Павел Амнуэль

Как это было

(из мемуаров Ионы Шекета)

ДЕНЬ КАК ГОД

ВЕРНУВШИСЬ НА ЗЕМЛЮ ПОСЛЕ ДОЛГОГО ОТСУТСТВИЯ, Я отправился в расположение бывшей своей воинской части, хотя и пред полагал, что от старых построек не осталось даже фундамента. Ностальгические воспоминания, что поделаешь — им нужно один рал поддаться, чтобы они тебя перестали преследовать.

Каково было мое удивление, когда, подлетев на крыле со стороны Нового Тель-Авива, я обнаружил те же старые ворота, ту же подъездную аллею и прежнюю стоянку для наземного транспорта, где я в свое время держал машину, на которой добирался до базы. Мне даже показалось, что я вижу свою древнюю «субару», стоящую посреди новеньких двукрылых «миндо». Конечно, это был обман зрения, и часовой у входа встретил меня окриком:

— Эй, ты куда? А билет?

Военный билет я, помнится, сдал в комиссариат, когда ушел служить в Патруль времени.

— Билет нужно купить, — сообщил часовой. — Касса там, у стоянки.

И действительно, я только теперь увидел небольшой домик, на котором было написано «Касса». В недоумении я подошел к открытому окошку.

— Мое имя Иона Шекет, — сообщил я молодому человеку, игравшему в компьютерное лото. — На этой базе я служил семьдесят лет назад и хотел бы…

— Послушайте, — молодой человек пришел в такое возбуждение, что даже высунулся по пояс из своего окошка, — вы что, действительно ТОТ САМЫЙ Иона Шекет?

— Хм, — скромно признался я.

— Пойдемте, я провожу вас! Подумать только — сам Шекет! Как я вас сразу не узнал?

— Насколько я понял, здесь, на бывшей базе, теперь музей? — спросил я.

— Почему? — удивился кассир. — Это действующая база!

— Но… Вы продаете билеты…

— Конечно! Иначе от желающих служить в армии отбоя бы не было. А так гражданин сто раз подумает, прежде чем предложить свои услуги. Кстати, цена билета довольно велика — не каждому по карману, и потому в армии служат в основном богатые люди.

— И билет годен на все время службы? — полюбопытствовал я. — Кстати, сколько времени сейчас служат? Два года или три?

— О чем вы говорите, господин Шекет? Стандартный срок службы — одни сутки. Приобретаете билет, получаете личное оружие, проходите курс бойца, это занимает минут пять—десять, в зависимости от рода войск, и отправляетесь в свою часть. У нас, кстати, пехотная дивизия…

— Как и раньше, — кивнул я, и тут до меня дошло.

— Послушайте, — воскликнул я, — давайте я тоже куплю билет и попробую, что значит служить в современной армии.

— Вы уже служите, господин Шекет, — уважительно произнес молодой человек. — Вы почетный солдат нашей дивизии, об этом написано во—о—н на той стеле, что стоит у входа в командный пункт.

— За какие заслуги? — удивился я.

— Вы еще спрашиваете! Сам Шекет, бывший агент Патруля времени, известнейший звездопроходец, человек, имеющий власть над духовными сущностями, гениальный изобретатель…

— В чем же будет заключаться моя служба? — перебил я.

— Понятия не имею, — признался кассир. — Это зависит от компьютера, он должен ввести в ваше подсознание курс обучения.

Через несколько минут я сидел в удобном кресле под направленным мне в левый глаз синим лучом обучающего лазера. Луч убаюкивал, и я начал было засыпать, но голос оператора вывел меня из наполовину сомнамбулического состояния.

— Все, господин Шекет. Можете служить.

Луч погас, и я понял, в чем состоят мои обязанности перед народом и правительством.

— Сержант! — сказал я. — Экипировку!

Мне всегда нравились подземные десанты, я с детства мечтал искать, находить и уничтожать врага в карстовых полостях и даже в земной мантии, не говоря о ядре. Получив на складе обмундирование, я с гордостью посмотрел на себя в голографическом зеркале: прямая посадка головы в шлеме—проницателе, корпус литой, стандарт восемнадцать, высший сорт! Боец что надо.

— Идите к майору Фрумкину, — сказал сержант, — он даст вам вводную.

— Рядовой Иона Шекет, — сурово сказал Фрумкин. — Это там, на гражданке, вы личность известная и уважаемая, а здесь вы солдат, поскольку купили билет.

Билет я, вообще говоря, не покупал, но не стал об этом распространяться.

— Так точно, — выкрикнул я. — Разрешите обратиться!

— Ну, — улыбнулся майор. — Вы, Шекет, хоть и рядовой, но все же — герой Галактики, ваше имя внесено… Обращайтесь!

— Объясните мне, ради всех печенок трумпальмадора, что происходит с армией? Я ведь не был на Земле уже лет семьдесят…

— Видите ли, — начал объяснения майор, — войны как средство разрешения конфликтов исчезли на Земле еще в середине нашего XXI века. Однако государства не спешили расставаться с армиями. Служба стала добровольной, но желающих носить оружие оказалось слишком много. Где еще, кроме армии, молодой человек мог покрасоваться с лазерным карабином через плечо? Поэтому сначала в Америке, а затем и в других странах была введена так называемая платная служба. Хочешь служить — плати! Как в университете — десять тысяч в год.

— Но тогда, — продолжал майор, — возникла другая проблема. Во—первых, у молодых людей часто не было таких денег. А во—вторых, целый год вдали от дома… Служить, конечно, хотелось, но не такой ценой! И тогда срок службы сократили до одного месяца, а вскоре — до недели. Соответственно уменьшили и входную плату. Вскоре оказалось, однако, что и неделя — слишком большой срок. Скажем, у молодого человека в пятницу свидание, а он записался на неделю в армию и уже заплатил деньги. Как отнесется невеста к тому, что ей придется одной зажигать субботние свечи? Короче говоря, срок службы сократили до двадцати четырех часов, а оплату привели в соответствие с ценами на посещение музеев. Все оказались довольны — и генералы, и рядовые.

— А что, — насторожился я, — генералы тоже служат один день?

— Нет, конечно, — возмутился майор. — Генералы вообще не служат!

— А как…

— Но это же очевидно! Высший офицер проходит курс телепатического обучения, получает диплом и отдает приказы, сидя на своем рабочем месте где-нибудь, скажем, в компании Интель. Разве для того, чтобы командовать, нужно непременно сидеть в том кресле, где сижу я?

— Кстати, о вас, — ухватился я за очевидное противоречие. — Солдат платит деньги и служит один день. Генерал работает программистом в Интеле и командует солдатами в свободное от основной работы время. Но вы-то, майор!

— А что я? — не понял Фрумкин. — Меня вообще не существует!

— Что вы хотите этим сказать?

— Протяните руку, Шекет, и убедитесь сами.

Я протянул и убедился. Майор оказался всего лишь голографическим изображением, сработанным на базовом компьютере.

— Ну-ну, — пробормотал я. — Удивляюсь, как такая армия может одерживать победы. И кстати, какие победы в вашем личном послужном списке? Если это, конечно, не военная тайна.

— Какая тайна? — махнул майор своей голографической рукой. — На прошлой неделе наша дивизия одержала победу над бурульцами, а сегодня утром участвовала в разгроме курляков.

— А что, майор, армия несет в этих сражениях потери? Согласитесь, что если человек покупает билет, он вряд ли предполагает при этом, что может не вернуться домой!

— К сожалению, войны невозможны без людских потерь, — скорбно наклонил голову Фрумкин. — Поэтому в армии разрешено реплицирование, и мы им пользуемся, когда посылаем солдат на ответственное и опасное задание. Если кто-нибудь погибает, то жить продолжает матричный дубликат. Какая, собственно, разница? Я внятно объяснил?

— Так точно!

— В таком случае слушайте вводную. В составе диверсионной группы вам предстоит сложная операция на планете Иухрос-II. Разведка донесла, что аборигены намерены аннексировать пустыню Сахара, которая входит в состав Алжирского штата. Нужно принять превентивные меры. Вы назначаетесь командиром группы и временно, до окончания операции, получаете звание ефрейтора.

— Но мне ничего не известно ни о каком Иухросе! И я не знаком с…

— Дополнительную вводную получите во втором боксе, — отрезал майор и кивнул в сторону одной из стоявших особняком кабинок, похожих на общественные туалеты индивидуального пользования. Я сделал шаг, оказался в полной темноте, что— то кольнуло меня в затылок, после чего загорелся свет, и я вышел из кабины под светлые очи Фрумкина.

— Готовы к выступлению? — спросил майор.

— Готов! — отрапортовал я и только в тот момент понял, что таки да, действительно готов, как это ни странно. Я прекрасно знал теперь, что планету Иухрос-II открыл доблестный астронавт Михаил Пичхадзе в 2068 году. Живут на планете твари, похожие на винные бутылки, и отличаются они от обычных бутылок тем, что способны к телепортации. Но поскольку разумом аборигены почти не обладают, то способность их очень ограничена. Телепортироваться они могут лишь на Бегуль-XIV и на Землю. А на Земле — только в пустыню Сахара, которую жители Иухроса считают своей собственностью, поскольку даже не понимают, что это песчаное море находится не на их родной планете, а совсем в другой части Галактики. Вот армии и приходится время от времени прогонять бедолаг. Обороняются иухросцы очень умело и за десять лет боевых действий уложили по меньшей мере семь наших солдат. Так что предстоящая операция — далеко не безопасное приключение.

