с ним своих действий, нанес вред их, Максимова с командой, многолетней работе по установлению контактов с французскими властями.

Я тогда шутил, что Максимов, в отличие от большевиков с их принципом «Кто не с нами, тот — против нас!», исповедует принцип: «Кто не подо мной, тот против нас!» (Я потом продолжил этот фольклор. Для Солженицына: «Кто не со мной, тот против русского народа!». Для «рехтс-радикалов» из старой эмиграции: «Кто не с нами, тот еврей!».)

Между тем конфликт Амальрика с Максимовым начал раскручиваться. Амальрик выступил в западной прессе с критикой «Континента», Максимов дал ему «достойный ответ», заявив, что выступление Амальрика против «Континента» «странным образом» совпало с атакой советской прессы против журнала и его ведущих авторов, что было враньем, так как советская атака на самом деле шла против «Свободы» и ее авторов, среди которых были и ряд авторов «Континента».

Максимов выпустил в бой против Амальрика и своих сателлитов. Отличился Анатолий Гладилин, входивший тогда в максимовскую свиту. Он написал в своей статье, что у него был знакомый из КГБ, который любил говорить: «Я в случайности не верю, потому что я их организую!». То есть критика со стороны Амальрика, якобы совпавшая «случайно» с атакой советской прессы, инициирована из КГБ!

И вскоре подошло время проведения ежегодных «Сахаровских слушаний» — главного события для эмигрантов-правозащитников, на которое обращали внимание и западные массмедиа. Слушания проводились каждый раз в разных странах и городах. В данном случае, в 1980 году, они должны были пройти осенью в Мадриде. Оргкомитет Слушаний составлялся совершенно непонятным образом из числа людей, далеких по духу от Сахарова, — из правых западных политиков и старых эмигрантов, таких, например, как антисемитка графиня Шаховская, — и находился, естественно, под большим влиянием Максимова (который, по существу, не имел никакого отношения к правозащитникам в СССР). И в 1980 году по воле Максимова оргкомитет не включил имя Амальрика в список приглашенных на Слушания. При том, что Амальрик недавно приехал на Запад и ему было что рассказать о положении в СССР. Отвечал он, казалось бы, и всем критериям для вхождения в политэмигрантскую элиту: имел большой диссидентский «партстаж», и отсидки, и «имя», но уж слишком он был ярким и в отличие от большинства диссидентов способен был генерировать идеи. Члены оргкомитета, вероятно, не только побаивались противоречить Максимову, но и сами, наверное, опасались, что Амальрик может учинить какой-нибудь «скандал» на Слушаниях — выступить остро, несогласованно, без почтения к ним, и главное, сможет отвлечь внимание прессы на себя, так как его известность на Западе тогда была весьма велика. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что Амальрик не примыкал ни к одному из эмигрантских кланов, был независимым «котом, который ходит сам по себе».

Как бы там ни было, Амальрика «стащили с трибуны» (вспомним первую пресс-конференцию правозащитников-эмигрантов в Риме!), точнее, не пропустили на трибуну.

Однако он был не из тех, кого это могло бы смутить и остановить. Он принял решение поехать в Испанию без визы. Визы он не имел, так как не состоял в списке приглашенных, а для приобретения туристской визы у него уже не оставалось времени. (Тогда во многие страны, в том числе и в Испанию, туристских виз надо было ждать очень долго — неделями.) Амальрик решил попытаться пересечь границу по какой-нибудь проселочной дороге, на которой нет пограничного поста, и в Мадриде на Слушаниях добиться слова, а в случае неудачи — провести свою пресс-конференцию. Амальрик хотел в глазах западной общественности дезавуировать Максимова как представителя советских диссидентов, которых он всячески позорил своими выступлениями и поведением, хотел говорить о том, что Максимов отталкивает западные демократические круги от помощи диссидентам-правозащитникам в России. Амальрик был человеком долга, считал необходимым всячески помогать находящимся в России диссидентам. При его известности на Западе он способен был нанести серьезный удар по имиджу Максимова.

Незадолго до начала «Сахаровских слушаний» в Марселе состоялась конференция о рабочем движении в СССР, организованная французскими советологами левой ориентации. На нее Амальрик был приглашен, как и я. И там мы с ним в последний раз встретились. Амальрик приехал в Марсель со своей женой Гюзель на недавно купленной машине с недавно полученными водительскими правами. И из Марселя после окончания конференции он планировал выехать в Испанию.

Машину он приобрел на гонорары, весьма немалые, за публикацию книги «Просуществует ли Советский Союз...», изданной во многих странах мира. Отмечу тут, что у Амальрика во внешности и в поведении не было никаких черт, характерных для людей, много времени проведших в тюрьмах и лагерях. Амальрик выглядел как молодой западный университетский ученый, доцент или аспирант.

Вечер после окончания конференции мы провели с Амальриком и Гюзель, что называется, за бутылкой вина! Говорили мы о многом, в том числе и о положении в русской эмиграции. Амальрика очень впечатлил мой рассказ — для сравнения — о чехословацкой эмиграции. Он попросил меня свести его с кем-нибудь из чехословаков, и я ему это обещал сделать при первой же возможности. Амальрик выдвинул также идею, которая и у меня брезжила, создания объединенного российско-чехословацкого демократического журнала — в противовес «Континенту» и периодике НТС. Я пригласил Амальрика в гости, в Мюнхен (заодно и на РС), чтобы там и с эмигрантами из ЧССР встретиться.

Зашла речь о взглядах Солженицына, Максимова и правого большинства эмиграции на положение в Испании и Португалии, где незадолго до того были ликвидированы фашистские режимы Франко и Салазара. Солженицын и его сателлиты положительно относились к этим режимам, как к наименьшему злу (уже тогда появилась такая оценка!), их устранение сравнивали с февральской революцией и предрекали установление в этих странах коммунистических режимов!

Амальрик высказал мнение, что Солженицын и иже с ним не коммунистов тут боятся, а укрепления демократических и правовых порядков в новых странах. Они спят и видят крушение ненавистной им демократии...

Наша беседа с Амальриком имела необычный для российской среды характер: мы дополняли и подталкивали друг друга к новым мыслям. В российской интеллектуальной среде собеседники слушают друг друга, как правило, только с тем, чтобы найти зацепку и начать выражать свое несогласие, начать спор «бессмысленный и беспощадный».

Так, говоря о наших правых радикалах, мы с Амальриком пришли к мысли, что их можно охарактеризовать как «протофашистов», возникших в предчувствии гибели российской империи — для ее спасения, для ее цементирования каким-то русским суррогатом православного фашизма взамен выветрившегося цемента марксистских идей. И мы пришли к единому мнению, что им, «протофашистам», не удастся выполнить свое предназначение. Среди нерусских народов, включая славянские, накопилось столько неприязни к России, что при серьезном ослаблении тоталитаризма российско-советская империя неминуемо развалится, как это едва не произошло после Февральской революции с царской империей. Но к жертвам и потрясениям их, «протофашистов», пропаганда все же может привести, особенно если нынешние власти попытаются разыграть великодержавную карту и возьмут их «идеи» на вооружение.

Империя обязательно развалится еще и по той причине — это было моим дополнением, — что за национально-освободительными мотивами в конце ХХ века встает и стремление образованных людей, число которых резко возрастает, к свободе в проявлении всяческой инициативы, к свободе самоутверждения, утесняемой имперским центром, российской бюрократией.

Амальрик, между прочим, спросил меня, не станет ли играть цементирующую роль строй кооперативного социализма, если он возобладает в СССР? Я ответствовал, что строй этот, на мой взгляд, имеет шансы лишь в развитых, т. е. в славянских республиках, да и они в этом случае смогут остаться в объединении только на конфедеративных основах. Трудовое самоуправление не совместимо с централизованной и авторитарной структурой на всех уровнях и в любом виде.

Так проговорили мы до позднего часа и простились в надежде на скорую встречу. Рано утром Амальрик с Гюзель уехали пробиваться в Испанию, а я отправился в Мюнхен, чтобы вернуться на работу. С Амальриками поехали Виктор Файнберг и Владимир Борисов, также участвовавшие в марсельской конференции и не имевшие приглашения на «Сахаровские слушания».

Вернувшись в Мюнхен, я узнал, что Амальрик погиб в автомобильной аварии в тот день, когда я возвращался в Мюнхен.

Потом Файнберг и Борисов рассказали мне, как все произошло. Они долго не могли найти проселочной дороги без пограничного контроля и много часов ездили в горах, пока не отыскали, наконец, щель в пограничной линии. Спустившись с гор в Испанию, они пообедали в придорожном ресторане и без отдыха поехали дальше, чтобы до ночи добраться до Мадрида. После еды усталость еще усилилась. В какой-то момент Амальрик выехал на середину шоссе, и его машину по касательной задел встречный грузовик. Машину отбросило на обочину, мотор заглох. Гюзель повернулась назад и спросила Борисова и Файнберга, целы ли они? И только потом посмотрела на притихшего мужа и поняла, что он мертв.

Вдоль кабины встречного грузовика была прикреплена для красоты металлическая рейка, и она при столкновении отщепилась от кабины и проткнула Амальрику горло. Не помню, было ли открыто окно Амальрика или рейка пробила стекло. К моменту столкновения Амальрик провел за рулем около двенадцати часов, будучи при этом начинающим водителем.

Борисов казнился: «Я решил, что Андрей уже мертв, и занялся Гюзель, а надо было бы попробовать опустить Андрея вниз головой, чтобы из горла вытекла кровь, от которой он, возможно, задохнулся». Борисов когда-то работал санитаром и знал, что такое бывает.

Эмиграция встретила смерть Амальрика звенящей тишиной. Никто даже голоса не поднял, чтобы потребовать провести расследование, как могло случиться, что Амальрик не получил приглашения на «Сахаровские слушания»?

Тогда я впервые осознал, что даже правозащитная, либеральная, демократическая российская эмиграция представляет собой сообщество людей, в подавляющем большинстве нравственно невменяемых. Жестокое, холуйское сообщество.

В описываемое время, боясь впасть в агентоманию, я думал, что Максимов воевал с Амальриком исключительно по своей злобности и тщеславности, но теперь я думаю иначе.

Почему я не выступил с требованием расследования? Да потому, что по прошлому опыту знал, что мой голос на «либерал-демократов» не повлияет. Я уже обращался к ним безуспешно, если помнит читатель, с призывом что-то сделать, чтобы остановить очернение «Свободы» Максимовым и Солженицыным.

Почему не получили приглашения на Слушания Файнберг и Борисов? Элита эмигрантов-«демократов» считала их несерьезными людьми, и они в известном смысле были таковыми, но в августе 1968 года того же Файнберга «серьезные» диссиденты почему-то не исключили из числа участников исторической демонстрации на Красной площади (в знак протеста против оккупации Чехословакии)!

Ни разу не приглашали на Слушания и меня. Я был однажды на Слушаниях в Лиссабоне, но в качестве корреспондента «Свободы».

Не пригласили меня даже на Слушания 1981 года в Вашингтоне, посвященные рабочему движению в СССР! Это при том, что я единственный в то время на «Свободе» и в эмиграции профессионально занимался рабочим вопросом, брал интервью у рабочих диссидентов из соцстран, владел большим архивом документов, вел передачи о рабочем движении. Незадолго до вашингтонских Слушаний опубликовал работу «Рабочие волнения в СССР в начале 60-х годов», которая в течение двух лет печаталась на Западе: в США (1978), в Италии, Англии, Франции (1980), и уже в перестройку ее у меня взял журнал «Новое время».

Мне говорили, что представители Солженицына в оргкомитете потребовали не включать меня в список приглашенных. И их отношение ко мне было вполне понятным, непонятно было только, какое отношение они имели к «Сахаровским слушаниям» и рабочему вопросу? Почему входили в оргкомитет?

Для сравнения вернусь к чехословацкой эмиграции. Там вообще не существовало пригласительной практики, кто хотел, тот и приезжал. Расходы на поездку и пребывание на конференциях оплачивались в зависимости от финансовых возможностей — целиком или частично, всем или только докладчикам и нуждающимся — студентам, новым эмигрантам. Царила братская атмосфера, не клановая. Приглашения направлялись только посторонним, из других эмиграций или западным деятелям. Я, в частности, бывал приглашаем почти на все крупные чехословацкие съезды. Помню, в 1983 году чехословаки пригласили меня на свою конференцию в Баварии в местечке Франкин. Устраивали ее правые чехи, даже церковные, и на деньги правых баварских кругов. И кого же я там увидел среди участников?

Зденека Млинаража, бывшего секретаря ЦК КПЧ, и Милана Горачека, депутата бундестага ФРГ от партии «зеленых», которую в русской эмиграции ненавидели, как и коммунистов. (Горачек, напомню, был также редактором немецкой версии пеликановского журнала «Листы».) Такой плюрализм удивил даже меня, хорошо знавшего чехов и словаков.

Перечитал сейчас текст о Довлатове и Амальрике, и так стало грустно, что их уже нет... на этой земле. Оба ушли еще такими молодыми, в расцвете сил и лет. Хотел было сказать: «нет с нами», но остановился: с кем — с нами?!

Выход Запада из Средневековья

В беседе с Амальриком в Марселе и как бы продолжая ее про себя после его гибели, я осознал чрезвычайно важное обстоятельство — осознал, что лишь после окончания Второй мировой войны начался выход из Средневековья, и то только на Западе. Статью на эту тему «Революция и эволюция» опубликовал Довлатов в «Новом американце» (Нью-Йорк, 1982. № 104); до того она была напечатана в чехословацкой и украинской прессе (эмигрантской).

Изложу в сжатом виде ход моих рассуждений.

Русские националисты во главе с Солженицыным кричат о падении морали на Западе, о его бездуховности и т. д. «Запад в сегодняшнем виде не может выжить!» — прогнозирует Солженицын.

Всего каких-нибудь 60 лет назад бушевала война между западными странами, унесшая 55 миллионов жизней, до того по Европе расползалась коричневая чума фашизма и нацизма, экономику сотрясали чудовищные кризисы, еще раньше — полыхала Первая мировая война из-за передела колоний, процветала немыслимая эксплуатация рабочих и крестьян, грабеж колоний и кровавые подавления восстаний в угнетенных странах, сотрясали мир революции. Дальше в глубь веков идти, думается, нет смысла. И что же — тогда положение было лучше, чем теперь?

Да, и сейчас в мире, в том числе и западном, продолжают существовать тяжелые проблемы и пороки, прежде всего, вот — зажившийся на свете капитализм, но происходят и колоссальные положительные сдвиги, которые невозможно не замечать при нормальном зрении. Немыслима стала война между западными странами, Западная Европа превращается в конфедерацию, исключен приход нацистов к власти (на Западе), немыслим новый захват колоний. В недавнем прошлом даже представить себе было невозможно такие явления нашего времени, как создание ООН, принятие Всеобщей декларации прав человека, международных правовых пактов, интернациональное правозащитное движение, добровольное освобождение колоний, успешная борьба с расизмом, развитие системы социальной защиты, мощные профсоюзы (в Западной Европе) и еще многое другое.

Все это в сумме, пришел я тогда к заключению, не что иное, как начало выхода человечества, прежде всего западных стран, из эпохи Средневековья, и датировать начало этого выхода надо 1945 годом. Невиданная оргия насилия в первой половине ХХ века не прошла бесследно — ужаснула людей, стала апогеем и, надо надеяться, началом конца средневекового варварства. Появление апокалипсического ядерного оружия довершило отрезвление людей. Они поняли, что больше нельзя жить по законам джунглей, как во внутренних, так и в международных отношениях.

Процесс выхода из Средневековья идет, конечно, не гладко, со срывами, его тормозит существование множества отсталых, нищих и полунищих стран с авторитарными режимами и тоталитарного, ядерного Советского Союза. Начался в те же годы и противоположный негативный процесс — становление всемирной экономической империи капитализма, транснациональных корпораций, то, что сейчас называется глобализацией. И все же движение западных стран из Средневековья к правовому, цивилизованному существованию имеет, убежден, огромное значение для будущего человечества.

Крайне левые не допускают мысли, что правовые порядки могут действовать вопреки интересам капитала, особенно при серьезных для него угрозах. Они не осознают колоссального значения инерции во всех сферах жизни человека и общества и потому не видят, не понимают, что правовые порядки вкупе с другими институтами демократии уже начинают жить самостоятельной, не зависимой ни от кого и ни от чего жизнью. Примеры тому и победоносная борьба в США против вьетнамской войны, и «ирангейт», и разгром в Италии руками судебной власти партии Христианских демократов, партии крупного капитала, бессменно правившей страной с конца войны.

И мыслимо положение, что правовые порядки так глубоко укоренятся в сознании людей, что станет реальным правовой путь для установления строя синтезного социализма — с помощью выборов, референдумов, принятия соответствующего законодательства, иначе говоря, с помощью мирной и демократической революционной перестройки. Путь, как я уже говорил, единственно возможный для установления такого строя.

Вернусь к нашим националистам. Я предполагаю, что они ненавидят современный Запад, именно потому, что чувствуют, что развитие и укоренение правопорядка в мире лишает их почвы под ногами. У Солженицына, например, очень часто прорывается свирепая ненависть к праву, которому он противопоставляет мораль, утверждая, что господство права на Западе способствует торжеству аморальности.

У нынешних ненавистников Запада, живущих в России, имеется еще целая гамма других мотивов для такой ненависти, начиная с зависти к благополучию Запада и злобы из-за его якобы победы в холодной войне. Хотя, на мой взгляд, это была победа России — то, что она вышла из этой войны.

Глава 27 Владимир Максимов

Путь наверх. На вершине «Континента».

Атака на Белля и Брандта.

Как поссорились Владимир Емельянович

с Андреем Донатовичем.

Покушение на Виктора Некрасова.

Ненависть к чехам и словакам.

Симметрия: в эмиграции Солженицын и Максимов, в стране — Ельцин и Путин

Вернусь к «грандам» новой эмиграции. Второе место в эмигрантской табели о рангах после Солженицына занимал Владимир Максимов. Если Солженицын был, так сказать, аятоллой эмиграции, то Максимов — премьер-министром!

В 1974 году на книжной ярмарке во Франкфурте, где проходила презентация первого номера «Континента», я имел единственную в жизни беседу с Максимовым — брал у него интервью для «Свободы». В интервью участвовал и Александр Галич, который, как я уже упоминал, вслед за вступлением в ТНС, стал членом редколлегии маскимовского журнала «Континент» и порученцем Максимова.

После окончания интервью зашел разговор о газетной полемике Максимова и Синявского с Генрихом Беллем и Гюнтером Грассом, которая имела место незадолго до того. Белль и Грасс выступили в немецкой прессе с обращением к создателям «Континента», в котором они упрекали их в том, что прибегнув к финансовой помощи Шпрингера, выступая в его газетах, восхваляя его и других правых деятелей Германии, они втянулись таким образом во внутри-германскую политическую борьбу, поддерживая своим авторитетом силы, далекие от искреннего уважения к демократическим правам и к борьбе советских диссидентов.

Максимов и Синявский, как я уже упоминал, опубликовали написанный явно Максимовым хамский ответ Беллю и Грассу, в котором говорилось, что они не намерены выслушивать мораль от людей, поддерживающих социализм в любом его виде.

Комментируя эту полемику, Максимов «номенклатурным», не допускающим возражений тоном стал изрекать обвинения в адрес Белля: «Шесть часов говорил я с этим мудаком. Я ему про ГУЛАГ, про Россию, а он мне про черножопых В Африке». Эту фразу я запомнил дословно. Галич поддакивал шефу.

Откуда же и как пришел, взлетел Максимов? В 60-х годах он был членом редколлегии журнала «Октябрь», который редактировал тогда махровый сталинист Всеволод Кочетов. Время от времени Максимов выступал в этом журнале с передовицами, поддерживая линию партии в руководстве литературой. В архиве «Свободы», в седьмом номере «Октября» за 1963 год я наткнулся на одну из таких передовиц Максимова «Эстафета века» под рубрикой «Слово о партии»:

«С самого начала нашего столетия передовой отряд рабочего класса, — пишет Максимов, — начал величайшую битву за переустройство мира как в сфере материальной, так и духовной. И с первых же своих шагов огромное внимание партия уделяет становлению социалистической литературы...

После справедливой и принципиальной критики в адрес формализма, прозвучавшей на встречах руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства, кое-где подняла голову воинствующая серость, прикрывающая псевдоидейностью свою полнейшую профессиональную несостоятельность».

Выделен мною уже знакомый читателю штамп в полемике Максимова с «чуждыми элементами». В передовице много и других перлов, вроде: «...всяким попыткам разъять нерасторжимое положение марксистско-ленинской эстетики ...надо давать решительный отпор».

В начале 70-х годов Максимов неожиданно оказывается в лагере «воинствующей серости». Сидел он в этом лагере тихо, пассивно, в основном его можно было встретить, и я однажды встретил, на околодиссиденстких застольях. Запомнился он мне мирным, скучающим, пьяненьким.

И вдруг в 74-м году он делает дерзкое заявление для немецкой прессы, которое широко тиражируется в ФРГ. А именно, что социал-демократ Вилли Брандт, тогдашний канцлер ФРГ, за свою восточную политику детанта должен предстать перед международным трибуналом типа нюрнбергского!

Сахаров счел даже необходимым выступить с заявлением, в котором он решительно дезавуировал слова Максимова. Многие могут в чем-то не соглашаться с политикой Брандта, писал Сахаров, но большинство свободомыслящих людей в СССР, и он, Сахаров, в том числе, с большим уважением относятся к Брандту.

Вскоре после этого Максимов эмигрирует и тут же в кратчайшее время, как по мановению волшебной палочки, создает журнал «Континент» на деньги правого медиамагната Акселя Шпрингера. Выступление Максимова против Брандта было, очевидно, учтено этим меценатом, послужило этаким задатком.

На Западе Максимов принялся вновь чернить Брандта, а заодно и других левых (в понятии Максимова) деятелей, относя к ним, например, Генри Киссинджера! Так, в «Континенте» № 9, в колонке редактора он вновь предрек, что рано или поздно «политическим ханжам и лицемерам типа Киссинджера, Пальме и компании (в нее он включал также В. Брандта и Г. Белля. — В. Б.) придется ответить перед человечеством по всей строгости законов, принятых в свое время в Нюрнберге».

На этот раз возмущение Максимова вызвала деятельность упомянутой «компании» по... освобождению африканских государств от колониального ига! «Если в Африке случится худшее, кровь будущих жертв, — писал Максимов, — как и уже пролитая кровь сотен тысяч ни в чем не повинных людей во Вьетнаме и Камбодже, в первую очередь падет на них». То есть на «компанию» Киссинджера—Пальме—Брандта—Белля.

Как видим, с первых же шагов за рубежом Максимов начал дискредитировать российских диссидентов и эмигрантов в глазах западных демократических кругов. И уже этих первых шагов и заявлений Максимова, казалось бы, должно было хватить для всех эмигрантов демократической ориентации, чтобы понять, что представляет собой Максимов, и отстраниться от него. Но вместо этого элита новой эмиграции буквально стадом кидается под сень его руки. Помогают Максимову Солженицын, Синявский, ответственным секретарем «Континента» становится Игорь Голомшток, человек из группы Синявского. В редколлегию вступают А. Галич, Н. Коржавин. Разумеется, поддерживают Максимова и НТС с РНО, и клан «Русской мысли». В редколлегию «Континента» по приезде на Запад вступают Виктор Некрасов (занимая пост заместителя Максимова), Наталия Горбаневская, Василий Аксенов, Иосиф Бродский, Владимир Буковский, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Эдуард Кузнецов, Эрнст Неизвестный. К сожалению, вступает и Сахаров. Находясь в Москве, он, конечно, не мог знать всех нюансов ситуации в эмиграции. Но он не вышел из редколлегии и позже, когда линия журнала и его редактора стала уже известна в Москве. О своих расхождениях с Максимовым Сахаров писал на страницах «Континента», но в редколлегии продолжал оставаться. Возможно, сказались его стремление сохранять единство диссидентских рядов, его мягкость в отношениях с людьми и нелюбовь к «внутрипартийным» разборкам. Это, наверное, тот случай, когда продолжение достоинств превращается в недостаток.

Максимов между тем продолжал усиливать свои выпады против западных кругов, поддерживавших советских диссидентов, заодно очерняя и западную демократическую общественность в глазах читателей «Континента».

Знаменательным в этом отношении становится 19-й номер «Континента» (1979). Там Максимов, во-первых, печатает свой скандально знаменитый пасквиль на западное общество — «Сагу о носорогах». «Сага» эта посвящалась им Эжену Ионеско и соотносилась в своей «образности» со знаменитой пьесой последнего «Носороги». Состояла она из отдельных коротких очерков о западных общественных и государственных деятелях, которые аллегорически представлялись автором особями носорожьего стада. Никого из них Максимов трусливо не называл по имени, но было ясно, о ком идет речь.

«Из огня да в полымя, — жалуется Максимов во вступлении, — стоило уносить ноги от диктатуры государственной, чтобы сделаться мальчиком для битья при диктатуре социального снобизма! В известном смысле все то же самое: цензура, деление на своих и чужих, издательский бойкот, конформизм наизнанку, только под респектабельным демократическим соусом. И способ полемики тоже давно знакомый по душеспасительным разговорам в кабинетах Старой площади: ты ему про конкретные факты, а он тебе про угнетенных Африки и классовую борьбу» (с. 21).

Это, значит, опять камень в огород Генриха Белля! Ему посвящена и отдельная «новелла» в «Саге». Для молодых читателей напомню, что Г. Белль, нобелевский лауреат по литературе, христианский писатель, антифашист и правозащитник, очень много делал для защиты преследуемых в СССР диссидентов. Когда Солженицын был выдворен на Запад и доставлен под конвоем на советском самолете во Франкфурт-на-Майне, то встретил его на аэродроме Генрих Белль, и первое время Солженицын жил у него в доме, а потом, разумеется, совершенно порвал с ним.

И вот текст о Белле в «Саге»: «С этим мы только что познакомились. Тих, вкрадчив, с постоянной полуулыбкой на бесформенном или, как у нас в России говорят, бабьем лице. Глаза грустные, немигающие, выражаясь опять-таки по-русски, телячьи. Знаменит, увенчан. Усеян.

И так далее, и так далее. Широко известен также разборчивой отзывчивостью и слабостью к социальному терроризму.

Битый час слезно молю его вступиться на предстоящем заседании ПЕНа в Белграде за погибавшего в то время во Владимирской тюрьме Володю Буковского.

— Да, да, — мямлит он расслабленными губами,— конечно, но вы не должны замыкаться только в своих проблемах. В мире много страданий и горя, кроме ваших. Нельзя объяснить индусской многодетной женщине ее нищету феноменом ГУЛага. Или посмотрите, например, что творится в Чили. Я уже не говорю о Южной Африке...

«Господи,— пристыженно кляну я себя,— что ты пристал к человеку со своими болячками! У него сердце обливается кровью за малых сих. Ведь каково ему сейчас в роскошной квартире (выделено мною, как пример низости Максимова. Никакой роскоши в доме Белля не бы-ло.В.Б.) со скорбящей душой, когда кровожадные плантаторы лишают несчастных папуасов их доли кокосовых орехов! Поимей совесть, Максимов!»

— И вообще, самый опасный вид насилия — это все-таки эксплуатация. Прежде всего надо справедливо распределить материальные ценности. Вы же христианин, — он даже откидывается на спинку кресла, считая этот свой довод неотразимым, — Христос тоже прежде всего делил хлеб.

В отвердевшем, с горячей поволокой взгляде его — торжество уверенного в себе триумфатора. И невдомек этой закаменевшей во лбу особи, что Сын Божий делил Хлеб свой и добровольно, а он жаждет делить чужой, к тому же с помощью автомата и наручников» (с. 24—25).

Все это, разумеется, смесь лжи, клеветы и издевательства.

«Новелла» о Вилли Брандте. Напомню читателям, Брандт смолоду был антифашистом и после прихода к власти Гитлера бежал в Швецию и жил там до конца войны. Став после войны бургомистром Западного Берлина, он во время советской блокады Берлина организовал вместе с американцами, с Дж. Кеннеди, снабжение западных секторов города, в результате чего блокада потерпела крах. В качестве канцлера ФРГ во время визита в Польшу совершил исторический акт покаяния: стал на колени перед памятником жертвам восстания в еврейском гетто и от имени немецкого народа попросил прощения у евреев мира за нацистские зверства и Холокост. Всем своим поведением Брандт снискал свирепую ненависть советских властей. За политику разрядки напряженности ему была присвоена Нобелевская премия мира. Как и Белль, он боролся против колониализма. На мой и многих людей взгляд, включая А. Сахарова, Брандт был одной из самых светлых фигур среди государственных руководителей в истории Германии и мира.

И вот что написал о нем Максимов:

«Теперь следующий. По миротворческой, так сказать, линии. Перековавшийся на голубя мира ястреб холодной войны. (Выделено мною. Проговаривается здесь Максимов! Ведь он же обвиняет Брандта как раз в том, что он «голубь»! «Ястребом» его называла советская пропаганда. В.Б.) Перековывался без отрыва от основного производства по окончательному преобразованию европейской социал-демократии в услужливую разновидность еврокоммунизма. Попивает. Слаб к женскому полу. С годами становится все слезливее. От умиления обплакал пиджачные лацканы у всех нынешних заплечных дел мастеров от Брежнева и Кастро до Герека и Амина Дады включительно. Завидует: ведь как здорово устроились, никакой тебе оппозиции, сплошная лояльность!

В ответ на просьбу принять и выслушать Буковского небрежно цедит:

— Буковский не из числа моих московских друзей. Что правда, то правда. У него в Москве другие собеседники, собутыльники, соратники. Те самые, которые запытали в подвалах Лубянки русскую социал-демократию, те самые, по законам которых социал-демократическая деятельность приравнивается у них к уголовному преступлению, те самые, что стоят за спиной восточноберлинских пограничников, стреляющих в спину его бегущим на Запад соотечественникам. Хороши друзья, ничего не скажешь!» (с. 29).

Между прочим, преемник Брандта на посту канцлера и его однопартиец Хельмут Шмидт, продолжая политику Брандта, сыграл решающую роль в установлении на немецкой территории американских крылатых ракет средней дальности, ответное производство которых в СССР повело к разорению советскую экономику, что и закончилось крахом режима.

И последний примечательный сюжет: «Еще один экземпляр с тою же носорожьей хваткой. Неопределенного возраста, пола и даже национальности. То ли офранцуженная русская, то ли обрусевшая француженка. Воплощает собою полное единство формы и содержания: всем природа обделила, как Бог черепаху. Проделала извилисто целеустремленный путь от французской компартии до советского сыска. Подвизается то ли секретарем, то ли соглядатаем в комитете то ли физиков, то ли химиков, то ли зубных врачей. Комитет, впрочем, не занимается ни физикой, ни химией, ни зубными протезами, а исключительно Правами Человека, причем в мазохистском духе. Когда у партаймадам осторожно спрашивают об удивительных метаморфозах ее общественной карьеры, она устремляет на любопытствующих торжествующий взор рыбьего колера:

— Диалектика!

Интересно бы знать заранее, каким диалектическим манером сумеет вывернуться она, когда ее наконец приведут с кольцом в ноздре в следственное стойло, где будут разбираться дела носорогов — стукачей, бывших на подножном корму у советского гестапо?» (с. 28, выделено мною. — В. Б.).

Этот сюжет, как и предыдущие, тоже «воплощает собою полное единство формы и содержания». Я знал эту женщину. Меня познакомил с нею Леонид Плющ, в спасении которого она и профсоюз преподавателей, в руководстве которого она состояла, сыграли решающую роль. Участвовала она и в вызволении из СССР других диссидентов, подвергавшихся там репрессиям.

Особая подлость заключается здесь в намеке по поводу «неопределенного пола» этой женщины. Дело в том, что во время войны, как мне объяснили в Париже, она находилась в немецком концлагере и там была нацистскими «врачами» стерилизована. «Намек» этот вызвал ужас в Париже.

Замечательна здесь и непринужденность, с какой Максимов зачисляет объект своей сатиры в агенты «советского сыска», пребывающего на «подножном корму у советского гестапо».

В первом варианте «Саги», напечатанном в «Русской мысли», был сюжет и о Белле Ахмадулиной и ее «муже из КГБ». Чем-то, видимо, Белла не угодила Максимову. Но писатели из его окружения умолили его выбросить этот сюжет из «Саги». Сюжет о французской правозащитнице их не взволновал!

Далее, в том же 19-м номере «Континента» на задней обложке была напечатана ксерокопия листовки, которую якобы разбрасывали американцы и англичане во время войны с Германией среди власовских солдат. Вот ее полный текст, как он был отпечатан в журнале:

«Солдаты!

Если вы перейдете на сторону Союзников, с Вами будут хорошо и дружески обращаться. Вас будут хорошо кормить — одинаково как Союзных солдат. Помните, что Союзники ваши друзья, и не верьте тому, что говорят вам немцы — они вам врут.

Перейдете ли вы к нам добровольно или будете захвачены в честном бою, с вами будут обращаться по добру — по хорошему. Только дайте понять нашим солдатам, что вы сдаетесь. Подымайте руки, когда подходите к нам. Снимайте ваши шлемы.

Сохраните эту листовку. Покажите ее союзным солдатам, когда будете сдаваться».

И ниже примечание редакции: «Такие листовки разбрасывали союзники в тылах у врага в конце сорок пятого года. Все, кто поверили обещанным в них гарантиям, были выданы вскоре на расправу Сталину».

То есть обманули западные демократы бедных русских «коллаборантов», нельзя им верить.

И в номере не было никакого материала на данную тему, который описывал бы историю и давал объективную оценку этой листовке. Если она вообще существовала на свете!

В целом этот номер журнала поверг меня, что называется, в состояние шока. Тогда я и спросил Иржи Пеликана, не думает ли он, что Максимов — попросту агент, Азеф с Лубянки? Читатель помнит, что ответил Пеликан? «Если бы такое случилось в чешской эмиграции, то да, а в русской это еще ни о чем не говорит!»

Между прочим, в чехословацкой эмиграции чрезвычайное возмущение вызвал появившийся в 1985 году роман Максимова «Звезда адмирала», в котором прославлялся адмирал Колчак и обливались грязью офицеры и солдаты чехословацкого корпуса за то, что они в 1919 году вышли из борьбы с большевиками.

Напомню, что одной из причин этого ухода от борьбы было нежелание чехословацкого корпуса прикрывать жестокие репрессии, чинимые армией Колчака в Сибири. В обращении к представителям стран Антанты в ноябре 1918 года руководители корпуса писали о том, что «под защитою чехословацких штыков местные военные русские органы позволяют себе такие дела, над которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, убийство мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда людей демократических единственно по подозрению в политической нелояльности — составляют обычное явление, а ответственность за все это перед судом народов целого света падает на нас за то, что мы, располагая военною силою, не воспрепятствовали этому бесправию».[58]

Об этой причине выхода чехословацкого корпуса из Гражданской войны в нашей стране мало кто знает. О ней умалчивала советская пресса: нельзя же показывать, что враги революции (чехи и словаки) были гуманными людьми; умалчивает и пресса нынешняя, антисоветская: нельзя же показывать, что борцы с большевиками (колчаковцы) были извергами. Ничего не пишет об этом и Максимов.

Зато Колчак у Максимова говорит командиру чехословацкого корпуса генералу Сыровому о его солдатах: «Они ведут себя в приютившей их стране, как шайка обезумевших мародеров, изменивших одной присяге, а теперь и другой, и все это ради спасения собственной шкуры. …Чего вы стоите со своим воинством, Сыровой, плевка не стоите!»

Воссоздание независимой Чехословакии максимовский Колчак комментирует в этой «беседе» следующим образом: «Под шумок большой войны, за спиной у истекающей кровью Европы, вырыли себе свою национальную нору и думаете отсидеться в ней от всемирного потопа. Не получится, Сыровой, рано или поздно, но потоп этот доберется и до вашего иллюзорного убежища, где вы вознамерились теперь избавиться от своей лакейской мизерабельности за счет чужой крови, но она настигнет вас, эта кровь, и падет, если не на вас, то на ваших детей».

И в конце романа Максимов помещает заявление ТАСС от 21 августа 1968 года о вступлении войск Варшавского договора в Чехословакию. Пророчество Колчака сбылось, возмездие настигло Чехословакию!

Журналы и газеты русской эмиграции немедленно начали печатать отрывки из этого романа. «Выход каждой новой книги Максимова — это всегда событие в литературно-политической жизни русского зарубежья», — писала пресса эмиграции. Максимов наряду с Солженицыным был вождем эмиграции, а книги вождей российские люди привыкли почитать. (Часто при этом их не читая!)

Как видим, черная ненависть к чехам и словакам объединяла «антикоммуниста» Максимова и «коммуниста» Брежнева, журналистов эмиграции и КПСС.

Весьма интересна деловая переписка Максимова, которую он вел очень энергично. Вот две выдержки из его писем, попавших ко мне через Аниту, которая, напомню, работала в магазине оптовой книги Нейманиса, распространявшего «Континент».

Из письма Максимова О. Нейманису от 2 марта 1984 года:

«Никакой Фрайбург, ни все фрайбурги вместе взятые не вправе распоряжаться судьбами русского «Континента» за нашей спиной. К сожалению, в Германии, видимо, еще не перевелись люди, которые никак не могут забыть о тех золотых временах, когда русские «унтерменши» гнули на них спину на их скотных дворах за брюквенную похлебку или умирали от голода в их лагерных бараках. Но им, этим людям, следует зарубить на их носу, что времена эти прошли и никогда более не вернутся, а если, паче чаяния, и вернутся, то закончатся для них еще хуже, чем в прошлый раз.

Исходя из всего вышеизложенного, я просил бы Вас строить с нами в будущем свои взаимоотношения. Разумеется, если у Вас есть намерение продолжать их».

В российской эмиграции это называлось: «Подождите, наши придут, они вам покажут!».

Поясню, Фрайбург был связан с Нейманисом в распространении «Континента» по магазинам в ФРГ и чем-то прогневил Максимова.

Примечательно еще и такое письмо к Нейманису от 1 июля 1983 года: «Мы отдаем себе отчет в том, что столь выдающемуся книжному гешефтеру как Вы, круглосуточно занятому глобально важным делом распространения великих произведений столпов современной мысли и литературы вроде Эфраима Севелы, Вадима Белоцерковского и Аркадия Львова и несущему ответственность за фирму с многомиллионным оборотом и сотнями служащих, просто недосуг заниматься нашим маленьким и нерентабельным изданием».

Максимов обложил меня самыми низкопробными, с его точки зрения, авторами.

Однажды Нейманис спросил Аниту: «Чем ваш муж так насолил Максимову? Стоило мне упомянуть его имя, как он разразился такой бранью, что пришлось отстранить трубку от уха. Мне казалось, что он мне его заплюет!».

Фраза о «многомиллионных оборотах и сотнях служащих» — издевка Максимова. Магазин был маленький. Между прочим, на вопрос Нейманиса у меня тоже не было ответа.

Как поссорились Владимир Емельянович c Андреем Донатовичем

Ссора была «непрозрачной» по мотивам. Ходили только слухи, и по ним получалось, что поссорились Андрей Донатович Синявский с Владимиром Емельяновичем Максимовым из-за того, что Максимов не захотел вводить в редколлегию «Континента» жену Синявского — Марию Розанову, женщину с большими амбициями и авторитарным характером, которую часто называли «Максимовым в юбке».

И непонятно было, сам ли Синявский ушел из «Континента» или Максимов его выставил? Ушел Синявский вместе с Игорем Голомштоком. Синявский после этого вернулся на либеральные (в западном смысле) позиции, на которых он находился в Москве, сотрудничая с «Новым миром», а Максимов остался на авторитарно-националистических, на которых стоял и в Москве, будучи членом редколлегии сталинистского журнала «Октябрь».

Но у Максимова остался в руках «Континент», и он развернул в нем компанию против Синявского. Так, 23-м номере «Континента» (1980) Максимов в колонке редактора квалифицирует «деятельность» Синявского как «провокационную возню» в угоду КГБ, обвиняет его в провоцировании конфликтов в эмиграции и присовокупляет, что Синявский якобы после семи лет эмиграции получил «от родного правительства постоянный советский паспорт для проживания за рубежом».

Все это, конечно, было ложью. (В частности, срок советского паспорта Синявского истек в августе 1979 года.) Давно уже необходимо было коллективное выступление участников правозащитного движения, чтобы раз и навсегда дезавуировать Максимова как представителя советского диссидентства. После этого у него, наверное, не осталось бы в руках и журнала, который он использовал в качестве инструмента власти над эмигрантами.

И на этот раз несколько человек во главе с В. Турчиным, Т. Венцловой, П. Литвиновым, И. Голомштоком и А. Амальриком собираются и пишут открытое письмо Максимову. Пишут правильные вещи:

«Вашими выступлениями Вы нагнетаете в нашу среду атмосферу Союза советских писателей. Вы бросаете тень не только на редактируемый Вами журнал, но и на все наше общее дело, на наше движение, которое, если Вы помните, в истоках своих было связано с судебным процессом Даниэля и Синявского, и борцом за которое Вы / себя провозглашаете» (выделено авторами. — В. Б.).

И авторы письма получают нормальный максимовский ответ (Континент. № 25):

«Уж коли Вы поспешили «расписаться в оплеухе» за своих друзей, — адресуется Максимов к И. Голомштоку, написавшему напоминание Максимову, будет ли «Континент» печатать письмо? — то хочу вновь Вас заверить, что и этот очередной скандал закончится так же нелепо и жалко, как и все предыдущие ...

И еще, уважаемый господин Голомшток, задайтесь-ка вопросом: как, каким это образом Ваши друзья ухитрились здесь в эмиграции остаться почти в полной изоляции, которая, кстати сказать, вот-вот превратится в полную? Странное дело, но почему-то наши эмигранты, да и значительная часть западных, связанных с эмиграцией людей, предпочитают «злобного», «нетерпимого» и «тоталитарного» Максимова».

Здесь очень примечательна угроза изоляцией! Это широко применяемый Максимовым и Ко метод по бескровной ликвидации неугодных эмигрантов.

Отмечу еще один пассаж в ответе Максимова:

«Что же касается двух лиц, упоминаемых Вами в качестве авторитетов, которым мне, якобы, будет «трудно ответить», то оные авторитетами для меня никогда не были и отвечать им (в особенности первому, уже покойному ныне) на их многочисленные инсинуации считаю еще ниже своего к ним отношения».

Речь здесь идет об Андрее Амальрике и Валентине Турчине, который в СССР был ближайшим сотрудником и соавтором Сахарова, председателем советского отделения «Международной амнистии».

Бунт этот, как и предсказывал Максимов, закончился ничем — «нелепо и жалко». Авторы письма опустили руки. На мой взгляд, они должны были бы обратиться ко всей эмиграции и к коллегам в СССР, включая обязательно Сахарова, а также и к демократическим западным кругам, собрать подписи большинства политэмигрантов и разослать обращение в западную и русскую прессу, в институты славистики и т. д.

Через три выпуска «Континента» (в № 28) Максимов уже попросту записывает Синявского в последователи Розенберга! Поводом послужила фраза из интервью Синявского немецкому еженедельнику «Цайт» о том, что «русские в социальном отношении продолжают оставаться рабами».

Очень характерен здесь следующий пассаж:

«Некоторые советологи и политологи Запада словно бы забыли, что именно эта гнусная розенберговская демагогия помогла Сталину поднять широкие массы народа на сопротивление фашизму... Брань Синявского и его единомышленников на вороту у русского народа не повиснет, но немецким редакторам, печатающим подобные неорасистские пакости, не следовало бы забывать о том, чем кончилось это для Германии в 1945 году. Уверен, что повторение опыта кончится для нее, а может быть и для всего мира, еще хуже. Поэтому не советуем повторять» (с. 498).

То есть Максимов угрожал немцам, Германии за публикацию интервью с Синявским новым вторжением с Востока! «Подождите, наши придут — они вам покажут!» Это, как видим, навязчивая идея у Максимова. И вдумаемся, какая бездна стоит за ней!

На последнее заявление Максимова ответил уже лишь один человек — Павел Литвинов. Ответил обращением, на этот раз к эмиграции, но и только.

«Писатель Владимир Максимов на страницах своего журнала («Континент», № 28, с. 407—408) по существу назвал русского литератора, бывшего советского политзаключенного Андрея Синявского неорасистом, фашистом, последователем расовых теорий Розенберга.

Я обращаюсь к авторам, редакторам, читателям «Континента» и не в последнюю очередь к членам его редакционной коллегии: потребуйте у Максимова недвусмысленного публичного извинения перед Синявским.

Я предлагаю, в случае если Максимов откажется извиниться, прервать всякую форму сотрудничества с ним и его журналом.

Павел Литвинов, Тэрритаун, Нью-Йорк, США».

Это обращение не вызвало никакой реакции в «черной дыре» русской эмиграции. Молодым читателям напомню, что Павел Литвинов — один из зачинателей правозащитного движения в СССР и организатор героической демонстрации семерых диссидентов в августе 1968 года на Красной площади в знак протеста против оккупации Чехословакии.

И еще отмечу, напомню, что когда погиб Амальрик, никто, как я уже говорил, не поднял голоса в его защиту, не потребовал и не провел расследования! Не тот ранг был у Амальрика по сравнению с Синявским?

В том же 29-м номере помещены высказывания Иосифа Бродского и Эрнста Неизвестного о «Континенте» и Максимове. (В связи с вопросом, надо ли изменять статус редколлегии?)

И. Бродский:

«У меня ни с «Континентом», ни с его главным редактором никаких разногласий нет. У меня как писателя, как человека — с Максимовым гораздо больше общего, чем с кем бы то ни было».

Э. Неизвестный:

«Считаю для себя честью быть членом редколлегии «Континента»».

Запомнилось выступление в защиту Максимова Василия Аксенова, который обвинил критиков Максимова в том, что они спорят со «звериной серьезностью»! Можно подумать, что Максимов и Солженицын спорят с юмором и улыбкой!

Опираясь на поддержку элиты эмиграции, Максимов спокойно продолжал свою линию на дискредитацию Запада в глазах советских людей и дискредитацию советских диссидентов в глазах Запада. Примерно в это время он начал вместе с Солженицыным усиливать и кампанию дискредитации русской службы «Свободы», о чем я уже рассказывал.

Как и все деспоты, Максимов время от времени подвергал своих соратников опале. Так, в опалу попал и был устранен от «двора» Анатолий Гладилин. Потом очередь дошла и до Виктора Некрасова. В 1982 году Максимов и Солженицын при поддержке НТС одержали «великую победу»: по их рекомендации новый руководитель «Совета международного радиовещания» (при Белом доме) назначил директором «Свободы» члена редколлегии «Континента» Джорджа Бейли. (Об этом событии речь впереди.)

После этого Максимов позвонил Виктору Некрасову, сообщил радостную весть (о назначении Бейли) и, торжествуя, объявил, что теперь «мы начнем чистку на «Свободе» и одним из первых вычистим Гладилина. Это, видимо, была проверка на преданность: Максимов знал, что Некрасов дружил с Гладилиным. И Некрасов проверки не выдержал — попытался защитить Гладилина. Возмущенный Максимов бросил трубку. Но через минуту снова позвонил и сообщил Некрасову, что он уволен из «Континента»!

Вскоре Некрасов получил официальное, на бланке журнала, уведомление:

«Уважаемый господин Некрасов!

Ваше дальнейшее сотрудничество с журналом «Континент» в любой форме мы, то есть, редакция, считаем невозможным. От имени редакции В. Максимов».

А дело тут еще было в том, что Некрасов, работая у Максимова, не приобрел прав на государственную, социальную пенсию. То есть оставался без средств к существованию. Серьезных гонораров никто из русских писателей на Западе, за исключением особо знаменитых, не имел.

Некрасов обратился к администрации «Свободы» с просьбой увеличить его участие в радиопрограммах в качестве внештатного автора. И ему пошли навстречу. Максимов узнал об этом и отправил на имя высших чиновников РС, включая Бейли, меморандум (от 23 декабря 1982 года) с целью перекрыть для Некрасова и этот источник доходов.

«Кто, почему и по какому праву, — грозно вопрошал Максимов, — использует свое служебное положение, чтобы за счет государственного бюджета сводить с кем-то личные счеты и подогревать в эмиграции конфликтные ситуации? И разве для увеличения кому-либо количества радиопередач требуется нечто большее, чем их качество? (Это о «качестве» Виктора Некрасова! — В. Б.)

Мы надеемся, что ваше личное вмешательство и беспристрастное расследование изложенного нами дела не заставят себя долго ждать».

Это был дорогой подарок — увольнение Некрасова — для советской пропаганды! Вот, мол, что ждет на Западе русских писателей!

Не знаю, вняли ли руководители радиостанции требованию Максимова, но в любом случае заработки Некрасова на «Свободе» не могли быть достаточными. И тут неожиданно понял ситуацию спонсор «Континента» Аксель Шпрингер и назначил от себя пожизненную пенсию Некрасову! Так был спасен от нищенской участи замечательный русский писатель и участник Сталинградской битвы, автор знаменитой повести «В окопах Сталинграда». И спас его немец Шпрингер! Задумайся, читатель!

С началом перестройки Максимов стал рваться к первым лицами новой России, хотел, как и в эмиграции, занять видное, руководящее место. (Чтобы оправдать пророчество Довлатова!). Выделю здесь его статью или обращение (опубликованное уже в российской прессе) о том, что агенты ЦРУ пронизали все властные структуры России (как раньше агенты КГБ наводняли «Свободу»!). Замечательное письмо направил он и непосредственно Ельцину, протестуя против враждебной интересам России внешней политики Козырева. «Но у него есть в запасе вторая родина, а у нас с Вами — только одна!» — писал Максимов, имея в виду, что Козырев наполовину еврей.

И вот такие люди были вождями русской эмиграции. Красивая получается симметрия: в эмиграции Солженицын и Максимов, а в России вслед за тем Ельцин и Путин!

А ведь были в эмиграции люди противоположной природы — люди доброй воли, — которые могли бы стать политическими лидерами. Назову Юрия Орлова, Валентина Турчина, того же Андрея Амальрика.

