Денис Юрин

Турнир

Глава 1

Три прекрасные жертвы

Утро того дня, как назло, было солнечным, теплым и тихим. Уставший за время ночного буйства гуляка ветер едва касался листвы деревьев, да и ветки кустов со стеблями травы почти не задевал. Непослушное стадо белоснежных барашков-облаков разбежалось по небосклону, поражающему своей идеальной голубизной, а солнце, как и подобало заправскому пастуху, замерло на одном месте, не мешая будущей снеди да тулупам пока наслаждаться сочной небесной травкой. Округа замерла, в округе воцарилась томная, летняя дремота, и поскольку даже на запыленной дороге не происходило никакого движения, возникало ощущение, что мир погрузился в долгий, глубокий сон; что его навеки покинули хлопоты, тревоги и прочие портящие существование житейские пустяки. Пространство замерло, плавное течение мгновений остановилось, а глаза притаившегося в кустах на обочине разбойника стали медленно, но неумолимо закрываться сами собой.

Немудрено, что Дитриха разморило, что его тянуло ко сну. Вчерашний вечерок выдался не из легких, да и суматошная ночка была ему под стать. Сначала стычка с ребятами Кривого, разорившего их с Марком тайник. Затем, как водится, после буйной драки настал черед примирительной попойки. Проигравшие и победители (на этот раз Воровка-Удача улыбнулась своей кривой щербатой ухмылкой хозяевам похищенного добра) по быстренькому зализали раны, благо обошлось без поножовщины и прочего душегубства. Потом же, к великой радости удрученного видом побитой мебели и выбитых окон корчмаря, недавние враги, как закадычные друзья, уселись за стол и опрокинули по кружке винца.

Добро им с Марком вернули, правда, не всё… несколько дорогих шмоток мародеры сразу же напялили на себя, и красивые, но, к сожалению, совсем непрочные кафтаны знати сильно пострадали во время кулачно-скамейной потехи. За первой кружкой, конечно, тут же последовала вторая, да и черед третьего разлива мутной, пахнувшей сливой и куриным пометом жидкости вскоре настал. Семеро лиходеев с заката до полуночи опустошили пару бочонков, ну, а как только почувствовали первые признаки усталости, тут же разбрелись в разные стороны, спьяну поклявшись более не зариться на чужую добычу. Заночевать в трактире не отважились ни они с Марком, ни здоровяки из шайки Кривого. Корчмари – народец подлый, вредный и злопамятный; сколь ни отсыпь им монет за нанесенный ущерб да беспокойство, а за стражей всяко пошлют, как только хмельная голова последнего из разбойников опустится на скамью или ткнется потным лбом в липкую поверхность стола.

Остаток ночи компаньоны-разбойники пробродили по лесу в поисках подходящего места для нового тайника, а когда наконец-то решились предать на время земле оттянувшую плечи поклажу, уже начало светать. На стоянку решили не возвращаться, тогда обоим казалось, что они преисполнены сил, но уже через пару часов поняли, насколько опрометчивым был их поступок… как сильно они ошибались…

Слабость окутала тугими путами члены мастеров лихого промысла, как только они вышли на маль-форнский тракт и засели в заранее облюбованном местечке, откуда и на проезжих ротозеев было удобно напасть, да и от конных разъездов, чуть что, можно быстро укрыться в лесочке. Связываться с воинами короля разбойничкам не хотелось, а городской страже, иногда все-таки появлявшейся за пределами крепостной стены, на глаза лучше не попадаться. Одно дело, перерезать горло строптивому путнику, по глупости не желавшему расстаться со своим добром, а совсем другое – обагрить меч кровью стражника или солдата. Служители короля, вассалы старенького графа Дюара, а заодно и блюстители общественного порядка не спешили покидать казармы, если на дороге находили несколько свеженьких трупов в одном нижнем белье. Но вот если мертвецы оказывались в военных мундирах, в городе начинался настоящий переполох, а уже через пару часов лесная чаща пестрела от разноцветных штандартов, яке, плащей и стеганых курток. В охоте на разбойников принимали участие не только стража, бесспорно, бывшая зачинщицей увлекательной потехи, но и все, кто носил меч и состоял на службе. Люди графа, солдаты из стоявших под городом лагерем частей, наемники торговой гильдии Мелингдорма, охранники караванов и даже вооруженные топорами да вилами деревенщины из окрестного ополчения, желающие подзаработать парочку-другую медяков за голову мерзкого лесного грабителя. Правду в народе говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо!», вот разбойнички и не связывались с представителями властей, разъезжавшими по округе беспечно… всего по три-четыре человека да еще без хорошей брони. Взять со служивых, кроме меча, хромого коня да тощего кошеля, нечего, а бед на свою голову можно было накликать!

Дорог в графстве Дюар имелось немного, а прибыльной считалась всего одна, тот самый маль-форнский тракт, по которому в столицу Геркании из захолустного городка Мелингдорм раз в дюжину дней громыхали торговые обозы, а назад возвращались пустые подводы, единственным грузом которых были в стельку пьяные купцы да гулящие девицы, прихваченные в дорогу из ближайшего трактира. С каждым годом хитрюги-торговцы все реже и реже становились жертвами нападения шаек да банд. Когда они везли товары на рынок столицы, их сопровождали такие многочисленные отряды охраны, что напасть на караваны не решались даже головорезы Кривого, самого известного в округе разбойника. Обделав же свои торговые делишки в Маль-Форне и получив желанный прибыток, опасливые купчины отдавали тугие мешки с деньжатами банкам, а с собою везли лишь ворох никчемных расписок, по которым получить кошели с монетами могли лишь они да их вечно сварливые женушки.

«Товар нужно продавать, на то он и товар; а муженьком помыкать, на то он и муженек!» – в незыблемости этого правила торгового дела не сомневался никто: ни боявшиеся своих сердитых супружниц пуще грабителей купцы; ни сами почтенные купчихи, привыкшие по поводу и без оного устраивать взбучки нерадивым муженькам; ни честной люд, частенько примечавший, что вернувшийся из поездки по торговым делам без единой царапины коммерсант на следующий день понуро бродит по городским улочкам с опухшей рожей, всклокоченными, слегка поседевшими волосами и как-то странно пришепетывает, стыдливо прикрывая ладонью ставший еще более щербатым рот.

Впрочем, по караванам Дитрих с Марком не промышляли, и до купчин им дела не было. Ценя свободу и не желая идти в услужение к самодурам-главарям, они работали только вдвоем и нападали в основном на кареты, с которых, кстати, можно было, если повезет, получить весьма неплохой барыш. Как не трудно догадаться, желающих разжиться золотишком из господских ларей да посрывать драгоценные украшения с лебяжьих шеек пугливых благородных девиц имелось превеликое множество. Зачастую разбойничкам приходилось вначале подраться между собой за право напасть на добычу, а уж затем совершить само преступление. Соперничество было кровавым и жестким, но парочку независимых чудаков большие шайки не трогали… Уж больно ловко Дитрих владел мечом, а его тщедушный, с виду совершенно безобидный напарник мастерски крушил черепа, дробил кости и сворачивал скулы, притом чаще всего даже не берясь за болтавшуюся на его широком поясе дубину. Каким чудесным образом двадцатилетнему пареньку удавалось так легко расправляться с человеческой плотью, для всего разбойного сообщества графства Дюар оставалось загадкой. Некоторые, особо суеверные жители лесов поговаривали, что паренек – богомерзкий колдун, но бежать за помощью к святой инквизиции по вполне понятным причинам не спешили.

Борьба с соблазном заснуть оказалась делом не из легких, однако Дитриху было не привыкать вступать в схватки с достойными противниками. Вся его жизнь, по сути, была одной долгой, затянувшейся до абсурда войной, в которой лишь изредка появлялись короткие передышки. Судьба давала их уставшему бойцу, чтобы он отдохнул, вкусил прелести мира и поднабрался сил для новых побоищ да походов, а он неразумно растрачивал драгоценное время спокойствия на унизительное, да и к тому же подрывающее боевой дух самоедство. Было бы желание, ну, а причина пожурить себя всегда найдется! То Дитрих корил себя за доверчивость иль неразумное ведение дел, то тщетно пытался переосмыслить свое существование и найти более достойное применение недюжинным, молодецким силам. Как нетрудно догадаться, занятие это было в высшей степени бессмысленным и каждый раз заканчивалось одним и тем же: иного, более высокого смысла жизни не находилось, а опыт, извлеченный из прошлых ошибок, не становился гарантом от совершения новых…

Вялым, ленивым, совсем не соответствующим его мужественному облику движением разбойник откинул прядь липких волос со лба, а затем, немного почесав за давненько немытым и покрытым тонким слоем грязевой коросты ухом, засунул столь же «чистую» пятерню за отворот расстегнутой аж до самого пупка стеганой куртки. Несмотря на победу, во вчерашней драке ему все же крепко досталось. Детина Вирг метил своим пудовым кулачищем под дых и точно не промахнулся бы, но, к счастью, Дитрих вовремя заметил опасность и оказался достаточно проворен, чтобы свести урон к минимуму. Он резко ушел в сторону, изогнул корпус и развернулся вполоборота, прикрыв живот левой рукой. Кулак верзилы натолкнулся на острый локоть и, соскользнув с него, лишь вскользь прошелся по нижним ребрам. Тогда, в кутерьме кулачной схватки разбойнику показалось это очень удачным маневром, но вот к сегодняшнему утру он так уже не считал. Покалеченный могучими костяшками бок поднывал, да и опухший локоть едва двигался, так что в ближайшие два дня пострадавшая рука вряд ли будет способна держать кинжал.

«Но все ж я с ним расквитался! Получил, верзилушка, полный расчет, да еще и впрок огреб! Поостережется впредь кувалдищами своими размахивать!» – злорадствовал Дитрих, вспоминая, насколько страдальческую рожу скорчил грузный и грозный обидчик, когда ему на коленку опустился тяжелый, кованый каблук сапога. Впрочем, уже через миг на потной физии ненавистного вражины возникло еще более жалостливое выражение, и виной тому был добротный дубовый табурет, вонзившийся острым углом в массивную ключицу досадной ошибки мироздания. Наверняка матушка-природа хотела вначале создать быка или даже целого вепря, но затем почему-то передумала и на скорую руку слепила из груды костей и мяса огромное, уродливое существо, лишь отдаленно напоминавшее человека.

Пальцы разбойника с силой надавили на опухший бок, да так, что его губы сжались, а из мгновенно сузившихся глаз едва не потекла скупая мужская слеза. Боль хоть штуковина и неприятная, но далеко не всегда враг! Она причиняет муки (в данном случае вполне терпимые), но зато частенько и вознаграждает раненого. В считаные секунды сон как рукой сняло, и это стало призом, ради которого Дитрих был готов надавить на свои поврежденные ребра не один, а бесконечное число раз. Дремать в засаде не только неразумно, но и опасно, даже если дорога пуста, рядом караулит верный напарник, а сам ты сидишь в густых кустах и совершенно не виден с дороги. Во время «дела» случайностей бывает много, и каждая из них претендует на звание «роковой»!

Несмотря на томящую жару, застегнув куртку аж под самое горло, Дитрих оправил съехавшую во время дремоты одежду и немного подвинулся вбок, чтобы сменить положение и размять затекшие члены. Близился полдень, а дорога по-прежнему оставалась пустой. По ней с самого утра не проехало ни одной кареты, и даже ни один жалкий всадник не проскакал мимо их с Марком укрытия. Крестьянские телеги были не в счет, они пользовались у парочки разбойников привилегией полнейшей неприкосновенности. Обирать тружеников полей разумные лиходеи не желали не из-за соображений благородства и высоких моральных принципов, а по двум весьма прозаичным причинам: с них не так уж и много можно было взять, да и к тому же деревенский люд являлся, пожалуй, единственным союзником лесных грабителей. У крестьян можно было дешево запастись провизией и выменять всякую мелочь из отобранного у господ барахла на простую, но добротную, носкую одежду. Дородные деревенские девки были куда сговорчивей чопорных горожанок, да и к гостинцам были менее требовательны. Одним словом, с кем с кем, а уж с жителями окрестных деревень Дитрих с Марком не хотели ссориться. Даже если бы в то утро среди дюжины подвод, прогрохотавших по дороге в город, и попались бы один-два зажиточных мужичка, везущих на рынок товары, которые, при определенной степени допущения, можно было бы счесть достойной добычей, разбойники не напали бы.

Говорят, что лесные обитатели любят пересвистываться или умело подражают пению птиц. Парочка независимых лиходеев не желала утруждать себя утомительными тренировками, подражая щебетанию или вою дикого зверья, а вместо этого разбойники предпочитали держать друг дружку в поле зрения, как во время сражения, так и до него. Правда, Дитриху редко когда удавалось приметить, где именно среди зеленого моря листвы притаился его проворный компаньон. Марк был искусным мастером маскировки, и никому, кроме разве что его подельника, не было известно, как получается у паренька оставаться незамеченным там, где и прятаться-то, собственно, негде. Кроны растущих на опушке леса деревьев были раскидистыми, изобиловали множеством разветвляющихся веток, но сам лиственный покров был недостаточно плотен, чтобы скрыть фигуру даже щупленького человечка. Тем не менее Дитрих знал, что его верный товарищ по грабежам, гуляньям и дракам притаился сейчас где-то наверху; но так же и был уверен, что если он обернется и начнет пристально вглядываться в замысловатое переплетение листвы и веток, то все равно не обнаружит темно-синего, рваного под мышками и протертого на локтях камзола проворного компаньона. У Марка был дар, редкая врожденная способность, бывшая не только благом, но и проклятьем порою угрюмого и злого, а порой и задорного, душевного паренька. Настроение юного разбойника менялось так же часто, как грозовые тучи застилали сплошной темно-серой пеленою голубое небо Геркании, то есть как минимум пару раз за неделю, всегда внезапно… и без последствий при этом обычно не обходилось.

Однако за три года совместных разбоев и пьянок еще не бывало случая, чтобы необузданный, внезапно вспыхивающий и столь же быстро угасавший гнев паренька, а также его чудовищная сила обращались против напарника. Во-первых, Марк уважал Дитриха, а во-вторых, побаивался… У длинноволосого разбойника, владеющего мечом так ловко, как будто с ним в руке и родился, тоже имелся секрет; страшная тайна, доверенная дружку лишь к концу второго года совместных мытарств и скитаний. Неизвестно, кто бы одержал верх, если бы вдруг разбойничкам приспичило померяться силой, но, к счастью, эта дурацкая мысль не приходила в их, даже очень хмельные головы. Они были разными, но в то же время во многом похожими; они были достойны друг друга, и именно это легло в основу их крепкого союза…

Дитрих понимал, что оборачиваться бессмысленно. Все равно ему не найти напарника, притаившегося среди крон деревьев у него за спиной. Впрочем, в том не было необходимости. Предпочитавший отсиживаться в наземном укрытии, а не на ветвях, лиходей всегда мог подозвать товарища. Для этого было достаточно всего лишь высунуть руку из изрядно обколовшего бока куста и дважды щелкнуть пальцами. Согласно придуманной и не раз опробованной в деле системе условных знаков, два щелчка обозначали, что один из компаньонов срочно желает поговорить, в то время как один – был знаком срочно притихнуть, а три – приготовиться к нападению на появившуюся невдалеке карету. У Марка ловко получалось выпрыгивать из веток на крышу проезжавшего мимо экипажа и тут же обезвреживать возницу с сидевшим рядом на козлах охранником точными ударами каблуков в затылок. Правда, иногда приземление происходило не бесшумно, и услышавшие грохот падения за спиной ездоки успевали обернуться, но по сути это ровным счетом ничего не меняло, разве что удары приходились не по тыльной части черепов, а по изумленным лицам.

В девяти же случаях из десяти парочка слуг слетала с козел кареты еще до того, как рука охранника успевала потянуться к рукояти меча, а перепуганный возница хватался за кнут. Вне зависимости от силы, с которой происходило падение застигнутых врасплох тел, оба противника в дальнейшей схватке участия обычно не принимали, поскольку либо пребывали в беспамятстве, либо предпочитали благоразумно скрыться в лесу. Трусость – не всегда плохое качество, порой она значительно продлевает жизнь и помогает сохранить собственный кошелек, если, конечно, таковой имеется у бедного дорожного провожатого и возницы-слуги.

Правая рука разбойника с трудом протиснулась сквозь колючки куста и, явив на обозрение компаньону расцарапанную в кровь кисть, дважды щелкнула пальцами, но уже через пару секунд, еще до того, как в ветвях возникло движение, резко сжалась в кулак, что означало отмену сигнала. Затем рука вновь щелкнула пальцами, но не два, а всего один раз.

Виной тому был экипаж, внезапно появившийся вдали. Запряженная четверкой гнедых лошадей карета как будто материализовалась из воздуха, как будто вынырнула из ниоткуда и перенеслась на пустынный маль-форнский тракт из совершенно иного места. Подавая сигнал соратнику, Дитрих ни на миг не отрывал глаз от извилистой ленты дороги и даже почти не моргал, но так и не смог приметить, как на горизонте вначале возникло небольшое облако, а затем постепенно из него начали проступать очертания мчавшегося на большой скорости экипажа. Добыча появилась неожиданно, к тому же сразу довольно близко, в каких-то двухстах шагах, и быстро сокращала дистанцию.

Эскорта не было, да и невзрачная фигурка тщедушного кучера на козлах не вызывала опасений, однако Дитрих, повинуясь внутреннему чутью, величественно называемому людьми интуицией, щелкнул пальцами всего один, а не три раза. Судя по богатому убранству бывшей не менее двух дней в пути и ужасно запыленной кареты, улов обещал быть большим. Золотые гербы на изначально черных, а ныне темно-серых бортах означали, что в экипаже путешествует весьма знатная особа. Скорость движения указывала на то, что вельможа очень спешит, а отсутствие даже малого отряда сопровождения – на безрассудство путника.

Разбойнику очень хотелось поверить, что им с дружком улыбнулась удача, но вначале его пыл немного остудила интуиция, а затем ей на подмогу пришли здравый смысл со врожденной осторожностью. Втроем они вмиг развеяли призрак мечты об удачном налете и даже почти убедили хозяина благоразумно и заблаговременно ретироваться в чащу леса. Прежде всего Дитриха насторожило само внезапное появление экипажа. Он не мог, просто не мог проморгать, не заметить его в самом начале дороги, почти у линии горизонта, а значит, экипаж либо телепортировался на дорогу при помощи магических чар, либо первую часть пути был прикрыт заклинанием невидимости. Когда же расстояние между мчавшейся по дороге добычей и засадой сократилось до ста шагов, у Дитриха уже не было сомнений, что в экипаже странствует настоящий и очень могущественный колдун. Кучер что есть сил гнал лошадей, а дорога была – кочка на кочке. Ни один, даже самый бывалый возница не смог бы управлять громоздким экипажем на такой немыслимой, умопомрачительной скорости, если бы, конечно, ему не помогали богомерзкие чары. За то время, пока Дитрих наблюдал за каретой, она уже несколько раз должна была запрокинуться набок иль развалиться, но, вопреки законам мироздания, экипаж мчался быстро и ровно, его даже ничуть не трясло. Блестящие, окованные железными пластинами колеса как будто проходили сквозь кочки да ухабы и чудесным образом возносились над рытвинами, заполненными грязью и дождевой водой.

– Вот счастье привалило! Титулованный колдун! Какие только чудеса в нашем чахленьком графстве не творятся?! – тихо пропел на одной ноте в самое ухо Дитриха знакомый голос. Голос напарника.

– Ты что спустился?! Марш обратно! – так же тихо прошептал длинноволосый разбойник, ничуть не удивленный внезапным появлением у него за спиной непоседливого компаньона.

За два года совместных дел и делишек Дитрих уже привык, что Марк двигается бесшумно, а иногда и совершенно незаметно для обычного человеческого глаза. Вот и сейчас он не знал, если резко обернется, то увидит ли веснушчатую физиономию смышленого паренька или узрит лишь разговаривающую с ним пустоту.

– Марш на дерево, я сказал! Нечего здесь торчать! – столь же тихо и столь же властно повторил свой приказ Дитрих, решив не тратить время на бестолковые глупости, подобные повороту головы.

– Ты чо, взаправду напасть удумал?! – не скрывая издевки, усмехнулся Марк, также за два года хорошо изучивший товарища по разбойному ремеслу и поэтому не спешивший выполнять бессмысленный приказ.

Только окончательно выжившему из ума смельчаку (каким Дитрих Гангрубер отнюдь не являлся) могла прийти в голову шальная мысль ограбить колдуна, к тому же незнакомого, о силе чар которого не было известно практически ничего. Нет, Марк и не думал, что всегда осторожный и расчетливый Дитрих отважится покинуть укрытие. Так зачем же ему было утруждать себя лишней беготней от куста к дереву, да еще и карабкаться вверх по изобилующим сучками веткам? Если в карете находился действительно могущественный чародей, обладающий способностью зрить сквозь предметы или, подобно волку, носом чуять опасность, то он уже давненько заприметил обоих разбойников. Если же нет, если же способности колдуна были не столь сильны, то они с другом и так пребывали в полнейшей безопасности. Практически слившаяся с раскидистыми ветками придорожного куста фигура Марка ничуть не выдавала укрытия сидевшего внутри колючих зарослей компаньона.

– Утихни! – кратко ответил Дитрих и протянул руку назад, чтобы сопроводить свой приказ крепким сжатием руки компаньона.

Однако недовольный повелительным тоном приятеля спесивый паренек решил в отместку напакостить, и поэтому, быстро отдернув руку назад, подсунул вместо нее особо изобилующую колючками ветку куста. Дитрих вздрогнул всем телом, но не издал ни звука, когда острые шипы растения вонзились в мягкую, недостаточно огрубевшую за годы скитаний кожу на пальцах.

«Ах, вот как! Мерзости мелкие творить изволим-с! Ну, ничего, гаденыш, я те выходку эту еще припомню!» – поклялся разбойник, так и не произнеся ни звука, ни даже тихого стона, а просто молча убрав окровавленную руку назад. В голове Дитриха уже созрел план изощренной и очень обидной для товарища мести, но вот только сейчас было совсем не то время и не то место, чтобы начинать воплощать его в жизнь.

Карета уже находилась в каких-то пятидесяти-шестидесяти шагах и продолжала мчаться, быстро сокращая дистанцию. Тщедушный кучер, забавно подпрыгивая на козлах, продолжал интенсивно хлестать лошадей, но при этом совсем не следил за рытвинами на дороге. Он то и дело вертел по сторонам почти полностью скрытой под шляпой головой, как будто кого-то высматривая, и мог случайно заметить любое, даже самое малое движение. Марк, конечно, был мастером маскировки, но недооценивать такого необычного противника было чрезвычайно опасно. Именно по этой причине Дитрих и приказал строптивому пареньку оставаться на месте.

По его расчетам, экипаж должен был пронестись мимо их укрытия уже через несколько секунд, а еще через пять-шесть, скрывшись за деревьями, углубиться в лес. Там уже начинались разбойные угодья шайки Кривого. Не столь прозорливые, как наша парочка, и чересчур жадные до наживы деревенщины-головорезы ни за что не пропустили бы богатую добычу, непременно позарились бы на злато, богатые платья и драгоценные каменья из дорожных сундуков торопыги вельможи. О том же, что в карете под гербом разъезжает колдун, они бы даже не догадались. Какой бы силой ни обладал чародей и чем бы ни закончилась схватка, Дитрих с Марком остались бы только в выигрыше. В графстве, в котором они промышляли, стало бы меньше или на одного богомерзкого чернокнижника (а от приспешников темных сил всяких пакостей можно ожидать) или на десяток-другой жадных до барыша конкурентов. В первом случае они бы избавились от потенциального источника смуты, сулившего лишь многочисленные рейды солдат по лесам да деревням. Второй исход предстоящего столкновения был более удачен с материальной точки зрения. Верховодящая в округе банда понесла бы такие потери, что ее главарю не оставалось бы ничего иного, как на годик-другой затихнуть или совсем покинуть графство Дюар, тогда бы большая часть тракта перешла к обоим партнерам.

Все-таки в каком-то смысле капризная госпожа Удача вознамерилась улыбнуться в тот день вольным разбойникам. Она уже открыла прекрасный ротик для самой обворожительной улыбки, но в последний момент передумала и искривила губки в ехидной ухмылке. Мчавшаяся на полном ходу карета уже почти достигла куста, в котором притаилась парочка расчетливых разбойников, но внезапно кучер что-то увидел и, не добравшись до места засады всего каких-то шести-семи шагов, резко натянул поводья. Наверняка лошади были тоже заколдованы, поскольку они мгновенно послушались приказа хозяина и тут же остановились, застыли на месте как вкопанные, подняв с дороги огромные клубы едкой пыли. Возможно, находившихся внутри экипажа благородных особ хорошенько тряхнуло, а возможно, и нет. Тот, кто в состоянии избавить себя от превратностей дорожной тряски, явно потрудился наложить чары и на случай неожиданной остановки. По крайней мере, изнутри кареты не послышалось ни ругани, ни проклятий, ни возмущенных криков.

– Заметил, гвоздяра беременный! Уходим! – занервничал Марк и дернул партнера по грабежу за рукав.

– Сиди! – прорычал в ответ Дитрих, на этот раз не промазав и крепко схватив товарища за кисть.

В одном юный разбойник был прав. Тощий, но в то же время обладавший солидным брюшком, комично выпиравшим из протертых на острых, угловатых коленках штанов, кучер действительно весьма походил на гвоздь, притом находившийся уже месяцев шесть в пикантном положении. Сходство усиливала непропорционально большая, широкополая шляпа, из-под которой не было видно ни носа, ни глаз, а наружу торчал лишь куцый кончик черной бороды. Однако, что же касалось второго вывода, то, по мнению Дитриха, он был сделан пылким юношей слишком опрометчиво. Не исключено, что возница их и увидел, но зачем тогда он остановился? Ведь сидевшему на козлах мужику было куда проще слегка натянуть поводья вправо и, чуть-чуть заехав на обочину, промчаться по кусту. На такой скорости от них с Марком осталось бы лишь мокрое место, точнее два мокрых и ужасно противных с виду места. Так что, скорее всего, их присутствие возле дороги осталось незамеченным, а остановка произошла по иной, совершенно не относящейся к ним причине, например, повелителю стихий и мастеру колдовства понадобилось избавить свою драгоценную телесную оболочку от излишков жидкости или справить более существенную, но столь же естественную нужду.

К счастью, томиться в ожидании ответа Дитриху пришлось недолго… какие-то жалкие секунды, а затем украшенная по краям искусной резьбой дверца кареты открылась и в придорожную грязь вступила нога высокородного и наверняка высокочтимого во всем герканском королевстве путешественника.

Юный разбойник тоже провел эти мгновения в напряженном раздумье, но, в отличие от старшего компаньона, Марк озадачился куда более приземленными и меркантильными вопросами. Кудрявого, веснушчатого, как подсолнух, тощего, внешне походившего скорее на деревенского дурачка, нежели на даже слегка придурковатого грабителя паренька интересовал не один, не два, а целый рой вертевшихся в его вихрастой голове вопросов: «Из чего сделан герб, прилепленный к борту кареты: из золота или нет? Где найти кузню, чтобы переплавить его в слитки? На какие потери драгоценного металла при переработке рассчитывать? К кому выгодней бежать менять добычу на звонкую монету, или ее лучше припрятать на черный день в тайник? И главное, удастся ли незаметно отодрать герб от дверцы?» Нападать в открытую на жертву, явно сведущую в чарах, лесному налетчику, естественно, не хотелось.

Похоже, ни спрыгнувший с козел кучер, ни вельможа, решивший променять бархатное убранство дорогого экипажа на сырость и грязь придорожной обочины возле леска, не заметили засевших в кустах разбойников. И это был плюс; единственный плюс, жалко смотревшийся на фоне многочисленных минусов. Дитрих вроде бы получил, что желал, он узрел путешественника, точнее, целых трех, и не путешественников, а путешественниц, однако ни на йоту не приблизился к разгадке становящегося все таинственнее и абсурдней ребуса.

Вслед за начищенным до блеска сапогом из-за открывшейся дверцы показались отнюдь не бархатные и не атласные штаны вельможи, а подол женского платья; хоть и дорогого, хоть и настоящего одеяния благородных дам, но уж больно запачканного хлебными крошками, остатками зелени, пятнами жира да вина.

«Должно быть, девка, что аристократишку в пути развлекала! – подумал Дитрих, но, приглядевшись повнимательней, тут же изменил мнение: – Уж больно она неказиста для жрицы любви, достойной светской особы! Продажные барышни такого высокого ранга сальные пальчики о платья не вытирают да и сапожища вместо туфелек не носят… Как же иначе вельможе восхищаться ее ножками?»

Высокая, стройная и, бесспорно, красивая девица, появившаяся из экипажа, была не только грязнулей, но и вела себя странно. Первым делом она обвела округу взором бывалого солдата и, ничуть не скупясь на грубые, неподобающие девице выражения, обругала раззяву кучера, остановившегося, по ее мнению, в самом неподобающем месте. Сам факт отборного сквернословия, льющегося бурным потоком из уст прекрасной дамы, весьма удивил разбойников, но когда они услышали столь же вульгарный и еще более фривольный ответ, то просто потеряли дар речи. Сразу стало понятно, что отношения между красавицей и возницей по крайней мере приятельские и никак не соответствуют привычной норме общения фаворитки хозяина с простым слугой. Недовольный замечанием дамочки заморыш под шляпой обнаглел настолько, что даже швырнул в нее комок грязи из-под лошадиных копыт. Впрочем, красавица в долгу не осталась. Она ловко увернулась от летящего прямо в ее личико снаряда и показала вознице жест, какой увидеть-то можно лишь в портовых кабаках.

На том неприятный инцидент был исчерпан. Метатель грязи занялся лошадьми, а вульгарная особа рывком сорвала с головы чепец, заманчиво встряхнув копной длинных, огненно-рыжих волос.

Несмотря на внешнюю привлекательность и даже красоту, Дитрих просто не в силах был смотреть на незнакомку как на объект вожделения. В ее резких, угловатых движениях не было ничего женственного, а уж о благородстве происхождения и хороших манерах даже заикаться было смешно. Девица сморкалась в подол, бесстыдно чесалась в срамных местах, а когда протяжно шмыгала носом, то казалось, что сопит здоровенный кабан. На какое-то краткое мгновение Гангруберу даже показалось, что перед ним вовсе не дама, а переодетый в женское платье, гладковыбритый юнец с намертво приклеенным к голове париком. Однако вскоре сомнения на этот счет отпали, поскольку воспитанная то ли на конюшне, то ли в свинарнике особа запустила обе руки в декольте своего многострадального платья и извлекла наружу две очаровательные, при иных обстоятельствах весьма соблазнительные прелести.

– Чудесный способ проветривать взопревшую плоть! – раздался за спиной Дитриха дрожащий голос очарованного зрелищем напарника, явно не столь требовательного к дамским манерам, чем он.

– Слюну подотри! – сквозь зубы прошептал разбойник и больно ткнул затрясшегося всем телом Марка локтем под дых.

Удар оказался не сильным и вызвал не всхлип боли, а всего лишь смешок. К счастью, за ним не последовала дерзкая реплика. Как ни странно, но юный разбойник проникся серьезностью момента и предпочел замолчать, пока ему взаправду не досталось от не желавшего ни шутить, ни язвить компаньона.

Не успела любительница забористых словечек и дурных манер освежить свои прелести легким ветерком, как из экипажа появились еще две, так сказать, дамы; так сказать, благородные. Внешность обеих была куда скромнее и неприметней, чем у рыжеволосой, оголившейся почти по пояс бестии. Одна была маленькой, полненькой, с выбивающимися из-под кружевного чепца жидкими волосенками и огромной бородавкой, занимающей почти все пространство между округлым подбородком и пухлой нижней губой. С удаления в несколько шагов, а именно на таком расстоянии находились притаившиеся разбойники, казалось, что у довольно молодой толстушки растет куцая, неухоженная поросль черных волос, которая через пару месяцев непременно разовьется в полноценную козлиную бородку. Ее движения были столь же резки и грубы, как у ее бесстыжей подружки, а дорогое платье пребывало в чуть лучшем состоянии, то есть на нем было поменьше хлебных крошек и всего парочка жирных пятен.

Чтобы размять затекшие во время долгой поездки конечности, полная веселушка решила немного побегать вокруг пенька, задрав при этом чуть ли не до головы подол платья и множество нижних юбок. Дитрих как-то привык, что не только дамы благородных кровей, но и обычные горожанки, даже некоторые крестьянки носят под платьем кальсоны. Но розовощекая прелестница с крошечной бородкой предпочитала обходиться без лишних частей гардероба, да и удаление волос с ног, видимо, считала пустой тратой времени. Глазам изумленных разбойников предстала парочка аппетитных, пухленьких, покрытых густым ковром черной растительности ножек, призывно сотрясающихся при беге. Вместо изящных туфелек девица так же, как и ее рыжая подружка, носила добротные солдатские сапоги с коваными подошвами.

Третьей персоной, соизволившей почтить опушку своим присутствием, оказалась статная, но совсем некрасивая дама в возрасте. На первый взгляд она годилась обеим спутницам в старшие подружки, но на самом деле была намного старше обеих и уж скорее претендовала на роль почтенной мамаши. Ни чудодейственная мазь из далеких, заморских стран, наверняка каждый день втираемая в кожу рук и лица; ни виверийская краска для волос; ни прочие ухищрения стареющей дамы не могли обмануть знатока и в какой-то мере ценителя женской красоты, Дитриха Гангрубера. Можно умело закрасить седину на висках. При помощи омолаживающих мазей можно на время загладить морщины; а далеко не молодую шею спрятать под массивным ожерельем из драгоценных камней, но опытный мужчина все равно поймет: что-то тут не так, все равно почует подвох еще до того, как посмотрит молодящейся даме в глаза или услышит ее хриплый голос.

Обычно люди в возрасте ведут себя более степенно. Высокая, худощавая дама, чем-то напоминавшая курицу, не стала неприятным исключением из этого правила. Она не задрала подол и уж тем более не поспешила освободить свое тело из оков тесного платья. Ее разминка с дороги ограничилась лишь легкими наклонами назад и растиранием кистей рук да затекшей поясницы. Дитрих сразу определил, что именно она была старшей во всех отношениях в этой комичной, но в то же время и пугающей троице. Вскоре он получил наглядное подтверждение своему предположению.

– Ко мне! – по-армейски четко скомандовала пожилая дама резвящимся девицам, а затем, лишь слегка повернув голову, обратилась к кучеру: – Ты уверен, что здесь?

Шляпа кучера опустилась вниз, наверное, он кивнул или подал иной утвердительный знак. Затем, поправив конскую упряжь, возница скрылся за каретой. Чем слуга там занимался, Дитрих видеть не мог, но отсутствовал он довольно долго.

И рыжеволосая красавица, и задорно верещавшая во время всего забега толстушка мгновенно повиновались властолюбивой спутнице и тут же подошли, правда, одна забыла поправить декольте, а другая не сочла нужным опустить подол платья. Дамы встали в кружок и какое-то время шептались; больше всех говорила рыжеволосая. К сожалению, слова их разговора не долетали до кустов, но, судя по активной жестикуляции всех троих барышень, беседа была не из приятных. Спутницы спорили, притом не стеснялись одаривать несогласных с их мнением оппонентов легкими тычками и затрещинами, но до настоящей драки не дошло: в волосы друг дружке благородные дамы не вцепились. Когда же согласие, по всей видимости, было достигнуто, из-за кареты вновь появился кучер. «Человек-гриб» сказал своим хозяйкам всего несколько слов, а затем вручил старшей спутнице три предмета: лист бумаги, чернильницу и гусиное перо. Смачно сплюнув на сапоги рыжеволосой подружке и громко выкрикнув: «Опять я!», толстушка-веселушка согнулась и предоставила собственную спину в качестве походного письменного стола. Водрузив на спину подруге листок и поставив на поясницу чернильницу, рыжеволосая отвесила «столу» звонкий шлепок и принялась скрипеть пером под диктовку пожилой дамы. К сожалению, текста послания разбойники не услышали: то ли дамы настолько боялись посторонних ушей, что перешептывались даже в лесу, то ли наложили заклятие, не дающее посторонним услышать их голоса.

– Что делать-то будем? Дамочки, сразу понятно, ведьмы! Грабить-то бум или нет? – оторвал Дитриха от созерцания странного действа тихий, но настойчивый голос Марка, дергавшего к тому же его за локоть… за больной локоть.

«Колдуна с ними нет. Кучер не в счет! Чародей не стал бы махать кнутом да под конские хвосты заглядывать! Спесива магическая братия, спесива и горда, до такого низкого занятия никогда не опустится! Чары на карету наложены, это факт, но прав ли Марк?! Действительно ли троица сумасшедших – ведьмы, или только одна… или они кто-то еще?! О Небеса, как же паренек наивен, как мало знает о мире, в котором живет! – торопливо размышлял старший и более опытный разбойник, пытаясь лишь на основе недолгих наблюдений докопаться до истины, пересчитать все «за» и «против», взвесить риски и наконец-то выдать скупой и лаконичный ответ: «да» или «нет». – С ведьмами мы справимся, и даже если заморыш-кучер окажется колдуном, это нам не помеха. В бою все решает натиск и быстрота! Когда кинжал приставлен к глотке, нет времени да и желания читать мудреные заклинания… склянками с магической пакостью тоже пошвыряться затруднительно! Ах, если бы они были всего лишь колдуньями!..»

Дитрих не сомневался, что троица странниц, да и забавный кучер в придачу, мягко говоря, были немного не в себе, зато суровые опасения одолели разбойника по иному поводу… Женщина всегда остается женщиной, носи она хоть королевскую корону, хоть ведьмин колпак, хоть выцветший крестьянский платочек. Любую представительницу прекрасного пола волнует, насколько привлекательно она выглядит и, главное, какими глазами на нее смотрят другие! Женщины желают нравиться прежде всего мужчинам. Это стремление заложено в них природой, и его не отнять, не вытравить из души ничем и никогда. Те же, кого Марк принял за ведьм, весьма пренебрежительно, даже наплевательски относились к своей внешности. Они делали все, чтобы отвратить от себя взоры мужчин, а не, наоборот, привлечь, следовательно…

«Вот и выходит, что никакие они не женщины! – пришел ко вполне логичному, но в то же время и абсурдному заключению Дитрих Гангрубер. – Все трое мужчины, возможно, колдуны, по какой-то причине вынужденные создать иллюзию, что они женщины; или, что еще хуже, наемные мерзавцы на службе у чернокнижника. Чары стабильны, мнимая картинка не пропадает и даже не дрожит. Вывод очевиден, чародеи сильны, хоть нас с Марком почему-то до сих пор не приметили. Связываться с ними – все равно что с тростинкой наперевес скакать на рыцаря! Интересно, что же такие могущественные мужи в нашей глухомани забыли?»

– Одичалые они уж больно, пропустим подобру-поздорову! – сообщил свое решение Дитрих, посчитавший, что несвоевременно посвящать молодого и горячего напарника в суть своих рассуждений.