— А как моя группа попадет на Иухрос-II, чтобы нанести превентивный удар? — спросил я майора и тут же понял, что мог вопроса не задавать, поскольку прекрасно знал ответ. Разумеется, мы пройдем по тому самому нуль-каналу, по которому сами иухросцы попадают на Землю. Нужно только поймать момент, когда канал возникнет, и прежде чем иухросцы придут в себя…

Между прочим, допустимый зазор во времени составлял всего три миллионных доли секунды. И за этот, прямо скажем, небольшой срок я должен был провести своих людей через нуль—канал, напасть на ничего не подозревающих аборигенов, нанести им поражение и успеть вернуться обратно на базу, поскольку мертвый иухросец, ясное дело, не способен поддерживать нуль—канал в рабочем состоянии.

Я собрал свою группу и ознакомил солдат со всей информацией, которой владел к тому часу.

— Итак, — сказал я, вышагивая перед двенадцатью новобранцами, купившими билеты на службу буквально за пять минут до начала боевой операции, — итак, наша цель — превентивный удар против аборигенов Иухроса-II. Эти негодяи вознамерились аннексировать часть пустыни Сахара.

— Извините, ефрейтор, — подал голос грузный мужчина лет сорока, отправившийся в армию, по-моему, с единственной целью — избавиться хотя бы на сутки от своей вздорной супруги. — Я никогда не слышал об аборигенах этого… как его…

— Иухроса-II, — повторил я и тоном человека, досконально разбирающегося в ситуации (а ведь я и сам полчаса назад понятия не имел о том, кто такие эти… как их…), сообщил: — Иухрос-II — это планета в галактике Андромеды, расстояние от Земли два с половиной миллиона световых лет…

— Так далеко? — поразился мужчина, и я вынужден был преподать ему правила хорошего тона.

— Послушайте, рядовой, — сказал я твердо, — разве вам трудно прежде, чем задать вопрос, встать и назвать свою фамилию? Вам самому будет приятно, если, отвечая на вопрос, я назову вас по имени?

— Прошу прощения, ефрейтор, — пробормотал мужчина, встал, потянулся и произнес: — Рядовой Яша Гольденвейзер-Иванов!

— Садитесь, рядовой, — предложил я. — Да, Иухрос-II находится далеко от Земли, но аборигены умеют телепортироваться, причем не куда угодно, а только в определенные точки Вселенной. Одна из таких точек расположена в пустыне Сахара неподалеку от курортного оазиса «Алжир». Наша цель — воспользоваться нуль-каналом аборигенов и упредить их появление. Ясна задача?

— Так точно! — громче всех воскликнул рядовой Гольденвейзер-Иванов, но и остальные одиннадцать орали ненамного тише.

— Начнем через десять минут, после сигнала! — объявил я.

В чем состояла сложность операции? Я знал, что в принципе аборигены Иухроса-II — бойцы плохие, если не сказать больше. Но, умея телепортироваться, они нападали внезапно и не оставляли жертвам никаких шансов.

Как же мы могли нанести превентивный удар, не обладая, в отличие от противника, способностью к телепортации? Нужно было дождаться, когда аборигены Иухроса-II создадут нуль-канал для собственного перемещения, и воспользоваться этим каналом, прежде чем противник догадается, что его атакуют. В нашем распоряжении было всего три миллионных доли секунды! Напасть раньше мы не могли, ибо нуль—канала еще не существовало. Напасть позже мы не могли тоже, потому что из канала в Сахару уже валились аборигены.

Приказав группе готовиться, я отправился на склад и получил единственный имевшийся на базе аппарат ЗВ-12, в просторечии «замедлитель». Эта штука, созданная в 2076 году для спортивных целей, очень редко использовалась армией в боевых условиях. Замедлитель, как следует из его названия, замедлял ход времени в радиусе пятисот метров в пропорции один к миллиарду. Иными словами, пока стрелка ваших часов сдвигалась на одну миллионную долю секунды, для вас реально проходило чуть меньше семнадцати минут. Наш запас времени увеличивался, таким образом, до пятидесяти минут, что, согласитесь, было вполне достаточно не только для проведения операции, но и для последующего награждения отличившихся.

Я нацепил замедлитель на пояс, поставил регулятор на автоматическое включение, дал сигнал общего сбора и строевым шагом, как положено ефрейтору, вышел на плац, поскольку десять минут, назначенные мной для сборов, миновали. Я полагал, что солдаты встретят меня боевым приветствием, стоя в походном строю. Каково же

было мое изумление, когда я увидел рядового Гольденвейзера—Иванова, рассказывавшего скабрезные анекдоты из жизни древних ацтеков, в то время как остальные солдаты сидели вокруг рассказчика на земле и внимали, раскрыв рты, в которые мог бы залететь шальной снаряд.

— Смирно! — вскричал я, и солдаты, не торопясь, поднялись на ноги.

— Послушайте, — сердито сказал я. — Я же дал команду: выступаем после сигнала! Был сигнал?

— Конечно, — спокойно отозвался Гольденвейзер-Иванов. — Но у нас же есть еще десять минут.

— То есть? — нахмурился я.

— Напоминаю ваш приказ, ефрейтор: «Начнем через десять минут после сигнала!» Сигнал был. Осталось десять минут.

— Стройся! — твердо сказал я. — Куда вы дели запятую? Я сказал так: «Начнем через десять минут, запятая, после сигнала!»

— Но мы…

— Молчать! Аборигены могут напасть в любой момент, а вы филологические споры разводите!

Солдаты поняли наконец, что война вот—вот начнется, и мы приступили к выполнению боевого задания.

Построившись согласно номерам купленных билетов, солдаты напряженно ждали, когда мой ЗВ-12 подаст сигнал о появлении нуль—канала аборигенов Иухроса-II. К счастью, ждать пришлось недолго, иначе в дивизии наверняка началось бы брожение умов и попытки рассказать новые анекдоты.

Аппарат взвизгнул, как кот, которому наступили на хвост, и время вокруг нас замедлилось в миллиард раз. Я еще успел обратить внимание на то, как голуби, летавшие над базой, замерли в воздухе, а появившийся в дверях командного блока майор Фрумкин поднял правую ногу, да так и застыл в этой нелепой позе.

Перед нами открылась бездна, звезд полна, и не было ни числа звездам, ни дна бездне. Вот как выглядит нуль—канал, — успел подумать я, прежде чем отдал приказ к выступлению.

Внутри туннель был не таким уж широким, наверняка аборигены экономили энергию, а звезды оказались всего лишь светившимися в темноте бактериями очень распространенной на Иухросе-II болезни, которая, как было написано в разведсводке, поражала мыслительные способности аборигенов и гнала их осваивать новые неизведанные места на своей и чужих планетах.

Звездочки выглядели такими красивыми, они даже мерцали, как настоящие, но мне было не до сантиментов, я вытащил из кобуры свой «дайлер» и широким лучом повел поперек нуль-тоннеля. Звездочки сгинули мгновенно, будто их и не было. Я посмотрел на часы — с момента нашего проникновения в нуль-канал прошло пять минут замедленного или половина миллисекунды реального времени. Аборигены вот-вот должны были появиться, и я, оглянувшись, проверил порядок построения — бойцы распределились, строй растянулся поперек тоннеля, грудь колесом, оружие наизготовку, отлично.

Я спрятал «дайлер», приставил к плечу огнемет и почувствовал впереди какое-то движение, будто по нуль-каналу прошла волна сжатого воздуха. Канал был прямым, как световой луч. Я не знал физику нуль-переходов настолько хорошо, чтобы сказать, смогу ли я, приглядевшись, увидеть на дальнем конце тоннеля поверхность планеты Иухрос-II. Но впечатление было таким, будто я мог увидеть даже дальний край Вселенной!

И тут чуть ли не перед самым моим носом появился первый абориген. Если честно, то на винную бутылку он был похож не больше, чем я — на спящую Венеру. Наблюдалось, конечно, кое-какое сходство в отдельных частях, но в целом… Да и двигался противник как-то странно. В разведсводке говорилось, что бутылка… то есть абориген передвигается, перекатываясь в своей широкой части. Между тем тот, что наступал на меня, не катился, а не торопясь переставлял сам себя с горлышка на дно и обратно. Да еще задумчиво покачивался при поворотах, будто искал и не находил точку опоры.

Солдаты за моей спиной ждали сигнала, чтобы открыть огонь, но я медлил. Вражеский солдат в очередной раз переставил себя с головы на ноги — точнее с горла на донышко — и застыл, являя собой замечательную мишень. Я затылком ощущал, как рядовой Гольденвейзер-Иванов побелевшими пальцами сжимает оружие.

— Не стрелять! — сказал я, подошел к застывшему врагу и похлопал ладонью по его боку. Звук получился, будто бегемота по животу шлепнул. Нет, господа, настоящие бутылки звучат совершенно иначе.

Я уже знал, что произошло и что нужно делать. Но у меня был приказ! Мог ли я его нарушить? Кто я — ефрейтор или генерал?

Но разве Иона Шекет когда-нибудь отказывался от того, чтобы взять на себя ответственность?

— Назад! — приказал я солдатам.

Гольденвейзер-Иванов что-то недовольно пробурчал, но подчинился, а следом к выходу из нуль-канала потянулись и остальные солдаты моей бравой дивизии. Бой закончился.