Напомню, Орлов — член-корреспондет Армянской АН по физике, создатель Московской Хельсинкской группы и кандидат на Нобелевскую премию мира. О Турчине я уже говорил. И эти люди могли не только политэмиграцию возглавлять, но и государство Российское! Чем они хуже Вацлава Гавела или Леха Валенсы? Но они выехали на Запад — и канули в политическое небытие. Оказались совершенно не нужны эмиграции. Да и сами не предпринимали должных усилий что-либо в эмиграции изменить, организовать. Турчин чуть-чуть попырхался и отвалился, затерялся в университетских коридорах. В чехословацкой эмиграции почти все лидеры профессорствовали, но и от политики не уходили — выполняли свой долг. Ведь политическая эмиграция всегда так или иначе, явно или скрыто влияет на положение дел на родине.

Так вот и получается, что в России и в российском обществе к власти, наверх то и дело поднимаются самые худшие люди. А «там, где первыми людьми становятся последние люди, все делается криво, фальшиво и чудовищно!» — как говорил Заратустра у Ницше.

В заключение познакомлю читателя со взглядом на нашу эмиграцию со стороны — с ироническим эссе Луи Мартинеза, одного из крупнейших французских славистов и переводчиков. Свое эссе он озаглавил «Похвальное слово русской цензуре»:

«Одно остается несчастным спутникам покинутой земли: цепляться друг за друга мертвой недоверчивой хваткой и создавать подобие потерянной жестокой и милой планеты: с внутренним одиночным гулагом, с портативной Лубянкой и карманной Старой Площадью. Писать «Правду» наизнанку. Распространять приемы «Крокодила» с примесью острожной похабщины и лагерного доносительства. Обличать, ругать, клеветать. Швыряться анафемой и злобными намеками. Кто не с нами — тот против нас! И так туго закрутить круговую поруку страха и злословия, чтобы ГБ стал по-настоящему вездесущим, всемогущим, как Господь Бог».

По поводу антизападной истерии в русской эмиграции:

«Запад ругать не зазорно! За распущенность нравов и нехватку танков. За то, что он, изойдя кровью после четырехлетней войны, не кинулся освобождать Россию от России же... Но главное — страдания! Они и дают нам право нахамить в три космоса! Плевать во все колодцы! В честь наших мучеников можем вести себя, как Присыпкин на том свете! Знай наших! Не верите? Наши вам покажут!.. Вашим будущим будет наше вчера и наше сегодня, с гулагом и террором по-нашему!... В наказание за то, что вы — не мы, вы будете нами, хотя и недостойны такой участи... Поняли?» («Синтаксис».№4.С.54)

Глава 28 Либеральные демократы в эмиграции

В этой главе я хочу представить коллективный портрет немногочисленного сообщества либеральных демократов в русской эмиграции. Сообщество это представляется мне наиболее интересным, так как имеет прямое отношение к развитию России после 1991 года.

К либеральным демократам я отношу группу Павла Литвинова — Бориса Шрагина, индивидуалов Валерия Чалидзе, Людмилу Алексееву, Валентина Турчина, Бориса Орлова. Это в Америке. А в Европе — группка Андрея Синявского, индивидуалы Кронид Любарский, Лев Копелев, Ефим Эткинд, Борис Вайль, Анатолий Левитин-Краснов, Александр Гинзбург, бесприютные «анархисты» Виктор Файнберг, Владимир Борисов и Альбина Якорева, одной ногой в либерал-демократах стоял и Владимир Буковский (другой ногой — в авторитарно-националистическом клане Максимова).

Я в этой раскладке попадал в число индивидуалов, а по политическому критерию — был на левом краю, хотя в эмигрантских сообществах из развитых восточноевропейских стран (Чехословакия, Польша, Венгрия) я был бы в левом центре и не ходил бы в «индивидуалах»: в упомянутых эмиграциях было много моих единомышленников.

Но к делу. Приведу сжатый обзор, мозаику взглядов либерал-демократов.

Борис Шрагин в своей книге «Противостояние духа» пишет:

«Интеллигент в России — это зрячий среди слепых, ответственный среди безответственных, вменяемый среди невменяемых», «...массы же — слепы и безответственны».(Лондон: ОПИ,1977.С.216)

Интересно, что почти все политэмигранты из ЧССР, Венгрии или Польши, говоря о наших либеральных деятелях (и не только в эмиграции), подчеркивают в первую очередь их безответственность (в высказываниях и действиях)!

Шрагин же, исходя из своих взглядов на интеллигенцию и «массы», делал вывод, что либеральным интеллигентам нет смысла добиваться идейного влияния на «массы». Рельефным выражением этой концепции представляется мне ответ Шрагина итальянскому журналисту. Тот спросил Шрагина, почему советские диссиденты-демократы не идут к рабочим, не пытаются их привлечь, не включают в свои требования соблюдение прав рабочих? И Шрагин дал такой ответ:

«Милый, ведь было все это в нашей истории, ведь нынешний режим и установлен в результате действий «партии нового типа», которой удалось возбудить недовольство рабочих и крестьян, чтобы опираясь на него захватить власть. Невозможно приниматься за одно и то же дважды».(Там же.С.15.Выделено мною.—В.Б.)

Бессмысленно, думаю, даже обсуждать это странное, мягко говоря, мнение, находящееся по ту сторону логики и здравого смысла. Подчеркну только, что говорилось это после событий Пражской весны, ставших возможными исключительно благодаря единению интеллигенции и народа.

В журнале «Сучасность» (1979, № 1) высказывается Борис Вайль, заявлявший себя сторонником демократического социализма. Он пишет, что советские рабочие в массе приемлют существующий режим, так как они-де «исправно голосуют на выборах за «блок коммунистов и беспартийных» и они же в солдатских шинелях оккупировали Венгрию и Чехословакию».

И писалось это после серии массовых выступлений и забастовок советских рабочих, прокатившихся по стране на рубеже 60-х годов, апогеем которых стала забастовка и демонстрация в Новочеркасске (1962), жестоко подавленная войсками КГБ. По моим данным, такие выступления состоялись в тот период в 14 городах СССР.

Но это не помешало другому либеральному диссиденту, Юрию Глазову, писать в эмигрантской прессе:

«Ругают власть в России от мала до велика, но за исключением нескольких сот смельчаков, в той или иной мере пытавшихся отстоять в стране справедливость и гуманное отношение к людям, простой советский человек ничего делать не хочет. Он к советской власти относится точно так же, как простой мужик обливает грязью свою собственную жену: отругав ее в кругу друзей на чем свет стоит, он на ночь все же возвращается домой и ложится с ней спать!» (Русская мысль.1972.8.06)

Даже уважаемый мною Григорий Померанц называл рабочих «классом двоечников» («Люди воздуха».) Значит, плохо учились — пришлось пойти в рабочие. Как надо далеко находиться от реальной жизни, чтобы такое говорить! Большинство рабочей молодежи вынуждено было зарабатывать на жизнь уже смолоду, с 16—18 лет, а там — армия, и — поехало! А главное, как можно так пренебрежительно относиться к рабочему труду, без которого пока что нельзя обойтись ни в одной сфере экономики? И рабочие специальности становятся все более творческими, и у рабочих почти всегда есть сознание того, что они делают необходимые людям вещи. В отличие от многих интеллектуалов, неизвестно чего ради просиживающих штаны.

Напомню и о «классическом» высказывании высоколобого интеллектуала из клана Синявских — Игоря Голомштока: «Если народ взбунтуется, я возьму автомат и буду стрелять в него вместе с КГБ, потому народ — всегда и везде враг культуры!».

Замечательно сформулировал кредо диссидентов-либералов Борис Хазанов в журнале «Страна и мир» (1984. № 1—2), который он помогал составлять К. Любарскому:

«От одного наследственного недуга она (интеллигенция), по-видимому, исцелилась: от веры в «народ». Мучительный роман русской интеллигенции с народом окончен... она начинает ощущать себя истинным субъектом истории. И если для этой страны осталась какая-то надежда, то эту надежду надо связывать с интеллигенцией» (с. 162).

Кроме всего прочего, автору этого утверждения, видимо, было невдомек, что с «окончанием такого романа» кончается и сама интеллигенция, теряет право называться таковою, ибо всегда и везде (не только в России) интеллигенцию (в высшем смысле этого понятия) отличает то, что она всегда имеет целью — помощь своему народу. Да, старая русская интеллигенция, впадая в фатальную крайность — в преклонение перед народом, действительно видела субъектом истории только его, но при этом она все-таки оставалась интеллигенцией!

А вот взгляд на российских либеральных диссидентов со стороны. Уже знакомый нам Эдуард Гольдштукер, бывший до августа 68-го председателем Союза писателей Чехословакии, специалист по Кафке, т. е. самый что ни на есть рафинированный интеллигент, рассказывал в беседе с Джорджем Урбаном для «Свободной Европы»:

«В 68-м году мы, чехословацкие коммунисты, чьи собственные связи с народом были весьма тесными, с чувством потрясения увидели, что советские руководители боятся русского народа, но что было еще более ужасно, мы обнаружили, что и многие советские инакомыслящие тоже живут в страхе перед своим народом! Они представляют себе этот народ как какую-то темную, анархическую массу: этот «темный народ» — своеобразная лава, которая затягивает и топит вас, если вы не защищаетесь от нее барьерами».

Весь мир потрясла борьба профобъединения «Солидарность», созданного польскими рабочими с помощью знаменитого КОРа — Комитета защиты рабочих, в который входила элита польской интеллигенции (не внявшей предостережениям Бориса Шрагина), но советские интеллигенты-«демократы» даже и не подумали о создании чего-либо подобного. Зато группа ведущих диссидентов, включая Сахарова, написала в августе 80-го в приветствии к польским рабочим: «Ваша борьба восстанавливает честь рабочего класса» (выделено мною. — В. Б.). Честь какого рабочего класса — польского или мирового? И когда это он свою честь потерял? И в чем это проявилось? Уверен, что Сахаров дал согласие на подпись из Горького, где он тогда уже находился в ссылке, не видя текста приветствия. Ему был чужд любой шовинизм, включая классовый.

Так что вот — при таком отношении к народу, к рабочим, какое вырисовывается из приведенной выше мозаики взглядов, никакой иной демократии, кроме как «управляемой», российская интеллигенция вкупе с не потерявшим своей чести номенклатурным классом построить не могла. (Класс этот, надо полагать, и друг культуры!)

На закуску приведу еще два «эксклюзивных» высказывания. Вскоре после приезда на Запад мне довелось участвовать в собрании группы либеральных эмигрантов в редакции парижской газеты «Русская мысль». Зашел, разумеется, разговор о будущем России, и ленинградский поэт Василий Бетаки (постоянный автор «Русской мысли» и «Континента») сделал следующее заявление: «Рабочие всегда опора коммунизма или фашизма, и в будущей России их надо загнать вниз, на галеры! Дать им туда телевизоры и прочие блага, но держать их внизу!».

Я вспомнил об этом «демократическом» высказывании много лет спустя, когда прочел слова Егора Гайдара, сказанные им в Верховном Совете незадолго до его разгона: «Правительство только должно обеспечить социально слабым слоям выживание, понимаемое очень просто: чтобы не умерли с голода и чтобы не убивали».[59]

Это было сказано в оправдание уменьшения минимального прожиточного уровня в 2,5 раза, чтобы сократить расходы государства. Как видим, наш главный либерал обошелся и без погрузки на галеры «телевизоров с прочими благами»!

И еще одно основополагающее мнение — Владимира Буковского. В передаче на «Свободе» он рассказывал о своих впечатлениях от жизни на Западе, в Великобритании, где он поселился. Лейтмотивом его выступления была мысль-наблюдение, что в Англии нет настоящего капитализма, а существует какой-то неудобоваримый гибрид капитализма с социализмом. Буковский привел тому несколько примеров, один из которых врезался мне в память. (Этот текст был им потом опубликован). Буковский купил дом, но забыл вовремя заказать для него топливо. Приближались холода, и Буковский, спохватившись, связался с фирмой, поставляющей топливо для частных домов. Но там ему ответили, что на ближайший месяц весь график поставок мазута уже забит. Тогда Буковский предложил большую, чем обычно, плату за топливо. Но фирма отказалась пойти на это: «Мы не можем оставить без топлива кого-либо из наших клиентов, уже его заказавших!». Буковский предложил еще больше денег — не помогло. «И это у них называется капитализмом!» — возмущался Буковский.

Вот вам и истоки российского капитализма! Наши либеральные диссиденты, очевидно, представляли себе капитализм по советской контрпропаганде, меняя только знак минус на плюс.

Характерной особенностью либералов было и почти полное отсутствие какого-либо конструктива во взглядах на будущее России. Почти все статьи и книги либералов были посвящены анализу советского прошлого и настоящего в духе Бердяева, «Вех» — анализу, иногда не лишенному интереса, а чаще представляющему собой переливание из пустого в порожнее.

Не будет преувеличением сказать, что все эти люди шли вперед — с повернутыми назад головами. Примером такого рода является сборник статей «Самосознание», выпущенный в Америке группой либералов, под редакцией П. Литвинова, Б. Шрагина и Меерсона-Аксенова.

Характерным для этих людей было и отсутствие интереса к тому, что происходит в мире вне границ Советского Союза, в том числе и в его восточноевропейских сателлитах.

Все это, как теперь хорошо видно, оказалось характерным и для большинства российской интеллигенции. Иначе и быть не могло: эмиграция и ее страна — сообщающиеся сосуды.

Соответствовали интеллектуальным и моральные качества большинства либеральных эмигрантов. Они, к примеру, комплексно проявились в случае с гибелью Амальрика!

Либералы, в отличие от авторитарных националистов, были совершенно не способны к объединению и созданию относительно многотиражной прессы. Каждый в этой среде считал себя генералом, и никто не соглашался быть хотя бы полковником, каждый видел себя превыше всех.

Конечно, если бы среди именитых либеральных эмигрантов нашелся энергичный человек, приискал бы богатого спонсора (как это удалось, к примеру, Максимову) и создал солидный журнал или газету, то вокруг него стали бы налипать, роиться и другие либеральные эмигранты. Куда денешься, когда печататься хочется — иметь место под солнцем известности? Но, как я уже говорил, таких энергичных не нашлось.

В конце 70-х годов я предложил Шрагину объединиться для создания журнала, так как в Германии у меня забрезжил какой-то грант. Шрагин с радостью согласился. Потом к нам присоединился и выехавший на Запад, в Рим, Валентин Турчин. При этом, чтобы не ущемлять ничьих амбиций, я предложил каждому по очереди возглавлять редакцию, через один или два номера. Но когда Турчин переехал на постоянное жительство в Штаты, Шрагин уговорил его отделиться от меня. В свое оправдание Шрагин написал мне, что моя «интерпретация русского национализма, увы, отдает едва прикрытым русофобством». Либерал Шрагин не постыдился использовать против меня жупел русских нацпатриотов! И Турчин, умный человек, поддался уговорам Шрагина.

Шрагин с Турчиным отделились от меня. Но вскоре затем отделились и друг от друга: Шрагин стал пытаться подмять Турчина под себя. Журнал лопнул, не открывшись.

Позже, уже в начале 80-х либеральные эмигранты попытались объединиться и в Европе: супруги Синявские, Эткинд, Любарский и кто-то еще, не помню. В Америке им, главным образом под имя Синявского, был обещан грант для журнала. Однако Любарский улетел в Америку и там исхитрился забрать этот грант в свое единоличное пользование (!) — для своего журнала «Страна и мир». Его бывшие компаньоны были вне себя от гнева, называли это воровством и, естественно, отказались сотрудничать в журнале Любарского. В результате журнал стал весьма серым явлением, несмотря на большие журналистские способности самого Любарского. В одиночку хорошего издания не создать.

«Кинутые» Любарским либералы попытались создать малотиражный журнал на узкой базе семейного издательства Синявских. Назвали журнал гордо: «Трибуна» — и декларировали свободный доступ на эту трибуну людям разных взглядов и групп. В редколлегию журнала вошли Синявский, Эткинд и Егидес из Европы и Литвинов со Шрагиным из Америки.

В предисловии к первому номеру члены редколлегии писали:

«И тут получается самое страшное. Наша эмигрантская печать подвергает цензуре произведения, которые на ее вкус слишком «левые». Наши соотечественники сегодня часто идут в тюрьму за идеи, статьи и книги, которые равно отвергаются и советским официозом, и эмигрантским официозом. И тот и другой пытаются создать впечатление, будто ни этих идей, ни этих статей и книг не существует» (Б. Шрагин).

«Нынешняя печать (эмиграции) не признает элементарных принципов гласности. Она имитирует терпимость, будучи в основе своей свирепо нетерпимой. Она публикует лишь то, что соответствует ее представлениям. ...Новое издание («Трибуна») должно предоставить свои страницы этим другим голосам, которые до сих пор были обречены на молчание» (Е. Эткинд.)

И в «Трибуне» один раз (в №3) напечатали даже мою статью о борьбе «Солидарности» за самоуправление. (Вопреки сопротивлению Эткинда, который уверял коллег, что статья очень плохо написана!)

Но «Трибуна» просуществовала не больше полугода. В шестом номере супруги Синявские (или Розанова?), не советуясь с другими членам редколлегии, поместили статью П. Егидеса, содержавшую грубые нападки на Льва Копелева, который, видимо, чем-то ущемил амбиции Розановой и Егидеса. После этой публикации Павел Литвинов, который был зятем Копелева, вышел из редколлегии, вслед за ним вынужден был уйти и Шрагин. И «Трибуна» приказала долго жить.

На этом либералы полностью иссякли.

Скажу попутно еще несколько слов о супругах Синявских. Это была очень странная пара. Сам Синявский после разрыва с Максимовым занял, как я уже говорил, вполне пристойную политическую позицию, смело выступал против Солженицына, Максимова, НТС, за что был подвергнут ими остракизму. Но в то же время в эмигрантском «быту», так сказать, поведение супругов было часто попросту аморальным. Вот как я писал об этом в письме к Людмиле Алексеевой:

«Синявские — одни из тех, у кого напрочь отсутствует уважение к личности «неноменклатурной»; они позволяют себе ходить передо мной в таком неглиже (этическом), которое мне и в дурном сне не могло присниться. Я и попадался на их удочку именно из-за того, что не мог ожидать такой беспардонности».

Поясню на примерах. В 76-м году я написал обращение в защиту Михайло Михайлова, известного югославского диссидента, статья которого входила в сборник «СССР — демократические альтернативы». Михайлов был тогда арестован (во второй раз) в Югославии. Вместе со мной подписал обращение Анатолий Левитин-Краснов, и мы пустили его на подпись другим эмигрантам. Но письмо сразу попало в «Континент», где его подписали Максимов, Некрасов, Галич и Синявский и передали в прессу, русскую и французскую. И письмо было опубликовано, но без моей и Левитина подписей! Позднее выяснилось, что наши подписи отрезала Мария Розанова, супруга Синявского. Зачем, почему? Не знаю. Скорее всего, почла недостойным для ее супруга подписываться рядом с нами. Согласовала ли она это «обрезание» с мужем и с Максимовым, тоже не знаю. И тут есть еще такая деталь: Левитин-Краснов мало того что был ветераном правозащитного движения, бывшим политзэком, серьезным церковным писателем и очень добрым человеком, так он еще в свое время был и школьным учителем Розановой по литературе!

Прошло много лет. Разразился скандал с отказом советских властей разрешить Е.Г. Боннэр выехать за границу для лечения глаз. Я написал обращение в ее защиту, пустил его на подпись. И вдруг звонок из Парижа — Марии Розановой, к которой пришло мое обращение, уже подписанное многими.

— Белоцерковский, вы знаете, что я тоже литератор?

— Знаю...

— А вы заметили, что я никогда не ставлю своей подписи рядом с подписью Синявского? Считаю это нескромным для себя!...

— Ну а вы замечали, — спрашиваю я, — что в России Синявский подписывал правозащитные документы вместе со мной и многими другими столь же незнаменитыми людьми?

Мадам Розанова «намек» поняла и стала выкручиваться, что все равно, мол, будет эффективнее, если появятся два отдельных обращения: правозащитников (т. е. наше) и «писателей». Я, естественно, согласился, мы свое письмо опубликовали, но никакого «писательского» обращения так и не появилось!

Позже я уяснил подоплеку из уст самой Розановой. Она считала Синявского по «партстажу» (!) и диссидентским заслугам выше Сахарова и очень не любила Е. Боннэр.

Прошло еще несколько лет. Синявский оказался, как и обещал Максимов, в полной изоляции и под градом многообразной клеветы. И опять раздался звонок Розановой, которая стала агитировать меня забыть все обиды и распри и «объединиться во имя!». Жаловалась, как плохо им приходится, как клевещут на них «национал-патриоты» и как необходимо иметь «нам с вами» периодический печатный орган. (Это было уже после развала «Трибуны»). Я внял ее призыву, и тогда она как бы между прочим попросила меня свести Синявского с Беллем, с которым у Синявского не было никаких отношений после того, как он в 74-м вместе с Максимовым выступил в прессе с хамской отповедью Беллю и Грассу (о чем я уже писал). Вдруг Белль, предположила Розанова, сможет «помочь нам найти средства для журнала!». И вообще хорошо будет наладить с ним контакт и сотрудничество. И предложила вместе посетить Белля.

Я согласился. Договорился с Беллем, что Синявские позвонят его секретарю, установят время встречи и мне сообщат. Никакого сообщения не последовало. От секретаря Белля я потом узнал, что Синявские приезжали к Беллю и передали ему от меня привет, сказали, что я по какой-то причине не смог приехать с ними. Никаких отношений у них с Беллем не сложилось.

Многие в эмиграции считали, что во всем плохом виновата Розанова, а Синявский тут ни при чем, и человек он хороший. Но я долго оставался при мнении, что он должен нести ответственность за поступки своей супруги. Однако недавно, уже после смерти Синявского, я подумал, что нельзя, наверное, семью равнять с государством, а главу семьи — с президентом! В реальной жизни, в семьях встречаются самые удивительные симбиозы.

И еще один характерный случай. Лет через 5 после того, как лопнул журнал «Трибуна», готовилась к выходу моя книга «Самоуправление» (начало 1985 года), и я предложил ее важнейшие главы Любарскому для его журнала «Страна и мир», который оставался тогда единственным демократическим органом в эмиграции и худо ли бедно, уходил в Россию. Прочтя предложенные главы, Любарский неожиданно сделал мне великий комплимент: «Твои идеи опаснее марксизма-ленинизма!». И по этой причине он печатать главы отказался. При этом он прекрасно знал, что в эмиграции никакой другой журнал их заведомо не напечатает. Анита, присутствовавшая при этом разговоре, попыталась было урезонить Любарского, но я попросил ее не унижать себя и меня.

В 1993 году, напомню, после разгрома Верховного Совета РСФСР Любарский был введен в состав Конституционного совещания и активно участвовал в разработке авторитарной ельцинской конституции, с помощью которой была ликвидирована демократия в России.

Нравы, господствовавшие в среде либерал-демократов, я определяю как проявление нравственной невменяемости. Важно отметить, что в авторитарно-националистических кругах эмиграции моральный уровень в целом был выше! Там не было такого обложного предательства, существовала какая-то солидарность, взаимопомощь, ответственность.

Хочу еще отметить, что в среде либерал-демократов господствовало кредо, сформулированное Галичем: «Бойся того, кто знает, как надо!». Этим стихом гвоздили любого эмигранта, который пытался высунуться со своими идеями. Люди, выступавшие за свободу слова и мысли, на деле — запрещали всем вокруг себя мыслить! У меня нет идей, и у других их не должно быть! И причина этого была проста: диссидентов в эмиграции перестала интересовать судьба «их борьбы», во имя которой они стали диссидентами. Может быть, потому, что они не верили в возможность когда-нибудь вернуться на родину. Но у чехов и словаков тоже не было надежды на возвращение, однако атмосфера у них была совсем иная — человеческая.

В заключение приведу фрагмент из еще одного моего письма Людмиле Алексеевой (от 23 августа 1980). Речь там шла о рабочем диссиденте Валентине Иванове, выбравшемся каким-то образом на Запад. Он некоторое время кантовался в эмиграции, а потом в «Литературной газете» появилось за его подписью покаянное письмо. Стало ясно, что он хочет вернуться. И я писал по этому поводу:

«Я видел его один раз, брал интервью, но разглядел хорошо. Он произвел впечатление сильного, умного, гордого, но и закрытого человека, и очень одинокого. Такому, наверное, везде трудно жить, тем более в эмиграции, да еще в США. И я, конечно, не оправдываю его, однако предполагаю, что будь он, скажем, чехом и попади в их эмиграцию, трагедии бы не произошло. Нашлось бы человеческое участие вместо чванства и хамства. Ведь вот и я при самом спокойном размышлении большинство диссидентов в эмиграции определяю как УБИЙЦ: вольно или невольно они своим поведением убивают надежду, мечту, которыми мы все по определению живем, повергают в одиночество, в бездействие. Очень много сил надо, чтобы выстоять».

Это писалось за два месяца до гибели Андрея Амальрика.

Георгий Владимов на Западе

Владимова нельзя отнести к либерально-демократическому кругу новой эмиграции. Большую часть времени на Западе он провел, сотрудничая с НТС, заявлял себя просвещенным, так сказать, национал-патриотом. Но я должен удовлетворить любопытство читателей и почитателей Владимова, разожженное, подозреваю, нашей перепиской с Довлатовым.

В письме от 28 марта 1986 года я писал Довлатову:

«При всем том Жора очень обаятельный, атрактивный человек. Это, наверное, главное в его успехах. Он привлекательней, чем его произведения! И причина, видимо, в том, что он — особый тип эгоцентрика, свободного от наших внутренних комплексов, рефлексий. Фрейд замечательно сравнил, что обаяние подобных людей имеет общие корни с обаянием кошек! «Каждый сам ему приносит и спасибо говорит!» Это о Жоре!».

Таким остался Владимов в моей памяти, когда я покинул страну. Но на Запад он прибыл иным человеком: солидным, с размеренной речью и взглядом сверху вниз — «живым классиком», «памятником самому себе». В этом амплуа ему очень хорошо ассистировала его жена Наталия. Впрочем, она и в Москве выступала в той же роли — жены большого писателя.

Владимов прибыл на Запад и в ином политическом качестве — национал-патриотом, разумеется, просвещенным. В Москве он сблизился с «рехтс-радикалом» Леонидом Бородиным и, как вскоре выяснилось, с НТС — то ли вступил, то ли стал «беспартийным солидаристом». (Членство в партии у них часто держится в тайне, как в масонских ложах.) Такая метаморфоза поначалу показалась мне неожиданной. В Москве Владимов был нормальным сторонником демократии, далеким от русского национализма (тем более сам был полуевреем!), но потом я вспомнил высказывание Виктора Некрасова, что пристрастие Жоры к героям «с сильной шей» — индивидуалистам-эгоцентрикам — пахнет фашизмом, и понял: почва для трансформации существовала!

Но несмотря ни на что мы с Анитой встретили Владимова и Наталию как нельзя лучше: все-таки мой старинный друг! Повезли в горы, водили по Мюнхену. На торжественный обед пригласили и Джона Лодизина с женой Пегги, с которыми, как помнит читатель, Владимов водил рискованную дружбу в Москве и получил от Джона в подарок зажигалку с зашифрованной надписью, по которой американские военнослужащие и сотрудники спецслужб тотчас узнают, что владелец зажигалки — друг США!

Мы с Джоном предупреждали Владимова, чтобы он не связывался с НТС, и он божился, что не намерен этого делать. Но уехал во Франкфурт, где обосновался по приезде (и где располагалась штаб-квартира НТС), и вскоре заступил в должность главного редактора «Граней». Элементарно врал нам, с НТС у него уже все было обговорено еще в Москве.

До отъезда Владимов прочел мой последний рассказ («У озера») и уже из «Граней» попросил его прислать для публикации. Я послал, пускай и в «Гранях», но ведь под редакцией Владимова! Как я уже говорил, он и тут обманул меня: стал волынить, а потом, защищаясь от моего предположения, что не хочет печатать под давлением НТС, сказанул что-то насчет того, что он евреев печатает больше нормы!

Постепенно наша переписка сошла на нет. А тут еще Владимов опубликовал главы из своего нового романа «Генерал и его армия», в которых прославлял генерала Власова.

Потом произошла моя битва с высшим начальством на «Свободе», закончившаяся увольнением. Георгий, разумеется, молчал.

Потом и его выставили из «Граней» и из НТС. По его объяснению, энтээсовцы начали встревать в его работу, мешать ему, учредили что-то вроде комиссара при нем, он стал противиться и — получил уведомление об увольнении.

По объяснению со стороны НТС, Владимов якобы нарушал «главный принцип НТС — делать русское дело русскими руками».[60] То есть слишком много, видимо, печатал в журнале нерусских авторов.

Вот тогда-то Довлатов, узнав об увольнении Владимова, и пожалел его и мне посоветовал пожалеть:

«Позвони ему или напиши. Он там как следует один. Жена в его случае не считается. Она, вероятно, очень милая, но какая-то не совсем уравновешенная.

Будь здоров и продолжай молодеть. И не забывай смазывать лыжи. От души желаю тебе всяческих удач» (письмо от 19 марта 1986 года).

Здесь я сделаю маленькое отступление. Довлатов, как и большинство российских людей в эмиграции, страдал, хотя и в относительно слабой степени, преклонением перед авторитетами. Недостойных людей без ореола славы он припечатывает без оглядки. Но если у недостойного был ореол, он пытается его вопреки всему защищать.

После увольнения Владимова из «Граней» и НТС в либеральных кругах эмиграции поднялась буря: «Произвол! Нарушение прав! Владимов должен быть восстановлен!». Письмо с таким требованием подписало большинство известных деятелей русской культуры на Западе, в том числе Аксенов, Бродский, Галина Вишневская, Любимов, Некрасов, Неизвестный, Тарковский. Особенно активно защищал Владимова Лев Копелев. Диссонансом прозвучала лишь статья Кронида Любарого. Что вы делаете, писал он, надо радоваться, что Владимова выставили из НТС, а не добиваться его возвращения в эту недостойную организацию!

Разгромную статью об НТС написал и сам Владимов («Необходимое объяснение»), со знанием дела показав, что НТС — фактически настоящая мафия, семейное предприятие, получающее неплохие доходы от «борьбы с коммунизмом» и имеющее подозрительный «закрытый сектор» из крепких молодых людей.

Я написал Владимову, пригласил его в гости, познакомил со своим адвокатом — Владимов собирался идти в суд, требовать от НТС выплатить ему выходное пособие, — но он и Наталия стали еще более, чем раньше, спесивыми, капризными. Я сказал Владимову (по телефону), что пишу для издательства «Хердер» по заказу Вольфганга Леонгарда публицистические мемуары (которые я частично сейчас использую) и что скорее всего назову их: «Что ждет Россию?». И вдруг услышал, как Владимов высокомерным, ядовитым тоном, с расстановкой спросил меня: «И что же ждет Россию?». Мол, какое ТЫ (нерусский человек) право имеешь о будущем РОССИИ судить?! Потом Владимова не удовлетворил мой адвокат, и вроде бы я оказался виноватым, что рекомендовал его. Владимовы с тех пор перестали мне звонить.

Тем временем появилась в печати новая глава из «Генерала и его армии», в которой описывалось противостояние Власова и немецкого генерала Гудериана. В решающую минуту Гудериан не решился рисковать жизнями своих солдат, а Власов — решился и выиграл. Я понял: Жора после разрыва с НТС стал переделывать роман под немецких издателей! (Того, что большинство немецких издателей отпугнуло бы восхваление гитлеровского генерала, Владимов, видимо, не понимал!) А во времена перестройки мне довелось услышать, что появилась еще одна трактовка романа, но я не стал ее читать. Это уже становилось однообразным.

Ушла в мир иной жена Владимова Наталия, да будет ей земля пухом! Грустно, конечно, что мы разошлись. Кажется, Сомэрсет Моэм сказал, что самое страшное — это не то, что жизнь проходит, а то, что любовь проходит! То же самое можно сказать и о дружбе.

Глава 29 В «параллельном мире»

«Гипотеза надежды».

Невозможность создания новых развитых капиталистических стран.

«Рабочие волнения в СССР в начале 60-х годов».

Расскажу немного о своей жизни в конце 70-х — начале 80-х годов. Это был относительно мирный период.

Провалилась еще одна попытка создать журнал (с ориентировочным названием «Диалог») из-за раскольничества Бориса Шрагина.

Закрыли и на «Свободе» мой радиожурнал «Диалог». В этом журнале (объемом в 30 минут) я сводил людей Света и Тьмы, полусвета и полутьмы, демократов, авторитаристов и националистов, используя интервью с ними, выдержки из их статей в самиздате и тамиздате. За «круглый стол» «диалога» я «сажал» и восточноевропейских диссидентов разных политических направлений. Согласно опросам слушателей в СССР, проводимых иностранными корреспондентами по заказу администрации РС, мой «Диалог» имел самый высокий рейтинг после, разумеется, новостных передач. И это, конечно, вызывало возмущение «солжистов» (так я для краткости называю сторонников Солженицына) и «солидаристов» и примкнувших к ним демократов. Не нравилось, конечно, такое положение и «кураторам» на Лубянке! Началось затяжное давление на администрацию с целью закрыть «Диалог». Запомнился такой эпизод. Подготовил я к передаче очередную программу, в которой сопоставлял высказывания Сахарова и Солженицына на определенную тему. И вдруг прибегает ко мне замдиректора русской службы некто Герд фон Деминг, полурусский-полунемецкий американец, отчаянно ломавший из себя русского патриота, и заявляет, что передача в эфир не пойдет, так как Сахарову я дал на 15 строчек больше, чем Солженицыну! Пришлось мне вырезать 15 строчек у Сахарова. Я понимаю, что в такое трудно поверить, но так было, в такой атмосфере приходилось работать. Ну и кончилось все тем, что «Диалог» прикрыли под каким-то, я уже не помню, бредовым соусом.

Произошло и еще одно знаменательное событие. В начале 80-го года из СССР, из Сыктывкара приехал в Германию двоюродный брат Аниты, Рудольф Морин (он взял фамилию своей русской жены!), по приглашению его родного брата, эмигрировавшего в Германию. Заглянул и к нам в Мюнхен, остановился у нас на пару дней.

И — рассказал нам, что в Сыктывкаре его вызывали в КГБ и поставили условие, что он получит разрешение на поездку в Германию, если окажет им небольшую услугу. В Мюнхене, сказали ему чекисты, живет ваша двоюродная сестра Анита Бришке, вышедшая замуж за писателя Вадима Белоцерковского, работающего на «Свободе». Вы должны посетить ее, познакомиться с ее мужем и, первое, выяснить его настроения, узнать, не думает ли он о том, чтобы вернуться на родину, а во-вторых, узнать, не едет ли кто-нибудь из его окружения на олимпийские игры в Москву?

Что касается первого вопроса, то в КГБ, видимо, узнали о моих конфликтах с «вождями» эмиграции и о закрытии программы «Диалог». Вдруг я в обиде и хочу вернуться?!

Важным для меня было и то обстоятельство, что беседу с двоюродным братом Аниты вели в Сыктывкаре! Значит, туда пришло указание из Москвы, и в Москве должны были узнать, что у жены есть двоюродный брат, и где он живет, и что в Германию хочет поехать! Серьезную работу надо было проделать: провести всесоюзный розыск человека, которого можно было бы подослать ко мне! Очень опасным врагом, очевидно, меня считали на Лубянке. Подтверждение этому я получил через много лет, когда, как я уже рассказывал, узнал от мужа моей внучки, сына украинского чекиста, специалиста по борьбе с вражескими радиоголосами, что мое имя в «центральном аппарате (в Москве) стояло очень высоко» .

Меня вдохновило это внимание КГБ: признание врагов — дорогого стоит, но я недооценил влияние КГБ на эмиграцию. Понял я это лишь в трагическом для меня 1985 году, когда был уволен со «Свободы».

Какова была моя жизнь в это время в «параллельном мире будущего»? В конце 70-х годов я написал и в 81-м году с помощью Сергея Довлатова опубликовал в американском журнале «Новый свет» (№ 7) статью «Гипотеза надежды», посвященную размышлениям о природе советских диссидентов. (Статья была включена мню в сборник «Из портативного ГУЛага российской эмиграции, изданный мню в 1983 году.) Приведу здесь важнейшие фрагменты из этой статьи.

Гипотеза надежды

…Не надо, думаю, доказывать, что негативные метаморфозы, происходящие с большинством диссидентов при их выезде на Запад, в эмиграцию, говорят о том, что такими они были, видимо, и раньше по своей внутренней сути.

…И тут возникает важный вопрос — кого представляют диссиденты в советском обществе? Тут возможны два ответа, две гипотезы.

Первая. Диссиденты представляют лучшую часть советского общества. Эта гипотеза — глубоко пессимистическая. Если это так, то надеяться нам на «светлое будущее» по крайней мере в обозримом будущем очень трудно.

«Облегчение» дает лишь вторая возможная гипотеза, которую и можно назвать гипотезой оптимизма и надежды. А именно, что диссидентство в массе своей представляет не лучшую часть советского общества и интеллигенции.

Сравнение с диссидентами из Чехословакии наводит на мысль: в условиях почти полной безнадежности, существующих в Советском Союзе (в отличие от значительно более мягких преддубчековских условий в Чехословакии), люди серьезные, способные здраво и ответственно мыслить и действовать, и в то же время порядочные, морально уравновешенные, редко втягиваются в открытую борьбу с режимом. Им труднее бросать свою профессию, в которой они чаще всего весьма квалифицированы, труднее близких ставить под удар, одним словом, труднее становиться героями. Но упрекать таких людей за то, что они не способны на безоглядный героизм и самопожертвование, никто не вправе. Как говорил Антон Чехов, «только злой или неумный человек может требовать от людей героизма»...

В Чехословакии перед 68-м годом условия были значительно мягче и существовала какая-то ощутимая надежда на успех — и там на диссидентство поднялось много серьезных людей, представлявших, видимо, действительно лучшую часть общества. Что и явилось главной причиной явления бескровного чуда Пражской весны.

В Советском же Союзе из подобных людей в диссидентство втягиваются, очевидно, лишь лучшие из лучших, люди типа Сахарова, Орлова. А за ними в преобладающей численности идут люди совсем других типов.

Идут люди, до пределов терпения измордованные жизнью, которым уже нечего терять. Чаще всего они мыслят крайне эмоционально, «реактивно», а переозлобленность многих из них чревата деморализацией.

Идут люди инфантильные, которых во множестве плодит советский образ жизни. Они, как правило, плохо представляют себе, что их ждет в реальности, не способны сами создавать определенную атмосферу вокруг себя и подчиняются тому стилю, который навязывается обстоятельствами или лидерами. Очень многие советские диссиденты производят впечатление 40-летних мальчиков. Если в русском диссидентстве XIX века преобладали «лишние люди», то можно сказать, что в современном преобладают «лишние мальчики».

Далее идут крайние честолюбцы. И в их числе люди, ищущие спасения от своей внутренней пустоты, свою творческую импотенцию списывающие на счет режима.

Можно привести и другую градацию. А именно, если часть людей (в СССР) идет в диссидентство потому, что их особенно сильно бьют, а другая, самая лучшая и, увы, самая малочисленная — из сострадания к избиваемым, то третья категория людей идет в оппозицию оттого, что им бить не дают! Бить и властвовать. Для них это тождественно. Режим окостенел — все места наверху заняты. И нет ни демократизации, ни ресталинизации, при которой лестницы наверх начали бы очищаться за счет террора и доносов. Мне легко представляется, что сегодня, например, Лысенко вполне мог бы пойти в диссиденты, особенно в период, когда появилась возможность выезда. Ибо президентом (ВАСХНИИЛа) он сегодня уже не смог бы стать, не смог бы расчистить себе путь наверх с помощью доносов, и при наличии некоторой смелости, а также способности наплевать на судьбу своих близких, вполне мог бы переметнуться в диссиденты. Что делать сегодня в Союзе человеку, которого обуревает непомерное тщеславие или властолюбие? В эмиграции такие люди проявляются во всей своей красе.

Итак, «гипотеза надежды» состоит в том, что своим беспросветным и безрассудным гнетом режим удерживает от активного противостояния лучшую часть общества; и он же с помощью того же самого гнета прессует из нелучшего материала нечто подобное искусственному алмазу, который светится отраженным светом от отдельных вкрапленных в него настоящих, естественных алмазов. Возможно, что решающую роль тут играет «сила света» Сахарова.

На Западе же искусственный диссидентский алмаз, выйдя из-под тоталитарного сверхдавления, немедленно начинает расползаться в дурно пахнущую массу.

Это парадоксальное положение умнейший Юлий Даниэль, подельник Синявского, понял, даже находясь в России. «Неужели мы можем оставаться людьми, только когда КГБ нас держит за горло?!» — воскликнул он в одном из своих открытых писем, когда узнал, что творится в эмиграции.

И вопрос вопросов — существует ли в действительности в стране «лучшая часть общества», которая не хочет пока втягиваться в борьбу с режимом? Или иначе, может ли она, такая часть, в достаточном количестве вырабатываться в условиях тоталитарного режима? Не представляет ли все-таки нынешнее диссидентство лучшую часть советского общества?»

Глядя из сегодняшнего дня, видится однозначно отрицательный ответ.

Невозможность создания новых Развитых капиталистических стран

Но самой важной мыслью, выношенной мною в тот период, была мысль, точнее, опять же гипотеза о невозможности создания новых развитых капиталистических стран. Развитые – это когда с развитой демократией и правопорядком, с развитой наукой и обрабатывающей, товарной промышленностью, с высоким уровнем образования и здравохранения, ну и с относительно высоким уровнем жизни населения.

К упомянутой выше гипотезе я пришел, наблюдая за положением в странах третьего мира и за экономической экспансией развитых капиталистических стран, экспансии их объединенного капитала.

(Гипотезу эту я не смог опубликовать в эмиграции. Она нашла себе место лишь в последней моей книге «Продолжение истории: синтез социализма и капитализма»).

Ход моих рассуждений был примерно таков.

Капитализм в Европе развивался постепенно, поэтапно, с создания небольших капиталистических предприятий и учреждений. Но подобное развитие сегодня, видимо, становится уже нигде не возможно ввиду наличия в мире мощных капиталистических стран, с их подавляющей конкуренцией и с их стремлением превращать «развивающиеся» страны в свои сырьевые придатки или резервуары дешевого труда.

«Развивающиеся» страны лишены также возможности иметь колонии, которые в свое время помогали нынешним развитым странам накапливать капиталы, создавать мощную индустрию и иметь закрытые колониальные рынки для ее продукции.

Мешает возникновению развитого капитализма и распространение в мире правового сознания, которое препятствует процессу безудержного первоначального накопления. Сегодня даже в Африке нельзя заставить людей работать по 15 часов в сутки, как то могли делать предприниматели в Англии при становлении там капитализма.

Интересно, что во время перестройки на это обстоятельство обратил внимание не кто иной, как Егор Гайдар. В статье «Частная собственность — новый стереотип» он писал: «Желание как можно скорее перенести к нам витрины и уровень жизни развитых капиталистических стран по-человечески понятно. Но это еще не повод закрывать глаза на ту сложнейшую эволюцию, результатом которой являются их современные общественные институты. Основы социальной иерархии капитализма формировались, когда идея общественного неравенства была еще прочно укоренена многовековой традицией, и сохранялись унаследованные от феодализма формы легитимации разделения общества на господ и простолюдинов».[61]

Замечательные, умные слова! Увы, через два года Гайдар, став премьером, забыл о них: надо было выполнять волю номенклатурных коммунистов, пожелавших скорейшим образом превратиться в капиталистов!

Но вернусь к теме. Может показаться, что развитой капитализм вызревает в ряде стран средней и дальней Азии. Но это мираж. Богатая жизнь маленьких нефтяных эмиратов не означает формирования там полноценного развитого капитализма. Они продолжают оставаться сырьевыми придатками развитых стран, и с ростом их населения, а оно там растет очень бурно, происходит падение его жизненного уровня. Ведь обрабатывающая промышленность и наука там не развиваются! То же самое относится и к маленьким азиатским странам, «маленьким тиграм», относительно высокий уровень жизни в которых обеспечивается их ролью удобных площадок для финансовых операций западного капитала, эксплуатирующего большие азиатские страны. Кроме того, надо помнить, что развитию таких стран, как Тайвань и Южная Корея, способствовали Америка и Япония, которые стремились создать из них бастионы против красного Китая.

Сокрушительный финансовый кризис, случившийся недавно в этих «догоняющих» странах третьего мира, подтвердил мою гипотезу о невозможности возникновения новых развитых капиталистических стран. «Догоняющая модернизация», как признают сейчас почти все экономисты мира, потерпела крах.

Очевидно, во всех сферах мироздания процессы зарождения и вызревания новых субстанций возможны лишь при совпадении определенных условий. Когда эти условия исчезают — прекращаются и упомянутые процессы. Наука, к примеру, доказала, что на Земном шаре уже невозможен процесс возникновения живой материи, как то происходило миллионы лет назад. Условия изменились радикально — Земля постарела.

В последний, маразматический период сталинщины «советская наука» в лице профессора Лепешинской попыталась опровергнуть «постулат буржуазной лженауки» о невозможности зарождения живой материи на Земле, но, естественно, попытка эта потерпела позорное фиаско.

То же самое относится и к рождению определенных социальных формаций. Тут тоже необходимо сочетание благоприятных условий. Не нужно, думается, доказывать, что сейчас уже невозможно появление где-нибудь рабовладельческого или феодального строя! По тем же причинам невозможно и формирование в какой-либо новой стране развитого капиталистического уклада, подобного существующему в странах Запада.

Эта гипотеза, которая мне представляется уже доказанной жизнью, еще более укрепила мое предположение, что для России было бы губительным создание капиталистического строя, если бы это было возможным. Но, как я уже не раз говорил, я не видел возможности для капитализации России, так как не допускал мысли, что класс номенклатурных коммунистов останется у власти в случае падения тоталитарного «коммунистического» режима и сможет завладеть ресурсами и промышленностью страны. «Кто же это им позволит — у власти остаться! — думал я. — Дай бог, чтобы их резать не начали!»

Рабочие волнения в ССР в начале 60-х годов

Важной, на мой взгляд, статьей, написанной мною в то время, была, как я уже говорил, и статья «Рабочие волнения в СССР в начале 60-х годов», опубликованная на Западе на всех главных европейских языках, исключая русский(!).

«Волна рабочих выступлений того времени, — писал я в статье, — не только не получила поддержки со стороны российской интеллигенции, но даже не была ею замечена. В своей совокупности, как волна, «револьта», кризис, она остается неосознанной и по сей день».

Подробности тех рабочих волнений были известны мне либо по рассказам очевидцев, либо по описаниям в самиздате и сообщениям иностранных корреспондентов из Советского Союза. Всего я собрал сведения о волнениях в 15 городах страны, начиная с Темиртау (Казахстан), где выступление рабочих (в основном из Украины и Белоруссии) состоялось в октябре в 1959 года. Затем — события в г. Александрове (Владимирская область), Муроме, Нижнем Тагиле, Днепродзержинске (Украина), Одессе, Лубнах (Украина), Куйбышеве, Кемерово, Кривом Роге, Грозном, Донецке, Ярославле, Мурманске, Новочеркасске (июнь 1962 года).

Для всех выступлений того периода было характерно пробуждение гражданского достоинства у людей: причины волнений не сводились лишь к материальным требованиям и ни в одном случае не было проявлений насилия со стороны народа, анархии, грабежей — «русского бунта бессмысленного и беспощадного», которым интеллигенция и обыватели пугают друг друга. Власти же в большинстве случаев при разгоне демонстрантов и забастовщиков использовали оружие, вплоть до применения разрывных пуль, как то было в Новочеркасске. Никаких тебе водометов, слезоточивого газа или резиновых пуль. По сталинскому принципу — людей, решающихся на проявление открытого недовольства, следовало уничтожать, чтобы они в дальнейшем не будоражили народ и чтобы другим неповадно было.

Общая мотивация тех выступлений была близка к мотивации возникновения диссидентского движения среди интеллигенции — разочарование и возмущение фальшивостью хрущевских реформ и сохранением старых порядков.

В статье я исследовал также вопрос, почему схлынула волна рабочих выступлений, не вызвав цепной реакции, как, скажем, в Польше? И приходил к заключению, что первой тому причиной было отсутствие информации в стране о рабочих выступлениях. О некоторых событиях через много времени доходили лишь глухие слухи. В той же Польше о выступлениях рабочих в отдельных местах немедленно узнавала вся страна: люди сообщали о них друг другу по телефону. Потому что людей волновало то, что происходит в стране. А в России для огромной части обывателей все это было «по барабану», интересовали лишь свои дела и делишки. Сейчас это безразличие, переходящее в жестокое бессердечие, очевидно, еще более усилилось.

Информация о рабочих выступлениях не распространялась еще и по той причине, что в стране тогда не было диссидентского движения и не возникало цепочки: диссиденты — иностранные корреспонденты — «радиоголоса». Диссидентское движение возникло в 1965 году. (С протестов против суда над Синявским и Юлием Даниелем.) Факт протестных выступлений рабочих в начале 60-х годов разбивает утверждения многих диссидентов о холопской пассивности рабочих, их согласии с существующим режимом. Вопреки такому представлению «простой народ» в действительности пытался подняться против режима раньше, чем интеллигенция.

Но наткнувшись на жестокую реакцию властей и отсутствие солидарности в стране, выступления рабочих, естественно, прекратились. Они оказали минимальное влияние на атмосферу в Союзе, а на самих рабочих произвели даже негативное, деморализующее действие. Во время поездок по стране я неоднократно слышал от рабочих высказывания такого рода, что в случае новых серьезных выступлений власти не преминут использовать войска, «как то было в Новочеркасске». На заводах о волне возмущений начала 60-х знали и помнили лучше, чем в среде интеллигенции. И память эта стала служить тормозом. Терпеть поражение и погибать без какой-либо поддержки общества, без какого-либо отзвука, без смысла — подобное никогда еще никого не вдохновляло. И кто знает, заканчивал я, может быть, в начале 60-х из-за отсутствия солидарности в обществе была упущена возможность «польского развития» в Советском Союзе.[62]

В «отмеренное время» (как сказал бы Солженицын) я также издал «Самоуправление» (Мюнхен,1985) – усовершенствованный вариант книги «Свобода, власть и собственность».