– Ты что ж, бабья испужался?! – не смог скрыть негодования и презрения Марк, не веривший своим ушам, поскольку ожидал совершенно иного ответа. – Ты ж только представь, что по их сундукам припрятано! Да только герб один на карете…

– И зачем тебе злато надобно будет, коли они порчу на тебя наведут? – задал встречный вопрос Гангрубер. – Иль ты не против, до конца своих дней в штаны опорожняться по нужде малой да великой?! Иль рискнешь тягу к женщинам на всю жизнь потерять?! Это еще не самое страшное, что ведьмы с таким дурнем, как ты, сотворить могут. А если они потешиться над тобой вздумают?! Вот влюбят в козла или свинью! Ты только представь, как страстно бока жирнющей, грязнущей свиноматки губами ласкаешь, прям посреди рыночной площади, прям посреди лужи!

К счастью, у паренька было богатое воображение, и именно поэтому Дитриху не составило труда его переубедить.

– Пес с ними, пущай едут! – быстро выпалил Марк, мгновенно преисполнившись страхом вперемешку с отвращением. – Но только учти, я до ночи отсиживаться не собираюсь. Коли вскоре не уедут…

Договорить паренек не успел. Ведьмы, как будто услышали его ультиматум, по-быстренькому завершили дела и стали собираться в путь. Как только рыжеволосая пышногрудая бесстыдница затрясла в воздухе готовым письмом, давая чернилам просохнуть, ее подружки уже скрылись в карете, а тщедушный кучер в огромной шляпе вновь оказался на козлах. Затем рыжеволосая ведьма, а может, колдун (Дитрих был до конца не уверен в своем заключении) подошла к дереву и ловко приколола листок бумаги к стволу откуда-то появившимся у нее в руке ножом. Подгоняемая выкриками своих нетерпеливых подруг, красавица быстренько добежала до кареты и скрылась внутри. В следующий миг кучер уже щелкнул хлыстом, и лошади шустро рванулись с места. Всего через несколько секунд экипаж скрылся в лесу, а разбойники наконец-то смогли покинуть укрытие.

Дитрих поднялся и тут же ощутил боль в коленях, ступнях, икрах, пояснице – одним словом, во всей нижней части тела. Это были последствия долгого сидения в засаде. Еще не успел Гангрубер и шага ступить в сторону деревца, к которому была приколота трепыхавшаяся на ветру записка, как его прыткий напарник уже оказался там и читал оставленное странной компанией послание. Как ни странно, но обычно любящий побалагурить и поязвить Марк на этот раз воздержался от остроумных комментариев. Когда же он дочитал до конца, то его веснушчатое, вечно жизнерадостное и почти всегда улыбающееся лицо было белее листа бумаги.

– Ну, что там? – заподозрил неладное Дитрих.

– На, сам глянь! – ответил юноша, протягивая товарищу слегка помятый листок, отнюдь не слегка дрожащей рукой. – Оно… оно адресовано тебе!

Слова Марка поразили и немного напугали Гангрубера, но совсем не застали его врасплох. Коль в графство пожаловали столь самобытные личности непонятно какого пола, то следовало быть готовым ко всему. Желая немного успокоить и подбодрить чуток напуганного и сильно обескураженного напарника, Дитрих широко улыбнулся, беря листок из его рук.

– А вот и оно, долгожданное признание ограбленных масс! Гордись, мы теперь знаменитостями стали. Надо бы тебе кафтанчик новенький справить, не дело герою, о котором слава по всему королевству идет, в рванье ходить! Да и с девицами впредь поразборчивей быть придется, только с отпрысками почтенных семейств шашни крутить! Мы теперь люди солидные, со статусом и положением, а их блюстить надоть, в грязь не ронять и на сеновал кого попало не таскать! – удачно отшутился разбойник, подняв настроение растерянно моргавшему глазищами другу, а затем развернул суливший, по всей видимости, лишь неприятности листок.

«Наипочтеннейший господин Гангрубер!

Мы наслышаны о Ваших деяниях от Вашего СТАРОГО приятеля, с которым Вы последний раз виделись примерно три года назад, невдалеке от геркано-филанийской границы. Просим прощения, но по причинам, понятным, надеемся, и Вам, избегаем имен. К сожалению, не знаем точного места Вашего нахождения, поэтому уже написали несколько подобных писем и развесили их по дорогам графства Дюар, в котором Вы, согласно нашим сведениям, в настоящее время изволите промышлять. У нас отнюдь не праздный интерес к Вашей, бесспорно, выдающейся персоне, а весьма конкретное и, уверены, прибыльное дело. Надеемся, Вы найдете время выслушать наше предложение. Ждем Вас ближайшие три ночи в самом уютном и, на ваш взгляд, изысканном местечке Мелингдорма, где собираются люди, подобные Вам.

В предвкушении скорой встречи,

доброжелатели».

– Что скажешь? – с тревогой во взоре и голосе спросил Марк, убедившись, что Дитрих дочитал письмо до конца.

– А что тут сказать? Все и так ясно… – пожал плечами Гангрубер, скомкав листок и засунув его за пазуху, чтобы впоследствии использовать для разведения костра. – Дельце какое-то ведьмочки замыслили, вот и ищут мужичка-дурачка, чтоб всю грязную работу за них сделал. Видать, и с разбойным людом впервой связываются, вот даже кабак открыто назвать побоялись, хоть и ежу понятно, что это «Рев вепря», самый надежный из всех воровских притонов.

– Я не о том, – уточнил Марк. – Встречаться-то с ведьмами думаешь? И что это за знакомый такой, на которого они ссылаются?

– Вот уж понятия не имею! Три года назад меня жизнь со многими людишками сталкивала, причем как раз вблизи геркано-филанийской границы… по обе стороны тогда промышлял! – изобразил недоумение Гангрубер, на самом деле очень недовольный тем, что приходится врать полностью доверявшему ему пареньку. Он точно знал, на кого именно ссылалась компания, и уже начинал догадываться, из кого именно она состоит. – Что же касаемо встречи, так нам все равно в Мелингдорм идти, кое-чем закупиться надо… Там уж как выйдет. Настроение будет, в кабак зайду, бред ведьминский, так уж и быть, послушаю… Но сперва мы с тобой на стоянку двинем, всхрапнем для услады сонных очей да в желудки пару кусков мяса закинем, а то мой разнылся, зараза! Ну, что застыл?! Пошли, топай-топай молодецкими ножками!

Не дав юноше опомниться и замучить себя вопросами, Дитрих развернулся и пошел в лес, не оставляя дружку иного выбора, как пойти следом. К своему глубочайшему сожалению, Дитрих Гангрубер был вынужден признать, что за три года скитаний по герканским лесам окончательно одичал и разучился убедительно врать. Не таким уж и простачком был Марк, чтобы ему поверить, но все равно следом пошел и дальнейшими расспросами не докучал.

Глава 2

Кровавые следы

«Коли утро не задалось, то и денек выдастся не из лучших!» – в который раз Дитрих убедился, что эта народная мудрость не врет, и что беда никогда не ходит одна. Она прогуливается только под ручку со своими подружками, с такими же вредными, как и она, любительницами поизмываться над смертельно уставшим и готовым душу продать за подушку человеком.

До тайной стоянки посреди леса в тот день разбойникам добраться не удалось, так что мечты о плотном обеде с приятным сном так и остались мечтами, манящими и, увы, несбыточными. Когда Дитрих с Марком уже прошли добрую треть пути, замыкавший молчаливую процессию паренек вдруг зашмыгал носом, да так громко и протяжно, что Гангрубер даже испугался. Ему показалось, что напарник всерьез простыл и что завтра, а быть может, и в ближайшие дни, ему придется без него идти на дело да и в город в одиночку податься. Однако отнюдь не насморк стал причиной громких носовых звуков, в этом Дитрих убедился, как только еще раз дунул ветерок, донесший и до его ноздрей неприятный запах гари. Невдалеке, шагах в двухстах – двухстах пятидесяти к северо-востоку от того места, где они находились, что-то горело, притом не обычная древесина; к привычному запаху угольев примешивался еще какой-то, совсем незнакомый аромат.

Когда не просто часто бываешь в лесу, а живешь в нем пару лет, то знаешь каждый его закуток, каждую просеку, болотце или чащу. Оба разбойника тут же смекнули, откуда потягивает странный дымок и что могло стать причиной его возникновения. Маль-форнский тракт шел вдоль леса, но примерно в ста шагах от места, где они недавно сидели в засаде, у купеческой дороги имелось небольшое ответвление, петляющее узкой змейкой средь зеленых дубрав и выводящее в конечном итоге к Гендвику. Это была не обычная деревенька, а поселение лесорубов, вблизи которого ни они, ни другие разбойники очень не любили показываться. Бородатые и пахнущие, пожалуй, посильнее кабанов, мастера пилы и топора, мягко говоря, не питали теплых чувств к представителям лихого промысла, так что путь в деревушку разбойникам был заказан. На лесной дороге лиходеи появлялись, но редко, вдали от Гендвика и группками не менее дюжины. Те же, кто нарушал неписаные правила соседства с лесовиками, обычно в свои шайки не возвращались, точнее, возвращались лишь их отчаянные головы, но только после того, как дружки снимали их с шестов, воткнутых вдоль неказистой лесной дороги.

А странным дымком потягивало как раз от того места, где заросшая травою колея делала крутой поворот, огибая небольшой ручеек, и где на опушке частенько отдыхали головорезы Кривого после ночного дежурства на маль-форнском тракте. По этой, дальней от Гендвика, части лесного пути практически никто не ездил, разве что лесорубы возили обтесанные бревна в город, но это случалось довольно редко, не чаще раза в три месяца, так что в остальное время небольшие разбойничьи отряды, в основном из шайки Кривого, любили устраивать там стоянки.

– Проверим? – подал голос из-за спины Марк, наконец-то отшмыгав носом.

– Зачем? – спросил в свою очередь Дитрих, сам не понимая, почему остановился.

– Да так, – пожал плечами напарник, – интересно ж узнать, чем так смердит? К тому ж а вдруг будет чем поживиться…

– Ага, как бы те топором в лоб не поживиться! – недовольно проворчал Гангрубер, вспомнив последнюю встречу с лесорубами. – Не ровен час лесосеки бревна в город раньше повезли, а недотепы Кривого про то не прознали. Щас заявимся и попадем под раздачу! Нет, лучше уж в чужие дела не встревать, тем более с поножовщиной!

– Не-а, лесорубы с топорами хорошо управляются, зачем им ножи? Не их размерчик! – пошутил Марк, но затем, выйдя из-за спины напарника и встав перед ним, произнес весьма серьезно: – Хорошо, коли так! Мне прихвостней Кривого не жаль. А вот если дурни со становья ушли и костер за собой не затушили? Пока лишь слегка дымком потягивает, а что будет, если огонь дальше пойдет, если лес вспыхнет? Зверья мне жаль, да и…

– …и народу много лишнего в чащи пожалует: пожар тушить, а заодно и виновников искать, – продолжил за друга мысль Дитрих. – Нет, слуги графа да деревенщины с ними, конечно, олухи, нас ни за что не споймают, а вот на тайничок наш натолкнуться могут! Жаль мне добра, так что, считай, уговорил. Пошли, струйками бодрыми благое дело свершим: огонь затушим да зверье лесное спасем!

Тогда еще разбойники не знали, как во многом они были правы и в то же время как во многом ошибались. Они точно определили место возникновения лесного пожара и догадались о причастности к этой беде шайки Кривого, но ошиблись в главном, в самой причине, по которой разгорелся огонь. Ведь они не могли даже предположить, что экипаж, везущий странную компанию, не помчится прямиком в Мелингдорм, а свернет в лес и направится в Гендвик.

Двести пятьдесят шагов – не такое уж и большое расстояние. Это недолгий путь, который можно преодолеть за пять-десять минут, неспешно идя по дороге. Но если тебе приходится продираться сквозь лесную чащу да перебираться через глубокие овраги, кишащие гадюками или заполненные холодной, стоялой водой, то эти жалкие двести пятьдесят шагов превращаются в довольно долгое, утомительное и не всегда безопасное путешествие. На то, чтобы добраться до опустевшей бандитской стоянки, друзьям понадобилось примерно три четверти часа. Лесных бродяг дважды чуть не покусали встревоженные их появлением змеи, и чуть не задрал медведь, на которого они едва не наступили, не приметив такую громадину, спящую в густой, доходившей до пояса траве.

Если бы их предположение было верно, и в лесу действительно разгорался обычный пожар, вызванный недосмотром разбойников, то за это время огонь охватил бы чащу, и «бодрыми струйками» в борьбе с разгулявшейся стихией было бы уже не обойтись. Однако, по воле судеб, лесному несчастью не дано было свершиться. Объятый языками пламени предмет хоть и был большим, но находился в самом центре лесной поляны, вдали от зарослей кустов, деревьев и сухой травы, так что жадно пожиравшему древесину, кожу, краски и ткани огню просто не на что было более перекинуться. Возможно, это было всего лишь счастливое совпадение, а возможно, и благой умысел устроителей большого костра, желавших избавиться от улик своего преступления… но не ценою лесной трагедии.

Когда запыхавшиеся и изрядно надышавшиеся заполонившим округу дымом разбойники наконец-то добрались до места возникновения пожара, то их глазам предстала жуткая картина кровавого побоища. Дитрих уже давненько отвык от таких зрелищ, и ему вдруг стало не по себе, как будто кто-то покопался в его памяти и извлек из ее глубин наглядное свидетельство его прошлой, весьма жестокой и отнюдь не спокойной жизни. Что же касалось изумленно таращившегося Марка, то, скорее всего, подобное пареньку довелось видеть впервой. Лицо юноши побелело настолько, что веснушки на щеках и на лбу смотрелись как ярко-красная сыпь; крепко сжавшиеся губы слегка дрожали, а все тело трясло от озноба. Гангрубер всерьез обеспокоился состоянием паренька и на всякий случай даже отодвинулся от него подальше. Не привыкший видеть последствия столь зверской расправы, напарник мог в любой миг начать невольно освобождаться от съеденного.

В середине поляны, кстати, довольно далеко от заросшей травою колеи, догорали остатки перевернутой набок кареты. Огонь уже поглотил крышу, днище и борта с обивкой и теперь лениво, как набивший утробу обжора доедает последний кусок десерта, догладывал крепкие доски остова и защищенные железными пластинами колеса. По внешнему виду уже нельзя было определить, тот ли это экипаж, что разбойники повстречали на дороге, или нет, но Дитрих осмелился предположить, что это был именно он. Во-первых, других карет в тот день по дороге не проезжало, а во-вторых, ни у кого из мелингдормских вельмож не было такого большого, небывало роскошного по меркам удаленного графства экипажа. Размеры карет, сделанных мастерами из графства Дюар, были намного скромнее, поскольку местные дворяне были не столь богаты, не совершали долгих путешествий, а если и выбирались из поместья в другое поместье или в город, то только вдвоем или втроем.

Значительное удаление догоравших останков от колеи могло означать лишь одно. Экипаж подожгли не разбойники, которые, скорее всего, были застигнуты врасплох его внезапным появлением на поляне, а сами путники, почему-то пожелавшие после столкновения с шайкой продолжить путь пешком или верхом и не собиравшиеся оставлять экипаж отменной работы гнить в лесу. Кстати о разбойниках – их обезображенные, порубленные на части тела были разбросаны по всей поляне, и именно вид чудовищных рваных ран стал причиной плохого самочувствия Марка. Паренек хоть силился до последнего, но так и не сдержался: зажав обеими руками рот, поспешно удалился в чащу, откуда вскоре донеслись не оставляющие сомнений о его занятии звуки.

Умертвить человека можно по-разному, это касается не только способа убийства, но и степени его жестокости. Обычно в бою, тем более с превосходящими силами противника, мало кто тратит время на педантичное, постепенное расчленение тел и зверское потрошение внутренностей с последующим разбрасыванием их по всей округе. Всего одного точного укола или сильного рубящего удара достаточно, чтобы враг или умер, или окончательно выбыл из схватки. Напавшие же на разбойников (Дитрих так до конца и не был уверен, что это был именно тот экипаж и именно те мнимые дамочки) или были сумасшедшими, которым доставлял наслаждение вид бьющейся в предсмертной агонии, разрезаемой на куски еще живой плоти, либо вымещали на разбойниках былые обиды. Впрочем, нельзя было исключать, что таким зверским, устрашающим способом странники пытались передать Кривому послание-предупреждение, некое дикарское подобие благородного рыцарского заявления: «Иду на ВЫ!», сопровождаемое поднятием забрала.

Пока напарник тщательно удобрял кусты, Дитрих осторожно расхаживал по полю побоища, стараясь не наступить ни на багровые пятна впитавшейся в траву крови, ни на куски еще теплой, порой подергивающейся в механических конвульсиях плоти. Судя по количеству нарубленных фрагментов и разрубленных на части туловищ, трудно было сказать, сколько именно людей встретило смерть на этой поляне: дюжина, полторы или две. Попытка посчитать убитых по отрубленным головам тоже не увенчалась успехом. В глазах Гангрубера все сливалось. Перед ними простиралось одно сплошное багрово-зелено-коричневое пятно; безумный натюрморт из фрагментов тел, обагренной травы, кое-где все же сохранившей естественный цвет, и коры деревьев; ужасающее и в то же время приковывающее человеческий взор полотно, исполненное самим сатаной. К счастью, дым так глубоко проник в ноздри разбойника и так впитался в его одежду, что иных резких и, без сомнения, тошнотворных запахов Гангрубер просто не ощущал.

Примерно через пару минут на поляне вновь появился Марк. Опустошившего желудок паренька изрядно шатало, его кожа была по-прежнему бледной, а одурманенные видом бойни глаза то и дело закатывались. Однако молодой напарник Гангрубера нашел силы взять себя в руки и вернуться. Для человека, ни разу не бывавшего на войне, это был подвиг, настоящий, мужественный поступок, достойный восхищения и наивысших похвал. Нет, конечно, в разбойничьем ремесле без крови тоже частенько не обходится, и избалованные неженки не могут освоить в нем даже азы, не то чтобы достигнуть вершин мастерства. Неспособный убить лиходей либо сам становится жертвой, либо его изгоняют из шайки разочарованные дружки. Но не стоит забывать, кровь крови рознь! Далеко не каждый, кто способен убить, а затем посмотреть в глаза мертвецу, может выдержать вид искромсанного на куски тела. К такому можно привыкнуть, но не сразу… Дитрих очерствел очень давно, будучи еще солдатом. Он побывал в тех неприятных для мирного человека компаниях, где убийство такое же привычное дело, как прием пищи, а чужая кровь воспринимается всего лишь как очень вредная жидкость, липнущая к сапогам и портящая мечи, если ее, конечно, вовремя не оттереть.

– Как ты? – спросил Гангрубер, аккуратно перешагнув через один из обезображенных трупов и на несколько шагов приблизившись к напарнику.

– Обвыкся вроде, – простонал юноша, правда, не сразу, а вначале удобно опершись на незапачканное кровью и мелкими кусочками внутренностей деревцо. – Что… что здесь было-то?

– Не ясно, что ль? Бойня, обычная бойня! – хмыкнул Дитрих, продолжая свой путь. – Давай-ка выбираться отсюда, а то, не ровен час, дымок кто-нить еще учует и заявится. Не знаю, как ты, а я не желаю чужие грешки на свою и без того неправедную душонку брать…

– Грешки?! Ничего себе грешки! – громко возмутился Марк, видимо окончательно придя в себя и решив чуток повыступать. – Неужто это сбрендившие бабенки такую резню устроили?! Что-то не верится, да и не ведьмин то почерк!.. Колдуны с колдуньями чары накладывают да склянки всякие с зельями пакостными метать привычны, а тут мясник поработал, мясник с топорищем огромным! Не вишь, что ль, как ребят Кривого нашинковал?!

– Послушай, дружище, – прошептал Диртрих, приблизившись к напарнику, и, взяв его под руку, настойчиво потащил в лес. – Начнем с того, что ведьма ведьме рознь! Одна лишь глазками стрелять способна да портки соседям втихаря травками натирать, чтобы потом, значица, у обидчиков ейных все срамные места прели, зудели, пухли да чесались. Другая же настолько сильна, что даже инквизиция святая с нею не связывается: дружить не дружит, но без нужды крайней колдунью не тревожит…

– Ну, и зачем о том рассказываешь?! То и без тя знаю! – удивился Марк, не сопротивляясь тащившему его обратно в чащу напарнику, но и не проявляя должной прыти, чтобы быстрее покинуть поляну.

– А затем, дурья башка, чтоб ты копытами живее шевелил! – прошипел сквозь зубы Дитрих и сильно ткнул костяшками парню в бок. – Не слышишь, что ль, народище уже близко. Ладно, коль деревенщины набежали, а если графские люди иль, того хуже, олухи Кривого пожаловали? Хошь без вины виноватым стать и в святые попасть?! Я ж лично совсем не тороплюсь за чужие грехи на Небеса отправляться!

Гангрубер был прав. С дороги уже доносились голоса и конское ржание. Если бы их застали на месте побоища, то не стали бы разбираться, что да как… Крестьяне их повесили бы, предварительно перемолов все кости дубинками да истыкав бока вилами. Солдаты графа Дюар тоже вначале довели бы их до бессознательного состояния при помощи кованых подошв сапог, конских копыт да цепов, а затем отвезли бы в город, где, погноив в сыром подземелье месяцок-другой да изведя изощренными пытками, в конце концов милосердно казнили бы. Что придумали бы озверевшие головорезы из шайки Кривого, товарищи не знали… Об этом парочке разбойников было даже страшно подумать.

К счастью, Марк не был тугодумом-упрямцем, а приближение к месту лесного побоища людей придало ему сил, да столько, что вначале волокущий его за собой Гангрубер теперь едва поспевал за шустро рванувшимся с места и помчавшимся сквозь заросли, не хуже матерого лося, пареньком.

Мысль о нависшей над их головами угрозе лютой расправы заставила парочку разбойников свершить почти невозможное. Всего за четверть часа они преодолели путь, который до этого прошли за целых три четверти, и вновь оказались на том месте, где чуткий нос Марка впервые унюхал проклятый дымок.

– Довольно, здесь они нас уже не найдут, – выпалил Марк на одном дыхании и как подкошенный рухнул в густую траву.

– Искать даже не станут, – уточнил Дитрих, присаживаясь на гнилой пенек и стаскивая с плеч мокрую от пота кожанку. – Сначала твое дело продолжат и дружной толпой кусты оросят. Посколь жрачки в их животах поболее твоего будет, то раньше чем за четверть часа не управятся. Затем, конечно, обрыщут ближайшие овраги, но далее не сунутся. Трусоват народец пошел! Кому ж охота по чаще слоняться, когда в лесу такое зверство творится?! Отправятся в деревни да в город за подмогой, так что, видать, на роду нам написано в Мелингдорм быстрее податься.

– Это еще почему? – Паренек удивился настолько, что даже перевернулся на спину и нашел в себе силы слегка приподняться на локтях.

– А потому, что к вечеру, несмышленыш, вся городская стража, вся графская рать да сотня-другая упившихся в стельку мужичков именно здеся, в лесу, обитать будут! – заявил Дитрих, снова натягивая на себя тяжелую и липкую от пота куртку. Комары, слепни и прочие мелкие мошки доставляли его мускулистой спине куда больше неприятных ощущений, чем пристающая к телу, мокрая и неприятно пахнущая кожаная броня. – Полна поляна человечьего фарша! Ты что?! Тут без масштабного рейда никак господа хорошие не обойдутся! Поди и парочку святош с собою притащат на случай, если это богомерзкая тварь из преисподней вырвалась и в леске нашем поселиться вздумала…

Насчет вооруженного рейда Гангрубер говорил серьезно, но, когда упомянул о служителях святой инквизиции, в его голосе появились смешливые нотки. Похоже, старший из разбойников не очень верил проповедям святых отцов о многовековой борьбе Добра со Злом и об ужасных чудовищах – порождениях Тьмы, порою вырывающихся из преисподней, чтобы истребить всех встречающихся им на пути представителей рода человеческого. Старший не верил, а младший хоть и всецело ему доверял, но все-таки оставлял за собой право на некоторое сомнение.

– И все ж, не ведьминых то рук дело! Не слышал я что-то про чары, которые дюжину топоров разом бы призывали. Чтобы те из ниоткуда, из воздуха взявшись, сами собой летали бы и врагов на куски крушили, да еще так быстро! Это ж точно ведьминский экипаж на поляне догорал, времечка мало прошло, а значица, расправа быстрой была, – вполне логично, хотя во многом поверхностно рассуждал Марк. – Это ж выходит, пока мы с тобой к стоянке леском шли, кто-то и ребят Кривого упокоил, и ведьм поджечь в их же карете успел. Такое только большому отряду под силу или чудовищу ужасному! Зачем солдатам над телами мертвяков издеваться?! Проку-то в том?! Люди на бессмысленное зверство не способны! Самое большее, головы разбойникам поотрубали бы, чтоб господину своему показать, и на том успокоился бы служивый люд. Вот и выходит, как ни крути, что без вмешательства нечестивых сил здеся не обошлось!

«Эх, малыш, малыш, как мало ты еще знаешь и о чарах ведьминых, и о жизни, и о тех мерзостях, на которые люди лишь ради забавы способны!» – думал Дитрих, слушая наивные умозаключения напарника. Гангрубер специально опустил голову, якобы внимательно рассматривая недавно появившуюся на сапоге трещину, чтобы не оскорблять друга улыбкой. Он чувствовал себя мудрым ученым мужем, вынужденным слушать жалкий, несвязный лепет не выучившего урок школяра. Он ощущал себя покрытым сединами и отягощенным житейским опытом старцем, смеющимся глубоко в душе над наивным, только начинающим познавать себя и окружающий мир юнцом, бойко излагавшим свою детскую теорию построения мироздания и, конечно же, желавшим получить его авторитетное одобрение. Трудно, ужасно трудно оставаться серьезным, когда приходится выслушивать явную ахинею, но еще труднее при этом скупо кивать и делать вид, что ты согласен с каждым словом.

Теперь Дитрих был абсолютно уверен в том, что именно произошло на поляне, но не собирался излагать свою версию юному другу. Зачем пугать близкого человека вестью о грозящей беде, которая, вполне вероятно, благополучно пройдет стороной? Зачем посвящать в тайну, без которой намного проще живется и куда легче дышится? Люди могут быть счастливы лишь тогда, когда не задумываются над скоротечностью и хрупкостью их бренной плоти. Марк Винвер, бесспорно, был человеком; не совсем обычным, одаренным чудесными способностями, но все же человеком. Он думал как человек, имел типичные для человеческого рода желания и ощущал себя полноценной и полноправной частью людской общности. Правда, которую знал Дитрих, могла его горько разочаровать, а в дальнейшем очень навредить.

То, что произошло на поляне, ничего общего с нападением адского чудовища не имело и виделось Гангруберу до банальности просто. Троица путешественников, которые только прикидывались дамами (Дитрих уже перестал сомневаться в своем смелом предположении), и кучер не были вовсе людьми, а являлись такими же существами, как и он сам. Вряд ли у них имелись какие-то дела в поселении лесорубов, куда вела дорога. Скорее всего, они заехали в лес только ради того, чтобы избавиться от опостылевших платьев, чужих личин и чересчур приметного экипажа с гербом. В таком иллюзорном маскараде хорошо пересекать границы и ездить по людным дорогам, где через каждые десять миль встречаются то кордоны, то конные патрули. Конечно же, никто из солдат и даже офицеров не осмелился остановить экипаж, принадлежащий знатному вельможе, да и самих благородных дам блюстители порядка не только не досматривают, но и стараются не докучать им расспросами. Для посещения же Мелингдорма странникам нужно было где-то принять настоящее, мужское обличье. Именно с этой целью они и углубились в лес, не предполагая, что натолкнутся на разбойников.

Неизвестно, сколько из четверых чужаков владели магией, но рубаками они все были отменными и на хорошее оружие не скупились. Пока Марк «веселился в кустах», Дитрих отнюдь не ради праздного любопытства расхаживал среди мертвых тел. Он осматривал место схватки и пришел к неутешительным выводам. Тела порубили на мелкие части совсем не топорами, как это предположил Марк. Здесь явно поработали мечи, причем клинки, выкованные не из плохонькой герканской стали и не маль-форнскими мастерами. В бой с отрядом разбойников вступили все четверо, причем один из бойцов был левшой, а другой предпочитал биться сразу двумя мечами. Стиль третьего нападавшего можно было назвать традиционным: в правой руке меч, в левой кинжал. А вот четвертый член странствующей компании был личностью неординарной. Похоже, он сражался двумя кинжалами, более защищался, нежели нападал, но зато активно перемещался по поляне, как будто отбегая от врагов. Возможно, это и был маг, предпочитавший читать заклинания, нежели использовать холодную сталь по ее прямому назначению.

Побоище было скоротечным. Потратив на истребление врагов не более нескольких минут, четверка убийц занялась тем, ради чего, собственно, и заехала подальше в лесок. По-быстрому отдышавшись, переодевшись и скинув с себя иллюзорное обличье дамочек, незнакомцы оседлали лошадей и покинули место ристалища. Дитрих почти сразу приметил отчетливые следы копыт, ведущие обратно к маль-форнскому тракту.

В общем и целом картина произошедшего была ясна. Оставалось только понять, зачем ищущие с ним встречи чужаки подожгли карету и надругались над трупами? Ведь большинство страшных рубящих ран было нанесено, когда разбойники были уже мертвы. Заговорщики (Дитрих чувствовал, что незнакомцы затевали что-то неладное и масштабное) явно решили использовать случай себе на благо и привлечь к небольшой стычке в лесу чье-то внимание. Вот только чье: церкви, графа, суеверных крестьян или его, находившегося, по их расчетам, где-то поблизости? Ответить на этот вопрос было невозможно, но зато его можно было задать при личной встрече, которую теперь желали в равной степени обе стороны. Гангрубер всерьез опасался, что если он проигнорирует приглашение, то компания чужаков натворит что-то еще, не столь безобидное, как кровавая расправа над лесными душегубами.

– Пожалуй, ты прав! Без твари богомерзкой дело не обошлось, – стерев с губ усмешку и придав лицу самое что ни на есть серьезное выражение, Дитрих оторвался от созерцания подошвы сапога и посмотрел напарнику в глаза. – Однако женских трупов в дорогих платьях мы не видели. Кровавое месиво состояло исключительно из нарезки мужских тел, которые при жизни ходили в рваных и ржавых обносках, ради смеха называемых доспехами. Да и лошадки, которые карету везли, куда-то ускакали…

– Хошь сказать, ведьмочки сбегли?

– Сбежали, – поправил дружка Гангрубер, – притом, не задрав платья, в лесок драпанули, а, как подобает особам благородного происхождения, чинно и важно отъехали верхом… Я следы на дороге видел! – добавил в конце разбойник, заметив выражение недоверия на лице компаньона.

– Так что ж выходит, чудовище лесное и колдуньи заодно?! – истолковал услышанное по-своему Марк. – Ясно дело, нечестивец нечестивца не тронет! А может… может, именно они кровожадную тварь и призвали?!

«Ага, десятирукого великана с мечами да кинжалами в каждой руке, пышущего огнем из всех возможных мест!» – рассмеялся про себя над нелепым предположением Гангрубер, но внешне своего настроения не показал, по-прежнему остался задумчив, серьезен и спокоен.

– К чему гадать? Вот встречусь с ними и расспрошу, как там оно было и чем им охламоны Кривого не угодили, что это зверушка их так измельчила?

– Ты что, взаправду к ведьмам пойдешь? – Лицо юноши не выражало испуга, но зато на нем как будто было написано: «Какой же ты, дружище, дурак!»

– А чего не сходить-то, раз прекрасные дамы так настойчиво зазывают? – на этот раз Гангрубер позволил себе рассмеяться. По этому поводу можно было не сдерживаться.

– Как знаешь, но только не надейся, что одного отпущу. С тобой пойду! – твердо заявил Марк, и интонация его голоса не допускала пререканий.

– Нет, – покачал Дитрих головою в ответ, – ты со мной не пойдешь, я тебя понесу!

Как ни странно, но странное и вроде бы абсолютно абсурдное заявление старшего товарища не только не удивило, но и успокоило паренька. Его веснушчатое, уже не такое бледное, как недавно, лицо расплылось в широкой улыбке, а прищуренные глазки игриво заморгали, давая другу понять, что их хозяин понял его затею и полностью ее одобряет.

* * *

К сожалению, так уж устроен мир, что все никогда не бывает хорошо, а если капризная госпожа Удача вдруг вздумала кому-то кокетливо улыбнуться, то ее дальние родственнички из многочисленного семейства невзгод непременно возьмут счастливчика на заметку и вскоре нанесут ему визит, причем сразу всей шумной компанией.

Солдат семнадцатого отряда фестшутца кутался в плащ, то и дело шмыгал раскрасневшимся на холоде носом и с опаской озирался по сторонам, нервно реагируя на каждый новый звук, будь то вой ветра или обычный шорох, донесшийся откуда-то снизу, из спящего города. Прошедший день порадовал служивого и прекрасной погодой, и отличными новостями. Он был солнечным, теплым, вселяющим в истосковавшуюся по хорошему душу желание жить. С самого утра солдат крупно выиграл в карты, затем неожиданно получил приятное известие о скором производстве его в капралы, но все это были мелочи… настоящая награда Судьбы ждала его впереди и настигла героя где-то в районе знойного полудня. Строптивая красавица, за которой он тщетно ухаживал вот уже два месяца, наконец-то решила сменить гнев на милость и осчастливить доблестного воина из городского гарнизона своим вниманием. Потихоньку покинув казарму, солдат поспешил к желанной красавице и на шесть часов окунулся в сладостный мир упоительного счастья. С чувством, что жизнь хороша, и с твердой убежденностью, что он не зря появился на белый свет, воин вернулся на службу и, к своему искреннему недоумению, обнаружил, что удачный день уже прошел, а заступивший на вахту вечер приготовил любимчику фортуны несколько неприятных сюрпризов.

За время его отсутствия выигранные деньги бесследно пропали из солдатского сундука, а сговорившиеся сослуживцы многозначительно хранили молчание, не желая выдавать вора. Попытки добиться правды привели лишь к появлению синяков на лице и боли в помятых ребрах. Подобное происшествие, конечно же, испортило настроение солдату, но худшее ждало его впереди…

На вечерней поверке оказалось, что его самовольная отлучка из казармы не осталась незамеченной. Кто-то донес офицеру, и тот назначил виновному самое страшное, самое изощренное и жестокое наказание, по сравнению с которым порка розгами иль кнутом кажется лишь легким, укрепляющим мышцы пошлепыванием. Его назначили нести караул в ночь, да еще на «чертовой башне»; в проклятом месте, где частенько творились странные дела и пропадали люди. Одни караульные ни с того ни с сего засыпали на посту, а поутру абсолютно ничего не помнили, но обнаруживали на теле бесовские отметины в основном в виде здоровенных шишек на макушке или тонкой полоски на шее, весьма похожей на следы удавки. Других солдат, несших вахту, находили лишь через несколько дней, когда они всплывали из глубин крепостного рва. А бывало и так, что солдаты просто бесследно исчезали, причем даже не прихватив с собой оружия.

Сколько священнослужители ни читали молитв, освящая отдаленную башню, а толку не было никакого. Караульные пропадали не каждую ночь, но пару раз в месяц такое случалось. В городе же шептались, что в проклятую башню время от времени жалует черт со своей похотливой подружкой. Там нечестивцы резвятся, творя разные пакости, а захваченных в плен солдат заставляют смотреть на это мерзкое действо или даже принимать участие в грязных потехах. Тех же, чья вера сильна и чья душа противится мерзким чарам, парочка из преисподней сталкивает со стены, каждый раз азартно споря, разобьет ли несчастный голову о камни или утонет в мутной, стоялой воде рва.

Неизвестно, какой глупец распускал такие нелепые байки, но солдаты мелингдормского гарнизона им все же верили и весьма неохотно заступали в ночной караул на проклятую башню. В основном этот пост в ночное время служил наказанием за серьезные дисциплинарные проступки. Отстоявшим в дурном месте положенный срок даровалось прощение строгого офицера; отказавшихся же нести караул ждал трибунал, разжалование и, как следствие, пожизненная каторга. В герканской армии блюлась железная дисциплина, и любое, даже самое малое нарушение приказа каралось с особой жестокостью.

Плотнее закутавшись в плащ, едва защищавший от стылого ветра, солдат снял перчатки и принялся растирать нос и щеки, которых из-за холода уже почти не чувствовал. Судьба не делает даров, она, как прозорливый ростовщик, сначала отпускает товар в долг, а затем взимает двойную плату. Назначение в караул на «чертову башню» выравняло чашу весов, с лихвой покрыв приятные сюрпризы, преподнесенные днем солдату, но торговля не бывает без прибыли, с облагодетельствованного стража крепости требовалось получить еще и проценты.

Солнечный, теплый день сменился ненастной ночью. Дождя, к счастью, не было, да и неполная луна прекрасно освещала округу, но резко похолодало, и сильный северо-западный ветер пробирал до костей. При каждом новом его порыве стоявшему на смотровой площадке башни караульному казалось, что или его вот-вот сдует вниз, или неприятно покалывающее грудь сердце не выдержит стужи и остановится. До смены вахты было еще далеко. Он заступил на пост всего с полчаса назад, а значит, морозиться оставалось еще более часа. Солдат завидовал своему товарищу по несчастью, который, пока сам он мерз, нежился в тепле дежурного помещения башни, расположенного двумя ярусами ниже. Счастливчик-напарник сладко спал, самозабвенно пуская на засаленную подушку пузыри, а он страдал, пытаясь считать минуты, оставшиеся до окончания проклятой смены, но постоянно сбивался и от этого злился.

Холод с ветром изводили, мучили несчастного солдата, как заправские палачи, знавшие толк в своем деле. Они словно заставляли стража бросить пост и поспешить вниз, из стылого ада смотровой площадки в натопленный рай внутренних помещений. Часовой уже давненько потерял бдительность и лишь изредка бросал мимолетный взор на заунывный, неизменный пейзаж, простиравшийся по внешнюю сторону городской стены.

Обычно ночью не было видно ни зги! Часовые на башнях частенько жаловались начальству, что не могут рассмотреть ничего, кроме мутных вод рва да верхней части стены, но в ту ночь луна светила особенно ярко, предоставляя стражу возможность узреть даже темный массив леса, начинавшегося шагах в трехстах от границы городского укрепления. Вид огромной, черной пустоши навевал днем грусть и тоску, а ночью угнетал и пугал. И лишь деревья, растущие на опушке леса, вносили какое-то разнообразие в мрачную картину пустой карантинной зоны или «кладбища», как ее называли между собой солдаты.

Ветераны из семнадцатого отряда фестщутца рассказывали, что когда-то лес доходил чуть ли не до самого рва, но вернувшийся из Маль-Форна и решивший провести старость в своих владениях граф Отто Рубар ванг Дюар приказал лесорубам вырубить лес под корень, а затем выжег траву и заставил горожан засыпать землю какой-то едкой гадостью, специально изготовленной для него в огромных количествах ученым мужем, приехавшим в Мелингдорм из столицы. С тех пор вокруг рва ничего не росло. Вот уже десять лет часовые на башнях легко просматривали округу, а у врагов отставного корд-маршала герканской армии ванг Дюара не было ни единого шанса незаметно подвести к стене города войска.