Когда мы вышли из тоннеля на жаркий плац нашей базы, я демонстративно выключил «замедлитель», и время побежало с такой быстротой, что я и оглянуться не успел, как был вызван к майору Фрумкину для объяснений.

— Шекет, — огорченно сказал майор. — Как вы могли! Нарушить приказ!

— Майор, — сказал я, — больше вторжений с Иухроса-II не будет. Мы победили — раз и навсегда.

— Видите ли, — продолжал я, — бедным аборигенам эта Сахара сто лет не нужна. Но бактерии… Бактерии ищут новое жизненное пространство. Сами они телепортироваться не могут, вот и используют эти бутылки… я хочу сказать — аборигенов. Я продезинфицировал нуль-канал «дайлером», бактерии там жить больше не смогут, а без них аборигены телепортироваться и не подумают. Им на своем Иухросе-II хорошо.

— Господин Шекет, — мрачно ответил майор Фрумкин, выпятив челюсть. — Я объявляю вам от имени командования благодарность за успешное ведение боевых действий. Одновременно я арестую вас и до окончания службы отправляю в армейскую тюрьму за нарушение приказа.

— До окончания службы? — переспросил я.

— Именно!

— То есть, до завтрашнего утра? — уточнил я.

— Точно так.

— Ну, это я выдержу, — беспечно сказал я и повернулся, чтобы отправиться на поиски тюрьмы.

ТЮРЕМНАЯ ИСТОРИЯ

ВЫЙДЯ ИЗ КАРАУЛЬНОГО ПОМЕЩЕНИЯ, Я ПОДНЯЛ ВЗГЛЯД на большое голографическое табло — схему расположения объектов на базе. По идее, тюрьма должна была располагаться где-нибудь в отдалении от стрельбища (зачем стрелять по своим, даже если это арестанты?), от столовой (чтобы запахи пищи не мешали осужденным думать о своей вине перед армией), и тем более, от казармы (нельзя же, чтобы заключенные слышали, как свободные солдаты проводят свое совершенно свободное время).

Не обнаружив на схеме значка с надписью «тюрьма», я принялся исследовать голограмму более методично, начав с левого верхнего угла, где значилось: «Стоянка для транспорта потенциального противника». Путешествуя взглядом слева направо и сверху вниз, я обнаружил еще «бассейн боевых действий», «ракетоноситель многофункциональный одноразовый» и какой-то «сходняк для многоориентированных солдат». Тюрьмы на схеме не было в помине, и я собрался было вернуться к майору Фрумкину за разъяснениями, но в это время рядом со мной остановился рядовой, необученный, негодный для активных действий (так было написано у него на воротнике рубашки), и сказал:

— Господин ефрейтор, что вы ищете, может, я смогу помочь?

— Тюрьму, — мрачно сообщил я, ожидая встретить в ответ взгляд, полный презрения или, что еще хуже, — жалости.

Однако рядовой, необученный и негодный, посмотрел на меня с таким явным восхищением, что я невольно смутился и, сам того не ожидая, объяснил:

— Да вот, понимаете, влепили мне срок за неповиновение приказу. Взгляд рядового стал еще более восторженным.

— О! — воскликнул солдат. — Не будет ли с моей стороны наглостью попросить вас об услуге?

— Меня? — удивился я. — Что я могу…

— Не скромничайте! — пылко сказал рядовой, необученный и негодный. — Это просто замечательно, что я вас встретил! Так вы можете?..

— Допустим, — пожал я плечами. — О чем, собственно, речь?

— Возьмите меня с собой в тюрьму!

Я убежден, что мой читатель (если только он, конечно, сам не с Земли) никогда не сталкивался с подобным абсурдом!

— Э… — сказал я. — С удовольствием. Но я не знаю — куда. Здесь нет тюрьмы на схеме, а я не настолько хорошо знаком с…

— Да вот же она! — воскликнул солдат и ткнул пальцем в голографическое изображение тучного господина, читавшего газету. Поскольку здесь не было никакой надписи, я решил, что так на схеме обозначена библиотека для личного состава.

— Это тюрьма? — недоверчиво переспросил я.

— А что же еще? — удивился мой собеседник.

— Э… Скажите, рядовой, как вас зовут?

— Марк Шендерович!

— Марк, я здесь человек новый, на Земле давно не был и с порядками в армии не очень знаком… Почему вам так хочется попасть в тюрьму?

— Это мечта каждого солдата! — воскликнул Марк. — Если честно, я еще не видел никого, кому бы это удалось.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я, после чего рядовой Шендерович фамильярно взял меня под локоть и повел в направлении, указанном на схеме, по дороге объясняя кое-какие тонкости армейской жизни.

— Тюрьма, — говорил он, — это по определению место, где должно быть плохо. Место, где солдат должен подумать о том, как неправильно он поступил, нарушив присягу. Так вот, на Земле просто нет таких мест! Раньше тюрьмой называли запертое помещение, где арестанта держали на гнусной пище и не позволяли даже прогулок. Но сейчас, во-первых, закон запрещает запирать человека против его воли, и во— вторых, правила практичного питания запрещают употреблять пищу, если энергетическое ее содержание и вкусовые параметры не соответствуют уложению от второго сентября две тысячи восемьдесят первого года. В результате те тюрьмы, о которых можно прочитать в романах прошлого века, давно превращены в музеи.

— А где же сидят преступники? — перебил я.

— На деревьях истории!

— Где? — не понял я.

— В тупиковых ветвях исторического процесса! Вот, скажем, в прошлом веке существовало такое государство — Советский Союз. Совершенно тупиковый путь развития. Неудивительно, что в свое время страна эта распалась, и теперь на ее месте находятся…

— Знаю, — нетерпеливо сказал я. — И что же?

— Но в виртуальной альтернативе Советский Союз продолжает существовать со всеми его совершенно неприемлемыми для реальной истории тенденциями. Туда и отправляют приговоренных — как в гражданской жизни, так и в армии.

— В виртуальный Советский Союз? — уточнил я, начиная уже догадываться, что имел в виду рядовой Марк Шендерович.

— Почему только в Союз? Есть еще масса возможностей. Тупиковых исторических ветвей было огромное количество. Например, абсолютизм во Франции. Или

Палестинское государство. Или…

— Понятно, — сказал я. — Все эти возможности существуют, надо полагать, в виртуальной реальности?

— А в какой же еще? — удивился Марк. — В натуральной реальности их в помине не было и быть не могло. Это же тупик!

— Так, — сказал я. — К чему приговорили меня, я понял. Но почему вы хотите отправиться со мной? Это, в конце концов, наказание, а не награда.

— О таком наказании многие мечтают, — понурил голову солдат. — Иногда так изощряешься, чтобы сделать что-нибудь противозаконное. Например, соль в чай подсыплешь своему соседу… Но за такое преступление дают по шее, а не сажают в тюрьму.

— Так украдите что-нибудь, — посоветовал я. — Или дайте взятку. Или… Я не хотел бы советовать, конечно. Но в мое время существовали, например, убийцы.

— Да вы что, ефрейтор? — рядовой Шендерович отступил от меня, как от зачумленного. — Вы думаете, что говорите?

— Э… — вынужден был признать я. — Пожалуй, я действительно не подумал. Ну хорошо, ведите меня в тюрьму, и я посмотрю, что смогу для вас сделать.

— Спасибо! — просиял Шендерович и бросился вперед, как в атаку.

Через минуту мы подошли к стеклянному павильону с изображением читающего мужчины. Вошли в холл, и я сказал подошедшему к нам офицеру в ранге лейтенанта:

— Ефрейтор Шекет приговорен к заключению до окончания срока службы. — Увидев умоляющее выражение на лице рядового Шендеровича, я добавил: — Этот со мной.

— По коридору направо, — сообщил лейтенант. — Комнаты три и восемь.

Мы с Шендеровичем свернули в светлый коридор с рядом дверей, и мой спутник радостно вломился в камеру номер три, благо дверь была открытой. Я заглянул внутрь и увидел стандартное оборудование для создания виртуальной реальности, как на аттракционе в «Диснейленде». Закрыв за Шендеровичем дверь, я прошел к камере номер восемь, сел в кресло и сказал подошедшему ко мне оператору:

— Послушайте, в вашей тюрьме сюжеты на выбор или по постановлению суда?

— А по какой статье вы получили срок? — осведомился оператор.

— Невыполнение приказа, — сообщил я.

— Серьезное преступление, — покачал головой оператор. — Вам положен вариант десять дробь семь.

— А что это, если не секрет?

— Покорение индейцами Европы.

— Разве это вообще было возможно? — поразился я.

— Конечно, — сурово сказал оператор. — Если бы Колумб отплыл на несколько лет позже, ацтеки непременно достигли бы берегов Португалии на большом каноэ. Абсолютно тупиковая ветвь, полная деградация Европы, я вас отправлю в Мадрид, где вы поймете, что нарушать приказы — преступление, и что наказание этому преступлению соответствует.

— А может, в Париж? — спросил я. Париж мне был как-то ближе по духу, чем Испания, из которой как раз незадолго до отплытия Колумба изгнали евреев.

— В Мадрид, — твердо сказал тюремщик и опустил мне на голову металлический колпак.

В следующее мгновение я оказался в центре большого города, многие здания выглядели заброшенными, некоторые оказались разрушенными, а посреди площади, на которой я стоял, возвышалась ступенчатая пирамида ацтеков, поднимаясь выше самых высоких строений, даже выше большого кафедрального собора с обломанной колокольней.