Она открывается предисловием Иржи Пеликана, в котором он пишет: «В пестром спектре направлений и взглядов советского инакомыслия Вадим Белоцерковский представляет собой исключительное явление: в центре его внимания стоят идеи самоуправления и «инженерно-рабочий класс» — еще один, по мнению Белоцерковского, новый класс, сложившийся в специфических условиях государственного капитализма».

В заключение Пеликан высказывает мудрое предвидение будущего: «Что же касается СССР, то хотя я и являюсь сторонником самоуправления, считаю, что изменения к лучшему, по крайней мере в обозримой перспективе, могут произойти там скорее всего в результате борьбы в ведущей группе партийной номенклатуры между сторонниками ограниченных реформ и консервативным догматическим крылом партаппарата. Реформы должны прийти сверху, чтобы мог возникнуть простор, в котором станут возможными поиски новых решений и сможет найти свое место идея самоуправления. Но, разумеется, в конечном итоге все будет зависеть от того, выйдет ли на арену политической борьбы в России в качестве самостоятельной, «самоуправляющейся» силы «инженерно-рабочий класс», чтобы определить окончательное направление событий. Книга Вадима Белоцерковского, его идеи способны дать для этого мощный импульс».

Все так и получилось, за одним исключением — мой «новый класс» на арену не вышел, и «окончательное направление событий» до сих пор неясно, страна продолжает звереть, вырождаться и вымирать.

В приложении к «Самоуправлению» содержался ряд важных материалов, в частности, интервью с зарубежным представителем «Солидарности» Ежи Милевским и директором Национального исследовательского центра предприятий, принадлежащих работникам (США), Кари Розеном.

Книгу эту я издал за свой счет. Предложил было «Самоуправление» в издательство Валерия Чалидзе («Хроника-пресс»), который перед тем печатно заявил, что готов издавать книги, которые по политическим соображениям отвергаются другими эмигрантскими издательствами, в том числе и социалистической направленности. Я написал ему, предлагая даже оплатить половину стоимости издания, имея в виду, что моя книга вряд ли окупится для него в русской эмиграции. И получил ответ, что его издательство принимает «необусловленные пожертвования любого частного лица с исследованием, однако, вопроса о том, являются ли эти пожертвования действительно личными или деньги получены от государственной или политической организации — последнее, как известно, для нас неприемлемо».

Можно подумать, что Чалидзе не знал, из каких денег я могу оплачивать издание! И я не знал, в какую графу он запишет мою зарплату на радио? Ведь я ее получал от государственной и одновременно политической организации — Конгресса США.

Короче, иди гадай, что означает этот ответ Чалидзе — кокетство «князя» (его «партийная кличка») или подготовку почвы для отказа? Я решил не терять времени и издать книгу полностью за свой счет.

И такой ответ Чалидзе дал мне после того, как я в течение долгого времени передавал в своих программах его статьи и брошюры. И Чалидзе, получая за эти передачи гонорары со «Свободы», по всей видимости, не исследовал, из каких они источников происходят!

Глава 30 Чудо польской «Солидарности» и российской

К концу лета 1980 года взоры всего цивилизованного мира обратились к Польше. Всеобщая забастовка польских рабочих, ее мощь, сплоченность, решительно мирный, ненасильственный характер, поддержка всего польского общества — это было каким-то чудом. Чувствовалось, что первые требования рабочих — стабилизация цен и повышение зарплат — только повод, а сутью было стремление порушить тлетворный режим крепостного социализма. Поражало и то, что во главе этой борьбы стояли исключительно сами рабочие, и не было над ними и за ними каких-либо политических партий или иных «руководящих сил», стремившихся использовать забастовку в своих целях, как это часто случалось в истории.

Для меня дни и месяцы борьбы польских рабочих были временем великой радости и счастливых потрясений. С самого начала я немедленно связался с польской редакцией «Свободной Европы» и с польской эмиграцией и стал насыщать свои передачи новостями из Польши. У меня к тому времени осталась программа «Рабочее движение», и под напором событий мне удалось даже добиться двух получасовых передач этой программы в неделю вместо одной.

Польские рабочие хоронили «теорию» российских «либеральных» диссидентов об «уходе рабочего класса с корабля истории». На станции и в эмиграции на меня стали смотреть с некоторым страхом, как на черта. Большинство эмигрантов до того насмехались над моими взглядами на инженерно-рабочий класс и его возможную роль, и вдруг — я оказывался прав!

Омрачалась моя радость лишь тревогой, не вмешается ли опять кремлевская нечисть?

Точно так же, как и я, воспринимали польские события большинство политэмигрантов из Чехословакии, Венгрии и других восточноевропейских стран. В нашей же эмиграции, как среди ее национал-патриотического большинства, так и среди немногочисленных «либералов», жило опасение: вдруг дело опять пойдет к «социализму с человеческим лицом», как в Чехословакии! В 68-м наши эмигранты, как я уже рассказывал, достаточно страху натерпелись, что пражские реформы могут оказаться успешными.

Национал-патриоты к тому же подозревали «Солидарность» в антирусских настроениях, в стремлении вырваться из «великой империи», а «либералы» — морщили нос по поводу того, что движение возглавляли рабочие. Нашим «патриотам» не нравилось и то, что борьбу «Солидарности» поддерживала католическая церковь, которую они считали (и считают) врагом России номер два, после «мирового еврейства».

А польские рабочие тем временем шли к победе. Все новые круги польского общества включались в поддержку их борьбы, крестьяне подвозили к бастующим заводам продовольствие, видные польские интеллектуалы-диссиденты помогали им в качестве экспертов. (Не претендуя при этом на роль лидеров! что тоже очень примечательно и поучительно для российских интеллектуалов.)

Власти извивались, пытались действовать и кнутом угроз и пряниками обещаний, создали даже антисемитское «Патриотическое общество Грюнвальд», которое провозгласило лозунг ««Солидарность» должна быть польской!». Это в то время, когда среди активистов профобъединения было, как шутили поляки, «всего лишь пол-еврея» — знаменитый диссидент Адам Михник, у которого к библейскому народу принадлежал кто-то из родителей. Напомню, что после поражения первой польской «револьты» в 1956 году и поворота правительства бывшего реформатора Гомулки к антисемитской пропаганде и погромам подавляющее большинство польских евреев покинули страну.

В конце августа 80-го «Солидарность» победила: добилась легализации и обещания от властей выполнить ее экономические требования. Но экономическое положение страны и народа, естественно, не улучшалось. «Солидарность» в качестве профобъединения не в состоянии была добиться успеха: пирог валового продукта польской экономики был настолько тощим, что передел его в пользу рабочих и служащих не мог дать ощутимого результата.

И весной 1981 года случилось новое чудо — началась «вторая революция», как назвали это поляки: «Солидарность» повела борьбу за радикальное изменение социально-экономической системы, за создание «общества социалистического самоуправления», как определили свою цель активисты «Солидарности». Наши эмигранты не зря беспокоились! А для меня этот поворот означал возрождение надежды на торжество моих идей.

Все, что касается этой «второй революции» «Солидарности», до сих пор очень плохо известно в России, так как информация о ней тщательно скрывалась советскими коммунистами и умалчивается нынешними российскими антикоммунистами-либералами, да и коммунистами из КПРФ также. Ни тем, ни другим, ни третьим такая информация на дух не нужна! Поэтому я подробнее остановлюсь на содержании второго этапа борьбы «Солидарности».

В начале 81-го по инициативе работников Гданьской судоверфи было создано специальное объединение для разработки программы и плана введения трудового самоуправления на предприятиях страны, получившее наименование «Сеть ведущих предприятий», или просто «Сеть». В нее вошли представители 17 крупнейших предприятий и 18-м членом — группа польских ученых из отделения «Солидарности» Академии наук Польши. (На существование такого отделения тоже обратим внимание!)

К началу лета на заседаниях «Сети» был разработан проект соответствующих реформ, и 7 июля он был вынесен на Всепольское совещание активистов «Солидарности», которое проходило также на Гданьских судоверфях, флагмане профобъединения. Проект был одобрен совещанием, и началась борьба за реализацию этих реформ.

Вот их основные контуры, как они изложены в главных программных документах «Солидарности»: «Проекте закона об органах самоуправления», «Направлении деятельности» и «10 условиях возрождения самоуправления трудящихся».

В большинстве отраслей народного хозяйства трудовые коллективы предприятий и учреждений должны были получить право управлять ими с помощью органов самоуправления, распоряжаться имуществом и распределением прибылей. Органы самоуправления должны были состоять из представительных и исполнительных «ветвей». Члены исполнительных органов (администрации) могли избираться коллективами или наниматься ими по конкурсу.

Самоуправляющиеся предприятия должны быть независимы от государства, которое не должно им мешать ни богатеть, ни разоряться.

В Госсекторе (по первой прикидке) должны оставаться предприятия энергетики (включая угледобычу), транспорта (главным образом железнодорожного), военной, фармацевтической и винно-водочной промышленности.

Экономика должна функционировать на принципах свободного рынка и свободы для всех видов собственности.

Однако самоуправляющиеся компании должны действовать без каких-либо акций, чтобы вновь не оказаться в положении эксплуатируемых.

Средства для создания новых предприятий и новых рабочих мест должно выделять главным образом государство. Созданные таким образом предприятия должны переходить в управление и распоряжение новых трудовых коллективов. (Слово «владение» не употреблялось, чтобы не дразнить «красных гусей» в Варшаве и особенно в Москве.)

Финансировать создание новых предприятий государство должно исходя из конъюнктуры рынка и интересов всего общества.

(Авторы программы в последних трех пунктах подходили вплотную к ключевому положению моего представления о синтезном социализме и к практике кооперативных федераций типа «Мондрагона».)

Исполнительная государственная власть в целях повышения ее эффективности и борьбы с бюрократизацией и коррупцией должна контролироваться двухпалатным парламентом (Сеймом), одна из палат которого должна формироваться из представителей органов рабочего самоуправления, а также представителей частного сектора и объединений крестьян-фермеров. Такая «Палата самоуправления» должна контролировать экономическую деятельность исполнительной власти, в том числе и финансирование строительства новых предприятий.

Учреждения такой палаты предполагалось добиваться после укоренения самоуправления в народном хозяйстве.

Ясно, что эта палата, комплектуемая из представителей самоуправляющихся коллективов, должна была стать беспартийной по своей сути!

Как видим, программа «Солидарности» четко была направлена на синтез определенных принципов социализма и капитализма и была в этом отношении более продвинутой, нежели программа Пражской весны. Причина этого понятна: за прошедшее время на Западе широко развернулась деятельность размножившихся компаний и корпораций, принадлежащих работникам, и их ассоциаций.

И все же важнейший пункт — механизм расширения производства — в программе «Солидарности» несколько отставал от уже сложившейся практики расширения кооперативных ассоциаций на Западе. У них расширение производства, как мы уже знаем, финансируют сами работающие кооперативные компании, делая вклады в региональные кооперативные инвестиционные фонды, которые финансируются и государством (по статье борьбы с безработицей). Но контролируют инвестиционные фонды только представители их пайщиков — компаний, принадлежащих работникам. Такой механизм обеспечивает большую эффективность и гибкость расширения производства и большую защищенность от бюрократизации и коррупции. Но авторы программы «Солидарности» не спешили делать этого уточнения, очевидно, не желая опять же слишком пугать свои и московские власти.

Коснусь коротко вопроса о самостоятельности польских рабочих и причин несамостоятельности и пассивности советских рабочих. Польские рабочие действовали на самом деле самостоятельно, и в то же время без помощи других слоев общества (кроме правящих), и в первую голову интеллигенции, у них бы ничего не вышло. Как не вышло в 70-м году, когда рабочие не были поддержаны обществом и интеллигенцией. Для такой революционной по существу деятельности, какую проводила «Солидарность», была необходима аккумуляция энергии всего общества. Дело тут, думаю, далеко не в одних только советах и советниках. Важнее сам факт, что к объединившимся рабочим с предложением помощи приходят профессора и крестьяне, священники и артисты, что комитеты «Солидарности» образуются не только на заводах, но и в Академии наук и даже в милиции! Одно слово — солидарность!

Создание «общества социалистического самоуправления» не рассматривалось активистами «Солидарности» как нечто переходное и временное. (Как то пытаются утверждать некоторые наши либералы!) Двадцатого октября 1981 года Лех Валенса сделал в Париже нашумевшее заявление, что «и французские рабочие жили бы лучше, если бы владели и управляли своими предприятиями».

Главный представитель «Солидарности» за рубежом (уже после разгрома профобъединения) Ежи Милевский в интервью, данном мне для радио, четко высказался: ««Солидарность» боролась за самоуправление не из тактических соображений. Мы не смотрели на самоуправление как на что-то временное и переходное».

Так же относилась к реформам «Солидарности» и значительная часть остального польского общества. Глава польских католиков кардинал Вышинский говорил в своих «Свентокшеских проповедях»:

«Боюсь, чтобы не возродился у нас дух капитализма, чтобы демократическое устройство не управлялось капиталистическим образом, ибо тогда человек был бы низведен до положения робота и оценивался лишь с точки зрения его производственных способностей».[63]

Не правда ли, невероятно для российского догматического сознания, что такое говорит глава польской церкви?

Папа Иоанн Павел Второй (Кароль Войтыла) напишет в 1982 году в энциклике «Занимаясь трудом»:

«Человек труда — это не просто орудие производства, но и личность, имеющая в ходе всего производственного процесса приоритет перед вложенным в дело капиталом. Самим актом своего труда человек становится господином на своем рабочем месте, хозяином трудового процесса, хозяином продуктов своего труда и их распределения».

Как видим, та же программа «Солидарности». Но мало этого — в 1988 году Папа предупредит общественность в странах соцлагеря:

«Капитализм не должен служить образцом для стран Восточной Европы после падения там коммунистических режимов».

О том, насколько тесно связано в Польше мнение «костела», как говорят поляки, с мнением значительной части польской общественности, говорить, думается, нет смысла.

Меня, к слову, соотечественники иногда спрашивают: «Может быть, Папа Римский был скрытым коммунистом?!». На что я отвечаю, что в том-то и дело, что он никогда не был коммунистом! И потому не кидается в противоположную крайность, чтобы затоптать поглубже свое красное прошлое, не боится говорить то, что ему представляется логичным.

А вот как оценивали борьбу «Солидарности» за социалистическое самоуправление вне Польши.

Джером Корабель, социолог, профессор Гарвардского университета (США):

«Вопреки обвинениям газеты «Правда» и надеждам «Уолл-стрит Джорнал», «Солидарность» глубоко предана стародавним идеалам социализма. И ее программа, если она будет претворена в жизнь, даст рабочему классу такие права, какими он не обладал прежде не только в социалистических, но и в капиталистических странах».[64]

Збигнев Бжезинский, социолог, в прошлом — советник президента Картера:

«Основной вопрос современности заключается в том, ожидает ли человечество будущее в соответствии с моделью тоталитарного государства, описанного Орвелом, или же мир будет развиваться в направлении плюрализма, основанного на принципах самоуправления. «Солидарность» — это не только лозунг, не только один из героических периодов польской истории, но и доказательство того, что подлинные стремления современного человека направлены на построение комплексного общества, базирующегося на самоуправлении».(Вашингтон пост.3.08.1982)

«Комплексный» здесь — аналог «синтезного»!

И подобных оценок было очень много. Такая вот мощная энергетическая волна исходила от борьбы польского «инженерно-рабочего класса», аж через океан перехлестывала! Идеи «Солидарности», будучи близки природе человека, захватывали людей самого разного социального положения.

И еще одна яркая и важная оценка:

«Разумеется, нам глубоко чужда такая трактовка самоуправления, которая тянет к анархо-синдикализму, к раздроблению общества на независимые друг от друга, конкурирующие между собой корпорации, к демократии без дисциплины, к пониманию прав без обязанностей».

Это мнение духовного отца нынешних правителей России — Юрия Андропова![65] Именно «демократии без дисциплины» противопоставили теперь бывшие сослуживцы Андропова свою «управляемую демократию». То есть авторитаризм, прикрытый управляемыми выборами, управляемыми судами и СМИ.

В октябре 1981 года в Гданьске состоялся первый съезд «Солидарности», посвященный утверждению проекта закона об органах самоуправления для его последующей передачи в Сейм. Без преувеличения можно сказать, что весь мир наблюдал за ходом этого съезда.

Особого внимания съезд удостоили обитатели Кремля: на рейде Гданьска появилась эскадра советских ВМФ во главе с авианосцем «Киев»! Так боялись советские коммунисты, что где-то может осуществиться лозунг Октябрьской революции: «Фабрики — рабочим, власть — Советам». (Советы в данном случае — Координационные комитеты «Солидарности» и Палата самоуправления в Сейме.)

Съезд как сугубо деловой и демократический проходил в две сессии с недельным перерывом между ними, чтобы делегаты могли лучше продумать свою позицию и провести консультации с избирателями. В перерыве Лех Валенса, человек по характеру весьма авторитарный, по собственной инициативе вступил в переговоры с руководителями Сейма по проекту закона о самоуправлении и пришел с ними к компромиссному решению: Сейм согласился принять в закон примерно 70% пунктов из проекта «Солидарности». В связи с этим на второй сессии съезда разразилась буря: делегаты были возмущены самоуправством Валенсы. На голосование был вынесен вопрос об отстранении его с поста председателя Центрального координационного комитета. Ничтожным перевесом голосов он был оставлен на этом посту, но схлопотал строгий выговор с предупреждением. Одобрен был в конце концов и компромисс с Сеймом.

Партийное руководство страны отчаянно сопротивлялось легализации этого компромисса, однако в ноябре в атмосфере нараставшего давления со стороны всего общества Сейм утвердил закон о самоуправлении и постановил ввести его силу с 1 января 1982 года.

Кремль, как и руководство польской компартии, такая перспектива, естественно, не устраивала, и началась концентрация советских войск на польской границе. В результате польским коммунистам удалось склонить высшее польское офицерство к введению военного положения и разгрому «Солидарности» для предотвращения советского вторжения.

Ранним утром 13 декабря подготовленное в глубокой тайне военное положение было введено. Подавляющее большинство активистов «Солидарности» были «интернированы», попросту брошены в тюрьмы, кое-кому удалось уйти в подполье или бежать из страны, Лех Валенса был взят под домашний арест.

Советские и польские коммунисты спешили с разгромом «Солидарности» не случайно. После 1 января 1982 года им пришлось бы уже отбирать заводы и фабрики у рабочих, что было бы слишком большим на весь мир скандалом.

Итак, мои надежды снова рухнули. Помню, когда я услышал сообщение о введении в Польше военного положения, у меня потемнело в глазах и захотелось исторгнуть жизнь из себя. В глубине сознания быстро было просчитано, чем все это обернется для России и для меня соответственно. Для России это обернулось реформами Ельцина — Гайдара — Чубайса, строительством ублюдочного номенклатурного капитализма, «управляемой демократией» Путина, преступными чеченскими войнами, вырождением и вымиранием страны и народа.

Предвижу вопрос, почему поляки после освобождения из-под ига Москвы в эпоху Горбачева не вернулись к реформам «Солидарности»? Да потому, что народу, а «Солидарность» 1980—1981 годов была плодом народного движения, трудно за короткий срок накопить энергию для нового революционного подъема. Люди в Польше, как и в Чехословакии, потеряли надежду на возможность каких-либо перемен под гнетом Советского Союза, никто не думал, что удавка Москвы так скоро может лопнуть, и к моменту, когда она неожиданно разорвалась, в стране не существовало какого-либо организованного объединения сторонников «социалистического самоуправления». И при этом нужно было быстро избавляться от существовавшего строя, что проще всего было сделать путем приватизации и акционирования. Что и в Польше удовлетворяло значительную часть номенклатурных коммунистов и красных директоров. Как и в Чехословакии сыграл свою роль страх перед Россией. Хотелось поскорее слиться с Европой, уйти под ее защиту и ради этого ничем не отличаться от Европы. В этой спешке не приняли во внимание предупреждения своего же Папы – Кароля Войтылы о том, что «Капитализм не должен служить образцом для стран Восточной Европы после падения там коммунистических режимов.»

И еще часто задается вопрос, а был ли бы успешным синтезный уклад в Польше? Я уже отвечал на этот вопрос в связи с Пражской весной, но повторю на всякий случай. Ячейки такого уклада, множащиеся на Западе в последние полвека, — очень успешны! И нет никаких оснований сомневаться в том, что и в высококультурных странах Центральной Европы «синтезный уклад» развивался бы победно.

А теперь о чуде российской «солидарности»

Я даже не знаю, как начать о нем говорить — настолько невероятно это чудо. Каждый день, начиная с мая 1981 года, приносил все возрастающий поток сообщений из Польши о борьбе «Солидарности» за строй самоуправления. На Западе на первых полосах газет и по телевидению выступали по этому поводу ученые и политики, эксперты и писатели, священники и выезжавшие из Польши представители «Солидарности», включая Леха Валенсу; публиковались статьи, репортажи, брошюры, велись дискуссии. Даже в парламентах шли споры по поводу «второй революции» в Польше. Выдвижение советской эскадры к Гданьску во время проходившего там съезда «Солидарности» вызвало едва ли не панику в Западной Европе. Непрерывно сообщалось о борьбе поляков за строй самоуправления и в прессе всех восточноевропейских эмиграций, включая украинскую и прибалтийскую. Мне заказывали на эту тему статьи и брали у меня интервью.

И только массмедиа Советского Союза и русской эмиграции не замечали борьбы «Солидарности» за трудовое самоуправление! Разве это не чудо солидарности? Кого с кем? Политэмиграции с Кремлем и Лубянкой!

Когда я первый раз собрался писать об этом феномене, я даже решил проверить себя — стал еще раз просматривать все политические эмигрантские газеты и журналы за вторую половину 1981 года. Что называется, своим глазам не мог поверить!

Среди причин игнорирования борьбы «Солидарности» за самоуправление была, конечно, и догматическая, «реактивная» неприязнь российских эмигрантов ко всему, что пахло социализмом (в том числе и нежелание хоть частично признать мою правоту), но такая плотная информационная блокада на протяжении всего времени «Солидарности» и всех последующих лет была бы, конечно, невозможна без цементирующего действия представителей КГБ в эмиграции.

И когда я увидел эту блокаду, окончательно понял, что и блокада моих работ и идей в эмиграции также цементировалась КГБ. До того времени я боялся, не преувеличиваю ли я свою роль.

Параллельно с блокадой деятели нашей эмиграции начали извращать и фальсифицировать цели «Солидарности».

А. Солженицын в интервью с Бернаром Пиво говорил:

«Движение «Солидарности» и Леха Валенсы — это и есть одно из проявлений, как может Восток освободиться сам. Обратите внимание, это движение не имеет ничего общего с социализмом. И никогда уже Восточное освободительное движение не будет социалистическим. Социализм нам уже отвратен.... Поляки сейчас показывают сплочение на христианстве и против социализма и коммунизма».[66]

Как всегда, «классик» следовал принципу: «Жить не по лжи, не вылезая изо лжи!».

НТС в изданном «Посевом» сборнике «Солидарность. 1980—1982» не приводит ни одного программного документа «Солидарности» о самоуправлении или хотя бы цитат из них.

Слово «самоуправление» упоминается два-три раза вскользь в перечислениях. В то же время доказывается, что «...государственное мышление «Солидарности» и предлагаемые ею направления преобразований и весь подход к решению общественных проблем чрезвычайно близки тому, что предлагает для России НТС — Союз русских солидаристов» (с. 170—171).

И далее в сборнике поясняется, что конкретно предлагает НТС для России: «...структуру общества на основе групп населения, выполняющих определенные функции на службе всему обществу: например, сотрудники сфер здравоохранения, народного образования, средств сообщения, сельского хозяйства, важнейших отраслей экономики и т. п. В энциклике «Квадрагезимоанно» эти общественные группы названы корпорациями» (выделено НТС. — В. Б.). В такой корпорации сотрудничает «сообщество людей, объединенных общим служением одному делу, солидаризированных этим самым в одно общее «мы»... сотрудничают представители разных видов физического и умственного труда» (с. 169—170).

Значит, от министра, хозяев и директоров до рабочих и служащих предприятий в рамках одной отрасли. Такие корпорации несовместимы, разумеется, с профсоюзами, всегда и везде объединяющими только наемных работников. Несовместимы такие корпорации и с самоуправляющимися предприятиями, принадлежащими работникам, «независимыми друг от друга и конкурирующими между собой», в условиях «демократии без дисциплины» — как это точно сформулировал тов. Андропов.

Программа НТС, как видим, вчистую заимствована у итальянских фашистов, из их корпоративной программы: «служение одному делу», «одно общее «мы»» и т. д. Корпорации итальянских фашистов были созданы на месте разогнанных профсоюзов и запрещенных политических партий. Они олицетворяли единство всех классов общества (внутри корпораций) в интересах «одного дела» — в интересах Нации и Империи и означали полное закрепощение людей в интересах расширения империи.

Так вот, получается, что «Солидарность» «с социализмом ничего общего не имеет», а вот с фашизмом — имеет!

Не отставал от НТС и Солженицына и Максимов, заявляя, что «События в Польше происходят под знаком креста и национализма (в его оздоровительной форме)» (из письма Михайло Михайлову от 11 февраля 1981 года).

Кто во что горазд — только бы подальше от правды!

Одновременно фальсификаторы не забывали и об антизападной пропаганде. Солженицын в упомянутом выше интервью говорит: «Но что сделала Западная Европа и мир на помощь «Солидарности». В общем-то ничего. В общем больше щадили польское правительство. Никакой реальной поддержки не было».

Солженицыну вторят в своей брошюре энтээсовцы: «О Западе как действующей политической силе в польских событиях говорить не приходится. Освободительные движения всех порабощенных коммунизмом стран должны с самого начала отдавать себе отчет: помощи от Запада ждать нечего, нужно надеяться только на отстройку собственных сил» (с. 154).

Но через две недели после интервью Солженицына Бернару Пиво «Монд», «Таймс» и «Шпигель» одновременно (13 ноября 1984 года – в день введения в Польше военного положения) опубликовали интервью с Адамом Михником, который сказал о западной помощи следующее: «Какое колоссальное, замечательное движение солидарности с Польшей, с ее профсоюзом, какой поток помощи! Все поняли, что речь идет не только о будущем Польши, но и всего европейского континента и даже других районов земли».

Ложь Солженицына и НТС была здесь совершенно преднамеренная. Всем на Западе было известно, какая огромная материальная помощь шла в Польшу через церковь, а уж о моральной поддержке и говорить не приходится. Истово верующие Солженицын и энтээсовцы «забыли» об избрании кардинала Войтылы на папский престол, что сыграло большую роль в рождении «Солидарности», «забыли» и о Нобелевской премии мира Валенсе, о помощи МОТ (Международного объединения труда при ООН), международных профобъединений, правительств и общественных организаций.

Очень характерна была и позиция ведущих политических изданий русской эмиграции после разгона «Солидарности», в 1982—1987 годах. Пользуясь свободой и плюрализмом польской подпольной и эмигрантской прессы тех лет, в которой печатались и взгляды критиков руководства «Солидарности», русская эмигрантская пресса цитировала почти исключительно критические взгляды, создавая у читателей негативное отношение к «Солидарности». То есть русская эмигрантская пресса действовала наподобие прессы советской, точно так же пользовавшейся свободой критики в западной прессе, чтобы чернить Запад. Тон и здесь, в очернении «Солидарности», задавали «Посев» и «Континент», где особенно старалась Н. Горбаневская, знавшая польский язык.

Интересен и тот факт, что большая часть критических по отношению к «Солидарности» материалов брались из листков так называвшейся «Сражавшейся солидарности», созданной в те годы польскими органами ГБ и советскими, наверное, также. Значит, истинная «Солидарность», большинство активистов которой сидело в тюрьмах, не сражалась! Популярностью в русской эмигрантской прессе пользовалась и националистическая, фашиствующая группировка, называвшая себя «Конфедерацией независимой Польши». После освобождения Польши от советского диктата — от «Конфедерации», как и от «Сражающейся солидарности», и следа не осталось, как и от органов, их породившими! В Польше (и других бывших соцстранах Восточной и Центральной Европы) этим органам не позволили сохраниться!

Чем, кроме влияния упомянутых «органов», объяснялась нелюбовь русских политэмигрантов к «Солидарности»? Я беседовал на эту тему с эмигрантами и пришел к выводу, что их раздражало народное, рабочее происхождение «Солидарности» и ее руководителей, и конечно, их социалистические взгляды. Испытывали русские политэмигранты и зависть к тому, что польские диссиденты пользовались широкой поддержкой народа.

Этот обзор российской реакции на борьбу «Солидарности» я закончу удивительным фактом позднейшего времени. В 1998 году в московском марксистском журнале «Альтернативы» (редактор А. Бузгалин, доктор экономических наук, профессор экономического факультета МГУ) была напечатана моя статья, в которой я писал, что пример и опыт создания «Солидарности» был бы очень полезен для утверждения демократического, кооперативного социализма в России. Но редакции журнала не нравится и кооперативный социализм, и «Солидарность», и она в советской манере пристегивает к моей статье критический отзыв члена редколлегии этого журнала, доктора экономических наук, профессора Эмиля Рудыка, который приводит следующий аргумент: «...не следует забывать, что одним из существенных источников финансирования деятельности «Солидарности» были спецслужбы Запада и, в первую очередь, ЦРУ» (с. 171).

Это пишется через 13 лет после начала перестройки. Словно советская пропаганда и не прекращалась!

Глава 31 Сражение с Фрэнком Шекспиром и Рональдом Рейганом

Победа национал-патриотов.

Передача Лосева о еврейском Змие.

Обращение к Сенату США.

Увольнение со «Свободы».

Американская демократия.

Незабвенный Ларс-Эрик Нильсен.

Волчье молчание эмиграции.

Немецкий рабочий суд.

Бешенство солжистов и солидаристов

Подошло время рассказать о моем сражении с администрацией «Свободы» и косвенно с президентом США.

История эта потрясла всю эмиграцию и даже значительную часть западной общественности, освещалась в центральной прессе почти всех стран Запада, обсуждалась в Конгрессе США и в Белом доме. Ведь это было первым и пока, слава Богу, единственным случаем репрессий против советского диссидента на Западе за осуществление им святого права на критику, протест, да еще по такому поводу, как антисемитская пропаганда на Советский Союз через американскую государственную (фактически) радиостанцию.

В этой истории все сошлось и переплелось: качества русской эмиграции и американских администраторов, немецкого рабочего суда и трудового законодательства, президента США и американской демократии.

Победа национал-патриотов

Центральной, хотя и несколько закулисной фигурой в этой истории был президент США. Напомню, что именно президент в Штатах назначает главное лицо администрации РСЕ/РС — председателя Совета международного радиовещания (BIB), который потом уже подбирает всех нижестоящих администраторов: президента обеих радиостанций, директоров РСЕ и РС.

Президентом США в то время был Рональд Рейган.

Ирония состоит в том, что советская пропаганда не всегда говорила сплошную неправду. Так, была доля правды в том, как советские СМИ освещали личность Рейгана. Рейган действительно был крутым реакционером и ко всему еще не очень умным человеком. К примеру, как раз во время моего сражения с администрацией РС он вознамерился при поездке в Западную Германию посетить кладбище эсэсовцев. Но американская демократия — не российская: 75 сенаторов из 100 проголосовали против такого мероприятия, и Рейгану пришлось посчитаться с их мнением!

К достоинствам американской демократии надо отнести то обстоятельство, что деятельность на посту президента неумного и реакционного человека микшируется эффективными демократическими институтами, включая прессу, и такие президенты не приносят заметного вреда стране. Зато когда президентом становится Личность, в стране, а то и в мире многое меняется в лучшую сторону. Примеры тому — деятельность Авраама Линкольна, Вудро Вильсона, Франклина Рузвельта, Джона Кеннеди.

Так вот, в 1984 году Рейган назначил председателем BIB некоего Фрэнка Шекспира, радикального реакционера с коричневым оттенком. Впервые приехав на радио в Мюнхен, Шекспир в ответ на реплику кого-то из НТС, что, мол, «Свобода» при прежнем руководстве занимала антирусскую позицию, заявил, что и в США имеются антиамериканские органы массмедиа, например газета «Нью-Йорк таймс». Да еще обрадовал сотрудников радио, что все члены нового BIB — белые. Большинство американцев на станции были в шоке. «Теперь держитесь!» — сказал мне один из них.

И понеслось: Шекспир обратился к Солженицыну и Максимову за советом, кого ему назначить директором «Свободы»?

И те посоветовали Джорджа Бейли, члена редколлегии «Континента», американца и горячего русского патриота. Дело в том, что Бейли в конце войны, будучи высокопоставленным сотрудником ЦРУ, руководил выдачей власовцев и других русских коллаборантов советским властям. Два года этим занимался. Как он потом напишет в своей мемуарной книге, он видел, как русские вскрывали себе вены у него на глазах или убивали друг друга, чтобы не попасть в руки советских коллег Дж. Бейли. И у бедняги поехала крыша! Он оказался человеком совестливым, сострадательным и в порядке раскаяния сделался страстным поклонником всего русского и русских националистов в том числе, а заодно и украинских. На радио он приблизил к себе энтээсовцев и даже в секретари взял дочь студийного режиссера Виктории Семеновой, Жанны Д’Арк русского патриотизма и антисемитизма. (Это она сказала в студии: «Они уже за Христа принялись!», когда я цитировал речь Желябова из трифоновского «Нетерпения».) Виктория Семенова ежедневно приносила Бейли в судочках русские обеды — щи, пирожки, жаркое и прочее. Но бедняга Бейли — сложная личность! — сподобился породниться и с немецким патриотом Акселем Шпрингером, медиамагнатом (был женат на его дочери). Представителем дома Шпрингера Бейли и состоял в редколлегии «Континента».

Главным своим советником Бейли сделал Глеба Рара, и тот немедленно принялся проводить на станции реформу, которой так долго добивались Солженицын, Максимов, НТС и прочие национал-патриоты. Суть этой реформы была в следующим.

Отмена предварительного американского контроля за соответствием содержания передач политическому руководству, утвержденному в свое время Сенатом США.

Введение шести религиозных передач православной конфессии — на что отводилось 14 часов в неделю. (Вспомним возмущение Солженицына: «Радиопередачи «Свободы» все 30 лет направлены на то, чтобы не дать русскому православию подняться и стать организующей силой в России».) Для сравнения, польская редакция РСЕ, вещая на очень религиозную страну, имела в неделю только полтора часа религиозных передач.

Правда, вскоре после недоуменных вопросов в Вашингтоне (почему ведутся только православные передачи на многоконфессиональную страну?) одну из шести отдали под иудаизм. Мусульман, протестантов — побоку, хотя их в России значительно больше, чем евреев, и тем более — верующих евреев.

Выделение 14 часов в неделю под религию значительно уменьшило время для остальных тематических передач и привело к сокращению числа их повторений с шести до трех раз в сутки, что для страны с 12 часовыми поясами и в условиях глушения означало уменьшение вероятности приема этих передач почти до нуля.

И самое фантастическое — каждое утро русское вещание «Свободы» начиналось чтением псалмов!!! «Приступая ко дню» — называлась передача. Эти псалмы представляли собой дополнение к глушению. Зеленая улица была дана национал-патриотическому вещанию, прежде всего — текстам Солженицына. В том числе антиамериканским и антидемократическим!

Безумие Солженицына захлестнуло станцию! Помню эпизод с текстом речи Солженицына в Японии, в которой «классик» убеждал японцев не верить в помощь США в борьбе с «коммунизмом», так как американцы всех предают. Речь эта должна была передаваться в программе Глеба Рара, но ее отказывались подписывать к эфиру все помощники Бейли — боялись! Но сам Бейли ее подписал, и она пошла в эфир. И при этом нам не разрешалось оппонировать Солженицыну.

Русские нацпатриоты быстро раскрутились до антисемитских передач и даже до антикатолических — умудрились оскорбить Кароля Войтылу, Папу Римского. Снарядили они в эфир и передачу о том, как поляки (оказывается, не только евреи!) погубили Россию, предав Белую армию в Гражданскую войну. Не отставала и украинская служба, где Бейли также дал карт-бланш украинским националистам. Они, к примеру, стали прославлять эсэсовскую дивизию «Нахтигаль», сформированную из украинцев, и марионеточное правительство Стецько — как «борцов за освобождение Украины от москалей и коммунистов».

Я несколько раз на планерках пытался протестовать против подобных передач, предлагал уравновешивать их противоположными материалами. Без внимания!

Наконец я послал Джеймсу Бакли, президенту обеих радиостанций (до того сенатору от штата Нью-Йорк), и Джорджу Бейли меморандум с предложением создать передачу о публицистике Сахарова, который в то время находился в ссылке и был лишен голоса. Даже не получил ответа!

Однако со временем о вакханалии на РС стало известно в Америке, и американская пресса начала с возмущением писать о националистических передачах «Свободы». Симон Визенталь, знаменитый «охотник за нацистскими преступниками», выступил в американской прессе со статьей, в которой писал, что в 41-м году он находился во Львове, когда туда входили немецкие войска, и читал листовку восхваляемых сейчас по «Свободе» украинских «патриотов», руководимых Стецько: «Встречайте немецкие войска не цветами, а отрубленными жидовскими головами!». Протестовала и международная еврейская антифашистская организация «Бнай-Брит». С острой критикой в адрес РС выступил тогдашний председатель сенатской Комиссии по иностранным делам (она курирует финансирование радиостанции) Чарльз Перси, а также директор персонала этой комиссии Дж. Крисчансен. Чарльз Перси и влиятельный член комиссии сенатор Клайборн Пелл один за другим потребовали расследования на «Свободе».

Расследованием занялся главный контрольный орган Сената Джи-Ай-О (Главная счетная комиссия). Инспекторы комиссии прибыли в Мюнхен на радиостанцию.

Эссе Л.Лосева о еврейском Змие. Моя апелляция в Сенат США

В этот момент в эфир пошла одиозная антисемитская передача эмигрантского литератора Льва Лосева, посвященная описанию Солженицыным убийства Петра Столыпина Дмитрием Богровым («Август четырнадцатого»). Лев Лосев, поэт, был крестившимся евреем, сыном знаменитого искусствоведа Лифшица, ходившего (как и И. Юзовский!) в годы сталинского антисемитизма в лидерах «критиков-космополитов».

В своем эссе Лосев стремился прямыми словами довести до сознания слушателей то, о чем Солженицын говорил в романе образным языком. А именно, что еврей Дмитрий Богров (как и в случае с «Израилем» Парвусом, Солженицын дает Богрову еврейское имя «Мордка»!) убил Столыпина не по «заказу» его врагов при дворе, как это признано всеми серьезными историками в мире, а из-за того, писал Лосев, что «в самой глубине личности Богрова, в такой глубине, где личность уже и перестает быть личностью и превращается в явление родовое», т. е. присущее всему еврейскому народу, «таилась змеиная ипостась Богрова», конкретно — ненависть к России. И не просто «змеиная» ипостась была присуща Богрову, уточняет Лосев, а ипостась «Змия», т. е. посланника сил ада! «В романе Солженицына, в противоборстве Столыпина и Богрова, — писал Лосев, — отчетливо прорисовывается мифологема противоборства Добра и Зла, Света и Тьмы, Креста и Змия».

И для окончательного прояснения этой мысли Лосев цитировал «Протоколы сионских мудрецов», защитив себя оговоркой, что это фальшивка. Он цитировал в «Протоколах» именно то место, где говорится о планах еврейских мудрецов завоевать мир и о необходимости с этой целью «подтачивать и уничтожать все государственные нееврейские силы по мере их роста». В эфире при глушении слова о фальшивости «Протоколов» вообще могли остаться неуслышанными, да и зачем, спрашивается, цитировать фальшивку?! Ну и одновременно в передаче говорилось, что «выстрел в Столыпина — был выстрелом в Россию» и привел в 17-м году к революции, т. е. к «гибели России». О том, что в России в те времена совершалось множество террористических актов против царских властей, к которым евреи не были причастны, в эссе не говорилось ни слова. Не упоминалось и о том, что незадолго до Богрова Столыпина пытались убить эсеры, среди которых также не было евреев.

Я решил протестовать по поводу этой передачи и протест направить в Сенат, ибо было совершенно ясно, что новое руководство РС само по себе никаким протестам против писаний нацпатриотов внимания не придаст. Я предложил нескольким возмущенным сотрудникам-евреям (набралось человек пять) написать коллективное обращение, но нашелся среди них господин, который разрушил эту идею. Решили писать раздельные протесты. Кончилось тем, что написали только двое, но и они не решились послать свои протесты в Сенат — направили «родному» начальству, которое, разумеется, выбросило протесты в корзину. Свой меморандум, адресованный Комитету международных отношений Сената (копии начальству РСЕ/РС, редактору передачи и ее автору), я передал прямо в руки сотрудникам Счетной комиссии Сената (Джи-Ай-О), работавшим тогда на станции. Узнав, что никто больше не направил протест в Сенат, я понял, что мое пребывание на «Свободе» повисло на ниточке!

В протесте я писал, что передача по «Августу четырнадцатого», на мой взгляд, «представляет собой пропаганду крайнего антисемитизма и является дополнением к антисемитской пропаганде КПСС и КГБ, которая однако еще не решается цитировать «Протоколы сионских мудрецов», любимую книгу Гитлера, как это сделано в упомянутой передаче». Писал я и о том, что подобных передач с приходом новой администрации стало очень много.

Меморандум я заключил словами: «Необходимо, очевидно, проведение серьезных реформ в структуре и руководстве РС, чтобы сделать невозможным появление в эфире передач, оскорбляющих ту или иную категорию наших слушателей и дискредитирующих наше Радио».

На что я рассчитывал, адресуя этот протест в Сенат? В лучшем случае на то, что со станции уберут Бейли и нацпатриотов вновь отодвинут от руля. Но я прекрасно осознавал риск этой акции. Ведь фактически я жаловался Сенату на политику президента США, поставившего во главе РСЕ/РС махрового реакционера. Я понимал, что посылая в одиночестве протест в Сенат, я очень облегчаю начальству станции возможность отомстить мне, уволить с работы, что для меня означало бы приговор к пожизненной нищете, но и продолжать работать на «Свободе» в ее нынешнем качестве я уже не мог.

Перед тем как передать протест сотрудникам Джи-Ай-О, я посоветовался с Анитой, объяснив ей, чем все это может кончиться. Она, вздохнув, согласилась со мной, что надо протестовать.

Из Джи-Ай-О сведения о передаче эссе Лосева и о моем протесте «утекли» в американскую прессу, и скандал разгорелся с новой силой. В «Вашингтон пост» подчеркивалось, что на этот раз протест пришел не от западного человека, а от российского сотрудника РС, политэмигранта и бывшего диссидента. Для американцев это было важно.

Затем был опубликован и доклад Джи-Ай-О. В нем сообщалось о многочисленных нарушениях «политического руководства» в передачах РСЕ/РС, включая передачу эссе Лосева об «Августе четырнадцатого» Солженицына, и делался вывод об ответственности за эти нарушения нынешнего руководства станции. В Сенате по этому докладу было даже проведено слушание. (Солженицын потом в «Зернышке» напишет, что обсуждал Сенат роман «Август четырнадцатого», «не прочитав его, так как еще не было английского издания». Правду он не мог написать: пришлось бы тогда мое имя упоминать в героическом ореоле! А он напишет, что я донос сделал начальству «Свободы» на передачу Лосева. О том, что это был протест в Сенат, и о последующем увольнении не скажет ни слова!)

После слушаний в Сенате Белый дом срочно направил к нам на радиостанцию своего представителя, профессора русской истории Беллингтона, с поручением разобраться, действительно ли дело обстоит так серьезно. Он несколько дней работал на станции, встречался со многими, но не со мной!

В этот период я стал невольным свидетелем происшествия, характерного для нравов либеральной эмиграции. В исследовательском отделе нашей редакции работала бывшая диссидентка и член клана Синявских Юлия Вишневская, крещеная еврейка. Ко мне она относилась так же, как и Розанова, и неоднократно сочиняла мне мелкие пакости. Так вот, вхожу я в один прекрасный день в комнату к Глебу Рару по делу и вижу — стоит перед ним госпожа Вишневская, спиной к двери и ко мне, значит, и говорит, что если Глеб Александрович пожелает, она может собрать подписи сотрудников-евреев под заявлением, что в передачах русской редакции не было антисемитизма. Я застыл в дверях и увидел, что Рар с испугом смотрит на меня. Увидела этот его взгляд и Вишневская и обернулась. Я в ужасе бежал от кабинета Рара. Не знаю почему, но предлагавшегося заявления сотрудников-евреев не последовало.

Случилась в те дни и другая мерзость. Господин Наум Коржавин написал письмо президенту радиостанции Джеймсу Бакли в защиту передачи Лосева и с обвинениями в адрес сотрудников, протестовавших против этой передачи (письмо датировано октябрем 1984 года). Он обвинял всех нас в клевете и провокации с целью нарушить нормальную работу радио.

«Я тоже по происхождению еврей. И меня возмущает и оскорбляет поведение этих людей», — писал Коржавин. В письме утверждалось, что в передаче-эссе Лосева нет никакого антисемитизма, и заканчивалось оно следующим образом:

«Полагаю, что Солженицын — даже если отвлечься от его колоссальных заслуг перед литературой — сделал для России и свободы достаточно, чтобы никто не смел становиться между ним и его читателями-слушателями внутри страны. И особенно меня не устраивает, когда такие попытки предпринимаются как бы от имени и во имя еврейского народа, из которого как-никак я тоже происхожу. Все равно, почему это делается — из близорукости, темных расчетов или маниакальности. Все, что я знаю о Вас, дорогой г-н Бакли, позволяет мне надеяться, что Вы не поддадитесь этому бесстыдному и бессмысленному шантажу.

С многолетним уважением и наилучшими пожеланиями. Искренне Ваш Н. Коржавин, русский писатель, эмигрант».[67]

Бедный Коржавин не знал, что дни «многолетнеуважаемого» г-на Бакли на президентском посту радиостанции сочтены. Для фона отмечу, что мы с Коржавиным были знакомы еще с Москвы — встречались на диссидентских тусовках. Однажды я ему даже предложил подписать составленное мною обращение к президенту Никсону перед его приездом в Москву, которое ранее уже подписали многие правозащитники, включая Сахарова. Но Коржавин подписать отказался, честно объяснив, что боится лишиться возможности печатать свои стихи в журналах, а к эмиграции он еще не готов. Я понял и принял его объяснение. Так что Коржавин хорошо знал, кто я и откуда.

Интересную деталь узнал я потом и от Владимовых. Они рассказали, что когда вспыхнул мой конфликт с руководителями РС, в редакцию «Граней» (Владимов тогда еще работал редактором) прибежал Романов, один из фюреров НТС, и стал рыться в архиве. «Здесь где-то должна лежать распечатка книги Белоцерковского, — объяснил он, — в которой этот негодяй (т. е. я) рассказывал, как он был завербован КГБ!». Он имел в виду текст «О самом главном», переданный в НТС Юрием Штейном! Там была автобиографическая главка. Ничего не найдя, Романов, проклиная «разгильдяев»-сотрудников, выбежал из редакции.

Увольнение со «Свободы» Американская демократия

После возвращения Беллингтона в Вашингтон было объявлено о предстоящем в течение лета смещении со своих постов всех главных руководителей РСЕ/РС — Ф. Шекспира, Д. Бакли и Дж. Бейли. Очевидно, Беллингтон не привез Рейгану никаких утешительных сведений. И вскоре же из эфира исчезли все «коричневые» передачи, как в русской редакции, так и в украинской. Многие уже подготовленные программы были выкинуты в мусорный ящик. Прекратилось и чтение псалмов по утрам.

Многие поздравляли меня с победой, но я чувствовал, что до победы еще далеко.

Интересно, что Рейган направил дорогого его сердцу Шекспира послом в Португалию, вновь продемонстрировав этим уровень своего интеллекта: ведь в Португалии тогда у власти находились социалисты! Пришлось вскоре же отзывать Шекспира из Лиссабона, после чего ему нашли, наконец, подходящее место — посла в Ватикане!

И еще важное отступление. В редакциях РСЕ Ф. Шекспиром были также назначены новые, более правые по взглядам руководители, но там ничего подобного тому, что начало происходить в русской и украинской редакциях РС, не случилось! В эмигрантских общинах из стран Восточной Европы и Прибалтики не было (или почти не было) «рехтсрадикалов». Некому было раскручивать коричневый шабаш.

Предчувствие, что моя победа была неполной, очень скоро материализовалось. Шестнадцатого марта 1985 года в известном либеральном американском журнале «Нэйшн» была напечатана моя статья «Солженицын — пятая колонна советской пропаганды» (в журнале было другое название), в которой я писал о том, что антидемократические и антизападные выступления Солженицына и его единомышленников превратили их в «пятую колонну» советской пропаганды. Если советской пропаганде, писал я, большинство людей в СССР уже перестали верить, то Солженицыну и Ко, говорящим с Запада примерно то же caмое, советским людям трудно не верить. В этой статье я обращал также внимание читателей на то обстоятельство, что западные консервативные круги, пленяясь антикоммунистической риторикой Солженицына и его союзников, дают им возможность использовать финансируемые Западом органы массмедиа, работающие на русском языке, для пропаганды своих взглядов.

В статье я ничего не писал о работе PCE/РС, но редакция журнала сама вставила в статью фрагмент из доклада сотрудника сенатской Комиссии по международным отношениям Дж. Крисчансена, в котором речь шла о скандале в русской редакции в связи с передачей эссе Лосева.

Между прочим, моя статья попала в «Нэйшн» для меня совершенно неожиданно. Я послал ее почитать моему чешскому другу, активисту Пражской весны, историку Михалу Райману, профессору Свободного Берлинского университета. Ему статья очень понравилась, и он переслал ее своему коллеге, американскому историку Стиву Коэну, автору знаменитой книги о Бухарине, и тот, в свою очередь восхитившись статьей, отнес ее в редакцию «Нэйшн», которой заведовала его подруга, а впоследствии жена, Кэтрин ван ден Хэйвел. (И Коэна, и Хэйвел многие знают в Москве.)