В очередной раз мельком взглянув на мертвую землю, и на самом деле походившую на кладбище, солдат уж совсем вознамерился перейти на противоположную сторону смотровой площадки, где почему-то было чуток потеплей, да и меньше дуло. Однако то, что он вдруг увидел, вмиг заставило служивого позабыть о телесных страданиях. В лунном свете было отлично видно, как со стороны леса по пустоши быстро бежали две черные как смоль и вроде бы совершенно голые фигуры. Людьми злоумышленников было трудно назвать, поскольку на их вжатых в плечи и поэтому как будто лишенных шей головах красовались ветвистые рога, а пониже спин трепыхались на ветру настоящие, длиннющие хвосты с пушистыми кончиками.

«О Небеса! Это же нечисть… черти!» – ужаснулся солдат фестшутца, которого еще сильнее затрясло, но уже не от холода, а от леденящего сердце страха.

Длинные волосы одного из нечестивцев развевались, подобно армейскому стягу, мелкие кудряшки другого едва дрожали. За спинами чертей болтались какие-то узелки, которые часовой вначале принял за огромные, бугристые горбы. Парочка из преисподней направлялась, конечно же, ко рву, но бежала не напрямик, а как-то странно: то, низко припадая к земле, то, петляя по мертвому полю. Возможно, прислужникам Тьмы было трудно передвигаться по лишенной растительности, уже несколько раз окропленной святою водою земле, а возможно, они просто такими маневрами мешали часовым на башнях прицелиться.

Солдат не знал, способен ли обычный арбалетный болт причинить чёрту вред, но поскольку нечестивцы явно опасались быстро летящих и мерзко жужжащих в воздухе снарядов, то грех было не нажать на спусковой механизм. Вскинув арбалет, часовой прицелился, метясь в вырвавшегося немного вперед и приблизившегося уже на сотню шагов ко рву длинноволосого черта. Стылый ветер слепил слезящиеся глаза, а померзшие руки ходили ходуном, и поэтому, когда указательный палец солдата наконец-то сумел надавить на спусковой рычаг, оружие сильно тряхнуло… и оно чуть не вырвалось из дрожащих рук. С третьей попытки болт полетел совсем не туда, куда стрелок задумывал, но, по счастливой случайности, все-таки настиг жертву. Длинноволосый черт даже не испугался, даже не дернулся в сторону, как будто почуял, что смертоносный снаряд пронесется мимо него. А вот второй, немного поотставший и чуток прихрамывающий на бегу нечестивец оказался не настолько удачлив и прозорлив. По всей видимости, не заметив несущегося в его сторону болта, он в ненужный момент принял влево и тут же упал, став случайной жертвой сложившихся не в его пользу обстоятельств. Правда, уже в следующий миг подраненный черт резво вскочил и, прижимая косматой лапищей покалеченную левую ногу, продолжил бег к крепостному рву. Теперь враг рода человеческого прихрамывал на обе ноги, отчего его перемещение больше походило на подскакивание необузданной кобылы, пытающейся сбросить со спины седока, а заодно, одновременно хвостом и гривой, отбиться от назойливых слепней.

Длинноволосый черт не остался безучастным к судьбе дружка по адским котелкам да сковородкам. Бежать отстающему он не помог, но зато резко остановился и пригрозил стрелку высоко поднятым над рогатой головой кулаком. Ветер гудел в ушах поспешно перезаряжавшего арбалет солдата, и он не услышал, что именно выкрикнул нечестивец, но ему послышалось, что это была довольно банальная, но от этого не менее страшная угроза: «С зада шкуру спущу!»

Руки часового, как назло, задрожали пуще прежнего, и зловредный болт, выскользнув из ложбинки, упал в темноту под ногами. На пару секунд часовой впал в замешательство, не зная, что ему делать: искать пропажу вслепую, шаря рукой по холодным камням, достать новый болт или, позабыв о стрельбе, затрубить в рог? Подать сигнал тревоги казалось солдату самым лучшим и простым решением, ведь бороться в одиночку с чертями ему не хотелось. Однако устав караульной службы фестшутца строго-настрого запрещал поднимать гарнизон по тревоге при появлении группы нарушителей численностью менее троих. Часовые были обязаны расправляться с мелкими группками нарушителей сами, конечно, если те не вооружены луками, арбалетами, пращами или иными видами оружия дальнего боя. Замеченным с башни злоумышленникам все равно некуда было деться, поскольку, переплыв ров (до которого еще следовало добраться), им пришлось бы карабкаться по высокой, отвесной, хорошо просматриваемой и простреливаемой с башен стене. Только слепой иль криворукий страж стены (каких в фестшутце не держали) не смог бы продырявить парочку сумасбродов, собравшихся тайно, под покровом ночи пробраться в город. Устав однозначно предписывал часовому расправиться с подобной парочкой самому, а о чертях и прочих нечестивцах в святом для солдата писании даже не упоминалось, так что стрелок решил продолжить стрельбу и потянулся за новым болтом.

Вот только когда оружие снова было готово к бою, стрелять-то оказалось не в кого. Грозивший ему кулаком черт бесследно исчез в темноте, а допрыгавший до рва подранок спрыгнул в воду. Сколько часовой ни следил за гладкой поверхностью водоема, но так и не приметил, чтобы над ней хотя бы на долю секунды показалась рогатая голова. Страж так и не понял, куда же запропастились богомерзкие нечестивцы. Ему, конечно же, было страшно, но в то же время напуганную душу грела мысль, что поскольку черти летать, по всей видимости, не умели, то он находится в безопасности. Незаметно по стене им не подняться, а изо рва внутрь крепости никак не попасть. Хоть именно под проклятой башней находился сток городских коллекторов, но через перекрывавшую подводное отверстие стальную решетку не смог бы проплыть не только человек, но и средних размеров рыба. Прутья преграды были крепки да и располагались один от другого на расстоянии в мизинец младенца.

Постепенно страх прошел, а вслед за ним отпустила и дрожь в членах. В течение нескольких минут ничего не происходило, и перепуганный, но все же храбро встретивший врага солдат позволил себе забыть о происшествии. Его жизнь была уже вне опасности, получившие достойный отпор черти наверняка поспешили трусливо сбежать в преисподнюю. К тому же все равно ни дежурному офицеру, ни сослуживцам о случившемся не рассказать. Башня пользовалась дурной славой, и ему, скорее всего, поверили бы, не сочли бы брехуном, но что проку в пустой болтовне? Уж если мудрым священникам не удавалось воспрепятствовать появлению нечестивцев, то что могли поделать со служителями сатаны они, простые солдаты, не знавшие ни чудотворных молитв, ни священных таинств, а умеющие только колоть, рубить да стрелять?

Какое-то время еще понаблюдав за стеной и за рвом, часовой окончательно успокоился и наконец-то осуществил то, о чем так долго мечтал и в чем так сильно нуждалось его озябшее тело. Он перешел на другую сторону смотровой площадки и, опершись спиной о не столь, как все остальные, холодный зубец, попытался хоть немного согреться, а может, даже подремать. Однако мечтам не суждено было сбыться. Едва слезящиеся глаза закрылись, как солдату вновь стало не по себе и страхи мгновенно вернулись. Нет, он ничего не услышал… никаких посторонних звуков, кроме мерного завывания ветра, но все же часовой почувствовал, можно сказать, ощутил нутром чужое присутствие рядом.

Не успел служивый и веки поднять, как на его защищенную шлемом голову обрушился сильный удар, как будто на него сверху свалился огромный валун. Бедолагу буквально впечатало в каменный пол, а в мгновенно охваченной нестерпимой болью голове возникло ощущение, что кто-то сорвал верхнюю часть черепа и теперь усердно перемешивает его мозги ложкой. Впрочем, мучиться караульному пришлось недолго, уже в следующий миг наступило желанное забытье, на время избавившее его от страданий.

Глава 3

Ночные гости Мелингдорма

Жители столицы обычно имеют весьма смутное представление о том, как протекает жизнь в других городах, даже в находящихся совсем неподалеку. Некоторые искренне полагают, что отличий вообще никаких нет, и даже не подозревают, как глубоко заблуждаются. Большая же часть столичного люда считает, что за пределами крепостной стены главного города королевства царят голод, нищета, произвол с беззаконием и полнейшая разруха. Если, к примеру, спросить гражданина герканского Маль-Форна, как ему видится какой-нибудь провинциальный городок, хотя бы тот же самый Мелингдорм, то его честный ответ поразил и рассмешил бы до слез любого жителя графства Дюар. Сперва почтенный гражданин столицы долго бы морщил лоб, пытаясь припомнить, где же находится это невзрачное захолустье, в котором он сам никогда не бывал, но когда-то о нем что-то краем уха слышал. Затем, неуверенно пролепетав, что городишко расположен примерно посредине пути к шеварийской границе, то есть в двух-трех днях езды на северо-запад, и, так и не вспомнив названия графства, испытуемый примется рисовать мрачную картину провинциального быта. Разбитые дороги, повсюду грязь и нечистоты. Обветшалые дома с перекошенными, прогнившими заборами, построенные еще при деде или прадеде нынешнего короля. Свиньи и прочий домашний скот пасутся прямо посреди главной городской площади. Полуразвалившаяся крепость с огромными выбоинами в стенах, кое-как заваленными досками и всяким бесформенным хламом, ну и обязательно со скрипучими, не открывающимися более чем наполовину городскими воротами.

Не более лестного мнения мальфорнцы и о жителях герканской глубинки. Тамошние простолюдины представляются им жалкими оборванцами в ветхом тряпье, которые больше мычат, чем говорят, ходят чуть ли не на четвереньках и которым самое место на поле или в лесу. Провинциальная же знать видится грубыми, косматыми, неотесанными мужланами, не имеющими представлений о чести, достоинстве, о прекрасном, и из скупости, а также из-за простейшего непонимания необходимости следовать моде донашивающими одежды из дедовских сундуков. Местные чины – просто жалкие ничтожества, готовые за медный грош продать все, что угодно. Городская стража – ленивые, опустившиеся, вечно пьяные увальни, неспособные даже удержать меча в руках. Захолустные красавицы – простушки с дурным вкусом и полнейшим отсутствием хоть каких-нибудь манер.

Но на самом деле главный и единственный город графства Дюар не имел ничего общего с этой мрачной картиной упадка и деградации, хотя до столичного великолепия ему было точно так же далеко, как состоянию Его Сиятельства Отто Рубара ванг Дюара до казны Его Величества Герканского Короля. Мелингдормцы были тоже совершенно иными людьми, и во многом это являлось заслугой старого графа Дюара, не только заботящегося о собственной славе и благополучии, но и не забывавшего о вассалах, служивших ему верой и правдой.

Стены города были высоки, крепки и неприступны для войск тех, кого старый граф Дюар видел в числе своих заклятых врагов. Конечно, если Геркания вступила бы в войну и север великого королевства оказался бы под пятой иноземных захватчиков, то рано или поздно Мелингдорм (как, впрочем, и любая иная крепость) пал бы под натиском регулярного воинства противника, обученного брать фортификационные сооружения по всем правилам воинского искусства… с подкопами, с обстрелами из мечущих в небеса огромные камни катапульт и отравлением диверсантами городских колодцев. Однако, по меркам мирного времени, Мелингдорм-фест являлся неприступной твердыней, надежно защищавшей покой горожан от набегов крупных шаек разбойников и отрядов головорезов-наемников, нет-нет да и подсылаемых в отдаленное графство могущественными недоброжелателями бывшего полководца.

Не поскупился знавший толк в воинском деле вельможа и на содержание в городе королевского войска. Примерно третья часть годового дохода графа отходила герканской казне, но зато неприступность крепостного рубежа, а значит, и спокойствие горожан, охраняли не кое-как обученные держать пики в руках увальни из мастерового ополчения, а довольно многочисленный, подготовленный опытными учителями отряд регулярного королевского фестшутца – имевшегося лишь в Геркании рода войск, специально обученного для защиты городов, замков, пограничных застав и прочих, менее значимых укреплений.

Солдаты королевской крепостной службы во многом отличались от своих собратьев – обычных пехотинцев, и прежде всего это касалось многогранности их подготовки. Они метали копья, дротики, топоры и прочие, находящиеся на вооружении орудия убийства чуть похуже застрельщиков, но зато хорошо обращались с арбалетом и луком, что значительно повышало стрелковую мощь обороняемого рубежа. В случае необходимости, каждый из них мог прийти на замену поредевшей от вражеских снарядов или из-за простой физической усталости обслуге катапульт, да и если противник прорывался на стены, воины герканского фестшутца доблестно встречали его щитом и мечом. Не брезговали защитники крепостей и грязной работой, какую для армий других королевств выполняли лишь пленные или согнанные со всей округи простолюдины. Сняв после отбитого штурма доспехи и на время позабыв, что их призвание сеять смерть, а не махать лопатой да киркой, солдаты герканского фестшутца рыли контрподкопы, укрепляли разрушенные в ходе очередного обстрела участки стен, разгребали завалы после пожарищ и даже хоронили убитых, чем заниматься иные воители считали ниже своего достоинства.

А в мирное время солдаты крепостной службы частенько подменяли не столь уж и многочисленных в небольших городках степенных служителей правопорядка и хранителей спокойствия горожан. Они патрулировали улочки, иногда несли вахту на площадях, рынках и в иных местах скопления разношерстного люда, но, главное, охраняли, как самую важную крепость, городскую тюрьму; место, куда злодеи всех мастей не стремились попасть, но зато откуда то и дело пытались выбраться. В общем, мудрый правитель Мелингдорма не зря платил королевской казне лишние подати. Его владения находились под надежной защитой отменно обученных солдат, а воры, разбойники, скитающиеся по лесам мародеры-дезертиры и прочий нечистый на руку сброд промышлял в основном за пределами высоких крепостных стен. Если же злодеи за какой-то надобностью тайком и пробирались в город, то не озорничали и вели себя тихо.

Граф ванг Дюар и назначаемый им глава городского совета заботились не только о безопасности горожан, но и о многом, до чего иным правителям герканских земель просто не было дела. Проживавший на землях его сиятельства и под его защитой люд не болел (по крайней мере, мор, выкашивающий целые города, обходил Мелингдорм стороной), не голодал, да и чувствовал себя куда свободней, нежели граждане иных городов.

Узенькие улочки города и его довольно просторные площади поражали своей чистотой, а опрятные с виду, примыкающие вплотную друг к дружке дома радовали глаз как приученных к порядку горожан, так и заезжих гостей, привыкших к совершенно иным картинам быта маленьких, захолустных поселений. Мелингдорм был красив днем, но полностью его неповторимое очарование открывалось ночью, когда на опустевших улочках зажигались фонари, над головою ярко сверкало звездами черное-пречерное небо и с задворок домов, где находились не перекошенные развалюхи-сараи и не выгребные ямы, а были разбиты маленькие, ухоженные садики, слышалось тихое, убаюкивающее пение сверчков и ночных птиц. Лишь изредка эта идиллия спящего безмятежным сном города перебивалась отрывистым собачьим лаем, свистом патрульных и прочими тревожными звуками, так часто нарушавшими ночной покой иных герканских городов.

«Нет, все же я не зря именно этот городок выбрал. В нем есть все, что я искал; все, к чему стремился! Он как зеркало, как огромное зеркало, отражающее, к счастью, не мою гнусную рожу, а мое настроение. Так сказать, отображает состояние души, если, конечно, таковая у меня вообще имеется», – размышлял Дитрих Гангрубер, несмотря на поздний час, неспешным, прогулочным шагом идя по узенькой улочке в сторону безымянной площади на юго-востоке города; туда, где находилось увеселительное заведение с сомнительной репутацией – «Рев Вепря».

Грязнулю-разбойника было теперь не узнать, да и вряд ли кому-либо из прохожих (если, конечно, таковые встретились бы на ночной улочке) пришло бы в голову, что скромно, но опрятно одетый молодой дворянин, идущий им навстречу, провел последние дни не на службе при графском дворе и не в тепле да уюте собственного поместья, а в грязи и сырости лесных чащ. Никто из горожан не осмелился бы и предположить, что припозднившийся мужчина благородных кровей (судя по выправке, строгому взгляду и практичности платья, офицер) обычно ночевал у костра, иногда прямо на сырой земле; питался порой тем, на что уважаемому горожанину и смотреть-то противно, и занимался преступным промыслом, совсем не соответствующим его пусть и не знатному, но благородному происхождению; вершил дела, за которые в Геркании четвертуют без долгого суда и всякого следствия.

Поношенную, засаленную и кое-как заштопанную во многих местах кожанку с нашитыми поверх стальными пластинами сменил черный кафтан простенького покроя, в каких обычно ходят обедневшие дворяне, состоящие на службе у вельмож, а изредка надевают и зазнавшиеся служители городской управы. Вместо стоптанных сапог отважившийся посетить город разбойник щеголял в новеньких, начищенных до блеска ботфортах. Третьего дня он позаимствовал их из сундука сговорчивого вельможи, чрезмерно самонадеянного и беспечного, поскольку не позаботился о должном эскорте для защиты своей путешествующей особы, но зато достаточно прозорливого, чтобы понять, кому стоит сопротивляться, а кому нет. Меч и кинжал остались прежними. Дитрих привык к своему оружию, да и не любил парадных мечей, хоть и выглядящих красиво и внушительно, но неприспособленных для серьезной схватки. Шляпу Гангрубер никогда не носил, поэтому его грязные, сальные волосы, которые у разбойника не было ни времени, ни возможности как следует вымыть, скрывал надвинутый на лоб капюшон – весьма ценное дополнение к еще относительно новенькому, прилично выглядевшему черному плащу. Одним словом, разбойник довольно удачно преобразил свою внешность, стараясь избежать даже тени подозрения, что он проводил куда больше времени среди зверей на лоне дикой природы, нежели в обществе себе подобных.

«У нас с Мелингдормом как будто одна душа на двоих, – продолжал размышлять время от времени незаметно оглядывавшийся лесной злодей, едва сдерживающийся, чтобы не перейти на бег. Хоть на тихой улочке никого и не было, но в любой миг из ближайшей подворотни могла появиться стража. Вид бегущего человека всегда вызывает тревогу и вопросы, которых Дитриху как раз крайне хотелось избежать. – Когда мне грустно, я могу найти много тихих местечек на его улочках и в его скверах. Там мне никто никогда не мешал предаваться в одиночестве меланхоличной печали. Когда же душа жаждет веселья, я тоже знаю, куда пойти. Хочу покоя, город тут же дает мне его. Стремлюсь ли я к безумной круговерти событий и ищу на свое упругое седалище опасных приключений, это, без сомнений, убогое, но в то же время и ставшее моему сердцу дорогим захолустье готово предоставить богатый ассортимент возможностей: от шашней с красавицами всех сословий до поножовщины в кабаке. Вон, с недельку назад даже стариной тряхнул, с настоящим рыцарем дрался, а не с каким-нибудь забулдыгой! Как его там звали-то? Барон ванг Хердвиг, кажись… Стойко вельможа держался, да и удар у него отменно поставлен. Если бы дело не в темной подворотне было бы, а на крепостной стене иль в поле открытом, еще неизвестно, кто кого… Жаль, такие противники редко попадаются, в основном лишь рвань, пьяное, неотесанное быдло, что в мече видит дубину, но только востро заточенную, чтобы ею, значица, не только вражину по башке оглушить можно было б иль в пузо ткнуть, но и рыбу на закусь порубать!»

Размышления – не только приятное занятие, поскольку позволяют скрасить путь, но и весьма полезное: они заставляют время бежать быстрее. Дитрих еще долго мог бы беседовать сам с собой и увлеченно находить все новые и новые достоинства маленького герканского городка, в окрестностях которого совершенно случайно обосновался несколько лет назад, но улочка закончилась, и он неожиданно оказался в конечной точке своей поздней, уже даже не полуночной прогулки, а именно: на юго-восточной площади города, в каких-то тридцати-сорока шагах перед красивым, хоть и немного мрачноватым фасадом ресторации с грозным названием.

Гангрубера всегда поражала неразумная расточительность мелингдормских властей, чрезмерно увлекавшихся понятной, наверное, только им показухой и совершенно не заботившихся о сохранности и бережном расходовании собранных с горожан средств. Несмотря на поздний час, на площади было светло, как днем, из-за яркого света нескольких десятков фонарей, расположенных по периметру и вокруг фонтана, находящегося в самом ее центре. Для кого же и с какой целью явно помешавшийся городской глава приказывал устраивать каждую ночь такую, отнюдь не дешевую иллюминацию, было непонятно. По крайней мере, разум простого лесного разбойника постичь эту тайну не мог. Если для патрулей стражи, обходивших с завидной периодичностью саму площадь и несколько прилегавших к ней улочек, то овчинка не стоила выделки. Просто безумно сжигать столько ценного масла ради удобства десятка солдат, которые к тому же все равно ходили со своими факелами. Если для горожан, так ведь они по ночам спали, заперев двери и ставни домов на прочные засовы. Редкий человек в здравом уме и в трезвом состоянии осмелится покинуть дом после заката. Испокон веков ночная пора была враждебна честному труженику, далекому от заговоров, интриг, убийств, колдовства и прочих мерзких делишек, да вдобавок изрядно подуставшему за день. Обычно бодрствовали под светом луны лишь отпетые негодяи, готовые за звонкую монету вспороть чужой живот или тайком присвоить то, что плохо лежит. Ночь издавна принадлежала им; им и еще свирепым тварям различных размеров, видов и мастей, объединенных лишь одним – жаждой свежей человеческой плоти и крови.

Дитрих не знал, сколько сейчас времени: полночь уже давненько миновала, а небо над головою еще не стало светлеть. Разбойник не сомневался, что пригласившая его на встречу компания еще находится внутри известного на всю округу и, как оказалось, далеко за ее пределами заведения. Однако он не поспешил переступить порог «Рева Вепря» и даже не перешел на противоположную сторону площади, где оно находилось. Вместо этого Гангрубер нашел поблизости неосвещенный светом фонарей закуток и тут же скрылся в его тени. Присев на корточки и навалившись левым плечом на стену дома костоправа Мангура, чьими услугами он иногда пользовался, Дитрих принялся терпеливо ждать. Он не спускал глаз с широко открытых дверей пользующейся дурной славой, но тем не менее престижной и посещаемой ресторации, перед входом в которую не было видно ни грязи, ни пьяных гостей, но зато лениво прохаживались туда-сюда четверо вооруженных дубинками вышибал-охранников. Не упускал затаившийся лиходей из виду и саму площадь, вроде бы и безлюдную, но не совсем… Время от времени в ее дальней части появлялись стражники и солдаты фестшутца. Видимо, патрули двигались четко по предписанным им маршрутам: заходили с одной улочки, доходили до центра площади, то есть практически до фонтана, а затем, постояв возле искусственного водоема не долее нескольких минут, брели осматривать другую улочку, тем самым храня покой спящих горожан от происков воришек и более опасных злодеев. Сама же площадь долго не оставалась без присмотра. Едва блестящие сталью доспехов спины солдат скрывались из виду, как появлялся новый патруль, примерно того же состава и шедший точно таким же маршрутом.

Хоть Дитрих в городе не промышлял, да и в лицо его блюстители порядка вряд ли знали, но он благоразумно предпочитал не показываться на площади, а тихонько отсиживаться в укромном местечке, поджидая возвращения недавно покинувшего его и что-то запаздывающего к месту встречи Марка. Одному же беседовать с прекрасно осведомленными об его былых и нынешних подвигах незнакомцами Гангруберу не хотелось сразу по двум веским причинам. Прежде всего он боялся подобным поступком обидеть единственного друга, ведь тот мог расценить его одиночное похождение как недоверие или, что еще хуже, элементарное нежелание делиться большим барышом. К тому же предстоящий разговор мог окончиться самым плачевным образом. Неизвестно, чего от него хотела странная компания не боявшихся пользоваться магией лжедам, и уж тем более нельзя было предсказать, как бы эти безумные особы отреагировали на его возможный отказ войти с ними в дело. Не исключал Гангрубер и кровавой развязки!

Если он не ошибся в своем смелом предположении и загадочные чужаки являлись такими же существами, что и он, то их привели в Мелингдорм не пустяки вроде наживы, а грандиозные замыслы крупной аферы. Кто знает, что затеяли смутьяны? Быть может, свержение герканского короля или что-нибудь не столь эффектное, но более действенное, что вскоре непременно отразилось бы на жизни Геркании и на политике соседних королевств. Когда ставки в игре высоки, никого не заботят судьбы отдельных людей. В круговерти дворцовых интриг, плавно перерастающих в кровопролитные войны, сотни и даже тысячи простолюдинов становятся безликими разменными монетами, абстрактными пешками, которыми без всякого зазрения совести готовы пожертвовать их вожди, самые азартные и алчные из всех игроков.

Немного искушенный в политике и уже попадавший ранее в подобные щекотливые ситуации, Дитрих, конечно же, отдавал себе отчет в том, что если позволит незнакомцам изложить ему их предложение, хотя бы даже в самых общих чертах, то уже не сможет отказаться от участия в опасном предприятии. За его резко выраженным отрицательным ответом, любой уклончивой тирадой или дипломатичной попыткой взять время на раздумье тут же последует агрессивное действие со стороны компании, а, говоря проще, его постараются немедленно убить. Аферистам, заговорщикам, интриганам и прочим любителям помутить воду, чтобы выловить из нее рыбку пожирнее, как и обычным преступникам, не нужны свидетели. Они пойдут на все, чтобы исключить риск случайного провала крупной затеи и не остановятся даже перед убийством подобного им существа.

Поскольку ввязываться в опасные предприятия, тем более вершить судьбы мира Гангрубер не имел ни малейшего желания, то шанс завершения разговора банальной поножовщиной был необычайно велик. А проигнорировать предложение о встрече Дитрих не мог. Компания странных личностей, похоже, проделала долгий путь ради откровенной беседы с ним и не оставила бы его в покое, пока не изложила бы суть своей затеи. Сколько бы он ни скрывался по деревням, сколько ни прятался бы по лесам, но рано или поздно они бы его непременно нашли и, возможно, далеко не в самый подходящий момент. Так зачем оттягивать неизбежное? Как известно, ожидание беды гораздо хуже самой напасти!

К тому же именно сейчас на стороне разбойника имелось огромное преимущество, в его рукаве, будто у заправского шулера, был спрятан козырь, о котором потенциальные противники пока не знали, но могли бы вскоре узнать, порасспросив у мелингдормского воровского сброда, с каким странным пареньком водит дружбу нелюдим Гангрубер. Дитрих специально торопился попасть в город и встретиться с компанией в первую же ночь после получения приглашения. Тем самым он пытался не дать чужакам времени, чтобы разузнать об удивительных, окутанных ореолом страшного таинства способностях Марка.

Даже Дитрих, уже, казалось бы, привыкший к фокусам веснушчатого паренька, порой поражался его проворству и изобретательности, которые, в совокупности со врожденными дарами, позволяли молодому разбойнику совершать невозможное, практически творить настоящие чудеса. Взять хотя бы поразительный способ проникновения в город в самую светлую ночь, который придумал юный мастер хитростей и уловок. Ведь это именно пареньку, а не Дитриху с его богатым военным опытом, пришла в голову воистину золотая мысль переодеваться чертями и преодолевать мертвую зону перед крепостной стеной прямо на глазах у изумленных, трясущихся со страху часовых.

В эту ночь им, правда, не повезло. На прозванной благодаря их проделкам «чертовой» башне дежурил отважный солдат, не меткий, но необычайно удачливый. Солдат выстрелил в него, промахнулся, но чуток подранил напарника, что, впрочем, нисколько не расстроило их планов. Как и было задумано, преодолев хорошо простреливаемое пространство и добравшись до спасительного рва, с ног до головы вымазавшиеся грязью и облепившиеся болотными водорослями разбойники спрыгнули в воду, и их пути тут же разошлись. Задача Дитриха была довольно простой. Избавившихся еще под водой от виртуозно скрученных из ивовых веток рогов, разбойник переплыл ров и, лишь когда уперся руками в твердую кладку стены, осторожно, не поднимая кругов по воде, всплыл на поверхность. Затем, жадно сделав пару глотков стылого воздуха, Гангрубер стащил со спины тяжелый вещевой мешок из плотной, непромокаемой кожи и стал ждать, пока его необычный напарник выполнит самую трудную часть работы, на которой, собственно, и основывался их дерзкий способ проникновения в город.

Неизвестно, что именно делал Марк и какой из своих поразительных способностей пользовался, но только пареньку удавалось проходить, как нитка сквозь угольное ушко, через плотную решетку коллектора и выбираться из воды уже по ту сторону укрепления. Дальше напарник делал то, с чем бы легко справился и Дитрих, окажись он внутри крепости. По веревке юный разбойник ловко забирался на башню и всего за пару минут обезвреживал не ожидавших вероломного нападения со спины часовых. Затем мастер прохождения сквозь решетки и прочих искусных фокусов сбрасывал мерзнувшему в холодной воде рва напарнику конец той же самой веревки.

Каждый раз, когда Дитрих поднимался на стену, он становился свидетелем одной и той же картины: пять-шесть погруженных в бессознательное состояние солдат мирно сидели рядком в натопленном помещении башни, а усмехавшийся Марк заботливо раскладывал по их головам какую-то мерзкую слизь, якобы способную заставить стражей позабыть, что с ними произошло ночью.

«У каждого свои секреты. Прошлое одного не должно тревожить другого!» – так гласил основной закон их маленького, спонтанно возникшего сообщества, более прочного и сплоченного, чем любой рыцарский орден. Руководствуясь этим однажды оговоренным и возведенным в ранг незыблемой истины правилом, Дитрих никогда не расспрашивал паренька о странных вещах, которые порой видел собственными глазами. Тот же взамен не задавал лишних вопросов, в частности, не интересовался настоящим возрастом старшего компаньона, хоть наверняка догадывался, что Дитрих Гангрубер гораздо старше тех двадцати пяти лет, на которые он выглядел.

Напарники-лиходеи уже несколько десятков раз беспрепятственно проникали в город одним и тем же способом, и каждое нападение на стражей башни проходило примерно одинаково, с той лишь разницей, что, когда капризная луна не являла свой желтый лик на звездном небосклоне, им не нужно было устраивать пугавший суеверных служивых маскарад. Эта же ночь стала исключением: прежде все потому, что одного из разбойников впервые ранили, но, кроме того, поскольку они порознь покинули прозванную в честь их ряженых персонажей башню.

Несмотря на легкое ранение одной ноги и сильно ушибленное при неудачном падении колено другой, Марк пребывал в приподнятом расположении духа. Дитриху даже показалось, что юноша где-то тайком от него умудрился приложиться к бутылочке доброго вина. Пока разбойники одевались в извлеченную из не пропускавших воду мешков одежду, парень все время шутил и бедокурил, убеждая не столь веселого компаньона проучить подранившего его стрелка, причинив ему не только и не столько телесные муки, сколь страдания душевного свойства. Дитрих же твердо стоял на своем, он был категорически не согласен с проведением какой-либо экзекуции над честно выполнявшим свой долг солдатом. Во-первых, старший и более разумный товарищ не желал тратить драгоценное время на всякую, сильно отдающую взыгравшим в штанах детством ерунду, а во-вторых, он считал, что человек, не струсивший при виде чертей и отважившийся вступить в борьбу с нежитью, достоин уважения, а не глупых насмешек.

В ходе бессмысленного спора, на который было потрачено неразумно много слов, жестов, времени и сил, к единому мнению разбойники так и не пришли. Они сошлись лишь в одном: что, как и планировали, встретятся с компанией приезжих чародеев вместе, и кто из них доберется до «Рева Вепря» раньше, обязательно дождется товарища. Гангрубер отказался принимать участие в потехе и покинул башню первым. Марк же остался, чтобы свершить свою месть и поквитаться с обидчиком за боль в одной из покалеченных в эту неудачную ночь ног.

Участь ждать выпала на долю Дитриха, хоть тот подобного поворота совсем не ожидал. Обычно юноша перемещался по городу гораздо быстрее, чем он, отчасти из-за большей резвости ног, отчасти потому, что обычно шел по прямой. Благодаря врожденным способностям своего тела, Марк легко преодолевал такие преграды, как: дома, сараи, заборы и овраги, которые Гангруберу приходилось обходить. Но сегодня юноша что-то запаздывал, то ли потому, что увлекся оказавшейся чересчур сладкой местью, то ли из-за травмы сразу обеих ног. Примерно с четверть часа подпиравший стену костоправа Дитрих томился в созерцании опостылевшей ему площади, пока за его спиной наконец-то не раздались тихий смешок и задорный голосок явно довольного свершенным возмездием компаньона.

– Не оттопыривай зад! С коровой схож! Дождешься, бычок пристроится! – в своеобразной манере сомнительно дружеского совета оповестил о своем прибытии Марк.

– Когда обернусь, не испугаюсь… дара речи не лишусь? – не обратив внимания на не относящуюся к делу издевку, поинтересовался Гангрубер. – Учти если что и случится, то быстро! Кажется мне, эти дамочки проволочек не любят. Говорить они всяко со мной одним пожелают, но ты должен быть рядом, ты должен проникнуть внутрь вместе со мной! Если снаружи останешься, то толку от тебя никакого не будет!

– Не учи! Поди не впервой спину те прикрываю! Никто меня не приметит, примечалка еще у ведьм не отросла! – не скрывая обиды в голосе, заявил только что прибывший компаньон. – Хватит тут стенку подпирать, как атланта иль кариатид какой! Пошли давай!

Дитрих открыл было рот, чтобы утихомирить не ко времени и не к месту развеселившегося юнца, но в последний момент передумал вступать в очередные бессмысленные дебаты. Когда Марк веселится, его не угомонить; успокоить подбадривающего себя на своеобразный манер паренька могло лишь одно: начало самого дела.

* * *

Обычно после удачного оглушающего удара человек мгновенно теряет сознание и приходит в себя с жуткой головной болью. Виски пульсируют, готовые вот-вот разорваться. Пострадавший затылок трещит, а глаза… глаза и открыть-то страшно. Как только веки чуть-чуть приподнимаются, в глазницы тут же вонзаются два острых раскаленных кинжала, пронзающих насквозь разбухший, уже не помещающийся в тесной черепной коробке мозг. Такие болезненные ощущения сопровождают пробуждение почти каждого раззявы-часового, задремавшего на посту или просто не заметившего подкравшегося к нему вплотную противника. Это правило, но правил, как известно, не бывает без редких исключений!

Пробуждение часового, дежурившего в ту холодную и ясную ночь на смотровой площадке «чертовой башни», бесспорно, можно было считать исключением, но вот приятным или нет, трудно сказать. С одной стороны, пострадавшая от удара дубины или иного тяжелого предмета голова ни чуточки не болела, но ее окутал какой-то приятный, расслабляющий дурман, мешавший ориентироваться в пространстве, думать и, главное, вспоминать. Картинки из недавнего прошлого как будто таяли, превращались в пар и улетучивались через ушные отверстия из ленящейся работать головы. Только очнувшись и едва успев подивиться, что не чувствует никаких последствий, кроме легкого и совсем даже не болезненного головокружения, солдат тщетно пытался припомнить, что же с ним произошло. Тем более что к активным действиям служивый переходить пока не решался, побаиваясь, что одно резкое движение, один неловкий поворот головы могут пробудить спящую боль, и она накинется… примется безжалостно истязать его ослабшее тело.

Он вроде бы заступил ночью на пост, но точно уже не был уверен в этом. Он озяб, точнее, чудовищно промерз, и память почему-то не решилась стереть это весьма неприятное воспоминание. Наверное, потому, что тот стылый ветер и тот зверский холод помнили не только покалеченная голова часового, но и каждая клеточка его продрогшего тела. Затем что-то произошло… Он кого-то увидел и в кого-то даже стрелял. Усилием воли солдат попытался припомнить, в кого, но перед его все еще закрытыми глазами в каком-то иллюзорном сумбуре замелькали лишь несуразные образы. Похожие на змей хвосты; черные, расплывчатые пятна, отдаленно напоминавшие уродливые фигуры; рябь на воде; и рога: огромные, ветвистые рога… Это была последняя картинка из прошлого, промелькнувшая в голове часового. За ней расстилалась пустота, за ней уже начиналось настоящее.

Солдат не помнил ни самого происшествия, хотя мог поклясться, что во время несения им вахты что-то случилось, ни того момента, когда он потерял сознание. Это показалось ему странным, ведь любой человек должен помнить последний миг перед тем, как он стал бессознательным телом. Обычно люди не забывают, опустилась ли им на голову дубина, увесистый табурет, массивная ножка стола иль могучий кулак пьяного кузнеца. В прежние времена, в драках, солдат сам не раз оказывался под столом, но каждый раз в его голове сохранялись не только предмет, которым был нанесен удар, но и обстоятельства досадного происшествия, и уж тем более – перекошенная в гримасе ярости рожа обидчика, такого же пьяного дебошира, как и он сам.

Вслед за головой, которая кое-как, но все же соображала, постепенно стало приходить в норму и остальное тело. Когда же к одеревеневшим членам вернулась чувствительность, солдат был поражен, в каком несуразном, неестественном положении он находится. Мучил его и вопрос, что же дальше с ним собирались делать неизвестные злоумышленники?

Он лежал на животе, на чем-то мягком и теплом, возможно, на кровати. В помещении было тепло, пожалуй, даже жарковато и душновато. Руки солдата были вытянуты вперед, а в онемевшие кисти впивались тугие ремни, которые ни разорвать, ни ослабить. Ноги тоже стянуты путами, да так крепко, что шевелиться могли лишь кончики пальцев. Но больше всего испугало солдата не то, что он стал пленником и находится неизвестно где, а то, что, во-первых, по его голове растекалась какая-то холодная, вязкая масса, медленно сползавшая с макушки на уши и лоб, а во-вторых… (Солдату было даже страшно и стыдно об этом подумать!), во-вторых, его штаны были приспущены, и холодный сквознячок неприятно холодил оголенные ляжки с ягодицами.

«Неужто надругались?! Ироды, супостаты!» – испугался солдат, что его беспомощное, бессознательное тело стало жертвой противоестественной страсти злодеев, и непроизвольно сжал ягодицы.

В следующий миг нечеловеческий крик, вопль боли и отчаяния, пронесся по комнате, а бешено забившееся в груди сердце солдата едва не разорвалось от волны несусветной, нестерпимой рези, прокатившейся от икр до самой поясницы. Его ноги как будто горели, как будто были объяты адским огнем, и проклятущая боль никак не ослабевала. Кровать дрожала, жалобно треща и скрипя, а солдат все кричал и бился в агонии, мечтая лишь об одном – вновь потерять сознание и больше в него уже не приходить.

Но вдруг все закончилось, закончилось так же внезапно, как началось. Сводящая пленника с ума боль куда-то ушла, а капризная память, наоборот, решила вернуться. Перед глазами обессиленного пленника возник образ из прошлого, того самого недавнего прошлого, которое он никак не мог вспомнить. Мертвая земля, озаренная тусклым лунным светом; рогатый, волосатый черт, грозящий ему кулаком; и слова, слова, прозвучавшие неестественно громко, как будто их кричали солдату прямо в ухо: «С зада шкуру спущу!»