— Кто такой? — грозно спросил меня невесть откуда взявшийся краснокожий воин, державший в руке оружие, напоминавшее помесь мушкета с арбалетом. Неужели, — подумал я, — можно, натянув тетиву, выстрелить не стрелой, а пулей?

— Кто такой? — переспросил воин, направляя ствол оружия мне в грудь.

— Ефрейтор Иона Шекет, — отрапортовал я. — Осужден за нарушение приказа.

— За мной, — сказал ацтек и пошел вперед, даже не оглядываясь в мою сторону. По идее я мог сбежать, и в другое время так бы и поступил, но кто знает, какими возможностями обладали ацтеки в этом виртуальном мире? Нужно было сначала оглядеться, и я поплелся за воином, глазея по сторонам.

Мы миновали пирамиду, прошли мимо полуразрушенного дворца, навстречу нам попадались не только краснокожие, но и люди вполне европейского вида в дорогих одеждах.

— Скажите, — не удержался я, — сколько уже лет прошло после того, как вы, ацтеки, покорили Европу?

— Девяносто семь, — сообщил воин, не оборачиваясь. — Мы еще не вполне закончили завоевание. Сейчас наши передовые части разбираются с Россией, я слышал, что сражения идут где-то в местности, которая называется… Мосек? Мисок?

— Москва? — подсказал я.

— Точно, — сказал воин и впервые обернулся в мою сторону. — Кстати, если ты такой знаток, то я не имею права сажать тебя в яму, где тебя непременно сожрут волки.

— Волки? — холод пробежал у меня между лопаток.

— Конечно. Преступников из виртуального мира мы сажаем в яму с волками.

— Что значит, из виртуального мира? — сказал я. — Это ваш мир — виртуальный, а мой — самый что ни на есть…

— Все относительно, — философски заметил мой конвоир, — и зависит от точки отсчета. Но если ты знаешь, что такое Москва, тебя должны отправить именно туда, чтобы ты стал военным консультантом императора Акальминокароэса. Поможешь нашей армии завоевать Москву, получишь послабление — окажешься в яме не с волками, а с петухами.

Я хотел было сказать, что согласен, но воин и не думал спрашивать мое мнение. Он повернулся ко мне лицом, навел на меня свое оружие, натянул тетиву…

Я инстинктивно отклонился в сторону, и слепящий шар пролетел над моим правым ухом. Все вокруг меня подернулось туманом, я услышал испуганный голос оператора: «Камера в нерасчетном режиме!» — и провалился. Нет, не в яму с волками, а в черноту бездны.

ТУПИК ИСТОРИИ

ПРАКТИКА МОЕГО ОБЩЕНИЯ С ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ САМЫХ различных цивилизаций показала, что подавляющее большинство из них не имеют представления о том, что значит виртуальное тюремное заключение. На Риксанге, к примеру, преступников убивают, а сознание их утилизируют в большом планетном компьютере, который за многие столетия приобрел столько чужого ума, что сейчас наотрез отказывается решать даже простые математические задачи на деление и умножение. На Шванге Втором, напротив, убийц не лишают свободы. Там считают, что чем более свободна преступная личность, тем меньше ей хочется преступать закон.

На Лундре наказывают тем, что не разрешают убийце посещать могилу своей жертвы, а это лишает убийство всякого смысла, ибо убивают там исключительно для того, чтобы потом приходить на кладбище и танцевать на месте захоронения. На Фархоке преступнику дают понюхать травки иттури, и он мгновенно проникается любовью ко всему живому. Кстати, несколько столетий назад некий тамошний властитель, возомнив о себе, приказал распылить порошок, приготовленный из этой травки, над всей территорией большой державы. Цель была не столько благородной, сколько сугубо утилитарной — начальство хотело, чтобы население воспылало к нему беспредельной любовью. Получилось же, что любвеобильные подданные сначала растерзали бюрократов, затем — гвардию властителя и наконец добрались до него лично, после чего несчастного долго соскребали со стен опочивальни. Он, видите ли, не учел силы народной любви — всепоглощающей и огромной, как девятый вал.

Я хочу, чтобы читатель понял: наказание лишением личной свободы есть сугубо земное изобретение. Компьютерные операторы, выполняя свои роли тюремщиков, отправили меня против моей воли в миры, где история человечества шла по тупиковому пути, никогда не существовавшему в объективной реальности.

Помню, я провалился в черную бездну, я падал и падал, и подумал даже, что так будет всегда, и что это самое страшное наказание, какое может придумать изощренный ум системного программиста.

Как потом выяснилось, на самом деле произошло всего лишь спонтанное отключение электроэнергии, и в мой мозг перестала поступать информация, вот мне и казалось, что внешний мир исчез, и кроме пустоты во Вселенной не осталось ничего, даже Бога, который мог бы сказать «Да будет свет!»

Подачу электричества, к счастью, быстро восстановили, и, смирившись уже с ожидавшей меня вечностью прозябания, я обнаружил, что стою посреди огромного пустыря. Вокруг, не радуя глаз, были разбросаны остовы автомобилей — бензиновых агрегатов, бывших в употреблении до начала нашего XXI века. Были здесь также разодранные сидения, детали двигателей, в метре от меня валялось рулевое колесо, а под ногами хрустели осколки стекла.

Я огляделся и увидел, что ко мне направляется бородатый мужчина с огромными усами, в хламиде арабского паломника и с куфией на голове.

— Эй! — сказал араб, приблизившись. — Ты откуда взялся? Кто такой?

— Иона Шекет, — представился я. — Отбываю наказание в виртуальной армейской тюрьме за невыполнение боевого приказа. Прошу прощения, уважаемый, я не очень понимаю, что означает это автомобильное кладбище, и какое оно имеет отношение к назначенному мне наказанию.

— Эти евреи, — сказал араб, обращаясь то ли в пространство, то ли непосредственно к самому Аллаху, — думают, что если умеют говорить, то, значит, умеют понимать то, что говорят сами. А ну-ка бери вон тот мотор и тащи за мной!

Вообще говоря, я мог бы справиться с арабом одной левой, но откуда мне было знать, как отреагирует тюремная программа на рукоприкладство со стороны заключенного? Я поднял агрегат (весу в нем было килограммов сорок) и потащил, а араб шел впереди и покрикивал. Минут через пять мы прошли мимо остова большого автобуса, похожего на скелет динозавра, и оказались перед небольшим домиком, на пороге которого сидел на раскладном стуле другой араб, отличавшийся от первого только отсутствием бороды.

— Это еще кто? — спросил второй араб у первого и получил ответ:

— Еврей, сам не видишь? Скрывается на складе от службы безопасности. Хочет совершить теракт.

— Ничего подобного! — воскликнул я. — Мне лишь нужна информация, согласно которой я мог бы…

— Все вы говорите, что вам нужна информация, — перебил меня второй араб и вытащил из-под хламиды коробочку старинного, начала века, сотового телефона. Поднеся аппарат к уху, он сказал по-арабски:

— Фархад, тут еще одного привели. Что делать? Выслушав ответ, араб спрятал телефон и заявил:

— Я бы тебя продал вместе с машиной, но покупателю не нужен водитель-еврей. И он прав: он ездить хочет, а не выслушивать бредни по поводу этой вашей Эрец-Исраэль.

Я вспомнил, как во времена давно ушедшей молодости наводил на территории государства Фаластын порядок в составе Третьей стрелковой бригады ЦАХАЛа, и рука сама потянулась к тому месту, где у меня в былые годы висел автомат.

— Ну-ну, — сказал безбородый араб. — Успокойся, никто тебя убивать не будет. Салман отвезет тебя в порт, даст лодку без весел, и плыви куда хочешь.

Бородатому Салману не очень хотелось сопровождать меня куда бы то ни было, и он немедленно высказал безбородому все, что думал о покупателе, продавце, автомобильном салоне, стране Фаластын, а также о евреях вообще и обо мне, в частности. Безбородый в долгу не остался, и в течение получаса я слушал вопли, перемежаемые отдельными разумными возгласами. Мой аналитический ум просеивал все, что кричали два собеседника, и к тому времени, когда спорщики выдохлись окончательно, я уже понимал, в каком именно из тупиковых исторических миров оказался.

В сорок восьмом году евреи этого мира не смогли победить противника и основать свое государство. Война шла с переменным успехом несколько лет, и евреев постепенно оттеснили к береговой линии. В пятьдесят шестом все было кончено, и халуцим отправились к берегам Африки, чтобы последовать одной из идей классика сионизма и основать еврейский ишув в мирной и плодородной Уганде. А на берегах Иордана остались арабы, которые, заполучив землю, решительно не знали, для чего она им сдалась.

Безбородый, которого Салман называл Фаруком, был, оказывается, одним из богатейших людей Палестины. Промышлял он тем, что имел автомобильный салон, самый большой на Ближнем Востоке. Сначала я решил, что Фарук был здесь представителем иностранных автомобильных фирм и продавал населению всякие там «субару» и «тойоты». Но внимательно прислушавшись к воплям Салмана, я понял, что все гораздо проще. У Фарука во всех странах региона — от Египта до Ирака — были свои люди, которые угоняли машины и переправляли их в Палестину, благо границы здесь были прозрачнее оконных стекол. В Палестине угнанные машины разбирали на части, свозили на свалку, которую называли «автосалоном», и продавали по бросовым ценам. Все прекрасно знали, каким бизнесом занимался Фарук, Интерпол даже вынес постановление об его аресте, что нисколько не мешало владельцу самого большого на Ближнем Востоке автомагазина сбывать ворованное.