Шестнадцатого марта вышел номер «Нэйшн» с моей статьей, а уже 22 марта я получил выговор-предупреждение от администрации РС. В тексте выговора значилось, что я нарушил пятый пункт (sic!) контракта радиостанции с профсоюзами, согласно которому сотрудники должны испрашивать разрешение администрации на выступления вне радиостанции, если они касаются ее работы. Раньше этот пункт никогда не применялся, и я ничего не знал о его существовании. Сам два раза выступал в прессе по поводу работы радиостанции (защищал ее от нападок нацпатриотов!), выступали и мои коллеги, не испрашивая разрешения, в том числе с острой и нечестной критикой радиостанции (с «патриотических» позиций) выступал в «Посеве» сам Глеб Рар.

Выговор заканчивался предупреждением, что в случае повторения подобного нарушения я буду уволен.

Я немедленно написал ответ, в котором призвал администрацию аннулировать выговор-предупреждение. Я писал:

«Фрагмент о передачах РС был вставлен в мою статью редакцией ж-ла «Нэйшн» из доклада г-на Крисчансена. Но я принимаю ответственность за этот фрагмент. Однако предупреждение/выговор считаю необоснованным и представляющим собой еще одно свидетельство дискриминации по отношению ко мне по политическим, а возможно и национальным мотивам. ...Не обсуждая здесь соответствие принципам демократии упоминаемого Вами «пункта 5», я вижу одно явное исключение в применении этого пункта — случай пропаганды расовой или национальной ненависти.[68]

Именно такой случай представляет собой упоминаемая в моей статье передача об убийстве Столыпина евреем Богровым. И в будущем в подобной ситуации, если она повторится и администрация не примет мер, я также не буду считать себя связанным условиями «5 пункта»».

Предвижу вопрос, зачем мне надо было брать на себя ответственность за вставку, сделанную редакцией «Нэйшн»? Совершив один диссидентский поступок, я уже не хотел останавливаться, защищаться формальным образом, уступать в главном, в принципе, трусить. Тем более что фрагмент-то был справедливым и взят из внутреннего доклада Сената. Потом я понял, что поступил правильно, только надо было все-таки ткнуть в нос администрации РС, что я цитирую Конституцию ФРГ. Кэтрин ван ден Хэйвел рассказала потом в «Нэйшн», как происходило мое увольнение. (Она была в контакте с К. Пеллом и имела от него достоверную информацию.) После появления моего протеста все высшие руководители РСЕ/РС собрались в Вашингтоне, в штаб-квартире BIB, чтобы обсудить создавшееся положение, и по возвращении в Мюнхен президент обеих радиостанций Джеймс Бакли вызвал к себе руководителей и юристов отдела кадров и приказал: «Выгнать этого сукина сына!» (Get rid of the son of a bitch!). Это меня, значит. Я очень горжусь этим обозначением моей личности в устах подручного мистера Шекспира! (И вновь переплетение жизни: Джеймс Бакли в прошлом, еще будучи сенатором, посетил в Москве Сахарова, произвел на него хорошее впечатление и имел с ним беседу, которая была широко распечатана в прессе Запада.) Так что в отделе кадров в любом случае нашли бы повод меня уволить. Хотя у нас говорили, что юристы пытались убедить Бакли, что по немецкому законодательству, в юрисдикции которого находились все штатные сотрудники станции, уволить меня очень трудно (так, чтобы я потом не мог по суду восстановиться).

Седьмого мая мне было сообщено из Рабочего совета радиостанции, что администрация намерена уволить меня за мой протест против выговора.

Никогда не забыть мне выражения лица, с каким Анита восприняла мои слова, когда я, вернувшись 7 мая с работы, сказал: «А ведь меня все-таки увольняют!». Для нее это был очень тяжелый удар, ей трудно было понять, как это могло произойти. Напомню, что, кроме всего прочего, с нами жила моя дочь Женя. К моменту моего увольнения ей исполнилось 12 лет. Анита у Нейманиса получала очень скромную, «русскую» зарплату, вчетверо меньше моей, и у меня не было никаких надежд найти какую-либо другую работу.

Неожиданно для меня 22 сотрудника русской редакции (около половины творческого состава), люди разных волн эмиграции и этнического происхождения, подписали обращение к администрации с призывом воздержаться от увольнения Белоцерковского. (Членов НТС среди них, разумеется, не было.) Против увольнения высказался и Рабочий совет. Однако 14 мая я получил письмо об увольнении, в котором значилось:

«Это увольнение обусловлено Вашим поведением. Поводом к увольнению послужил Ваш ответный меморандум от 11.4.85. В этом меморандуме Вы даете понять, что и впредь при определенных обстоятельствах не будете придерживаться «пункта 5» контракта с профсоюзами.

С получением этого письма Вы освобождаетесь от дальнейших служебных обязанностей.

С дружеским приветом

Харольд Батдорф».

Это произошло после 12 лет моей работы на радио. И «с дружеским приветом» — это Америка! Самое интересное тут, что Батдорф действительно относился ко мне дружески! Батдорф, напомню, в 1975 году был свидетелем «беседы при директоре», когда меня в первый раз хотели уволить с работы за протест против «разгула нацистских настроений» (в связи с выступлением на станции Леонида Плюща), и потом говорил, что был восхищен, «с каким достоинством держал себя Белоцерковский».

Я обратился в рабочий суд Мюнхена и в Конгресс США. При этом мне очень повезло с адвокатом. Звали его Фридрих фон Халем. Уж не помню, как я на него вышел. Он, во-первых, говорил по-русски, а главное, был, можно сказать, потомственным антифашистом. Отец Фридриха был знатным аристократом в Пруссии и, как многие немецкие аристократы, ненавидел нацистов. Накануне прихода Гитлера к власти отец Фридриха обратился к евреям Германии с советом создавать вооруженные отряды самообороны и предложил свою помощь. По Веймарской конституции такие отряды дозволялись. Но лидеры еврейской общины отказались от этой идеи: они не верили, что в стране Гете и Баха могут прийти к власти «какие-то хулиганы». И когда «хулиганы» пришли, они немедленно кинули отца Фридриха в концлагерь, а потом и расстреляли. Так что мой адвокат, мягко говоря, не любил антисемитов и защищал меня с большим усердием, чем, наверное, я бы сам себя защищал. Мы навсегда подружились с ним. Самое забавное, что последние 10 примерно лет он живет в Москве! Купил там квартиру и место на кладбище (немецком, Введенском, где покоятся и мои родители), открыл юридическую контору для коммерсантов из Германии. Человек любит Россию! И это при том, что в Германии у него двое детей, внуки и прекрасные с ними отношения. А еще он «страдает» непробиваемым добродушием и являет собой пример совершенного бессребреника. Бедным русским немцам и евреям, желающим уехать в Германию, он помогает бесплатно! Иные из них, узнав об этом, прикидываются бедными, но Фридрих, решительно не разбираясь в людях, особенно в русских, никогда этого не замечает. Ко всему еще он имеет рост под два метра, прусские усы и похож одновременно на Фридриха Великого и Максима Горького, которого очень почитает. Такие вот есть немецкие немцы![69]

В течение лета 1985 года (уже после моего увольнения) один за другим оставили свои посты три высших руководителя радио: председатель BIB Фрэнк Шекспир, президент обеих радиостанций Джеймс Бакли и директор РС Джордж Бейли. Однако заменившие их руководители (подобранные уволенными!) из суда со мной не вышли, меня добровольно не восстановили, хотя их к этому призывали курирующие радио сенатор Клайборн Пелл и конгрессмен Ларри Смит, сопредседатель Комитета по международным отношениям Палаты представителей Конгресса.

Клайборн Пелл, адресуясь еще к «достопочтеннейшему» (как стояло в письме) Джеймсу Бакли, писал:

«Насколько мне известно, г-н Белоцерковский был лояльным и компетентным работником. Мне также известно, что годами работники писали статьи, критикующие Радио Свобода, и не были за это уволены. Меня беспокоит, что РСЕ/РС может предстать в очень плохом свете, если окажется, что единственной причиной для увольнения является критика в отношении антисемитизма.

Я очень надеюсь, что Вы рассмотрите вопрос о восстановлении г-на Белоцерковского на работу в связи с поднятыми мною выше соображениями».

Я получил от сенатора копию этого меморандума и храню ее как один из дорогих мне документов.

Руководители радио оставили это обращение без внимания. Попутно вдумаемся: Сенат финансирует радиостанции, но не имеет власти над его руководством, платит, но музыку не может заказывать! (Как свято убеждены в обратном наши сторонники капитализма!) И это тоже — Америка. Финансировать из бюджетных средств и владеть — там не одно и то же! Подчинялось руководство радио только президенту США и только в вопросах утверждения или увольнения с должностей высших администраторов радиостанции. В США взаимоотношения между разными ветвями власти и организациями четко регламентированы законодательством и традициями. И Белый дом снял трех высших администраторов добровольно, просто под давлением мнения Сената и прессы, которая в США великая сила. Сенат может требовать снятия лишь тех руководителей, которые Сенатом же утверждаются, а это только члены администрации Президента.

Я дальше не буду как-то группировать события по их характеру, так как следовали они вперемешку, поэтому и я вынужден передавать их в форме калейдоскопа и не всегда в хронологической последовательности.

Помню, вскоре после увольнения я получил письмо от Ричарда Пайпса. Он писал, что потрясен известием о моем увольнении, обещал что-то предпринять и призывал меня не падать духом. Получил я теплое письмо от Симона Визенталя, Дж. Крисчансена, звонили и писали мои чехословацкие друзья, обещали внедрять в западную прессу информацию о моем деле. Антонин Лим, оказывается, был в дружбе с Клайборном Пеллом и обещал говорить с ним обо мне, и наверняка обещание выполнил. Михал Райман помог мне связаться с вашингтонским корреспондентом «Ди цайт» Уве Шиллером, который потом написал очень важную для моего судебного процесса статью.

Незабвенный Ларс-Эрик Нильсен

Но самым удивительным был звонок из Вашингтона известного и влиятельного американского журналиста Ларса-Эрика Нильсена, одного из руководителей самой многотиражной газеты в Штатах «Нью-Йорк дейли ньюс», недавно, увы, скончавшегося.

Еще до моего протеста в Сенат среди критических статей в западной прессе об антидемократических и антисемитских передачах PC выделялись его статьи, отличаясь остротой, пониманием дела и ангажированностью автора. И вот примерно на третий день после моего увольнения раздался телефонный звонок из Вашингтона Ларса-Эрика Нильсена. «Мы вас не оставим! Держитесь! — сказал он. — Я пишу статью о вашем деле. Я нахожусь в контакте с Клайборном Пеллом и Джеральдом Крисчансеном. Пелл напишет письмо в вашу защиту». И Нильсен опубликовал не одну статью в мою защиту, а несколько, и не только в своей газете. Статьи его перепечатывались многими другими газетами США. Выяснилось, что он работал в конце 60-х корреспондентом агентства Рейтер в Москве. Отсюда, наверное, понимание ситуации и особая заинтересованность. Вот выдержка из его статьи в «Нью-Йорк дейли ньюс» от 21 февраля 1986 года:

«Вы в суде, вы и я, в Мюнхене, Западная Германия. Мы пытаемся получить немецкое разрешение, чтобы уволить нашего служащего, советского диссидента, который имел смелость публично протестовать против антисемитизма.

(«Мы» — это значит американские граждане, финансирующие своими налогами радиостанцию «Свобода» и таким образом вовлеченные в судебный процесс по моему делу.)

Его проступок против нас, — продолжал Нильсен, — подобен тому, что совершил против Кремля Анатолий Щаранский: протест против антисемитизма, борьба за свои права и общая неудобность для властей.

Ирония состоит в том, что мы пытаемся уволить Белоцерковского в тот самый момент, когда мы приветствуем освобождение Щаранского из ГУЛАГа.

Ирония заключается также в том обстоятельстве, связанном с историей немцев и евреев, что мы просим немецкий суд позволить нам предпринять репрессии против еврея Белоцерковского. У немцев хватает здравого смысла, и они стремятся не принимать участия в этом. Но мы не позволяем им уклониться. Мы намерены воевать с Белоцерковским в немецком суде до второго пришествия...

Власти, которые держали в тюрьме Щаранского, могут наслаждаться ироническим смехом. Когда доходит до дела, то оказывается, что мы не намного более терпимы к инакомыслию, чем они».

Нильсен не только писал о моем деле, но и хлопотал за меня в различных американских учреждениях. Благодарность моя безгранична, как и скорбь о его кончине.

Были статьи и других авторов в других американских газетах и журналах, а затем и в английских, таких разных, как «Гардиан» и «Спектейтор», во французских («Либерасьон»), немецких («Ди цайт»), израильских, голландских. Ну и разумеется, в прессе чехословацкой, польской, литовской, украинской эмиграций. Это только то, что мне известно. И во всех этих случаях газеты защищали меня и выражали возмущение по поводу моего увольнения.

В «Ди цайт» от 7 марта 1986 года статья Уве Шиллера «Странные тона из эфира» о моем деле заканчивалась так:

«С января 1986 года Белоцерковский получает пособие по безработице. «В Советском Союзе я был безработным из-за господствовавшего там антисемитизма. Здесь я безработный потому, что протестовал против антисемитизма», — саркастически комментирует бывший диссидент свой новый статус».

Мне был известен только один случай выступления против меня в западной прессе — в «Уолл-стрит джорнэл» была опубликована статья брата Джеймса Бакли, в которой мне запомнился один яркий пассаж. Белоцерковский, писал автор, «жестоко атакует в прессе своего работодателя», и его не удается уволить из-за существующих в Германии социалистических законов. Необходимо, делал автор вывод, как можно быстрее переводить РСЕ/РС в США!

Волчье молчание эмиграции

Эмигрантская пресса поначалу долго молчала, хотя тема моего выступления и увольнения горячо обсуждалась во всех русских эмигрантских кружках на всех континентах. Постепенно выяснялось, что большинство политэмигрантов не собирается протестовать против моего увольнения. Появилось письмо четырех, направленное Клайборну Пеллу, которое подписали Л. Алексеева, П. Литвинов, К. Любарский и С. Максудов-Бабенышев. (Литвинов вскоре дезавуировал свою подпись, а Любарский подписался, чтобы подлизаться ко мне после попытки лишить меня «Рабочего движения»); и еще письмо троих моих друзей — А. Якоревой, В. Файнберга и В. Борисова — в разные адреса и в прессу. Они хотели собрать под этим письмом много подписей, разослали его всем либерально-демократическим эмигрантам, но никто его не подписал! Случился даже такой эпизод. Когда Альбина Якорева пыталась собирать подписи диссидентов, работавших на станции, уже известная читателю Юлия Вишневская, отказываясь подписать письмо, сказала Якоревой: «Не надо делать из Белоцерковского героя!». (Совсем как в «Правде» по поводу моего «Почтового вагона»!) Позвонила неожиданно и сама госпожа Розанова (Синявская) и стала с откровенным садистическим любопытством разведывать, каково мне приходится? Но в тот раз меня хватило догадаться оборвать разговор, не удовлетворив любопытства Розановой.

Упомянутые выше письма были, конечно, каплей в море. Для сравнения, под обращением в защиту Владимова подписались почти все гранды эмиграции, начиная с Иосифа Бродского. (Солженицын не подписывал защитные письма принципиально, чтобы «не девальвировать свою подпись»!)

Я послал документацию скандала Льву Копелеву, еврею, левому по ориентации, другу Сахарова, вошедшему уже тогда в контры с Солженицыным. Авторитет Копелева в Германии был чрезвычайно высок, и он мог бы многое сделать как для меня, так и для прекращения давления «коричневых» на «Свободу». Но он даже ответить мне не удосужился! Прождав месяца два и написав ему напоминание (вдруг первое письмо не получил), я отправил ему еще одно письмо: «Итак, Вы очевидно не собираетесь откликаться на мои призывы о помощи и даже не считаете необходимым ответить мне. (Вместо этого Ваша жена шутит: «А вы любите писать письма!». Все равно что сказать тонущему: а вы любите кричать!) Чем объяснить Ваше безразличие и бессердечие, как не чудовищной кастовостью Вашего сознания, позорной для диссидента-правозащитника? Я пишу Вам сейчас, чтобы Вы хотя бы знали, как выглядите со стороны».

Позже, когда Владимов был «уволен», исключен из НТС и с поста главного редактора «Граней», Копелев развернул компанию в защиту Владимова и в своей статье по этому поводу вспомнил о моем деле – вот, мол, и Белоцерковского уволили реакционные силы по сходным причинам! Я написал ему тогда короткую записку: «Я тоже сочувствую Владимову, но дела наши, господин Копелев, имеют мало общего: меня уволили за то, что я протестовал против антисемитов («реакционных сил») и не хотел служить под их началом, а его за то, что он недостаточно потрафлял этим самым антисемитам, служа у них!».

Очень печальным было для меня и молчание советской прессы. Раньше самый ничтожный скандал на PC находил злорадный отклик в советской печати — «Пауки в банке» и т. д. А тут такая, казалось бы, выигрышная тема... и молчание. Три раза советские газеты вплотную подходили к моему делу, но не разворачивали его. «Правда» за 5 октября 1985 года писала:

«Из отчета «Главного счетного управления» Сената США по поводу деятельности «Свободы» выяснилось, что в последнее время она перешла к самой низкопробной черной пропаганде».

Не к антисемитской или антидемократической, не к «коричневой», а к какой-то «черной». И ни слова о моем деле!

«Комсомольская правда» от 10 октября 1985 года упомянула мое имя, но в каком контексте!

«Скандал возник внезапно. Кто-то из сотрудников рассказал антисемитский анекдот, и тогда представители воинствующих сионистов, некие Лев Ройтман и Вадим Белоцерковский, бросили клич среди сынов Израиля и провозгласили бескомпромиссную борьбу за ликвидацию антисемитизма на радиостанции РСЕ/РС».

Ройтман был автором одного из протестов, направленных только начальству РС. Газета упомянула Ройтмана, очевидно, ввиду его чисто еврейской фамилии, чтобы и мою национальность высветить! О том, что я был уволен, «Комсомольская правда» ничего не сказала, как и о том, что скандал возник из-за антисемитских радиопередач. История с анекдотом, разумеется, полная выдумка.

Но, пожалуй, самый яркий случай представляла собой корреспонденция из Вашингтона, напечатанная в газете «Труд» 5 декабря 1985 года. В ней сообщалось о статье Кэтрин ван ден Хэйвел в «Нэйшн» от 4 декабря «Нет свободы на «Свободе»», целиком посвященной моему делу. Однако газета «Труд» обошла мое дело молчанием и ничего не сказала об антисемитских передачах. Интересно, что в Польше официозный журнал «Форум» (1986, № 15) перепечатал почти полный перевод статьи из «Нэйшн», вырезав из нее лишь фрагмент, в котором рассказывалось о моей жизни в СССР и о моих взглядах и книгах.

В Москве на Лубянке прекрасно понимали, что выступление советской прессы по моему делу и о скандале вокруг «коричневых» передач «Свободы» могло бы перепугать высокие круги в Вашингтоне и способствовать моему восстановлению на работе, что было, очевидно, очень нежелательно для советских властей, так как я, повторяю, единственный говорил по «Свободе» об идеях общества самоуправления, о борьбе «Солидарности» за него и одновременно являлся главной помехой для продолжения «коричневых» передач.

В эмиграции лишь сугубо коммерческий журнал «Панорама», издававшийся к тому же на далеком западном побережье США и там распространявшийся, публиковал материалы о моем деле (как и мои статьи, которые я писал после увольнения).

Рабочие суды в Германии очень загружены, и мне несколько месяцев пришлось ждать рассмотрения моего дела. Судья дважды советовал представителям радио добровольно восстановить меня на работе, но получал отказы. Администрация заявила, что в случае проигрыша в первой инстанции она намерена идти дальше — апеллировать во второй инстанции. А это означало бы как минимум затяжку на два-три года, а то и больше! Шесть месяцев (после даты увольнения) я получал ежемесячную зарплату из расчета двухнедельный оклад за год работы (а проработал я на «Свободе» 12 лет), как то полагалось по закону. Потом перешел на пособие по безработице. В Германии оно тогда составляло в нормальных случаях около 60% зарплаты, но вопреки моему ожиданию мне как иностранцу (я имел американское гражданство) назначили всего лишь 20%! (Пособие по безработице выплачивалось тогда в течение примерно полутора лет.) Полагалось мне еще и выходное пособие, опять же в размере полугодового оклада (размер и тут зависел от стажа), но я не спешил его брать, надеясь на благоприятное решение суда. Потом ведь надо было бы возвращать.

Между тем бывшие правозащитники в эмиграции по-прежнему проявляли полное безразличие к моему делу. После нулевой реакции эмиграции на гибель Амальрика я не мог ожидать иного, и все же молчание бывших диссидентов очень меня угнетало. Вспоминалось как светлый сон, как в подобных случаях вели себя диссиденты в России. Пугало и дерзкое упрямство администрации РС, не желавшей восстанавливать меня, несмотря на давление Сената. Затрещало здоровье. Впервые в жизни почувствовал какое-то психическое расстройство: время от времени охватывало что-то вроде страха и душевной боли. Очень неприятная штука, не хочется вспоминать. С полгода это длилось, но как-то справился. И другие болезненные явления вдруг появились.

Я нажимал на спорт и много работал по своей тематике. В частности, начал подготавливать свою книгу «Самоуправление» для немецкого издания у «Хердера», самого старого и авторитетного издательства в области философии и религии. Рекомендовали меня туда, конечно, чехи! Также начал работать над мемуарной книгой для того же издательства, которая не была опубликована, но помогла мне теперь в работе над этой книгой.

А на родине в это время уже разворачивалась перестройка! И это создавало какой-то сюрреалистический фон моему делу.

Что происходило на радио в мое отсутствие? Новый директор русской службы был подобран Джорджем Бейли перед уходом. Это был некто мистер Гальской, русский американец, полковник в отставке, бывший сотрудник разведки ВВС США. Всеми силами он стремился перевоплотиться из американца в русского: пел в местном православном хоре НТС и, как и Бейли, пользовался советами Глеба Рара.

Ключевой сценой того периода была, наверное, регулярная встреча директором Гальским молодого православного священника Артемова, внештатного автора религиозных программ (опять же под руководством г-на Рара) и «по совместительству» сына вождя НТС Артемова. Артемов-юниор, молодой человек с румяными щечками и сочно-красными губками, приходил на радио в полном священническом облачении, и пока он, благостно улыбаясь, оформлял свой проход в бюро пропусков, оповещенный Гальской уже спешил ему навстречу по коридору «Свободы», сопровождаемый православными энтээсовцами. Приблизившись к Артемову, Гальской припадал к его руке, а Артемов благословлял его крестным знамением. После этого к ручке прикладывались по очереди и по ранжиру остальные православные радиожурналисты. Весь персонал редакции был разделен на две части: на допускаемых к ручке и недопускаемых.

Глядя на все это, я обдумывал вариант, что в случае, если меня восстановят и к тому времени на «Свободе» ничего не изменится в лучшую сторону, то мне надо будет попытаться выторговать отступную сумму покрупнее, такая практика нормальна на Западе, и распрощаться со станцией. Как-нибудь уж дотягивать до пенсии.

Немецкий рабочий суд

Тем временем подошел, наконец, «термин» судебного слушания по моему делу. Слушание состоялось 5 марта 1986 года, между прочим, в день 33-й годовщины «издохновения» Отца народов!

Наш Фридрих достал из своего толстого, поношенного, но солидного старонемецкого портфеля черную адвокатскую мантию и, облачившись в нее, стал похож на Дон Кихота «прусского».

Длилось судебное заседание меньше часа. Мы с Анитой влюбились в судью. Он был интеллигентным, мягким человеком, спокойным, улыбчивым и умным. Адвоката и представителей станции он истерзал вопросами. Любопытно, что адвокат радио оказался однокурсником нашего Фридриха по университету, и что еще забавнее — также происходил из семьи антифашиста, погибшего в годы нацизма!

Под конец заседания судья объявил, что решение будет оглашено примерно через неделю. Мы накинулись на Фридриха: «Судя по всему, решение должно быть в нашу пользу?». Но осторожный до садизма Фридрих жался: «Все зависит...» С этих слов он начинал почти любую свою фразу! Пришлось запастись терпением еще на неделю, которая, разумеется, тянулась очень долго.

Пока она тянется, расскажу, как появился русский язык у Фридриха. После ареста отца в 1933 году все его немалое имущество и средства были конфискованы в пользу «третьего рейха», и семья осталась нищей. Чтобы учиться в университете (после войны учеба была бесплатная, но надо было где-то жить и что-то есть), нашему Фридриху пришлось наняться «домработником» в семью профессора университета. Этот профессор и его жена были русскими, детьми самой первой, постреволюционной эмиграции. И оказались людьми хорошими, заботливыми. Они поставили Фридриху ультиматум: он должен в их доме говорить по-русски! Ведь в будущем, внушали они, язык одной из стран-победительниц может ему очень пригодиться. Так вот Фридрих и начал изучать русский.

Но неделя прошла, и судья Мюнхенского рабочего суда объявил решение: увольнение — незаконно, истец (т. е. я) должен быть восстановлен на работе. Письменное обоснование решения судья обещал сделать в течение шести недель, однако делал его более семи месяцев! И все это время я продолжал оставаться без работы и с большой долей вероятности предполагал, что станция пойдет на апелляцию и дело затянется еще на несколько лет! После суда представитель администрации радиостанции вновь заявил, что они будут ждать обоснования решения, чтобы идти на апелляцию.

Между тем положение на станции начало меняться к лучшему. В Советском Союзе дело шло к демократии, и американские руководители в Белом доме и Госдепартаменте, видимо, поняли наконец, что русские «национально мыслящие» политэмигранты во главе с Солженицыным морочили им голову, что они ничего не понимают в русских делах и не имеют серьезной почвы в России. На пост президента РСЕ/РС был назначен нормальный демократически мыслящий человек — Юджин Пелл (однофамилец «моего» Пелла), который начал отстранять от руководства русской службой наших нацпатриотов.

К тому же их настиг тяжелый удар с самой неожиданной стороны. В один апрельский день станцию облетела кошмарная весть: исчез Олег Туманов. Возможно, бежал в Советский Союз! За пару недель до этого Гальской повысил Туманова до и. о. главного редактора русской службы! (Повысил человека с четырехклассным, напомню, образованием, который не умел составить двух фраз!) Ожидалось, что Туманов вот-вот будет утвержден в этой должности. Он, напомню также, был членом НТС, и в «Континенте», и в «Посеве» его всегда называли среди патриотических и компетентных работников радио.

Энтээсовцы ходили мрачные, шушукались по углам. Глеб Рар рассказывал всем, что Туманова похитили агенты КГБ с помощью немецких левых. Но немецкая служба безопасности почему-то арестовала его сожительницу.

В это же время и у меня произошло любопытное событие. Вечером 19 апреля раздался телефонный звонок. Мужской голос по-русски представился: Литвиненко. Последовавший диалог я на другой день описал в письме к Довлатову, которое лежит сейчас передо мной.

— Вы знаете о том, что случилось с Олегом Тумановым? — спросил меня незнакомец.

— Знаю. Исчез...

— А вы не думаете, что и с вами такое может случиться?

— Кто вы такой?

— Литвиненко...

— Где вы работаете?

— В Мюнстере. Так вот, с вами может случиться то же самое, что и с Тумановым!

— По поручению кого вы мне угрожаете?

— Я вам не угрожаю, я вас предупреждаю!

— Хорошо, спасибо, до свидания.

Вот такая была беседа. Вначале, кажется, незнакомец немного волновался, потом стал наглеть.

Я тут же позвонил в службу безопасности РС. Начальник службы успокоил меня, что это — пустая угроза, но назначил мне на следующий день свидание. И сказал еще следующее: «Имейте в виду, что Туманов не убит и не похищен. То, что он сделал, он сделал по своей воле!».

Сейчас я пойду дальше, но прошу читателя запомнить фамилию звонившего мне человека и сам этот эпизод. В конце главы я вернусь к этой истории.

Через какое-то время Олег Туманов выступил в Москве по телевидению с разоблачениями «Свободы» как «рупора ЦРУ».

Обо мне и связанном со мной скандале он, конечно, ни словом не обмолвился. На Лубянке, видимо, еще надеялись, что меня не восстановят.

Советские массмедиа подали дело так, что Туманов был заслан на «Свободу» и вернулся назад, выполнив свое задание. Но позже генерал КГБ Олег Калугин («предатель», по заявлению Путина), возглавлявший в описываемое время на Лубянке отдел по борьбе с «вражескими голосами», сказал, выступая у нас на радио (примерно в 1992 году), что никаким засланным агентом Туманов не был. «Его подобрали!» — емко сформулировал Калугин. Туманов ведь был еще и пьянчуга. А в Россию его забрали потому, что было замечено внимание к нему агентов БНД (немецкой службы безопасности), и его в любой момент могли схватить.

Глеб Рар и энтээсовцы уверяли всех, что Туманов выступал по телевидению, обработанный специальными наркотиками. Потом он в Москве успел еще написать с чьей-то, конечно, помощью разоблачительную книгу о «Свободе», и вскорости сгорел от пьянства.

Пятого июня 1986 года Ларс-Эрик Нильсен на пресс-конференции в Сенате нового президента РСЕ/РС Юджина Пелла (в связи с дебатами о бюджете радиостанций) задал ему вопрос о моем положении — намерено ли руководство РСЕ/РС восстановить меня на работе в связи с решением немецкого суда? И Ю. Пелл ответил, что администрация восстановит меня, если судья в обосновании решения подтвердит свой вердикт о незаконности увольнения.

Теперь уже дело стало ясным, и надо было ждать судебного обоснования.

Бешенство солжистов и солидаристов

После этой пресс-конференции советская и эмигрантская пресса начали писать о моем деле. Очевидно, по отмашке с Лубянки, терять им уже было нечего: решение о моем восстановлении было принято!

В «Литературной газете» 17 сентября 1986 года появилась статья «На «Свободе» и вокруг», в которой впервые было написано уже нечто близкое к правде:

«В последние годы эфир все больше становился ареной внутриредакционных битв. Администрация Вашингтона, например, зовет в «крестовый поход» за демократию, требует «свободы еврейской эмиграции», а «старая гвардия» PC тем временем поднимает знамена антисемитизма, авторитарной монархии. «Либералы» помоложе недовольны: как совместить все это с официальными идеалами Америки?...

Споры сотрудников выливались в яростные стычки. Один из них подал даже в мюнхенский суд на радиостанцию после того, как его оттуда уволили за несогласие с погромным содержанием передач».

Но имя мое все-таки не называется: «Не надо делать из Белоцерковского героя!».

Солидарно, в унисон заговорила и эмигрантская пресса. Все, что там писалось о моем деле, было наполнено злобной ложью.

В одной газете сообщалось, что я был уволен за публикацию «в левом американском журнале секретной информации о работе PC», в другой — что я «занимался на станции социалистической пропагандой и преподносил советским слушателям антисоциалистическое и национально-религиозное движение «Солидарность» как исключительно социалистическое, как борьбу за настоящий социализм». Писали, что меня уволили по той причине, что я «был в СССР агентом КГБ и сам в этом признался»! Заметим, эту версию выдвинул (в журнале А. Глезера «Стрелец») сотрудник Солженицына (по его издательству), некто Юрий Фельштинский, молодой тогда человек из новой эмиграции, один из «полезных евреев» Солженицына, защищавших его от обвинений в антисемитизме. Он даже выпустил брошюру «Солженицын и социалисты», где доказывал, что все враги Солженицына, начиная с Белоцерковского, критикуя его за антисемитизм, на самом деле ненавидят его за то, что он противник социализма и коммунизма. Во как закрутил!

Но по низкопоклонству перед Солженицыным всех переплюнул журнал Михаила Моргулиса «Литературный курьер» (1985, № 11), в котором подборка документов по моему делу, включавшая письма возмущенных (мною) читателей, сопровождалась фотографиями «классика» разных лет. На 12 страницах красовалось 14 фотографий! Они размещались колонкой на каждой странице: слева фотографии, справа текст.

В том же номере «Литературного курьера» некто «доктор философии» А. Ушаков писал:

«В. Белоцерковский, будучи в СССР, не имел никакого отношения к правозащитному движению... он был уволен по весьма серьезному основанию (и это легко проверить): за нарушение 5-го параграфа трудового договора о неразглашения строго конфиденциальной информации, которая была доступна ему по занимаемой должности».

Этот «доктор философии» ранее неизвестно откуда появился на «Свободе», походил по кабинетам, стреляя по сторонам колючими глазками, и исчез, перелетел в США.

Крайнее возмущение в мой адрес выражали наиболее верные «солжисты» — Кублановский, Глезер, Лосев (автор эссе по «Августу четырнадцатого»). Кублановский назвал мой протест доносом. (На кого? Очевидно, на Солженицына!)

Несколько позже уважаемый мною до того Павел Литвинов разослал по «демократическим» адресам письмо, в котором, как я уже говорил, фактически дезавуировал свою подпись на обращении в мою защиту. Он писал: «Поводом для его (Белоцерковского) увольнения послужила его статья в журнале «Нэйшн». Я не считаю этичным для сотрудника РС критиковать эту организацию на страницах крайне левого журнала, чья редакционная позиция по существу включает борьбу за закрытие РС».

Литвинов прекрасно знал (я посылал ему все документы), что пассаж о «Свободе» был включен в мою статью редакцией «Нэйшн», и что журнал этот никаким «крайне левым» не был. Достаточно сказать, что он сотрудничал с Клайборном Пеллом и демократической партией! Впрочем, в русской эмиграции крайне левыми считались все издания (и люди), за исключением крайне правых!

Двадцать четвертого октября 1986 года было получено, наконец, из суда письменное обоснование решения по моему делу. Вот главная часть этого текста.

«Выписка из обоснования судебного решения по делу Вадима Белоцерковского 24.10.86.

Увольнение ответчицей [Радио Свобода] 15.5.85 нарушает параграф 1 КСхЗ и не имеет вследствие этого законной силы.

Когда ответчица аргументирует это увольнение тем, что истец [Белоцерковский] в своем ответе от 11.4. 85 на выговор от 22. 3.85 заявил, что он и в будущем не будет соблюдать нормы тарифного договора, то суд никоим образом не может соглашаться с подобной аргументацией. В письме истца от 11.4.85 прозвучало сомнение в законности существования пункта 5 в тарифном договоре. Однако, он не пошел дальше в этом вопросе. Он разъяснил, что не считал для себя необходимым получение разрешения у ответчицы для публицистической деятельности в случаях, когда речь идет о протесте против демонстрации человеконенавистничества, в частности, против пропаганды и разжигания расовой и национальной ненависти. ...

Такое поведение, объявленное истцом, не может вызывать абсолютно никаких возражений.

Истец разъяснил, что и впредь, когда в передачах ответчицы будут вновь содержаться нарушения, карающиеся законом, — то он, после исчерпания всех внутрипроизводственных возможностей для протеста, вновь обратится с критикой вовне в форме публикаций. И это законно. ...

В письме от 11.4.85 истец совершенно четко обвиняет ответчицу в том, что упомянутая в статье в «Нэйшн» радиопередача ответчицы (по отрывку из романа Солженицына «Август четырнадцатого») является демонстрацией человеконенавистничества и пропагандой национальной ненависти, но ответчица ни разу никаким образом не смогла доказать, что эта критика и обвинение не соответствовали действительности или хватали через край».

По-моему, замечательный документ. Будут ли когда-нибудь в России появляться подобные судебные заключения в подобных ситуациях?

Немецкий рабочий суд, защитив меня от «приговора» к пожизненной нищете, одновременно дал щелчок по носу американской администрации РСЕ/РС, которая ранее добровольно не хотела меня восстановить на работе. Немецкий судья показал ей, что это такое — демократический правопорядок и что является пропагандой национальной ненависти!

Через 15 лет Солженицын в мемуарах «Угодило зернышко промеж двух жерновов» много места уделил истории с моим протестом против эссе Лосева, вслед за Кублановским квалифицировав протест как донос. Для того чтобы придать этому обвинению хоть какую-то достоверность, Солженицын умолчал о том, что протест был направлен в американский Сенат (т. е. был «доносом» на президента США, поставившего черного реакционера во главе BIB) и что я был уволен за это, и о решении немецкого суда. Через 10 лет после падения режима «коммунистической лжи» он полностью повторяет ложь (через умолчание) советской прессы, которая точно так же умалчивала о всех невыгодных ей обстоятельствах моего дела. Я уж не говорю о том, какая это вообще наглая демагогия — называть доносом открытое выражение сотрудником мнения о поступившем в редакцию материале. Я направил тогда в «Новый мир» ответ Солженицыну, но главный редактор журнала Андрей Василевский отказался его опубликовать, прикрыв свой отказ неприемлемыми для меня цензурными требованиями к тексту ответа. В частности, он потребовал убрать фразу об антисемитизме Солженицына «нацистского толка». Я, разумеется, иного и не ждал.

Злобная компания эмигрантской прессы по моему делу, сознаюсь, потрясла меня, хотя, казалось бы, я должен был этого ожидать. Конечно, иных авторов статей и редакторов дергали за ниточку, точнее — за леску, лубянские рыбаки, но не все же висели на крючках! И что я сделал всем этим людям плохого?! Поражало, что большинство новых эмигрантов (не поддержавших меня или нападавших на меня) были лишены элементарного человеческого сочувствия: ведь кроме всего прочего, увольнение в моем положении означало обреченность на нищету. Уж не говоря о том, что уволен я был за чисто правозащитное и антифашистское действие, а ведь многие из чернивших меня были евреями!

«Что я сделал этим людям плохого?!» Но ведь я знаю ответ: привлек к себе внимание западного общества! У французов есть поговорка: «Ищите женщину!» (за любым преступлением или скандалом), а в среде российской интеллигенции в подобных случаях надо искать зависть!

Зависть, скажете вы, свойственна всем людям. Безусловно! Но когда у людей есть еще и заинтересованность в общем деле, и способность к сочувствию, сопереживанию, зависть подавляется! Теперь я, например, понимаю, что не только из холуйства или трусости подписывали в советское время академики письма против Сахарова (и не подписывали в его защиту), но и из зависти к его всемирной известности. После эмиграции, к примеру, я наткнулся в одной из статей академика Никиты Моисеева на объяснение, почему он не выступал в защиту Сахарова, и за туманным объяснением, пропитанным неприязнью к Сахарову, отчетливо увидел все ту же зависть. Ну и вспомним чеканную формулу Карла ван хет Реве: «В русской эмиграции чей-то малейший успех воспринимается всеми как личное оскорбление!».

Десятого ноября 1986 года, вскоре после получения обоснования судебного решения о незаконности моего увольнения, я был восстановлен на работе. Но я еще отгулял положенный мне за время увольнения отпуск в полтора месяца. Не столько отгулял, сколько, конечно, отработал за своим столом. Как раз дописал мемуарную книгу по заказу Вольфганга Леонгарда.

Мой отпуск заканчивался 30 декабря, но 23 декабря я зачем-то зашел на станцию, и один мой коллега, нормальный, хороший человек, сказал мне: «Вадим, возвращайся на работу: Сахарова сегодня освободили из ссылки!». На другой день я приступил к работе.

А теперь коснусь обещанной темы — о личности некоего Литвиненко, угрожавшего мне по телефону, что меня может постигнуть судьба Олега Туманова.

В 2001 году, как я уже упоминал, на Западе вышла книга бывшего сотрудника ФСБ Александра Литвиненко о том, что взрывы в Москве и Волгодонске в 1999 году были организованы ФСБ. Совпадение фамилий человека, звонившего мне якобы из Мюнстера, и автора книги о взрывах можно было бы считать случайным, если бы не фамилия его соавтора: Юрия Фельштинского!

Интересное получается кино: тогда они оба работали по моему делу, может быть, независимо друг от друга, а может, и согласованно, и сейчас опять в паре работают! Случайность такого совпадения представляется мне маловероятной.

Какова моя версия? Я думаю, предполагаю, что А. Литвиненко, оказавшись на Западе из-за своего конфликта с ФСБ (после его заявления, что ФСБ поручало ему убить Бориса Березовского) и решившись под влиянием того же Березовского разоблачить официальную версию о чеченском следе во взрывах домов, пригласил в соавторы как литературного обработчика Юрия Фельштинского, уже знакомого ему по «работе» в 80-е годы, в том числе и против меня!

Литвиненеко мог только сейчас познакомиться с Фельштинским? Может быть, но Фельштинский живет в Америке, а Литвиненко — в Англии, и там тоже российских журналистов хватает. Почему Литвиненко назвал мне свою фамилию, а не псевдоним? Это вопрос, но черт их там знает в КГБ! Был тогда Литвиненко еще молодым, начинающим, рядовым агентом и, может быть, не нашел необходимым скрывать свою фамилию. А может быть «Литвиненко» — это и есть его чекистский псевдоним, который он почему-либо решил сохранить? Занятная история, не правда ли?

При этом, повторю, я ни в коем случае не ставлю под сомнение версию о взрывах, содержащуюся в книге Литвиненко — Фельштинского. Попытка взрыва дома в Рязани агентами ФСБ в сентябре 99-го года (а то, что это была именно попытка взрыва, не вызывает никакого сомнения) является и косвенным доказательством того, что дома в Москве и Волгодонске тоже были взорваны по заказу ФСБ. Уж слишком дико было бы предположить, что эти дома взрывали чеченцы, а в Рязани ФСБ решило продолжить их дело! Я писал об этом в «Новой газете» задолго до Литвиненко и Фельштинского — 31 марта 2000 года.

Р. S. После того как я закончил работу над рукописью книги, я рассказал об этой истории сотруднику «Новой газеты» Акраму Муртазаеву, который ранее брал интервью в Англии у Александра Литвиненко. Муртазаев связался с ним и спросил, звонил ли он мне в 1986 году? Литвиненко ответил отрицательно и добавил, что он вообще в то время служил в «другом подразделении» КГБ.

Не скажу, что я стопроцентно поверил этому опровержению.

Глава 32 В безработицу (1985—1986)

Последнее письмо Белля.

Самоликвидация движения «Третий путь».

Историческая неизбежность кооперативного социализма

Летом 1985 года произошло печальное событие — умер Генрих Белль.

В начале того года я послал Беллю свою только что вышедшую книгу «Самоуправление», написал об усилении блокады по отношению ко мне в эмиграции и приложил проект журнала под условным названием «Самоуправление и демократия». Я не оставлял надежды на этот проект.

Белль переслал мой проект Вилли Брандту, и я через некоторое время получил письмо из канцелярии Брандта о том, что проект будет рассмотрен. На этом дело и кончилось.

А 29 мая 1985 года я получил письмо от Белля.

«Дорогой господин Белоцерковский,

простите, что я так поздно благодарю вас за вашу книгу и письмо. Я не хочу наводить на вас скуку перечислением причин этой задержки, их так много. Я не смог сделать ничего больше, кроме как рекомендовать книгу дальше (так как я не знаю русского). Многочисленные и зачастую неприятные раздоры среди советских эмигрантов становятся для меня слишком запутанными. Сборник, который вы ранее издали, еще совместно с Эткиндом, и который очень редкостен, находится в моей «Хандбиблиотек» (библиотека настольных книг. — В. Б.). Он для меня очень ценен. Но если госпожа Синявская не хочет рисковать публиковать ваши статьи, то кто может это вообще.

Я вновь и вновь пытался призывать СПД и профсоюзы сделать что-нибудь для демократически ориентированных эмигрантов, предоставить им форум и т. д. — но безуспешно! Должен вам признаться, что я в этом пункте спасовал. Европейские левые в целом в этом пункте провалились, я имею в виду организованных левых. Я должен просить вас набраться дальнейшего терпения — что мне очень трудно, но у меня нет ничего другого. Может быть, все-таки что-нибудь да произойдет.

Мои вам наилучшие пожелания и дружеские приветы

Генрих Белль».

Через месяц с небольшим я узнал о смерти Белля. Мы с Анитой направили его семье телеграмму:

«Примите наше глубокое соболезнование. Для нас, людей из России, Генрих Белль был не только большим писателем, он принадлежал к тому «национальному меньшинству», которое представляют вместе с ним Альберт Эйнштейн, Альберт Швейцер и Андрей Сахаров».

(Эйнштейна и Швейцера, напомню, Сахаров в своей автобиографии упоминает как людей наиболее близких ему по мировоззрению и повлиявших на него.)

В письмах Белля поражает сходство с тональностью Сахарова. Та же мягкость, доброта, открытость. Раньше я видел такое сходство Сахарова с Короленко, Чеховым, Томасом Манном... И со временем я понял, что это сходство существует просто между всеми по-настоящему добрыми людьми, или «просто» — людьми. В отличие от нелюдей.

Признаюсь, что меня уже давно посетила одна гипотеза, о которой я никогда не писал: уж слишком выглядит ненаучно. Но она все время подвертывается мне на глаза, и в мемуарной книге я, пожалуй, рискну о ней поведать.

Так вот, по этой гипотезе «гомосапиенсов» можно разделить на два вида — на людей и нелюдей (антилюдей, псевдолюдей...). Особям первого вида чужда возможность наступить на другого человека ради достижения собственных интересов и целей, а для нелюдей — еще как возможно! Они не чувствуют чужой боли. Но граница между этими двумя видами размывается по той причине, что среди людей есть слабые волею и умом индивиды, а среди нелюдей — сильные и умные, и последние способны удерживаться от того, чтобы наступать на ближних из-за второстепенных для них целей и интересов. Слабые же люди в условиях господства жестоких, антилюдских нравов могут наступить на ближнего, поддаваясь господствующим нравам. Но что тут интересно и важно. Всматриваясь в особей обоих видов, я замечал, что слабые люди, наступив на ближнего, потом очень от этого страдают. В острых, тяжелых случаях просто не могут этого перенести и что-то делают с собой, вплоть до ухода из жизни. А нелюди, наоборот, страдают, когда сдерживают себя, иногда очень страдают! Разве только из жизни не уходят.

Такая вот гипотеза, ненаучная, часто приходит на ум при виде того, что происходит в жизни. Делит тот же Томас Манн «человеков» на людей Света и Тьмы.

Что же касается Генриха Белля, то мне хотелось бы еще рассказать об одной телевизионной передаче (по немецкому ТВ), в котором вместе с Беллем участвовал Лев Копелев.

Напомню, что Копелева очень уважали и уважают в Германии за то, что он в конце войны пытался протестовать против издевательств российских военных над мирным немецким населением в Восточной Пруссии. Копелев там находился в качестве военного переводчика и угодил в сталинские лагеря за защиту немцев. Про Белля напомню, что он воевал в России, был младшим офицером.

Так вот журналист, который вел беседу Белля с Копелевым, спросил вдруг последнего, что бы он сделал, во время войны, — если бы в плен к советским войскам попал Белль, и Копелев участвовал в его допросе? Копелев вздохнул и развел руками… Тогда ведущий с тем же вопросом обратился к Беллю, и Белль сказал, что он бы, поняв с кем имеет дело, организовал бы Копелеву побег!

— Как так? – удивился ведущий. – И вы не побоялись бы ваших коллег – офицеров? — Нет, ответил, Белль, все офицеры, с которыми я тогда служил, думали так же, как и я, и так же отрицательно относились к нацистскому режиму. Они бы мне помогли и меня не выдали.

И Беллю нельзя не верить. И я специально — в пику нашим крутым патриотам! — поместил в фотоальбом книги фотографию Белля, сделанную на Восточном фронте. Это самая любимая моя фотография Белля. Перед тобой офицер вермахта, а глаза выдают его! Как ужасно, что такие люди умирают!

Произошло в те годы и еще одно, наряду со смертью Белля, печальное для меня событие — самоликвидация движения «Третий путь».

Не было, видимо, достаточного отклика в обществе, притока новых сил, расширения — необходимых условий для превращения движения в политическую партию, способную участвовать в борьбе за власть. Безусловно, сказалось тут и подавление «Солидарности», которая уже близка была к победе — к установлению в целой стране строя трудового самоуправления, кооперативного социализма. Сторонники такого строя в Западной Европе очень надеялись на победу «Солидарности» — она привлекла бы внимание широких слоев западного общества к их идеям, да и вообще души людей — сосуды сообщающиеся!

Но случилось в тот период и небольшое приятное событие: меня пригласили войти в число внештатных научных сотрудников Интернационального института самоуправления и самоорганизации (IIS), штаб-квартира которого тогда находилась в Германии, а сейчас в США, в университете штата Огайо. Этот институт проводит ежегодные конференции в разных странах мира (в 1996 году такая конференция проходила в Москве), издает свои бюллетени и материалы. Существует он за счет платных консультаций для фирм, принадлежащих работникам или переходящих в их собственность.

Историческая неизбежность социализма

В период безработицы я, разумеется, много времени проводил в моем «параллельном мире». В частности написал статью об исторической неизбежности социализма, настоящего, демократического.

Во второй части книги (в главе 7) я рассказывал о психологическом обосновании такой неизбежности. Однако подобное обоснование — дело, как говорят в математике, необходимое, но не достаточное, и я все время продолжал думать и об историческом обосновании. Информация и впечатления, приходившие ко мне на Западе, помогли продумать этот вопрос.

Ход моих рассуждений был примерно следующим.

Чтобы исследовать вопрос, какой строй должен прийти на смену капитализму и госсоциализму, и убедиться в неизбежности этой смены, надо проследить две важнейшие линии: освобождения труда и развития демократии.

На заре цивилизации господствовал рабовладельческий уклад, когда и раб, и его руки, и плоды его труда были собственностью рабовладельца. Уклад этот существовал веками — и казался современникам вечным и незыблемым. Однако его сменил феодализм, при котором собственностью феодала, владельца средств производства (тогда это была главным образом земля), стали «только» рабочие руки и плоды труда крепостных работников. (В России феодализм был ближе к рабству.) Затем пришел капитализм, когда хозяину средств производства стали принадлежать лишь плоды труда работников (наемных). Таким образом, несмотря на все зигзаги истории, мы видим линию постепенного освобождения человека и его труда по мере развития сознания людей и производительных сил: раб — крепостной — наемный работник...