«Неужто взаправду?! Неужто они сделали это со мной?!» – зарыдал солдат, еще несколько мгновений назад искренне полагавший, что бесчестие – это самое страшное, что могло с ним приключиться.

Превозмогая боль, которая хоть и отступила, но все еще давала о себе знать, и боясь убедиться, что мерзкий черт сдержал свое обещание, пленник медленно повернул голову и бросил осторожный, пугливый взгляд на истерзанную часть своего плененного тела.

– Выпороли, меня выпороли! – пронесся по комнате и наверняка улетел далеко за ее пределы громкий, радостный крик запрыгавшего на кровати от счастья солдата. – Не осмелились, супостаты, страшное свершить! Выдрали меня, как сидорову козу, выдрали! Изрубцевали розгами, молодцы, милые вы мои чертушки!

Если бы в этот миг у кровати, на которой произошла унизительная экзекуция, стоял священник, то не миновать бы несдержанному на язык солдату костра за богомерзкие речи и восхваление рогатого отродья. Однако святые отцы, как и подобает степенным мужам, сидят ночами по домам и не имеют дурной привычки шляться в темноте где попало. Они-то знают, что ночь не для них, что ночью правит бал сатана, и те, кому довелось попасться в когтистые лапы его слуг, могут рассчитывать лишь на себя, не уповая на поддержку спящих Небес.

Вдоволь отликовав и только затем осознав, что хоть лютой расправы нечестивцы пока не свершили, но, вполне вероятно, еще сотворят с ним что-нибудь страшное в скором времени, солдат оторвал взгляд от своего драгоценного, зверски исполосованного розгами зада и заозирался по сторонам. Как ни странно, но погруженное в полумрак, освещенное лишь пламенем трех свечей на столе и догоравшими головешками в камине помещение показалось ему знакомым. Черти не унесли его за тридевять морей и не уволокли под землю, а всего лишь оттащили бесчувственное тело в караулку башни, где и привязали ремнями его же нагрудника к кровати. Других стражников, имевших несчастье заступить этой ночью на пост на самой «чертовой башне» и в ее ближайших окрестностях, похоже, постигла та же самая участь, правда, к кровати их никто не привязывал, штанов не спускал и розгами по мягкому месту не потчевал. Этой высокой награды удостоился лишь он, и все потому, что болт из его арбалета не пролетел мимо, а совершенно случайно вонзился в ногу черта.

Четверо солдат, а с ними и разводящий-сержант сидели рядышком вдоль стены, прямо как тряпичные истуканы, на которых солдаты гарнизона ежедневно оттачивают мастерство владения копьем и мечом. Все они, как один, находились без сознания, были в доспехах, но без оружия и шлемов. Из-за темноты лежавший на кровати у противоположной стены солдат не сразу смог рассмотреть лица пребывавших в забытьи сослуживцев, но сразу приметил, что с их головами что-то не так. Только когда его глаза немного привыкли к полумраку, солдат различил бледно-синюю слизь, стекающую вниз по их безжизненным лицам и медленно испаряющуюся. От странной, наверняка очень клейкой и вязкой жидкости исходил пар. Она таяла, расползаясь по лицам, но кожу не разъедала и вреда, по всей видимости, людям не причиняла. Все пятеро плененных солдат были живы и, хоть находились без сознания, но, судя по их ровному дыханию, пребывали в полном здравии.

«А у меня ведь точно такая ж ляпучка на башке! – как ни странно, совсем не испугавшись, подумал солдат, испытывающий неприятное, но отнюдь не болезненное ощущение оттого, что неизвестная субстанция расползалась по его голове. – Теперича понятно, почему никто из ребят не помнил, как на «чертовой башне» в карауле стоял! Это иль колдовское зелье, иль гриб какой ведьмин. Эта мерзкая штуковина забирает воспоминания о последних часах жизни из головы, а затем… затем испаряется, бесследно исчезает, так что народ честной и разобрать-то не может, в чем дело. Нет слизняка, не было, знатца, и чар! А командиры наши, дурачье чванливое, даж не догадываются, какая ворожба тута, прям у них под носами творится!.. Вот только странно, что ж я-то очнулся? Почему я припоминать-то прошлое стал? А может, у меня дар какой открылся?! А может, я избранный?! Да, точно! Как же иначе-то?! Это сами Небеса всемогущие мне силушку даровали, чтобы я смог противостоять мерзким чарам заговорщиков-колдунов, их прихвостням, чертям и прочей нечисти. Отныне у меня другая жизнь начинается, отныне я призван бороться со Злом, и скверну, где б ее, паскудушку, ни встретил, искоренять! На меня возложена великая миссия, я стану пророком и Воином Веры! Это мой путь, путь Святой Борьбы!»

Не все пути долгие, бывают и такие, которые заканчиваются, не успев даже толком начаться! Едва солдат возомнил себя избранником Небес и заступником Веры, как воздух в комнате чудесным образом пришел в движение. Все три свечи, кое-как освещавшие караулку, разом потухли, а в углу, возле самой двери, вдруг возникло бледно-красное свечение, постепенно принявшее форму вытянутого овала размером с человеческий рост. Пару секунд алое пятно лишь тускло сияло, наполняя комнату непривычным и очень зловещим светом, а затем внезапно померкло, погрузив всё вокруг в кромешную темноту. Солдат инстинктивно зажмурился, но тут же вновь открыл глаза, надеясь хоть что-нибудь рассмотреть. Однако еще до того, как из мрака проступили расплывчатые контуры предметов и фигур, настрадавшееся за ночь тело часового постигла новая, на этот раз последняя боль. Острая, холодная сталь кинжала вонзилась пленнику под левую лопатку, пробила насквозь учащенно бьющееся в груди сердце и пригвоздила труп мгновенно умершего к кровати. Храброму солдату семнадцатого отряда фестшутца не суждено было стать воинствующим поборником Света и грозою темных сил.

– Мда, порезвился наш паренек, погулял от души! – раздался через некоторое время в по-прежнему темной комнате красивый женский голос, принадлежащий явно особе не старше тридцати лет. – А ты уверен, что это он? Мы того ищем?

– Не сомневайся, тот самый, – ответил приятный мужской баритон. – Щенок-слюнтяй, никогда людишек не убивает, поэтому и наследил, поэтому о башне такая молва и ходит… Надо быстрее его брать, пока инквизиция не опередила!

– Мертиловой плесенью многие маги пользуются. Ты уверен, что мы взяли верный след? – проигнорировав предложение, возразила молодая дама.

– Вернее не бывает, – проворчал мужчина, а затем тихо засопел. Видать, отчистить кровь с кинжала в темноте оказалось не так-то уж и просто. – Маги в мелингдормскую глушь давненько уже не заглядывали, лет сто будет, если не более, да и плесень у них другая, одно только название, что мертиловая: с зеленоватым оттенком, менее густая и более вонючая! Она у них искусственная, в пробирках выращивают, а эта пакость, сразу видно, натуральная, с самого северо-востока континента завезена. Только предки парня ею встарь пользовались…

– Довольно, я поняла, – нетерпеливо перебила рассказчика женщина, хоть тот явно мог поведать много чего еще интересного и поучительного. – Приберись здесь, и пошли! Вид казармы меня угнетает…

Мужчина ничего не ответил. Возможно, он кивнул, но в темноте того было не видно. Спустя примерно минуту в караульном помещении башни снова возникло зловещее свечение, но вот продлилось оно недолго. Вначале яркая вспышка озарила комнату ярким светом, а затем настала темнота. До самого утра внутри «чертовой башни» да и в ее окрестностях ничего особенного больше не происходило, а когда рассвело и пропели вторые петухи, одурманенные чарами стражники стали один за другим просыпаться. Ни солдаты, ни сержант так и не вспомнили, как провели ночь, а их наряд недосчитался одного часового. Молодого, подающего надежды солдата искали несколько дней, но так и не нашли. Лишь через пару недель, когда честное имя бесследно пропавшего с поста уже было запятнано позором дезертирства, его разбухшее тело всплыло со дна крепостного рва.

Глава 4

Маски долой!

В мире нет совершенства. У самого прекрасного цветка, если пристально посмотреть, обязательно да найдется изъян. Идеальной формы, размера и спелости яблоко непременно чуток подпорчено крохотной червоточиной, а на белоснежной скатерти при желании можно отыскать малюсенькое темное пятнышко. Мелингдорм, к сожалению, не стал исключением из этого неприятного правила и хоть в целом производил впечатление картинно-благополучного городка, эдакого небольшого рая, где народ процветал, а на улицах царили спокойствие, закон да порядок, но и здесь имелось одно порочное местечко, куда честным горожанам лучше не заходить. Правда, туда их особо и не пускали.

«Рев Вепря» был закрытой ресторацией, отдохнуть в которой могли отнюдь не все желающие – обладатели толстенького кошелька да богатого платья. Почтенных, уважаемых горожан, имеющих и деньги, и положение, охрана вежливо не пускала в странное питейное заведение, а голытьбу просто гнала взашей, не скупясь на тумаки, оплеухи да затрещины. Дворянский титул и меч на боку тоже не являлись достойными аргументами, чтобы попасть в ресторацию и весело провести вечерок, наслаждаясь изысканными яствами, чьи ароматы просачивались наружу сквозь щелки в окнах, и видом экзотических танцев завезенных из далеких заморских стран одалисок. Не служил пропуском внутрь даже родовой герб, которым, кстати, из дворян графства могли похвастаться лишь немногие. Поговаривали, что однажды высоченные здоровяки с дубинками в руках оскорбили отказом пройти внутрь даже племянника самого графа Дюара, ненадолго приехавшего погостить к любимому дядюшке из Маль-Форна. На третью, а может, и четвертую ночь своего пребывания в городе близкий родственник правителя графства и его единственный наследник вместе с шумной компанией дружков пытался почтить присутствием приглянувшееся ему заведение. Несмотря на то, что охранники тут же узнали молодого графа в лицо и смиренно отдали ему должные почести, внутрь юношу все равно не пустили, чем просто не могли не спровоцировать потасовку. Самого вельможу наемные верзилы не тронули, лишь бережно связали и почтительно передали в руки мгновенно примчавшемуся на шум потасовки патрулю стражи. Собутыльникам же аристократа досталось немало, несмотря на всю их родовитость и положение (двое из семи гуляк состояли оруженосцами при самом графе, а остальные проходили рыцарское обучение в известных мелингдормских семьях). Почти все бузотеры сурово поплатились за свое необузданное желание узреть диковинные танцы и испить редкого, заморского вина. Умереть никто из них не умер, но четверо долго не могли подняться с постели, а полученные той злополучной ночью побои обратились в неизлечимые увечья. Наутро униженный и оскорбленный племянник, конечно же, кинулся с жалобой к дядюшке, но старый граф не пожелал ни слушать, ни видеть юнца и тем же вечером отослал его обратно в столицу.

Практически для всех жителей Мелингдорма долгие годы так и оставалось загадкой, для кого же было открыто окутанное ореолом таинства заведение. Правду о «Реве Вепря» в городе знали немногие: сам владелец, который уже давно должен был разориться, но, вопреки здравому смыслу и всем законам коммерции, процветал; его сиятельство граф Дюар, почему-то покровительствующий возмутительной прихоти сумасброда-хозяина; и прислуга, хоть изредка и выходившая в город, например, на рынок за овощами, но предпочитавшая крепко держать язык за зубами.

Лишь одно жители Мелингдорма знали точно: все, кому хоть раз посчастливилось провести вечер или ночь в «Реве Вепря», были приезжими, чужаками всех родов и сословий, как будто специально проделавшими долгий путь с другого конца королевства ради одного-единственного ужина у признанного мастера кухни. К вечеру почти каждого дня на задний двор ресторации съезжались кареты с зашторенными окнами и без гербов, даже на одеждах сопровождавших слуг не было знаков господина. Подъезжали к таинственному заведению и всадники, но зевакам их было не разглядеть. Длинные плащи и надвинутые на самые брови шляпы скрывали от глаз любопытствующих и лица, и одежды странников.

За три года пребывания в графстве Дюар Дитрих Гангрубер узнал о «Реве Вепря» чуть больше, чем обычный горожанин, но совсем не потому, что водил дружбу с кем-нибудь из молчаливой прислуги или имел ценных наушников при дворе его сиятельства. Лишь элементарная наблюдательность и простейшие размышления, за которыми он частенько коротал досуг после очередного набега, позволили простому лесному разбойнику немного приоткрыть завесу интригующего весь город таинства.

Хоть воров да разбойников в престижную ресторацию, естественно, не пускали, но Гангрубер знал, что некоторым весьма известным в преступном мирке Мелингдорма личностям все же доводилось разок-другой там побывать. В основном это были или главари крупных шаек, или убийцы с завидной репутацией, или искусные взломщики замков. Вначале мальчишка-посыльный приносил преступнику именное приглашение от господина Гарвона, хозяина «Рева Вепря». В кратком письме, скорее даже записке, совсем не было слов, только стояли две цифры: время, на которое назначалась встреча, и сумма контракта, о котором должна была пойти речь. Если злодей не принимал приглашение и не являлся в указанный срок, то вскоре его находили где-нибудь на окраине города: со вспоротой брюшиной в сточной канаве, или изуродованным дубинкой так, что близким дружкам приходилось опознавать его труп по особым приметам да по одежде. Те же из лиходеев, кто не осмеливался оскорбить уважаемого хозяина таинственного заведения отказом, на какое-то время пропадали из города, а затем вновь появлялись, но уже все в шелках да в золоте и с карманами, туго набитыми банковскими расписками. Что и говорить, среди воровского и разбойничьего сброда Мелингдорма считалось счастьем получить маленький конвертик, скрепленный личной печатью господина Гарвона.

Из всего этого Дитрих сделал для себя три важных вывода. Первое, гости съезжались в «Рев Вепря» из разных городов не просто так, а движимые желанием наживы и власти. За плотно закрытыми дверьми и окнами питейного заведения маленького провинциального городка вершились дела герканского масштаба, а может, даже и большего. Барыш был высок, поэтому и авантюристы были высокого положения. Дитриха не удивило б известие, что в закрытых каретах Мелингдорм посещали даже особы королевских кровей. Политика, деньги и власть не обходятся без грабежей, преступных афер и убийств. Тем, кто правит народами, иногда приходится прибегать к услугам мастеров преступных профессий.

Второе, весьма практичное и полезное заключение сводилось к тому, что с господином Гарвоном никогда и ни при каких обстоятельствах не стоило ссориться. Добродушный с виду, очень улыбчивый толстячок хоть и производил впечатление мирного обывателя, для которого подвиг – муху убить, но на самом деле был тем еще пройдой. У него явно имелись весьма могущественные покровители, перед которым даже сам граф Дюар был бессилен. Вряд ли правителя Мелингдорма и его окрестностей восхищало, что у него под носом открыт притон для высокопоставленных интриганов, в котором регулярно собираются темные личности со всего королевства и нечистые на руку аристократы. Однако раз он его не закрыл, значит, не имел на то власти. При таком раскладе нужно было еще подумать, кто в городе главнее: старый граф или даже не имевший дворянского титула трактирщик Гарвон?

Третий, пожалуй, самый ценный для Гангрубера из всех выводов. Дитрих не желал иметь ничего общего ни с политикой, ни с дворцовыми интригами, ни с происками шпионов враждебно настроенных к Геркании королевств, а значит, разбойнику стоило держаться от «Рева Вепря» подальше и тут же бежать из графства, как только мальчишка посыльный принес бы конверт, скрепленный печатью хозяина этого заведения. Впрочем, последнее было бы весьма затруднительно сделать. Они с Марком практически не вылезали из леса и хоть посещали Мелингдорм примерно раз в десять дней, но не задерживались внутри стен города долее одного дня и половины ночи.

Подходя к дверям ресторации, которые хоть и были настежь открыты, но охранялись надежней геркано-шеварийской границы в смутные времена предвоенной поры, Гангрубер упорно боролся с соблазном развернуться и быстро уйти, отказавшись от встречи с сумасбродными особами непонятного пола, как будто нарочно решившими досадить ему, пригласив именно сюда. С одной стороны, разбойник хотел как можно быстрее поставить точку в этом неприятном для него вопросе и вернуться к прежней размеренной жизни, где за удачным грабежом следовало упоительное недельное безделье в лесной тиши на лоне дикой природы. С другой же, Гангрубер питал столь сильное отвращение и к заведению, и к тем, кто в нем обычно бывал, что переступить порог для него означало все равно что с головой закопаться в навозную кучу.

Сторожившая вход четверка охранников заприметила переодетого степенным дворянином разбойника еще давно, практически как только он отошел от дома костоправа и уверенным шагом направился через площадь в их сторону. Однако они не спешили поднять свои мускулистые телеса со скамей, пока незваный гость не приблизился ко входу на десять-двенадцать шагов. Про себя Дитрих тут же отметил и отдал должное выучке дюжих ребят, набранных наверняка не из числа туповатых портовых грузчиков, а из рядов доблестной и победоносной герканской армии. В движениях парней чувствовалась былая выправка, а в даже не прищурившихся слегка глазах блестела холодная сталь. Они были невозмутимы и спокойны, они не испытывали к приближавшемуся незнакомцу ровным счетом ничего, но, ни на миг не задумываясь, перерезали бы ему глотку или избили бы до смерти дубинками по приказу своего командира, который, кстати, тоже весьма походил на отставного пехотинца-сержанта.

О недавнем воинском прошлом стражей свидетельствовало и то, как грамотно они подготовились ко встрече явно нежеланного посетителя. Обычно охранники рестораций и кабаков ведут себя примитивно: угрожающе потрясая в мускулистых руках дубинками, обступают гостя кругом или полукругом и, в случае проявления чужаком упорства или агрессии, набрасываются на него скопом со всех сторон, валят ударами наземь и добивают ногами… порой даже днем, на глазах у изумленных горожан. Но эти громилы действовали куда тоньше. Внешне не проявляя ни малейших признаков недоброжелательности, трое охранников выстроились в линию, перекрыв своими могучими телами Дитриху вход. Их гуманное оружие – простые, оглушающие, а не дробящие черепа дубинки так и остались болтаться на широких поясах. Руки парни, как сговорившись, держали за спиной, наверняка уже достав припрятанные сзади за поясом либо метательные ножи, либо иные неприятные сюрпризы, которые, в случае необходимости, не позволили бы противнику сбежать.

Четвертый, старший охранник стоял немного в стороне от строя, и лишь когда Дитрих остановился, сделал пару шагов ему навстречу. «Чо надо?!» или просто «Пшел вон!» – ожидал услышать разбойник от бывшего солдата с испещренным морщинами и шрамами лицом и легкой сединою на висках. Однако вместо этого отставной ветеран почтительно согнул голову в поклоне и без малейшего намека на издевку или иное неуважение произнес:

– Чем могу быть полезен, милостивый государь?

Немного озадачили Гангрубера и слова с интонацией, и вполне доброжелательный взгляд еще не дряхлого, еще полного сил старика.

– Мне назначена встреча, – кратко ответил Дитрих, чуть было не сплоховав и не добавив «почтеннейший», что было неприемлемо в разговоре дворянина с простолюдином.

– Позвольте приглашение, ваше благородие, – протянул руку за бумагой старик, тоже сразу признавший в собеседнике бывшего служивого… притом офицера.

– Видишь ли… – немного замялся разбойник, вдруг засомневавшись, стоит ли показывать охраннику прихваченную с собой записку дамочек, – …я обычно обитаю в таких местах, докуда ни посыльные, ни скороходы не добегают…

Вот тут-то и должно было случиться то, чего Дитрих так боялся, но в то же время на что в глубине души надеялся. Его должны были не пустить внутрь, в тот длинный, светлый, обставленный предметами роскоши коридор, начинающийся сразу за дверью. Лишь для проформы задав парочку-другую вопросов, старик должен был так же вежливо и деликатно попросить его удалиться. Но этого, как ни странно, не произошло. Видимо, кто-то могущественный на земле, а быть может, и на Небесах очень желал, чтобы эта встреча состоялась.

– Квирт, глянь-ка, – не повернув головы, приказал ветеран одному из троицы подручных, а затем, понимающе улыбнувшись, вновь обратился к гостю: – А вас, милостивый государь, я осмелюсь попросить, немного откинуть назад капюшон. Прошу прощения за беспокойство, но нам по долгу службы нужно узреть ваше лицо.

Дитрих послушался, тем более что упорствовать было не в его интересах. «Впустят так впустят! А коли нет, в лес вернусь! Считай, в город зазря прогулялся, но это такие пустяки…» – резонно рассудил разбойник и скинул с головы капюшон, встряхнув копной сальных, давненько не мытых, длинных волос. Тем временем охранник, стоявший по центру, то есть точно у старика за спиной, полез за пазуху и что-то оттуда достал. Гангрубер не видел, что это был за предмет, но по шуршанию догадался, что это лист бумаги.

– Кажись, он, – неуверенно промямлил парень после того, как с четверть минуты вертел лист в руках.

– А ты приглядись, Квирт, приглядись! Чай не тыкву на базаре выбираешь! – приказал ветеран, не повысив голоса, но тем не менее многообещающе сурово.

– Точно, он это! – интенсивно закивал головой проштрафившийся подручный, в надежде избежать наказания за нечеткий ответ, недопустимый при данных обстоятельствах. – И рожей… простите… то бишь лицом схож, и вон шрамюга какая!..

– Заткнись! – процедил сквозь крепко сжатые зубы все же выведенный из себя старший охранник, однако уже через миг взял себя в руки. – Закрой рот и проводи нашего гостя наверх!

– Оружие здесь оставить? – спросил Дитрих, не столь обрадованный, сколь пораженный, что у служителей ресторации имелся его портрет, к тому же, видать, довольно точный.

– В этом нет необходимости, милостивый государь, – ответил старик, вновь согнув голову в почтительном поклоне. – Пригласившие вас особы будут обрадованы такому скорому появлению. Вас к ним сейчас же проводят, однако перед тем, как вы переступите порог «Рева Вепря», позвольте смиренно предупредить, что в нашем заведении имеются некие очень строгие правила…

– Какие еще правила?! Танцовщиц за ляжки не лапать, светильники не воровать?! – нарочито грубо пошутил Гангрубер и довольно громко захохотал над сомнительной шуткой. Любой герканский дворянин на его месте должен был поступить именно так и никак иначе.

– И это тоже, – дипломатично улыбнулся страж, – но я имел в виду иные, более серьезные нарушения. Вам запрещается заходить в другие комнаты, и если в коридоре кого-либо случайно встретите, прошу вас, храните молчание. Наш хозяин не любит болтливых гостей, и если вы ослушаетесь, то…

– …то моя нога больше никогда не переступит порог вашего уважаемого заведения, – перебил собеседника Гангрубер, совсем не собиравшийся тайком подглядывать в замочные скважины и выпытывать у попавшейся на глаза прислуги, что же здесь происходит.

– …то ваша нога вообще больше никуда не ступит! – продолжил свое высказывание охранник, лишь немного подкорректировав его.

На долю секунды маска учтивости спала с лица старика, а в его умных глазах проявилось истинное отношение ко всем тем мерзавцам, что приходили в «Рев Вепря», так же, как Дитрих, тайно, под покровом ночи. «Только оступись, гаденыш, и я с удовольствием тебя прирежу! Эх, если бы не нужда, если бы не старость, не ходил бы здесь в холуях, а душил бы подонков вроде тебя собственными руками!» – прочел Дитрих во вспыхнувшем и тут же померкшем взоре.

– И не мечтай служивый, я те шанса не дам! Вот назло те буду вести себя паинькой, прям как девица на выданье! – ответил Гангрубер, не намекая, а говоря открыто, что правильно понял мимолетный взгляд старика, и, смеясь, переступил порог заведения.

Двери «Рева Вепря» тут же захлопнулись за спиной Дитриха, и вошедшие следом охранники без проволочки принялись запирать их на навесные замки, внушительных размеров цепи и крепкие дубовые задвижки. С количеством засовов да запоров на главных дверях хозяин заведения явно переборщил, как будто боялся, что в один прекрасный день разъяренная толпа не пропущенных внутрь посетителей пойдет на них штурмом. Впрочем, для таких явно чрезмерных, с точки зрения случайно попавшего внутрь человека, мер безопасности могли иметься иные, весьма веские причины.

«Похоже, здоровяки прохлаждались на улице только ради меня. Они именно меня поджидали! – пришла в голову разбойника смелая, немного льстившая ему догадка, которая, видимо, была совсем не далека от истины. – Интересно, откуда взялась у лжедамочек такая уверенность, что я посещу этот вертеп именно этой ночью? Я ведь мог и не прочесть их приколотого к дереву послания или прочесть, но не сегодня…»

Пока четверка охранников возилась с запорными устройствами, Гангрубер огляделся вокруг. Коридор, в котором они находились, был длинным, широким, светлым и заканчивался лестницей, ведущей на второй этаж. Такая планировка была несвойственна для внутреннего обустройства герканских домов, и уж тем более питейных заведений, где сразу с порога гость окунался в шумную атмосферу общего трапезного зала, а отдельные комнаты если и имелись, то или в самом дальнем закутке, или на втором этаже. Кроме того, насторожило Дитриха и то обстоятельство, что во всем небывало длинном коридоре, практически делившем первый этаж здания на почти равные части, имелись всего две двери, точнее, пустых дверных проема, расположенных один напротив другого по самому центру большого здания. Поскольку прислужники в белых фартуках носили блюда с ароматно пахнущими, пробуждающими одним только своим видом аппетит яствами слева направо, а в обратном направлении несли лишь подносы с грязной посудой да пустые кувшины, Дитрих пришел ко вполне логичному заключению. В левой части первого этажа размещалась кухня, склад и прочие подсобные помещения, а правая была полностью отведена под общий трапезный зал. Оттуда доносились тихое приятное пение и звуки музыки, но совсем не слышалось звуков, характерных для всех без исключения кабаков: самых мерзких, дешевых или самых престижных, предназначенных лишь для избранной публики и гордо называемых их хозяевами ресторациями. Сколько Гангрубер ни напрягал слух, но так и не услышал ни лязга вилок с ножами, царапавших фарфоровые тарелки, ни звона чокающихся хрустальных бокалов, ни монотонного гула трапезничающих, неспособных полностью отдаться процессу поглощения пищи и непременно ведущих за столом беседы.

Возможно, чуть позже он бы что-нибудь да расслышал, но довольно быстро справившиеся с запиранием двери охранники не дали ему достаточно времени, чтобы поупражнять слух.

– Пройдемте, милостивый государь. Нам прямо! – раздался за спиной разбойника сдавленный хриплый бас.

Гангрубер обернулся. Из всей четверки возле двери стоял лишь Квирт, тот самый парень, что рассматривал его портрет, сравнивая с оригиналом, и неуважительно назвал его лицо рожей. Остальные охранники куда-то исчезли.

«Должно быть, здесь где-то поблизости имеется потайная дверь, отделанная той же обивкой, что и стены. Хорошо же служивые петли смазывают, даже тихого скрипа не услышал… – подумал Дитрих, ничуть не удивившись внезапному исчезновению троицы провожатых во главе с их командиром. – Только вот зачем же они так поступили? К чему такое явное позерство? – задал сам себе вопрос гость и незамедлительно на него ответил: – Своеобразная демонстрация силы, точнее, их «всевидящего ока». Они как будто предупредили, что всегда находятся рядом, что постоянно следят за мной. Явно боятся, что не удержусь и покой других гостей растревожу иль что сунусь куда и увижу то, что мне видеть совсем не положено… Ну, что ж! Коль хотите, забавляйтесь вдоволь, шпийоны недоделанные, подглядывайте, сколько влезет, все равно ни черта не углядите! Мне до ваших постояльцев дела нет, мне бы со своим вопросом побыстрей разобраться и в милый лес, на любимую полянку к костерку…»

Дитрих не снизошел до ответа, лишь кивнул и быстрым, по-армейски четким шагом направился к видневшейся вдали лестнице. Он решил принять правила навязываемой ему игры и держался демонстративно уверенно, всем своим видом показывая, что ничуть не боится и пренебрегает опасностью. Его левая рука даже не легла на рукоять меча, чтобы придержать болтавшиеся при ходьбе и бьющие по ногам ножны.

Рослый парень неотступно шел за ним следом, но соблюдал уважительную дистанцию, так что затылок разбойника не ощущал на себе его тяжелого дыхания. О том же, чтобы допустить по отношению к гостю благородного происхождения словесную грубость или осмелиться дотронуться до его плеча рукой, хорошо вышколенный верзила Квирт и не помышлял. Сразу становилось понятно, с каким контингентом гостей охранникам приходилось иметь дело: с одной стороны, влиятельные особы, не привыкшие, что их «лапают» низкородные простолюдины; с другой – отчаянные, не пресмыкающиеся ни перед кем наемники, агрессивно реагирующие на любое прикосновение чужих рук к ним самим, их коням, оружию, одежде или вещам.

Проходя мимо дверных проемов, Дитрих очень хотел хотя бы бросить беглый взгляд направо, хоть мельком увидеть обеденный зал и трапезничающих посетителей, однако он удержался от опрометчивого поступка, который, вполне вероятно, был бы истолкован шедшим позади охранником и его прячущимися дружками как грубое нарушение установленных в заведении правил.

Остаток пути до лестницы и сам подъем по ней прошел без каких-либо происшествий. И вот Дитрих очутился на втором этаже, в точно таком же по размеру, освещенности и убранству коридоре, у которого, однако, было одно существенное отличие от прохода первого этажа. Здесь были двери, много закрытых, а возможно, и запертых, добротных дубовых дверей, из-за которых не доносилось ни звука. Возле каждой из них дежурило по бдительному охраннику. Одни стражи сидели на стульях, опершись широкими спинами на дверные створки, другие расхаживали взад-вперед, охраняя покой постояльцев. Лишь перед одной из дверей не было выставлено часового, именно к ней Квирт Дитриха и подвел. Когда же разбойник принял приглашение провожатого пройти внутрь, выраженное не словом, а жестом руки, тот сразу закрыл за гостем плотные, не пропускающие звук дубовые створки, запер дверь на ключ и встал на часах, охраняя таинство вот-вот должной начаться беседы.

* * *

В мире нет совершенства, а наши планы всегда расходятся с действительностью: когда немного, а когда и существенно. Каким бы умным ни был человек, но ему никогда не учесть бесчисленное множество случайных объективных и субъективных факторов, влияющих на ход реализации его замыслов.

Желая обделать темные делишки, влиятельные особы со всего королевства или их доверенные лица приезжали в Мелингдорм ради всего одной краткой встречи с мастерами удавки и отмычки, подобранными для них господином Гарвоном. Однако порою вельможам приходилось ждать несколько дней, прежде чем обговорить с наемником намеченное злодеяние, ведь далеко не во всех случаях хозяин «Рева Вепря» решался обращаться к мелингдормцам. Будущие вершители коварных замыслов тоже частенько проделывали долгий путь из других городов, чтобы заключить выгодный контракт. В дороге же, как известно, всякое могло приключиться. Разбойник мог стать жертвой другого разбойника, искусного наемного убийцу могли задержать стражники по какому-либо пустяковому поводу, например, за пьяную драку в придорожном кабаке, а мастер взлома замков мог потерять в дороге котомку с драгоценными инструментами. Одним словом, иногда обстоятельства складывались так, что и напыщенным особам благородных кровей приходилось задерживаться в Мелингдорме на несколько дней, а предусмотрительный господин Гарвон делал все, чтобы аристократам не докучали и чтобы их вынужденное бездействие протекало как можно приятней.

Комната, в которую привели разбойника, была наилучшим образом приспособлена как для праздного времяпрепровождения, так и для хорошего отдыха; как для проведения беседы по важным делам, так и для спокойных раздумий за бокалом вина в удобном кресле перед мирно горевшим камином. Просторное помещение, походившее по размерам скорее на залу, нежели на гостевую комнату, было обставлено предусмотрительными устроителями так, что как будто состояло из нескольких отдельных комнат, не имевших ни перегородок, ни стен. По левую руку от двери вдоль всего окна был сооружен невысокий, но широкий помост, на котором величественно возвышался добротный обеденный стол с пятью креслами, обшитыми звериными шкурами. Судя по натюрморту из грязных тарелок, скомканных салфеток, недоеденных яств на золотых блюдах и не опустошенных до конца графинов с вином, постояльцы только что оттрапезничали, и как следствие, наверняка пребывали в хорошем расположении духа. Кроме того, Гангрубер отметил, что скрывавшиеся под видом дамочек путешественники обладали отменным аппетитом и тугим кошельком. Даже в дни очень удачного грабежа разбойник не мог позволить себе подобных диковинных деликатесов да еще в таких количествах. Впрочем, в тех заведениях, где он привык бывать, набор предлагаемых блюд был куда проще.

Почти половину противоположной ко входу стены занимал огромный камин, в котором успокаивающе потрескивали поленья. В двух-трех шагах от горевшего очага на каменном полу был разложен огромный красно-зеленый ковер, на котором состязались друг с другом в грации и в фантазиях пластики тела три обнаженные танцовщицы (разноцветные, прозрачные накидки и павлиньи перья в волосах вряд ли можно было считать одеждой). То, что бесстыдницы девицы выделывали, вряд ли можно было назвать танцем, скорее это был акт медленного, вялотекущего, коллективно-однополого соития под музыку, которую из последних сил вымучивал из старенькой, заигранной лютни скромно стоявший в сторонке и уже давно безразличный к созерцанию женских прелестей музыкант. Дитрих знал, что многим мужчинам подобные зрелища нравятся; а некоторые даже приходят от них в безумный восторг, однако ему самому было противно смотреть, как наложницы изображают страстные ласки, мечтая при этом лишь о том, чтобы музыка побыстрее закончилась и их наконец-то отпустили.

Вымученные кривляния танцовщиц экзотической наружности (одна девица была темнокожей эфиопкой, привезенной, видимо, с далеких южных островов, а две другие – смуглыми намбусийками) напоминали пляску прирученного медведя под надрывное кукареканье отменно выдрессированного петуха. Антураж другой, так сказать, облагороженный, а смысл тот же, разве что бродяги-артисты кормили скитавшихся с ними по городам животных куда хуже, чем господин Гарвон содержал поневоле развратных девиц.

В какой-то мере Дитрих был занудливым моралистом, он не терпел ни фальши, ни оков. Именно это и мешало ему насладиться красотой изысканного действа на ковре, в то время, как та особа, ради которой и было устроено представление, не задумывалась о мелочах и получала истинное наслаждение от плавных изгибов точеных женских тел и от ритмичных движений манящих потрогать округлостей. Этим эстетствующим развратником, точнее, развратницей, была та самая дама почтенного возраста, которую они с Марком видели в лесу возле кареты. Старшая из трех ведьм развалилась в кресле возле камина и, медленно потягивая вино из бокала, внимательно следила за каждым движением откровенного танца. Не только ее прищуренные глазки и мерзко ухмылявшиеся губки, но и все морщинистое лицо выражало похоть и нараставшее желание.

Гангруберу было противно смотреть, как старая похабница пожирала телеса молодых девиц своими маленькими, крысиными глазками, но куда большее отвращение разбойник испытывал от вида самой дамы. Дело в том, что на высокой, худощавой старухе совсем не было одежды, только ночной пеньюар, такой же прозрачный, как и накидки танцовщиц. К сожалению, тонкая ткань не могла скрыть одряблостей и отвислостей увядающего женского тела; того, что много лет назад было красивым, а теперь могло испугать до потери сознания самого отважного из мужчин. Неприглядность картины гармонично дополняли длиннющие руки-плети, напрочь лишенные мышц; костлявые, угловатые коленки, весьма похожие на набалдашники зубчатых булав; и изобилующие уродливыми узелками раздувшихся вен ступни, которые дама, ничуть не стесняясь присутствующих, возложила на приставной табурет.

«Хоть бы ногти хрычовка подстригла, что ли! Отрастила с волчьи когти! Теперь понятно, почему в сапожищах ходит. Как надевает туфельки – сразу дырявит, а коль пальцы случайно сжимает – в клочья рвет носки!» – повеселил себя Дитрих забавным предположением.

Не в силах долее созерцать ни развратную старуху, ни ее убогую душевную утеху, гость перевел взгляд в дальний угол комнаты. Там, согнувшись над огромным письменным столом, с гусиным пером в зубах корпела над толстой книгой вторая участница ведьминской троицы, а именно рыжеволосая красавица; вульгарная, как отставной солдат, и дерзкая на язык, как пьяный моряк.

К сожалению, далеко не все красивые женщины блещут умом, а уж толстенные труды ученых мужей читают редкие единицы. Притворявшийся этой девицей авантюрист допустил грубую ошибку. Ему было бы лучше скрыться под личиной дурнушки, тогда хоть как-то можно было бы объяснить его или ее тягу к чтению. Ведь если бы даже Дитрих в лесу не заподозрил чародейской иллюзии, то, увидев прелестницу за книгой, точно почуял бы неладное.

Уделив вошедшему в комнату гостю ровно столько ж внимания, сколько и ее похотливая подружка преклонных лет, то есть абсолютно никакого, рыжеволосая ведьма продолжила делать выписки и что-то при этом невнятно бормотала себе под нос. Примечательно, что чернильницу она держала не на столе и не в руках, а в прорези декольте, удобно зажав ее двумя упругими округлостями.

Присутствовала в комнате и третья компаньонка, правда, гость ее не сразу приметил. Справа от двери стояла кровать, размерами напоминавшая лежбище великана. Неизвестно, сколько человек могли бы уместиться в этой огромной постели. Гангрубер на вскидку прикинул, что с полдюжины, но затем присмотрелся и решил, что влезет и целый десяток, притом не заморышей-доходяг, а крепких, широкоплечих и рослых деревенских парней. Там, среди гор подушек, пледов и одеял зоркий глаз разбойника в конце концов разглядел тихо посапывающий во сне бугорок тела.

«А вот и бородатая толстуха-веселуха! Почти вся сумасбродная компашка в сборе, – констатировал Дитрих, по-прежнему мявшийся возле двери и не знавший, что ему дальше делать: терпеливо дожидаться приглашения подойти или вести себя более смело, например, усесться за стол и приняться за остатки ужина. – Что же они кучера-то с собой не прихватили? Раз у них такие панибратские отношения, могли бы и его с собой за стол посадить да в постель уложить. Думаю, плюгавый возница был бы рад узреть потуги девиц на ковре… Впрочем, это нарушило бы их маскарад. Раз они до сих пор еще не сбросили женские обличья, значит, в притворстве не отпала нужда. Ну, что ж они медлят-то?! Вот он я, здеся… пришел! Чего с разговором-то тянут?!»

Возможно, худощавая старуха прочла мысли застывшего возле двери гостя, а может быть, его несвоевременное появление мешало ей полностью отдаться созерцанию плавных движений прекрасных тел. Как бы там ни было, но она начала разговор, правда, обратилась не к гостю:

– Милена, милочка, он пришел. Займись! – отдала указание старуха, не отрывая похотливых глазенок от зрелища.

– Сама, – буркнула в ответ рыжеволосая, не вынимая гусиного пера изо рта и даже не приподняв головы над книгой.