Когда Фарук с Салманом вдоволь накричались, я вклинился в паузу с невинным вопросом:

— А что, Тель-Авив тоже стал арабским городом?

Фарук посмотрел на меня как на помешанного, а Салман сказал презрительно:

— Нет никакого Тель-Авива. Яффо там, понял?

— Понял, — сказал я и спросил: — А вместо Иерусалима, значит, Эль-Кудс? Почему—то этот невинный вопрос заставил Салмана и Фарука опять перейти на

крик и вопли, из которых я выудил информацию о том, что евреи еще в сорок восьмом заняли старый город, откуда их вот уже полвека не могут выкурить даже отравленные бомбы Саддама Хусейна. Они снесли мечеть Омара, а в мечети Аль-Акса устроили кошерный ресторан, и Аллах им этого не простит: когда доблестные арабские войска займут наконец святой город, всех оставшихся евреев поставят к Стене плача…

— Послушайте, — сказал я, — но ведь вы туг плохо живете! Если вместо новых машин покупаете ворованное старье, вместо вилл у вас халупы, где даже кондиционера нет… Может, зря вы евреев победили?

Салман повернулся ко мне и разразился бранью, но Фарук неожиданно сплюнул себе под ноги и заявил:

— Конечно, зря! Нужно было дать вам построить свое государство, города, заводы, фермы, а потом все это забрать, и тогда мы нормально жили бы на своей земле! Не было у наших лидеров в сорок восьмом стратегического мышления! Им, понимаешь, все подавай сразу. Вот и завели себя в исторический тупик.

Меня поразило, как точно оценил этот простой араб суть происходившего исторического процесса, но я быстро понял, что со мной, ясное дело, разговаривал не сам Фарук, а созданная специально для меня компьютерная программа.

Мне стало скучно, и я сказал Салману:

— Веди меня к морю, я утоплюсь на твоих глазах. Не хочу жить в этом мире.

Разве могла тюремная программа виртуального наказания допустить, чтобы заключенный покончил с собой — пусть даже не в реальности, а в мире собственных иллюзий?

Салман посмотрел на Фарука, Фарук посмотрел в небо, а с неба на меня подул холодный ветер перемен. В следующее мгновение я понял, что сижу в кресле, налепленные на затылок датчики щекотали кожу, и голос системного оператора сказал:

— Шекет, ваше наказание прервано, поскольку возникла угроза для здоровья.

— Вашего? — спросил я, поднимаясь на ноги.

— Вашего, — буркнул оператор. — Вы слишком эмоционально реагируете на виртуальную реальность. Для вас это не наказание получается, а радость исследователя.

— Естественно, — сказал я. — Всегда интересно узнать что-нибудь новое. Не могли бы вы отправить меня на другую тупиковую историческую ветвь? Мне любопытно, например, что могло произойти в мире, если бы Саддам Хусейн в свое время…

— Здесь тюрьма, — прервал меня оператор, — а не аттракцион. Отправляйтесь к майору Фрумкину и доложите, что отбыли срок заключения полностью. А соответственно — и срок службы.

ДОМАШНИЙ ТЕАТР

Я НЕ СТАЛ ЗАПИСЫВАТЬСЯ В АРМИЮ НА ВТОРОЙ СРОК — С МЕНЯ хватило и первого. Нет, в моей юности все было иначе — и лучше, конечно, о чем говорить!

В дни моей молодости я, к примеру, несколько лет проработал рекламным агентом, и сейчас, пройдя все галактические тропинки, я понимаю, какие это были прекрасные дни, ночи и рассветы с закатами… Днем я обычно летал по домам и предлагал купить крылья фирмы «Заусенетц», ночью рекламировал игорный бизнес «Карты на стол», рассветы использовал, чтобы рассказать потребителям о выгодах страховки «Ваши посмертные жизни», а на закате продавал домашние театры, в то время только появившиеся на рынке.

Рекламный агент — ужасная профессия. Сейчас она не только не в моде, но, насколько мне известно, с некоторых пор ее не существует в природе. За прошедшие годы рекламное дело перешло на принципиально новый уровень, и в наши дни вовсе не нужно нанимать живого человека, чтобы убедить кого бы то ни было приобрести для своей домашней видеотеки, скажем, последнюю версию суперблокбастера «Осторожные коготки». Сами узнаете, сами проверите, сами закажете, сами на себя и рекламации писать будете.

А в дни моей юности все было иначе: сенсорных проницателей еще не существовало в природе, а на рекламные ролики, которые шли по телевизору, обращали внимание разве что самые прижимистые клиенты, так и не раскошелившиеся на антирекламные приставки. Именно в те годы профессия рекламного агента, лично приходившего в любой дом, чтобы всучить незадачливому хозяину не нужный ему товар, была настолько популярна, что даже дети в детских садах, отвечая на вопрос воспитательницы: «Кем вы хотите быть, ребята, когда вырастете?» — хором, хотя их никто этому не учил, восклицали: «Рекламным агентом!»

Так что в моем выборе не было ровно ничего удивительного, как бы это ни казалось сейчас странным моим многочисленным читателям. Те, кто тогда жил, прекрасно помнят, например, бум домашних театров — разве мог этот бум состояться, если бы не тысячи рекламщиков вроде меня, на собственном примере объяснявших, что такое домашний театр, чем он отличается от компьютерной реальности и почему играть в Кухонном представлении куда полезнее для здоровья, нежели биться на мечах в виртуальном мире гоблинов и вампиров.

Домашний театр был изобретен, когда покупатель несколько пресытился стратификаторами. Сначала, конечно, приходишь в восторг, выяснив, что в тебе находятся восемнадцать (у некоторых — до сотни!) душ, каковые на деле — ты сам в прошлых и будущих жизнях. Тебе упоительно нравится побыть собой в том образе, какой был у тебя, скажем, в третьей инкарнации, а был ты тогда наложницей фараона Афемиледоменита Второго, о котором не слыхивал ни один историк, настолько это была мелкая и неинтересная личность.

И понимаешь вдруг, что наложница, бенгальский тигр (седьмая инкарнация), чеченский пастух (инкарнация номер одиннадцать) и все остальные заключенные в тебе личности — это ты сам со всеми своими нынешними пороками и достижениями. И общаясь с пятой или второй инкарнациями, ты с собой и только с собой общаешься и ни с кем больше.

Важно не упустить момент и переключиться на рекламу нового товара. Примером тому может служить моя реклама домашних театров — времяпрепровождения самого крутого, самого стильного и самого полезного с точки зрения физического здоровья.

Захожу я, к примеру, в дом, где живет семья из шести человек — муж с женой, двое их детей (мальчик и девочка), а также вторая инкарнация мужа (базарный торговец из Урарту) и шестая инкарнация жены (домашний питон из террариума султана Эйюба, XI век). В те годы многие так поступали: вызывали к жизни любимые свои инкарнации, а потом отключали стратификаторы, оставляя лишенных будущности бедняг у себя в качестве, если хотите, второго «я».

Так вот, вхожу я и вижу, как дочь хозяина Яэль играет со второй инкарнацией собственного папочки в компьютерную игру «Скалолаз», а шестимесячный сыночек Игаль орет не своим голосом (наверняка голосом своей первой инкарнации, уж не знаю, кем она была в той еще жизни).

— Послушайте, — говорю я, обращаясь к шестой инкарнации жены, ибо только домашний питон в этом бедламе сохраняет спокойствие, — послушайте, согласие в вашей семье наступит только после того, как вы приобретете новинку: домашний театр для вас всех и для друга дома, если у вас таковой имеется.

— Домашний театр? — шипит питон, тупо глядя на меня левым глазом. — Что-то вроде телевизора с заказанным представлением?

— Чепуха! — восклицаю я. — Никакого телевизора! Никакого стратификатора!

Экологически чистый продукт — он даже мыслей ваших не засоряет, поскольку думаете во время спектакля не вы, а программа-режиссер.

— Вот как? — с сомнением шипит питон, и неожиданно в его левом глазу вспыхивает огонек узнавания, да и я начинаю вспоминать: черт подери, так ведь именно проданный лично мной стратификатор стоит у хозяев на журнальном столике!

Приходится мгновенно перестраиваться, и я продолжаю, обращаясь к питону:

— Вы, конечно, помните, как я продал последнюю модель стратификатора? Именно благодаря ей, этой модели, вы получили возможность жить в нашем замечательном мире!

— Сомнительное удовольствие! — шепчет питон и, кажется, готовится броситься мне на шею. Надо полагать, не с дружеским объятием.

— Все меняется! — восклицаю я. — На смену стратификаторам пришел домашний театр, и это стоит попробовать! Это нужно попробовать! Если вы все это немедленно не попробуете, жизнь ваша будет так же пресна, как вода в дистилляторе!

Питон, конечно, ничего не знает о дистилляторах, я на это и рассчитываю. Пока он соображает (индекс IQ равен 65, на глаз видно), я достаю из сумки присоски-возбуждатели и налепляю на каждого члена семейства, в том числе и на младенца, сразу же прекращающего орать. Питон пытается увернуться, и потому присоска попадает ему на хвост — что ж, тем хуже для него: в театральном действе бедняге достанется незавидная роль исполнителя чужих желаний.

Все застывают — так всегда происходит и в реальном зале, когда звучит третий звонок и выпускающий режиссер дает команду: «По местам стоять, с якоря снима…» То есть я имею в виду: «Все по местам, общий выход!»