И не существует и существовать не может в природе причин, по которым этот процесс освобождения может навсегда остановиться на нынешней стадии и не сложится в конце концов строй, когда и плоды труда станут собственностью их производителей, что будет означать ликвидацию наемного труда — последней стадии рабства — и полное освобождение человека. У истинно свободного человека никто не может отобрать продукт его труда. Продукт труда должен быть и будет неприкосновенной частной собственностью его создателя, кем бы он ни был по социальному положению.

Исчез рынок рабов, исчезнет и рынок труда, рабочих рук. У Станислава Лема прекрасно сказано: «О чем главная мечта раба? — О рынке, на котором он мог бы купить себе доброго хозяина». И подобные мечты потеряют «свою сладость».

Обращаясь в агентство по трудоустройству, человек будет искать не работодателя, который обещает больше платить за его работу, а компанию работников, предлагающую лучшие условия совладения капиталом, средствами производства.

Ведь работники, владеющие продукцией своего труда, неизбежно будут становиться и совладельцами капитала. Ибо тот, кто владеет продукцией, будет владеть и средствами производства, так как только у него есть деньги для поддержания и обновления этих средств.

И в результате сложится форма собственности, которую можно назвать групповой трудовой собственностью, когда все постоянные работники предприятия/учреждения, и только они, являются его владельцами. По принципу: кто не работает, тот не владеет! Этот принцип, в отличие от феодально-социалистического «кто не работает, тот не ест», является сугубо правовым принципом, проистекающим, в свою очередь, из священного права собственности производителя на продукт своего труда.

Таким образом, намеченная выше линия развития будет выглядеть следующим образом: раб — крепостной — наемный работник — работник-совладелец (средств и продуктов производства).

Сходную линию, шел я дальше, можно проследить и в развитии демократии. Демократия для узкой группы — олигархии, потом — для всех имущих граждан (цензовая демократия), потом — для всего мужского населения, затем — и для женщин; т. е. распространение демократических прав вширь на все общество. Как и права собственности на продукцию труда!

И мы вновь не найдем в природе причин, по которым бы это развитие должно остановиться. И следующий этап — это вступление демократии внутрь трудовых ячеек общества. (Развитие вширь уже исчерпано!) А именно — выборность и разделение власти внутри этих ячеек: совет трудового коллектива — законодательная власть, администрация — исполнительная, ревизионно-контрольные комиссии — судебная. Иными словами, это будет означать создание системы демократического самоуправления. Что возможно, конечно, лишь с одновременным укоренением групповой трудовой формы собственности на средства и продукцию производства. Наемный работник не может иметь права голоса в делах предприятия и в распределении его доходов, в частности.

Обе линии приводят к двум фундаментальным правам истинно свободного человека: к праву решающего голоса во всех касающихся его делах, во всех структурах, членом которых он состоит, от трудовой ячейки до государства; и к праву собственности на продукт своего труда.

Оба эти права, как я убежден, должны лечь в основу конституции свободной России и любой другой свободной страны. Права эти, кроме всего прочего, призваны освящать и регулировать трансформацию капиталистического уклада в социалистический. Концепцию этих прав я считаю одним из своих важнейших вкладов в теорию демократического социализма, наряду с разработкой механизма расширенного воспроизводства в социалистическом обществе.

Концепцию «двух прав» (говоря немножко по-китайски!) я опубликовал в книге «Продолжение истории: синтез социализма и капитализма», вышедшей уже в Москве. В эмиграции я ее опубликовать не смог, лишь говорил о ней в своих передачах по «Свободе».

Важным для меня событием в безработный период было, как я уже упоминал, мое сотрудничество с одним из ведущих советологов и социологов Западной Германии Вольфгангом Леонгардом, автором всемирно известной мемуарной книги «Революция пожирает своих детей». В этой книге он рассказывает историю своей неординарной жизни. Его родители, немецкие коммунисты, бежали от нацистов в Советский Союз и там благополучно угодили в сталинские лагеря, а Вольфганг — в специальный интернат для детей арестованных в СССР иностранных коммунистов. В войну он работал на радио «Свободная Германия», а после войны в команде Ульбрихта переехал в Восточную Германию устанавливать там «коммунистический режим». Разочаровавшись в деятельности немецких коммунистов, Леонгард в конце 40-х годов бежал в Югославию, чтобы помогать властям Тито строить новый социализм. (Леонгард был, наверное, первым в послевоенное время высокопоставленным беглецом из соцлагеря!) Но и в югославском социализме он со временем разочаровался и переехал в Западную Германию, где стал работать в области социологии и в издательском бизнесе. Вместе с женой, Элке Леонгард, доктором философии и депутатом бундестага от социал-демократической партии, вел в издательстве «Хердер» серию под рубрикой «Европейские свидетели эпохи». В этой серии супруги Леонгард издали, между прочим, мемуарную книгу Евгения Гнедина, сына Александра Парвуса и бывшего советского дипломата, а затем и узника ГУЛАГа.

Я предложил Леонгардам издать в их серии и мое «Самоуправление». Книга их заинтересовала, и они решили ее перевести и издать, и со своей стороны предложили мне написать для «Хердера» еще и мемуарную книгу и в ней, кроме всего прочего, рассказать, как зарождались и развивались мои идеи синтезного социализма. Для многих они в мемуарном изложении, с историей их зарождения и развития, говорил мне Леонгард, будут более понятны и более убедительны, нежели в чисто теоретическом виде. Я, естественно, согласился на это предложение.

Я подготовил для немецкого издания «Самоуправление» и засел за мемуары. «Самоуправление» вышло в свет у «Хердера» в 1989 году под названием «Россия перед выбором: самоуправление или тоталитаризм?» в формате карманной книги (Taschenbuch), т. е. весьма большим тиражом.

Мемуарная книга, которую я успел написать за время своей безработицы, очень понравилась Леонгарду и была в его бюро уже переведена на немецкий, но неожиданно распалось (по не известной мне причине) сотрудничество Леонгарда с «Хердером», и мои мемуары остались не изданными. (Леонгард свою издательскую деятельность не возобновил.) Я пытался пристроить мемуары в какое-нибудь другое немецкое издательство, но безуспешно, хотя отзывы рецензентов везде были очень хорошими. Для коммерческого успеха мемуарной книги необходима большая известность автора, да и к Советской России и людям оттуда интерес тогда на Западе очень упал.

Часть четвертая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 33

«Россия перед выбором».

Завещание Сахарова.

Одряхлевшее прошлое.

«Процесс пошел».

Полемика с Гайдаром. Сгущение времени.

Союз трудовых коллективов

В 1989 году, как я уже говорил, у «Хердера» вышла по-немецки моя книга «Самоуправление» под названием «Россия перед выбором. Самоуправление или тоталитаризм?» Меня иные тогда спрашивали с иронией: «А третьего не дано? Например – буржуазной демократии?» Теперь уже так не спрашивают: с демократией покончено, и до тоталитаризма осталось совсем немного!

Получив в руки сигнальный экземпляр книги, я пришел к руководству русской редакции и дерзко заявил, что надо бы, как водится в таких случаях, передавать оригинальный русский текст книги по радио. Начальству пришлось согласиться: «Хердер» — это высокая марка! И я стал передавать книгу по частям, еженедельно.

Тем временем начались горбачевские реформы, направленные в сторону трудового самоуправления. Был принят закон об аренде предприятий трудовыми коллективами с выкупом их за счет прибылей, и стали вводиться выборы директоров. Я выступал в своих программах и комментариях с критикой половинчатости этих реформ. Выборы руководителей, утверждал я, должны начаться лишь после того, как предприятия станут собственностью работников, чтобы у них была заинтересованность выбирать эффективных, а не покладистых руководителей. И выкуп предприятий за счет прибылей — тоже очень опасное дело! Во-первых, большинство коллективов уже давно выкупили свои предприятия за счет безвозмездно отнимавшейся у них государством значительной части продукции (их частной собственности!), а во-вторых, большинство предприятий нуждались в ремонте, модернизации или конверсии, и коллективы могли бы тратить свои прибыли на эти цели, вместо того чтобы отдавать значительную их часть опять же государству (за аренду и в счет выкупа). Такой ход реформы, утверждал я, словно специально задуман номенклатурой, чтобы реформы эти провалить. Ну и, в-третьих, коллективы должны были бы получить больше прав на рыночное хозяйствование: на ценообразование, маркетинг и т. п. Говорил я, конечно, и о необходимости создания кооперативного кредита по регионам.

Критиковал я Горбачева и за национальную политику, в частности, за обман крымских татар, добивавшихся возвращения на родину, а потом и за преступное применение силы в Прибалтике и Грузии и за неприменение оной вовремя в Азербайджане — для пресечения армянских погромов. Я говорил, что это может привести в конце концов к полному распаду СССР. Люди в нерусских республиках видели, что империалистический дух по-прежнему сидит в российских правителях, заявляющих себя демократами. Я выступал за то, чтобы Москва опережающим образом действовала в направлении создания конфедерации республик со свободой, естественно, их выхода из СССР.

Выступал я по радио и против опоры Горбачева на номенклатуру, доказывая, что номенклатура будет блокировать проведение демократических реформ и может в конце концов свергнуть вечно колеблющегося Горбачева.

Но обстановка в стране все-таки постепенно либерализовалась. Начались поездки на Запад деятелей культуры и «прорабов» перестройки. На моих глазах произошло историческое событие: прибытие на «Свободу» первых советских представителей, режиссера и двух артистов «Ленкома», для участия в беседе у микрофона. В Мюнхене в это время проходил месячник советского театра. В коридор к проходной высыпали едва ли не все эмигранты, сотрудники РС. Ленкомовцы, напряженные, испуганные, шли по коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Потом «прорабы» повалили к нам толпой, неплохо зарабатывая на участии в передачах!

Приехала из Москвы и телевизионная группа, чтобы снимать эмигрантскую элиту, и столкнулась с неожиданностью: предполагаемые персонажи фильма отказывались сниматься, узнавая, кто еще из эмигрантов будет в кадрах! Отказывались либо из-за испорченных взаимоотношений, либо из нежелания уронить себя, снимаясь с недостойными по рангу. Режиссер жаловался, что только двое согласились на съемку, не интересуясь, кто еще будет в фильме: Синявский и Гинзбург. Для сравнения. В апреле 1988 года чехословаки пригласили меня (с Анитой и Женей!) в итальянский городок Кортону на конференцию, посвященную 20-летию Пражской весны. И там я увидел всю чехословацкую эмиграцию, старых и новых, левых и правых, и как они радовались встрече друг с другом, как дружно проводили время, пили и пели! Конференция финансировалась фондом Фильтринелли. Кроме меня там, как и прежде, не было ни одного представителя русской эмиграции.

В 1989 году к нам с Анитой приехали первые гости из России — Лен и Люся Карпинские. С Леном мы были знакомы еще с университета. Он тогда, будучи секретарем вузовского комитета комсомола, соприкасался с моим персональным делом («строгий выговор с занесением» за отказ выполнить поручение партии и комсомола!) и старался его смягчить.

Начались поездки в Россию и с нашей стороны. И тут выявилось интересное обстоятельство: политэмигранты правой ориентации, в том числе члены НТС, получали визы на въезд в СССР безотказно, демократам же — отказывали! Я получил два отказа подряд. То есть вновь стал «отказником», но теперь — в обратном направлении!

Завещание Сахарова

А рвался я в Москву и для того, чтобы посетить Андрея Дмитриевича, но не успел: 14 декабря 1989 года его не стало.

Хочу напомнить здесь читателю о последнем выступлении Сахарова, состоявшемся утром его последнего дня на собрании Межрегиональной депутатской группы.

Приведу первую часть этого выступления, в которой содержится нечто подобное завещанию Сахарова и одновременно его прогноз.

«Я хочу дать формулу оппозиции. Что такое оппозиция? Мы не можем принимать на себя ответственность за то, что делает сейчас руководство. Оно ведет страну к катастрофе, затягивая процесс перестройки на много лет. Оно оставляет страну на эти годы в таком состоянии, когда все будет разрушаться, интенсивно разрушаться. Все планы перевода на интенсивную, рыночную экономику окажутся несбыточными, а разочарование в стране уже нарастает. И это разочарование делает невозможным эволюционный путь развития в нашей стране. Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути — это радикализация перестройки» (курсив мой. — В. Б.).

Сахаров всегда писал и говорил удивительно емко и немногословно, но в приведенном фрагменте плотность достигает уже каких-то «космических» кондиций.

Обращаю внимание читателя и на то обстоятельство, что Сахаров, выступая, наверняка предчувствовал приближающуюся кончину. И это, без сомнения, побудило его сказать самое важное, что он считал необходимым сказать людям.

В начале 1990 года Лен Карпинский — он тогда работал в «Московских новостях» заместителем Егора Яковлева — по его вертушке позвонил своему бывшему следователю (который вел его дело в брежневские времена) Филиппу Бобкову, занимавшему пост заместителя председателя КГБ (Крючкова), и спросил, почему Белоцерковскому не разрешают въехать в Союз? Бобков попросил позвонить через неделю и тогда сообщил, что Белоцерковский состоит в некоем списке нежелательных лиц, «но пусть едет!». И я наконец получил разрешение, и мы с Анитой полетели на свидание с «родиной-мачехой». Это было в мае 1990 года, после 18 лет жизни за рубежом без надежды на возвращение.

Москва поразила меня сразу же, еще в аэропорту, серостью, бедностью, отсталостью. Таких темных и неуютных аэропортов, как Шереметьевский, я нигде на Западе не видел. Светлее и уютнее был даже Внуковский аэропорт, из которого я улетал в эмиграцию. И эти подозрительные носильщики с тележками и не менее подозрительные шоферы, встречающие прилетающих.

Ленинградское шоссе, на котором я так много тренировался и выступал, будучи велосипедистом, улица Горького, площадь Маяковского — все это оставалось в памяти как нечто все-таки нарядное. Теперь же все эти места предстали также серыми, скучными, чужими.

Поражали грязные и почти пустые продуктовые магазины. Впоследствии «либералы», агитируя за избрание Ельцина, кричали, что возвращение коммунистов к власти означает возвращение к пустым магазинам. Но до эмиграции в Москве и других крупных городах я не видел пустых магазинов. Мало было модных и качественных товаров, но полки не стояли пустыми. То же относилось и к продуктам.

В целом в Москве у меня возникло ощущение возвращения в прошлое, но постаревшее и одряхлевшее. В точности как это описано у Войновича в «Москве 2042»!

Ветхими и грязноватыми были и квартиры друзей, в которых мы останавливались, дворы и подъезды. Постаревшим и почерневшим представилось и «славное» московское метро. Терзали душу пожилые люди, торговавшие на улицах, возле метро всякой ерундой. Поражало изобилие нищих, а также брошенных собак и кошек. Анита, страстно любящая животных, не раз говорила мне, что не поедет больше в Москву, потому что не в силах видеть несчастных четвероногих! В дальнейшем, все-таки приезжая в Москву из-за меня, она брала под опеку всех брошенных кошек в ближайших подвалах, кормила их и лечила, подкармливала и собак. Брошенные, точнее выброшенные домашние животные продолжают до сих пор (пишу в 2004г.) ютиться во дворах и подвалах, и их не стало меньше. И это ведь симптом озверения людей! Животных не кастрируют, а приплод подбрасывают в другие дворы подальше от своего. Наплевать этим людям на все и вся! В Германии за 30 лет мы не видели ни одного бездомного животного!

Познакомились мы и с таким позорным явлением, как роющиеся в мусорных ящиках люди. Их фактически тоже выбросили!

Побывали мы с Анитой в Кратово, на моей «малой родине». С волнением ехал я туда, но и там все выглядело запущенным, ветхим, неродным. Участок нашей дачи был изуродован, клены перед домом, посаженные еще отцом в начале 30-х, все были спилены — кому мешали?

— от клумб и дорожек, за которыми так ухаживала мама, ничего не осталось, и какой-то уродливый, недостроенный кирпичный дом стоял на участке. Окно дачи было взломано ворами — дело было в начале мая, до дачного сезона — и мы через окно проникли внутрь. И там вновь увидели ветхость, пыль...

Позже я прочел у Бродского замечательные стихи о его «малой родине»: А зимой там колют дрова и сидят на репе, И звезда моргает от дыма в морозном небе. И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли Да пустое место, где мы любили.

Я был и рад, и не рад, что попал на дачу, на этот «праздник пыли» и запустения.

В тот первый приезд и в ближайшие следующие одно лишь радовало в Москве — глаза у людей на улицах были веселые, и молодежи на улицах было много, и почти не встречались люди жлобского сорта.

(Потом, в эпоху Ельцина, все переменилось: витрины разгорелись, а глаза — потухли, молодежи стало меньше, а жлобов — опять больше, да еще нового типа — «крутых», с бандитскими лицами и затылками. И все больше и больше стало на улицах людей, особенно вне Садового кольца, несчастных, нищих, потерянных.)

Еще до того первого посещения Москвы у нас в мюнхенской квартире раздался как-то телефонной звонок, и я услышал в трубке голос старшего сына, Сергея Буркова. Звонил он из Аахена, с научной конференции, и сразу сказал, что хочет увидеться и хочет эмигрировать. Года через два он это с моей помощью осуществил, находясь в Америке в научной командировке. Пришлось мне ходить с ним в Нью-Йорке по инстанциям и давать клятву, что он, Бурков Сергей Емельянович, мой сын.

О мотивах эмигрировать он сказал мне коротко: «Не вижу перспектив! В нашем институте (это знаменитый институт теоретической физики им. Ландау АН СССР!) уже много сотрудников уехало и еще больше — собирается. Наука рушится!».

Я, значит, стремился обратно, а множество людей — мне навстречу!

Побывали мы, конечно, и на Немецком кладбище. Это была по-своему самая радостная встреча: увидел могилу отца и матери и бесхитростный памятник из красноватого мрамора, сделанный в виде открытой книги: на одной стороне-странице — барельеф отца, на другой — мамы. Как только увидел памятник, еще за пару шагов до него, я словно вошел в какую-то особую атмосферу, в светлую тишину, что ли? Это непередаваемо. И это ощущение охватывает меня всякий раз, когда я посещаю могилу родителей. Понравилось мне и кладбище: старинное, в высоком лиственном лесу, с вороньим граем в вершинах.

В тот первый приезд в Москву я впервые увидел живого Ельцина. Приближались выборы председателя ВС РСФСР. Ельцин был кандидатом от демократических сил и проводил предвыборную встречу с московской интеллигенцией в Доме кино. Выглядел он тогда еще легким, худощавым, живым. Но уже неприятно поразило его выступление: он откровенно заигрывал с национал-патриотами, высказал их тезис, что Россия самая униженная республика в СССР, что все другие республики ее эксплуатируют, и заявил наглую, «коричневую» ложь, что в РСФСР самый низкий доход на душу населения из всех 15 республик! (На самом деле Россия тогда была на четвертом месте после трех прибалтийских республик, не говоря уж о том, что не одним доходом жив человек.) И склонность к «культу своей личности» у Ельцина уже просматривалась: перед его выступлением был показан апологетический документальный фильм о нем. «Этот фильм не пойдет вам на пользу!» — крикнул какой-то интеллигент из зала. «В жизни я лучше выгляжу?» — развязно отшутился Ельцин. Но в эйфории тех дней я как-то вскоре уже позабыл об этом первом и всегда ведь самом важном впечатлении. А ведь Ельцин еще до того отличился неожиданным приемом в Моссовете демонстрантов патриотического общества «Память» во главе с ее лидером Д. Васильевым. В речи перед «памятниками» Ельцин расписывался в своем почтении к их «идеалам Великой России», журил за антикоммунизм и ни словом не упрекнул за их махровый антисемитизм!

И еще одна деталь. Московская интеллигенция встречала нас, эмигрантов, как правило, с распростертыми объятиями, и мы с Анитой думали, что это радушие порождено политическим прозрением. Но позже я понял, что это было большим заблуждением: люди, радушно встречавшие нас, за редким исключением, глубоко сидели в старом советском («совковом») миропонимании. И когда первая эйфория стала спадать, эта старая сущность начала проступать наружу. Радушие объяснялось, видимо, тем, что они нас видели победителями. Начало проступать непонимание и неуважение демократических принципов, плюрализма, гуманности, но уважение к Власти, завистливая неприязнь к Западу, квасной патриотизм, лживость, короче весь комплекс раба. Я это как-то определил как феномен вставных мозгов. На Западе многие люди – пенсионеры, артисты, дипломаты – носят вставные челюсти, что бы легко было улыбаться, а в России — вставные мозги! Вставленные пропагандой в советские времена.

Ну и самое важное: я понял, что мне будет очень трудно в России пропагандировать свои идеи синтезного социализма по той причине, что я, благодаря усилиям эмиграции, возвращался на родину без «имени», без известности. Многие знали меня как сотрудника «Свободы», но почти никто не знал как теоретика нового социального строя, идеи которого получили на Западе безоговорочное подтверждение в практике.

К концу 80-х годов в стране худо ли бедно началось движение за трудовое самоуправление и приватизацию предприятий в пользу их работников. Появлялись даже выступления в прессе за введение выборов в законодательные органы власти по производственному принципу.

В тот период я уже начал печатать в российской прессе статьи, которые я, как правило, делал на основе своих «скриптов» (текстов для радио), и одной из моих первых публикаций была статья в «Московских новостях», написанная в полемике с Егором Гайдаром. Осенью 1989 года в «Московских новостях», самой тогда смелой и прогрессивной газете, развернулась дискуссия между Александром Некричем, Леном Карпинским и Егором Гайдаром: можно ли очеловечить социализм или перестройка должна идти к воссозданию капиталистического строя? Некрич решительно утверждал, что очеловечить и обновить социализм нельзя, а Карпинский с Гайдаром возражали ему. В частности, Гайдар в статье, о которой я уже упоминал (см.гл.29) «Частная собственность — новый стереотип» писал:

«Набравший силу процесс демонтажа идеологических стереотипов грозит обернуться формированием новых, противоположных по знаку. И вот уже многим кажется, что достаточно произнести магические слова «частная собственность», «свобода предпринимательства» — и проблемы решатся как по мановению волшебной палочки...

...История не оставила нам шансов повторить английскую модель социального развития. Идея же, что сегодня можно выбросить из памяти 70 лет истории, попробовать переиграть сыгранную партию, обеспечить общественное согласие, передав средства производства в руки нуворишей теневой экономики, наиболее разворотливых начальников и международных корпораций, лишь демонстрируют силу утопических традиций в нашей стране...

...Курс на обновление социализма, включающий и демократизацию общественной жизни, и создание гибкой, динамичной, многосекторной экономики, и развитие системы социальных гарантий, не дань верности идеологическим ориентирам прошлого, а просто результат здравого анализа реальной расстановки общественных сил».[70]

Вот как писал Гайдар за два года до того, как начал проводить свою «в утопических традициях» реформу в пользу «разворотливых начальников и международных корпораций»! Я, между прочим, не верю, что за два года взрослый человек, интеллектуал, может изменить свои взгляды на 180 градусов. Просто такова «принципиальность» наших либеральных мыслителей, которой они ярко блистали уже и в эмиграции. Не забудем еще, что незадолго до полемики в «Московских новостях» Гайдар работал в «Коммунисте» и «Правде» и защищал «реальный социализм» Сталина —Брежнева!

Я включился в дискуссию и написал статью «Возрождение социализма?», которую напечатали в «МН» 31 декабря 1989 года со многими цензурными сокращениями. В статье этой я доказывал, что существующий в стране строй невозможно облагородить, очеловечить, как невозможно и возвратить страну к капитализму, и необходимо создавать принципиально новый строй, который был бы синтезом лучших принципов социализма и капитализма.

Сейчас вспомнил, что ранее в эмигрантском украинском журнале на русском языке я опубликовал статью «Самоуправление и пропасть между мирами» (Форум. 1986. № 15) , которая имела прямое отношение к упомянутой дискуссии. В ней я писал, что в случае перехода советской России к капитализму она перейдет не в «первый», а в «третий» мир. Я опирался тут на свою гипотезу о невозможности возникновения в наше время полноценно развитых буржуазно-демократических режимов.

После публикации моей статьи в «Московских новостях» меня начали печатать и другие газеты и журналы. Не обошлось это без курьезной реакции на «Свободе». Мои успехи в советской прессе, разумеется, вызывали возмущение у многих сотрудников-эмигрантов, которые тоже пытались, но безуспешно, публиковаться в России. И однажды меня вызвали на беседу два заместителя директора русской редакции, эмигранты, и стали выговаривать мне, что я дискредитирую «Свободу», печатаясь в советских газетах, но я оставил их упреки без внимания, указав им, что ни в каких уставах станции это не запрещено.

Запомнился и такой случай. В руководстве РС работал тогда интеллигентный шотландец на американской службе по фамилии Эллиот. У нас с ним сложились хорошие отношения, и однажды мы вместе смотрели по телевидению первомайский парад на Красной площади. Во главе колонны трудящихся двигался огромный плакат: «Самоуправлению — да, бюрократии — нет!».

«А ведь это благодаря вашим передачам и статьям началось это движение!» — сказал вдруг Эллиот. Я возразил, что он преувеличивает мою роль. «Нет, нет! — не уступал он, — я не вижу никого, кто бы так упорно, как вы, и на таком уровне пропагандировал бы в России самоуправление и трудовую собственность». И он рассказал мне, что недавно он побывал в Москве и видел на Пушкинской площади, которая была тогда московским Гайд-парком, мою большую статью из «Независимой газеты» с программой развития самоуправления. Она была вывешена на стене, и около нее толпился народ и обсуждал ее.

И я не понял, как он относится к этой моей роли, нейтрально или с неодобрением. Эллиот был хорошо воспитанным шотландцем!

Союз трудовых коллективов

С начала 1989 года возникло заметное ускорение развития событий в России, время начало уплотняться, и я не смогу сейчас рассказывать о событиях того времени в их истинной последовательности и с точной привязкой к датам. Да это и не так уж нужно.

Настал, в частности, день, когда было прекращено глушение наших передач. Запомнилось волнующее сообщение (воспроизвожу по памяти): «Как передают международные информационные агентства, сегодня, с таких-то часов утра по среднеевропейскому времени в Советском Союзе прекратилось глушение западных радиостанций, вещающих на русском языке и языках других народов СССР».

Летом 1990 года произошло событие, которое могло стать поворотным в жизни страны и моей: в моей мюнхенской квартире раздался телефонный звонок из города Тольятти. Звонил профсоюзный активист ВАЗа, слесарь Владимир Андрианов. Неведомыми путями ему и его товарищам попала в руки моя книга «Самоуправление», изданная в Мюнхене в 1985 году. Андрианов сказал, что является горячим сторонником идей кооперативного социализма и входит в учредительный комитет Союза трудовых коллективов СССР, создающийся по инициативе рабочих ВАЗа и Кировского завода в Питере с целью вести борьбу за передачу большинства предприятий и учреждений в собственность трудовых коллективов. Моя книга, сказал он, произвела на активистов этого движения сильное впечатление, и они приглашают меня принять участие в первом учредительном съезде Союза, который они хотят провести в Москве в конце года.

Я, разумеется, согласился, и долго потом не мог прийти в себя, не мог поверить в реальность этого звонка. Но через какое-то время получил по почте приглашение от учредительного комитета и соответствующие проектные документы.

Вскоре после этого директор русской службы В. Матусевич объявил мне, что в связи с новой ситуацией в СССР проводится перестройка структуры вещания и многие тематические программы ликвидируются, в том числе и моя — «Проблемы труда и демократии», которую я создал на месте «Рабочего движения». Но эта «перестройка» оказалась ложной. Закрытые программы других сотрудников вскоре были возобновлены под новыми названиями. Это было для меня, конечно, большим ударом: моя программа закрывалась в то время, когда было прекращено глушение!

Матусевич был назначен, точнее, восстановлен в должности главного редактора, а затем и директора, после моей победы над Ф. Шекспиром и Ко. и удалением от руководства национал-патриотов НТС. И был Матусевич одним из тех новых эмигрантов, евреев, которые досаждали мне больше старых эмигрантов. Матусевич всегда, находясь у руководства, плел против меня интриги. Возможно, это объяснялось его завистливостью, а может и тем, что он был в прошлом агентом КГБ. В начале 70-х он остался на Западе во время одной из своих командировок в Европу, а бывших сотрудников КГБ, как сказал Путин, не бывает!

Между прочим, если верить российским газетам, писавшим в 1999 году, что Владимир Путин во время его пребывания в ГДР (с 1985 по 1990 год) занимался борьбой с «вражеским радиовещанием», то это означает, что он был причастен и к «активным мероприятиям» против меня!

В описываемый период я познакомился по телефону с Сергеем Алексеевым, депутатом Верховного Совета СССР и председателем Комитета конституционного надзора. В разгар шахтерской забастовки он вдруг выступил в Верховном Совете с заявлением, что для успешного проведения демократических реформ надо передать права собственности на средства производства трудовым коллективам. Я немедленно позвонил ему и взял у него интервью. Он сказал, что с интересом слушает мои комментарии по «Свободе» и разделяет мои идеи. В очередной приезд в Москву — а я стал ездить туда чуть ли не ежемесячно за счет своих отпускных дней — я с ним и с его помощниками познакомился очно и договорился о сотрудничестве.

Между тем приближался назначенный на середину декабря учредительный съезд Союза трудовых коллективов СССР (СТК). Важно отметить, что тогда это движение было взято под опеку Ельциным и его людьми, которые рассчитывали использовать его в борьбе за власть с Горбачевым. Ельцин тогда вообще заигрывал с рабочими, поддерживал бастовавших шахтеров, выступал на заводах. Оргкомитет СТК получил помещение в здании Верховного Совета РСФСР.

В последний день ноября на мой адрес и в советское консульство в Мюнхене поступило официальное приглашение на участие в съезде СТК:

«Уважаемый Вадим Владимирович!

Комитет по международным делам и внешнеэкономическим связям и Оргкомитет Съезда Советов трудовых коллективов и Рабочих комитетов (забастовочных. — В. Б.) приглашает Вас принять участие в работе Учредительного Съезда, который состоится 7—10 декабря в Москве в здании Верховного Совета РСФСР (Краснопресненская наб. дом 2).

Зам. Председателя Комитета Е.А. Амбарцумов

Председатель Оргкомитета Съезда В.А. Андрианов».

Я принес приглашение директору службы (Матусевичу!) и попросил либо командировать меня на съезд, либо дать мне неделю отпуска.

В администрации РС началось волнение, совещания. С одной стороны — беспрецедентный случай: впервые сотрудник «Свободы» получает приглашение от Верховного Совета России! С другой стороны — это пахнет большой политикой... Матусевич тем временем заявил, что не может отпустить меня, так как я очень нужен буду в эти дни на станции, что, разумеется, было ложью. И меня не отпустили!

Я расстроился этим безмерно, сильнее, чем когда Матусевич объявил мне о закрытии моей программы.

Как потом стало ясно, тот первый съезд был самым важным и во многом предопределил судьбу всего движения. На съезд приехали делегаты от более чем 500 предприятий, главным образом тяжелой индустрии, из всех регионов СССР. Было также много делегатов и от крупных научно-прикладных институтов. Примерно две трети делегатов представляли Советы трудовых коллективов, созданных тогда почти на всех предприятиях страны, а одна треть состояла из представителей забастовочных рабочих комитетов. И это были очень разные люди. Делегаты от забасткомов прошли уже школу солидарности, были боевыми и независимыми людьми, у которых мало осталось иллюзий насчет ново-старых властей страны. А среди делегатов от СТК было много балласта, людей, выдвинутых еще парткомами и старыми профсоюзами, а то и «просто» — КГБ. И на съезде делегаты Рабочих комитетов требовали ориентировать создаваемый Союз на забастовочную и политическую борьбу, без которой, считали они, никакой собственности трудовым коллективам не добиться. В президиуме сразу же нашлись оппортунисты, которые стали убеждать съезд в необходимости оставаться общественной организацией и выступать с законодательными инициативами в Верховном Совете. Едва не произошел полный раскол. Но «умеренным» при поддержке «балластных» делегатов удалось утвердить свою линию с небольшими уступками радикалам.

Тем не менее после съезда из созданного Союза начался отток представителей рабочих, забастовочных комитетов. Мои симпатии, разумеется, были на их стороне, и я кусал себе локти, что не мог выступать на том съезде.

После съезда я получил письмо от Владимира Андрианова, который был избран на съезде сопредседателем Совета представителей СТК, руководящего органа Союза, и держался ближе к позиции забастовочных комитетов. В письме, рассказав мне о съезде, он писал:

«В верхних эшелонах власти прекрасно понимают, что против объединившихся трудовых коллективов никакая сила не устоит. Радует то, что за нами не успевают, и мы обязаны сохранять дистанцию. Две вещи мы должны сделать быстро: зарегистрироваться и создать свою независимую газету вместе с издательской базой. Сможем дать информацию в трудовые коллективы — выиграем.

Желаю Вам, Вадим Владимирович, хорошего настроения. Пришло наше время».

Увы, оказалось, что далеко еще не пришло! Володя Андрианов был чудесным парнем, но слишком большим оптимистом.

К письму он приложил заявление, сделанное на съезде делегатами забастовочных комитетов. Заявление это достойно опубликования. Вот его текст:

«Делегаты от рабочих и стачечных комитетов как наиболее радикальная часть Съезда констатируют, что:

1. Верховный Совет СССР проигнорировал резолюцию Всесоюзного совещания представителей трудовых коллективов, состоявшегося в г. Тольятти с 31.08 по 04.09.1990 года. Трудовые коллективы не имеют правовой основы для реального участия в управлении государственными предприятиями, что создает благоприятные условия для присвоения государственной собственности представителями административно-командной системы (курсив мой. — В. Б.);

2. На основании п. 13 резолюции Тольяттинского совещания о принятии решительных мер в случае невыполнения данной резолюции Верховного Совета СССР и во избежание стихийных выступлений Рабочие комитеты образовали Объединенный забастовочный комитет для подготовки и проведения всеобщей забастовки.

3. Требуем немедленной передачи прав собственности и имущества государственных предприятий коллективам этих предприятий».

Заявление было подписано большим числом делегатов и к нему были приложены контактные адреса и телефоны (в Перми, Анжеро-Судженске, Минске и Москве).

Выделил я фразу, характеризующую мудрость авторов этого заявления. Тогда еще мало кто предвидел такое развитие событий. Где только сейчас эти люди, и почему они не получили поддержки в обществе?

В январе я получил приглашение на первую сессию Совета представителей СТК. На этот раз я не понес приглашение Матусевичу, а просто взял отпуск на необходимое время и улетел в Москву. В дальнейшем я участвовал почти во всех сессиях Совета представителей и во всех последующих съездах Союза.

Весной 1991 года состоялся 2-й съезд Союза. Он проходил в большом зале СЭВа и собрал представителей уже от полутора тысяч коллективов, но качественный его состав был еще более водянистым, делегатов от забастовочных рабочих комитетов почти не осталось.

Съезд проходил с большой помпой. В качестве гостей съезда выступал тогдашний премьер-министр Силаев и еще какие-то министры. По моему совету на съезд был приглашен Сергей Алексеев. В беседах со мной он соглашался, что Союз должен трансформироваться в политическое движение, бороться за власть и не рассчитывать на содействие любых властей, как горбачевских, так и ельцинских. На съезде Алексеев выступал ярко, но о желательном направлении деятельности Союза ничего конкретного не сказал.

Представители интеллигенции, как и представители левых групп, в работе съезда участие не принимали. И на последующих съездах — также. Разительное отличие от той же Польши!

Меня представили перед выступлением очень неуклюже, как «известного специалиста по вопросам самоуправления трудящихся» и сотрудника радио «Свобода».

Я говорил в своем выступлении о том, что Союз должен надеяться только на себя и «инженерно-рабочий класс» и должен трансформироваться в политическую партию. Я старался доказать делегатам, что никакие номенклатурные группы, стоящие за Горбачевым или Ельциным, ни за что не пойдут на передачу предприятий и учреждений в собственность и управление трудовых коллективов, ибо прекрасно понимают, что вслед за этим им придется расстаться и с властью. Говорил, что большое влияние на Ельцина оказывают элитарные круги так называемой демократической интеллигенции, которые, стремясь как можно глубже затоптать свое «красное» прошлое, слышать не хотят ни о каком кооперативном социализме и уговаривают Ельцина смелее идти к капитализму. «Вы не представляете, — говорил я, — до какой степени они пренебрежительно, а то и презрительно к вам, рабочим и инженерам, относятся!». А ведь именно они сегодня руководят средствами массовой информации и будут игнорировать ваше движение, если вы сами о себе не заявите.

Я предложил включить в резолюцию положение о необходимости перерегистрировать Союз в политическую партию или движение. Значительная часть делегатов приняла мое выступление очень горячо. В зале раздавались голоса с требованием поставить мое предложение на голосование. Но в конце съезда этого предложения вообще не оказалось в проекте резолюции. И никто в зале не запротестовал. Мне это было совершенно непонятно.

Но позднее ко мне подошли двое знакомых мне делегатов и сказали, что утром того дня иногородних делегатов собрали в гостинице, где они жили, и настоятельно посоветовали «не развешивать уши» при выступлениях Белоцерковского, не забывать, что он эмигрант и сотрудник радиостанции, руководимой и финансируемой ЦРУ. И на большинство делегатов это, видимо, повлияло. Их сознание, видимо, было отравлено советской пропагандой.

О том, как власти и КГБ боролись тогда с независимым рабочим движением, свидетельствует сенсационный документ, опубликованный Юрием Щекочихиным в «Литературной газете». Это доклад двух генералов КГБ, начальников двух отделов этого ведомства, на имя тогдашнего председателя Комитета Крючкова. В докладе генералы просили Крючкова представить к награждению людей из прилагаемого списка, которые были внедрены в число делегатов учредительного съезда по созданию независимого всесоюзного профсоюза с заданием сорвать его создание (тот съезд проходил несколько ранее съезда СТК) и с успехом выполнили поручение «с помощью различных спецопераций и привлечения к сотрудничеству членов руководящих органов съезда». Доклад этот, как сообщил Щекочихин, был доставлен в газету двумя офицерами КГБ, пожелавшими, естественно, остаться неназванными. Список агентов, представленных к награждению, был также передан ему офицерами КГБ и находится, писал Щекочихин, в надежном месте.

Если бы жив был Сахаров, он, думаю, принял бы участие в работе Союза трудовых коллективов, и с его-то авторитетом, может быть, нам удалось нейтрализовать и агентов КГБ, и их союзников. У меня для этого достаточного авторитета не было.

В завершение второго съезда Володя Андрианов выступил с предложением, чтобы съезд обратился к Горбачеву и попросил его вернуть мне советское гражданство. Незадолго до того Горбачев вернул гражданство большой группе знатных эмигрантов, в том числе и людям, поливавшим его грязью, вроде Максимова и Зиновьева! Съезд подавляющим большинством голосов принял такое обращение, а Сергей Алексеев заявил, что он со своей стороны, от Комитета конституционного надзора, тоже выступит с ходатайством о восстановлении моего гражданства. Я растроганно поблагодарил собрание за такую честь и инициативу.

Через какое-то время я узнал, что из администрации Горбачева пришел отказ. Белоцерковский, мол, добровольно покинул страну, и потому речь не может идти о восстановлении его гражданства. Он может подать заявление в Президиум ВС о получении гражданства. Да, формально я добровольно покинул родину, но на деле-то под угрозой посадки, и главное, уж совсем не добровольно лишился гражданства. Ведь у нас, выезжавших по израильской визе, его отбирали принудительно.

Никуда никаких заявлений я, конечно, подавать не стал. Восстановил я гражданство в 1992 году по принятому тогда либеральному законодательству о гражданстве, одна из статей которого объявляла лишение гражданства лиц, выезжавших по израильским приглашениям, противоречащим конституции и полагала автоматическое восстановление советского гражданства для лиц этой категории. Заполучив паспорт, я наконец-то перестал чувствовать себя эмигрантом!

Глава 37

Путч ГКЧП

Трагическое событие российской истории.

Заговор номенклатуры?

Раскрутка Ельцина.

Победа коммуно-капиталистов

Путч ГКЧП стоит, на мой взгляд, в ряду таких событий, как воцарение Сталина в 1927—1928 годах, нападение Германии в 41-м, подавление революций в Чехословакии и Польше. И для меня это событие тоже стало страницей моей биографии. Поэтому я уделю ему побольше внимания.

Трагизм этого события я вижу в том, что путч ГКЧП вольно или невольно обеспечил победу номенклатуры, настроенной на переход к выгодному для нее олигархическому, компрадорскому капитализму, и положил начало новому лихолетью в истории России. Поспешная и неправовая ликвидация СССР, разрушение промышленности, науки, здравоохранения, разрушение морали в обществе, подавление нарождавшейся было демократии, парламентаризма, преступные чеченские войны, приход к власти представителей КГБ—ФСБ, нищета и вымирание народа — все это, на мой взгляд, последствия августовских событий 1991 года.

Заговор номенклатуры?

До августа в России оставалась возможность постепенного развития к демократическому социализму, кооперативного, рыночного типа. После августа – такая возможность исчезла. Надолго, может быть, навсегда, в смысле до окончательного развала.

В том августе я находился в Мюнхене, и известие о путче повергло меня, как и большинство политэмигрантов, в тревогу, поражение путчистов — обрадовало. В то же время стало ясно, что звезда Горбачева покатилась вниз и дни его сочтены. Ельцин, победив ГКЧП, как некий рыцарь Ланселот вернул трон Горбачеву, но психологически стал выше его. И это уже мало кого печалило. Горбачев в последние два года давал очень много поводов для недоверия к нему. Вспомним, как он упорно в тот год окружал себя матерыми партчиновниками, будущими путчистами. Симптомы возвратного движения и сползания к чрезвычайщине следовали один за другим. Это и попытка Горбачева в конце 90-го года приостановить действие закона о свободе печати, и патрулирование городов силами армии, в январе 91-го — захват вильнюсского телецентра, в марте — ввод войск в Москву накануне 3-го съезда народных депутатов РСФСР, в массе своей оппозиционных Горбачеву, сенсационный уход в отставку Шеварднадзе (с поста министра иностранных дел), заявившего тогда, что реакционеры готовят переворот, а демократы — бездействуют.

В то же время считаю, что с объективной точки зрения Горбачев сделал для страны больше, чем можно было бы ожидать от человека, вышедшего из номенклатуры КПСС. Он дал людям свободы вполне достаточно для того, чтобы они дальше могли бы взять судьбу страны в свои руки, в том числе и Горбачева подталкивать к демократическим реформам. Но у общества, прежде всего у интеллигенции, которая должна быть застрельщиком, не хватило для этого ни сил, ни ума, ни единства.

На фоне Горбачева в последний год (перед путчем) фигура Ельцина казалась предпочтительней, хотя тоже вызывала много вопросов и сомнений.

Удручало отсутствие у Ельцина чувства собственного достоинства. За калейдоскопом огромного числа событий прошедшего десятилетия многое уже стало забываться. В том числе и то, как Ельцин унижался на пленуме Московского горкома КПСС, когда его снимали с поста главы горкома:

«Я потерял как коммунист политическое лицо руководителя. Я очень виновен перед Московской партийной организацией, очень виновен перед горкомом партии, перед бюро, и конечно, виновен лично перед Михаилом Сергеевичем Горбачевым, авторитет которого так высок в нашей партии, в нашей стране и во всем мире... Я должен сказать, что я верю по-партийному абсолютно твердо в генеральную линию партии и в решения XXVII съезда... Я перед вами, коммунистами, заявляю абсолютно честно: любой мой поступок, который будет противоречить этому моему заявлению, конечно, должен привести к исключению из партии».[71]

Потом Ельцин испугался все-таки за свой престиж и распустил слух, что на тот пленум он пришел из больницы, в которой врачи якобы сделали ему какую-то инъекцию, усыпившую его чувство достоинства. Но это не помешало ему примерно через год вновь униженно просить Горбачева и руководство партии простить его и реабилитировать. На этот раз на партийном съезде, перед камерами телевидения, перед всей страной.

Я думал, после такого самоунижения и цепляния за власть политическая карьера Ельцина окончена, в народе не станут уважать такого человека, но круто ошибся: не предполагал, что общество настолько находится во власти холуйской психологии.

Однако за тревогой первых дней путча и эйфорией от победы над путчистами все негативные впечатления от предыдущего поведения Ельцина отошли на второй план. В дни путча многое другое вызывало удивление. Почему, например, путчисты не арестовали Ельцина или хотя бы не заблокировали его на даче, как Горбачева в Форосе? И почему не были отключены телефоны в Белом доме, и дом не был сразу же окружен чекистами и военными? Тогда никто из москвичей не смог бы и собраться для защиты Верховного Совета. И почему путчисты так и не решились предпринять штурм Белого дома? Войскам и всяким спецназам ничего бы не стоило растащить окружавшую дом не очень-то плотную толпу безоружных защитников Верховного Совета. И наконец, почему путчисты так быстро сдались? Вопросы, вопросы...

Ответ крутился в глубине сознания, но для его уяснения должны были произойти еще многие события.

Так, сразу же после подавления путча поразило безмерное славословие в адрес Ельцина и национал-патриотическая риторика победителей. Поражение путчистов подавалось как победа народного героя Ельцина и русского народа. Как будто в ГКЧП сидели инородцы, оккупанты! Гавриил Попов, бывший тогда сопредседателем (вместе с Ельциным) оппозиционной (Горбачеву) Межрегиональной депутатской группы, на митинге по случаю победы, стоя рядом с Ельциным, назвал его «Мининым и Пожарским в одном лице» и призвал наградить его званием Героя Советского Союза, высшей, между прочим, наградой только что побежденного строя! Вспомним, что тот же Г.Попов в 1987 году после увольнения Ельцина с поста председателя Московского горкома поместил в «Московских новостях» статью, в которой характеризовал Ельцина как явление «неотроцкизма в партии»!

Сам Ельцин вскоре после победы (29 августа), выступая по телевидению, заявил, что не допустит «охоты на ведьм», т. е. на тех чиновников и военных, которые поддерживали ГКЧП, и уж тем более на всех иных членов номенклатуры. Не сдал Ельцин и КГБ. Лишь разрешил снести памятник Дзержинскому.

История со штурмом этого памятника представляется мне в высшей степени символической. Во всех развитых восточноевропейских странах в период «бархатных революций» прежде всего «сносили» сами органы, а у нас — памятник их основателю. В Берлине толпа ворвалась в управление штази и разгромила его. А у нас сталинские чекисты наблюдали из лубянских окон за беснующейся вокруг памятника толпой. Много позже один из чекистов, обнаглев, похвалялся в прессе, что у них все было готово для встречи толпы (читай — черни): газ, автоматы, пулеметы. Ко всему еще толпа оказалась малосильной, недружной — не могла свалить чугунного Феликса, и догадливые власти подогнали автокран, чтобы выпустить пар из толпы. Запомнилась картинка: молодые люди ногами пинают голову поверженного памятника. А в кабинетах Лубянки его портреты до сих пор висят на стенах! И дивизия КГБ, которая рубила людей саперными лопатками в Тбилиси и штурмовала в 93-м Верховный Совет России, сохранила имя Дзержинского! Сюр, фарс — не знаю, как все это назвать.

Было совершенно непонятно, почему гнев толпы вызывал мертвый истукан? Что это было — симптом слабоумия или холопской трусости? Пойти на штурм Лубянки — это не памятник валить!

Я не имею в виду, что обязательно нужно было штурмовать Лубянку. Новые власти сами могли очистить ее. Изящнее всего это сделали в Чехословакии. Вскоре после создания там нового демократического правительства им было обнародовано распоряжение (цитирую по памяти): «Всем сотрудникам старых органов безопасности запереть свои кабинеты, сдать ключи, личное оружие и разойтись по домам».

У нас же не было произведено даже чистки Госбезопасности от людей, непосредственно причастных к преступлениям этой «конторы». Председатель КГБ Крючков был арестован, но как член ГКЧП, и впоследствии амнистирован вместе со всеми «чепистами». Не были заменены и командные кадры армии и МВД, представлявшие собой в массе самую реакционную часть партийно-государственной номенклатуры.

И конечно, самое-самое главное — не были проведены перевыборы всех органов власти в центре и на местах, на 90% состоявших из махровой номенклатуры сталинско-брежневского разлива. В тот момент номенклатура наверняка потерпела бы поражение и была бы заменена у власти новыми людьми из других социальных слоев. Отдельные голоса о необходимости таких срочных выборов раздавались в прессе и на митингах, но ельцинская команда их игнорировала.

В развитых странах бывшего соцлагеря тем или иным путем старый руководящий класс был почти целиком устранен от власти — то, что там назвали антиноменклатурной революцией и что предопределило становление в тех краях неизмеримо более демократических и цивилизованных порядков, нежели в России и других республиках СССР — СНГ.

Через год Ельцин уже откровенно поставил себе в заслугу сохранение коммунистических чиновников у власти: «Многие требовали сменить все руководящие кадры, но мы на это не пошли. Мы не допустили революции!».

И стало в конце концов ясно, кто на самом деле одержал победу в августе 90-го и что представлял собой путч ГКЧП.

Прояснились и «странная» карьера Ельцина, и его смелость и решительность в дни путча. Все в августе искали связь Горбачева с членами ГКЧП и не думали о возможной связи Ельцина с ними и со стоящими за их спинами номенклатурными кругами!

Раскрутка Ельцина

Вспомним, с чего началась широкая известность Ельцина — с его критического выступления на пленуме ЦК КПСС осенью 87-го года. Ничего особо разоблачительного в том выступлении не содержалось, но был хамский выпад против Раисы Горбачевой, которую Ельцин обвинил в том, что она лезет не в свои дела и командует мужем. Удивительное в этой истории было то, что распечатка выступления Ельцина вышла из стен ЦК и была широко распространена по стране. В 1987-м году порядки в партии были еще достаточно суровы и КГБ был еще в полной силе, чтобы не допустить подобной утечки. И поэтому трудно усомниться в предположении, что именно КГБ (по решению каких-то высоких номенклатурных кругов!) и распространил текст выступления Ельцина с целью создать ему широкую известность и имидж смелого критика Горбачева. Одновременно и престиж Горбачева пощипать, и углубить конфликт между ним и Ельциным.

И заинтересованные в этом круги продолжали «раскручивать» Ельцина. В ход были запущены мифы о покушениях на него. И в реку-то его кто-то с моста бросал с мешком на голове, и в самолете (в Испании) злонамеренно встряхивали.