– Ты что, не видишь?! Я занята! – раскапризничалась, как младенец, старуха. – Когда еще случай представится, такой танец узреть! Глянь, ты только глянь, какие девицы красивые, и двигаются сносно… правда, вон та, с красным пером, что-то лениться стала. Нету в ней страсти, ох, нету! Иссякла вся страсть!

Рыжеволосая проигнорировала жалобу старшей подруги. Видимо, книга была столь увлекательна, а содержащиеся в ней сведения столь полезны, что ведьме не было дела ни до танца, ни до нытья компаньонки, ни до гостя, которого они сами пригласили, притом явно не для праздной беседы. Поняв, что ее просьба не будет удовлетворена, старуха тяжко вздохнула и, обиженно надув щеки, хлопнула в ладоши, положив тем самым конец мучениям изрядно подуставших извиваться и трогать друг дружку девиц.

– Что в дверях встал-то? Проходь да садись! – на этот раз старая дама обратилась к гостю, правда, как-то недружелюбно, обойдясь даже без легкого кивка вместо приветствия, сразу избрав приказной тон и перейдя на неуважительное «ты».

Одежда благородного человека, в которую исключительно ради этой встречи облачился Дитрих, не была принята прозорливой дамой почтенных лет всерьез. Она (или он) знала, что перед ней стоит обычный разбойник, но, видно, не ведала, кем он был до того, как избрал своим делом низкий лесной грабеж. Гангрубер про себя отметил этот факт и тут же сделал заключение, что знакомство с персоной, на которую лжеведьмочки ссылались в послании, было шапочным. Скрыв свою догадку под маской холодного безразличия, разбойник неторопливо пошел к камину, стараясь не соприкоснуться плечами с быстро пробежавшими мимо него к двери танцовщицами. Бесспорно, смотреть на их прелести было куда приятней, чем на старческое недоразумение, да и рукой дотронуться до них хотелось, но Дитрих боялся, что даже мимолетное соприкосновение с нежной кожей девиц или пахнущими благовониями волосами собьет серьезный настрой, так нужный для предстоящей беседы.

– Давай-давай, пошевели ж топталками! Чего такой неживой?! И так полночи из-за тя коту под хвост, так хоть теперь пошустри! – торопила гостя дама, призывно помахивая костлявыми плетьми рук и колыхая тем самым безобразием, которое, к сожалению, не в силах был скрыть слишком тонкий пеньюар. – Не стесняйся, не стесняйся, родимый! Что оробел?! Тетки голой не видел, что ль?! Садись живей, да и уж начнем о дельце болтать, – рассмеялась престарелая бесстыдница и совсем уж неучтиво подтолкнула ногой в сторону гостя тот самый табурет, на котором только что покоились ее когтистые нижние конечности.

– Совсем, хрычовка, сбрендила на старости лет! Чтоб я на скамью сел, которую твои лапища провоняли?! – проворчал Дитрих сердито и метким ударом ноги отправил табурет прямиком в камин.

Огонь в очаге ярко вспыхнул, получив новую порцию пищи. Старуха ехидно захихикала, показав зубки с гнильцой. Перо в руке рыжеволосой на миг перестало скрипеть. В недрах подушек на кровати что-то пришло в движение. А больше… больше ничего не произошло. Дерзкая выходка разбойника и его оскорбительные слова были восприняты как должное, как достойное начало плодотворного разговора.

– Ну что, тянуть не будем! К делу, развратницы! Я Дитрих Гангрубер, разбойник, – представился гость, предусмотрительно встав к собеседнице вполоборота… так, чтобы держать в поле зрения письменный стол и кровать, где находились подружки старухи. – Зачем благородные дамы презренного мерзавца звать изволили?

– А ты сам-то как думаешь? – ухмыльнулась старушка, между делом ища, куда бы поставить почти пустой бокал, но, так и не найдя достойного места, отправила его вслед за табуретом в камин. – Какой же подлец, позволь узнать, тебя научил так бессовестно врать и благородных дам обманывать? – с издевкой произнесла собеседница почтенных лет, лукаво глядя на стоявшего перед ней вруна снизу вверх. А затем, неожиданно изменив выражение лица с игривого на серьезное, назвала другое имя: – Дарк Аламез, моррон!

В горле разбойника застрял ком. Это было его имя; имя, которое он не слышал уже целых три года; имя, не известное никому не только в графстве Дюар, но и во всей огромной Геркании.

«Я был прав! Они такие же, как и я, они морроны! Только с собратьями по клану Мартин мог так разоткровенничаться, что назвал мое настоящее имя! Наверняка он их и подослал! Что ж сам, прохиндей, не пожаловал?! Боится, что ль, мне на глаза показываться?! Ведет себя как несмышленыш-кутенок: нашкодил в башмак и прячется в дальний угол!» – пронеслось в голове хоть ожидавшего такого развития разговора, но все равно застигнутого врасплох Аламеза.

Уж слишком рьяно компания путешествующих притворщиц взяла быка за рога; он не успел присмотреться к странным особам, и пока еще не знал, как себя повести, в частности, сознаться сразу, что это он, или какое-то время прикидываться дурачком?

– Давай избавим друг друга от совершенно излишней части беседы: «…Ой, да это ж не я! Вы обознались!..» – пришла на помощь сомневающемуся гостю запищавшая тонюсеньким голоском и закривлявшаяся старушка. – А щас еще сделаешь глазища с тарелки, изумленно вскинешь брови и задашь всем вопросам вопрос: «…А кто такие морроны?» Иль нет? Просто по-мужлански хамить начнешь? Поверь, дружок, не надо всего этого дешевого дерьмеца! Мы и сами спектаклю устроить могем!

Дарк Аламез, он же Дитрих Гангрубер, еще не вышел из оцепенения и не решил, как себя повести, но, впрочем, каких-либо ответных действий с его стороны и не потребовалось. Едва рот старушки закрылся, как иллюзорная пелена спала с его глаз, а в кресле возле камина сидела совсем иная особа: мужского пола, примерно тех же лет, что и пропавшая дама, одетая, к сожалению, в тот же самый прозрачный пеньюар. Ноги сидевшего в кресле стали чуток короче, а ступни избавились от уродливых узелков вздувшихся вен и мерзких наростов вместо ногтей. Кожа по всему телу по-прежнему осталась морщинистой, старческой, но уже не свисала мешками с костей, поскольку у собеседника появились мышцы, притом в довольно большом количестве для его почтенных лет. Но более всего поразило Аламеза то, какие разительные изменения претерпело лицо притворщика. Мало того, что оно мгновенно превратилось из женского в мужское, а из человеческого в полуэльфийское, оно еще и стало знакомым, чего моррон никак не ожидал.

– Фанорий, ты? – с удивлением и немалой долей сомнения прошептали губы Дарка, среагировавшие куда быстрее, чем затуманенный мозг хозяина, упорно отказывающийся поверить, что его разыскали не просто морроны, а полукровки-изгои, чьей смерти три года назад желал почти весь Одиннадцатый Легион.

– Польщен, что признал, – довольно шмыгнул носом старик, почему-то в своем истинном теле засмущавшийся откровенной наготы. Об этом свидетельствовало то, что он извлек из-под кресла плед и поспешил прикрыться им по пояс. – Виделись-то давненько, так что мог и рожу мою, и имечко запамятовать.

– А маскарад пошто затеял? – пришел в себя Дарк. – Кстати, когда в следующий раз девицами да дамами с дружками притворяться будете, ведите себя соответственно. Платья жрачкой не марайте, сапожища не обувайте, да и манеры!..

– Так ты все-таки нас видел?! – настала очередь полуэльфа удивленно вскинуть брови. – Дай догадаюсь… в лесу, когда тебе послание составляли!.. То-то Милене показалось, что кто-то за нами приглядывает, а мы еще, дурни, не поверили. Теперь понятно, как ты так быстро посланьице наше нашел. Только с опушки вроде отъехали, и тут же сигнал пошел, что его с дерева сняли. Недаром Милена кору зельем обмазала…

Дарк был разбойником, ранее воином и не разбирался в хитрых уловках ученых мужей и дам, попросту называемых в народе магическими чарами. Он и не подозревал, что троица узнала о получении им послания, как только лист бумаги был снят с придорожного деревца. Дарк не знал об этом, но не подал виду, отчасти из-за того, что боялся расписаться в собственном невежестве.

– Говори яснее, старик! Зачем меня искали, кто такая эта Милена и кто эти пресловутые «мы»?! Люблю ясность, а загадками уже объелся! Они мне еще в Альмире поднадоели…

– Ну, красавицу нашу Милену ты сможешь узреть, если взором своим суровым меня, червя недостойного, пожирать прекратишь, и щечки надутые вместе с остальным личиком вон туда поворотишь! – ничуть не испугавшись грозного вида, который, надо признаться, мастерски изобразил Аламез, откровенно насмехавшийся старик указал пальцем в сторону стола, за которым восседала рыжеволосая прелестница.

Ученая дама уже не листала толстую книгу и не делала выписок. Ее прекрасные очи неотрывно следили за ходом встречи старых знакомых, точнее, за движениями Дарка. Не понравилось гостю и то, что чернильница исчезла из глубокого выреза платья (где весьма пикантно смотрелась), а руки красавицы опустились под стол. Неизвестно, что именно находилось теперь в ее тонких, изящных пальчиках, но Аламез мог поклясться, что это было оружие. Милена и избранный ею инструмент убийства были готовы поставить жирную точку в беседе, если бы та пошла не так, как компаньоны рассчитывали.

«Какое счастье, что Марк рядом и что он видит все то же, что и я, если не больше… Рыжая хоть девка, похоже, и отчаянная, но у нее нет шансов. Друг прикроет мне спину», – просчитал ситуацию Дарк и, успокоившись, вызывающе повернулся к красавице спиной, показывая тем самым, что он ее ничуть не боится, да и всерьез-то не воспринимает. Милена правильно истолковала намек и, раскрасневшись во всех местах, которые не скрывало платье, сердито поджала губки.

– Кто такая? – спросил Аламез у Фанория нарочито громко. – Тоже одна из полукровок-изгоев?

– Мда… всего каких-то три года в захолустье и уже отстал так от жизни, – произнес старик с сочувствием. – Разногласия между нами и остальными морронами давно исчерпаны. Мы полноправные легионеры, дружок, – рука старика потянулась, чтобы по-дружески похлопать Дарка по локтю, но замерла на полпути, а затем вернулась на подлокотник кресла. – Нет, Милена обычный моррон; до воскрешения была человеком. Скажу даже больше, она взаправду женщина, а не иллюзия, подобно той отвратной старушенции, которую ты видел вместо меня. Можешь ее потрогать и убедиться, хотя нет, пардону просим, глупость сказанул… Видишь ли, наша уважаемая спутница слегка недолюбливает мужчин, и к ней лучше не прикасаться. – Фанорий вдруг перешел на вкрадчивый шепот: – Между нами, говорить с ней тоже не советую… никакого удовольствия от беседы, но куча растраченных попусту нервишек. Она считает всех мужиков эдаким своеобразным гибридом шелудивого пса и обожравшейся отрубями свиньи…

– Воняете, как свиньи, а повадки чесоточных кобелей! Я именно так говорила! – уточнила ангельским голоском по-прежнему сидевшая за столом дама. – Фанорий, противный старикашка, я не глухая, я все слышу!

– Впрочем, ее более чем странная точка зрения касаемо мужеского пола не должна тебя тревожить, – успокоил старик, продолжавший разговор в манере общения старых, закадычных приятелей, которыми они с Дарком никогда не являлись.

– Что так? – недоверчиво спросил разбойник, которому минуту назад напомнили, что он моррон, а следовательно, существо по природе своей докучливое, стремящееся узнать как можно больше, если не все…

– А то, мой друг, – то ли с печалью, то ли с насмешкой ответил Фанорий, – что мы сейчас с красавицей Миленой шмоточки свои соберем и заведеньице это, не столь уж и уютное, как нам рассказывали, покинем. А когда двери за нами закроются, ты нас уж боле не увидишь, по крайней мере, ближайшие несколько лет, а там… там, как знать, быть может, дорожки наших судеб вновь пересекутся.

– Слышь, пень трухлявый! – Одним быстрым броском не на шутку рассерженный Дарк оказался за спинкой кресла, а его правая рука схватила горло старика, сжала его, но не очень сильно. – Сколь раз повторять можно?! Надоели загадки, обрыдли! Говори, зачем звал, какое у тя ко мне дело?!

Моррон не хотел придушить собрата по клану, он лишь обозначил серьезность своих намерений, а также наглядно показал, что устал и пребывает далеко не в лучшем расположении духа. Слишком поздно заметив враждебное действие со стороны гостя, Милена было рванулась из-за стола, но тут же села обратно. Девушка поняла, что упустила момент, и теперь, движимая желанием помочь товарищу, могла ему лишь навредить. Большую часть тела противника заслоняла высокая спинка кресла и, конечно же, сидевший в нем Фанорий. Открытыми оставались лишь половина правой руки и верхняя часть головы Аламеза, слишком маленькие мишени, чтобы стрелять навскидку, практически без прицеливания.

– Остынь, слышь, остынь! – обратился к весьма пассивному душителю Фанорий, ничуть не напуганный его выходкой. – Сейчас тебе все расскажу, хотя, собственно, рассказывать-то и нечего. Мы с Миленой прибыли в Мелингдорм по делу, которое тебя никак не касается. А встретиться с тобой пожелала совсем другая особа, естественно, тоже моррон. Мы просто ехали вместе, одной компанией. Дороги, знаешь ли, ныне не безопасны, всякий сброд по кустам прячется… – Фанорий был настолько уверен, что Дарк не причинит ему вреда, что не постеснялся между делом ехидно подначить хозяина положения, – да и в компании со своими как-то веселее. Сейчас мы вас деликатно вдвоем оставим, вот ту особу если приспичит, то и души! Мое же горлышко, будь любезен, в покое оставь. Еще, чего доброго, ноготком грязным неудачно обцарапаешь, грязюку занесешь, нарыв вскочит. И как ты мне тогда прикажешь девиц пышных с такой «красотою» на шее охмурять?

– Ну, и где ж та особа, что по мою падшую разбойничью душу аж в Мелингдорм заявилась? – спросил Дарк, разжав пальцы на горле Фанория, а затем медленно убрав руку. Выходить из-за кресла Аламез не спешил, ведь грозно взиравшая на него Милена до сих пор держала руки под столом. – Только не говори, что это ваша бородавчатая спутница, которая сейчас под одеялами с подушками преет. Я ни ее, ни ее волосатых ляжек в жизни не видывал, выходит, и дел у нее ко мне никаких быть не может!

– Забавное рассуждение! Раз на кровати нежится, значит, девица; коль до сих пор не видел, то и впредь знаться незачем! – внезапно прозвучал в комнате незнакомый мужской голос; приглушенный и искаженный, как будто кто-то говорил из сундука или из шкафа.

Аламез закрутил головой, пытаясь определить, откуда же вещает невидимый собеседник. У него возникло несколько предложений, включая помост под обеденным столом, но почему-то на кровать моррон не подумал. И лишь когда груда подушек, пуфиков, одеял пришла в движение, гость понял свою ошибку, в частности и ту, что на кровати почивала совсем не веселая толстуха. Сперва из мягкой горки высунулась волосатая, оголенная по коленку нога, судя по худобе, явно не принадлежащая дородной даме; затем показалось довольно тощее седалище в штанах, обшитых потертыми кусками кожи; и наконец, кряхтя, выползло и все остальное тело; тело кучера, управлявшего гербовым экипажем. На этот раз обладавший довольно странной фигурой возница был, конечно же, без огромной шляпы, и, к великому удивлению, Дарк сразу узнал в нем своего старого боевого товарища.

– Мартин?! Мартин Гентар, собственной персоной, не верю глазам! – не столь радостно, сколь удивленно выкрикнул Дарк и, неосмотрительно позабыв об осторожности, вышел из-за кресла.

Рыжеволосая воительница тут же воспользовалась оплошностью гостя и бойко вскочила из-за стола. В ее руках оказались сразу два заряженных охотничьих арбалета, которые она, как нетрудно догадаться, тут же нацелила на Аламеза.

– Убери! – приказали одновременно и проделавший неблизкий путь на козлах некромант и вальяжно развалившийся в кресле Фанорий.

Милена безропотно послушалась, хотя в ее сверкавших злостью глазах можно было легко прочесть желание продырявить подставившегося противника.

– Так, значит, это ты решил мой покой растревожить! Разве я неясно тогда… после альмирской заварушки, сказал, что устал, что хочу отдохнуть и не желаю принимать участие в твоих делишках?! – вместо приветствия выпалил на одном дыхании Аламез, глядя хитро прищурившемуся некроманту прямо в глаза, а затем, подумав немного, смягчил чересчур категоричную формулировку: – Пока не желаю!..

– Я тоже рад тебя видеть, – проигнорировав упрек, кивнул Гентар, видимо и не рассчитывавший на теплые, дружеские объятия после трех лет разлуки. – Как правильно заметил уважаемый Фанорий, у меня к тебе важное дело. Мне кажется, обсудить его лучше с глазу на глаз, заодно и претензии свои выскажешь. К чему посвящать в нюансы наших с тобой отношений… – Мартин замялся, ему очень не хотелось употреблять в адрес двух собратьев по клану весьма резкое и обидное словосочетание «посторонних людей», – …тех особ, которым они совершенно неинтересны, – немного пораскинув мозгами, вывернулся некромант.

– Так за чем же дело встало? – развел руками Аламез, отразив на лице искреннее недоумение. – Давай почтительно попросим твоих спутников удалиться, тем более что у них в захолустье нашем убогом тоже какие-то делишки имеются.

Отвлекшись на Гентара, Дарк всего на несколько секунд выпустил из поля зрения двух других участников встречи. Когда же он вновь посмотрел в их сторону, то был поражен тем, с какой скоростью проходили сборы нежеланных свидетелей серьезного разговора. Красавица Милена уже одной рукой прятала под капюшон плаща копну густых рыжих волос, а другой бережно собирала в дорожную котомку свитки с выписками из книг. Изрядно поношенное, заштопанное во многих местах верхнее одеяние унылого темно-серого цвета надежно скрывало от посторонних глаз не только прелести точеной девичьей фигуры, но и два небольших арбалета с походным арсеналом остального оружия, которое Дарк не видел, но которое у воительницы явно имелось.

Ее компаньон тоже не терял времени даром. Более не желая пребывать в образе пожилой дамы, Фанорий поспешно облачался в мужской дорожный костюм, а рядышком, на кресле, своей очереди дожидались широкополая шляпа с длинным фиолетовым пером, новенький черный плащ, меч и пара кинжалов. Дарк так и не понял, откуда появились у старика одежда с оружием. Он мог поклясться, что буквально несколько мгновений назад всех этих вещей в комнате не было.

Завершив сборы, морроны не прошествовали к двери, а замерли на месте, явно чего-то ожидая.

– Ну, и что они время тянут? – спросил Аламез у пристально смотревшего на него и загадочно улыбавшегося мага.

– Не они, а ты… – лаконично ответил Гентар, но, видя, что его тонкий намек остался непонятым, решил объяснить более доходчиво: – Мы ведь уже оговорили, что будем дела обсуждать с глазу на глаз, то бишь один на один. Мои друзья готовы оставить нас, дело лишь за тобой!

Дарк изумленно вскинул брови, весьма убедительно придав своему лицу выражение: «Не понимаю, о чем речь!» Однако мимическими ужимками такого прожженного хитреца, как Мартин Гентар, было не обмануть.

– Отменные у тебя ножны, редкие, поди… да и перевязь особенная, не встречал еще такой, – усмехнулся некромант, а затем, не дав разбойнику опомниться, метнул ему в грудь молниеносно выхваченную из-за толстого пояса возничих штанов склянку.

Неизвестно, из какого сорта стекла был изготовлен необычный снаряд, но только он не разбился, а лопнул при соприкосновении с перевязью. Абсолютно ничем не пахнущая, бледно-зеленая жидкость мгновенно растеклась по одежде Дарка огромным пятном и тут же впиталась в ткань да дубленую кожу. В тот же миг пострадавшего от дерзкой выходки затрясло, но это были не судороги его тела, а сильная дрожь, исходившая от «заплясавших» на боку ножен и от внезапно больно сдавившей грудь перевязи. К счастью для Аламеза, неприятное ощущение продлилось недолго. Еще до того, как Дарк открыл было рот, собираясь сказать проказнику-некроманту, что он о нем думает, перевязь сама собой развязалась и вместе с ножнами свалилась моррону под ноги. Через миг сталь и кожа стали вдруг течь, превращаясь в однородную, разноцветную, жалобно побулькивающую массу. Загадочная метаморфоза, которую Дарк видел впервые, продлилась недолго. Из мерзкой лужицы на полу вдруг выросла фигура Марка. Напарник Аламеза был почти гол, если не считать дырявых коротких кальсон, едва доходивших юноше до колен и плохо скрывавших причинное место, но зато с мечом в руке.

– Чтоб ты сдох, козлина пузатый! – откашливаясь и усиленно растирая покрывшуюся мелкими пятнами сыпи грудь, выкрикнул парень и наградил босые ноги мага смачным плевком. – Раз понял, молодец! Зачем же сразу гадостью кидаться?! Язык человеку пошто даден?!

– Выведите нашего юного друга. Не мешало бы его еще и приодеть, – отдал распоряжение подручным Гентар. – Разговор у нас долгий будет, до утра, а может, долее затянется, так что посидите с ним пока внизу, в трапезном зале. Думаю, уважаемый господин Гарвон не будет тому противиться.

Фанорий с Миленой тут же обступили Марка с обеих сторон, отобрали меч и, деликатно взяв под руки, тихонько потянули к выходу, давая понять, что абсолютно не против, если он пойдет добровольно. Пострадавший от зелья из склянки, обессиленный Марк не тратил время на брань да споры, лишь вопросительно посмотрел на товарища, желая узнать: подчиниться ли воле мага или все же оказать сопротивление?

– Иди, – не стал долго томить парня ожиданием Аламез, – ничего с тобой плохого не случится, да и со мной тоже. Это мой старый знакомый, нам нужно поговорить.

– Вэрбьекулэс мйэръ! – с презрением глядя на Гентара, изрек Марк на неизвестном Дарку языке, а затем, как-то удержавшись от повторного плевка, гордо задрал голову и, слегка пошатываясь, прошествовал под конвоем к выходу.

– Почему гвоздь? Почему беременный? Как такое возможно? – пожимая плечами и втянув голову в плечи, пробормотал себе под нос озадаченный Мартин, как ни странно, понимавший этот древний и редкий язык.

Глава 5

Старые знакомые – новые хлопоты

Сильное душевное переживание или только что пережитая телесная боль действуют на разумных существ по-разному. Одни замыкаются в себе, никак не реагируя на внешние раздражители; другие впадают в продолжительную спячку, поскольку их организм стремится восстановить растраченные силы; третьи, наоборот, пытаются забыться в общении или поддержать тонус ослабевших мышц физическими упражнениями. Всех возможных реакций не перечесть. Большинство из них безобидные, но есть и такие, что отрицательно сказываются на настроении окружающих и на их кошельках.

Марк ел, точнее, жадно поглощал уже седьмую порцию жаркого подряд, небрежно скидывая на пол опустошенные и вылизанные до зеркального блеска тарелки. Сидевшие по обе стороны от явно злоупотреблявшего их гостеприимством обжоры Милена с Фанорием сами не притрагивались к еде и не пытались вразумить проголодавшегося паренька, хоть и тщедушного с виду, но обладавшего, по всей видимости, бездонным желудком. Уже с четверть часа назад морроны перестали удивляться звериному аппетиту подопечного, и теперь их взоры выражали лишь сожаление, причем у каждого повод был свой…

Рыжеволосую красавицу расстраивало, что она вынуждена томиться за одним столом с презиравшим столовые приборы обжорой в, к счастью, пустом трапезном зале, в то время как за окном уже изрядно посветлело и ненадолго завладевшие городом сумерки вот-вот должны были смениться ранним утром. В Мелингдорм девицу-моррона привели свои дела, и помощь по присмотру за по-свински откушивавшим юнцом, о которой столь неожиданно попросил Мартин, откладывала их выполнение в лучшем случае на несколько часов, в худшем – на пару-другую дней.

Второй надзиратель за быстро поглощавшим куски мяса, но тем не менее как-то умудрявшимся их пережевывать проглотом печалился совсем по иному поводу. Маленький городишко, в котором они сейчас были вынуждены пребывать, не вызывал у старого полуэльфа сильного отвращения, как у его спутницы, а, наоборот, нравился. Фанорий даже собирался провести в нем несколько дней после того, как завершит свою миссию. Старику импонировала тишина узеньких, немноголюдных даже в разгар дня улочек, да и вид опрятных, как будто сошедших со сказочной картинки домиков ласкал его повидавший всякого взгляд. Расстраивался же моррон из-за собственной глупости. Дело в том, что, как только они с Миленой усадили почетного пленника за стол, легкомысленная красавица милостиво изрекла: «Заказывай, что хочешь!», а он вместо того, чтобы мудро промолчать, опрометчиво добавил: «…и сколько хочешь!» И вот теперь низкий лесной разбойник мстил… жестоко мстил за ту проклятую склянку с раствором, коварно воспользовавшись оплошностью конвоира, конечно же, не предполагавшего, что брюхо тощего паренька на самом деле просто бездонная бочка и что его подопечный, как дикий хищник, как медведь или волк, может есть впрок. С каждым новым куском сочного, призывно пахнущего мяса, отправляемым в рот перепачканной в жире и в соусе веснушчатой прорвой; с каждой новой тарелкой, приносимой не желавшим скрывать ни удивления, ни восторга от растущего барыша слугой, кошель полуэльфа тощал, а значит, и мечты о заслуженном отдыхе после трудного дела рассеивались, словно утренний туман. Фанорий был не беден, но в дальнюю поездку он прихватил лишь малую часть своих средств. Кто же мог знать, что капризный господин Случай заставит его кормить прожорливого обитателя мелингдормских лесов, да еще не в дешевом придорожном трактире, а в лучшей ресторации города, где бокал вина стоил почти золотой.

Конечно, по окончании пира на одну персону Фанорий мог бы выставить счет бывшему врагу, а теперь ближайшему другу, но вряд ли маг-некромант имел при себе достаточно средств, чтобы компенсировать хотя бы половину убытков. В дороге морроны поиздержались, а у герканских банков, как назло, были весьма натянутые отношения с коллегами из Филании, откуда и приехала притворявшаяся дамами компания. Фанорий подозревал, что трудности могут возникнуть, поэтому и захватил с собой кошель потолще. Его же спутники оплошали, и их карманы были сейчас набиты красивыми, но ничего не стоящими здесь, на северо-западе Континента, бумажками с витиеватыми подписями и гербовыми печатями.

– Да сколько ж он жрать-то будет? – беззвучно посетовала Милена, знавшая, что ее компаньон прекрасно умеет читать по губам.

Уже почти простившийся с мечтою о давно заслуженном отдыхе в тихом, захолустном местечке, полуэльф ничего не ответил, только пожал плечами и закатил к потолку глаза, давая понять, что ему уже все равно. Еще с полдюжины тарелок жаркого, а именно на столько хватило бы золота в его кошельке, и трапеза тщедушного обжоры закончилась бы, но уже по иной причине.

– Я не жру, а изволю откушивать! Чо вы грубияны такие?! Иль хорошие манеры слишком тяжки: из старческих голов выпадают, а в красивых башках надолго не задерживаются?! – дерзко заявил Марк, оторвав свой перепачканный жиром и крохами снеди лик от еще не совсем опустевшей тарелки.

Каким образом паренек заметил беззвучное движение губ девицы, так и осталось загадкой. Впрочем, его соседей по столу это совсем не интересовало.

– Изволь мордой обратно ткнуться и жри! – приказала Милена, грозно посмотрев на паренька, в котором сочетались два самых отвратительных, по мнению воительницы, качества: обжорство и болтливость. – Наш разговор не твоего умишки дело! Утробу плотнее набивай да чавкай потише! В ушах аж звон от хрюка твого стоит!

– Голодные вы, вот и злые такие! Нет бы со мной за компаньицу потрапезничать, – продолжил беседу ничуть не сконфуженный замечанием Марк, судя по заметному снижению скорости поглощения пищи, весьма близкий к насыщению. – А меж прочим, в обжорстве моем безудержном ваш дружок драгоценный, пузан худосочный, виноват! Нечего было брекидловым зельем швыряться! Это оно меня так истощило, а мясо совсем не та жрачка, чтоб быстро силушку восстановить! Нет, мясцо тож хорошо, но токмо менее питательно пищи моей обычной… – откинувшись на спинку кресла и слизывая жир с пальцев, принялся рассуждать юный разбойник. – Особливо сырое подходит, а не жареное, но только такой уж странный вы народец, людишки, привыкли пищу добрую огнем портить! Эх, знали б, какие полезные вещества из плоти зверья умерщвленного вы пламенем выжигаете!

– И что же тебе было бы лучше откушать? – поинтересовался Фанорий, подсчитавший и от этого повеселевший, что если подопечный больше ничего не съест, то ему еще хватит монет на парочку разгульных деньков в Мелингдорме.

– За дурака держишь?! Ага, щас я те так и сказал… – рассмеялся Марк, покончивший с облизыванием пальцев и перешедший к ладоням. – К тому ж на кухне этой роскошной харчевни таких продуктов все равно не найти! Людские животики слишком слабы, тяжко им мои яства излюбленные переваривать!..

– Еще слово, заморыш, и все, тобою сожранное, вновь окажется на блюде! – пообещала Милена, сжав красивые пальчики в костлявый кулак. Под нос разбойнику она его не подсунула, наверное, потому, что было лень тянуться, но по столу для демонстрации силы треснула, так что пара вилок и пустой графин оказались на полу. – Насытился, так сиди и молчи! Никто тя беседами душевными развлекать не станет!

– Скучно здесь как-то, – протяжно зевнув вместо ответа, констатировал явный факт Марк. – Ни танцовщиц страстных, ни музыкантов задорных… даже шутов потешных нет, вот и задумалось мне разговорчик пустой завести. Но если вы, господа надзиратели да приглядыватели, против, то я и обойтись могу. Вон щас возьму и вздремну!

– Сделай милость! – ответила Милена, весьма обрадованная такой угрозой. – А еще ты нам огромнейшее одолжение окажешь, если во сне храпеть не будешь да слюнки пускать не станешь!

– Вот еще, – заявил закрывший глазки Марк и тут же умильно сложил ручки поверх раздувшегося после трапезы и принявшего форму правильной полусферы животика.

Вопреки опасениям Милены, их с Фанорием подопечный отошел ко сну быстро и совсем без нежелательных побочных действий, некоторые из которых изволила перечислить рыжеволосая красавица. После этого в огромном зале, предназначенном для трапезы и увеселения гостей, воцарилась полнейшая тишина, так что обоим морронам даже стало как-то не по себе.

Дело в том, что время для ужина было выбрано крайне неудачно. Когда они только зашли в зал, последние посетители уже расходились, а желавшие чем-нибудь подкрепиться после крепкого сна постояльцы пока еще не пришли. Большую часть плотного ужина Марка они просидели одни. Как бы в «Реве Вепря» ни уважали своих гостей, но ради услады слуха и взоров припозднившейся троицы никто бы надрываться не стал, так что морронам с их прожорливым подопечным пришлось обойтись без развлечений. С одной стороны, в этом крылся огромный минус, ведь звуки красивого голоса в сопровождении нежной музыки, без сомнений, скрасили бы парочке конвоиров вынужденное прозябание в компании рвущей мясо руками и жутко чавкающей особы; но, с другой стороны, в позднем визите был и огромный плюс. Поскольку других господ и уж тем более почтенных дам в зале не было, прислужники снисходительно отнеслись к тому, что один из гостей сел за стол практически голый, то есть в драных кальсонах, через дыры в которых при желании можно было узреть срамное место. При иных обстоятельствах, то есть в более оживленное время, подобное одеяние служители сочли бы унизительно недостаточным, и одному из морронов пришлось бы пожертвовать почти нагому спутнику свой плащ, что, конечно же, ни Фанорию, ни Милене делать крайне не хотелось. Плащи не только защищали странников от ветра с дождем, они еще и скрывали от посторонних глаз оружие и болтавшиеся на поясах обоих приспособления, о назначении которых легко догадался бы даже неловкий, только вставший на скользкий путь преступлений вор.

– Спит или притворяется? – опять беззвучно прошевелила губами Милена, не сводившая взгляда с лица Марка.

– Не знаю, – прошептал в ответ полуэльф, сидевший поближе и, следовательно, способный более точно рассмотреть. – Догадываюсь, тебе хочется кое-что обсудить, но рисковать не стоит! Еще неизвестно, примет ли Дарк предложение Мартина, и окажется ли этот… – Фанорий окинул фигуру спящего в соседнем кресле презрительным взором и пару секунд пребывал в раздумье, каким словом было бы правильно охарактеризовать охраняемое существо, но, так и не найдя достойного определения, сделал выбор в пользу нейтральной формулировки: – …эта особа на нашей стороне?

– Но дело-то обговорить нужно. Сам же знаешь, какие в нем сложности, – по-прежнему лишь шевелила губами Милена, видимо не привыкшая говорить шепотом и боявшаяся, что ее могут услышать: или, вероятно, совсем не спящий Марк, или кто-то еще, например, принесший новый графин вина слуга.

– В полдень встретимся, сама знаешь, где. Там все и обговорим, – твердо стоял на своем Фанорий.

– Время теряем! – возразила Милена.

– Лучше время, чем головы! Во-первых, это весьма болезненно, а во-вторых, даже мы не знаем, прирастет ли она обратно, – привел весомый аргумент старик и, откинувшись на спинку кресла, весьма убедительно притворился, что дремлет.

– Чем же мне теперь прикажешь заняться?! – беззвучно, но не без активной жестикуляции рук негодовала красавица, явно не привыкшая прозябать без дела.

– Ждать, просто ждать, – прозвучал жестокий и эгоистичный ответ. – Спать обоим сразу нельзя, парень может сбежать, да и прислуга взашей выгонит, хоть я у них половину кошелька и оставил. Так что с полчасика поскучай, а там и я пободрствую…

– А там уже и не надо будет, там уже и разговор наверху закончится, – опять бесшумно возразила красавица, но опоздала, ее коварный соратник уже погрузился в упоительный сон.

* * *

Жизнь – непрерываемая череда событий, поэтому окончание одного действия всегда означает зарождение другого. Как только дверь за Миленой с Фанорием закрылась, тут же начался разговор, надо сказать, не очень приятный для обоих собеседников, бывших когда-то давно друзьями.

– Ну и какое такое дело, великое да неотложное, сподвигло столь влиятельную и самовлюбленную особу, как ты, примчаться в глушь мелингдормскую да еще денно и нощно мучить седалище твое драгоценное на жестких козлах? Про мужицкий наряд вообще молчу… вершина жертвенности для могущественного мага! – Не скрывая издевки, Дарк развел руками и закатил к потолку глаза, а затем, мгновенно приняв участливый вид, огорошил старого приятеля новой чередой насмешек, облаченных в форму вопросов: – Что, неужто дела человечества настолько плохи?! Новый враг у рода людского вдруг объявился или старый нежданно сил поднакопил?! Ты говори, говори, не стесняйся… Если мир вновь спасти надоть, так я того… подсоблю!

Не допуская и мысли, что намерения некроманта могут оказаться недобрыми, Аламез повернулся к кровати спиной и подошел к столу, теша себя надеждой, что остатков вина в графине хватит хотя бы на половину бокала. Сухость в горле мешала разбойнику говорить, в то время как беседа обещала быть долгой и отнюдь не непринужденной.

Его оппонент как ни в чем не бывало сидел на кровати, свесив босые ножки, и, слегка наклонив вбок всклокоченную после сна головку, снисходительно улыбался. Примерно так себе Мартин Гентар встречу с Дарком и представлял. Начало беседы полностью соответствовало ожиданиям некроманта, да и дальнейший ее ход казался ему весьма предсказуемым. Во время неблизкого путешествия он многократно прокручивал в голове варианты ее проведения, пока не подобрал оптимальный, позволявший свести деструктивную часть к минимуму и как можно быстрее перейти от упреков к изложению самого дела. Сейчас же продуманный план оставалось лишь реализовать, что было, в принципе, не так уж и сложно.

– Угрозы никакой нет, а дело… дело оно неспешное, можно сказать, перспективное, но тебя и меня напрямую касается, – отмел разом все издевки некромант и, не собираясь покидать мягких перин, где его «драгоценному» седалищу было очень комфортно, взял инициативу в свои руки: – Но прежде, чем я перейду к его изложению, соблаговоли, друг мой, ответить на парочку несложных вопросов. Сам понимаешь, три года не виделись…

– Валяй задавай, коль не лень! – как и предполагалось, тут же согласился Аламез, занятый в данный момент поиском чистого бокала, но уже в следующий миг вероломно и коварно нарушил план беседы, заранее составленный некромантом. – Только сперва на мои вопросики ответь… Не боись, их всего три, и уж больно они просты, так что головушку те ломать не придется вовсе, да и язык не перетрудишь.

Упорно ища, но так и не найдя на столе ни бокала, ни стакана, ни кружки, из которых никто не пивал, Дарк совершил кощунство по отношению к хорошим манерам: схватил со стола графин, поднял над головой и, резко запрокинув его, всего двумя могучими глотками опустошил до последней капли. Такой поступок был неприемлем для представителя славного герканского дворянства, но от одичавшего в лесу разбойника сложно было ожидать иного.

– Прежде всего ответь, куда третий твой дружок иль подружка подевался? – не получив согласия даже в виде скупого кивка, перешел к перечислению Аламез, весьма удовлетворенный качеством содержимого графина, но довольно сильно расстроенный по поводу его смехотворного количества. – И кто, собственно, он… тоже моррон? Я его знаю?

– А вот это всё за один иль сразу за три вопроса считать? – не упустил возможности в отместку поехидничать Мартин.

– За один, – проигнорировав тон собеседника и его хитрую ухмылку, на полном серьезе ответил Аламез.

– Он моррон, в Мелингдорм его привели дела личного свойства, которые ни тебя, ни меня не касаются. Мы просто путешествовали вместе, – быстро выпалил некромант, по лицу которого Дарк так и не смог понять, соврал ли он или всего лишь сказал полуправду. – Что еще тебя интересует? Надеюсь, непристойных вопросов не последует? Учти, я не собираюсь вдаваться в подробности, каких размеров у меня на заду мозоль от проклятых козел!

– Твой зад меня совсем не волнует, – пропустил мимо ушей очередную шпильку разбойник, – а вот о другом, уж будь добр, поведай! С какой это стати ты величаешь меня другом? Стену Кодвусийскую ты со мной вместе не брал, да и в бою мы спину друг дружке не помню, чтоб прикрывали… Слово «друг», как имя божье, его всуе… – принялся излагать свое мнение Дарк, но был неуважительно перебит собеседником.

– Ты прав, – вмиг став серьезным, кивнул Мартин, – мы с тобой не друзья, мы гораздо больше, чем друзья! Мы с тобой собратья по клану, два схожих во многом и отличающихся лишь в мелочах инструмента великого мироздания, которые хочешь ты того или нет, но уложены в одну плотницкую котомку! Дружба проходит с годами, она иль медленно и скучно умирает, разлагается, как закопанный в землю труп, иль превращается в свою противоположность, в лютую вражду. Мы же не просто товарищи по долгой жизни, мы легионеры, мы всегда были, есть и будем сражаться на одной стороне!