Тут вступает в действие режиссерская программа (та, что идет за отдельную плату, о чем присутствующие еще ничего не знают), и домашнее представление начинается.

Я отступаю в сторону — в тот угол, откуда обычно даже пыль не смахивают, поскольку и не заглядывают туда никогда и ни при каких обстоятельствах. Наблюдать со стороны представление домашнего театра, вообще говоря, неприлично, но для нас, торговцев этим товаром, было, конечно, сделано исключение.

Первым входит в образ хозяин квартиры — что ж, это нормально, все идет по плану, сейчас на «сцене» появится его любимая жена…

Но с этими инкарнациями иногда случаются самые невероятные истории. Вместо любимой жены к игре подключается вторая инкарнация хозяина — базарный торговец из государства Урарту. В отличие от них, мне известен режиссерский замысел: развлечь домочадцев охотой на ручного дракона, роль которого обычно достается самому сильному и активному члену семейства — в данном случае, как я был уверен, — хозяину квартиры. Но эта его вторая инкарнация… Короче говоря, когда в театральное действо входят наконец все присутствующие, включая питона, так и не оценившего всей прелести режиссерской задумки, хозяин и торговец из Урарту изображают из себя две ипостасти грозного дракона: хозяин включается в роль в драконьем теле, а его вторая инкарнация — в драконьем духе. Лишенное души тело дракона ведет себя вовсе не так, как задумано режиссером спектакля, — вместо того, чтобы бегать от остальных членов семейства по всем комнатам, взлетая на шкафы и царапая когтями мебель, дракон изрыгает огонь и готовится к атаке, в то время как душа его парит под потолком и гнусными мысленными приказами (лично я воспринимаю эти мысли, как режущий сознание скрип) направляет собственную телесную оболочку в самую гущу начавшегося сражения.

Жена хозяина, она же хозяйка квартиры, оседлав собственную инкарнацию-питона, пытается остановить дракона заклятьями, очень напоминающими фразы из обычного лексикона разгневанных жен. И только дочь хозяев включается в спектакль по-настоящему — так, как и записано в режиссерском сценарии, известном мне как свои пять пальцев: девочка хватает что попало под руку (а под руку ей попадают, конечно, самые хрупкие предметы — например, стоящие на серванте хрустальные бокалы) и швыряет в дракона, стремясь попасть ему в глаз.

Психологизмом и не пахнет — типичный голливудский блокбастер в домашних условиях, полный дилетантизм и бессмыслица. И все из-за того, что сценарий оказался изначально разрушен присутствием второй инкарнации хозяина! Я понимаю, конечно, что подобные обстоятельства нужно будет учесть в следующей модели домашнего театра, но что делать сейчас, когда представление грозит выйти из-под контроля?

Не в моих силах загнать в прошлое инкарнации, для этого нужна стационарная модель стратификатора, а где ее взять в домашних условиях? А между тем физический дракон и его душа начинают побеждать своих соперников — абсолютно вопреки режиссерскому замыслу и возможностям аппаратуры домашнего театра!

И тогда я бросаюсь в гущу сражения, получаю по голове хрустальным бокалом, а по шее — удар хвостом питона, но все же произношу, глядя в совсем лишенные разума глаза хозяина—дракона: «Финита ла комедия!» — кодовое словосочетание, вычитанное создателями программы в тексте какой—то пьесы конца то ли XVIII, то ли XIX века.

И падает занавес. В том смысле, что семейство мгновенно приходит в себя и смотрит на меня в двенадцать разгневанных глаз, потому что все можно восстановить — даже утерянное семейное счастье, — но как склеить разбитый в мелкие осколки хрустальный бокал, эту реликвию, которая ничего на самом деле не стоила, но все же являлась самым дорогим предметом в этой квартире?

Понимая, что продать здесь аппарат для домашних театральных представлений мне по объективным причинам не удастся, я ретируюсь в сторону двери и неожиданно слышу вслед:

— Послушайте, куда вы? Я, пожалуй, беру эту штуку. Сколько вы за нее хотите? И можно ли на десять беспроцентных платежей?

— Никуда! — отвечаю я на первый вопрос.

— Две тысячи восемьсот, — отвечаю на второй.

А что касается третьего вопроса, то это нужно выяснить с бухгалтерией, и мы садимся за стол, причем питон вешается мне на колено, подписываем нужные бумаги, и я постепенно начинаю понимать, что именно разбитый бокал решил дело в мою пользу. Ах, как хотел хозяин квартиры разбить этот злосчастный предмет, и ах, как ему недоставало для этого мужества!

В конце концов мы сговариваемся на две тысячи пятьсот и пять платежей, я желаю всем приятных домашних представлений и ретируюсь, наконец, окончательно, унося в портфеле подписанный договор о постоянном обслуживании и бесплатном предоставлении всех новых режиссерских разработок.

Уже за дверью я слышу хрустальный звон — видимо, хозяин еще не окончательно вышел из роли разбушевавшегося дракона и продолжил битье ненавистной посуды.

Я достаю из кармана электронный блокнот, вывожу на экран адрес следующего потенциального клиента и бодро отправляюсь продавать оставшийся у меня экземпляр домашнего театра.

УБИЙСТВО НА БАЛУ В ЧЕСТЬ ДНЯ НЕЗАВИСИМОСТИ

ДНИ, КОГДА Я РАБОТАЛ РЕКЛАМНЫМ И ТОРГОВЫМ АГЕНТОМ, сейчас, по прошествии многих лет, кажутся мне полными романтики и

приключений. Ах, молодость, молодость! Помню, как я хвастался знакомым девушкам, отвечая на вопрос: «Чем ты сейчас занимаешься, Иона?» «Охочусь за пиратами!» — говорил я и действительно ощущал на щеках прикосновение крепкого зюйд-веста, слышал звук пушечного выстрела и видел, как корма моего галеона…

Нет, серьезно! Современный читатель не способен понять, что означало в дни моей юности слово «пират» — сейчас пиратами называют пылепитающихся косможивущих рептилий, страшных на вид, но совершенно безобидных тварей, кучкующихся в пылевых туманностях Пояса Ориона. Понятия не имею, почему эти животные были названы пиратами, — возможно, ученые, открывшие в 2068 году новый подвид космических монстроидальных ящеров, поручили поиск названия компьютеру, а тот подключил датчик случайных чисел, вот и выпало странное, на первый взгляд, слово «пират».

К сведению читателей, на самом деле пиратами называли в прошлом всех, кто злостно нарушал авторские и имущественные права. В семнадцатом, скажем, веке пираты (люди, конечно, а не пылепитающиеся рептилии) плавали по морям Карибского бассейна и отбирали авторские права у испанских торговцев — забирали у них товар и торговали сами. А все потому, что в те давние века не существовало процесса копирования (вы можете это себе представить?), и пираты вынуждены были реквизировать у хозяев оригиналы приготовленной к продаже продукции.

К концу прошлого, двадцатого, века ситуация изменилась — почти любой предмет широкого потребления можно было копировать и продавать не оригинал, а его копию. Когда в моду вошли домашние театры, пираты начали приторговывать режиссерскими программами семейных представлений.

Помню случай: вызвал меня начальник отдела распространения.

— Шекет, — сказал он, — поступила рекламация по домашнему представлению «Убийство на балу в честь Дня независимости».

— Убийство совершено в честь Дня независимости? — уточнил я.

— Нет, — раздраженно объяснил начальник. — Бал в честь Дня независимости, а убийство — на балу. Рекламация поступила от соседей семьи Ротшильд в Петах-Тикве, приобретшей кассету с программой представления «Убийства».

— Почему не подали рекламацию сами Ротшильды, если программа оказалась с браком? — резонно спросил я.

— Сами Ротшильды, — терпеливо сказал начальник, — подать рекламацию не могут, поскольку до сих пор находятся в представлении.

— Чушь! — возмутился я, забыв о субординации. — Стандартное представление рассчитано на три часа, и невозможно…

— Шекет! — повысил голос начальник. — Вы что, до сих пор не поняли, что Ротшильды, жмоты этакие, приобрели не лицензионный диск за двести шекелей, а пиратский — за четырнадцать?

— Ах! — воскликнул я, поскольку только в этот момент до меня дошла трагичность ситуации.

Даже лицензионные программы представлений с убийствами имели ту особенность, что в спектаклях использовалось нестандартное оружие, а какое именно — в лицензионном режиссерском сценарии не говорилось, это должен был решить сам «убийца». Пиратская программа лишь усиливала этот театральный эффект, так что к месту действия я прибыл, облаченный в лучший по тем временам молекулярный бронежилет, не имея ни малейшей уверенности в том, что эта конструкция спасет меня от вышедшего из-под контроля убийцы.

Еще в квартале от дома, где шло представление, я понял, почему соседи подали рекламацию. Из квартиры на втором этаже доносились дикие вопли, перемежавшиеся визгом, грохотом падавшей мебели и прочими звуковыми эффектами. Разумеется, это вовсе не означало, что там на самом деле все уже переломано, а домочадцы добивают друг друга. В лицензионных спектаклях такое было попросту невозможно, но речь-то шла о пиратской копии!

Я поднялся на второй этаж и позвонил — не в дверь, конечно (кто ж мне откроет, если все заняты в представлении?), а в память домашнего компьютера. Представился и потребовал открыть, поскольку в данной квартире нарушается закон об охране авторских прав. Дверь распахнулась, я ввалился в гостиную и оказался в самом центре представления.