Ельцин был очень удобен для номенклатуры. Им легко можно было манипулировать ввиду известных его качеств: безмерного властолюбия, безудержной склонности к алкоголю и полнейшей беспринципности. В тот период партийное руководство активно создавало псевдооппозиционные силы и фигуры. Вспомним «Память» во главе с Д. Васильевым, ЛДПР с Жириновским. Но на Ельцина возлагались, разумеется, особо большие надежды.

Для чиновных коммунистов складывалась критическая ситуация. Они понимали, что незыблемый, казалось бы, строй государственного социализма доживает последние дни, как и воссозданная с его помощью империя. И единственное спасение для себя они видели в быстром («шоковом») переходе к капитализму, чтобы, используя еще имевшуюся в их руках власть, взять в свою собственность самые лакомые куски «народного хозяйства», переквалифицироваться в капиталистов. Надо не забывать, что процесс врастания коммунистических чиновников в капитализм подспудно начался еще при Брежневе.

Но при Горбачеве, в перестройку, им угрожало развитие событий по сценарию Пражской весны или польской «Солидарности». Горбачев, конечно, очень нерешительно и неумело вел страну в том направлении, но чиновники боялись, что «инженерно-рабочий класс» может взять дело в свои руки. И создание Союза трудовых коллективов наверняка увеличивало этот ее страх.

Номенклатуре надо было форсировать переход к капиталистическим реформам. Но для этого нужно было убрать с пути Горбачева, найдя или создав ему яркую замену. Горбачев тоже поддавался влиянию номенклатуры, но до известного предела. У него все-таки были какие-то принципы и чувство собственного достоинства. На переход к капитализму он, конечно, не согласился бы. И лучшего кандидата на замену Горбачева, нежели Ельцин, у чиновных коммунистов не было. Необходимо было только провести еще какую-то спецоперацию, которая сделала бы Ельцина всеобщим героем. Раскрутить его, как сейчас говорится. Так объективно выглядела ситуация в стране.

Я не думаю, что члены горбачевского руководства начали свой путч специально для вознесения Ельцина. Трудно предположить, что эти люди были способны на такой классовый альтруизм, чтобы по окончании операции лишиться своих постов и вообще уйти из политической жизни, да еще через Лефортово! Путчисты были, видимо, просто консерваторами, которых Горбачев тоже не устраивал, так как расшатывал существующий строй, напоминал им Дубчека. Но их, очевидно, с самого начала крепко схватили за руки могущественные сторонники капиталистических реформ, мешали им действовать активно. Тут очень интересно смотрелись два члена мозгового штаба номенклатуры — Аркадий Вольский и Владиславлев. Один из них сидел у Ельцина в Белом доме, другой — у путчистов на Старой площади, и оба все время поддерживали связь по правительственной телефонной линии. Не исключена, конечно, и такая версия, что команду Янаева спровоцировали на путч сторонники «вознесения» Ельцина. Попутно хочу отметить поразительную фигуру Вольского, который сумел пережить все последующие катаклизмы и остался наверху в своей роли серого кардинала (возглавляет сейчас Союз промышленников и предпринимателей).

После своей победы команда Ельцина, я уверен, сознательно выдвинула против путчистов явно недоказуемое обвинение: «заговор с целью захвата власти». (О каком захвате власти могла идти речь, когда путчисты властью и так обладали?) И судебный процесс велся к их оправданию, но еще до его окончания путчисты были амнистированы. Генерал Варенников, гордо не пожелавший амнистироваться, пошел на суд и был, разумеется, оправдан. Победители не хотели наказывать тех, кто им так помог!

Была после подавления путча распущена КПСС? Но ее уже нельзя было спасти, да и не нужна она была коммунистам, жаждавшим стать капиталистами. А вот объявить КПСС преступной организацией, как того требовали правозащитники, Ельцин со товарищи не позволили. Ведь в этом случае наступили бы, как говорится, юридические последствия для руководящей номенклатуры КПСС, включая самого товарища Ельцина. И суд не нашел юридических оснований для объявления КПСС преступной организацией! И партийных денег люди Ельцина сыскать, как и следовало ожидать, тоже не смогли, и деньги эти стали основанием для создания крупнейших финансовых структур, на руководящих постах в которых разместились многие бывшие партчиновники. Генерал Лебедь остроумно сказал о них: «Отступили на заранее подготовленные коммерческие позиции».

Победа коммуно-капиталистов

В целом коммунистическая бюрократия продемонстрировала поразительную гибкость и живучесть, чего от нее никто не ожидал. Казалось, эти жирнолобые люди ни на что уже не способны, кроме тупого и жестокого подавления любого инакомыслия, и вся их сила в силе КГБ. Однако истинная сила номенклатуры оказалась в ее беспредельной беспринципности. Что мы видим и на примере карьеры Ельцина. Верх стали брать демократы — и коммунистические чиновники тоже становятся завзятыми демократами, «реальный социализм» идет к развалу — и они становятся яростными сторонниками капитализма. Помню перефразированные слова Ленина в одном журнале: «Плох тот коммунист, который не может стать капиталистом!». «Плохих коммунистов» оказалось очень мало! В моду вошла религия, православие — и все бывшие партийные вожди стоят в церквах со свечами и даже крестятся. Восстанавливают царский герб. И так далее до бесконечности. Войди в России в силу иудаизм или ислам — и все коммунистические чины немедленно сделали бы себе обрезание! Эта их циничная беспринципность вкупе со слабоумием значительной части образованного общества и рабской забитостью народа обеспечили номенклатуре непотопляемость. А народу — нищету и вымирание.

Сохранение номенклатуры у власти было для меня лично ошеломляющей неожиданностью. Я не представлял себе, что такое может случиться при возникновении в стране революционной ситуации. Я думал, что в глубине сознания большинства людей в России должна жить ненависть к советской бюрократии.

Но наибольшую ответственность за сложившуюся ситуацию несет, конечно, интеллигенция. В ее силах было возбудить в обществе антиноменклатурное движение. Однако она даже и не попыталась этого сделать. Более того, я с изумлением увидел, что даже диссиденты в массе своей не осознавали такой необходимости, не понимали, что это такое — чиновники, выросшие в условиях сталинского тоталитаризма, не представляли, насколько неприемлема для этих чиновников демократия, как они жестоки, эгоистичны и безнравственны. Мне совершенно непонятно, как можно так не знать людей и страну, в которой живешь всю жизнь? Ведь все же в большей или меньшей степени сталкивались с чиновными коммунистами и должны знать новейшую историю страны, знать, какие чудовищные преступления они совершали. Народ, рабочих интеллигенция презирает, а то и ненавидит, а чиновных вельмож приемлет у власти! Вспомним Бориса Шрагина: «Интеллигент в России — это зрячий среди слепых, ответственный среди безответственных, вменяемый среди невменяемых». Или Бориса Хазанова: «Мучительный роман русской интеллигенции с народом окончен...». А с бывшими «ответственными товарищами» из КПСС он, как видим, разгорелся!

Поражает и тот факт, что так называемая демократическая интеллигенция помогала номенклатуре раскручивать культ Ельцина, выдвинула его своим лидером. Здесь сказался тот самый дальтонизм ко злу и его носителям, который так ярко проявился в эмиграции. Уму непостижимо, как можно было не видеть, какое злобное ничтожество представляет собой Ельцин!

Насколько бесконечно умнее был ненавидимый нашими демократами Ленин, который в 1922 году предупреждал о нарождении коммунистической бюрократии, наследующей все «лучшие» качества российских чиновников, «подлецов и насильников по природе своей».

Глава 35

Сговор славянских мудрецов.

Реформа Гайдара — Чубайса.

Общение с «заводским народом».

Письма читателей и слушателей.

Донос Гавриила Попова в Конгресс США.

«Черный Октябрь» и творческая интеллигенция.

Уход со «Свободы».

Прекращение деятельности.

Союза трудовых коллективов.

В этой главе речь пойдет об относительно недавних событиях, но так как я имею дерзость надеяться, что эта моя книга будет жить долго, то и недавнее со временем станет давним. Я лишь не буду слишком подробно описывать эти события, буду отмечать самые важные штрихи и комментировать их.

Сговор славянских мудрецов

Вскоре после путча ГКЧП в Беловежской пуще был провозглашен роспуск Советского Союза. Я уже объяснял свою точку зрения на это событие и сейчас хочу лишь отметить то, на что не было обращено должного внимания. А именно — шовинистическое хамство Ельцина и двоих его славянских собутыльников, которые не посчитали нужным пригласить к обсуждению такого судьбоносного вопроса лидеров неславянских республик. Они, значит, распоряжались судьбой Советского Союза и его народов как хозяева. Вот тебе и Союз! Не говоря уж о вопиющем антиправовом характере беловежского сговора «на троих» и о том, что такой его, сговора, «формат» не позволял обсуждать судьбу нацменьшинств в республиках, в том числе и славянских нацменьшинств.

Это заседание в сауне пьяных славянских вождей, по глубокому моему убеждению, войдет в историю как свидетельство опасной недоразвитости трех «великих» славянских народов бывшего Советского Союза. Немыслимо даже представить себе, чтобы вопрос такой важности решался подобным образом в цивилизованных странах!

И еще не забудем: тут есть один особенно позорный аспект — жажда Ельцина поскорее влезть в кремлевское кресло Горбачева, ради чего сплеча рубился Советский Союз. И эта спешка безропотно была принята демократической общественностью России. (Прошу читателя иметь в виду, что везде, где я употребляю эпитет «демократический» в приложении к российской общественности или интеллигенции, я подразумеваю кавычки!) И это уже не только проявление дальтонизма ко злу, но и симптом, на мой взгляд, разрушения личности российского общества, за чем обычно следует и разрушение тела.

Реформа Гайдара-Чубайса

Почти впритык за варварской ликвидацией СССР последовало, как известно, другое великое событие — варварская, грабительская реформа Гайдара — либерализация цен (в условиях национализированной экономики!). За ней накатила грабительская приватизация Чубайса с помощью ваучеров. Я горжусь тем, что первый в России по радио и в российской прессе стал говорить и доказывать, что ваучеры не только не сделают рядовых граждан собственниками средств производства, но и не принесут им никакого дохода. Я доказывал, что обещания Чубайсом двух автомашин за один ваучер через год или 200 тысяч рублей, как это обещал академик и депутат Бунич, — дерзкая ложь, и цены на ваучеры будут только падать, ибо со временем начнет все больше выявляться бесполезность ваучеров: бывшая партийная и хозяйственная номенклатура, доказывал я, оставаясь у власти, никого из народа не подпустит к приватизации потенциально прибыльных объектов, всеми неправдами распределит их между собой, а для маскировки поставит во главе концернов и корпораций отдельных теневых и криминальных дельцов, вроде тех же Березовского или Потанина.

Отмечу, что Союз трудовых коллективов с помощью благожелательно настроенных к нему депутатов Верховного Совета РФ упорно боролся за придание закону о приватизации выгодного для трудовых коллективов характера. В результате этой борьбы и был включен в закон второй вариант приватизации, когда трудовой коллектив мог получить 51% голосующих акций. Но представители Чубайса перечеркнули это дополнение, поставив условием принятия второго варианта — открытую форму владения акциями, т. е. с возможностью продавать их на открытом рынке. Плюс к этому они протолкнули еще и пункт, согласно которому на предприятиях ликвидировались Советы трудовых коллективов (чтобы затруднить консолидацию акций коллектива!), а в директорских советах допускалось присутствие представителей коллектива в размере не более 30% от общего числа членов совета. В итоге администрация и внешние покупатели легко могли скупать акции у рядовых работников, лишая коллектив контрольного пакета, чем они и не преминули воспользоваться, когда дело касалось предприятий из доходных отраслей.

На Западе все предприятия и учреждения с собственностью работников принимают форму закрытых акционерных обществ, если вообще используют акции в каком-либо виде. Изредка администрация таких предприятий выпускает в открытую продажу акции, но либо в форме привилегированных (не имеющих голоса, но с твердыми дивидендами), либо голосующие, но в небольшом количестве.

И еще деталь. Помощник Чубайса Д. Васильев, выступая в те дни в прессе, сказал, что только 50% трудовых коллективов выражают желание стать собственниками своих предприятий. Может быть, эта статистика и была правдивой, но только по отношению к числу коллективов, а не работников. Васильев сложил лошадей и рябчиков: в половине, желающей хозяйствовать, находились крупные и средние предприятия, на которых было занято около 70% всех работников промышленности, а в не желающей части — мелкие предприятия, в которых преобладали малообразованные и деморализованные рабочие, мнением которых администраторы могли легко манипулировать.

Большинство крупных и средних предприятий и научно-прикладных учреждений состояло в «нашем» Союзе трудовых коллективов.

В 1992 году я смог осуществить мечту об издании на родине своей главной книги — о принципах синтезного социализма. Она была опубликована под названием «Самоуправление — будущее человечества или новая утопия?» в издательстве «Интер-Версо» (дочернее предприятие издательства «Международные отношения»). Это была усовершенствованная русская версия изданной за три года до того у «Хердера» книги «Россия перед выбором — самоуправление или тоталитаризм?». Тираж был весьма велик по тому времени (для подобной литературы) — 9 тысяч экземпляров, половину тиража закупил Союз трудовых коллективов для распределения по предприятиям страны. Книгу потом видели у рабочих активистов в Воркуте, Кузбассе, Приморье.

Общение с «заводским народом»

В 92-м году осуществилась и другая моя мечта — я смог выступить с лекциями на заводах. Питерский филиал СТК организовал для меня цикл лекций на шести предприятиях города. Часть расходов взял на себя и филиал соросовского фонда «Открытое общество». Я сдружился тогда с Даниилом Граниным, которого мои идеи не оставляли равнодушным, и он как сопредседатель фонда выхлопотал мне поддержку. Уложил я эти лекции в десять дней отпуска.

Выступления мои слушались с большим вниманием и сопровождались заинтересованным обсуждением содержания лекций, радовали умные, опирающиеся на здравый смысл вопросы и высказывания рабочих и инженеров.

Запомнился финал одного такого обсуждения в крупном научно-производственном объединении. В конце обсуждения я высказал мнение, что если бы строй кооперативного социализма установился в России, то это способствовало бы его распространению в мире, что в свою очередь увеличило бы шансы человечества на выживание. И вдруг один из слушателей сказал: «Вот это и есть — достойная для нашей страны национальная цель!». Это было еще до того, как Ельцин поставил задачу найти такую цель или идею.

В другой аудитории я получил записку такого содержания: «Мне импонируют Ваши взгляды на переустройство нашего общества в настоящее гуманное общество. Не хотели бы Вы поменять место на радио «Свобода» на кресло и портфель Председателя Совмина РСФСР и применить Ваш опыт и опыт других стран на деле, коль Вы заинтересованы в этом искренне?».

Выступал я немало и в Москве на всяческих собраниях, которых тогда было много. И даже на телевидение и радио не боялись меня тогда приглашать. Я уж не помню по какому каналу, но очень интересная передача получилась из сочетания двух интервью: с директором авиационного завода в Саратове Мироновым и со мной, и с включением архивных и музейных кадров о Савве Морозове. Я сам тогда, впервые к своему стыду, узнал, что Савва Морозов пытался сделать своих рабочих акционерами и совладельцами его фабрики, за что и был объявлен матерью и другими родственниками сумасшедшим. Хозяйских прав добивался и коллектив саратовского авиазавода. Запомнились слова Миронова: «Почему у нас боятся дать рабочему право на участие в управлении и прибылях, но не боятся зеленому парню в армии давать автомат с магазином патронов?».

После 93-го года на телевидение меня уже больше не приглашали.

В Москве я время от времени посещал станкостроительный завод «Красный пролетарий», коллектив которого и директор тоже пытались приватизировать это симпатичнейший предприятие в собственность трудового коллектива. Директор, Юрий Кириллов, очень симпатичный человек, типичный выходец из рабочих, даже посылал своих сотрудников учиться опыту американских предприятий, принадлежащих трудовым коллективам. Приглашал и американских специалистов с таких предприятий к себе. Но общее разрушение обрабатывающей промышленности подкосило и этот завод. Кириллов мне объяснял: чтобы сдержать гиперинфляцию, власти резко сократили оплату продукции сельского хозяйства, и предприятия агропромышленного комплекса лишились средств на закупку техники — машин, тракторов, комбайнов, а производящие их заводы перестали закупать у нас станки. Так вот всю обрабатывающую промышленность и положили по эффекту домино. На «Красном пролетарии» перешли к выпуску очень примитивных, но дешевых станков, даже цистерны для разведения рыбы выпускали, и еще что-то подобное. Но это мало помогало, и приходилось все время сокращать число рабочих, вплоть до мизера. Держались на том, что сдавали или продавали по частям заводские помещения коммерческим фирмам под офисы или склады, благо завод был расположен почти в центре Москвы.

Существовал и еще ряд предприятий, которые заявляли себя «народными предприятиями», т. е. находившимися в собственности и самоуправлении коллективов, в том числе и комбинат микрохирургии глаза Святослава Федорова, но при ближайшем рассмотрении они оказывались, так сказать, директорскими предприятиями с авторитарными порядками и структурой совладения, которая представляла собой завуалированную премиальную систему.

Много позже, в 1999 году, я побывал в карельском поселке Советский под Выборгом на конференции 33-х так называемых протестных трудовых коллективов из 22-х городов, которые пытались добиться прав собственности на свои предприятия. Конференция проходила в клубе знаменитого тогда целлюлозно-бумажного комбината, который был взят в управление трудовым коллективом, и сумел отбить силовую, с использованием отряда спецназа, атаку криминального предпринимателя, желавшего заполучить комбинат в свою собственность. (Впоследствии коллектив заставили сдаться помощью экономической блокады, организованной местными властями!)

Конференция оставила тяжелое впечатление: выступавшие люди мало верили в успех своей борьбы, не имели ясных представлений, что им делать, и сетовали, что народ в массе своей продолжает оставаться пассивным. Бросалось в глаза отсутствие настоящих левых оппозиционных сил в стране. Выступавшие на конференции члены КПРФ пытались лишь использовать протестные коллективы в своих узких интересах и получали вежливый отпор.

«У вас есть шанс, возможно, грандиозный…» Письма читателей и слушателей

Получал я тогда и много писем от читателей моих статей и изданной в Москве книги, а также и от слушателей радио «Свобода».

Приведу несколько выдержек из них. Слушательница из Минска (письмо от 21 декабря 1992 года):

«Много у меня любимцев среди сотрудников «Свободы», среди которых вы занимаете особое место. Я работница, и я не знаю никого другого, кто бы так последовательно, верно и от души защищал интересы рабочих, «наемных работников»».

Еще письмо слушателя (не знаю, откуда он):

«Вы хорошо копнули, даже не передать! Фундамент жизни восстановили, и маршрут вперед — к «групповой собственности». Вы — центрист, золотосерединник, золотое сечение нашли. Россия тоже ищет, Вы помогаете».

Письмо учительницы из Перми. (Я опущу ее комплиментарные слова.)

«Вдруг оказывается, что в этом мире борцов с коммунизмом из прежней партийно-комсомольской номенклатуры, непрестанно убеждающих нас, что чем хуже для нас, тем лучше для страны, т. е. для них, вдруг находится человек (дальше комплименты!), который ужасается тому, что государство творит со своими гражданами. Значит мы не одни! Если такому человеку не безразлична наша боль, значит еще есть надежда».

В письме она описывает поразительный случай, когда жена «нового русского», сыну которого учительница школы выставляла плохие оценки, пожаловалась директору школы: «Как эта учительница смеет что-то спрашивать с моего сына! Да он в день имеет больше карманных денег, чем она зарабатывает за три месяца!». Директор после этого вызывал учительницу и предупредил, что «если она не исправится, ей не работать нигде!». «Эти люди могут все — у них деньги, а значит и власть!» — объяснил учительнице директор. (Пусть читатель вспомнит мой рассказ о школе — много ли изменилось с тех пор?)

Письмо заканчивается словами: «Еще сто раз Вам спасибо за все, что Вы пишете, за то, что Вы — с нами».

И еще одно письмо, из Петрозаводска, от доктора философии Юрия Линника. Он пишет:

«Я предпочел бы Ваш путь. Прежде всего он реалистичен — и реалистичен потому, что опирается на идею синтеза, без осуществления которого Россия не выйдет из своего лабиринта. Вашему философско-политическому мышлению присуще бесценное и крайне редкое сейчас качество трезвости. Мыслителя Вашего ранга в России сейчас нет — наши интересные мыслители-публицисты работают совсем в другой плоскости: они заняты ретроспективой, историческим самоанализом. Это важно, но не это сейчас главное.

Вот читаю сейчас Ваши книги — и мне брезжит за ними возможность какой-то новой партии в России (или нового движения). Если бы Вы имели трибуну у нас, то за Вами пошли бы очень многие — причем какую-то часть людей, благодаря синтетичности и диалектичности ваших позиций, Вы могли бы привлечь и справа, и слева. Ваша идеология могла бы стать очень влиятельной. И даже, возможно, получить лидерство в борьбе мнений. Все это скорее предчувствие, чем продуманные соображения. Но мне кажется, что Вас очень не хватает в России — и что у Вас здесь есть шанс (возможно, грандиозный по своим перспективам). Но шанс — понятие вероятностное. Сколько шансов Россия уже упустила? Господи, как все неуклюже в нашей истории».

В постскриптуме автор добавляет: «Ощущение жуткой пустоты после смерти Сахарова. Кто заменит его? Попробуйте — Вы!»

Письмо датировано 25 января 1990 года.

Потом я познакомился с Юрием Линником. Он оказался человеком необычайной интеллектуальной энергии: философ, психолог, историк, поэт, коллекционер. В музее Рерихов в Москве я обнаружил его книгу о философии и живописи Рерихов, потом узнал, что он занимается изучением и коллекционированием картин русских художников космистов, в том числе современных, организует им передвижные выставки, создал музей космического искусства им. Рериха в Петрозаводске, где он живет, ведет бурную издательскую деятельность, всего не перечислю.

Однако я отвлекся.

Донос Гавриила Попова в Конгресс США

Получил я «отзыв» и от очень знатного по тем временам слушателя, тогдашнего мэра Москвы Гавриила Попова, яркого представителя элитной интеллигенции, окружавшей тогда Ельцина. Однажды утром перед планеркой меня вызвал к себе в кабинет начальник русской службы и мой старый недруг Владимир Матусевич и торжественно объявил, что по распоряжению вице-президента обеих радиостанций мне отныне воспрещается выступать у микрофона!

На мой недоуменный вопрос — в чем дело? — Матусевич помахал передо мною какой-то бумагой и заявил, что в Конгрессе США получено письмо от мэра Москвы Гавриила Попова, в котором он выражает возмущение моим комментарием к его статье и вообще тем, что человек социалистических взглядов выступает на радиостанции, финансируемой Конгрессом США.

Незадолго до того мое внимание привлекла «постановочная» статья Попова, в которой он, заявляя себя ярым либералом, объяснял разницу между либералами и социал-демократами. Первые, мол, защищают в основном интересы людей, умеющих и желающих работать, а вторые — не умеющих или не желающих! Меня, разумеется, возмутила эта статья, и я ответил Попову по «Свободе». Я сказал, что люди социал-демократической ориентации выступают в защиту (в России) как раз тех граждан, которые умеют и желают работать — ученых, рабочих, врачей и т. д., — но теряющих возможность работать из-за разрушения промышленности, науки, здравоохранения. Либералы же новоявленные защищают более всего людей, не умеющих и не желающих работать, но желающих и умеющих присваивать государственное имущество или спекулировать им.

Выйдя от Матусевича, я на планерке рассказал о случившемся. И, несмотря на то, что циников и подхалимов хватало среди сотрудников, возмущение было всеобщим и бурным. Событие все-таки выходило из ряда вон. Раньше эти люди (вроде Попова), кричали сотрудники, зажимали рот своим журналистам через ЦК и КГБ, а теперь что — они будут нам рот зажимать через Конгресс или Госдепартамент?!

Была выбрана группа в несколько человек, которая отправилась протестовать к вице-президенту. Последний в тот же день прислал нам свой новый меморандум, в котором заявлял, что его неправильно поняли: он не намерен был отстранять меня от микрофона. Может так оно и было, и Матусевич, исходя из «дружеских» ко мне чувств, исказил смысл предыдущего меморандума вице-президента.

Между прочим, после того, как я уже ушел на пенсию (в 1993 году), Матусевича неожиданно уволили со «Свободы», и он повел в западной прессе бешенную пропаганду за закрытие «Свободы», не более, не менее! Апогеем стала его статья в «Литературной газете» (от 6.03.2002) под заголовком «Чужая «Свобода», в которой он без обиняков выступил за удаление из Москвы бюро РС. И к какой он прибегал аргументации! «Вклад «Свободы» в развал СССР и впрямь существенный», — писал Матусевич, ходивший на станции либералом и западником. Факт существования в Москве бюро «Свободы» он характеризовал как «уникально патологическое наследие ельцинского десятилетия», противоречащее «здравому смыслу и национальному достоинству россиян», немыслимое на территории уважающих себя стран. И призывал, вопрошал: «Не пора ли десантникам домой на пражскую передовую?» Десантниками он назвал работников бюро «Свободы» в Москве. И писал он это в тот момент, когда в Кремле затевалась кампания за отзыв лицензии РС на работу ее филиала в Москве! Вот и гадай после этого, где собака зарыта — в нравственной невменяемости Матусевича или все-таки на Лубянке, сотрудником которой он в прошлом состоял?

Что касается Гавриила Попова, который вскоре после описанного случая оставил пост мэра, то через несколько лет он стал заявлять себя социал-демократом и даже пытался создать соответствующую партию.

Вернусь к ходу событий. Вскоре после инцидента с жалобой Г. Попова, Матусевич по каким-то неизвестным мне причинам ушел с поста директора русской службы и уехал в Америку, собкором «Свободы» в Вашингтоне, а на его место из Америки перебросили в Мюнхен еще одного моего старого «друга» — Юрия Гендлера. Того, который, будучи евреем, крестился в эмиграции и заявлял: «Я не русский националист, я — русский шовинист!». Но это было давно. С тех пор он перековался в американского патриота и либерала. При нем цензура моих «скриптов» сделалась еще жестче, чем при Матусевиче, часто они вообще не пропускались в эфир.

Я уже говорил, когда рассказывал о «Свободе», что цензура эта была вызвана, скорее всего, усердием российских эмигрантов, ставших тогда единоличными начальниками в русской редакции, но, возможно, и высшему американскому руководству мои взгляды представились неуместными с того момента, когда у них появились большие шансы повлиять на развитие в России. Не дремали, конечно, и лубянские кадры. Но если бы я работал в чехословацкой, польской или венгерской редакции, цензуры, уверен, не было бы. Половина сотрудников в тех редакциях стояла примерно на таких же позициях, как и я, и никто не жужжал бы в уши американцам, что я делаю левые, опасные и дискредитирующие «Свободу» передачи.

Приближался тем временем срок, когда я мог уже уйти на пенсию, хотя мог бы еще и пять лет поработать. (По американским законам есть два срока выхода на пенсию. Для мужчин это 65 и 70 лет.)

Посоветовавшись с Анитой, я принял решение уходить. Вновь воевать с администрацией мне уже было скучно и противно. Срок моего ухода приходился на начало октября. И когда я оформлял выход на пенсию, в Москве разразился так называемый конституционный кризис, а точнее, переворот и еще точнее — буржуазная контрреволюция, ее второй и победный этап. (Первый — в 92-ом году)

«Черный октябрь» и творческая интеллигенция

Прежде всего должен сказать о своем отношении к Верховному Совету РСФСР, разогнанному Ельциным. На мой взгляд, это был единственный демократически избранный парламентский орган с начала горбачевской перестройки и до сегодняшнего дня (сентябрь 2002 года). При выборах в него уже не было тех ограничений, которые существовали на выборах в Верховный Совет СССР, и еще не появились рычаги давления на избирателей, которые стали применяться на последующих выборах: «административный ресурс», подкуп избирателей и избиркомов, «черные технологии» и телевизионный прессинг.

В том Верховном Совете депутаты от демократических объединений в первый и пока в последний раз получили наибольшее число мест — 45%, коммунисты и националисты вместе — 20—25%. Это опять же самая маленькая их доля по сравнению с другими составами законодательных органов. (Остальные 25—30% приходились на колеблющееся «болото»).

И тот Верховный Совет долго во всем поддерживал Ельцина. Одобрил «Беловежский сговор», не остановил гайдаровскую либерализацию цен, одобрил приватизацию по Чубайсу да еще предоставил Ельцину чрезвычайные полномочия для проведения этих реформ. Большая часть делегатов находилась, увы, под влиянием «коммунистов, желавших переквалифицироваться в капиталистов», и их интеллектуальной обслуги. Но когда делегаты, люди более совестливые, нежели их коллеги в последующие времена, увидели, к чему приводят одобренные ими реформы, они начали пытаться сдерживать реформаторов.

Однако Ельцин к тому времени уже закусил удила — не желал терпеть никаких возражений, возомнил себя самодержцем. Ну и «разворотливая» номенклатура вкупе с «творческими холуями» оказывала на него мощное давление — толкала на конституционный переворот и разгон Верховного Совета.

Пропагандисты Ельцина пустили тогда в ход аргумент, что Верховный Совет не был настоящим парламентом, и поэтому его можно было, значит, разгонять и заодно опрокидывать Конституцию. На бумаге, в Конституции, были слова о правах Верховного Совета, не характерных для западных парламентов, но они ничем не были обеспечены, и потому реальной власти в руках у Ельцина было больше, чем у главы исполнительной власти в любом демократическом государстве. Кроме всего прочего, ему подчинялись все силовые органы. Да и кто сказал, что это плохо — большие права у парламента! Не надо забывать, что под лозунгом «Вся власть Советам!» незадолго до того стояли все демократы, в кавычках и без оных, включая Сахарова. А он, между прочим, был не из тех, кто занимается популизмом и тактическими играми.

За событиями тех дней я наблюдал в основном по передачам СNN, показывавшим всю эволюцию событий: оцепление Белого дома проволочным заграждением, избиение омоновцами людей на прилегающих улицах, в метро. Навсегда запомнился кадр, как омоновец сбивает с ног пожилую женщину на костылях. Было ясно, что ельцинисты стремятся спровоцировать защитников и членов Верховного Совета на какую-нибудь силовую вылазку, чтобы оправдать применение армии.

Трудно, душно было жить в те дни, мутило от омерзения при виде методов «коммунальной кухни», применявшихся Ельциным — отключение в Белом доме связи, света, тепла, канализации. «Всесильный Верховный Совет» был беззащитен перед Ельциным!

На этом фоне уважение вызывало чеченское мужество и упорство Хасбулатова. И я боюсь, что это его мужество дорого потом обошлось чеченскому народу. Ведь именно тогда ради дискредитации Хасбулатова впервые была развернута подлейшая античеченская кампания в верной Ельцину прессе и на телевидении. Чечня представлялась центром мафии, наркобизнеса и т. д. (Это при том, что 70% наркотиков поступало из Таджикистана). А какие расистские выпады делались против самого Хасбулатова! Запомнилось заявление пресс-секретаря Ельцина В. Костикова, что «Хасбулатов является антиподом русского национального характера и русской нравственности, «пришельцем» извне... Судьба России будет решаться под руководством лидера, отражающего национальные интересы отечества». Руководитель отдела средств информации у Ельцина М. Полторанин в интервью для нашего радио объяснял, что «Хасбулатов выступает против демократии в силу своих азиатских генов!».

Учитывая ничтожность личности Ельцина, его злопамятность, я подозреваю, что ненависть к Хасбулатову, посмевшему противоречить его президентскому «ндраву», сыграла потом свою роль в принятии Ельциным решения обуздать Чечню.

Отраду в октябрьские дни давало поведение председателя Конституционного суда Валерия Зорькина. Как и во время предыдущего кризиса в отношениях Ельцина с Верховным Советом, Зорькин продемонстрировал способность и силу духа подниматься до роли неформального лидера лучшей части российского общества. Его компромиссный «нулевой вариант» был принят Верховным Советом и собрал вокруг себя почти всех руководителей областей и краев России, и даже ряд членов президентского совета одобряли этот вариант. Кабинет Зорькина стал неформальным штабом всех людей, стремившихся положить конец самоубийственному для страны конфликту.

Память у россиян дырявая, и потому напомню яркую деталь. Когда делегация представителей регионов собралась идти к Белому дому, чтобы передать текст «нулевого варианта», то белым флагом послужила штора, сорванная с окна в кабинете Зорькина. Нес флаг Кирсан Илюмжинов. Автоматные очереди продолжали раздаваться, и когда Илюмжинов подошел к подъезду Верховного Совета, то, обернувшись, увидел, что с ним осталось лишь два человека! Остальные по дороге растаяли.

В те дни и я вложил свою лепту в попытки ликвидировать кризис, опубликовав в последних числах сентября в «Независимой газете», занимавшей тогда очень достойную позицию, корреспонденцию о том, как относятся к кризису на Западе. Я провел серию блиц-интервью со знакомыми мне немцами и американцами. Все они, конечно, были в шоке и осуждали действия Ельцина. Их мнения в обобщенном виде сводились к тому, что в России, видимо, до сих пор нет понимания, что в правовом и демократическом обществе парламент должен быть высшей властью как орган, представляющий все общество со всеми его разнообразными слоями и классами.

«Мы надеялись, — сказал мне немецкий журналист, — что Россия станет, наконец, цивилизованной и безопасной для мира страной, но теперь мы видим, что ошибались. В правовом обществе Ельцин предстал бы перед судом!»

Эта публикация имела резонанс: ее потом цитировали в статьях.

Ужасала в массе своей элита творческой интеллигенции в стремлении угодить силе, Ельцину, что было мне до боли знакомо по эмиграции. Лозунг Юрия Черниченко «Раздавить гадину!» был тогда одним из самых популярных в этой среде, невзирая на то, что взят он был прямо из лексики 37-го года. А чего стоило собрание интеллигенции в Бетховенском зале Большого театра, когда высокочтимые маэстро умоляли Ельцина «не церемониться с этими шулерами» из Верховного Совета. «В порядочном обществе таких бьют канделябрами!» — разорялся пианист Ю. Петров.

Третьего октября мы с Анитой по случаю воскресенья пошли на прогулку под Мюнхеном, вдоль Изара, но взяли с собой портативный радиоприемник, так как из Москвы несло порохом. И тогда мы услышали репортаж по «Свободе» о прорыве демонстрантов к Белому дому. Острое чувство радости, счастья охватило нас! Неужели люди проснулись?!

Мы бросились назад, в Мюнхен — к телевизору, к спасительному CNN. При виде несметных толп людей, спешивших к Белому дому (в прессе тогда фигурировали цифры от 300 до 500 тысяч человек), при виде радостных, счастливых лиц демонстрантов стало ясно, что это было мирное народное восстание. В один из моментов около камеры CNN молодая девушка воскликнула потрясенно: «Революция! Настоящая революция!». Это подметил даже и австрийский телекомментатор: «Люди шли к Белому дому не столько «за» Верховный Совет, сколько против сложившегося режима нищеты народа и наглого обогащения бывших коммунистических вельмож и их прислужников».

И по «лайфу» CNN мы с ужасом увидели, как солдаты, оцеплявшие Белый дом, открыли огонь из автоматов по толпе. Потом телерепортеры сообщили, что еще раньше стрелять по людям начали из здания мэрии и гостиницы «Мир». На асфальт упали первые жертвы. Но это уже не помогло: оцепление было смято, частично разоружено, частично обращено в бегство.

Что касается обвинений в адрес Хасбулатова и Руцкого в призыве к «насилию» — к штурму мэрии, гостиницы «Мир» и телестудии в Останкино, то, на мой взгляд, они были просто обязаны как руководители парламента, высшего органа власти, подавить антиконституционный мятеж и арестовать его зачинщиков подобно тому, как Ельцин с помощью того же Руцкого арестовал путчистов из ГКЧП. Другое дело, что руководители Верховного Совета не должны были действовать так поспешно, без разведки и подготовки, да еще на ночь глядя. Массовый расстрел в тот вечер демонстрантов в Останкино переломил, видимо, настроение людей: они попросту испугались, поняв, что ельцинисты настроены на смертоубийство, и на другое утро никто не пришел к Белому дому защитить его, как то было в августе 91-го. Но Хасбулатова и Руцкого трудно винить за поспешность: 12 бессонных суток осады в нечеловеческих условиях, и вдруг — освобождение восставшим народом! Голова закружится у любого. Руководители Верховного Совета, видимо, решили, что восстание уже непобедимо и надо действовать решительно.

Ельцинисты утверждали потом, что первыми открыли огонь защитники Белого дома. Но мало того, что противоположную картину демонстрировало телевидение, так, напомню, позже, 9 августа 1995 года, в «Известиях» появилось сенсационное сообщение о том, что Федеральный центр судебной медицины, обследовав автоматы и пистолеты, взятые в Белом доме, и пули, извлеченные из раненых и убитых около него, пришел к заключению, что ни одна из этих пуль не была «идентифицирована с оружием из Белого дома». «Эксперты, — цитирую сообщение, — попросили оружие, которым стреляли с другой стороны. Им было отказано». И после этого институт в наказание был лишен государственного финансирования.

В «Известиях» и «Коммерсанте» было напечатано и интервью со следователем прокуратуры, возглавлявшим комиссию по расследованию октябрьских событий, в котором он сообщил, что выстрел из гранатомета по студии в Останкино, после которого начался массовый расстрел демонстрантов, был сделан провокатором-милиционером, а два убитых внутри здания — солдат и журналист — были убиты выстрелами в спину!

Расстрел безоружных людей у Останкино вели солдаты элитного «бандформирования» «Витязь» при поддержке бэтээров. Да, к Останкино подъехала и группа вооруженных защитников Белого дома во главе с красно-коричневым генералом Макашовым, но Макашов, поняв, что они попали в засаду превосходящих сил, призвал всех демонстрантов срочно покинуть площадь и увел свой отряд. Большинство демонстрантов не успело уйти, люди, спасаясь, легли на асфальт под ураганным огнем с разных сторон. По официальным данным, у Останкино погибли 100 человек, но это, конечно, преуменьшенная цифра. По телевидению было видно, какие тучи трассирующих пуль летели из окон Останкино и от бэтээров в лежащих на площади людей.

И еще никогда не забуду страшной сцены вывода из Верховного Совета арестованных Хасбулатова и Руцкого. Особенно страшна она была для нас, переживших сталинизм, своей ассоциацией с расправой Сталина над ближайшими своими соратниками!

В связи со штурмом Белого дома напомню прозвучавшие на весь мир слова комментатора CNN: «В центре своей столицы, среди бела дня, на глазах у всего мира русские убивают русских!».

По данным Главного медицинского управления Москвы, вокруг Верховного Совета погибло 133 человека, самому молодому из которых было 15 лет, а самому старому 76. Представители управления сообщили, что в их списке отсутствуют данные о числе погибших внутри Белого дома. Представители «штурмовиков» заявили руководству медицинского управления, что «внутри этого объекта не было обнаружено ни одного трупа». Сталинская школа лжи! Потом все-таки обнаружились 49 трупов, но они никому не были предъявлены, и осталось неизвестным, куда они были вывезены. Журналисты на другой день после штурма нашли 23 трупа под мостом возле Белого дома и семь в одном из ближайших переулков. По слухам, циркулировавшим в Москве, в здании парламента погибло около тысячи человек, часть из которых была расстреляна во внутреннем дворе дома и на соседнем стадионе. Среди депутатов жертв не было, так как они находились во внутренних комнатах Белого дома, но несколько человек из них были избиты «штурмовиками».

Кремлевская пропаганда обвиняла Верховный Совет в том, что среди его защитников были баркашовцы. Были. Человек слаб и в минуту отчаяния хватается за соломинку, принимает любую помощь. А Руцкой, руководивший обороной Верховного Совета, был к тому же и не из самых умных. Ведь не трудно было понять, кто направил баркашовцев к Верховному Совету и зачем. Баркашовцы попозировали перед телекамерами, чтобы ельцинистам можно было кричать о «мятеже красно-коричневых», и в ночь с 3 на 4 октября убрались восвояси и потом не подвергались никаким репрессиям.

Еще более успешно использовала команда Ельцина и другую коричневую «партию», созданную тем же учреждением, которым было создано и РНЕ Баркашева — ЛДПР Жириновского. Ельцин, напомню, ввел Жириновского в Конституционное собрание, потом перед выборами и референдумом дал ему зеленую улицу на телевидении и, раскрутив его таким образом, использовал для привлечения голосов к одобрению новой конституции. За нее ведь, кроме ЛДПР, голосовал только гайдаровский «Выбор России». Без помощи Жириновского ельцинистам было бы много труднее сфальсифицировать результаты референдума: пришлось бы приписывать слишком много голов избирателей — а так хватило приписать два-три процента. Напомню, вопреки победной реляции центризбиркома на референдум пришло меньше половины избирателей, и референдум нельзя было объявлять состоявшимся. Пресса была еще тогда относительно свободной, и фальсификация численности проголосовавших граждан была доказана безсомнительно.

И еще хочу напомнить о том потоке злобной лжи, которую изрекали в те дни Ельцин и его сторонники.

Ночью 4 октября, перед штурмом Верховного Совета, Ельцин выступил с обращением «К гражданам России». Приведу самые яркие выдержки из него:

«В столице России гремят выстрелы и льется кровь. Свезенные со всей страны боевики, подстрекаемые руководством Белого дома, сеют смерть и разрушения...

Мы не готовились к войне. Мы надеялись, что можно договориться, сохранить мир в столице. Те, кто пошел против мирного города и развязал кровавую бойню, — преступники...

Под прикрытием переговоров они копили силы, собирали бандитские отряды из наемников, привыкших к убийствам и произволу. Ничтожная кучка политиканов попыталась оружием навязать свою волю всей стране...

Они надеялись на внезапность, на то, что их наглость и беспримерная жестокость посеют страх и растерянность. Они надеялись, что военнослужащие останутся в стороне и будут спокойно смотреть, как вновь устанавливают кровавую диктатуру в нашей стране...

Вооруженный фашистско-коммунистический мятеж в Москве будет подавлен в самые кратчайшие сроки».

Это был язык Сталина, язык 37-го года, и такое Ельцин говорил об избранниках народа, о людях, которые дали ему все: выбрали его Председателем Верховного Совета, учредили для него пост Президента, помогли подавить путч ГКЧП.

Ельцин все время вставляет в текст своей речи эпитеты «кровавый», «кровавую» и т. д., а через год он, став фактически самодержцем, развяжет для поднятия своего рейтинга воистину кровавую бойню в Чечне, которая будет проводиться с жестокостью, сопоставимой со зверствами гитлеровской армии. Причастен он будет вместе со своей «семьей» и преемником и ко второй бойне в Чечне.

А теперь самый важный «штрих": реакция элиты творческой интеллигенции. Приведу почти в полном объеме обращение писателей от 5 октября, т. е. уже после разгрома Верховного Совета. Для тех, кто читал это обращение, перечитать его будет очень полезно! Такое никогда нельзя забывать!

«Писатели требуют от правительства решительных действий.

3 октября произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, — фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть. Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну, а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы «жалостливо» умоляли после августовского путча не «мстить», не «наказывать», не «запрещать», не «закрывать», не «заниматься поисками ведьм». Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми... К кому? К убийцам? Терпимыми... К чему? К фашизму?

Что тут говорить... Хватит говорить! Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?

Мы не призываем ни к мести, ни к жестокости, хотя скорбь о невинных жертвах и гнев к хладнокровным палачам переполняет наши (как наверное и ваши) сердца. Но хватит! Мы не можем позволить, чтобы судьба демократии и дальше зависела от воли кучки идеологических пройдох и политических авантюристов.

Мы должны на этот раз жестко потребовать от правительства и президента то, что они должны были (вместе с нами) сделать давно, но не сделали». (Известия. 5.10.1993)

Далее идет перечень требований: о запрете (без суда!) оппозиционных организаций и изданий, о суровом суде над «организаторами и участниками кровавой драмы» и о разгоне «не только съезда народных депутатов и Верховного Совета, но и всех образованных им организаций, включая и Конституционный суд».

«История, — заканчивают свое обращение писатели, — еще раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности. Не упустим же такой шанс еще раз, как это было уже не однажды!».

Под заявлением стояло 42 подписи, среди которых красовались подписи Алеся Адамовича, Беллы Ахмадулиной, Григория Бакланова, Василя Быкова, Даниила Гранина, Сергея Каледина, Юрия Карякина, академика Дмитрия Лихачева, Юрия Нагибина, Булата Окуджавы, Анатолия Приставкина, Роберта Рождественского, Виктора Астафьева.

И другой документ — фрагмент из статьи писателя Юрия Нагибина, опубликованной незадолго до разгона Верховного Совета. Цитирую по подборке журнала «Век ХХ и мир» (1994. №5-6), который редактировал тогда Глеб Павловский, ставший затем «политтехнологом» Путина.

«Ничто не кончилось.

…Сброд хасбулатовских прихвостней. Вы пропустили мимо ушей вещие слова Лермонтова: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал». И он приполз, этот злой чечен, на берег Москвы-реки, наводнив город своими воинственными соплеменниками, которые... вывозят из Москвы несметные сокровища... А может, русскому народу захотелось по мазохистски после норманнов, татар, ляхов, французов, остзейских немцев, евреев, грузин и украинских кацапов попробовать чеченской плети?»

Ну вот, все эти милые документы хорошо иллюстрируют, что все качества российской эмиграции, до того мною описанные, были следствием и отражением уровня морали и интеллекта российской гуманитарной интеллигенции.

Иллюстрируют приведенные документы, и что это такое — интенсивное разрушение, в данном случае нравственное, о котором предупреждал Сахаров в своем последнем выступлении. Причем происходит это разрушение в том слое общества, которого оно должно было бы коснуться в последнюю очередь.

У меня нет никакого сомнения, что если бы сила (ГБ, армия) была в руках Верховного Совета, то в число «кровавых бандитов» подписанты обращения зачислили бы Ельцина и его подчиненных.

Уход со «Свободы»

Итак, 1 октября 1993 года я прекратил работу на «Свободе». Двадцать лет от звонка до звонка! Ни грусти, ни радости я не испытал, только некоторое облегчение.

Подведу итог работы «Свободы», каким он мне представляется, а также и моей работы на радиостанции.

Итог работы станции, с одной стороны, позитивен: она внесла свою лепту в ликвидацию смертельно опасного для мира тоталитарного режима, но с другой стороны, перемены в жизни страны, которые РС в той или иной мере стимулировала, привели к созданию такого строя, который примерно для 2/3 населения оказался еще хуже прежнего. Нищета, голод, вымерзание, вымирание (по миллиону в год!) — удел этих двух третей.

В России сейчас часто можно слышать, что «Свобода» сыграла большую роль в развале Советского Союза — а это многими воспринимается как крайне негативное событие. Но, на мой взгляд, никакой пропаганды за развал СССР «Свобода» осознанно не вела. Американское руководство, как и власти других западных стран, очень боялись такого развала, ибо он способен был вызвать в СССР междоусобную войну югославского типа, да еще с ядерным оружием! И в то же время я считаю, что руководители РС, сами того не сознавая, действительно работали на развал СССР, предоставляя в течение долгого периода большую часть эфирного времени русским шовинистам и великодержавникам, особенно после выезда на Запад Солженицына. В нерусских республиках, где глушение «Свободы» было значительно слабее, чем в Москве или Ленинграде, эти передачи вызывали, точнее, усиливали страх перед русскими и Россией и желание отойти от нее подальше. Так что в целом итог работы «Свободы» считать позитивным, на мой взгляд, трудно.

Еще труднее мне оценить свою работу на «Свободе». Когда велось глушение, мои непростой фактуры передачи (о синтезном социализме) воспринимались тяжело, были, наверное, мало понятны для слушателей, а когда глушение прекратилось, «глушить» мои передачи принялись эмигрантские начальнички станции!

Между прочим, примерно в то же время, что и я, ушел со «Свободы» и Андрей Бабицкий, совсем молодой еще тогда человек, который девять лет спустя стал одной из первых жертв путинской «управляемой демократии» — был похищен бандитами из ФСБ.

В дни августовского путча 1991 года Бабицкий (вместе с другим московским сотрудником РС Михаилом Соколовым) сидел в Белом доме, осажденном войсками путчистов, и вел оттуда репортаж. После победы Ельцин лично наградил Бабицкого и Соколова какими-то орденами или медалями за мужество. А в дни ельцинского путча в 1993 году Бабицкий вновь вел репортаж из вновь осажденного Белого дома, но теперь уже ельцинским войском! И его репортажи, как и мои передачи, перестали тогда пропускать в эфир эмигрантские начальники. Выйдя 4 октября из Белого дома, Андрей Бабицкий уволился со «Свободы», фактически был уволен. Вернулся он на «Свободу» через несколько лет, когда станция перестала безоглядно поддерживать ельцинский режим, и снова стал работать репортером в «горячих точках», в том числе в Чечне, где и был задержан сотрудниками ФСБ, которые поначалу поместили его в страшный пыточный изолятор в селе Чернокозово, а затем инсценировали его обмен на «якобы» плененных чеченцами российских солдат, и он оказался в руках чеченских агентов ФСБ. Под давлением западной общественности и существовавших еще тогда независимых органов СМИ команда Путина разжала свои когти, но Бабитский вынужден был переехать с семьей в Прагу, чтобы не подвергать семью опасности мести со стороны ФСБ.

Прекращение деятельности Союза трудовых коллективов

В 94-м году, как я уже упоминал, прекратилось существование Союза трудовых коллективов. Развал большей части обрабатывающей промышленности привел и к развалу трудовых коллективов этой отрасли, самых заинтересованных в кооперативном строе. Почти полностью пошли под нож научно-прикладные институты, которые были интеллектуальным ядром Союза, не стало и средств для содержания центрального аппарата Союза.

К этому еще администрация Ельцина вскоре после устранения Горбачева (в борьбе с ГКЧП Союз трудовых коллективов активно поддерживал Ельцина!) показала Союзу на дверь в прямом (выселила из Белого дома) и переносном смысле: увела СМИ от Союза. Мавр сделал свое дело!