– А как же тогда в Альмире? – искренне удивился Дарк, припомнив охоту, которую устроил Гентар на изгоев-морронов.

– Не уводи в разговор в сторону! Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю… – возмутился Мартин, но затем его голос стал уже менее громок, а тон более мягок. – К тому же то была ошибка! Моя грубая, почти роковая ошибка, которую я, однако, полностью признаю! И вообще давай воздержимся от того, чтобы тыкать друг дружку рожами в куриный помет!

– Ты прав, в куриный не стоит… уж больно пахучий, – Аламез оценил по достоинству созданный магом образ, – …но вот по навозу взад-вперед морду твою чародейскую повозить надо бы! Ты зачем учудил, пошто резню в лесу устроил?! Мне ребят Кривого не жалко, но с часу на час в округе такая возня поднимется!..

Третий вопрос застал некроманта врасплох. Его глазки забегали из стороны в сторону, а лоб нахмурился, образовав несметное множество глубоких морщин. Вид у могущественного мага был настолько смешон, что Дарк не смог удержаться от улыбки. Гентар напомнил разбойнику глуповатого, шкодливого щенка, который не понимает, за что его наказывают, несмотря на то что хозяин усердно тычет его мордашку в еще горячую кучку.

– Какую еще резню?! – в конце концов задал столь же глупый, как и выражение его лица, вопрос некромант. – Когда?!

– Вот только за дурака наивного меня не считай! – поразился подобной наглости Аламез и, не сдержавшись (в чем, в принципе, не было особой нужды), перешел на крик: – Только не надо меня убеждать, что, завидев вашу веселую бабью компанию, несколько дюжин здоровенных разбойников так испужались, что сами себя превратили в фарш!

– Ты о чем?! – сам того не желая, подлил масла в огонь маг, но, вовремя заметив, как неровно задышал Дарк и как на щеках собрата по клану проступили пунцовые пятна, перешел к объяснению, точнее, стал вслух припоминать события прошедшего дня: – Да, на лесной поляне мы чуть не натолкнулись на какую-то шайку. В город было опасно въезжать в карете, да еще под гербом герцога Арванского, вот мы ее и бросили. Вещи ценные забрали, шмоток всяких, что мы вместе с экипажем прихватили, два-три сундука оставили и в лес пошли. Только отходить стали, а тут на опушку разбойники пожаловали. Фанорий еще радовался… говорил, будто нам повезло, что не слуги графские и не тугодумы крестьяне экипаж нашли, а лиходеи лесные, на которых вина за грабеж вельможи и падет…

– Если ты шутишь, то неправильно повод выбрал! – просопел Дарк, допускавший, что Мартин говорил правду, а не водил его за нос, скрывая истинные мотивы своего поступка. – Мелингдорм хоть и тихая глушь, но, когда в лесу, неподалеку от города, находят сгоревший экипаж да с десяток-другой мелко нарубленных человеческих трупов, это герканское болотце мгновенно преображается… в округе вдруг появляется столько солдат, что…

– Ты же понимаешь, привлекать внимание не в моих интересах, – привел весомый довод маг и закрепил его действие честным открытым взглядом, – великие дела не терпят ни суеты, ни шума!

– Допустим, – высказал предположение Дарк, хотя теперь уже был абсолютно уверен, что Мартин ему не врал. – У меня все… коль хошь, задавай свои вопросы!

– Не гони, с расспросами еще успеется… – нахмурил брови некромант, видно над чем-то раздумывая. – Лучше скажи, когда ты следы побоища на поляне обнаружил: ближе к вечеру иль еще днем?

– Пошто такой интерес?

– А по то, что не праздный он вовсе! – неожиданно выкрикнул Гентар. – Неужто не понятно, если спрашиваю, то не ради пустого любопытства!

– Где-то с полчаса прошло, как ты с подружками и дружками письмишко мне накропали… – не стал перечить Аламез, видя, что для соклановца эти сведения действительно важны. – Мы с Марком его сразу прочли, как только вы с опушки отъехали, затем лесом на стоянку пошли. Вот по пути запах гари и учуяли… экипаж ваш горел да уж больно смердел…

– Полчаса, всего полчаса, – пробормотал Мартин, безжалостно теребя во время раздумья свою козлиную бородку, – по лесной дороге мы не плутали, там и плутать-то негде было… минут десять до поляны потратили; собрались тоже быстро; выходит, на все про все с четверть часа всего потратили. А сражение, иль как ты его назвал, резня, за другие четверть часа случилось… Это плохо, очень плохо для нас!!!

– Почему? – удивился Аламез, бывший не в состоянии проследить логику в словах некроманта. – Почему, черт возьми, это именно для нас плохо? И как, собственно, резня в лесу связана с твоим делом?

– Нашим делом! – все еще пребывая в задумчивости, мимоходом уточнил маг. – Мои дела – это дела Легиона, а значит, и твои, хочешь ты того или нет. А плохо, дружище, это потому, что какая-то тварь всего за неполных четверть часа шайку разбойную на тот свет отправила. Но, что еще хуже… – Гентар на секунду замолчал и как-то странно посмотрел на Дарка. В его взгляде отчасти была и вина, и страх… потаенный страх перед неизвестностью, – …что, видимо, эта тварь за нами в Мелингдорм увязалась. Несмотря на весь маскарад и переодевание в дамское тряпье, наше пересечение геркано-филанийской границы не осталось незамеченным для врагов, и более того, пробудило у них интерес!

– Каких еще врагов?! – Жизнь в лесу приучила Аламеза к конкретике. Еще до воскрешения он терпеть не мог обтекаемых, расплывчатых формулировок, а уж после просто люто возненавидел их.

– А мало, что ли, врагов у Легиона? – тяжко вздохнул Гентар и начал перечислять: – Вампиры с их пресловутой Ложей; разрозненные стайки оборотней, тоже пытающиеся создать некое подобие сообщества и влиять на жизнь людей; прочие паразитирующие твари, которым просто плоть людская не жуется и кровь не сосется; ну, наконец, миссионеры инквизиции и агенты тайных королевских служб. Последние вряд ли ведают о морронах и о Легионе, но их внимание привлекают деяния отдельных личностей…

– Например, твоей личности, – позлорадствовал Дарк, – так, значит, это ты оплошал: наследил где-то и за собой не подтер! Ну, что ж, спасибо те, дружище. Жил я спокойно в лесу, вот уж три года никого не трогал, а тут не только сам, непонятно пока зачем, приперся, но и за собой невесть кого притащил…

– Вряд ли твое жалкое существование в лесу можно назвать жизнью, – презрительно хмыкнул некромант. – Породистый скакун, на котором дурак-хозяин пашет борозду, достоин лишь сочувствия и жалости! Ты – искусно выкованный клинок, ржавеющий без дела в ножнах; ты – инструмент ювелира, случайно доставшийся плотнику, которым вместо огранки драгоценных каменей просто забивают в забор ржавые гвозди…

Тому, кто почти три года пробродил по лесам, было практически невозможно сражаться словами с искусным оратором. Всего одной фразой Мартин Гентар не только умело перевел разговор в нужное русло, но и отомстил за обиду; унизил дерзкого смельчака, допустившего грубую критику его действий.

– Не пора ли перейти от слов к делу! – Дарк решил не продолжать дебаты, в которых, без всяких сомнений, проиграл бы. – Зачем ты явился, зачем я те понадобился?!

– Ты не понял… ты так и не понял, – печально покачал головою маг. – Это и был вопрос, который я хотел тебе задать, прежде чем говорить о деле. Видимо, бытность в лесу отложила свой отпечаток на твои умственные способности. Отупели мы, батюшка, отупели среди рощ да дубрав! Ну, что ж, раз намека ты так и не понял, спрошу примитивно и четко… получи вопрос прямо в лоб! Что же должно было приключиться, чтобы сам Дарк Аламез, бывший капитан элитного эскадрона имперской гвардии и отважный герой, во главе с которым небольшой отряд разрушил неприступную Великую Кодвусийскую Стену, вдруг превратился в жалкое лесное ничтожество, в мерзкого и вечно дурно пахнущего грабителя прохожих, проезжих да карет? Как ты дошел до жизни такой? – вот мой вопрос, – с пафосом заявил маг и, чтобы подчеркнуть важность момента, даже удосужился подняться с кровати. – Надеюсь, ты на него честно ответишь?! Надеюсь, в память о былых годах ты не оскорбишь мой слух ни молчанием, ни ложью?!

– Вот уж не думал, что моя судьба кого-то интересует, – лицо Аламеза на краткий миг озарила улыбка горечи и печали. – Хочешь правды, ну, что ж, изволь, ты ее сейчас получишь, но только пообещай, что, когда я закончу рассказ, не будешь считать меня раскисшим слюнтяем, нашедшим дармовую жилетку, в которую можно поплакаться.

– Говори, я весь внимание, – произнес Мартин Гентар без тени иронии или презрения и снова сел на кровать.

– Постараюсь изложить историю моих злоключений кратко и не отвлекаться от сути, – кивнул Дарк и, не найдя более удобного места, опустился в кресло возле камина; в то самое кресло, в котором еще недавно нежился Фанорий, пребывавший в образе пожилой дамы.

* * *

Мир не без добрых людей, и в толпе недогадливых, эгоистичных мужланов всегда найдется кавалер, готовый скрасить одиночество скучающей дамы. Милена протомилась в компании спящих более четверти часа, и ее глаза уже потихоньку закрывались, когда появился он, великодушный спаситель от расслабляющего, лишающего сил и воли бездействия.

Святые отцы говорят, что герои сходят с Небес, окруженные ореолом приятного глазу, голубоватого свечения; а злодеи, приспешники темных сил, всегда поднимаются из преисподней, объятые языками адского пламени. Тот же, кто возник в зале, буквально в каком-то десятке шагов от их стола, видимо, не служил ни Добру, ни Злу; не поклонялся ни Тьме, ни Свету, а был, так сказать, сам по себе… Он просто появился в трапезной; вырос, словно прыщик на губе: быстро и внезапно, заставив воспринять себя как данность и не задавать глупых вопросов: «что, как да почему?»

Среднего роста, крепкий в плечах темноволосый мужчина был с ног до головы закутан в черный плащ, а его лицо скрывала маска. Не дав Милене ни опомниться, ни толком себя рассмотреть, незнакомец сразу перешел к действию, как нетрудно догадаться, враждебному. Полы плаща слегка распахнулись, показав обомлевшей девушке лишь краешек скрытого под ними камзола. Глаз рыжеволосой воительницы уловил какое-то движение, а в ее ушах раздался зловещий свист. К счастью, Милена не вскочила, а инстинктивно отпрянула: чуть не свалившись на пол, резко наклонилась в правую сторону и левой рукой прикрыла прекрасную грудь. В следующее мгновение в спинку кресла, как раз туда, где только что находилась ее голова, вонзился кинжал. Бросок был такой силы, что тонкое лезвие, распоров обшивку, пробило насквозь крепкую дубовую доску и углубилось в нее почти по самую рукоять. Но гораздо хуже было то, что траектория полета смертоносного снаряда и его конечная цель были выбраны идеально, и этот факт, бесспорно, свидетельствовал о мастерстве возникшего из ниоткуда убийцы. Расчет напавшего был безупречен: если бы девица-моррон осталась сидеть, то кинжал угодил бы ей точно в левую глазницу, а если она все же успела бы вскочить на ноги, то прошил бы насквозь живот, не оставив обычному человеку ни единого шанса выжить.

Увидев, что расправиться первым же ударом с единственно бодрствующей жертвой не удалось, убийца не замешкался, а, быстро распахнув плащ и с лязгом выхватив из ножен два меча – один совсем короткий, другой средней длины, ринулся на все еще сидевшую в кресле Милену. Примерно семь из десяти шагов разделявшего их расстояния злодей преодолел за краткую долю секунды, но когда уже до девицы можно было дотянуться мечом, резко остановил атаку. Незнакомец застыл на бегу и, развернувшись вполоборота, принял на левый локоть летевший ему в голову графин. Вслед за стеклянным сосудом, еще хранившим в себе пару глотков довольно неплохого вина, в полет отправились серебряное блюдо, нож для масла и трезубая вилка. К сожалению, столовые приборы были ловко отбиты и не причинили убийце никакого вреда, разве что запачкали такой же черный, как и плащ, камзол да оставили на рукавах парочку жирных пятен. Однако эффект неожиданности был безвозвратно потерян, и преимущества, полученные врагом, благодаря внезапному появлению сведены на нет. За те мгновения, пока его руки и мечи отбивали неспособные причинить существенного вреда предметы, произошло сразу два повлиявших на ход схватки события: Милена успела выпорхнуть из кресла, а ее спящие сотрапезники проснулись.

Первым очнулся от дремы Марк. Несмотря на тяжесть в набитом снедью животе, паренек, не мешкая, вскочил на стол и тут же, оттолкнувшись от его поверхности босыми ногами, прыгнул на стоявшего к нему полубоком врага, явно собираясь сбить его с ног и, повалив на пол, придавить весом своего тела. Даже если бы убийца вывернулся, то бой в партере непременно перешел бы в кулачную схватку или просто возню с заламыванием рук, ведь лежавшему было бы практически невозможно воспользоваться оружием. Так же был велик шанс, что незнакомец выронит мечи при падении.

К сожалению, бесхитростный, но весьма действенный прием юному разбойнику не удался. Отбив перекрестьем короткого меча летевшую ему в горло вилку, убийца отпрянул на два шага назад и великодушно позволил телу юноши пролететь прямо перед собой. Торчащая из рваной дыры в протертых кальсонах коленка лишь вскользь коснулась правого плеча убийцы, а больше никакого урона отважный прыгун нанести не смог. Примечательно, что во время полета ушедший с линии поражения злодей мог бы располосовать незащищенную брюшину смельчака ударами острых мечей, однако по каким-то причинам он делать этого не стал… вряд ли из соображений гуманности или из-за нежелания убивать безоружного.

Покончив с метанием посуды и столовой утвари, разозленная красавица решила пустить в ход более тяжелые предметы. Она уже собиралась поднять в воздух для броска кресло и даже ухватилась за его спинку обеими руками, когда в бой, весьма несвоевременно, вступил старик полуэльф. Он заградил противника, нарушив тем самым все планы Милены. Намотав на левую руку плащ, а правой выхватив длинный меч, Фанорий решительно атаковал врага и не оставил напарнице иного выбора, как, позабыв о кресле и о висевших на поясе небольших арбалетах, взяться за кривые ножи. Дерущиеся слишком быстро закружили по залу, точного выстрела было не сделать. Побоявшись попасть болтом своему боевому товарищу в спину, рыжеволосая воительница грязно выругалась и, прокрутив в руках ножи, поспешила на помощь теснившему убийцу полуэльфу.

Несмотря на преклонный возраст и в общем-то совсем не воинственный вид, Фанорий уверенно владел мечом и мог поспорить с любым бывалым воякой. Он наносил коварные, быстрые и непредсказуемые удары, которые почти невозможно было парировать, но которые все же были отражены не менее искушенным в бою на мечах противником. Намотанный на руку плащ Фанорий почти не использовал, лишь однажды он решился полоснуть им по глазам открывшегося на средней дистанции противника, но поскольку убийца легко ушел в полуприсяд и, позволив краю ткани пролететь у него над головою, тут же контратаковал с глубоким выпадом, старик решил больше не рисковать. Идущее из-под низа лезвие чуть не распороло ему левый бок. Такие ранения трудно заживают у человека, да и для моррона могут оказаться смертельными.

Поскольку мужчина в маске не стоял на месте, а умело маневрировал между столами, иногда опрокидывая их, моррону было практически невозможно вести бой на дальней дистанции, на которой его длинный, почти полуторный меч был бы наиболее эффективен. Враг не горячился, понимая, что перед ним бывалый вояка, а не зеленый новичок. Он то ускользал от Фанория, прячась за спонтанно возникшими баррикадами из перевернутых столов, кресел и скамей, то неожиданно выскакивал из-за очередного укрытия, наносил пару опасных ударов, а затем, не желая рисковать, хладнокровно обрывал атаку и отступал.

Впрочем, такое неспешное, можно сказать, позиционное, ведение боя продлилось недолго. Хоть Марк в результате неудачного и очень громкого приземления на пол сильно ударился головою о ножку стола да и правый бок изрядно отшиб, но это не помешало ему мужественно подняться на ноги и тут же снова принять участие в схватке. Правда, на этот раз безоружный юноша действовал куда осмотрительней и не совершал опрометчивых поступков. Легко оторвав от перевернутого стола ножку, к сожалению, недостаточно длинную, но зато крепкую и увесистую, Марк попытался подкрасться к убийце сзади. Понимая, что в руках у него всего лишь самодельная дубина, которой вряд ли удалось бы защититься от рубящего удара меча, воин лесов и дорог не торопился сокращать дистанцию. Он вел себя как матерый кот, избравший дичью пугливую птицу. Разбойник осторожно подбирался к дерущейся с Фанорием, а затем и с Миленой жертве, то замирая на месте и прячась за перевернутой мебелью, то совершая быстрые перебежки. Он выжидал момента, когда убийца повернется к нему спиной и будет настолько поглощен боем, что не заметит или слишком поздно заметит его быстрое приближение со спины, на худой конец, сбоку.

Учитывая плачевное физическое состояние бойца и отсутствие в его руках достойного оружия, избранная им тактика была, бесспорно, единственно верной и могла увенчаться успехом, да вот только враг оказался не новичком в кабацких потасовках. Убийца разгадал замысел юноши и, несмотря на то что вскоре ему пришлось противостоять не только изрядно подуставшему в бою в быстром темпе Фанорию, но и пришедшей старику на подмогу Милене, всегда держал в поле зрения разбойника и не дал ему ни единого шанса подскочить сзади.

Трижды Марку казалось, что подходящий момент настал, но, как только он готовился совершить решающую пробежку, в конце которой по затылку злодея мог бы нанести сокрушительный удар, что-то непредвиденное да происходило. В первый раз противник резко изменил направление движения, и Марк неожиданно оказался к нему лицом, да еще и за спинами явно «не ведущих в боевом танце» морронов. Вторая попытка чуть не имела роковые последствия. Навстречу, прямо в голову, только что сорвавшегося с места и понесшегося к цели разбойника внезапно полетел табурет, да с такой скоростью, что парень едва увернулся. В третий раз удача вроде бы улыбнулась хитрецу. Ему удалось улучить удобный момент, когда убийца стоял к нему спиною и едва успевал отражать непрерывно сыпавшиеся на него с двух сторон удары. Враг был просто не в состоянии даже краем глаза взглянуть, что творится сзади. Пробежка Марка была исполнена безупречно. Быстро и, главное, бесшумно парень преодолел десяток отделявших его от жертвы шагов, но, когда он только замахнулся дубиной, убийца, не оборачиваясь, вдруг резко шагнул назад, так что приблизился к парню почти вплотную и, не прекращая парировать удары меча и ножей, молниеносно и метко пнул юношу ногою. Кованый каблук сапога злодея не раздробил незащищенную даже штанами коленку, но мгновенно вывел юного хитреца из рядов сражавшихся. Марк громко взвыл, выронив дубину, схватился обеими руками за тут же опухшую ногу и, словно куль с мукой, повалился на пол. Больше он опасности для незнакомца в маске не представлял. Единственное, на что подранку еще хватило сил, так это отползти подальше от места продолжавшейся схватки и спрятаться за одним из столов.

За то краткое время, что Фанорий бился с убийцей один на один, в голову полуэльфа закралось не на шутку напугавшее его подозрение. Моррону вдруг показалось, что противник играет с ним, дерется лишь вполсилы, почему-то не нанося сокрушительных ответных ударов и как будто специально замедляя скорость своих перемещений. Поскольку темп боя был и так высок (старому полуэльфу порой едва хватало дыхания, да и в ногах уже возникло болезненное ощущение – преддверие скорого конца), Фанорий осмелился пойти дальше в своих умозаключениях и предположил, что его противник вовсе не человек. Быстрее, сильнее и выносливей людей, в том числе и морронов, были многие существа, которых священники да и веривший им народ причисляли к приспешникам темных сил. Так что легионер не спешил делать вывод, с кем же именно свела его судьба: вампиром, оборотнем или с представителем не столь распространенного вида любителей человеческой плоти и крови. Возможно, и маска нужна была злодею, чтобы скрыть не столько лицо, сколько отличительную черту той породы богомерзких тварей, к которой он принадлежал: белизну кожи вампиров, обилие волосяного покрова на лице у оборотней или иной, бросающийся в глаза знак проклятия.

Подозрение окрепло, когда на помощь Фанорию пришли вооруженная ножами Милена и довольно быстро очухавшийся после болезненного падения на пол Марк. Затем же, когда в зал ворвались восемь охранников, уже не с дубинками, а с мечами в руках, смелая догадка переросла в абсолютную уверенность.

С шумом появившиеся хранители спокойствия под крышей «Рева Вепря» без всякой подсказки знали, что надо делать и на чью сторону встать. Впрочем, окажись на их месте даже самый несмышленый малый, и он бы сразу смекнул, что зачинщиком кровопролития являлся неизвестно каким образом проникший внутрь заведения незнакомец в маске, а не с трудом сдерживающая его атаки парочка уважаемых постояльцев, с которыми к тому же недавно чрезмерно почтительно лично беседовал сам хозяин, весьма избирательный в общении господин Гарвон.

Не задавая лишних вопросов и не тратя времени на бессмысленный приказ сдаться, отряд хорошо вооруженных и, по всей видимости, прошедших неплохую школу сражений охранников с порога ринулся в бой, избрав при этом беспроигрышную тактику нападения. Четверо воинов во главе с командиром атаковали убийцу в лоб, а оставшаяся четверка разбилась по двое и зашла с флангов, чтобы не мешаться друг у дружки под ногами да и не дать противнику возможности выпрыгнуть в окно или бежать через дверь в дальнем углу зала.

Помощь поспела весьма кстати. Хоть у морронов пока еще не было серьезных ранений, но вскоре они непременно могли появиться на их разгоряченных схваткой телах. Злодейка Усталость медленно, но верно делала свое дело, источала силы старика и девицы. Кивком головы изрядно взопревший и запыхавшийся Фанорий подал боевой подруге сигнал к отступлению. Милена не противилась и с радостью ретировалась за спины только что прибывших и поэтому преисполненных сил бойцов.

Краткая передышка была необходима морронам как воздух, к тому же она дала возможность разыскать притаившегося за обломками одного из столов раненого юнца и оказать ему посильную помощь. Оторвав от своего платья, и так уже испорченного несколькими кровавыми пятнами и порезами, рукав, Милена ловко перебинтовала Марку распухшее почти до размера его головы сине-красное колено, а затем рывком подняла постанывающего парня на ноги.

– Порежу, стерва! – грозно проскрежетал сквозь крепко сжатые от боли и злости зубы веснушчатый разбойник, но воплотить свое обещание в жизнь не решился.

– Кость цела, жить будешь! На, утрись, сосунок! – ответила воительница, не воспринявшая всерьез ни оскорбления, ни угрозы, а затем небрежно сунула парню в руки окровавленный платок, которым между делом успела протереть лезвия своих кривых ножей.

Уязвленный таким снисходительным обращением рыжеволосой красавицы, Марк уже открыл было рот, собираясь достойно ответить на дерзость, но не успел… его опередил согнувшийся в три погибели, пытавшийся из последних сил восстановить сбившееся дыхание старик.

– Уводи паренька! Дело совсем плохо… – прохрипел Фанорий, не поднимая головы.

– Да с чего ты взял-то?! – пыталась возразить Милена, на глазах у которой протекали последние секунды боя.

Хорошо обученный и действующий как одно единое целое, отряд охранников уже оттеснил еле успевавшего отражать удары одиночку-бойца в дальний угол залы, и в любой миг мог раздаться громкий предсмертный крик, свидетельствующий о том, что одному из восьми острых клинков все же удалось обагриться кровью из вражеского сердца.

– Все кончено… уводи!!! – упрямо стоял на своем Фанорий, почему-то отрицавший явную победу.

На этот раз слова старшего товарища прозвучали гораздо тверже, как настоящий приказ; а приказы, как известно, вначале надлежит исполнять, а уж затем обжаловать. Видимо, Милене был известен это неоспоримый армейский закон. Сама не понимая, зачем это делает, воительница схватила юношу под руку и потащила его к выходу. Как ни странно, Марк совсем не сопротивлялся столь возмутительному произволу.

Глава 6

Кровь моррона

Когда ты удобно устроился в кресле, а бока согревает огонь, устало пожирающий дрова в камине, так и тянет поговорить: излить собеседнику душу, а заодно и посетовать на несправедливость мира, красочно описав несколько слезливых историй своих злоключений. Обычно люди в такой уютной обстановке чрезмерно сентиментальны и просто жаждут в награду за свой рассказ получить от благодарного слушателя скупую мужскую слезу или хоть капельку сочувствия. Так устроены люди, но морроны иные существа! Частенько им чужды человеческие слабости, а желание поупражнять язык и уж тем более рассказать о себе возникает лишь в тех случаях, когда без этого никак не обойтись.

Мягкое кресло, удобная спинка с подлокотниками и согревавший ноги огонь, усыпляюще потрескивающий в камине, не смогли заставить Аламеза позабыть, где он находится, кто сидит перед ним и, главное, зачем он сюда пришел. За три года скитаний по землям Геркании с ним произошло много разных событий, но он не собирался утомлять их описанием слух собеседника, которому, кстати, также нужны были не забавные иль печальные истории из жизни воителя, ставшего на презренный путь разбойного ремесла, а суть! Мартина Гентара интересовал лишь ответ на краткий и четкий вопрос, как он, то бишь Дарк Аламез, дошел до жизни лесного грабителя, в чем крылась причина его падения? Хоть, впрочем, сам рассказчик не считал свой промысел постыдным, а образ жизни жалким и ни за что на свете не променял бы пропахший потом, вечно грязный разбойничий наряд на любое иное платье, даже на старательно начищенные до зеркального блеска рыцарские доспехи, облачиться в которые мечтал любой герканец благородных кровей.

– Покинув Филанию, я искал покоя, – решив не утомлять некроманта подробностями, начал с главного Дарк, – мечтал найти тихий уголок, где бы мог восстановить силы, собраться с мыслями да и, что греха таить, просто привыкнуть жить. Уж слишком быстро развивались события в первое время после моего воскрешения. Я не был готов к активным действиям, а пришлось сразу с головой окунуться в круговерть твоей альмирской интрижки. Это сейчас я считаю, что события в филанийской столице шли как-то сонливо, до тошноты неспешно, заунывно медленно; тогда же мне казалось совсем наоборот…

– Именно так я истолковал твое желание вступить в ряды герканской армии, но что же тебя заставило… – перебил рассказчика некромант, но не успел довести мысль до конца; осекся под суровым взглядом поджавшего губы и даже побелевшего от злости Дарка.

– Знаешь, у лесного отребья есть чему поучиться, – медленно произнес разбойник-моррон, довольно быстро справившийся со вспышкой гнева. – Любителям вставить словечко поперек чужого живо укорачивают язык. По первой, конечно, лишь нож к горлу приставляют, а уж если особливо непонятливый шустряга попался…

– Какое счастье, что мы не они! – рассмеялся Мартин и, как будто случайно, откинул край одеяла, продемонстрировав обиженному им рассказчику аккуратно разложенный по простыне арсенал разноцветных склянок. – Впрочем, прошу прощения, поступил бестактно, но уж больно не терпелось поскорее услышать главное.

– А главное в том и кроется, – продолжил рассказ Аламез, не горевший желанием испытать действие чародейских смесей, явно не целебного свойства, на собственной коже, – что покоя без злата не бывает. Тем же дуралеям, кому вздумалось вдруг отойти от дел, могу дать лишь один совет: сперва запастись солидным кошельком да грамотами, чтоб всякий чиновный сброд носы поганые куда не след не совал!.. – Дарк замолчал. Видимо, воспоминания, нахлынувшие на него, не были из приятных. – Три года назад я имел смутное представление о Геркании, а уж порядки в ее армии совсем иными себе рисовал… Я стал жертвой собственных иллюзий! Я был настолько наивен, что строил планы на основе лет уж двести назад устаревших сведений. И ты, маг, почему-то не захотел меня разубедить! Ты, мой собрат по клану, ты, кто величает меня своим другом, почему-то в трудный час, в час принятия важного решения, не приложил даже малейшего усилия, чтобы открыть, как сильно я ошибался. Почему… почему ты не поведал мне, какова жизнь в Геркании?!

– Во-первых, потому, что я не люблю напрасных трудов… даже словесных. Ты, что ль, забыл, при каких обстоятельствах мы расстались? Ты бы не стал никого слушать, и уж тем более меня; того, кто сам пал жертвой роковых заблуждений… – мгновенно парировал упрек Мартин, несомненно, хорошо подготовившийся к беседе. – А во-вторых, прошу прощения, но я и сейчас не понимаю, о чем ты говоришь. Никогда не питал интереса к герканским военным порядкам. Ты ж знаешь, казарменное житье-бытье не по мне!

Аргументы показались разбойнику весомыми, да и то, как пылко некромант их озвучил, внушало доверие. Дарк понимал, что в ошибке, совершенной три года назад, нужно было винить лишь себя, но все же не мог распрощаться с обидой на мага. Когда-то давно Мартин Гентар был для него старшим собратом; тем мудрецом, кто поведал о сути его природы и открыл глаза на одну из величайших тайн мироздания; ведь именно Гентар рассказал новообращенному моррону о Коллективном Разуме, о Зове и об Одиннадцатом Легионе. В прошлой жизни, да и долгое время после того, как воскрес, Аламез считал Мартина Гентара существом всезнающим и почти всесильным. Трудно расставаться с уже вошедшими в привычку заблуждениями!

– С небес на землю я спустился сразу: как только перешел границу и добрался до первого герканского города, – продолжил Аламез. – Как нетрудно догадаться, это был Гуппертайль, второй по значимости, да и по богатству, город королевства. Древняя вражда Геркании с Филанией тут же сыграла против меня: ни торговцы, ни банки, ни даже алчные до наживы ростовщики не принимали филанийских монет, хотя они были из чистого золота. Мне пришлось пойти к кузнецу и тайно переплавить небольшие запасы чеканного хлама в слиток, половину которого я ему же за работу и оставил.

– Неразумно, – вновь вставил слово маг, – я бы на твоем месте прежде всего избавился от меча. Во-первых, он у тебя был редкий, знатный, мог бы за него получить хорошую цену! А во-вторых, от ценных вещей нужно сразу избавляться, если, конечно, ищешь покоя, а не приключений на свое упругое седалище!

– Ты не воин, тебе не понять, что значит для солдата обладание достойным мечом! – произнес Аламез, не скрывая насмешливой и даже немного презрительной ухмылки.

– Но ведь потом же ты от него все равно избавился, – предпочел проигнорировать вызывающую мимику собеседника некромант.

– Отнюдь, – покачал головою Дарк, – то, что сейчас его нет у меня на боку, еще ничего не значит… Я его надежно припрятал до лучших времен. Но дело не в этом, не будем отвлекаться от темы беседы. Ведь тебя еще интересует мой ответ на твое «почему»? – усмехнулся разбойник, сколько ни силившийся, но так и не сумевший перебороть себя и перестать наконец-то подначивать самоуверенного собрата по клану. – Вырученных от продажи половины слитка денег мне хватило ровно на три дня. Не буду греха таить, я не транжирил, но и не скряжничал! Все это время я сносно питался, ночевал на чистой постели, приобрел весьма приличное платье взамен того, что износилось в дороге, и, главное, обзавелся бумагами, подтверждающими благородность моего происхождения. Вечером первого же дня мне посчастливилось попасть в приемную герцога и подать прошение о приеме на королевскую службу. Не скрою, это было не так-то и просто; без улыбки удачи и без крупненькой мзды одному из чинуш не обошлось! Но я был готов отдать последний медяк, чтобы покрывшаяся моим потом бумажка наконец-то легла на нужный стол. Многие голодранцы дворянского племени месяцами обивают пороги ленивых служителей его светлости, но так и не добиваются успеха. Хотя какой успех в том, чтобы лишь подать прошение? – с горечью задал сам себе вопрос Дарк, а затем, так и не удосужившись ответить, продолжил рассказ: – Три долгих дня я бесцельно бродил по Гуппертайлю, ожидая ответа, а когда его получил, то чуть не сошел с ума, читая бредятину на казенной бумаге, да еще скрепленной гербовой печатью…

– Дай-ка, догадаюсь, – рассказ явно заинтересовал Мартина, – вассалы его светлости сочли тебя недостойным встать под королевские знамена, и виной тому послужила знатность происхождения, которую ты не смог должным образом доказать.

– Что ты, – отмахнулся Дарк, не удержавшийся от того, чтобы громко рассмеяться, – подлинность моих бумаг никого не интересовала… придворные ленивцы даже не удосужились ее проверить. Извини, я уже не помню дословно, в какие напыщенные выражения был облачен отказ, но смысл его крылся в том, что поскольку я не являюсь дворянином герканских кровей и поскольку не был посвящен в рыцари герканским монархом, то о службе офицером ни в королевской армии, ни в элитных отрядах именитых вельмож не могло быть и речи.

– Если уж ты рискнул бумаги фальшивые ко двору герцога представить, так почему же в них себя герканцем не записал? – удивился Мартин.

– Ты помнишь, как я в Альмире говорил? Во мне же с первого слова все имперца признавали. А к тому времени, как я до Гуппертайля добрался, к имперскому акценту еще и альмирский говор добавился. Представляешь, как жутко я по-геркански тогда лопотал? – усмехнулся Аламез, в речи которого теперь не было ни одного чужеродного герканским землям звука. – Выхода у меня иного не было, как инородцем представиться. В общем, в регулярную армию брать офицером меня отказались; надежда попасть в командиры фестщутца тоже быстро померкла. Охранять крепости в Геркании позволяется лишь тем благородным переселенцам, кто прожил в королевстве не менее десяти лет, да еще семьей обзавелся. Единственное, что мне смогли предложить бумагомараки герцога, так это или собрать свой собственный отряд наемников, чтобы встать с ним под знамена герцога Гуппертайля, или должность фельдхюнтера в королевской пехоте.

– Так и собирал бы отряд, дело-то в чем? Вот уж ни за что не поверю, что ты не смог бы отрядом командовать! Или быть старшим командиром противоречит твоему пониманию слова «покой», – удивился маг, явно редко бывавший в Геркании и слабо представлявший ее реалии.

– Тут ты ошибаешься! – печально вздохнул Дарк. – «Собрать отряд» означает не только набрать бойцов, обучить их и потом ими командовать, но и экипировать их да жалованье регулярно платить. Такую роскошь лишь очень состоятельные иноземцы могут себе позволить.

– Ну, в фельдгюнгеры пошел, или как их там… – махнул рукой маг, не запомнивший с первого раза сложного для восприятия герканского слова. – Потом до офицера дослужился бы!

– Фельдхюнтер в герканской армии это всего лишь капрал, что, согласись, от обычного солдата мало чем отличается, – просветил бывший капитан имперской гвардии далекого от армейских дел некроманта. – Дослужиться же от капрала до лейтенанта в мирное время ровно столько же шансов выпадет, как деревенскому увальню стать вельможей! Усилий на интриги да делишки всякие подленькие уж точно столько же потратить придется.

– И что же ты выбрал?

– А разве ты не видишь, что?! Собственную армию я собрал, стал самому себе и полководцем и верным солдатом! Тут уж точно самому себе не изменишь, и от самого себя не дезертируешь! – громко рассмеялся Аламез, а затем, быстро стерев улыбку с лица, снова предался воспоминаниям той тоскливой поры: – Помню, я в ту ночь много пил. Нет, у меня не было желания с горя упиться, скорее была потребность немного поразмышлять над смыслом собственного бытия. Сидел я сидел, отписку герцогских холуев все перечитывал да в мыслях моих хмельных будущее свое представлял. Я в Герканию за покоем отправился, чтобы тихо-смирно хоть какое-то время пожить. Служить капралом, какой уж тут покой? Одни тычки, зуботычины, с голодухи живот вечно сводит, все тобой помыкают, а вокруг все время одни отвратные рожи. Дослуживаться до офицера, значит, выслуживаться, долгие годы гадости искусно творить да гордость свою об колено ломать. Не по мне это… Тебя же вновь искать, извини за откровенность, желания абсолютно не было! Вот и пришла единственно здравая мысль, в разбойники податься. Ограбил купца пузатенького иль вельможу в бархат разодетого, барыш сбыл, брюхо набил, и лежи себе на лесной полянке, облачками да травкой любуйся. Сам себе хозяин, сам себе кормилец – одним словом, свободный человек.

– И как же свою жизнь дальнейшую «свободный человек» представляет? – спросил внимательно выслушавший рассказ Аламеза Мартин. – Ты уж извини, но о твоих лесных похождениях мне слышать неохота! Скольких ты убил и скольких ограбил, пускай на совести твоей останется.

– Возможностей хоть отбавляй! – рассмеялся Дарк, величественно закинув ногу на ногу. – Деньжат и прочего добра по тайникам у меня много припрятано. Вот теперь я могу и отряд наемных головорезов набрать, чтоб карьеру в доблестной герканской армии сделать и до почтенного полководца дослужиться; иль купеческим делом заняться, да вот только скучно все это… Покоем пресыщен, от покоя подустал, видать, настала она!..

– Кто она?! – нахмурив брови, переспросил озадаченный Гентар.

– Как кто? – лукаво улыбнулся в ответ Аламез. – Она – это Пора; пора в Легион возвращаться!

– А-а-а, теперь понятно, – кивнул головой маг. – Только вот почему ты так уверен, что я и другие морроны твою наглую разбойничью рожу в наших рядах увидеть захотят?

– Но ведь ты же здесь! Ты же за мной в Мелингдорм издалека примчался, да уже успел по всему большаку письмишки разбросать, в которых меня на встречу эту зазывал, – неотрывно глядя собеседнику в глаза, констатировал факты Дарк. – А это значит, что не только у меня желание есть с жизнью разбойника завязать, но и у доблестных легионеров во мне потребность имеется.

– Признаться, три года жизни лесной тебе на пользу пошли, – усмехнулся некромант, не видящий смысла отрицать явного. – Да, ты прав, потребность в твоей голове и твоем мече кое-какая имеется… Вот только беседу нашу немного отложить придется…

– Не тяни! Я ответил на твой вопрос, так давай излагай свое дело! – Взгляд разбойника был тверд, он не собирался уходить без ответа. – Людям моего ремесла подолгу в городе задерживаться не стоит, да и любопытство у меня уже разыгралось.

– Любопытство твое обождет, – властно заявил некромант, быстро поднявшись с кровати и ловко запихивая в шляпу и за поясок штанов жалобно позвякивающий арсенал склянок.

– Это еще почему? – спросил Дарк, не понимая, чем вызвано странное поведение мага, но заподозрив неладное.

– Пока мы здесь лясы точим, – абсолютно спокойно, но в то же время по-армейски четко и скупо ответил Мартин Гентар, – там внизу, в трапезной, льется кровь, и это кровь моррона!