Расстановка действующих лиц оказалась такой. Главный герой — хозяин квартиры, мужчина атлетического сложения лет сорока. Его персонаж (я-то знал, о чем шла, по идее, речь в этой постановке!) — тщедушный и очень противный коммивояжер, которого терпеть не могут все, кто его знает, и каждый не прочь его прикончить в тихом и темном месте. Это — жертва, которую убивают в первом же акте.

Но копия-то была пиратской! Шло наверняка уже третье или даже четвертое действие, а жертва все еще была жива и, похоже, не собиралась отдавать свою жизнь во власть убийцы.

Хозяйка квартиры, миловидная, в отличие от мужа, женщина лет тридцати пяти, играла роль подруги жертвы — вообще говоря, согласно режиссерскому замыслу, она тоже могла оказаться убийцей, поскольку ненавидела привычку своего приятеля засыпать сразу после окончания интимного акта. Когда я вошел в квартиру, женщина сидела на шкафу и целилась в мужа из импровизированной рогатки, которая на самом деле могла оказаться лазерным пистолетом, так что мне следовало держаться подальше от линии прохождения луча.

Если бы этот жмот, хозяин квартиры, не пожалел двухсот шекелей на лицензионную кассету с режиссерской программой представления, семья наверняка получила бы массу удовольствия от расследования преступления. Пиратская же копия, эта дешевая импровизация на заданную тему, заставила даже детей войти в роли потенциальных убийц, что было вовсе недопустимо. Детей здесь было четверо — самому младшему, на мой взгляд, было лет семь, и ему, насколько я понял, досталась незавидная роль автора-рассказчика (что не мешало этому ребенку, кстати говоря, быть и убийцей, пиратские копии допускали и такое!). Кроме него была еще девочка лет десяти и два мальчика — одному было примерно двенадцать, а второй уже достиг возраста бар-мицвы. Дети медленно перемещались по квартире, взгляды их были затуманены, они так вошли в роли, что внешний мир не существовал для них ни в каком своем проявлении. В лицензионной программе всегда предусматривается трехпроцентное внешнее вмешательство в сознание актера — для того, чтобы ему было легче выйти из роли, когда спектакль закончится. Но в пиратской копии такая мелочь не предусматривалась, и вошедшие в роль дети ощущали себя в полностью воображаемом мире. Я мог побить их, колоть иголкой — никто даже не отреагировал бы. Представление находилось в самом разгаре, и у меня была почти невыполнимая задача — направить действие к финалу. Иначе, когда пиратская программа закончит работу (а она эту работу когда-нибудь закончит!), наступит коллапс сознания, и спасти эту семью — особенно детей — могут не успеть даже лучшие реаниматоры службы спасения.

Что я мог сделать? Войти в представление сам? Рискованно: мне вовсе не улыбалось оказаться убитым кем-нибудь из этих милых созданий. Конечно, это будет виртуальное убийство, убийство в домашнем спектакле, но если меня убьют хотя бы виртуально, как я смогу довести расследование до конца?

Нет, это не выход. Отключить ретранслятор с программой спектакля я тоже не мог — наступила бы немедленная реакция, тот же коллапс сознания. Мне было жалко родителей, а еще больше детей, которые наверняка обожали играть в домашних спектаклях и не могли предположить, что собственный папочка по причине патологической жадности купил для них не нормальную режиссерскую программу, а ее пиратскую копию.

Какие еще оставались варианты? Только один — войти не в спектакль, а непосредственно в программу. Это тоже был риск, но, по крайней мере, только для меня, а не для участников спектакля. Рисковать не хотелось, но, в конце-то концов, я должен был отрабатывать свою зарплату — я ведь пришел сюда не для того, чтобы наблюдать, нужно было принимать меры, причем немедленно.

Вздохнув, я обошел главную героиню (интересно, кого она сейчас видела перед собой? Кем я ей представлялся? Или, может, был просто пустым местом?), обнаружил рядом с телевизором красивую коробку домашнего театра (модель не из дешевых, японская, на это у хозяина деньги нашлись, а вот на лицензионную программу он поскупился!) и осторожно приподнял крышку. Да, диск там стоял, несомненно, пиратский — не было даже фирменной наклейки. Я открыл свой кейс, достал ментальный тестер и принялся проверять сигналы, подаваемые в мозг действующих лиц.

Разумеется, они это ощутили — будто неизвестная черная фигура возникла в мире, где они сейчас находились. Главный герой даже со шкафа спрыгнул — хорошо хоть, не на меня. Я уменьшил напряжение, фигура-тестер стала невидимой, и «актеры» успокоились.

Я быстро оглядел плату искаженного режиссерского замысла — конечно, как в большинстве пиратских копий, здесь произошел пробой смысла. Кошмар: главный герой представления, этот жмот-хозяин, был, оказывается, одновременно жертвой, убийцей и частным детективом, распутывающим загадочное убийство на балу! Если бы не мое своевременное вмешательство, дело могло закончиться шизофренией, и не в вируальном, а в самом что ни на есть реальном мире…

Пришлось действовать быстро. Я изменил причинно-логические связи, и представление понеслось к финалу. Роль детектива отошла к женщине, которая мгновенно догадалась, что жертвой, убившей себя, мог быть только ее муж. Арест папочки произвели дети, и я, отойдя на безопасное расстояние, наблюдал, как огромный мужчина бьется, будто рыба, в руках собственных чад.

Минут через пять финал оказался отыгран, программа отключилась, и хозяин квартиры воззрился на меня с изумлением.

— Кто вы такой? — вскричал он. — Как вы здесь оказались?

— Моя фамилия Шекет, — представился я. — Намерен конфисковать пиратскую режиссерскую программу вашего домашнего спектакля.

— Э… — из хозяина будто выпустили воздух. — Я… А аппарат вы тоже конфискуете, шеф?

— Нет, — сказал я. — Аппарат оставлю — ради ваших детей, господин Ротшильд, ведь им трудно будет прожить без домашних спектаклей. Но учтите — еще одна приобретенная вами пиратская копия, и домашний театр будет для вашей семьи потерян. В свою очередь могу предложить вам прекрасный лицензионный спектакль «Смерть в канализации». Отличные отзывы. Доступные цены.

— А можно поучаствовать в каком-нибудь фрагменте? — подал голос старший мальчик.

— Конечно, — сказал я и, выбросив из аппарата пиратский диск «Убийства на балу в честь Дня независимости», поставил «Смерть в канализации» — потрясающую бредятину, имевшую в те дни успех у не очень притязательных исполнителей.

ШЕКЕТ ПРОТИВ ШЕКЕТА

КОГДА Я ВСПОМИНАЮ ДАВНИЕ ЭПИЗОДЫ СВОЕЙ РАБОТЫ рекламщика, меня порой охватывает ужас и волосы на голове встают дыбом. Дело в том, что, рекламируя замечательные изделия компании «Век», мне несколько раз приходилось встречаться с собой. В принципе, такая встреча — дело, скажу я вам, пустое, приходилось мне встречаться с собой неоднократно, и я уже об этом рассказывал. Было дело — видел я себя в десяти тысячах экземпляров и даже речь держал перед собой, размноженным, будто бройлеры в инкубаторе. В эргосфере черной дыры HD 59883, выбрасывавшей очередного Иона Шекета каждые десять с половиной секунд, мы ощущали себя единой семьей, никому из нас и в голову не пришло бы сказать друг против друга худое слово. Так что не нужно сравнивать эти славные эпизоды с тем кошмаром, что выпал на мою долю, когда я взялся рекламировать продукцию фирмы «Век» — компании, производившей зман-колодцы индивидуального пользования.

Инструкция, прилагавшаяся к изделию, гласила: «Колодец времени имеет стандартный диаметр и глубину, однако не обладает гарантийным талоном безопасности пребывания, хотя и осуществляет гарантийный возврат в точку отправления в случае возникновения ситуации, грозящей существованию Колодца». Иными словами, фирму больше заботила сохранность собственной продукции, нежели жизнь покупателя — действительно, почему фирма должна думать о безопасности покупателя больше, чем он сам?

И вот представьте себе, что такую опасную для жизни продукцию я должен был рекламировать как замечательный способ изучения мировой истории и потрясающе эффективный отдых. Почему потенциальный покупатель должен был верить мне на слово, когда я усаживался за его круглым столом в гостиной, куда приглашал сам себя, и начинал петь дифирамбы «Колодцу стандартного диаметра и глубины»? Покупатель, естественно, не верил, качал головой и всякими другими способами старался показать, что не нужна ему рекламируемая продукция фирмы «Век».

— Ах, как много вы теряете! — восклицал я и вытаскивал из изящной коробки пульт управления Колодца времени. — Предлагаю вам совершить со мной — за счет фирмы, разумеется! — небольшое ознакомительное погружение, и если вам не понравится, вы сможете пользоваться Колодцем бесплатно в течение месяца без каких бы то ни было обязательств. А если понравится, то фирма предложит вам массу увлекательнейших погружений в различные эпохи, начиная от древнего палеолита и кончая годом рождения великого Исаака Ньютона — в более поздние эпохи вы не попадете, поскольку глубина слишком мала, вы просто не успеете разогнаться, это ведь все равно что прыгать с десятиметрового трамплина в бассейн, глубина которого не превышает полуметра…

Упоминание о бесплатном месяце действовало на всех, кроме, конечно, тугослышащих и абсолютно глухих.