После же Октября 93-го, когда большинство ячеек Союза поддержало Верховный Совет, на Союз начались прямые гонения, противостоять которым у членов Союза не хватило характера. Крушение Союз трудовых коллективов было и крушением моих надежд на реализацию в России выношенных мною идей и на то, чтобы стать нужным своей родине.

В 93-м году закончилось также сотрудничество Союза и мое с Сергеем Алексеевым. Стоило Ельцину поманить его, как он со всех ног бросился на зов, лишь бы вернуться в высокую политику. Он со своими сотрудниками стал главным разработчиком ельцинской конституции. И потом откровенно комментировал ее: да, она царистская, но этого требует национальная традиция России! От самоуправления к самодержавию! Еще один образец российско-советского интеллигента с высоким уровнем «зрячести, ответственности и вменяемости».

Сколько раз в жизни я оказывался на шаг от перелома моей судьбы к лучшему! В 1952 году я стоял у начала научной карьеры, в 1968 оставался только шаг для утверждения демократического социализма в Чехословакии, что изменило бы и мою жизнь коренным образом, в 1976 — рухнул проект Белля, Грасса и К. Штерн, а с ним и моя надежда создать свой журнал и уйти со «Свободы», в 1981 (13-го декабря) — разгром «Солидарности» накануне введения в Польше самоуправления трудовых коллективов, и вот в 1994 году — угасание СТК России. Обычно людям хватает пары подобных ударов…

Глава 36 Возвращение к истокам

Святослав Федоров и Солженицын

Сотрудничество с правозащитниками

Обращение к немецкой общественности (1996 г.)

Темы моей публицистики: террористическая война, можно ли победить мировой терроризм? антизападная истерия.

Обращение к общественности Запада (2000 г.)

Совместима ли Россия с капитализмом?

Можно ли «переиграть партию»?

После прекращения в 1994 году деятельности Союза трудовых коллективов я продолжал по инерции жить по полгода в Москве и «ударился» в журналистику. Правда, был короткий эпизод деловой дружбы со знаменитым профессором офтальмологом Святославом Федоровым, который заявлял о внедрении в своем госпитале принципов участия сотрудников в доходах и управлении. Но понятия о кооперативном владении у него были самые поверхностные, демократию он не терпел и внедрил на деле замаскированную премиальную систему. Однажды выступая по телевидению, он заявил, что России нужен Христос в шинели Пиночета, а в другой раз, что «нужна демократия с пистолетом у виска», и пояснил: «Чтобы около каждого директора стоял военный комиссар!».

Я предложил Федорову нанять телевизионную группу и поехать в «Мондрагон», чтобы сделать о нем фильм и самому воочию увидеть передовой опыт кооперативного хозяйствования. Федоров посмотрел на меня надменно: «А зачем это нужно? Снимайте нашу больницу — это куда интереснее!». Он страдал типичным для многих россиян отсутствием интереса к чужому опыту и одновременно гомерической хвастливостью. Я часто слышал от него: «У нас (в его госпитале) производительность труда в 4 раза выше, чем в США!». Хотелось спросить, а как вы это вычисляете, и главное, так ли уж нужна в вашем деле высокая производительность? Неудачных операций в его госпитале было очень много.

К слову, самохвалов среди западных деловых людей я никогда не встречал! Все они отличаются самокритичностью.

Любопытен эпизод взаимоотношений Федорова с Солженицыным. Последний, стараясь интегрироваться в жизнь страны после запоздалого возвращения на родину, сделался вдруг на какое-то время сторонником групповой трудовой собственности и поддерживал забаву Федорова по созданию Партии самоуправления трудящихся. Он даже направил приветственную телеграмму в адрес учредительного съезда этой партии:

«Всячески поддерживаю Ваши неустанные усилия по возрождению в России реального народного самоуправления и экономической независимости работников, впрямую заинтересованных в результатах своего труда.

Александр Солженицын

25 января 1995 года г. Москва».

А однажды я видел по телевидению и беседу на эту тему Солженицына с Федоровым, когда Солженицын фактически поддерживал мой подход, разумеется, на меня не ссылаясь.

На заявление Федорова, что трудовые коллективы должны получить возможность выкупать предприятия из своих прибылей по методике ИСОПа, Солженицын возразил: «Опять выкупать? Сколько можно?! Они ведь давно уже своим неоплаченным трудом окупили стоимость большинства предприятий!». И предприятия, стало быть, должны переходить в собственность коллективов безвозмездно.

— Но этого нельзя делать, — возражал Федоров, — это может привести к гражданской войне: новые хозяева не захотят отдавать свою собственность...

Я потом сказал Федорову, что вопрос о реституции, о возвращении работникам оплаченной ими собственности, может возникнуть лишь в условиях пробуждения общества, а в этом случае нынешние хозяева сделаются очень сговорчивыми: у них ведь не будет никакой социальной опоры.

Мои деловые отношения с Федоровым длились недолго — до того момента, когда я понял окончательно, что он не заинтересован в создании партии, которая бы выступала за установление настоящего кооперативного самоуправления, как и в установлении соответствующего порядка в своем госпитале.

В 90-е годы в Москве и в России имелся ряд других предприятий, на которых директора внедряли (или делали вид!) элементы кооперативной собственности и самоуправления, но на деле это чаще всего, как и у С. Федорова, оказывалось туфтой, непонятно для чего нужной директорам. Несколько директоров действовали искренно, но у них, естественно, ничего не получилось в условиях крушения обрабатывающей, товарной промышленности и криминальных порядков в экономике. Мешала и пассивность «заводского народа», не способного к проявлению какой-либо инициативы и защите своих интересов.

Не получилось у меня сотрудничества и с левой интеллигенцией. Я имею в виду, разумеется, левые группы, не связанные с КПРФ. Левые интеллектуалы оказались слишком уж во власти прошлого, во власти марксизма и советского менталитета, включая и яростное антизападничество. Они говорят и пишут общие, туманные слова о демократическом социализме, но косо смотрят на рыночные отношения, и большое недоверие вызывает искренность их приверженности демократическим ценностям. Ко всему еще они страдают распространенной болезнью всех российских интеллектуалов — завистливостью и стремлением во что бы то ни стало быть генералами.

И постепенно я сблизился с правозащитниками, вернулся на круги своя — к истокам! Большинство правозащитников были сторонниками капитализма, но в них не было нафталинового духа левых интеллектуалов и пренебрежения к демократии и праву, большинство из них критически относилось и к правым партиям за их соглашательство с нынешней властью. Были среди правозащитников и сторонники конвергенции — синтеза социализма и капитализма.

Обращение к немецкой общественности

В качестве одного из примеров сотрудничества с правозащитниками приведу составленное мною в конце 1996 года (после избрания Ельцина на второй срок) «Обращение к общественности Германии». Вот его сокращенный текст:

«Мы, представители российской демократической интеллигенции, обращаемся к немецкой общественности, исходя из того, что наши страны более всего связаны между собой судьбой и геополитическим положением.

С горечью и недоумением мы наблюдаем, как германское правительство поддерживает сложившийся в нашей стране антидемократический режим и все его жестокие и противоправные действия, а большая часть немецких СМИ вольно или невольно затушевывает глубину охватившего Россию кризиса. Нам трудно представить, что немецкое руководство не имеет достаточной информации об этом кризисе. Многие люди в России даже подозревают, что Запад, в том числе и Германия, потому и поддерживают безоглядно режим Ельцина, что надеются с его помощью окончательно превратить Россию в слабосильное государство «третьего мира».

В случае решительного осуждения со стороны демократических стран и угрозы экономических санкций команда Ельцина вряд ли решилась бы на конституционный переворот в октябре-декабре 1993 года и установление авторитарного режима, на чудовищную войну в Чечне, на недемократическое проведение выборов — на действия, предопределившие эскалацию кризиса в России.

Сейчас положение в нашей стране можно охарактеризовать как начавшуюся катастрофу...

Разрыв в имущественном положении класса богатых и основных социальных групп ныне намного больше того, который в свое время вызвал Октябрьскую революцию в России...

Мы призываем общественность Германии и средства массовой информации добиваться, во-первых, объективного освещения положения России и, во-вторых, начать дискуссию по вопросу о том, что теперь еще могут сделать ваша страна и Запад для изменения положения в России к лучшему. Мы готовы оказать всяческую помощь в проведении этой дискуссии».

Среди подписавших обращение были Юрий Афанасьев — ректор Российского гуманитарного университета, Леонид Баткин — историк, Юрий Буртин — публицист, Сергей Ковалев — правозащитник, Лев Копелев — писатель, Дмитрий Фурман — историк.

Обращение было широко опубликовано в немецкой прессе и прессе ряда других западных стран и вызвало дискуссию.

Копелеву, между прочим, я обращение не посылал. Послал Юрий Буртин, и Копелев немедленно его подписал, хотя знал, что обращение написано мною, и позвонил мне, предложив помощь в распространении обращения. Я уже был известным в Москве публицистом, со мной выступали видные российские деятели, и Копелев вмиг забыл об эмигрантской табели о рангах и кланах.

Темы моей публицистики Война в Чечне

Большое место в своей публицистике я уделял чеченской войне, выступал за прекращение этой захватнической войны и за предоставление чеченцам права на самоопределение вплоть до отделения. Я писал, что Чечню нельзя считать частью России, так как она была завоевана лишь в 1864 году после 40-летней войны, и с той поры регулярно бунтовала, добиваясь отделения от России.

Я выступал так же за предоставление права на отделение всем компактно проживающим (в течение многих поколений) народам. Там, где нет свободы выхода, нет и свободы! В цивилизованном обществе свободы выхода не может быть только из двух мест — из тюрьмы и сумасшедшего дома! (Россия сегодня представляет собой и то и другое вместе взятое!)

В конце первой чеченской войны, в январе 1996 года я напечатал в «Независимой газете» статью «Кто бандиты?», в которой, как догадывается читатель, бандитами я характеризовал российских военных, особенно всяческих спецназовцев. Статья эта заканчивалась следующим образом:

«Чеченцы, защищая свою свободу, защищают и российских людей от катастрофы, которую способен навлечь на них нынешний режим в России. Своим героическим сопротивлением чеченцы ослабляют этот режим и дают шанс россиянам избавиться от него. Чеченцы первыми приняли на себя удар возрождающегося в новом обличье тоталитарного монстра, и мы не должны позволить уничтожить Чеченскую Республику Ичкерию и ее поразительного мужества народ. Если Ичкерии не станет, будущее России видится совсем черным».

Писал я и о преступных, террористических методах, которыми действовали в чеченской войне российские войска, стремившиеся к истреблению мужского населения Чечни, и о чудовищных провокациях, с помощью которых эта война была вторично развязана. В частности, об организованных ФСБ осенью 1999 года взрывах домов в Москве и Волгодонске (более 300 убитых!). В качестве доказательства я указывал на скандальное заявление спикера Госдумы Селезнева о взрыве дома в Волгодонске за три дня до взрыва(!) и на попытку ФСБ организовать еще один взрыв — в Рязани.

Писал и о захвате чеченцами в Москве с помощью ФСБ театра на Дубровке. Писал, что ФСБ потворствовало этому захвату, о чем свидетельствует и сам факт прихода в Москву большой вооруженной группы чеченских боевиков, и расстрел всей группы во время штурма театра с очевидной целью убрать находившихся в группе агентов, чтобы не допустить утечки информации о роли ФСБ. Цель всей этой акции, на мой взгляд, состояла в том, чтобы: поднять начавший падать «рейтинг войны», а с ним и рейтинг Путина. В результате применения газа, напомню, погибло 130 заложников, а здоровью остальных был нанесен большой ущерб!

Я писал, что чеченская война ведет к озверению народа и к фашизации страны.

Между прочим, статью о Норд-Осте я не смог опубликовать ни в одной газете, только в интернете на сайте музея и общественного центра им. А.Сахарова. Сейчас, после воцарения Путина, печатать подобные статьи стало уже невозможно.

Очень важной в этой теме считаю статью, написанную после 11 сентября 2001 года: «Конвергенция — спасение человечества». (Подзаголовок: «Ни с терроризмом, ни с экологической катастрофой не справиться без синтеза элементов капитализма и социализма"), опубликованную в «Независимой газете» 22 ноября 2001 года.

Выступая в поддержку операции американских войск в Афганистане, я однако писал, «что для полной ликвидации исламского терроризма необходимо установление в большинстве стран Запада социалистического строя синтезной формации, чтобы можно было избавить народы третьего мира от эксплуатации транснациональными корпорациями (ликвидировав эти корпорации!), совокупность которых даже Джордж Сорос характеризует как «мировую империю капитализма, приносящую выгоды центру за счет периферии"[72].

В условиях такого экономического империализма невозможно эффективно помогать народам третьего мира вылезать из нищеты и темноты, которую эксплуатируют сегодня феодалы и религиозные иерархи, натравливая свои народы на западные страны, на Америку и Израиль, чтобы остановить проникновение демократии в их владения и сохранить свою власть и богатство.

Один из разделов этой статьи был посвящен проблеме конфессиональной раздробленности человечества как почвы для произрастания ненависти в мире. Я утверждал, что «конфессиональная раздробленность народов сейчас играет даже более злокачественную роль, чем разобщенность расовая. Межконфессиональная вражда, как правило, вступает в резонанс с какими-то другими мотивами для конфронтации — и в результате этого рождается непримиримая ненависть... Люди доброй воли всех конфессий должны бы задуматься о том, как ослабить межконфессиональную рознь и усилить экуменическое движение..."

Антизападная истерия

Много внимания в своей публицистике я уделял антизападной и антиамериканской пропаганде, постоянно ведущейся в «новой» России со времен «позднего» Ельцина. Но статей на эту тему за двумя исключениями мне не удавалось печатать в российских газетах, только в интернете. Одно исключение — статья «Ненависть к Западу — путь в средневековье» (Новые Известия. 20.12.2000), и второе — «Открытое письмо редактору «Литературной газеты», напечатанное в малотиражной «Газете региональных правозащитных организаций» (№ 11-12, февраль-март 2003 г.) В этой статье я в частности писал:

«Я лично с уважением отношусь к активности европейских пацифистов (исключая левых и правых радикалов), хотя и не согласен с ними. Но Ваша газета выступает не за мир, не за мирное разоружение Ирака: содержание и стиль публикаций в ЛГ — это психологическая подготовка к войне. Вы должны понимать, что яростная антиамериканская пропаганда действует и на заказчиков такой пропаганды. Они, история свидетельствует, могут стать жертвами собственной пропаганды и лжи и в какой-то критический момент могут спровоцировать войну».

В «Литературной газете», к примеру, в передовой статье(!) США объявлялись «самым деструктивным и опасным фактором в системе международных отношений» и обвинялись в том, что они «заинтересованы в создании и поддержании конфликтных ситуаций и международной напряженности…провоцируют рост терроризма, игнорируют международное право и международные организации».

В другой статье в «Литгазете» утверждалось, что «благодаря наглости ковбоев в мире идет четвертая (или уже пятая?) мировая война…».

Заместитель главного редактора писала, что «сближение Франции и Германии происходит по американскому плану с целью окончательно разрушить государственное и культурное своеобразие этих двух старейших европейских держав». И попутно сообщила, что «Европа массу сил положила на то, чтобы в соответствии с американским сценарием отобрать у России Чечню».

Множество людей в России страдает от того, что нет сил у России обрушиться с войной на Америку, и современная власть всячески раздувает это страдание.

В день «защитников отечества» (23 февраля), когда на всех каналах российского телевидения бурлит оголтелая антиамериканская пропаганда, мне запомнилось выступление какого-то комментатора (в 2004 году): «Американцы говорят, что у них столько бомб, что они могут 30 раз уничтожить Россию, а мы их можем уничтожить 50 раз!». Таких цифр, такого «оптимизма» я даже в старые времена не слышал!

Обращение к общественности Запада

В феврале 2000 года в связи с приближавшимися президентскими выборами Путина я составил текст обращения к западной общественности. Среди подписавших его вместе со мной были Елена Боннэр — вдова академика Сахарова и председатель фонда его имени, Леонид Баткин — историк, Юрий Буртин — публицист, Юрий Самодуров — директор общественного центра Сахарова, Андрей Пионтковский — руководитель Центра стратегических исследований МГУ, Сергей Григорянц — руководитель фонда «Гласность». Вот сокращенный текст этого обращения.

«Запад должен пересмотреть свою политику по отношению к Кремлю.

Величайший парадокс новейшей истории России заключается в том, что пока Запад рукоплескал демократическим и рыночным реформам ельцинских правительств, в России под прикрытием и в результате этих реформ восстанавливался модернизованный сталинизм. При Сталине примерно треть населения работала бесплатно или за символическую плату, теперь — две трети. Состояние медицинского обслуживания для 80% населения ныне хуже, чем в сталинские времена. В тюрьмах в ужасающих условиях содержится более миллиона человек, и треть из них сидит там по 2-3 года в ожидании суда. При Сталине за 25 лет было расстреляно и погибло в лагерях, ссылках и от голода около 20 миллионов человек. Сейчас из-за тяжелейших условий жизни численность населения сокращается по миллиону в год. Плюс жертвы двух чеченских войн. Плюс мафиозный террор по всей стране. Но все граждане страны теперь свободные люди, могут даже свободно выезжать за рубеж. Если, конечно, у них есть деньги. Модернизация!

…И при Путине начался новый этап внедрения модернизированного сталинизма. Ужесточается авторитаризм власти, идет милитаризация общества, увеличивается военный бюджет, восстанавливаются «особые отделы» ФСБ в воинских частях, военное обучение в школах, тренировочные сборы офицеров запаса, призыв студентов-выпускников в армию. Усиливается влияние органов безопасности. Демонстративно и торжественно подчеркивается их родство с прежними «органами» ЧК — КГБ — ФСБ, Путин лично возлагает венок на могилу одиозного шефа КГБ Юрия Андропова, причастного к кровавому подавлению венгерского восстания в 1956 году и введшего практику заключения диссидентов в тюремные психиатрические больницы. СМИ представляют правозащитные организации как антипатриотические, пораженческие (по отношению к чеченской войне), действующие в интересах Запада и на западные деньги. 75% правозащитных организаций уже лишены права на легальную деятельность. Во многих регионах страны управления юстиции и суды прекращают деятельность и общественных организаций национальных меньшинств — немецких, еврейских, армянских, корейских и т. д. Зловещий характер принимает наступление на свободу печати. Мы опасаемся, что при нынешних властях нашу страну в обозримом будущем ждут разрушительные потрясения, от которых могут пострадать и окружающие страны. И мы призываем власти и общественность Запада пересмотреть свое отношение к кремлевскому руководству, перестать потворствовать его варварским действиям, демонтажу демократии и подавлению прав человека. Конкретно мы ожидаем от демократического мира поддержки:

нашему стремлению остановить войну в Чечне, восстановить свободу печати и деятельность правозащитных и национальных общественных организаций.

Такая перемена политики по отношению к Кремлю единственно может увеличить шансы на то, что Россия станет когда-нибудь безопасной и стабильной страной, безопасной как для других народов, так и для собственного населения."

Обращение было опубликовано в «Монд» и «Либерасьон» (Франция), в «Вельтвохе» (Швейцария), в «Нью-Йорк таймс», в «Ньюс дэй» (США) и «Рашен-Джонсон-Лист» (Интернет), на японском телевидении, в прессе Канады и Японии. Это только то, что мне стало известно.

Публикацию в «Ньюс дэй» и «Рашен-Джонсон-Лист» осуществил Ларс-Эрик Нильсен. Это было незадолго до его смерти. Я позвонил ему, поблагодарил, он сказал в ответ очень хорошие слова о моем тексте. «Ну, значит не зря ты меня защищал?» — не удержался я. Это был наш последний с ним разговор. Когда я позвонил через какое-то время, секретарь сказала мне: «Мистер Нильсен скоропостижно скончался!».

Совместима ли Россия с капитализмом?

В 1996 году в немецком издательстве «Густав Любе Ферлаг» вышла моя книга «Что происходит с Россией?» (подзаголовок: «Демократы против диктатуры Кремля, войны и хаоса").

Я описал в ней процесс становления капитализма в России и его губительное воздействие на страну и общество и изложил гипотезу о том, что Россия не совместима с капитализмом.

Глава, посвященная этой теме, была в сокращении напечатана в «Независимой газете» и полностью в альманахе Михаила Шатрова «Красные холмы». Сейчас вопрос этот стал еще более актуальным, и я изложу коротко свои соображения на этот счет.

Прежде всего отмечу, что я понимаю в данном случае под несовместимостью. Это, когда имплантируемый «орган» (строй) уродуется «организмом» страны и в свою очередь уродует последний.

Каковы на мой взгляд главные симптомы несовместимости России с капитализмом?

1. С укоренением капитализма в стране разрушается демократия или, точнее, ее зачатки, созданные до ельцинского конституционного переворота. Сейчас уже от демократических институтов ничего не осталось, и сложился слегка замаскированный авторитарный режим, имеющий тенденцию к дальнейшему ужесточению.

Для сравнения, в большинстве стран Восточной Европы и Прибалтики с внедрением капитализма демократия развивалась и укреплялась.

2. По мере укоренения капитализма разрушалась обрабатывающая, товарная промышленность, а с тем и наука, здравоохранение, образование. (Сейчас, в 2004 году, доля обрабатывающей индустрии в ВВП составляет всего лишь 15%!) До имплантации капитализма в этих отраслях было занято около 70% населения. За 12 лет развития капитализма в стране (ко времени окончания этой книги) не было создано ни одного крупного предприятия в обрабатывающей отрасли. Прибыли (из добывающей промышленности и сервиса) преимущественно выводятся за рубеж. Недавно президент Альфа банка Петр Авен констатировал, что «без учета экспорта нефти и других ресурсов экономика России не растет, а все время падает». В 2003 году производство товаров и средств производства уменьшилось еще на 9%. Я лично не знаю примера в истории, когда бы капитал не был способен к созиданию, а только к разрушению!

До сих пор капитализм, развиваясь в сельскохозяйственных странах, будь то в старой Европе или в нынешнем третьем мире, перетягивал население из деревень в города, и сельское население относительно быстро в городах адаптировалось, теперь же впервые в истории сложилось положение, когда благодаря внедрению капитализма в индустриально развитой стране городскому населению, чтобы выжить, надо возвращаться в деревни к сельскому хозяйству, но городские люди к этому обратному движению за редким исключением не способны, тем паче в российских условиях.

Тяжелое и продолжающее ухудшаться положение большей части населения и является главной причиной демонтажа демократии в стране. Власть и деньги имущие опасаются, что народ может воспользоваться демократией и отстранить их от власти и собственности.

Каковы же российские особенности, делающие страну несовместимой с капитализмом?

Чтобы их лучше увидеть, надо опять же сравнить стартовую ситуацию в России с таковой в странах Восточной Европы.

Прежде всего это низкий исходный моральный уровень значительной части российского населения и руководящих слоев в особенности — результат долго господства сталинизма-брежневизма. Из-за одной этой «низости» нельзя было внедрять капиталистические отношения в нашей стране! Они неизбежно складывались мафиозными и в свою очередь еще больше понижали нравственный уровень общества.

Другое дело, если бы развитие рыночной экономики велось на кооперативной основе. Кооперативы стоят на демократии, и она препятствует развитию коррупции и постепенно повышает моральный уровень людей. Повышению трудовой морали способствовало бы и коллективное владение собственностью, когда все работники были бы заинтересованы во взаимопомощи и в добросовестном исполнении своих обязанностей.

Следующая причина несовместимости — полное отсутствие в стране демократических традиций и даже понимания, что это такое — демократия. В развитых странах Восточной Европы демократические порядки существовали перед второй мировой войной.

Характерным отличием российской обстановки (от восточноевропейской) представляется отсутствие массовых, независимых партий. На этот феномен поразительным образом не обращается должного внимания. Крупные партии давно уже сформировались в странах бывшего соцлагеря, а в России их нет как нет и в обозримом будущем не предвидится. Но без сильных, массовых и независимых (от властей и капитала) партий невозможно формирование цивилизованного капитализма (как и демократии). Партии, конкурируя между собой за избирателя, мешают и друг другу нарушать законы, и предпринимателям, и государственным чиновникам, мешают капиталу сращиваться с властью и беззастенчиво эксплуатировать людей и природу. В том же направлении способны действовать и независимые сильные профсоюзы. Но быть сильными и независимыми профсоюзы могут опять же лишь в условиях существования крупных партий.

Далее. В России полностью отсутствовали капиталистические традиции и навыки. Капитализм в России начал было развиваться лишь в конце 19 века и вскоре был ликвидирован революцией. В Восточной же Европе капитализм существует с 18 века и существовал до конца Второй мировой. Мелкое предпринимательство было разрешено там и в «коммунистическую» эпоху.

Важное отличие стартовых условий в России от восточноевропейских — гипертрофия партийно-государственной номенклатуры и ее укорененность в жизни ввиду долгого существования и отечественного происхождения. О том, как это повлияло на злокачественное развитие капитализма, я думаю, всем теперь ясно. В передовых странах Восточной Европы после их освобождения от советского господства произошли антиноменклатурные революции, которые удалили коммунистическое чиновничество от управление государством. Особенно решительно там были разогнаны старые органы безопасности. В России ничего этого не было сделано из-за слабости общества и силы номенклатуры. (Говоря о передовых странах Восточной Европы, я имею в виду Чехию, Словакию, Польшу, Венгрию, Словению.)

Следующее не менее важное отличие — гипертрофия тяжелой индустрии, которая была обречена на разорение и разрушение при введении капиталистических порядков. Она не могла выдержать конкуренции западных товаров. А разрушение промышленности в индустриально развитой (до того) стране — это катастрофа.

И наконец, изобилие природных ресурсов, отличающее Россию от Восточной Европы, парадоксальным образом также явилось причиной ее несовместимости с капитализмом. Это хорошо разъясняет Джефри Сакс, в прошлом главный советник правительства Гайдара! В середине 90-х годов Сакс писал: «Возможность для высшего чиновничества в России легко обогащаться на торговле ресурсами послужила почвой для беспрецедентной коррупции, разрушающей страну. Восточная Европа бедна ресурсами, и там не было почвы для взрыва коррупции. Мы поторопились приватизировать в России добывающую промышленность.» (Новое время. 1995, № 28)

Это, между прочим, хорошая почва для размышления о том, что делать сейчас с добычей ресурсов в России!

И Россия не является единственной страной в мире, несовместимой с капитализмом. Значительная часть третьего мира тоже оказывается не в состоянии приспособиться к капитализму. Даже Южная Италия никак не может с ним совместиться, вылезти из нищеты и мафиозности. И первопричина отсталости итальянского Юга близка к российской: длительное, до второй половины XIX века, господство феодального строя.

Но Россия, повторю, единственная страна в мире, в которой внедрение капитализма сделало лишним добрую половину населения, притом наиболее квалифицированную!

Наши симпатизанты капитализма хватаются теперь за последнюю надежду, что со временем Россия сможет все-таки приспособиться к капитализму. Кто говорит — через 10 лет, кто — через 50. Но эти люди упускают из вида два важнейших связанных между собой обстоятельства. Первое — это необходимость воссоздания обрабатывающей, товарной промышленности, главного условия возрождения страны. И второе — что Россия не находится в вакууме! Над ней нависает сокрушительная конкурентная мощь Запада, с каждым годом усиливающаяся, и олигархи, жирующие на ресурсах, никогда не станут инвестировать воссоздание обрабатывающей индустрии, понимая, что западная конкуренция в условиях таможенной открытости, неизбежной при капитализме, будет давить эту индустрию. И чем дальше, тем иллюзорнее становится надежда на восстановление индустрии и по той причине, что с каждым годом все более теряют квалификацию бывшие работники промышленности и прикладной науки. Практически уже сейчас Россия осталась без кадров для масштабного восстановления индустриальной мощи в условиях капитализма.

Характерно, что Путин и его правительство ничего не говорят о задаче воссоздания обрабатывающей промышленности, понимая, очевидно, полную нереальность решения этой задачи! Говорят же о второстепенном и неопределенном. Например, об удвоении ВВП, не уточняя, за счет чего и что это может дать, если нынешний ВВП ничтожно мал для такой большой страны как Россия. Сейчас доля России в мировой экономике 0.8%! Отмена льгот, реформа ЖКХ и т.п. — только видимость развития.

На одной конференции я имел дискуссию с Ота Лацисом, который защищал реформы Гайдара-Чубайса, но вдруг сказал: «Самая большая беда в том, что реформы эти запоздали на 40 лет!» Да, минус 40 лет от 1992 года — это 1952 год. Тогда еще западная промышленность только-только восстанавливалась после мировой войны и не обладала такой подавляющей силой, как сейчас.

В итоге, не хочется и думать о том, что будет с Россией или что останется от нее через 10, а тем более через 50 лет. Если не произойдет чуда и в России не восторжествует синтезный социализм.

Но как он мог бы установиться? Можно ли еще «переиграть партию»?

В принципе, конечно, можно. Все опять же зависит от того, сможет ли общество выйти из комы. И уж если выйдет, и найдутся люди в его среде, которые смогут придать этому пробуждению конструктивный характер, то остальное будет, что называется, делом техники. Социальная база у нынешнего строя ничтожна, и защищать его никто не станет.

И задача состоит не в том, чтобы «все отобрать и поделить», что по утверждению сторонников капитализма является якобы единственной ему альтернативой. Такая задача никогда не стояла и в прошлом! (Она был «сформулирована» Шариковым у Булгакова в «Собачьем сердце». На самом же деле проводилась всеобщая национализация.) А в том задача, чтобы отобрать и вложить. Отобрать в собственность государства (демократического!) ресурсы, и доходы от их экспорта вкладывать через кооперативные фонды развития в создание обрабатывающих предприятий, защищая их высоким таможенным забором от внешней конкуренции до тех пор, пока в ходе конкуренции внутренней возрастет качество продукции этих предприятий. То есть речь идет о механизме расширенного воспроизводства синтезного социализма. Созданные фондами развития предприятия продаются в этом случае трудовым коллективам (сформированным с помощью тех же фондов). Продаются по себестоимости и в рассрочку, и коллективы, купившие предприятия, становятся впоследствии пайщиками фондов развития — ежегодно вкладывают в фонды определенные проценты от своей прибыли, получая взамен беспроцентные кредиты. Так была создана мощная промышленность кооперативной корпорации «Мондрагон», о чем я рассказывал выше.

Иначе говоря, нет худа без добра: крупную промышленность не придется отбирать у капиталистов по причине ее почти полного отсутствия!

Мелкое же и среднее предпринимательство при этом останется неприкосновенным, и будет освобождено от всяческого рэкета, от которого оно непомерно страдает сегодня. Правда, со временем оно начнет испытывать возрастающую конкуренцию кооперативных заведений, которые будут создаваться в торговле, сервисе и в сельском хозяйстве. Но конкуренция — вещь законная и полезная для общества, если только государство не будет специально поддерживать эти кооперативы. И демократическое государство не будет и не сможет этого делать.

Создание такого государства — непременное условие для строительства синтезного социализма — обеспечит введение избирательной системы на производственной основе. Такая система «бархатным» образом устранит от власти и весь нынешний насквозь прогнивший управленческий класс, деградировавший и морально и умственно.

Такова схема. Сможет ли только выйти из комы российское общество? Вот в чем вопрос!

Глава 37 Октябрьская революция и Ленин – взгляд из будущего

Октябрьская революция и контрреволюция Сталина

Еще о Ленине

Если «Сталин — наше все», то кто же Ленин?

Представление о будущем не может быть полным без ясного представления о прошлом, из которого будущее выходит. Поэтому я решил рассказать о своем видении этого прошлого, важнейшего его узла — Октябрьской революции и роли Ленина.

Отношение к Октябрю и Ленину у меня несколько раз менялось. С позитивного в молодости — к критическому в последующие годы. Во главу угла я начал ставить антидемократическую направленность революции и деятельности Ленина, большевиков. Уж очень сильным было давление ненависти к революции и Ленину, господствовавшей в среде «одинаковомыслящей» оппозиционной интеллигенции. Сталин — это Ленин сегодня! — вбивала в головы советская пропаганда, и вбила! Солженицын стал даже утверждать, что сталинизма вообще не было в природе! Один ленинизм! А если серьезно, то мало где еще накопилось столько штампов, жупелов, лжи и идиотизма, как в отношении образованного российского общества к истории российской революции. Лгали и слева и справа, и, тупея от этой лжи, не замечали уже вопиющих противоречий. Этому озверению против Ленина и революции изо всех сил помогали деградировавшие пропагандисты Брежнева, которые довели культ Ленина до фантастического абсурда, до гротеска.

Но в эмиграции мои взгляды постепенно изменились под воздействием новой информации, которую я черпал и из западной исторической литературы, и из общения с крупнейшими западными историками. Выделю здесь чеха Михала Раймана, специалиста по советской истории 20-х годов, американцев Стива Коэна, имеющего такую же специализацию, и Роберта Таккера, специалиста по Сталину. Много интересной информации я нашел в уже упоминавшейся мною книге английского историка Тони Клифа «Сталинистская Россия» и в статьях советского историка-диссидента Сергея Максудова (Бабенышева). В эмиграции я смог прочесть и стенограммы важнейших партийных съездов в годы НЭПа. Интереснейшее это было чтение! Я сделал даже серию передач на «Свободе» по этим документам.

Очень важную роль в изменении моих взглядов на Октябрь и Ленина сыграла концепция о позднем, лишь после Второй мировой войны, выходе развитых стран Запада из Средневековья к цивилизованному, правовому миропорядку. Эта концепция сформировалась у меня также в эмиграции. (О ней я рассказывал в 26 главе. И в предлагаемом далее тексте читатель может встретить отдельные факты или мысли, которые я уже ранее излагал, но я не хочу их изымать, чтобы не нарушать целостность текста.)

Сложившиеся у меня в эмиграции взгляды на роль Октября и Ленина я изложил в 2001 году в двух связанных между собой статьях, написанных специально для этой книги. Первую статью (об Октябре) я опубликовал в «Новой газете» (Дети холостого выстрела.2.11.200), а о Ленине — в журнале «Свободная мысль» (№4, 2001).

Вот первая статья.

Октябрьская революция и контрреволюция Сталина

Первого декабря 1998 года в Москве произошло событие, которому, без сомнения, суждено войти в историю. Администрация президента РФ Бориса Ельцина внесла в Генеральную прокуратуру представление «дать правовую оценку действиям большевиков по захвату власти в стране в 1917 году» и определить, «имелся ли состав уголовного преступления в их действиях»? Очень жалко, что Прокуратура не дала такой «правовой оценки». Это было бы захватывающим зрелищем!

Между прочим, это обращение в Генпрокуратуру было сделано вскоре после окончания первой войны в Чечне (очередной попытки истребления чеченского народа), по поводу которой никем не было сделано представления в Прокуратуру на предмет определения, «имелся ли состав уголовного преступления» в действиях администрации Ельцина, развязавшей эту войну.

Ну а если серьезно, то отсутствие до сих пор ясного понимания в нашем обществе, что же это такое было — Октябрьская революция и созданный в результате строй, каково было ее влияние на нашу и всемирную историю — это беда, значение которой мы даже не в состоянии осознать.

Наиболее радикальные «контрреволюционеры» утверждают, что никакой революции в октябре 17-го вообще не было, а был лишь переворот, совершенный большевиками. Да, самое первое действие революции — взятие Зимнего дворца — можно с натяжкой назвать переворотом, но как подогнать под это понятие последовавшие события — утверждение власти Советов в течение двух-трех месяцев почти по всей территории царской империи, включая нерусские регионы? При том, что партия большевиков была в тот момент очень малочисленной, где-то от ста до двухсот тысяч человек (на огромную-то империю!), и не было у нее под руками никаких инструментов власти — полиции, регулярной армии, средств массовой информации.

Другое уничижительное суждение, что Октябрьская революция была-де случайным событием, не намного серьезнее. Идеи, во имя которых была совершена эта революция, развивались в мире по меньшей мере в течение двух предыдущих веков. Предшествовало революции создание во многих странах массовых социал-демократических партий, коммунистического интернационала, происходили близкие по характеру восстания рабочих в Европе — в 1848 году, в 1870 — Парижская коммуна, да и русскую революцию 1905 года не забудем. Вспомним и мировую литературу, социологию: почти все ждали в Европе социалистическую революцию, одни со страхом, другие с надеждой.

А уж что говорить о России! Я перечитываю сейчас классику: Толстого, Чехова, Тургенева, Куприна — и с особой ясностью вижу, что все они предчувствовали неизбежность социальной революции в России.

В 1996 году в московском журнале «Альтернативы» (№ 3), в статье доктора исторических наук, профессора Владлена Логинова я наткнулся на впечатляющую цитату из доклада царского министра внутренних дел П.А. Дурново на имя государя: «Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма... и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны» (с. 151—152).

А каково было влияние «случайной» революции на мир — распространение социализма, пускай и советского, государственного типа на добрую половину земного шара! И на другой, западной половине земли влияние Октября также сказалось во всех сферах жизни, явно или скрыто.

Особо я считаю необходимым остановиться на утверждении критиков Октябрьской революции, что победила она по причине чрезвычайной жестокости и аморальности Ленина и большевиков.

Да, они часто проявляли большую жестокость, хотя сейчас циркулирует и много фальшивок на этот счет, но любой человек, глубоко интересовавшийся историей гражданской войны, знает, что белые по крайней мере не уступали в жестокости красным.

Сам же Октябрьский «переворот» совершился очень малой кровью. По Зимнему дворцу «Аврора» стреляла холостым снарядом (танки Ельцина в октябре 93-го стреляли по Белому дому снарядами отнюдь не холостыми), юнкеров, оборонявших Зимний дворец, как и юнкеров в Москве, большевики после победы разоружили и отпустили по домам, а генерала Краснова Ленин освободил под честное слово офицера, что он не будет воевать против Советской власти (которое Краснов тут же нарушил).

И террор начали враги большевиков! Убийство Урицкого, Володарского, покушение на Ленина, мятеж левых эсеров в Москве и правых — в Ярославле, где были убиты все члены местного Совета. А Гражданская война началась с мятежа чехословацкого корпуса. Неоспоримые факты. А ведь во всех конфликтах самое главное — учитывать, кто первым начал.

О том, как мало был настроен Ленин и большевики на репрессии и террор, говорят и такие факты, как то, что Ленин до покушения на него Фанни Каплан ездил по Москве без охраны. В качестве охранника выступал его шофер. До покушения Каплан был и налет грабителей на машину Ленина.

Во время Гражданской войны репрессии белых проводились преимущественно против рабочих и крестьян, что и послужило одной из главных причин поражения белых. Ведь в начале войны под их контролем оказалось 3/4 территории страны, в том числе хлебные регионы, плюс помощь Антанты, и все же белые потерпели поражение. Этому может быть только одно объяснение: народ в своем большинстве не поддержал их. Люди не способны поддерживать тех, кто к ним жестоко и несправедливо относится. Ведь в гражданских войнах солдатам очень легко дезертировать из воюющих армий, и побеждает та сторона, от которой меньше людей уходит или в которую больше приходит!

От моих друзей из Чехословакии я в подробностях узнал о жестоких репрессиях, проводившихся колчаковцами за спинами чехословацких легионеров после их мятежа в 1918 году. В эмиграции я смог читать и «Политический дневник» Роя Медведева, составленный им в 1964—1970 годах и изданный в 1972 году в Амстердаме Фондом им. Герцена. В «Дневнике» публикуется обращение командования чехословацкого корпуса в 1919 году к правительствам стран Антанты, в котором, в частности, писалось: «Под защитою чехословацких штыков местные военные русские органы позволяют себе такие дела, над которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, убийство мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда людей единственно по подозрению в политической нелояльности — составляют обычное явление» (с. 586).

В. Короленко в своих письмах к Луначарскому, доступ к которым я тоже получил лишь на Западе, пишет, что когда приходит Белая армия, начинаются погромы, грабежи и расстрелы людей на улицах, Красная же армия себе такого не позволяет. Короленко критикует большевиков за бессудные действия ЧК, но в массовых репрессиях не обвиняет. А уж слово Короленко — святое по своей правдивости.

Необходимо также иметь в виду общий масштаб жертв Гражданской войны. По убыли мужского населения общее число жертв с обеих сторон составляет около 2 миллионов человек, из которых приблизительно 80% погибло от эпидемий (тифа, испанки и пр.), т. е. общее число погибших в боях и от репрессий за три года войны составляет 500 тысяч человек. С обеих, повторю, сторон![73]

Для сравнения, число жертв Первой мировой войны составляло 10 миллионов человек, из коих на долю России приходилось 3 миллиона.

Обвинению большевиков в массовых репрессиях против «классово чуждых элементов» противоречит и такой неоспоримый факт, как массовое привлечение царских офицеров в Красную армию, где они к концу Гражданской войны занимали более 70% командных должностей. Факт этот не афишировался в советские времена, ибо шел вразрез с догматами «классовой борьбы» и «классовой бдительности», вразрез со сталинской паранойей.

Предан забвению и не учитывается и тот факт, что Ленин в годы НЭПа добивался (и добился) массового приглашения «буржуазных специалистов» к руководству промышленностью. Это также не совмещается с обвинением большевиков в массовом терроре против «буржуазных элементов».

В эмиграции я смог познакомиться и с достоверными свидетельствами людей, которые либо сами помнили времена революции и Гражданской войны, либо слышали о них от родителей.

Мой покойный друг Анатолий Левитин-Краснов, церковный писатель и диссидент, дважды сидевший в лагерях (при Сталине и Брежневе), рассказывал мне, что пережили его отец и мать в Орле, когда туда вошла армия Деникина. Отец Левитина-Краснова был евреем, из семьи раввина, а мать — русская дворянка из семьи крупного церковного иерарха. Утром отец вышел из дома и увидел висевших на фонарях людей — коммунистов и евреев, как объяснили ему горожане. Вскоре и к ним в квартиру вломился отряд деникинцев, но мать Левитина обратилась к офицеру по-французски с протестом, и тот, немедленно извинившись, убрался с солдатами вон. Отец Левитина-Краснова был таким образом спасен.

В парижском журнале «Вестник РХД» Григорий Померанц приводит рассказ ветерана диссидентского движения Раисы Лерт о поведении белых в Киеве в 1919 году (ей было тогда 13 лет). Заняв город, белые с разрешения коменданта города генерала Бредова учинили там трехдневный погром. Старшую сестру Лерт солдаты пытались изнасиловать, но она сумела спастись, а в соседнем доме изнасиловали и убили двух девочек-гимназисток на глазах у матери и отца, которых солдаты предварительно привязали к креслам.[74]

Такие были времена и нравы.

Один демократический редактор в Москве сказал мне, что когда он работал в комиссии по реабилитации жертв политического террора, он видел целый ворох ленинских приказов о расстрелах, полученных из президентского архива (Ельцина). «А вы не поинтересовались, — спросил я, — ворохом с другой стороны? Может, он был в 10 раз пухлее?». Нет, не поинтересовались!

Люди, кричащие о жестокости большевиков и Ленина, их неразборчивости в средствах, не понимают или не хотят понимать, что действовали они совсем в другую, еще средневековую эпоху. Средневековье пошло на убыль лишь после Второй мировой войны (и только в западных странах!). И для той эпохи Ленин и большевики в массе своей были, не побоюсь сказать, нравственными и гуманными людьми: боролись за прекращение империалистической войны, эксплуатации, нищеты. Боролись такими методами, какими тогда только и можно было бороться. После них в Европе возник фашизм, нацизм. Вот уж когда пошли методы!

Не многим мягче действовали и «демократические» страны в колониях.

Ленина сейчас часто обвиняют в том, что он выслал из страны оппозиционных политических деятелей и ученых, в том числе лидера меньшевиков Мартова и философа Бердяева. Но это по нынешним временам — нарушение прав человека, а по тем — «древневековым» — акт гуманизма.

Так каковы же все-таки место и роль Октябрьской революции в истории?

Революция эта, очевидно, была первой серьезной и поначалу победоносной попыткой создать посткапиталистический строй. Но первый опыт всегда в той или иной мере приводит к созданию антитезиса низвергаемому строю, тем более в такой отсталой, не имевшей демократических традиций стране, как Россия. При капитализме господствует частная собственность (на средства производства), у нас будет — общественная собственность, национализированная («Вся страна как одна фабрика»), там — рыночная экономика, у нас — плановая («Вся страна как одна контора»), там главный показатель в экономике — прибыль, у нас — вал, там — «буржуазная» демократия, у нас — «пролетарская» диктатура, там — засилье религии, у нас — воинствующий атеизм и т. д. Способствовал становлению подобного подхода и марксизм, господствовавший тогда в революционной среде, который в своей конструктивной части давал, хотя и с оговорками, теоретическое обоснование именно антитезисной формации.

Но подобные формации — нежизнеспособны, неэффективны, и век их короток: они либо погибают, либо трансформируются в синтезные структуры. В нашем случае — это демократический, кооперативный социализм с рыночной экономикой. В России такая трансформация началась после Гражданской войны — это был НЭП, вне зависимости от того, что думали о нем современники и его создатели. О том, что это не было простым отступлением к капитализму, говорит и тот факт, что к 28-му году уже более 70% крестьян самостоятельно объединилось в производственные (ТОЗы) и потребительские кооперативы, свободные и самоуправляющиеся. Доходность кооперативов превышала таковую у частных хозяйств на 15—30%. (Тони Клиф «Сталинистская Россия», Москва, 1965г., изд-ва «Иностранная литература», номерное издание для номенклатуры.C.21. Оригинальное издание: Лондон, 1955г.))

Развивались кооперативы и в городах. И Ленин в конце жизни пришел к мысли, что «кооперативы — это и есть социализм!».

Эффективность НЭПа была очень высока. Магазины в течение года заполнились товарами и продуктами питания. К высоким поначалу ценам постепенно подтянулись зарплаты. (Не без радикальных мер государства против монопольных цен.) Блистательно была реформирована денежная система и ликвидирована инфляция с помощью введения в оборот «золотых червонцев». Средний годовой прирост валового национального продукта за первые пять лет НЭПа составил 13—15%. Общий уровень производства в 1927 году превысил уровень 1913 года. И самое главное, жизненный уровень населения значительно превысил довоенный. Крестьянство в 1926-27 годах производило в 2 раза больше зерна, чем в 1913 году, и все это зерно было собственностью крестьян! Еще больше выросло производство и потребление мяса, молока, птицы. (Там же.С.22)

После ликвидации НЭПа уровень жизни резко упал и никогда более не поднимался до отметки 1927 года. Во времена НЭПа единственный раз в истории России население стало выходить из хронической нищеты.

Разумеется, до полного синтеза предстоял еще большой путь. Знаменитое обращение Бухарина к крестьянам: «Обогащайтесь!» — должно было быть адресовано и к рабочим и служащим большинства отраслей экономики. Иными словами, большую часть народного хозяйства необходимо было «кооператизировать». Плюс создание нового, «кооперативного» способа расширенного воспроизводства и новой системы политической демократии на основе производственной избирательной системы. Работы было немало!

Отметим попутно, что Ленин и его соратники, вопреки расхожему мнению, не обманули крестьян — дали им и землю, и — чего даже не обещали! — свободу хозяйствования и рынок. Обманули они скорее рабочих, которые фабрик в собственность не получили. Но дело к этому неизбежно бы пришло, как и к демократизации политической системы, если бы Сталин не задавил НЭП, не начал скрытой контрреволюции, приведшей к созданию государственного феодализма и крепостничества, прикрытого социалистической риторикой. Феодализм и крепостничество, близкое к рабству, существовали в России более трех веков и обладали поэтому мощной психологической инерцией.

Утверждение, что Сталин был продолжением Ленина, — одно из самых идиотических. Его пропагандировали сталинисты, чтобы прикрыться авторитетом Ленина, и подхватили антикоммунисты. И это при том, что перед всеми лежали неопровержимые факты, не оставлявшие камня на камне от этого утверждения (что Ленин породил Сталина).

Сталин уничтожил все, что создал Ленин с большевиками. Уничтожил всю систему НЭПа и истинную коллективизацию — кооперативы в деревне и в городе, заменив вольные кооперативы крепостническими хозяйствами и цинично назвав их колхозами. Ввел фактически снова продразверстку вместо налога. Были ликвидированы биржи, государственные, коммерческие тресты и синдикаты в промышленности и оптовой торговле, прекращена сдача предприятий в концессию иностранному капиталу. Всего не перечислишь.

В политической области была ликвидирована внутрипартийная демократия, которая реально существовала при Ленине. (Декрет Х съезда против фракционной деятельности в партии на деле не применялся в тот период.) Была ликвидирована свобода искусства и кооперативное издательское дело. Под жесткий контроль взят выезд из страны и въезд. Введя в 32-м году паспортную систему, Сталин не выдал паспортов крестьянам, сделав их форменными крепостными. Они оказались людьми без прав, приписанными к колхозам. С 1940 года «приписными» государственными крепостными стали рабочие и служащие: было введено законодательство, по которому запрещался самостоятельный переход людей с работы на работу под страхом уголовного наказания. В тюрьму или лагерь можно было угодить и за опоздание на работу более чем на 15 минут. С 1937 года широко стал применяться и рабский труд заключенных. Руководители крупных строек давали запросы в НКВД—КГБ на необходимое им количество тех или иных специалистов и получали их из числа «свежеарестованных» людей, общее число которых после 1938 года приблизилось к 20 миллионам человек. Ну и совершенно феодальной была диктатура Сталина, не ограниченная ни законом, ни какими-то представительными учреждениями, ни партийной демократией.

Ликвидирована была и ленинская национальная политика. Федеративная структура государства была превращена в фикцию, всем и всеми командовала Москва.

Наконец, почти поголовно были истреблены члены ленинской партии, т. е. был свергнут и уничтожен прежний руководящий класс.

Как говорится, если это не контрреволюция, то что же тогда контрреволюция? Какое значение имеет то, что Сталин сохранял старое знамя и риторику? Он заявлял себя продолжателем социалистической революции в расчете на неспособных мыслить людей, и современная российская интеллигенция в массе своей считает, видимо, для себя честью состоять в этом малопочтенном сообществе!