* * *

Никто на белом свете до сих пор так и не дал достойного определения такому абстрактному, расплывчатому понятию, как «счастье». Наиболее приблизился к этой цели какой-то пьяный чудак, однажды ляпнувший после…надцатого стакана: «Счастье – это когда тебя понимают!»

Лишь слегка отдышавшийся после схватки и еще не готовый продолжить утомившие его немолодое тело «танцы с мечом», Фанорий был в общем и целом согласен с этой странной трактовкой, разве что мог ее немного уточнить и расширить: «Счастье – это когда тебя понимают сразу, доверяют, не перечат и не заставляют мелко разжевывать то, что ясно, как день, тебе, но еще не дошло до голов не столь сообразительных напарников!» Моррон был несказанно рад, что Милена не стала спорить и хоть наивно полагала, что секунды жизни напавшего на них злодея сочтены, но все же подчинилась и увела из трапезной, превращенной в поле сражения, охромевшего паренька.

Крепко сжимая в правой руке меч, а левой растирая все еще часто вздымавшуюся от учащенного дыхания грудь, воинственный старик, получивший лишь в преклонные годы в награду за былые заслуги вечность, был преисполнен двояким чувством. С одной стороны, его распирала гордость, ведь его светлая голова не во время праздного досуга, а в ходе тяжелого боя смогла просчитать убийцу и верно определить его отличную от человеческой природу. Теперь уж Фанорий точно знал, что его враг не из числа людей. Ни один, даже самый лучший в мире вояка не смог бы противостоять восьми довольно неплохим бойцам при отсутствии возможности маневра. С другой же стороны, моррон горевал и поражался, насколько ограничены его мыслительные способности и как мало он знал о том, что творилось вокруг, в мире, вроде бы на первый взгляд простом и понятном, но на самом деле настолько запутанном и многогранном, что куда ни плюнь, а в таинство великое иль малое да попадешь…

Фанорий упорно силился, но так и не смог понять, за чьей же именно головой пришел убийца. Они с Миленой только недавно пересекли границу Геркании и еще не успели нажить врагов среди местной нечисти да знати. Но в то же время дружище-некромант затянул их в интригу такого масштаба, что нечего было удивляться всякого рода чудесам. Их запросто могли попытаться убить еще до того, как что-либо они совершили; так, для подстраховки, на всякий случай… Однако умудренный годами и богатым жизненным опытом полуэльф не исключал и иной возможности. Не только они, но и кто-то еще мог узнать о поразительных способностях с виду обычного, ничем не примечательного лесного разбойника, по воле случая ставшего напарником по грабежу легендарного Дарка Аламеза. Долгое время паренек не утруждался стирать следы магических чар (возможно, и вовсе не умел того делать), и кому-то из врагов Одиннадцатого Легиона показалось, что союз Аламеза с Марком слишком опасен.

Фанорий терялся в догадках и чувствовал себя впечатлительным дураком, у которого чересчур разыгралось воображение. Точного ответа на поставленный самому себе вопрос он найти не мог, но на всякий случай приказал Милене увести юношу от места сражения. За кем бы ни охотился головорез неизвестной породы, а цели он все равно бы не достиг! Если он пришел за Марком, то Милена надежно спрячет его в городе, а затем все вместе морроны непременно найдут способ сохранить несмышленышу жизнь. Если же целью убийцы были их жизни, то в эту, уже кончавшуюся ночь, злодею пришлось бы довольствоваться лишь его стариковской головою. Как ни странно, но за спокойно беседовавших наверху Гентара с Аламезом Фанорий не волновался. Он был уверен, что у одного из старейших морронов и у легендарного героя Легиона хватит сил постоять за себя, да и убийца почему-то казался старику не настолько глупым, чтобы к ним сунуться.

Пока Фанорий переводил дух, а в его голове копошились мысли, время не стояло на месте; бой продолжался, и его финал был уже близок. Отряд охранников достиг кое-какого успеха. Бравые солдаты господина Гарвона зажали неприятеля в угол, полностью окружили и добивали сокрушительными, быстрыми ударами мечей; добивали, да вот только никак не могли добить… Прижатому к стенке врагу хватало и времени и сил, чтобы отражать атаки превосходящих числом противников. Оба его клинка летали по воздуху с такой скоростью, что глаза нападавших не успевали уловить их молниеносных движений. На такую прыть просто не был способен ни один человек!

К счастью, пока что убийца не мог прорваться сквозь окружение, но в том-то и дело, что это было только «пока». Беда крылась в том, что с загадочным существом (загадочным, поскольку его природа точно еще не была определена докучливым Фанорием) бились обычные люди, тела которых как бы ни были крепки, но все равно имели пагубную особенность уставать. Рано или поздно в побоище должен был наступить переломный момент. Удары охранников стали бы более редкими и менее сильными, в то время как их противник казался необычайно вынослив.

В каком-то смысле все умники прокляты. Они способны правильно оценить ситуацию и составить точный прогноз ее развития, но, к сожалению, зачастую не в силах ничего изменить. В этом-то и кроется их несчастье.

Дыхание Фанория еще не стало до конца ровным, а его пессимистичные предположения уже начали сбываться. По трапезному залу пронесся первый крик: не предсмертный, но крик живого существа, испытывающего жуткую боль. Отбиваясь от охранников, одиночка-боец улучил момент и неожиданно контратаковал уставшего, и поэтому недостаточно быстро ушедшего в защиту наемника. Рукав пострадавшего тут же обагрился хлынувшей потоком кровью, а его меч со зловещим звоном упал на каменные плиты пола; упал не один, а вместе с отрубленной кистью, все еще крепко сжимавшей рукоять.

Усталость сделала свое грязное дело, притом она обрекла на мучение и смерть не одного бойца, а целиком весь отряд. Заметавшийся и задергавшийся в судорогах раненый не только выбыл из строя, но и стал помехой для товарищей, поскольку его оглушающий, душераздирающий крик и хаотичные метания нарушили единую линию нападения и привели в замешательство находившихся рядом бойцов. Убийце же, наоборот, они сыграли на руку. Задержка в несколько секунд дала ему возможность повторно атаковать. Фанорий не видел, какой именно прием провел злодей против собравшегося на него напасть крайнего слева парня, но зато картину, представшую в следующий миг его глазам, запомнил надолго. Кожаная куртка на спине наемника вдруг вздыбилась и лопнула. На ее блестевшей в свете лампад, почти идеально ровной поверхности вдруг образовалась трещина, из которой всего на долю секунды показался кончик окровавленного лезвия; показался, а затем вновь быстро юркнул обратно. Широкоплечий здоровяк, уже занесший руку для удара, мгновенно обмяк и повалился на колени. Случайный толчок бедра бившегося рядом товарища довел начатое до конца. Несильного сотрясения оказалось достаточно, чтобы умирающий медленно завалился на бок и распластался на полу, точно бок о бок с потерявшим сознание то ли от болевого шока, то ли от потери крови подранком.

Безобидный комок, покатившийся со снежной вершины, уже к середине горы превращается в смертельно опасную, сметающую все на своем пути лавину. Число охранников сократилось с восьми до шести, и это было только начало их поражения. Не прошло и минуты яростного боя, как по полу покатилась голова третьей жертвы нечеловечески выносливого убийцы, а поредевший отряд стал потихоньку отступать, сдавая врагу позиции и более беспокоясь об обороне, нежели, как еще недавно, о нападении.

К тому моменту моррон окончательно отдышался и даже немного восстановил силы, но прийти на выручку наемникам не спешил. На то имелись весьма веские причины. Во-первых, в рядах пока еще организованно отступавших вот-вот должна была начаться паника. В пылу сражения охранники могли не разобрать, что он их союзник, а подставлять спину под случайный удар старику не хотелось. Во-вторых, Фанорий уже давненько позабыл, что такое биться в строю. В последние тридцать-сорок лет он не участвовал в крупных баталиях, а обнажал меч или в поединке, или в стычке, где каждый был за себя. Правда, иногда случалось вступать в схватку бок о бок с одним-двумя соратниками, но одно дело слаженно действовать с товарищем, которого знаешь долгие годы, например, с Миленой, и совсем другое – попытаться с ходу влиться в чужой отряд. Слугам Гарвона и без того приходилось туго, благоразумный старик решил не усугублять их плачевного положения. В-третьих, как в великих сражениях, так и в мелких потасовках, резервы не вступают в бой когда попало, а по правилам воинской науки вводятся полководцами в строго определенный момент, который, как казалось Фанорию, еще не наступил.

Тем временем убийца уверенно развивал успех и уже отвоевал себе довольно большое пространство для маневра. Полукруг охранников стал гораздо шире, и Фанорий наконец-то увидел то, что раньше скрывалось за их спинами и о чем он только догадывался. Чужаку в неравном бою тоже изрядно досталось. Если благодаря их с Миленой усилиям на одежде врага появилась пара-другая разрезов, то теперь его черное платье и плащ казались жутким ворохом окровавленных лохмотьев, свисавших и колышущихся на теле, находившемся в постоянном движении. Несмотря на кольчугу, надетую под камзол, убийца получил с десяток новых ранений, но это нисколько не отражалось на скорости его движения и атак.

Отступавшие наемники разок собрались с силами и попытались вернуть утерянную инициативу в бою, однако их старания не увенчались успехом, а привели лишь к обратному результату. Неудачный, слишком медленный и чересчур глубокий выпад командира отряда лишил ветерана оружия, умело выбитого резким финтом, и чуть не стоил ему жизни. Над головою неспособного быстро уйти назад старшины охранников засвистел меч, но острая сталь была остановлена лезвием другого клинка. Стоявший слева наемник спас своего командира от верной гибели, но встретил смерть сам, сократив дистанцию и практически подставив левый бок под идущий снизу, колющий удар короткого меча убийцы. Все произошло так быстро, что кинжал в другой руке смельчака не успел принять на себя оружие противника, а смертельно уставшие соратники не смогли своевременно среагировать и прикрыть нарушившего линию строя бойца.

– Назад, все назад! – что есть мочи прокричал обезоруженный командир, подав еще стоявшим на ногах сигнал к отступлению.

Впрочем, он мог бы не утруждаться. Если бы бой продолжился еще хотя бы с минуту, его бойцы самовольно превратили бы организованное отступление в паническое бегство, которое, однако, у Фанория не поворачивался язык назвать постыдным или трусливым. Нельзя поручать солдатам задачу, которая выше их сил, и грех их винить, когда они прекратили ее выполнение ради спасения своих жизней. И сколько бы речистые ораторы ни разглагольствовали о позоре, пятнающем имена бежавших с поля боя, но на самом деле почти всегда вина за поражение лежит на плечах полководцев, слишком самоуверенных, недальновидных и имеющих дурное пристрастие недооценивать врага.

Охранники отступили: не пустились наутек, побросав оружие, но довольно поспешно начали ретироваться из зала. Победитель, конечно же, бросился их догонять и, скорее всего, не дал бы никому покинуть поле боя живым, но свершить месть ему помешал решившийся продолжить схватку Фанорий. Старик выбрал самый удачный момент, чтобы напасть: враг был измотан, сам он уже отдохнул, а разбитые наголову охранники почти покинули зал, и ничто не заставило бы их вернуться обратно… даже посулы очень щедрого вознаграждения.

Выскочив из-за перевернутого набок стола, за которым вот уже несколько минут благоразумно скрывался, коварный старик хоть и обнажил меч, но не бросился очертя голову на противника, а метнул преследовавшему охранников убийце под ноги табурет. Несмотря на отменную реакцию злодея, благодаря которой тот выжил и победил, замысел моррона удался. Бегущий слишком поздно заметил несущийся в его сторону снаряд и, не успев затормозить, продолжил свое перемещение после столкновения по воздуху, то есть, говоря попросту, полетел; полетел, размахивая руками и выронив один из мечей; полетел стремительно, пока не врезался в один из незатронутых схваткой столов.

Звон бьющейся посуды и жалобный треск ломающейся древесины перемешались с бранью болезненно приземлившегося летуна и пакостным смешком Фанория, не ожидавшего, что его бросок окажется настолько успешным. К сожалению, долго предаваться приятному злорадству полуэльфу не удалось, поскольку существо в окровавленных черных лохмотьях неимоверно быстро вскочило на ноги и, пронзив обидчика полным ненависти взором, сдавленно зашипело.

«Вампир – это все же вампир! – пришел к заключению моррон, повидавший в жизни достаточно кровососов, чтобы не перепутать их шипение со звуками иных паразитирующих на роде человеческом тварей. – Не новичок, до обращения явно долго воителем был, поэтому и бою на мечах так отменно обучен. Выучка бывалого солдата и скорость вампира, помноженная на неплохие физические данные… убийственное сочетание боевых качеств! Интересно, как долго я продержусь?!»

Несмотря на пессимистичный прогноз исхода схватки, Фанорий оставался совершенно спокойным. Он слишком долго прожил на свете, чтобы волноваться по таким пустякам, как грядущая смерть. К тому же надежда на воскрешение у не слышавшего Зова моррона все же оставалась. Как Мартин Гентар, так и другие легионеры рассказывали старику о некоторых случаях воскрешения после гибели не на задании Коллективного Разума, а в обычной жизни. Так что он предпочитал смотреть на вполне вероятную собственную кончину как на продолжительный, давно заслуженный отдых от забот мирских.

Фанорий не спешил атаковать. Нападение далеко не всегда является лучшим способом защиты, тем более когда противник хоть и устал, но еще полон сил; когда он выведен из себя, но умеет быстро подавлять гнев. Старик посчитал, что продержится дольше, если навяжет врагу бой на дальней дистанции. В этом случае у него появилось бы два преимущества: длина клинка и время. Меч старика, бывший чуть короче полуторного, был почти бесполезен в ближнем бою, но зато, когда дерущихся разделяли несколько шагов, цены ему не было! Умение им владеть и быстрота ног не дали бы вооруженному теперь лишь коротким клинком вампиру приблизиться, а тем временем в зал бы ворвался новый отряд охраны или призванная на помощь стража. Моррону нужно было лишь продержаться несколько минут, не позволить злодею сбежать с места неудачной попытки убийства.

Полуэльф ожидал атаки, но, как ни странно, вампир медлил, как будто не понимал, что время не на его стороне. Он стоял, просто неподвижно стоял и смотрел Фанорию в глаза, то ли желая таким образом напугать старика, то ли пытаясь прочесть его мысли. Пауза затянулась на несколько мучительных секунд, но затем ей внезапно пришел конец. Произошло неожиданное, почти свершилось чудо, хранивший безмолвие с момента своего появления вампир вдруг снизошел до разговора с презираемым всей кровососущей братией морроном.

– Уйди, я не трону тебя, – слетели с побелевших губ убийцы вкрадчивые слова: то ли просьба, то ли приказ.

– Не могу дать такого же обещания, – усмехнулся Фанорий, намеревавшийся удерживать врага сколько хватит сил, желательно, до подхода стражи или иной подмоги.

– Уйди, старик, я не желаю твоей смерти! – повысил голос вампир, обладавший отменным слухом и, наверное, уже слышавший топот бегущих к месту схватки солдат и звон их брони.

«Так, значит, он все же за дружком Дарка пришел, – сделал вывод Фанорий, но тут уже усомнился, – хотя, скорее всего, врет, пиявка!»

– А что так?! – изобразил на лице удивление полуэльф. – Впервые встречаю кровососа, не горящего желанием распороть брюхо моррону.

– Я тебя знаю и не хочу гибели того, с кем… – зазвучал заставший моррона врасплох ответ, но вдруг оборвался.

Слова вампира обескуражили моррона. Его пытливый ум, не повинуясь воле хозяина и недооценив серьезности момента, самовольно принялся вспоминать, с кем из вампиров в жизни общался и чье лицо могла скрывать маска? В этом-то и была ошибка моррона, на том и строился коварный расчет убийцы, видать, не раз встречавшегося с легионерами, знавшего, какие они докучливые господа и, главное, умевшего эти знания эффективно использовать.

Фанорий ослабил бдительность всего на краткие доли секунды. Враг уловил этот миг, который сам и спровоцировал. Не посчитав нужным довести отвлекающую ложь до конца, вампир набросился на моррона: молниеносным прыжком сократил дистанцию наполовину, а затем ушел в глубокий выпад. Короткая длина меча была с лихвой компенсирована коварством и скоростью реакции его хозяина. Инстинкты подвели полуэльфа. Он попытался парировать летевший к его груди из-под низа клинок убийцы, но опоздал… холодная сталь ужалила точно в сердце.

«Какой позор! Убит первым же ударом!.. – успел подумать падающий на пол моррон перед тем, как мир перед его глазами померк. – Я ничтожество, я всех подвел!»

* * *

Утро уже наступило. Первые лучи солнца озарили небо, но само дневное светило пока что пряталось за крепостной стеной и крышами домов. В этот ранний час Мелингдорм был особенно прекрасен. Город еще спал. Его суетливые жители не сновали по узким улочкам и широким площадям и не заполняли воздух привычными для дневного времени звуками: тяжкими вздохами, возмущенными выкриками, топотом спешивших ног и тихим, прерывистым щебетанием спонтанно возникавших и так же внезапно обрывавшихся по дороге куда-то бесед. Горожане еще нежились в своих мягких постелях и досматривали последние сны. Ранним-преранним утром бодрствовали лишь уставшие за время ночного дежурства стражники, прибиравшаяся в только что закрывшихся питейных прислуга да темные личности, чьи помыслы были совсем не чисты: отягченные добычей воры с грабителями крались задворками к своим тайным схронам, чтобы надежно припрятать попавшее им в руки добро.

Мелингдорм был безлюден и пуст, поэтому никто из почтенных горожан не заметил странную парочку, довольно быстро передвигавшуюся, почти бежавшую прямо по одной из центральных улиц, вместо того чтобы стыдливо пробираться к цели своего путешествия тихими двориками да обителями бездомных собак – заброшенными пустырями с оврагами. Никто из степенных жителей маленького городка не задался вполне уместными вопросами: «А куда это растрепанная рыжеволосая девица тащит запыхавшегося, прихрамывающего на обмотанную тряпкой ногу паренька? Почему из одежды на худощавом босоногом юноше лишь кальсоны, да и то такие, что их уже давненько стоило бы пустить на тряпки? Как смеет раскрасневшаяся от бега красавица сквернословить? И почему из-под ее местами покрытого пятнами запекшейся крови плаща выглядывают заряженные арбалеты?» Любопытных зевак поблизости не было, даже сварливые кумушки не пялились на улицу из пока еще закрытых ставнями окон, и в этом крылось их счастье. Есть истории, в которые лучше не встревать, в которых лучше не быть даже случайным свидетелем.

– Ну, всё, хватит! Дай отдышаться, дуреха торопыжная! Вон, глянь, в кровь все ноги из-за тя сбил! – в очередной раз наступивший на острый край камня, торчащего из мостовой, Марк не выдержал и вырвался из крепко вцепившихся в его локоть пальцев девицы. – Вам со старикашкой чо старшой приказал?! Не токмо меня накормить, но и одеть! Думаешь, легко босыми ножищами по булыжникам вострым драпаля давать?!

Посчитавшая отдых несвоевременным и весьма губительным для здоровья занятием, Милена решила не вступать в дебаты со взбунтовавшимся пареньком и не выяснять посреди улицы, кто кому и что должен. Резко выбросив вперед правую руку, девица-моррон попыталась ухватиться за кисть Марка, но юный разбойник оказался шустрее, а может, и предвидел подобное действие. Прыжком отпрянув назад, он тут же схватил с мостовой камень и угрожающе поднял руку для броска.

– Токмо попробуй, сунься! Я те, чумная тарашка, всю красоту попорчу! Прям в зубища булыжник запульну! – пригрозил доведенный болью до отчаяния бунтарь и протяжно шмыгнул носом. Видимо, бег босиком по холодным камням отрицательно сказывался не только на целости его ступней…

Побоявшись, что юный безумец может осуществить обещанное, что было бы весьма некстати и осложнило бы ее миссию в Мелингдорме, Милена сделала шаг назад, а затем впервые за время бегства посмотрела на ноги подопечного. Разбойник не капризничал, его босые ступни были сбиты в кровь, да и пятки были покрыты паутиной хоть и неглубоких, но наверняка весьма болезненных порезов. Хуже всего, что в ранки попадали дорожная пыль, грязь и прочие нечистоты, а это могло бы привести к весьма плачевным последствиям, будь ее подопечный обычным человеком. Впрочем, Милена не знала, чем организм юнца отличался от человеческого и в чем был схож. Следовательно, она не могла строить предположений, насколько опасна для здоровья паренька такая вот босоногая прогулка по остывшей за ночь мостовой.

– Потерпи чуток… еще немного осталось, – постаралась произнести как можно доброжелательней тоже изрядно запыхавшаяся во время бега красавица. – Сейчас добежим до площади, затем по улочке на юг… Доберемся до безопасного места, там и отдохнем, раны подлечишь…

– Ну, уж нет! – заупрямился Марк. – Сама куда хошь топай, а я своей дорогой пойду! Жаль, конечно, что полапать тя не довелось да по сеновалу красотищу такую не повалял… но жизня, она дороже услады! Уж больно опасный народец вокруг вашей компаньицы сумасбродной вьется… того и гляди, башка с плеч слетит!

Окажись на месте Милены иная представительница прекрасного пола, истерики вкупе со звонкими пощечинами юному похабнику было не избежать. Однако девица-моррон отнеслась к его срамным, дерзким речам довольно спокойно, просто пропустила их мимо ушей и даже не снизошла до столь свойственного ей сквернословия. Она не могла подвести ни Гентара, поручившего им заботу о разнузданном юнце; ни Фанория, прикрывавшего их отход, весьма схожий с бегством.

– Язык твой поганый попридержать советую! Слова дурные до добра не доведут! – усилием воли подавив в себе гнев, произнесла как можно спокойней красавица и, вымучив на лице слабое подобие улыбки, осторожно сделала маленький шажок в сторону паренька. – Разве ты не понял? Мы вам с дружком твоим зла совсем не желаем, а, наоборот, дельце выгодное предложить хотим! Так чего ж ты компании моей чураешься? Думаешь, Дитриху твои кривлянья убогие по душе придутся?! Хватит спектаклю ломать, ведь ты не можешь товарища верного подвести, не сможешь его бросить!

– Стой, где стоишь, и пасть закрой! – огрызнулся Марк, бдительность которого не усыпили сладкие речи. Он заметил приближение противника и в свою очередь еще на шаг отпрянул назад. – В дела наши с Дитрихом своим бабским умишком не лезь! Вот когда с ним вновь встречусь да покалякаю чуток, вот тогда, могет быть, к компании вашей и примкну… А до той поры пшла прочь! Мне от тя ничего не надоть: ни укрытия, ни целения ран. Сам о себе как-нить позабочусь, чай не впервой ножищам моим достается!

Умение быстро оценить ситуацию и принять пусть и не единственное, но все же верное решение всегда в цене, как на войне, так и в мирной жизни. Попытка уговоров не удалась. Ставший пустым и никчемным разговор нужно было заканчивать, притом как можно быстрее. Горлопанящий во все луженое горло разбойник мог перебудить жителей окрестных домов, что было беглецам явно не на пользу, да и если таинственный убийца победил в неравной схватке, то уже отправился по их следу. В распоряжении Милены было всего несколько секунд, чтобы принять решение: либо, рискуя получить увечье, накинуться на бузотера и угомонить его с помощью кулаков; либо отпустить глупца, предоставить его собственной судьбе. К сожалению, самый легкий путь – пристрелить упрямца из арбалета – отпадал. Не к месту и не ко времени раскапризничавшийся паренек нужен был Мартину Гентару живым, да и Дарк Аламез, ради которого они, собственно, и приехали, был бы не в восторге от гибели товарища, с которым долгое время бродил по окрестным лесам. Сами по себе ни потеря пары передних зубов, ни уродливый шрам на красивом лице девушку не страшили. Всего парочка недель питья целебных настоек собственного приготовления, и от отметин не осталось бы и следа, но время было бы упущено, нужный момент для выполнения ее задания безвозвратно утерян, а, следовательно, долгий путь до Мелингдорма оказался бы проделан напрасно.

– Хорошо, ступай, силком держать не буду! – после нескольких секунд молчаливого раздумья изрекла Милена и, чтобы подозрительно смотревший на нее паренек убедился в правдивости ее слов, отошла на пару шагов назад.

– Ну, я пошел… – все еще ожидая подвоха, произнес Марк, так и не выпустивший камня из руки.

– Вали, вали, – небрежно отмахнулась Милена, а затем, демонстрируя собеседнику полнейшую незаинтересованность в его дальнейшей судьбе, повернулась спиной и пошла в противоположную сторону.

Коварство присуще не только политикам, но и всем вставшим на путь афер и интриг. Необычайно наивный для разбойника юноша поверил Милене и уже в следующий миг совершил сразу две грубейшие и глупейшие ошибки. Во-первых, он в свою очередь повернулся к удалявшейся красавице спиной, а во-вторых, выбросил показавшийся ему уже бесполезным булыжник.

В воздухе что-то просвистело. Инстинктивно Марк обернулся и всего за долю секунды до того, как потерял от болезненного удара сознание, увидел несущийся ему прямо в лоб камень. Издав напоследок тихий, сдавленный стон, парень обмяк, но рухнуть на мостовую так и не успел. Быстро подскочившая к трофею Милена подхватила его на руки, а затем, ловко перекинув бесчувственное тело через плечо, отправилась поспешным, уверенным шагом в южную часть города – туда, где находился заблаговременно купленный Мартином Гентаром дом.

Глава 7

Под крылом капризной Удачи

Мартин Гентар был прав, духовная связь между морронами действительно существовала и ощущалась гораздо сильнее родственных или дружеских уз. Стоя над бездыханным телом Фанория, все еще лежавшим на залитом кровью полу трапезной, в том самом месте, где его настигла смерть, Дарк не чувствовал горечи утраты от потери близкого человека иль ненависти к убийце, но его охватило совсем иное, куда более сильное чувство. Оно появилось, как только моррон увидел побелевшее, безжизненное тело и вряд ли прошло бы через несколько дней, недель или даже месяцев после того, как покойного предадут земле.

Дарк Аламез видел множество мертвых тел. Когда Старуха с косой лишь легонечко касалась костлявой рукой лба избранника, а когда и уродовала его земную оболочку, безжалостно рубя живую плоть на куски или поджигая ее. Гибель одних была ему глубоко безразлична, уход из жизни других он тяжко переживал, но еще никогда, даже в тот роковой день, когда погибли все близкие ему люди; в день, когда пала Великая Кодвусийская Стена и умер он сам, моррон не испытывал такого странного чувства.

При первом же взгляде на мертвеца в груди Аламеза воцарилась пустота, как будто враг забрал не только жизнь собрата по клану, но и уничтожил частичку его собственной души, а также иррациональное, необъяснимое стремление немедленно примкнуть к Легиону и более никогда не покидать его рядов, желание находиться рядом с другими морронами, от чьей компании он целых три года добровольно отказывался, желание вместе бороться и побеждать, бок о бок терпеть лишения и неудачи.

Пока моррон стоял над телом погибшего собрата, его душу целиком заполняло это странное, необъяснимое логикой ощущение, а в голове зародилось и крепло осознание того, что Дитрих Гангрубер безвозвратно канул в Лету, что ему уже больше не ходить на лихой разбой и не вкушать сладких плодов вольной жизни в лесах. Разбойник в нем умер, но возродился легионер, один из многих бесстрашных, а иногда даже бессмертных солдат Одиннадцатого Легиона.

– Мы опоздали, – с неподдельной печалью произнес склонившийся над бездыханным телом товарища Гентар. – Прости, Фанорий, и прощай! Будем надеяться, до встречи… пусть и нескорой!

– Он воскреснет? – спросил Дарк, которому не нужно было прощупывать пульс покойного или заглядывать в остекленевшие глаза, чтобы констатировать факт его смерти.

Аламезу сразу стало все ясно, как только он увидел рану на груди старика, маленькое, аккуратненькое отверстие от укола – след принесшего ему смерть клинка, легко добравшегося до самого сердца. Бывалый солдат тут же определил, что Фанорий долго не мучился, а умер еще до того, как его спина коснулась пола.

– Кто знает, – пожал плечами некромант и, не видя смысла долее сидеть возле трупа, поднялся в полный рост. – Шанс всегда есть, но насколько он велик? – Маг забавно затряс козлиной бородкой и вновь втянул голову в поднявшиеся чуть ли не до ушей плечи. – Не будем печалиться, а надеяться на лучший исход нам никто не запретит! В конце концов, Фортуна была всегда благосклонна к эльфийскому старику… Ладно, время дорого! Пойду порасспрошу народец. Может, кто что видел…

– А смысл? – изрек Дарк, обводя беглым взором разгромленный зал. – Тебе все равно никто ничего не скажет.

Трапезная «Рева Вепря», посреди которой стояли морроны, напоминала поле только что отгремевшего сражения, в принципе, она им недавно и являлась. Каким-то чудом уцелевшие в драке столы, скамейки и табуреты поспешно расставлялись по местам перепуганной насмерть прислугой. Полдюжины полотеров, зажав ладонями рты и носы, усердно оттирали пол от пятен просочившейся в доски крови. Их уже не тошнило, похоже, полнейшее опорожнение желудков произошло еще до того, как слуги приступили к работе. Еще несколько столь же бледных слуг собирали в огромную кучу обломки мебели, куски разорванных скатертей и все, что осталось от битой посуды. Троице несчастных, которые наверняка были у хозяина на плохом счету, досталась самая неблагодарная работа. Они перетаскивали мертвые тела, а также их отдельные фрагменты на расстеленный в дальнем углу зала кусок мешковины.

У входа в зал было еще многолюдней. Там толпились охранники, судя по их виду, некоторые побывали в бою, и бряцала блестящими доспехами как всегда опоздавшая на потеху стража. Командир отряда, чересчур большого для обычного патруля, о чем-то шептался с пребывавшим в весьма расстроенных чувствах хозяином. Слов явно напряженного и неприятного разговора Аламез расслышать не мог, но его общий смысл был и без того ясен. Офицер благородных кровей и почтенный содержатель ресторации выясняли, кто более виноват в произошедшей трагедии: ленивая стража или неспособная обеспечить порядок охрана…

– Это еще почему? – удивился Мартин, явно не привыкший, что на его вопросы не отвечают.

– Да потому, что одни ничего не видели, а другим хозяин запретил говорить, – пояснил Аламез, одновременно отгоняя слуг из похоронной команды, собиравшихся оттащить в общую кучу тело Фанория. – Стража нагрянула, когда все уже было закончено. Они и в зал-то ворвались, когда мы спускались по лестнице. Ну, а прислуга с охранниками, те из них, кто хоть что-то видел, будут молчать даже под пытками, и рот раскроют только по приказу хозяина, но такого указания он ни за что не отдаст, если, конечно, ты к нему не применишь чары…

– Нет, не применю, – покачал головою маг, – я этому толстяку Гарвону и без того слишком многое внушил, чтобы он нас у себя принял. Чары на чары плохо ложатся…

– Понимаю, это примерно как скисшее вино на перебродившее пиво, сомнительное удовольствие от процесса, но с ног сшибающий результат! – попытался разрядить гнетущую атмосферу Дарк и частично добился успеха, по лицу мага пробежала тень улыбки.

– Ну, не совсем так, но, в общем и целом, очень похоже… – кивнул Гентар, более не вдаваясь в подробности. – Давай-ка лучше подумаем, что делать теперь?

– А что тут голову-то ломать, все и так ясно, – быстро ответил Дарк, уже придумавший некое расплывчатое подобие плана. – Заботиться о мертвых и о живых будем! Фанория похоронить проще, но Марка с подругой твоей найти важнее, так что с поиска живых и предлагаю начать!

– Мне бы твою уверенность, – скептически хмыкнул Мартин. – С чего ты решил, что Милена с Марком еще живы?! Мы не знаем, ни сколько было нападавших, ни по чью душу они пришли, мы вообще ничего не знаем!

– А ты вон туда посмотри! – Дарк показал пальцем на разложенные на мешковине трупы. – Их тел там нет, а значит, они еще живы. В худшем случае, их забрали с собой нападавшие, но явно не для того, чтобы перерезать глотки в ближайшей подворотне… убить куда проще было бы здесь. Так что пока еще они живы и будут пребывать в здравии, по крайней мере, некоторое время. Беда лишь в том, что мы не знаем, кто их похитил и зачем, что у них хотят выпытать?

– Думаю, нам не следует, принимать всерьез этот вариант развития событий, – уверенно заявил некромант. – Поверь, Милена не знает никаких тайн, ради которых ее стоило бы похищать, а твой дружок… – Гентар замялся, стараясь подобрать выражения помягче, – …он забавное, милое существо, представитель почти вымершего вида. Да, он обладает кое-какими способностями, но они у него врожденные. Он сам не осознает, как он что делает; он хочет превратиться в предмет, и он в него превращается. Перенять такие способности просто нельзя, магического зелья из крови паренька не сварить, а из его костей чудесного порошка не приготовить! Это так же абсурдно, как заставить гивра что-то сделать против его воли. Ни шантаж, ни угрозы расправы тут не помогут!

– Кого? – переспросил Дарк, впервые услышав слово «гивр».

– Мда-а-а, – протянул Гентар, глядя на Аламеза, как мудрый ученый муж взирает на тугодума-школяра. – Завидное безразличие к ближнему! Ты почти три года общался с существом, обладающим особыми способностями, и даже не удосужился узнать, к какому виду твой товарищ по разбою принадлежит.

– Меня это не волновало, – не покривил душой Дарк, – как и его не беспокоило, кто я: человек или кто-то еще…

– Не будем вдаваться в подробности и отвлекаться от темы. Поверь мне на слово, ни Марка, ни Милену незачем было похищать, твой «худший случай», к счастью, отпадает. Переходим к более оптимистичным предположениям!

– Я бы все же не был столь уверен и не сбрасывал бы похищение со счетов, по крайней мере, до тех пор, пока мы не знаем причину нападения, – возразил Дарк. – Но в одном ты прав! Надо надеяться на лучшее, да и поиски проще начинать с оптимистичного варианта. Допустим, парочка покинуло место схватки, например, по приказу Фанория.

– Не «допустим», а точно! – твердо заявил маг. – Только полный болван мог допустить, что Милена оставила Фанория в беде. Вот если бы он настоял на ее уходе, тогда другое дело. Но где их искать? Почему они к нам-то не побежали?!

– Когда встретишь, тогда и спроси, – проворчал в ответ Дарк, еще не привыкший к своеобразной, иногда довольно оскорбительной манере общения Гентара. – А искать их лучше за городом. В лесу проще спрятаться, да и труднее найти. Хоть Марк в Мелингдорме каждый дом знает, но…

– Я знаю, где они! – крепко сжав руку товарища, вдруг прошептал Мартин, на которого как-то странно подействовала последняя фраза Дарка. – Да, точно, они именно там… туда мы сейчас и отправимся, там и Фанория похороним!

– Загадками не говори! Если помнишь, я головоломки не очень люблю разгадывать! – произнес Аламез, с трудом освободив свой локоть от крепкой хватки цепких, костлявых пальцев некроманта.

– Да как же я, дурак, позабыл-то! – хлопнул себя Гентар кулаком по лбу. – Мы ж совсем недавно домишко в Мелиндорме прикупили для тайных встреч и прочего… Милена наверняка туда паренька повела! Стой здесь, а я щас с хозяином насчет кареты договорюсь, не на плече же мертвое тело через весь город тащить!

Правду в народе говорят, одни рождаются для битв, а другие – для торга. Но как не все воители скрещивают мечи на ратном поле, так и не все прирожденные торговцы находят применение своему болтливому языку на рынке. Несмотря на босяцкий вид и отсутствие возможности прилюдно использовать зелье из склянок для убеждения прижимистого хозяина, Мартин Гентар за какую-то жалкую минуту договорился с ним о карете для перевозки мертвого тела. По мнению Дарка, не понаслышке знавшего о скупости господина Гарвона и о его дурном характере, это был отменный результат, хоть и весьма далекий от идеала. Хозяин «Рева Вепря» имел врожденный дар блюсти свою выгоду и наживаться на самых мелочных сделках. Благодаря красноречию некроманта, знавшего, как общаться с барыгами и как правильно расставлять акценты в беседе с ними, стоимость аренды экипажа оказалась мизерной, но зато Гарвон подсунул добровольной похоронной команде скрипучую развалюху на ходящих ходуном колесах, чахлую лошадку да забулдыгу кучера, еле удерживавшего кнут в руках.

Увидев возницу, Мартин был настолько расстроен, что, позабыв о конспирации, собирался все-таки прибегнуть к чарам и наказать пройдоху-толстяка, поставив его под хомут вместо убогой клячи. В этом случае некромант даже был готов опять усесться на козлы и трястись на них через весь город. Желание отхлестать подлого обманщика кнутом оказалось настолько сильным в душе Гентара, что чуть было не заставило пожертвовать комфортом собственного седалища, которому во время такой поездки явно пришлось бы несладко.

К счастью, Дарку все же удалось отговорить расстроенного и оскорбленного некроманта от свершения акта заслуженного возмездия, втолковав ему, что наказывать каждого нечестного торговца не хватит зелий и что скорые похороны одного собрата и быстрые поиски двух других куда важнее мелочной мести. Погрузив тело Фанория внутрь поскрипывающего не только при езде экипажа, морроны тут же приказали вознице трогаться в путь. Правда, от дряхлого пропойцы с красной рожей и трясущимися руками они избавились почти сразу, то есть как только выехали за ворота ресторации. Тому, чтобы добровольно обречь себя собственноручно натягивать вожжи и управлять не только чахлой, но и, кажется, глухой лошаденкой, было несколько веских причин. Во-первых, поездка внутри кареты в компании начинающего коченеть мертвеца – сомнительное удовольствие даже для непритязательных морронов. Во-вторых, от мерзавца кучера исходило такое удушающее амбре перебродивших винных паров, что оба легионера стали испытывать приступы дурноты с первых же мгновений знакомства. В-третьих, Мартину не хотелось, чтобы пьянчужка запомнил дорогу к домишке, который он прикупил. В-четвертых, некромант все же не совсем распрощался с мечтой о возмездии. Он не собирался возвращать почитаемому в городе скупердяю ни развалюху на колесах, с большим преувеличением именуемую каретой, ни долгожительницу кобылку, которую поздно было отправлять даже на колбасу.

Явно слишком близко приняв к сердцу поражение в торге с Гарвоном, Мартин Гентар решил взять реванш и отыграться на ближнем. Как только морроны уселись на жесткие козлы, старый хитрец гордо вручил Аламезу вожжи и кнут, пролепетав в оправдание, что кто Мелингдорм знает, тому и кобылу подстегивать. Сам же маг не только занял самую удобную, не продавленную часть скамейки, но и, бесцеремонно отобрав у товарища плащ, смастерил из него некое подобие мягкого птичьего гнездышка, на которое тут же уселся. Эгоистичный поступок некроманта так сильно рассмешил Аламеза, что он даже не нашел в себе сил ни возмутиться наглому произволу, ни отвоевать свою собственность.