— Давайте, показывайте! — обычно говорил клиент. — Я уверен, что мне это не понравится, но раз уж вы пришли и…

«И уселись за мой стол», — хотел он добавить, но не успевал, потому что я с быстротой молнии подключал к его вискам рецепторы погружения, включался сам и нажимал кнопку старта.

Когда падаешь в колодце времени, действительно возникает ощущение свободного падения, не каждому это нравится, так что мне приходится находиться рядом, но это не самое страшное. Неприятности обычно начинались, когда мы выбирались из колодца и оказывались, скажем, в Риме эпохи Нерона или в Греции времен Перикла.

— Ах! — восклицал потенциальный покупатель и бросался в огонь, чтобы спасти подпаленный императором Вечный город.

Я хватал его за фалды пиджака или ворот рубахи и объяснял, что любые активные действия он сможет предпринять лишь тогда, когда приобретет аппаратуру погружения в личное пользование за три тысячи двести тридцать шекелей плюс налог на покупку. А пока можно лишь смотреть и не вмешиваться.

Обычно этого оказывалось достаточно, чтобы покупатель восклицал: «Беру!», и мы возвращались назад, он подписывал бумаги, платил деньги, получал пульт управления, а я удалялся, чтобы не видеть все муки, на которые Колодец обрекал всякого, кто попытался бы по своей воле изменить ход исторических событий. В инструкции об этом, кстати, не было сказано ни слова.

Любители путешествий в прошлое действительно могли только наблюдать за событиями, но это не касалось меня — бывшего патрульного времени, владевшего всеми приемами превращения видимого в реальное.

Именно из-за этого и возникали ситуации, чреватые для меня смертельным риском.

Как-то, помню, бухнулись мы с потенциальным покупателем на глубину двенадцати тысяч лет и оказались в Атлантиде в период наивысшего расцвета этой удивительной империи. Будучи патрульным, я провел в Атлантиде несколько успешных операций по исправлению истории, и теперь с любопытством осматривался, узнавая знакомые места, в то время, как потенциальный покупатель крутил головой, ничего не соображая и не понимая даже, нравится ему здесь или кривые стены домов, скошенные под углом в сорок пять градусов, навевают ужас.

Пока потенциальный покупатель (кажется, его звали Барух Милькис, но не ручаюсь за точность) стоял, разинув рот, я увидел, как неподалеку от нас два дюжих атланта ростом метра четыре пытаются рекрутировать в евнухи парнишку, еще даже не достигшего возраста зрелости. В отличие от Баруха Милькиса, я знал, что эта деятельность противозаконна: евнух императора — должность, конечно, почетная, но сугубо добровольная. Вообще-то не мое дело было вмешиваться, но, сознаюсь, не сдержался.

Милькис все еще стоял с раскрытым ртом, а я храбро бросился на обидчиков молодого поколения и врезал одному в ребро, другому в пах, а третьему…

«Позвольте, — успел подумать я, — а третий-то откуда взялся? Их же двое только что было — парнишка не в счет!»

…А третьему я врезал в солнечное сплетение, отчего тот согнулся пополам и отлетел к стене здания Совета Высшей Нервной Деятельности, возле которого мы как раз находились.

— Аркабаз! — прокричали атланты ритуальное ругательство и бросились наутек, поскольку в столице каждый знал: посягнуть на достоинство императорских стражей могли только более высокопоставленные императорские же чиновники, и правило это не знало исключений. Получив от меня по первое число, оба стража решили, что степень моей приближенности к императору очень высока и у меня есть законное право лишить их добычи.

Двое ретировались, а третий остался. Он уже оправился от моего удара, выпрямился и… Вот тут я охнул: передо мной стоял Иона Шекет собственной персоной с бляхой патрульного времени на отвороте модной атлантической рубахи. Я, получивший удар в живот, конечно, тоже узнал меня, этот удар нанесшего. И я крикнул себе, чтобы я немедленно убирался туда, откуда свалился, поскольку иначе возникнет парадокс и всю историю Атлантиды придется выворачивать наизнанку и переписывать заново.

Я и сам это понимал, мог обойтись и без собственной подсказки. Но ведь задачи у меня и у меня были разными. Патрульный Иона Шекет должен был уберечь Атлантиду от вмешательства, а рекламный агент Иона Шекет обязан был всучить клиенту аппаратуру зман-колодца.

И оба мы понимали, что никто из нас не пойдет на попятную — нам ли, черт побери, не знать самих себя!

Ну что ж, — рассудил я, — патрульный Иона Шекет — это ведь мое прошлое, я уже вышел из этого возраста, я больше не служу в патруле, так что если я прибью на месте самого себя, нынешняя моя жизнь от этого не изменится.

В то же время я понимал, что я, стоявший передо мной, рассуждал примерно таким образом: «Ну что ж, этот тип — мое будущее, так что если я его сейчас прибью, ничто не помешает мне, двигаясь вперед по жизни, стать тем, кем мне суждено стать».

В общем, как вы понимаете, никто из нас сдаваться не собирался. А тут еще и потенциальный покупатель пришел в себя, закрыл наконец рот и решил помочь. Правда, пока не сообразил — кому именно. Впрочем, к счастью для нас обоих, вмешаться Милькис не смог бы все равно, поскольку еще не заплатил ни шекеля за предложенный ему товар.

— Хоп! — заорал я и бросился на себя, собираясь покончить с собой ударом в висок.

— Арра! — заорал я-другой и бросился вперед, собираясь заехать себе ногой в челюсть. Мы столкнулись и покатились в разные стороны, не причинив себе ощутимого вреда, поскольку прекрасно знали все эти приемчики — и удар в висок с налета, и контровой в челюсть. Надо было сразу сообразить, что в драке между нами возможна только боевая ничья, но мы все-таки минут пять пытались тузить друг друга, не сумев причинить даже легкого ушиба.

— Стоп! — воскликнули мы одновременно и отпрыгнули друг от друга на безопасное расстояние.

— Послушай, Иона, — сказал я примирительно. — Давай не будем мешать друг другу. Ты обязан охранять историю Атлантиды от вмешательства диверсантов и инопланетных разведчиков, так ведь? Можешь не отвечать, я прекрасно знаю, что так, поскольку сам был тобой несколько лет назад. Так вот, я теперь работаю рекламным агентом и продаю Колодцы времени индивидуального пользования с правом визуального обзора, но без права вмешательства.

— Вот как? — спросил я, глядя на меня недоверчивым взглядом. — Этот парень, значит, не диверсант, а покупатель?

— Милькис? — сказал я, глядя па меня укоризненно. — Да он из Колодца не выберется, это не предусмотрено конструкцией. Не обращай на него внимания.

— А почему ты полез в драку с дворцовыми стражами? — все еще не доверяя мне, спросил я. — Уж ты-то должен знать, что это — прямое вмешательство в прошлое.

— Да? — удивился я. — Стражи, между прочим, занимались противозаконным рекрутским набором.

— Да? — удивился я. — Если ты прав, то поступок твой — единственно правильный, я бы и сам поступил так же на твоем месте.

— На моем? — удивился я. — А сейчас ты на каком месте?

— На моем, — ответил я и удивился: — А ведь верно: я сейчас на моем месте, как и надлежит быть.

После чего мы некоторое время выясняли, кто из нас должен говорить о себе «я», а кто — «ты». Милькис с обалделым видом смотрел на нас из Колодца и наконец пришел к долгожданному решению:

— Беру! — закричал он. — Плачу наличными!

— Прощай, еще встретимся! — сказал я себе и, оставив себя разбираться с дворцовой стражей, бросился в Колодец.

Сделку мы оформили быстро, клиент остался доволен, но я в тот день долго размышлял о том, что бы могло все-таки произойти с историей рода Шекетов, если бы я успел двинуть себя прямым в висок.

Было бы это самоубийтво? Или убийство при исполнении? Или сопротивление с неоправданным применением силы? После зрелого размышления я нашел ответ на все вопросы, но это уже другая история.

От автора. Идея написания цикла коротких рассказов появилась лет пять назад, когда газета «Вести—Иерусалим» предложила мне вести страницу фантастики, то есть писать по небольшому рассказу, но — каждую неделю. Тогда и появилась мысль сделать цикл, а поскольку речь шла о газете, то я не предполагал писать нечто очень уж серьезное, и потому герой цикла — человек не очень серьезный. Так и возник Иона Шекет — израильский вариант Ийона Тихого (на иврите «шекет» — тихий).

Почти три года каждую неделю публиковался новый рассказ — всего их было около 150. Внутри цикла возникли свои циклы. Большая часть была в России впоследствии опубликована — в «Искателе» и «Мире Искателя» вышли циклы «Иона Шекет в мире духов», «На всех парусах», «Иона Шекет — звездный разведчик» и «Литературная Вселенная Шекета», «Институт безумных изобретений» (последний вышел также в альманахе ACT «Фантастика—2003/1»).

Вниманию читателей «РФ» предлагается часть цикла, в СНГ еще не публиковавшегося.

Content

Павел Амнуэль
Как это было
(из мемуаров Ионы Шекета)

ДЕНЬ КАК ГОД

ТЮРЕМНАЯ ИСТОРИЯ

ТУПИК ИСТОРИИ

ДОМАШНИЙ ТЕАТР

УБИЙСТВО НА БАЛУ В ЧЕСТЬ ДНЯ НЕЗАВИСИМОСТИ

ШЕКЕТ ПРОТИВ ШЕКЕТА