К слову, в брежневское время началась уже буржуазная контрреволюция — подспудное сращивание власти с теневым бизнесом, легализованное при Ельцине. Зачинателями «строительства» капитализма в России были отнюдь не Гайдар с Чубайсом, а скорее зять Брежнева генерал Чурбанов и его жена, дочь генсека Галина, министр внутренних дел Щелоков и подобные им номенклатурные коммунисты. Здесь очень символичен тот факт, что Чурбанов, осужденный после смерти тестя на солидный срок, был помилован Ельциным в 1993 году и после выхода из тюрьмы был встречен толпой новых русских бизнесменов, наперебой зазывавших его в свои директорские советы. Как-никак — основоположник!

Контрреволюция может иметь несколько этапов и сначала выступать под революционным флагом. Так развивалась, к примеру, контрреволюция после поражения якобинцев во времена Великой французской революции.

Размышляя о причинах поражения Великой русской революции и НЭПа, необходимо учитывать то обстоятельство, что синтезный уклад намного сложнее уклада антитезисного. Тут необходимы и достаточно образованное общество, и развитые производительные силы и, что, может быть, всего важнее, необходимо уже иметь за плечами негативный опыт антитезиса — всем осознавать его временность, непригодность. Такой опыт и дала миру Октябрьская революция и ее последующее развитие, которое показало, как бесплодны и опасны марксистские представления о социализме («Страна как единая контора и фабрика») и как благотворны даже самые первые шаги к синтезной формации.

Однако эти уроки не были усвоены в России. «Исторический опыт для нас не существует», — как заметил еще Чаадаев. Как не были осмыслены и идеи Пражской весны, польской «Солидарности» и опыт создания кооперативных предприятий нового типа на Западе и их ассоциаций. Именно потому российское общество, получив сверху, от Горбачева, свободу, достаточную для того, чтобы взять судьбу в свои руки, оказалось не способным ни на что иное, как вернуться назад к капитализму, не понимая, что уже невозможно воссоздать в России настоящий и мало-мальски цивилизованный капитализм.

И последнее. Еще одним обвинением в адрес Октябрьской революции является то, что она все-таки мол породила сталинизм, даже если считать его контрреволюцией.

Но революция не ответственна за контрреволюцию. Ответственны люди, которые ее допускают. В Советской России это были те люди, которые на съездах партии (при болезни и после смерти Ленина), еще вполне демократичных, голосовали за Сталина, а не за сторонников НЭПа; голосовали за Сталина вопреки его очевидным диктаторским замашкам и предупреждению Ленина.

Видимо, уже тогда начал проявляться в российском обществе дальтонизм ко злу и его носителям. Пробилась тут наверх и крепостническая традиция. Деятельность Сталина и его образ отвечали темным инстинктам крестьянства, переселившегося в города и примкнувшего к власти. Им нравилась возможность гнать заносчивых победителей — ленинских большевиков. Ну, а уж последующее их уничтожение было делом рук Сталина, считавшего, что свергнутые люди обязательно будут врагами. Чужда и непонятна была выходцам из крестьян и существовавшая в партии демократия, необходимость выбирать, принимать решения. Она воспринималась как слабость власти. Разыгралась, видимо, и ностальгия по хозяину. Не случайно и «кликуха» у Сталина была «Хозяин»!

Тонкая прослойка культурных, человечных, «советских и советизированных» рабочих и техников, которая служила главной опорой Ленину и его большевикам, была, как мы уже отмечали, выбита или разметана Гражданской войной.

Ну, а в общем плане сказалось тяжелое прошлое страны: 300 лет татаро-монгольского ига, потом столько же — жестокого феодализма. Можно сказать, что социалистическая революция произошла в России слишком рано. (Как буржуазная в наши дни контрреволюция — слишком поздно!)

Но вернемся к вопросу о «наследнике» Ленина. В Германии в 33-м году не было никакого социализма и ленинзма, как и в Италии, но и там пришли к власти фашисты, изверги. Говорят, что почвой для фашизма стал жестокий кризис начала 30-х годов, но не менее жестокий кризис был и в Америке, однако там в том же самом 33-м году выбрали Рузвельта, который, между прочим, был весьма близок к Ленину по силе духа, по интеллигентности и стремлению в первую очередь улучшать положение народа. Так что все в конечном итоге зависит от людей, от населения, но наши современные «властители дум» от либералов до Солженицына приучили нас к мысли, что народ у нас всегда жертва, как скот. Большинство немцев, к примеру, считает себя совиновными в создании гитлеровского режима, а у нас народ всегда только страдает — от коммунистов, сионистов, империалистов и т. д.! Вот и в том, что Сталин взошел на Святой Руси, повинно не общество, а Ленин, Октябрьская революция.

И напрасно наши почитатели Белой гвардии думают, что если бы она победила, то Россия «продолжала бы бурно, как перед 14-м годом», развиваться и была бы сейчас демократической, процветающей великой державой. (Великой — это для нас самое главное!) Они забывают о «мелочах»: что Россия (Российская империя) после Февральской революции развалилась, что прежнее развитие экономики было «бурным» лишь по сравнению с крепостным уровнем, а главное, должны подумать о том, что после Первой мировой войны в европейских странах, запоздавших, как и Россия, с развитием капитализма (Италия, Германия, Испания, Венгрия, Португалия), установился тоталитарный строй — фашистский, нацистский, фалангистский. И трудно предположить, чтобы Россия, совсем еще недавно вышедшая из крепостного рабства, могла избежать такой же участи. Тем более что «социалистическая угроза» не исчезла бы, и у русских шовинистов обязательно разгорелась бы страсть к воссозданию Великой Империи.

Так что некто подобный Сталину или Гитлеру наверняка воцарился бы в России! Но о таком варианте наши либералы стараются не думать.

Еще о Ленине

Один мой знакомый, узнав, что я пишу для мемуаров раздел о Ленине, стал урезонивать меня: «Зачем тебе дразнить либеральных гусей?». Но, как наверное уже заметил читатель, я не из робкого десятка. И прекрасно вижу, что Ленин — персона «нон грата» для российских либералов, которые в прошлом в большинстве своем были марксистами-ленинистами в рядах КПСС. Можно реабилитировать Андропова, Дзержинского, Сталина, но только не Ленина!

«Сталин — это наше все! — пишет либерал Виталий Третьяков. — Как и Пушкин!». И поясняет, что «просвещенный чекист Путин, просвещенный олигарх Березовский и просвещенный жестокий реформатор Чубайс — вот три лика Сталина сегодня!». Разумеется, Ленину в этой компании делать нечего.

Руководители «Союза правых сил» обращаются к Путину с предложением «компенсировать» восстановление сталинского гимна выносом «трупа» (по их словам) Ленина из Мавзолея. Таким образом, Сталин, на счету которого минимум 20 миллионов трупов, постепенно вносится в нашу жизнь, а Ленин — выносится. Борис Немцов дошел даже до черного суеверия, заявив, что несчастия в стране будут продолжаться до тех пор, пока «труп» Ленина будет лежать в мавзолее!

В чем здесь дело? Я надеюсь, что моя статья поможет дать ответ на этот вопрос.

«Если «Сталин — наше все»[75], то кто же Ленин?

Если считать капитализм бессмертным, как считают почти все его сторонники в России, то фигура и роль Ленина, как и Октябрьской революции, представляются случайными и негативными.

Если же исходить из осознания смертности капитализма, как это признает большинство мыслящих людей на Западе (в том числе и среди сторонников капитализма), то Ленина можно считать самой выдающейся фигурой в русской истории и одной из крупнейших в истории мировой.

Что конкретно дает основание для такого вывода?

1. Ленин возглавил и провел самую серьезную до сих пор попытку «прорыва» в посткапиталистическое будущее. Но в отличие от своих последователей, он, вопреки приверженности марксизму, повел дело к развитию синтезной формации социализма — начал «новую экономическую политику». Ввел он НЭП из чисто прагматических соображений: ликвидировать разруху и накормить страну. Говорил сначала, что это «временное отступление», потом, что «НЭП — это всерьез и надолго», но вскоре уже стал склоняться к мысли, что развитие кооперативных хозяйств (ядро НЭПа) «это — большая часть социализма, а может быть и весь социализм».

И если бы Ленин прожил еще 5—10 лет, НЭП наверное уже нельзя было бы свернуть, а присущая НЭПу экономическая свобода могла бы перерасти в свободу политическую.

2. И процесс расширения политической свободы уже шел. С началом НЭПа прекратились политические репрессии и установилась почти полная открытость границ. Вспомним, как свободно тогда выезжали на Запад деятели искусства и литературы и какая свобода для них была внутри страны. Весьма значительна была и степень внутрипартийной демократии. Жаркие дискуссии буквально сотрясали партию перед съездами и на оных. В современной России нигде сейчас нет такой демократии!

3. Важнейшим достижением НЭПа, а значит и Ленина, было то, как мы уже отмечали, что жизненный уровень населения поднялся тогда так высоко, как никогда не поднимался до и после НЭПа.

Если учесть, что НЭП начался в условиях полной разрухи, успех его представляется просто фантастическим. Сейчас бы это назвали «экономическим чудом».

Тут еще надо не забывать, что у Ленина не было в распоряжении экспорта нефти и газа, который спасает сейчас нынешних реформаторов!

Между прочим, я подозреваю, что ненависть российских либералов к Ленину во многом определяется досадой, что их реформы имеют прямо противоположный результат: разрушение промышленности и катастрофическое снижение жизненного уровня народа.

4. Под руководством Ленина была разработана и успешно проводилась великая историческая программа — ликвидации безграмотности. В царской России, как известно, более 70% населения не владело грамотой.

5. Историческим начинанием Ленина была разработка и запуск программы ГОЭЛРО — электрификации страны, значение которой не нуждается в комментариях.

6. По инициативе Ленина был создан ряд научных институтов, которые представляли собой «точки роста» будущей научно-технической модернизации страны. Закладывались эти институты уже во время Гражданской войны, в самые голодные годы.

Не столь давно академик Раушенбах написал интереснейшую работу, в которой сравнил отношение к науке при Ленине и при Ельцине, и показал, что нынешний строй с его отношением к науке не имеет будущего.

7. Ленин создал такую программу решения национального вопроса (ее ядро составляло право наций на самоопределение вплоть до отделения), благодаря которой ему удалось собрать большую часть рассыпавшейся в результате мировой войны и Февральской революции российской империи.

Будучи заклятым антиимпериалистом, антидержавником, сахаровцем, я не считаю это достижение Ленина однозначно положительным, но не могу и отрицать его титаничности.

Право наций на самоопределение введено теперь в Устав ООН. Нынешняя же Конституция России, как и национальная политика, представляют собой шаг назад — в Средневековье. В Конституции РФ предусматривается возможность вхождения в Федерацию, но нет права на выход. Это значит, что если завтра, скажем, Белоруссия вступит в Российскую Федерацию, а послезавтра захочет выйти, то российские войска устроят там новую Чечню!

Окидывая взглядом все достижения Ленина, поражаешься его фантастической интеллектуальной и духовной мощи, беспрецедентной в русской истории, да и в мировой, наверное, также. Обратим внимание и на то обстоятельство, что Ленин находился реально у власти всего лишь неполных пять лет (до 23-го года, до инсульта), из которых три года приходятся на Гражданскую войну. Значит, на реформы у него оставалось всего лишь два года! Как можно было за такое ничтожное время так много сделать? Что это — результат флуктуации космической энергии? Или Ленин «просто» умело пользовался энергией, разбуженной революцией?

Конечно, реформы, начатые Лениным, проводили дальше, после его заболевания и кончины, его соратники, но их надо было убедить в необходимости реформ, сломить их страх перед буржуазной слагаемой НЭПа. Ведь НЭП вызывал огромное сопротивление в партии, дело доходило даже до самоубийств! Молодой марксизм, как и молодая религия, доводил людей до фанатизма, делал их тупыми, невосприимчивыми к реалиям жизни и требованиям природы человека. И, видимо, только «сверхъестественная» сила ума и духа Ленина помогли ему в кратчайший срок пробить «марксистскую тупость» его соратников, сделать их энтузиастами НЭПа — А. Рыкова, Н. Бухарина, Ф. Дзержинского, Г. Пятакова, Г. Сокольникова, Л. Красина, В. Ногина, Г. Кржижановского и многих других. Смело привлекал Ленин, как я уже отмечал, к осуществлению НЭПа и беспартийных «спецов», таких, как Н. Кондратьев, З. Каценеленбаум, Л. Юровский, как бывший царский министр Н. Кутлер, инженер В. Кирпичников из семьи фабриканта Морозова и многих-многих других.

Удивительно, но на «сверхпроизводительность» Ленина я никогда раньше не обращал внимания, не осознавал ее и ни у кого об этом не читал, в том числе и у апологетов Ленина. Не потому ли, что слишком уж фантастична его сила, энергия, не проходит «по габаритам» в сознание?

Не забудем еще и того, что под руками у Ленина поначалу не было ни готового госаппарата, ни силовых структур. Их Ленину тоже надо было создавать на ходу, в «закритических» условиях Гражданской войны, разрухи, тифа и голода! Видимо, сверхъестественное напряжение сил и предопределило его трагически раннюю, вопреки железному здоровью, смерть.

И еще нужно иметь смелость осознать то обстоятельство, что это в первый и пока в последний раз за всю российскую историю у власти находился настоящий, рафинированный интеллигент, интеллектуал, ученый, который и команду свою собрал из интеллигентов высокого уровня, за небольшим исключением (к которому принадлежал Сталин!), что тоже представляется одним из объяснений исключительных достижений Ленина.

С интеллигентностью Ленина сопрягается и его удивительная терпимость к своим оппонентам в партии. Он мог их ругательски ругать, но никогда никого не наказал даже отстранением от должности, понижением. Троцкого, едва не сорвавшего перемирие с немцами, Ленин, обругав, тут же назначил на высшую и в тот момент решающую должность руководителя армии и флота! Зиновьева и Каменева, разгласивших решение о восстании и его дату, Ленин, назвав их поступок предательством, ввел затем в правительство на важные должности. И подобные примеры можно было бы продолжить. Терпимость Ленина к оппонентам также была одной из причин его беспримерных успехов. Такая терпимость была и остается большой редкостью для нашей страны.

Только одного деятеля Ленин хотел убрать с поста, но, к сожалению, не смог из-за болезни — это Сталина! Дело тут, однако, было не в расхождении взглядов между ними, а в том, что Ленин с удивительной опять же прозорливостью увидел в Сталине безнравственного и жестокого кандидата в тираны.

Но почему Ленин не вел дело к полной демократизации страны?

Очевидно, он опасался отпускать партийные вожжи в условиях отсталой крестьянской страны, недавно только вышедшей из крепостного права. При том еще, что массы кадровых рабочих были выбиты и разметаны Гражданской войной и замещались выходцами из деревни.

Возникает вопрос, зачем же Ленин возглавил революцию в отсталой стране? Ответ известен (тем, кто историю изучал не по советским учебникам): Ленин надеялся на социалистическую революцию в Европе, прежде всего в Германии, надеялся на помощь более культурных и развитых немецких рабочих, коммунистов. Сталин потом приписал эту надежду Троцкому в качестве его злодейского ревизионизма.

И надежда на революцию в Германии была главной, роковой ошибкой Ленина. Но обвинять его за эту ошибку очень трудно. Никто не мог тогда предвидеть, что революция в Германии потерпит поражение.

В заключение отметим еще одно поразительное качество Ленина. Поднявшись на вершину власти и мировой славы, одержав беспримерную победу в Гражданской войне с превосходящими силами врагов, Ленин, вместо того чтобы почивать на лаврах и раскручивать «культ своей личности», вскоре становится буквально ненавистником нарождающейся коммунистической номенклатуры. «Коммунистические сановники», «комчванство», «коммунистическое вранье», — подобными ласковыми определениями пестрят его выступления и тексты. Партийных функционеров он обвиняет в том, что они начинают воспроизводить традиционных русских чиновников, которых Ленин характеризует как «подлецов и насильников по природе своей». Особо стоит задуматься над его пророчеством: «Если так пойдет дальше, то ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет как муха в молоке тонуть в море великорусской шовинистической швали». Это из «Завещания». Вот эта «шваль» и утвердилась во власти со Сталиным и до сих пор сидит наверху. Помнит ли читатель слова неизвестного крестьянина на похоронах Ленина, сказанные им моему отцу: «Ленин был белой вороной среди царей, — сказал крестьянин, — не завелись бы снова черные вороны на троне!».

Ленин безусловно принадлежал к числу людей Света.

Два отдельных сюжета

Разгон Учредительного собрания

Даже с нынешних правовых воззрений трудно однозначно осудить Ленина и большевиков за этот разгон. За большевиками стояли представительные органы Советов, в которых они составляли большинство и от имени которых действовали, а Учредительное собрание было избрано летом, когда в стране было еще другое настроение. (Хотя все равно подавляющее большинство мест в «учредиловке» получили социалистические партии.) И разгоняя Учредительное собрание, Ленин не нарушал конституцию страны, на основании которой он получил бы власть. Никакой конституции еще не существовало в стране!

Большинство же людей, осуждающих сейчас Ленина и большевиков за разгон Учредительного собрания в частности, оправдывают или оправдывали разгон Ельциным Верховного Совета РСФСР. А ведь в этом случае правовое положение было совершенно иным. Ельцин нарушал Конституцию, которой присягал, не имел за собой никакого представительного собрания (если не считать таковым собрание творческой интеллигенции в Бетховенском зале Большого театра!) и, наконец, пустил в ход оружие, пролил кровь.

О расстреле царя и его семьи

Этот расстрел — серьезное обвинение в адрес большевиков, и я ни в коей мере не хочу оправдывать тот расстрел, но в любом случае да будет выслушана и другая сторона. Нынешние же «демократы» о мотивах большевиков не говорят ни слова. А мотивы эти раньше были хорошо известны. К Екатеринбургу, где находились под стражей царь и его семья, приближались войска Колчака, и возникла угроза захвата царя и его семьи белыми. Колчак вынашивал план восстановления монархии: «посадить на царство» то ли Николая, то ли кого-нибудь из его родичей, а себя провозгласить регентом. Это могло легализовать борьбу белых в глазах еще многочисленных в стране темных людей, усилить белых и тем самым привести к ужесточению Гражданской войны, к увеличению числа ее жертв. Эти соображения и побудили большевиков принять решение о расстреле всей царской семьи. (Кто конкретно принимал это решение в Москве, и принималось ли оно в Москве — до сих пор, насколько я знаю, толком не известно.)

Я лично считаю, что расстреливать семью царя нельзя было ни при каких обстоятельствах, потому что такое просто не должно быть возможно. (Вспомним еще раз формулу И. Юзовского!) Надо было рисковать — увозить царскую семью от колчаковцев, но не обагрять рук кровью невинных людей.

Царь — другое дело. Царей, королей почти везде и всегда казнили при революциях, а Николай был ответственен за множество тяжелейших преступлений (война с Японией, «кровавое воскресенье» 1905 года, столыпинский террор против побежденных революционеров, вовлечение России в империалистическую мировую войну). Конечно, его следовало бы судить, но это было, видимо, никак невозможно в той ситуации и — на войне как на войне! Другое дело — семья, женщины, больной царевич. Ну посадили бы белые кого-нибудь из них на трон, не так бы уж это было и страшно.

Но таким образом я думаю сейчас, в постсредневековую эпоху, а как бы думал в древнюю эпоху Гражданской войны — не могу сказать, а потому не могу и большевиков судить за расстрел царской семьи.

В ту эпоху Пушкин Александр Сергеевич мог написать:

Самовластительный злодей,

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Читают на твоем челе

Печать проклятия народы,

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрек ты Богу на земле!

Жизнь, история, психология людей — не простые вещи!

Ну, а как же с мумией Ленина и мавзолеем, вокруг чего сейчас тоже много крика? Разумеется, бальзамирование — это языческое, дикое решение. Его инициатором был все тот же Сталин, стремившийся таким образом продемонстрировать свою преданность Ленину и отмыться от его обвинений, а другие лидеры партии, увы, не нашли в себе смелости воспротивиться.

(Троцкий, самая сильная среди них личность, отсутствовал в Москве в это время.) Бальзамированием Сталин, может, сам того не сознавая, мстил Ленину: вид открытой мумии отталкивает! Но в создании мавзолея как памятника и усыпальницы уже нет ничего ненормального. И сейчас для здравомыслящих, цивилизованных людей есть лишь одно очевидное решение: предать останки Ленина земле в самом мавзолее, не разрушая (и не опустошая!) очередной исторический памятник, ко всему еще являющий собой шедевр искусства, без которого сегодня уже невозможно представить Красную площадь. Я бы предложил поставить в мавзолее бюст Ленина, гранитное надгробье, и положить на него красное знамя. Кто желал, мог бы класть на знамя цветы.

Между прочим, утверждение, что Ленин завещал похоронить себя на кладбище в Питере, где покоится его мать, — чистая ложь. Такого завещания никто не видел и предъявить не может (иначе оно уже давно было бы предъявлено!), а сестра Ленина заявляла, что его не было в природе.

Вернусь к странному феномену нарастающей ненависти к Ленину в рядах либералов. Этот феномен определенно должен иметь какой-то источник в бессознательном. Не только зависть к успеху ленинских реформ, но что-то еще более глубокое. Психоанализ необходим! Впрочем, одну линию можно предположить: чем страшнее становится разрыв между богатством олигархов и нищетой народа, чем хуже идет дело в реальной экономике, тем сильнее подсознательный страх перед возможностью какой-то реинкарнации Ленина, его дела, его правды. Не отсюда ли и навязчивость идеи закапать мумию Ланина?

Глава 38 Густая биосфера Зла над Россией и миром

Биосфера зла над Россией

Это одна из главных тем, которой я посвящал много статей в 90-х годах. Избавление от этой биосферы, на мой взгляд, дело не менее важное, чем реформы по созданию синтезного социализма, и столь же, увы, малореальное в условиях пассивности российского общества.

Моя жена, склонная к эзотерическому восприятию жизни, считает, что сгустившаяся над страной биосфера зла (она мне предложила этот образ) подпитывает жестокость российских людей, и они, творя жестокости и прочее зло, в свою очередь насыщают энергией эту биосферу.

И чтобы рассеять ее, нужно прежде всего осознать ее существование. Большое же число россиян, считает, что над Россией нет никакой злой биосферы, т.к. русские люди очень добрые, даже слишком, как считают иные патриоты с крутыми затылками.

В «Аргументах и фактах» (2002, № 1-2) я встретил интервью Анатолия Приставкина, писателя и бывшего руководителя бывшей общественной комиссии по помилованию при президенте России.

— Опасность, — говорит он, — исходит не только от преступников, рецидивистов. Она исходит почти от каждого человека, потому что наш народ — вопреки легенде, что русские слишком добрая нация, фантастически жесток.

Приставкин, на мой взгляд, преувеличивает насчет всего народа, но лучше думать так, чем заниматься самохвальством и не замечать беды.

Недавно я слышал выступление Валентины Мельниковой, ответственного секретаря Союза солдатских матерей России, и то, что она сказала, пожалуй, пострашнее, чем высказывание Приставкина.

— Я не уважаю своих соотечественников, — сказала она. — Они мирятся с войной в Чечне, нередко отказываются от искалеченных на войне детей и первым делом спрашивают, какую страховку они получат за увечье сына на войне.

Статистическое представление о степени жестокости и аморальности российского общества дает цифра ежегодных убийств: 120 тысяч человек! В 44 раза больше чем во Франции и в 68 чем в Германии. Об этом поведал в Думе Геннадий Райков, руководитель пропрезидентской фракции «Народные депутаты». Он разгласил эти цифры, находясь, видимо, в шоке после дерзкого убийства в Москве магаданского губернатора Валентина Цветкова. Систематическое убийство конкурентов и неугодных лиц в бизнесе — также яркое проявление царящих в стране пещерных нравов.

Всем и давно известно такое специфически российское явление, как дедовщина в армии. Все уже давно привыкли к ней и не задумываются о ее смысле. А ведь за дедовщиной стоит форменное озверение молодежи. Нормальные люди должны были бы сочувствовать и помогать новичкам в армии, опекать их в непривычной и жесткой самой по себе армейской обстановке. За дедовщиной стоит и рабский дух, укоренившийся в сознании большого числа российских людей, которые рады использовать любой повод, чтобы хоть немного побыть в господах и поизмываться над себе подобными, поиметь их в холопах.

Поразительное проявление жестокости и тупоумия продемонстрировали не столь давно армейские начальники, продержавшие целый день на сибирском морозе около ста новобранцев, не имевших теплой одежды. Самолет, на котором их везли на Дальний Восток, где-то в Сибири целый день(?!) заправлялся горючим, и новобранцев держали рядом — на поле аэродрома. В результате все заболели пневмонией, и один из новобранцев скончался. Множество солдат заболевают от голода дистрофией и нередко со смертельным исходом.

Валентина Мельникова сообщила, что в армии гибнет 3 тысячи человек в год, не считая потерь на чеченской войне. В 2002 году, рассказала она, в Московской области умер солдат, который заживо разлагался (от сепсиса), но фельдшеры и офицеры обвиняли его в симуляции. Перед смертью он писал домой — просил прислать ему мазь Вишневского. Под скальпелем патологоанатома ткани этого солдата расползались и в них не было никакой жировой прослойки.

Мощную подпитку «биосферы Зла» дает война на истребление чеченцев, проводимая с нацистской жестокостью и изуверством. Ночами «спецназовцы» (российские эсэсовцы) похищают из домов мужчин, пытают их, насилуют, убивают и трупы часто продают родственникам для захоронения.

А сколько жестокости и аморальности скрывается за установлением нищенских зарплат рабочим и служащим и практикой их невыплаты, и за всяческими отключениями электричества, воды и тепла в домах, больницах, школах.

Очень характерна судьба чернобыльцев-ликвидаторов. Власти с циничной наглостью не выполняют своих обязательств перед ними, и общество молчит. Когда они приехали в Москву из разных мест на демонстрацию протеста и хотели по примеру американских ветеранов вьетнамской войны бросить свои ордена на Красной площади, милиция преградила им путь и силой выдворила из Москвы, и при этом милиционеры во всеуслышание называли их «мутантами».

Растет и фашизация страны. Почти каждый день скинхеды то там, то тут убивают «черных» — выходцев с Кавказа и из Азии. В месяц 30—40 человек! И общество, и «силы порядка» не обращают на это внимания. Часто погромы устраиваются на рынках на глазах у сотен людей. Мы собираемся с женой лететь в апреле из Мюнхена в Москву и слышим по российскому телевидению, что к 20 апреля московская милиция приводится в состояние повышенной готовности, а посольства стран Африки и Азии предупреждают своих граждан, чтобы они соблюдали осторожность и лучше всего — не покидали своих квартир. Ведь 20 апреля — день рождения Гитлера! Русские скинхеды регулярно отмечают его погромами и убийствами «унтерменшей», достается иногда и туристам из Европы. Мы в Мюнхене и думать забыли об этой дате! Совершенно невероятный случай произошел 20 апреля 2003 в Питере. Там скинхеды напали на группу туристов-школьников из Германии и начали их избивать. Сопровождавшая их русская женщина-гид стала кричать, что это немецкие школьники, и тогда какой-то мужчина, стоявший в стороне, приказал скинхедам немедленно убираться, и они исчезли. Какая ирония судьбы: русские фашисты бьют в России немцев в день рождения фюрера! Немцы, видимо, показались нашим фашистам расово-подозрительными! Милиция повсеместно их по-тихому поддерживает.

Зато недавно стало известно, что милиция в Москве под видом проверки документов задерживает молодых женщин и девушек и насилует их в своих служебных помещениях. Студент, который первым разоблачил эту милицейскую забаву, вскоре среди бела дня (около Ярославского вокзала) получил пулю в голову. Широко известно и о повсеместных пытках в милиции. Поразительную статистику опубликовала в этой связи «Новая газета» (26.04.04):

оказывается «86% врачей скорой помощи Москвы оказывали помощь людям, пострадавшим от произвола милиции. В 72% случаев они выезжали непосредственно в отделения милиции». Это в Москве! А что творится в провинции?

В провинции, как стало известно из документов движения «За права человека», в большинстве тюрем, включая следственные изоляторы, применяются пытки над заключенными, над своими — российскими гражданами.

И подобные примеры можно множить и множить!

Важнейшим слагаемым биосферы зла является ложь, наводнившая все слои общества. Люди часто уже лгут безо всякого смысла и даже во вред себе. Путин, следуя советскому образцу, восстановил тотальное и обязательное применение лжи в отношениях государства с обществом, включая фальсификацию статистики.

Но на вершине «пирамиды зла» находятся властители страны, способные убивать своих людей ради овладения властью и ее укрепления. Убивать с нечеловеческим спокойствием. «Мальчики кровавые в глазах» их явно не тревожат! И люди в России это видят, но не воспринимают, потому что такое нельзя воспринять. «Все понимают, — сказала мне одна москвичка, — кто взрывал дома, но люди стараются об этом не думать: ведь как же тогда жить?!»

И властители России при этом гордо заявляют себя борцами против «международного терроризма» и уверенно заседают на различных антитеррористических саммитах. На Западе на все это также закрывают глаза, надеясь, что нет уже сил в России для экспансии. И сил действительно нет, но есть атомные бомбы, ракеты, химия, бактерии. Можно их и в руки чужих, дружественных террористов передать...

В целом, о современной России с еще большим основанием можно сказать то же, что я говорил и о России советской: очернить ее невозможно, так как на деле она оказывается чернее самых черных о ней представлений! Соединение жестокости, патологического эгоизма, лживости и социальной пассивности населения в условиях колониального капитализма, ведет народ России, похоже, к вымиранию, к исчезновению с мировой арены. А ведь еще в 19-ом веке русские выглядели молодой нацией.

И это увядание и умирание может породить в России откровенно фашистский режим с целью остановить гибель «великой державы», в распоряжении у которого, не забудем, будут находиться все виды оружия массового поражения в гигантских количествах. «Мы Америку можем 50 раз уничтожить!». И это дает основание утверждать, что Россия представляет собой потенциально самую опасную для человечества страну.

... и над миром.

Биосфера зла, царящая над Россией свивается со злыми ветрами, гуляющими над миром, и усиливает их.

Сейчас содержание «надмирных ветров зла» сводится главным образом к антиамериканизму и «антиизраилизму». И здесь уже юдофобия носит служебный характер: помогает разжигать ненависть к Америке. Крайняя напряженность этой ненависти и среди значительной части мусульман и христиан (в Европе) говорит о ее апокалипсической сущности. Как много людей злорадствовало в мире 11 сентября 2001 года по поводу удачной атаки Аль-Каиды! И при этом множество этих людей остается в убеждении, что атаку организовало ЦРУ, чтобы оправдать в дальнейшем военные действия по установление американского господства над миром. Судят эти люди по себе и по российской традиции.

И в антиамериканском накале в Европе, не говоря уж о мусульманских странах, угадывается подспудная жажда мировой войны. Соскучились люди! Такого большого мирного перерыва никогда еще не было. Почти 60 лет! Не будь водородной бомбы, какая бы славная получилась война: Франция, Германия, Россия и арабские бойцы — против Америки и Англии!

О том, что США вместе с Великобританией спасли мир от коричневого и красного фашизма никто из «пацифистов», похоже, не вспоминает, как не замечает и того, что и сегодня они выступают против изуверских организаций и режимов.

Как догадывается читатель, аргументацию «пацифистов», проклинающих Америку и Англию за войну в Ираке, как ранее и за бомбардировку сербских фашистов в Боснии и в самой Сербии, я не разделяю. После 11 сентября американские власти должны были предпринять решительные меры, чтобы уменьшить риск новых атак террористов. Да, полностью преодолеть «международный терроризм» можно лишь изменив господствующий в мире строй, но до той неблизкой поры люди имеют право защищать свою жизнь от террористов. Неизменная при этом солидарность Англии с Америкой достойна восхищения.

Ирак Хусейна, после Аль-Каиды и афганских талибов, был следующим самым опасным в мире источником терроризма с применением оружия массового поражения. Хусейн единственный в мире (после первой мировой) применял боевые газы — против курдов и иранцев (около 200 тысяч жертв!), и открыто платил по 25 тысяч долларов семьям палестинских шахидов. На последнее никто почти не обращает внимания: ведь эти шахиды совершали теракты в Израиле! Евреи вроде как и не люди, их можно безнаказанно убивать: они же палестинцев притесняют! Предлагаю читателю представить, что творилось бы в России, если бы узналось, что Саддам Хусейн платит баксы семьям смертников в Чечне!

И все честно мыслящие люди понимают, что оружие массового поражения сохранялось у Хусейна, и он его скорее всего перед войной где-нибудь спрятал, а рабочих, которые прятали, уничтожил. На манер восточных тиранов. Такие тираны от сильного оружия никогда добровольно не избавляются. (Вот и в театре на Дубровке подобное оружие было применено!) А если даже и уничтожил Хусейн запрещенное оружие, то только когда узнал, что Америка и Англия приняли решение атаковать Ирак. Он знал, что еще Клинтон провел законодательную директиву — в случае применения ОМП против американских войск использовать в ответ тактическое атомное оружие. И если бы американцы и англичане отказались вдруг от нападения на Ирак, Саддам мог бы быстро воссоздать химические и биологические боеприпасы, буде он их уничтожил. Эксперты ООН по ОМП считают, что в Ираке для этого имелось все необходимое: опытные специалисты, оборудование и химические компоненты.

Так что рациональных оснований для ритуального антиамериканизма не существует. Как и для ритуального антисемитизма.

Эпилог

В послесловии к рукописи «О самом главном», датированном 9 апреля 1971 года, я, напомню, писал: «Что представляет собой эта моя работа? Пробьется ли она в мир живых и я вместе с нею?». Сейчас уже можно ответить на этот вопрос: по форме вроде бы удалось — печатался, издавался, и вот главная книга худо ли бедно вышла, но … «мира живых» в России не оказалось! Отдельные, разобщенные «живые» личности…

Мне могут сказать, что просто время еще не созрело для синтезного социализма. Возможно, но это трудно решить. Была же Пражская весна и польская «Солидарность», и есть на Западе немалый сектор синтезного социализма. И если бы Россия не задавила революции в Чехословакии и в Польше, то сегодня никто бы уже не мог сказать, что «время не созрело»! Как бы там ни было, а «грандиозный шанс», о котором писал Юрий Линник, упущен. По крайней мере на долгий период. На Западе, в развитых капиталистических странах, люди затянуты в суету накопления-потребления и живут еще относительно благополучно, в третьем же мире людям не хватает интеллектуального ресурса, да и не до поиска им новых идей - надо выживать! (Как теперь и большинству людей в России.)

А тем временем угрозы на человечество надвигаются со всех сторон — экологическая, демографическая, экономическая, террористическая. И боюсь, что когда гром грянет, западные правящие круги кинутся в панике к государственному социализму, к планово-административной системе. Это может представиться им более быстрым и более простым выходом и одновременно сохранит им власть. Разумеется, госсоциализм может дать лишь временный эффект, и поняв это, люди потянутся к синтезному, настоящему социализму, но не будет ли уже слишком поздно?

* * *

За время работы над этой книгой я отошел от публицистики. Сейчас стал присматриваться к газетам и журналам, в которых раньше сотрудничал, и увидел печальную картину: печататься стало почти негде, редакторы поджали хвосты. И я с ужасом обнаружил, что положение возвращается к догорбачевским временам — к России, из которой я эмигрировал! Весной 2004 года мы с женой сдали в Москве квартиру, которую снимали много лет, накопившиеся книги и вещи частично переслали в Мюнхен, частично роздали родственникам и друзьям, и фактически вторично отправились в эмиграцию. Делать мне в России стало нечего, при том что условия жизни там продолжают быстро ухудшаться.

Фотоальбом

Мне 16 лет В тот год я был исключен из 8 класса школы за антисоветскую пропаганду и оказался в руках МГБ

Отец в Америке (1912)

Отец в Германии (1930)

Рабочий поселок на Волго-Балте. Снимок я сделал в середине 60-х годов

Рабочий поселок на Волго-Балте. Снимок я сделал в середине 60-х годов

Андрей Дмитриевич Сахаров начало 70-х

Сахаров и Елена Георгиевна Боннэр

Юрий Шиханович, мой диссидентский «начальник»

Ота Шик в Пражскую весну

Ян Кован, Здена Каминова, Иржи Пеликан и Антонин Лим (1987)

Зденек Млинарж в эмиграции, конец 70-х

С Михаилом и Тамарой Райман в Германии

Конгресс «Третий путь» (1974) Мы с Иржи Пеликаном на чехословацкой вечеринке.

Франтишек Кригель

Эдуард Гольдштукер

На переломе истории человечества! Прага 22 августа шестьдесят восьмого

Анита и Женя Оберэнгадин, Швейцария

Женя и сэр Бернар Инс, Швейцария (1981)

Радиостанция «Свобода» в Мюнхене

Мы с Анитой после регистрации брака и наши свидетели Карел Крил и Кристина Мюнхен (1978)

Офицер вермахта Генрих Белль в годы Второй мировой на восточном фронте

Генрих Белль - нобелевский лауреат

Гюзель и Андрей Амальрики, за ними Павел Литвинов

Георгий Владимов

Сергей Довлатов в Америке

С Леном Карпинским в Мюнхене (1989)

Я по возвращению из «будущего» (1990)

Примечания

1

Избранные произведения. М., 1962. Т.1.

2

М., 1987. 3-е изд. С.448

3

РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей, предшественница Союза советских писателей.

4

Последнюю публикацию этих данных см.: Бакланов Г. День скорби //Московские новости.2000. 19 июля.

5

Эти цифры являются на Западе экциклопедическими. В российской прессе последнюю их публикацию см. в «Общей газете» за 21-27 июля 2001 г. («Убойный блицкриг на Востоке»), в которой автор ссылается на последнюю работу немецкого историка Р.Оверманса «Немецкие военные потери во Второй мировой войне.» Потери мирного населения не имеют точного учета даже в Германии и оцениваются приблизительно.

6

По данным западных историков, минимальная суммарная цифра прямых жертв режима по перечисленным «статьям» составляет 35 миллионов человек. Плюс миллионов 15 избыточных потерь Отечественной войны – косвенных жертв сталинского режима.

7

Приведенный анализ опубликован полностью в моей вышедшей в ФРГ книге «Свобода, власть и собственность» (Изд-во «Ахберг», 1977)

8

Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. М., 1999, С. 141-142.

9

За «основу» я взял концерт Гарри Гродберга.

10

От 1 марта 1966 года.

11

В годы перестройки Карпович в своих покаянных статьях признавался, что обманывал руководство НТС и продолжал работать на КГБ.

12

Напомню, что Зденек Млинарж в 50-ые годы учился на юрфаке МГУ и жил в общежитии на Стромынке в одной комнате с Михаилом Горбачевым, дружил с ним и обменивался взглядами. Так что Млинаржу мы, видимо, в какой-то степени обязаны нашей перестройкой.

13

Нью-Йорк, 1983.С. 264.

14

Russland vor der Wahl.(Россия перед выбором) Freiburg, Herder Verlag,1989.

15

Текст доклада был напечатан в журнале «Грани»(Франкфурт на Майне.1972, №86)

16

Цитата из открытого письма кинорежиссера Михаила Калика, тоже добивавшегося разрешения на эмиграцию.

17

Сахаров А. Воспоминания. Нью-Йорк,1990. С.495

18

См.: Карпович Я. «Наш человек в НТС» (интервью с Ю.Щекочихиным)//Литературная газета, 5 декабря 1990г.

19

Солженицын А. Образованшина// Из под глыб. Париж, 1974. С.258

20

О стране и мире.Нью-Йорк,1976.

21

Сахаров А.Воспоминания. Нью-Йорк. Изд-во им. Чехова,1990. С.553-554

22

Сахаров А. Конвергенция // 50 на 50: опыт словаря нового мышления. М.,1989. С.17 (далее страницы указаны в тексте).

23

Русская мысль. Париж. 1977.№3191.

24

Доклад генерала Олега Калугина //КГБ: вчера, сегодня, завтра. Третья международная конференция. М., 1994. С. 48

25

Цитирую по перепечатке в журнале «Синтаксис».(Париж1976,№4.С.43)

26

Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. Нью-Йорк.1998. С.113-114.

27

Симонс Д., Мэрс В. Работая вместе. Нью-Йорк, 1985.

28

Симонс Д.Лоуг Д. Мифы, требующие развенчания// Независимая газета.1999. 30 июля.

29

Тайм.1989.13 февраля.

30

Келсо Л.Демократия и экономическая власть. М.,1993.С.187

31

Там же. С.154.

32

Подробнее о ИСОПе «Продолжение истории: синтез социализма и капитализма» М.2002.

33

Из материалов российско-американской конференции «Приватизация через собственность работников», состоявшаяся в фонде Горбачева в июле 1992 года, я принимал участие в конференции как сотрудник IIS.

34

Посев.1975.№11

35

Континент. Париж, №12.С.279

36

КГБ вчера, сегодня, завтра: материалы 3 конференции.М.,1993.С.48-49

37

Париж. Имка-пресс, 1957.С.404

38

Континент. 1975.№2.

39

Русская мысль.Приж,1982.11.09.

40

Париж. Имка-Пресс,1976.С.263.

41

Там же.С.264-266,283.

42

В их числе был Юрий Фельштинский, который недавно по материалам беглого чекиста Александра Литвиненко написал книгу о «чеченских» взрывах в Москве и Волгодонске. Но это никак не влияет на мое мнение об этой книге, которая представляется мне правдивой и чрезвычайно нужной для России.

43

Публицистика. Ярославль, 1997.Т.1.С.226,228.

44

Там же.С.13

45

Весинмк РСХД.№139,С.147

46

Публицистика. Ярославль, 1977.Т.3.С.10

47

Там же.С.58

48

Новый мир.200.№4.С.104

49

А. Седых, напомню, был редактором и издателем газеты «Новое русское слово»(НРС). В молодости служил литературным секретарем у Ивана Бунина. По натуре – бизнесмен одесского типа. Насчет того, что НРС — главный источник зла в эмиграции, можно говорить, лишь живя вдали от Европы, где находились главные силы политэмиграции и ее пресса.

50

Александр Глезер – торговец картинами и редактор журнала и издательства «Третья волна», «человек» Максимова и Солженицына. Знаменит среди прочего тем, что на пресс-конференции Максимова в Париже провозгласил на полном серьезе: «Смерть Синявскому и всем врагам Максимова!»

51

Речь идет о моем конфликте с Владимовым, который став главным редактором журнала НТС «Грани», отстранил меня от журнала, хотя ранее приглашал к сотрудничеству. Очевидно, хозяева не рекомендовали.

52

Речь о публикации в этом журнале двух моих статей.

53

НТС уволил тогда Владимова с должности главного редактора «Граней».

54

Речь о моем конфликте с руководством «Свободы», в результате которого я был уволен с работы.

55

«Москва 2042».

56

Имеется в виду увольнение Владимова с поста главного редактора «Граней».

57

Избранные произведения. М., 1962. Т.1. Амстердам: Фонд им. Герцена, 1970.

58

Политический дневник. Амстердам. Фонд им. Герцена. 1972.С.568

59

Московские новости.17.10.1993

60

Редакционная статья Е.Миркович. Грани.1968.№140

61

Московские новости.8.09.1989

62

Эта статья также вошла в сборник «Из портативного ГУЛага русской эмиграции»

63

Цит. По: Михник А. «Польский диалог: церковь – левые» Лондон. 1980.С.90

64

«Филадельфия инкваир».2.12.1981

65

Андропов Ю. Интервью для Би-Би-Си. 18.11.1981 – за три недели до разгрома «Солидарности»!

66

«Русская мысль».1.11.1984

67

Цит.по: Литературный курьер (США).1985. №11

68

Я имел здесь в виду Основной закон – Конституцию ФРГ, объявляющей разжигание национальной ненависти уголовным преступлением и разъясняющий, что в этом случае никакие внутренние правила и соглашения не должны ограничивать права граждан на гласный протест. Я надеялся, что администрация РС знает Конституцию ФРГ.

69

Когда я уже заканчивал работу над книгой, пришло сообщение о смерти Фридриха. Умер он в Мюнхене от инсульта. Дети похоронили его в Потсдаме.

70

Московские новости. 8.10.1989

71

Новое время.1995.№7

72

Кризис мирового капитализма. М.,1999.С.114

73

Максудов С. Потери населения СССР. Нью-Йорк: Чалидзе-Пабликэйшен,1989

74

Стиль полемики. Вестник РХД. 1984. №142.С.294

75

Заголовок знаменитой статьи Виталия Третьякова в «Независимой газете»

Content

Белоцерковский Вадим ПУТЕШЕСТВИЕ В БУДУЩЕЕ И ОБРАТНО

КНИГА 1

От автора

Благодарность

Часть первая ОТТОРЖЕНИЕ

Глава 1 Год 1937

Глава 2 Мой отец — Билль-Белоцерковский

Глава 3 Война

Сталин, нацизм и Вторая мировая война

7 миллионов и 25

Глава 4 В руках ГБ

Глава 5 «Год великого перелома»

Итоги сталинизма

Германия и Россия

Часть вторая ПУТЕШЕСТВИЕ В БУДУЩЕЕ

Глава 6 Катастрофа в школе. Начало путешествия

Глава 7 Смутное время

Как разорвать порочный круг?

Что представляет собой природа человека? Какой строй должен прийти на смену капитализму и государственному социализму?

Природа человека, как я ее понимаю. Страх перед смертью и временем.

Основополагающие потребности человека

Позднейшее добавление

Бытие и сознание

От психологии к политике: свобода и власть

Свобода, власть и собственность

Позднейшее добавление.

Глава 8 Пытаюсь жить

Глава 9 Ключевой пункт кооперативного социализма — расширенное воспроизводство

Конкуренция рыночная и агрессивная

Позднейшее добавление.

Фонды развития

Революционное значение фондов развития

Цели трудовой деятельности при кооперативном социализме

Решение проблемы безработицы

Глава 10 В брежневский застой

Структура демократии синтезного социализма

Избирательная система

Проблема партий

Институт решающего голоса и прямая демократия

Глава 11 Пражская весна — попытка прорыва в будущее

Ота Шик о причинах подавления Пражской весны

«Народ моей любви»

Доклад Ота Шика

Модель управления

За коллективную собственность

От реформы экономической к реформе политической

Глава 12 На краю

Послесловие

Глава 13 1972 год — борьба за визу

Открытое письмо Председателю правления Союза писателей РСФСР Сергею Михалкову

Глава 14 Сахаров — человек из будущего

Часть третья НА ДРУГОЙ ПЛАНЕТЕ

Глава 15 Перелет

Глава 16 Вена — Рим

Эмигрантская мозаика

Глава 17 Америка

Глава 18 В Германии

Глава 19 Российская интеллигенция на свободе

Синтезный социализм на Западе

Какова же суть ИСОПа?

Мотивы Луиса Келсо

Судьба ИСОПа

Ошибки Лиса Келсо

Международная научно-прикладная корпорация (SAIS)

Федерация кооперативов «Мондрагон»

«Мондрагон»

Общие данные

История создания. Хосе Мария Аризмендарриета (1919-1976)

«Мондрагон» в развитии

«Кооперативы второго ряда»

Структура управления «Мондрагона»

Отсутствие безработицы в «Мондрагоне»

Регулирование социальных условий

КНИГА 2

Часть третья НА ДРУГОЙ ПЛАНЕТЕ (продолжение)

Глава 21 Радио «Свобода» и вокруг

Глава 22 Сборник «СССР — демократические альтернативы»

Письмо старого анархиста

Глава 23 Кризис

Женя и сэр Бернар

Глава 24 Гуманитарная интеллигенция в СССР.

Не является ли сознание перехлестом природы?

Путешествие в землю обетованную

Кибуцы

Сабры и диаспора

Создатели Израиля

Корни антисемитизма

Палестина и Израиль – апокалиптический узел

Глава 25 Александр Солженицын — разрушитель жизни

Картинка с выставки

Еврейский вопрос

Подстрекательство к мировой войне

Мракобесие и презрение к демократии

Интеллектуальный уровень

Голодовка Сахарова.

Мое обращение к Солженицыну

Солженицын, Войнович и Путин

Стиль полемики

Статья Григория Померанца

Глава 26

Андрей Амальрик

Выход Запада из Средневековья

Глава 27 Владимир Максимов

Как поссорились Владимир Емельянович c Андреем Донатовичем

Глава 28 Либеральные демократы в эмиграции

Георгий Владимов на Западе

Глава 29 В «параллельном мире»

Гипотеза надежды

Невозможность создания новых Развитых капиталистических стран

Рабочие волнения в ССР в начале 60-х годов

Глава 30 Чудо польской «Солидарности» и российской

А теперь о чуде российской «солидарности»

Глава 31 Сражение с Фрэнком Шекспиром и Рональдом Рейганом

Победа национал-патриотов

Эссе Л.Лосева о еврейском Змие. Моя апелляция в Сенат США

Увольнение со «Свободы» Американская демократия

Незабвенный Ларс-Эрик Нильсен

Волчье молчание эмиграции

Немецкий рабочий суд

Бешенство солжистов и солидаристов

Глава 32 В безработицу (1985—1986)

Историческая неизбежность социализма

Часть четвертая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 33

Завещание Сахарова

Союз трудовых коллективов

Глава 37

Заговор номенклатуры?

Раскрутка Ельцина

Победа коммуно-капиталистов

Глава 35

Сговор славянских мудрецов

Реформа Гайдара-Чубайса

Общение с «заводским народом»

«У вас есть шанс, возможно, грандиозный…» Письма читателей и слушателей

Донос Гавриила Попова в Конгресс США

«Черный октябрь» и творческая интеллигенция

Уход со «Свободы»

Прекращение деятельности Союза трудовых коллективов

Глава 36 Возвращение к истокам

Обращение к немецкой общественности

Темы моей публицистики Война в Чечне

Антизападная истерия

Обращение к общественности Запада

Совместима ли Россия с капитализмом?

Но как он мог бы установиться? Можно ли еще «переиграть партию»?

Глава 37 Октябрьская революция и Ленин – взгляд из будущего

Октябрьская революция и контрреволюция Сталина

Еще о Ленине

«Если «Сталин — наше все», то кто же Ленин?

Два отдельных сюжета

Разгон Учредительного собрания

О расстреле царя и его семьи

Глава 38 Густая биосфера Зла над Россией и миром

Биосфера зла над Россией

... и над миром.

Эпилог

Фотоальбом

Примечания