Прощание с пьяным кучером и последующее распределение обязанностей продлились недолго. Карета остановилась, избавилась от лишнего груза, который, кстати, и сопротивления-то не оказал, а затем снова тронулась в путь, ведомая уже молодою, трезвой и крепкой рукою. Улица, на которую приказал ехать маг, находилась неблизко, а с учетом состояния, в котором пребывал экипаж, можно было даже сказать, что довольно далеко. Еще до того, как собиравшийся немного покемарить в дороге Гентар закрыл глаза и устроился в своем «гнездышке» поудобней, Дарк уже подсчитал, что их поездка продлится никак не меньше получаса, и это только при благоприятном стечении обстоятельств, то есть: если им нигде на узких улочках не попадутся встречные кареты, с которыми придется разъезжаться; если дряхлая колымага, управляемая его рукою, не развалится на одном из поворотов или спусков; или если еле переставляющей копыта кобыле не вздумается отойти в мир иной прямо во время пути.

Этого времени показалось Аламезу вполне достаточно, чтобы возобновить прерванный на самом интригующем месте разговор и наконец-то успокоить свое любопытство, узнав, какое такое важное дело привело Мартина Гентара из процветающей Альмиры в забытый не только Богом, но даже странствующими мошенниками городок. К тому же Дарк не мог отказать себе в удовольствии подложить порой весьма ленивому товарищу небольшого «поросеночка». Аламез считал крайне несправедливым, что, пока он в поте лица и на пределе нервов трудится за кучера скрипучей развалюхи, его сосед медленно погружается в упоительно сладкую, блаженную дремоту.

– Ну и зачем я понадобился Легиону? Какое у тебя ко мне дело? – задал вопрос Дарк, специально дождавшись момента, когда Мартин издаст первые посапывающие звуки.

– Потом, доедем и поговорим, – пытался отвоевать право на сон встревоженный, но все еще надеявшийся покемарить некромант.

– А чего нам ждать-то? – был непреклонен Аламез, который не мог упустить возможность немного поиздеваться над эгоистичным стариком. – Время раннее, народу вокруг ни души. А если кого по пути и встретим, то вряд ли сонным гражданам Мелингдорма будут интересны наши с тобой делишки. Давай выкладывай, зачем приехал?

– Ну, вот что ты шебутной такой да торопыжный?! Весь сон сбил! – прокряхтел Мартин, отчаявшийся отвязаться от расспросов соседа. – Доедем, соберемся все вместе, там все разом и обсудим… У меня язык не казенный, чтобы его по дюжине раз на дню утруждать!

– А ты уверен, что я на вашем сборище останусь? Я ведь еще согласия ни на что не давал и вообще могу вот прямо щас с колымаги спрыгнуть и в лес вернуться, – решил подразнить упрямого хитреца Аламез. – А почему бы и нет? Что меня держит-то? С вожжами управляться ты и сам умеешь. Врать не надо, я видел. Фанория упокоить? Так ты и один справишься. Ну, а если ты прав и Марк с Миленой в домишке том нас поджидают, так Марк не дурак, сам дорогу на стоянку лесную найдет. Вот и выходит, нету мне смысла в резиденцию твою тайную жаловать.

– А как же Легион, ведь ты сам хотел вернуться в наши ряды? – усмехнулся некромант, хоть и не воспринявший доводы оппонента всерьез, но насторожившийся.

– Исполнять долг моррона не значит каждый день видеть твою отвратную рожу, – возразил Аламез. – Зов услышу, долг исполню, а коль кому другому в схватку вступить доведется, то чем смогу, подсоблю, так что, старик, можешь считать, я уже в Легионе!

– Только вот Легион о том не знает, – весело рассмеялся, видимо окончательно проснувшийся некромант. – Послушай, у тебя весьма устаревшие представления и о задачах морронов, и о самом Легионе. Сейчас одна тысяча двести пятый год! Я же рассказывал тебе об истории морронов более двухсот лет назад… точно уж не помню когда, проклятое летосчисление дважды менялось… – посетовал Мартин Гентар, несмотря на всю его ученость, не свыкшийся со сменой календарей и поэтому частенько называвший даты и сроки с момента окончания событий с точностью «плюс-минус дюжина лет». – Ты не допускаешь возможности, что с тех пор кое-что изменилось?

– Есть вещи, которые остаются неизменными! – уверенно заявил Дарк. – Человеческая природа, Коллективный Разум, Зов и мы, морроны. К примеру, ты так и остался занудным, язвительным старикашкой, который всегда себе на уме… Недаром так легко с вампирюгами общий язык находишь!

– Оставим мой моральный облик в покое, – ничуть не обиделся некромант, – просто я хотел сказать, что в мире многое произошло и многое изменилось. Раньше мы были просто разрозненными спасителями человечества, движимыми лишь Зовом и неким подобием солидарности друг с другом, теперь же все по-иному… Мы ЛЕГИОН! – по-особенному, выделив интонацией последнее слово, произнес старик. – Мы организация, общество, клан, слаженный боевой отряд! Если хочешь, даже маленькое, но очень могучее государство! У каждого моррона в нем своя роль, функция, свои задачи и цели, которые, естественно, взаимно коррелируются и гармонично взаимодополняются.

– Говоришь, как бредишь, – буркнул Аламез, не знавший многих, слишком мудреных для него слов.

– Ничего, разберешься, – захихикал в бородку маг, лукаво ухмыляясь, – у тебя будет много времени, чтобы и структуру нашу понять, и с морронами другими познакомиться. Не это сейчас главное…

– Зачем? – перебил Гентара Дарк. – Не понимаю, зачем нужно было жизнь себе и другим усложнять? Зачем нужно было структуру какую-то создавать, когда мы, морроны, и так друг дружке помогаем?! Чем проще инструмент, тем действует надежней! Что мы, вампирюги какие-то?! Это у них и кланов с сотню, и иерархия целая, как внутри, так и вовне… в которой черти копыта переломают!

– Кое в чем ты прав, – кивнул Мартин, – многие вещи стали сложнее… Там, где раньше решала одна голова, теперь вопрос рассматривается нашим Советом, состоящим из самых авторитетных и заслуженных морронов.

– И почему-то мне кажется, что кое-кто этот Совет возглавляет, – хмыкнул Дарк, – уж больно ты, дружище, тщеславен да к власти рвешься. Есть у тебя такой дурной азартец – другими командовать.

– Нет, этот «кое-кто» совсем не я, и если честно, то искренне этому рад, – удивил собеседника Мартин. – Но я один из членов Совета Легиона, и это великая честь… Возможно, и ты вскоре им станешь…

– К тому не стремлюсь! – сказал, как отрезал, Дарк. – В армии накомандовался, теперича усе, желаю повелевать лишь самим собой! Ладно, старый хрычуга, не уходи от ответа! Зачем жизнь морронам так усложнять понадобилось?

– Усложнился мир, усложнилось и наше скромное бытие, – витиевато ответил старик, но, понимая, что такой абстрактной формулировкой не отделается, пустился в разъяснения: – Раньше всё было куда проще. Над человечеством нависала беда, Коллективный Разум посылал Зов, и «осчастливленный» им моррон ступал в бой, а все те, кто находился с ним поблизости, чем могли, помогали собрату. Этот процесс весьма напоминал тушение пожара в деревне или латание дыр на тонущем корабле: где горит, там и тушим; откуда вода хлещет, туда задницей и садимся.

– Ну да, – поддакнул Аламез, – насколько я помню, так оно и было. Зачем огород-то городить понадобилось? Зачем усложнять, когда все ясно и просто?

– Не так уж ясно, не так-то уж и просто, – тяжко вздохнул маг, – за то время, пока тебя не было, в деревне под названием «Мир» слишком много сгорело домов и чересчур много кораблей затонуло… Человеческая общность развивается, развиваются и ее враги, они становятся более могущественными и организованными. Дарк, понимаешь, одиночки перестали справляться с задачами! Одному можно выиграть схватку с полудюжиной, даже с дюжиной бойцов, но одиночка-воин не устоит против большого отряда, как искусно он ни владел бы оружием. Легион просто не мог остаться прежним. В современном, намного усложнившемся мире мы вынуждены действовать сообща и бороться с врагами не только во время Зова! В этом, бесспорно, есть свои минусы, но зато ощутимы и плюсы. Коллективный Разум посылает сигнал о беде, когда она уже стучится в ворота, то есть когда бывает поздно принимать меры. А Совет Легиона внимательно следит за событиями на политической арене мира, фиксирует малейшие изменения и зачастую предугадывает угрозу, когда она лишь формируется, так сказать, находится в зачаточном состоянии. Как воин, ты знаешь, любой бунт, любое восстание, проще давить на корню и в зародыше, а не ждать, пока оно разрастется до критической массы!

– «Политическая арена», «кретинская масса», – передразнил Гентара понявший общий смысл, но не воспринявший и половины мудреных слов возница. – Будь проще, с разбойником все ж разговариваешь, а не с ученым сморчком! Скажи, не лукавя, зачем я-то вам, таким умным и дальновидным, понадобился? Иль морроны на свете совсем перевелись?

– Отнюдь, – покачал головой некромант, – численность Легиона на данный момент превысила отметку в двести бойцов. Есть принципиальные противники объединения сил, изгои, и те, кто пока не осознал своей новой сущности. Так что, думаю, по свету сейчас бродит более пяти сотен морронов… есть, к кому обратиться, если от тебя получим отказ.

– Вот только давай без шантажа, старый пройдоха, – обиделся Аламез. – Я пока что ни от чего еще не отказывался, просто хочу знать, что от меня потребуется.

– Понимаю, – кивнул Мартин, – но только и ты пойми, чтобы ты до конца осознал и прочувствовал, какую именно миссию хочет на тебя возложить Совет Легиона, ты должен еще о многом узнать…

– Нет уж, ты мне сначала цель скажи, а с «прочувствованием» и «осознанием» я уж как-нибудь потом, на досуге, разберусь, – поставил ультиматум Дарк и со злости сильно хлестнул кнутом по тощим бокам еле плетущейся лошади. – Мы уже столько с тобой беседуем, мне голову совсем засорил, а я так и не понял, что от меня требуется. Скажи кратко, в двух словах…

– Ну, если кратко… – призадумался посланник Совета, видимо решая, стоит или не стоит без доведенной до конца предварительной подготовки назвать нетерпеливому слушателю конечную цель, но затем все же решил рискнуть: – Одиннадцатому Легиону нужно, чтобы в кратчайшие сроки, то есть в ближайшее десятилетие, ты стал одним из числа самых могущественных людей Геркании, приблизился бы к королевскому двору, имел бы большое влияние в армии, а также был бы не последней фигурой в духовной жизни королевства.

Услышав подобное заявление, обомлевший возница чуть было не свалился с козел. Если бы ему об этом сказал кто другой, Аламез просто рассмеялся бы, оценив хорошую шутку, но некромант говорил всерьез, и Дарк, к сожалению, знал об этом.

– Мне еще понадобится примерно четверть часа, чтобы просветить тебя, зачем это Совету понадобилось и почему выбор пал на тебя, – заблаговременно предупредил Гентар, – а также еще с полчаса, чтобы изложить наброски плана твоего превращения из лесного отребья в сиятельного вельможу. Если ты не против, начну прямо сейчас…

– Нет уж, теперича погодь! Мы почти приехали, – соврал Дарк.

До конечной точки маршрута похоронной процессии оставалось приблизительно с четверть часа езды. Мартин Гентар мог бы успеть изложить один из двух вопросов, но обманщику-вознице нужно было переосмыслить услышанное, свыкнуться со многим, чтобы потом верно сказать «да» или «нет». Формально Дарк Аламез еще не дал согласия на свое участие в предприятии, цель которого казалась столь же недостижима, как взять и допрыгнуть до Небес. Однако моррон знал, что не сможет отказать ни Гентару, ни Совету Одиннадцатого Легиона.

* * *

Всё рано или поздно кончается, в том числе и везение. Безоблачным и тихим мелингдормским утром Милена ванг Бенфор имела несчастье в очередной раз убедиться в неоспоримости этой истины.

Живая поклажа оказалась не очень тяжелой, хоть и скользкой, а нос красавицы не сильно страдал от дурных запахов, источаемых неприкрытым одеждой и изрядно взопревшим телом разбойника. Всего двумя короткими перебежками спасительница паренька добралась до конца улочки, оставшись при этом незамеченной ни, наверное, самым первым прохожим, которого долг или нужда вынудили покинуть дом в столь ранний час, ни его сонливой толстушкой-женушкой, зачем-то решившей помахать мужу из окна на прощание ручкой-окорочком. На площади Милена чуть было не натолкнулась на патруль, но судьба и в этот раз была благосклонна к моррону-девице, которую стражники непременно приняли бы за похитительницу молоденьких, кучерявеньких юнцов симпатичной наружности и, как истинные блюстители не только спокойствия горожан, но и их благочестия, попытались бы арестовать.

По счастливому стечению обстоятельств ни один из стражей порядка не повернул голову в сторону неосмотрительно резво выскочившей из-за углового дома Милены, а та, в свою очередь, быстро поняла свой чуть ли не ставший роковым просчет и тут же спряталась за высоким каменным крыльцом, где и сидела, не снимая с плеча слегка постанывающего Марка, до тех пор, пока патруль благополучно не удалился. Вряд ли четверо солдат, пусть даже хорошо вооруженных и неплохо обученных, могли бы причинить ощутимый вред девице, уже однажды познавшей холодные объятия смерти. Однако стычка с представителями властей как-то не входила в планы заговорщицы, движимой в данный момент всего одной целью – как можно быстрее добраться до убежища и сбросить с плеч хоть и ценный, но уже опостылевший и потихоньку начинавший ворочаться груз.

Фортуна покровительствовала Милене и далее. Рискованная пробежка через площадь в общем и целом прошла успешно. Несмотря на то что все еще бесчувственное тело задиристого паренька принялось вдруг подергиваться и громче постанывать, красавице удалось быстро и, главное, не привлекая внимания просыпающихся горожан, преодолеть несколько десятков шагов открытого пространства и при этом даже ни разу не выронить увесистую поклажу из заметно ослабевших рук. Правда, без потерь не обошлось. Ремешок, на который был подвешен к поясу один из арбалетов, предательски расстегнулся, и удобное, компактное оружие осталось лежать на мостовой прямо возле фонтана. Подбирать потерю Милена благоразумно не решилась, хоть ей было и жаль навсегда расставаться с не раз выручавшей ее в бою вещью. До дома, ставшего надежным пристанищем морронов в Мелингдорме, было совсем недалеко. Желание как можно быстрее завершить опасное предприятие и избавиться от тела проклинаемого про себя упрямца, оказалось настолько велико, что перевесило горечь утраты одного из самых любимых инструментов убийства.

Миновав площадь, беглянка осторожно прокралась вдоль стен домов, идущих по Ткацкой улочке до первого перекрестка. Там она, чуть ли не приняв зловонный душ из выплеснутых из окна второго этажа помоев, так же, как и прежде незаметно, свернула на тянувшуюся аж до самой крепостной стены Поросячью улочку. Неизвестно, что именно послужило причиной столь неромантичного названия весьма приятной глазу местности. То ли здесь проживали в основном мясники, имевшие свое, весьма специфическое представление о прекрасном, то ли в округе собрался крайне неряшливый люд, прославивший себя дурными манерами, но только вид их опрятных жилищ никак не сочетался с тем, что в народе принято понимать под «свинством».

Два рядка небольших одноэтажных домишек утопали в зелени разбитых вокруг них садиков и лужаек. Аккуратные оградки высотой всего в половину человеческого роста. Ровно вымощенная мостовая, на которой не было заметно ни выемки, ни бугорка. Черно-бело-зеленые фасады, совсем недавно подкрашенные заботливыми руками хозяев. Крыши с новенькой черепицей. И, конечно же, большие, светлые окна из настоящего стекла, а не попросту затянутые бычьим пузырем. Все это как-то не ассоциировалось у Милены с определением «свинский». Сразу становилось понятно, что жители окрестных домишек являлись людьми не только обеспеченными, но и трудолюбивыми, не жалеющими времени и сил на то, чтобы сделать свои дома приятными глазу, по крайней мере, снаружи.

С одной стороны, Милена была удивлена, узрев такое умиротворяющее, кажущееся нереальным и сказочным великолепие; а с другой, примерно так себе и представляла местность вокруг тайного оплота морронов в Мелингдорме. Дело в том, что покупкой дома занимался Мартин Гентар (естественно, не лично, а через доверенное лицо), а как было известно каждому в Легионе, старик-некромант слишком любил себя и почитал комфорт, чтобы выбрать гниющую развалюху среди бедняцких халуп. Не остановил бы свой выбор привередливый маг и на вполне сносном доме, но в той части города, где чересчур много галдящих, не дающих собраться с мыслями, громкоголосых соседей и их везде сующей чумазые носы, докучливой, кое-как воспитываемой нерадивыми родителями детворы.

Удача сопутствовала Милене с Марком на плече во время всего пути, но, как только девушке осталось отсчитать седьмой дом по правой стороне от перекрестка и постучать в его дверь, своенравная проказница сыграла с беглецами злую шутку. Не успела рыжеволосая красавица отойти от развилки дорог и на дюжину шагов, как в мирной округе вдруг стало твориться что-то неладное. Первыми, как водится, приближение беды почувствовали животные: дворовые псы залаяли, да так истошно, с надрывом, как будто почуяли рядом с будками хищников; несушки пугливо закудахтали с задних дворов, а с деревьев вспорхнули мелкие пташки, до этого момента лишь радовавшие слух моррона своим умиротворяющим щебетанием. Забавней и необычней всего повели себя окрестные коты. Не тратя времени на жалобное мяуканье и гамму прочих скрежеще-скрипящих звуков, пушистые комочки шустро покинули крыши, чердаки, подвалы и иные укромные места, выбежали на мостовую, собрались возле колодца в стайку из двух-трех десятков бешено сверкавших глазищами голов, а затем, грозно задрав хвосты и издав, подобно боевому кличу, дружное громкое «Мяу!», понеслись в конец улочки, то ли вместе спасаясь от пока еще невидимого врага, то ли, наоборот, решив первыми храбро атаковать.

Необычное поведение домашнего зверья и садовых птиц насторожило Милену, но не заставило ее сбавить шаг, а вот когда воздушные массы пришли в движение и резкий порыв ветра, сломавший пару крепких веток, чуть ли не сбил ее с ног, девушка поняла, что дело совсем плохо и что до укрытия ей добраться уже не успеть. Ни буря, ни ураган, ни иной природный катаклизм (которые, кстати, в эту часть Геркании жаловали крайне редко) не могли вызвать такую резкую перемену погоды, да еще на крохотном пятачке, вряд ли большем, чем половина городского квартала. Внезапное волнение воздушных масс, сопровождаемое паникой среди братьев меньших, могло означать только одно – сюда приближался опасный враг, обладавший завидными познаниями в магии перемещения воздушных эфиров и прочих бестелесных субстанций.

В подтверждение едва успевшему возникнуть в голове красавицы предположению воздух вокруг колодца, бывшего совсем недавно местом сборища окрестных котов, сперва задрожал и уплотнился, образовав белесую пелену, похожую на туман, а затем вдруг озарился ярким алым сиянием. У девушки был еще шанс спастись, убежать от проклятого места, но для этого ей пришлось бы бросить на произвол судьбы, а точнее, оставить на милость неизвестно кого все еще постанывающего на ее плече бесчувственного юнца. На такую жертву Милена пойти не могла, и пусть даже Фанорий с Мартином сочли бы ее поведение вполне разумным и не осудительным, сама себе отважная воительница такого низкого, подлого поступка никогда бы не простила. Она не привыкла «покупать жизнь» ценою мучений другого, пусть и малоизвестного ей существа, с которым познакомилась совсем недавно. К тому же плох тот охотник, кто, убегая от опасного зверя, оставляет в лесу трофеи; жалок тот воин, кто из трусости, в собственное оправдание, называемое предусмотрительностью, дарит добычу другому!

Грязно выругавшись, коря пославшее ей в самом конце пути неприятный сюрприз Провидение, Милена избавилась от оттянувшей плечо ноши, небрежно сбросив бесчувственного юнца на мостовую (что, однако, не привело его в сознание), и, выпрямившись в полный рост, приготовилась к встрече все еще не показавшегося из недр таинственного свечения врага. Привычным движением правой руки ванг Бенфор вскинула единственный оставшийся в ее распоряжении арбалет и нацелила его в самый центр до сих пор мерцавших и движущихся в воздухе по замкнутому кругу узоров. Левая же рука моррона пока отдыхала, но ее расслабленная ладонь уже лежала на рукояти одного из заткнутых за пояс ножей.

Последние мгновения перед схваткой растянулись на целую вечность. Защитнице Марка казалось, что за то время, пока она ждала появления из центра сияния противника, уже дважды можно было бы успеть добежать до тайного пристанища морронов и спрятаться за крепкой дубовой дверью, где ей была не страшна даже самая сильная магия. Впрочем, скорее всего, это только казалось, ведь любому известно, что в самые ответственные моменты время коварно играет с нами: ускользает от нас, не дает себя правильно ощутить; и этот досадный парадокс касается не только людей, но и тех счастливчиков, кому удалось шагнуть за черту бессмертия и привычного восприятия мира.

Наконец-то томительное ожидание осталось позади. Алые огоньки прекратили бесцельно сновать по кругу, замерли на месте, заметно потемнели, а потом быстро слились в одно большое, ярко-багровое пятно, из которого тут же выпрыгнула зловещая фигура в окровавленной одежде, местами превращенной (явно при помощи мечей, ножей да кинжалов) в жалкие лохмотья. Черная маска, надежно скрывавшая лицо мужчины, и парочка уже знакомых Милене мечей в его руках не оставляли ни капли сомнения, что перед ней возник тот самый таинственный убийца из «Рева Вепря», от которого она, собственно, и спасала чахленького, но не в меру норовистого даже для разбойника паренька.

Неизвестно, решился бы коварный вампир вновь заговорить, усыпляя бдительность моррона, или пустился бы на иной обман. Готовая к схватке Милена просто не дала ему шанса, использовать богатый арсенал подленьких, недостойных честного воина уловок. Спусковой механизм арбалета сработал легко: без ощутимого сопротивления тонкому указательному пальцу девушки и даже без малейшего скрипа. Всего одно плавное нажатие, и смертоносный болт, разрывая воздух жужжанием, помчался к голове немного замешкавшегося, как будто обескураженного чем-то врага. Короткая дистанция выстрела и высокая начальная скорость снаряда не дали бы живой мишени уйти, обладай она даже отменной для человека реакцией, однако кровососущие твари славятся не только остротой клыков да когтей, но и необычайной подвижностью. За краткий миг полета болта убийца не успел отскочить в сторону, но зато немного сдвинул голову вправо, так что несущееся с огромной скоростью острие наконечника не пробило ему череп насквозь, а всего лишь разорвало маску и, вырвав из левой щеки большущий кусок плоти и кожи, сгинуло в быстро меркнущем, уменьшающемся и тускневшем сиянии.

Боль не заставила врага закричать и уж тем более не лишила сознания. Преследовавший парочку вампир лишь, щерясь, заскрежетал зубами и, не дав Милене времени даже моргнуть, ринулся в бой. Самое обидное, что девушка так и не увидела хотя бы мельком лица противника, с кем ей пришлось скрестить ножи и быстро завертеться в смертельном танце, где такт отсчитывает не привычное для начинающих пар «раз, два, три», а лязг сталкивающейся остро заточенной стали. Одна часть лица убийцы была превращена болтом в жуткое, кровавое месиво из ошметков плоти, осколков зубов и поломанной, торчащей наружу челюстной кости; другую же по-прежнему скрывала маска, как будто не повязанная, не надетая, а намертво приклеенная к лицу.

К счастью для беглянки, неугомонный преследователь все же подустал. Милена поняла это сразу по той легкости, с которой ей удалось отбить первую яростную атаку и даже в самом конце отражения продолжительной серии рубящих ударов изловчиться и контратаковать: поднырнуть под несущийся на нее сбоку меч и оставить на повернутом к ней локте врага глубокую резаную отметину. Обагренный кровью вампира нож достойно справился с порученным ему делом. Он не только раскроил ткань платья с кожей, но и перерезал нападавшему сухожилие.

Уходя от ответного удара с низким разворотом корпуса в приседе, Милена не видела, как меч противника выпал из повисшей плетью руки, но зато отчетливо расслышала звон его падения на камни мостовой. На губах красавицы заиграла радостная улыбка, но она исчезла еще до того, как воительница поднялась в полный рост. Завершить отходной маневр и вновь повернуться к врагу лицом она так и не успела.

Ранение лишило вампира возможности действовать обеими руками, но зато боль, которую он явно ощутил, мобилизовала остаток подрастраченных сил и ускорила не только его движения, но и мыслительные процессы. Вторым мечом убийца не успел бы нанести удар по быстро промелькнувшей перед его глазами спине Милены, поэтому, позабыв о галантных манерах и прочих кавалерских ужимках, он ударил даму ногой, причем по тому самому месту красавицы, что находилось ближе всего к его тяжелому кованому сапогу.

Стальная пластина, нашитая на носок, с хрустом врезалась в незащищенный, легкомысленно подставленный под удар копчик, но жуткую, сводящую с ума боль ванг Бенфор ощутила не сразу, а только в самом конце незапланированного полета, когда, не успев сгруппироваться и подставить руки, ударилась о мостовую лбом. Боль пришла к ней одновременно с двух сторон: ту часть ее тела, что находилась пониже спины, пожирало адское пламя рези и судорог мышц, а все, что было выше поясницы, просто не ощущалось из-за спазмов как будто разорвавшейся на тысячу мелких осколков головы.

«Встать, быстрее подняться!» – пульсировала в чудом не померкшем сознании воительницы единственная и действительно жизненно важная мысль. Она тщетно пыталась подняться хотя бы на четвереньки, но непослушные руки дважды подворачивались в кистях, сводя все усилия на нет, а изводившая болью голова словно прилипла к обагренным теплой кровью булыжникам.

Не добивать лежачих – либо привилегия очень сильных, уверенных в себе бойцов, либо удел глупцов. Возможно, первым убийца и слыл, но вторым уж точно не был! Череда яростных, следовавших одна за другой схваток истощила его силы. Он ощущал боль, исходившую как от изуродованного лица, так и от бездействующей руки, и не видел ни одной более-менее веской причины, чтобы благородно стоять и ждать, пока барахтающаяся у его ног девица придет в себя и наконец-то сможет подняться.

Хоть вампиров и считают хладнокровными, расчетливыми тварями, которым чужды эмоции, но все же это не так. Упорно, хоть и недолго боровшейся за свою жизнь Милене удалось пробудить в черном сердце кровососа и ярость, и гнев. Не подскочив, а медленно, торжествуя победу, приблизившись к поверженному противнику, вампир сначала сильно пнул девушку сапогом в живот, злобно прошипев при этом что-то булькающее, нечленораздельное, а лишь затем занес меч для последнего удара.

Еще миг, и острое, покрывшееся за это утро кровью многих бойцов, в том числе одного моррона, лезвие должно было опуститься и, пронзив насквозь беззащитное женское тело между лопаток, пригвоздить его к мостовой. Однако Милене ванг Бенфор вновь улыбнулась уж было покинувшая ее Удача; улыбнулась широкой, задорной улыбкой беспечного, в кое-чем наивного, но жизнерадостного и редко подолгу унывающего кудрявого паренька.

Внезапно в затылок убийце ударил прилетевший неизвестно откуда булыжник. Надо отдать вампиру должное, он не согнулся в три погибели от мгновенно пронзившей его тело боли и устоял на ногах, от толчка лишь слегка покачнувшись. Наверное, девять из десяти злодеев, окажись на его месте, сначала бы развернулись, чтобы напасть на нового врага, а уж затем потешили бы себя завершением ритуала казни. Однако кровосос оказался не из их числа. Он явно предпочитал сначала довести до конца начатое, а лишь затем, так сказать «с чистой совестью», браться за новое дело.

Невозмутимый убийца даже не повернул головы в сторону, с которой прилетел камень. Он заново занес меч для последнего, смертельного удара, но опустить его так и не успел. В воздухе снова раздался свист, а через миг второй, раза в два, если не три более увесистый булыжник ударил по рукояти меча, не только выбив оружие из крепко сжимавшей его руки вампира, но и сломав обескураженному злодею пару пальцев.

Не издав ни стона, ни иных звуков, так часто сопутствующих первому шквалу острой боли, вампир решил обернуться, но позади него не было никого. Как отрицательный результат зачастую является самым наглядным показателем, а молчание в ответ на вопрос – самой верной формой отказа, так и абсолютная пустота вокруг сказала кровососу о многом. Улочка была совершенно безлюдна, куда-то исчезло даже бесчувственное тело юного разбойника, мирно покоившееся во время схватки с Миленой на мостовой. Исчезновение ценного трофея, пусть даже в убогой упаковке из драных кальсон, ничуть не удивило убийцу, а, как ни странно, наоборот, пояснило ему, что происходит.

Изрядно потрепанный во время схватки злодей быстро нагнулся, подобрал кое-как действующей рукой выпавший меч, а затем замер, вслушиваясь в воцарившуюся вокруг тишину. Он даже удержался от соблазна перерезать горло лежавшей у его ног Милене, все еще тщетно пытавшейся подняться. Когда приходится сражаться с невидимкой, можно полагаться лишь на слух и ни в коем случае нельзя отвлекаться на пустяки, пусть даже столь приятные, как для вампира отправить в небытие моррона.

Убийца ждал, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому шелесту листвы, и в конце концов его терпение было вознаграждено. Он угадал, с какой стороны ему в голову полетит камень, и ловко отбил его на подлете плашкой меча. Десять последующих булыжников, запущенных в разные части тела с различных сторон и дистанций, были также успешно отражены. Убийца доказал, что слух у вампиров чуткий. Юный разбойник был вынужден пребывать в невидимости и держаться от противника на приличном расстоянии, иначе бы тот его услышал. Неизвестно, как долго продолжалась бы эта игра, однако вскоре пылкая кровь юноши взяла свое. Марку наскучило ждать удобного момента для незаметного приближения к врагу с последующей молниеносной атакой, и он решил завершить затянувшееся, утомившее его действо. Парень появился, возник из воздуха, из ниоткуда, причем не за спиной, а смело перед врагом, в каких-то жалких пяти-шести шагах.

– Ну какой же ты непонятливый! – укоризненно и даже немного с напускным сочувствием произнес Марк, картинно воздев к небесам ладони, и, ослепляя врага белоснежной улыбкой, издевательски покачал кучерявой головой. – Неужто не ясно?! Всё… я силы восстановил, тебе со мной ужо не сладить! Пшел бы ты вон… нет у меня настроения для праздных бойцовских утех.

Немного утихомирив все еще поедающую ее тело боль, Милена приподняла голову и посмотрела на юного наглеца, осмелившегося так дерзко говорить с очень сильным вампиром. Девушка сразу отметила, что с ее как всегда несдержанным на язык подопечным произошло несколько разительных перемен. Во-первых, он как будто чуток подрос и окреп в плечах, что, впрочем, могло моррону и показаться. Во-вторых, юный разбойник наконец-то догадался избавиться от дырявых, пахучих кальсон, которые все равно мало что прикрывали, но зато сильно портили общее впечатление. И, третье, главное, чему подивилась красавица, на ступнях Марка более не было ни крови, ни засоренных грязью ранок. Кожа на ногах юноши была идеально ровной и гладкой, на ней не осталось и следа от недавних порезов.

Милена тут же вспомнила, что ей как-то невзначай рассказал Мартин Гентар о способностях дружка Дарка Аламеза. Вспомнила, сравнила с увиденным собственным глазами и пришла к выводу, что если бы вдруг оказалась на месте вампира, то не стала бы искушать судьбу, вступая в схватку один на один с диковинным созданием, возможно, самым последним представителем древнего, редкого вида разумных существ.

Однако у вампира была своя голова на плечах, и мыслила она совсем по-иному. Сделав вид, что принимает предложение удалиться без боя, мужчина взмахнул рукой, и за его спиной тут же открылся все тот же багровый портал, ведущий куда угодно, но только не в преисподнюю. Тяжко вздохнув и устало опустив меч, вампир повернулся к Марку спиной, но затем, едва сделав первый шаг в сторону свечения, резко развернулся и быстро атаковал. В принципе, он провел тот же прием, каким чуть ранее убил Фанория: прыжок, глубокий выпад и укол клинком точно в грудь; однако на этот раз обман не увенчался успехом. Так же, как и старик-моррон, Марк не ожидал подвоха и не успел отскочить, однако в том для него и не было необходимости. Острое лезвие не пронзило грудь юноши, а об нее сломалось, как ломается игла, которой безумный портной пытается проткнуть монолит скальной породы.

Хитрец-кровосос попал в незавидное положение. Он почти сидел на продольном шпагате, не мог быстро отпрянуть назад, а над его изуродованной головой уже навис кулак не на шутку разозленного Марка. Ничто не могло спасти вампира от заслуженного наказания, но все же Нечто его спасло. Зависшее в воздухе багровое свечение вдруг пришло в движение: быстро подлетело к хозяину, окутало его и тут же исчезло, так что кулак юноши вместо вражеского виска ударил лишь пустоту.

– Во-о-о, сволота! – с обидой выкрикнул Марк, почесывая, видимо, все же слегка побаливающую грудь и с сожалением поглядывая на кулак, который остался без дела. Затем раздосадованный юнец обратил свой взор на уже чуть-чуть приподнявшуюся с мостовой Милену: – А ты чо так красиво разлеглась?! Не надейся впустую, рядышком не прилягу! Не до девах мне щас, так что красоты свои подбирай, в платьишко обратно упаковывай, да пошли шустрей тудысь, куда меня тащила!

– Заткнись, огрызок! – тихо прошептала ванг Бенфор, приподнявшись на локтях, а затем, опасаясь садиться на ушибленное вражеским сапогом место, сразу резким толчком рук попытались встать на колени.

Пострадавшая ничуть не меньше седалища голова Милены тут же закружилась, и растрепанная красавица чуть было не упала, но ее вовремя подхватил сзади Марк; подхватил и тут же заботливо поднял на ноги.

– Сама виновата, дуреха! В миру честь береги, а в бою попчик… чтоб, значица, к нему вражий каблук не пристроился! – щедро поделился военной мудростью юный разбойник. – Ладно, настал мой черед тя таскать… говори, куда?!

– Седьмой дом по улице… один уже позади, – прошептала Милена, чувствуя, что теряет сознание, но не в силах сопротивляться внезапно навалившейся на нее слабости.

Глава 8

В преддверии великих дел

Говорят, что все великие дела вершатся под покровом ночи, а именно в полночь; говорят, что именно в этот мистический час нежить поднимается из могил, дикие звери выходят из леса и тащат дворовую живность, а высокочтимые обитатели дворцов плетут заговоры и устраивают перевороты. Однако так лишь говорят, притом те, кто никогда в жизни не видел восстающих мертвецов, никогда не ловил за рыжие хвосты лис, а о заговорах знает лишь понаслышке. Если живот распирает с голодухи, то отправишься на охоту и днем, а уж процесс плетения сложной паутины интриг тем более никак не зависит от времени суток, скорее уж от настроения злоумышленников или поджимающей их необходимости. Для кого-то интриги – призвание, для кого-то – спасение от скуки, но для всех они – тяжкий труд, вершимый, как солнечным днем, так и темной ночью.

…Четверо сидели за дубовым столом, и среди собравшихся не было ни одного человека. На дворе стоял полдень, но в комнате, освещенной десятком мерно горевших свечей, царила глубокая ночь, а также пугающая и одновременно манящая атмосфера преддверия грядущих великих свершений. Шторы были плотно закрыты, не пропуская внутрь небольшого помещения солнечных лучей, а заодно и не давая словам важного разговора выбраться за пределы стен и повстречаться с ушами посторонних слушателей.

Дарк Аламез чувствовал себя заговорщиком. В принципе, он им и был, хотя до сих пор так толком и не узнал ни о цели заговора, ни о том, чем ему предстоит заниматься в ближайшее время. Пока что присутствующие занимались не столь интересным Дарку делом. Когда-то красивая женщина, а теперь потешное чучело с перевязанной головой, закрытой повязкой большей частью лица и копной огненных, торчащих в разные стороны волос, рассказывала о том, что ей довелось пережить за несколько часов разлуки с некромантом. Юный разбойник, прикрывший свою наготу лишь кухонным полотенцем, горевал об отсутствии на столе вина да еды и изредка разбавлял скучный, будто казенный отчет, ее рассказ смешными комментариями. Мартин Гентар внимательно слушал и, поскольку даже ни разу не попытался урезонить отпускавшего чересчур вольные остроты юнца, скорее всего, старался осмыслить, с кем из врагов его собратьям довелось столкнуться. Одним словом, всем было интересно, все были при деле, лишь Аламез ощущал себя лишним за этим столом. Так чувствует себя трезвенник, вынужденный пребывать в бедокурящей компании опустившихся пропойц. Так мучается человек разумный, живущий среди круглых, и самое ужасное, чрезмерно деятельных дураков. Так страдает любовник, когда пыл страсти уже остужен, а неугомонная женщина все продолжает требовать внимания к ее разгоряченным телесам. Пока, не получив ответа на важные для него вопросы, моррон скучал, и от этого в его голову лезли дурные мысли.

Дарк все никак не мог позабыть только что прошедшее прощание с Фанорием, которое и похоронами-то назвать было нельзя. Сразу по приезде они вдвоем со смотрителем дома отнесли мертвое тело старика в подвал и, дружно взявшись за лопаты, закопали бедолагу между бочонком вина и кадкой с соленьями. Погребение крайне недостойное для воителя, на протяжении долгих лет стремившегося сделать мир лучше, но вполне сносное для моррона, который, возможно, еще и воскреснет.

Добродушный бородач Октар, бывший доверенным лицом Мартина, а заодно и формальным владельцем тайной штаб-квартиры Легиона в Мелингдорме, предлагал не закапывать усопшее тело, а всего лишь положить его на тюки в одной из комнатушек довольно просторного подземелья и накрыть его сверху чистой простыней. Почтение к погибшему моррону было похвально, но Дарк отверг неразумное предложение, поскольку любой труп, хоть животного, хоть человека, хоть моррона, имеет дурную особенность гнить, источая не только дурные запахи, но и весьма опасный для здоровья трупный яд. К тому же до сих пор не было известно, как влияет среда, в которой пребывает тело моррона, на скорость его воскрешения. Аламез боялся навредить; боялся, что, когда время придет, Фанорий может не ожить, притом лишь потому, что его разложившаяся плоть не пребывает в земле.

Бывший крестьянин, а ныне разводчик лошадей и преданный слуга Гентара не стал перечить, хотя на его лице было просто написано, что он счел доводы Дарка, мягко говоря, наивными. Возложив на бугорок свежевырытой земли парочку цветущих сорняков со двора, добровольцы-гробовщики завершили бесхитростный ритуал и поднялись наверх, где их и ожидало известие о втором за утро нападении неизвестного убийцы. Перевязка ран, расспросы и прочая суетная круговерть настолько захлестнули дом, что никто даже не удосужился почтить память погибшего легионера. Это было в высшей степени обидно и несправедливо по отношению к старику, поэтому Дарк твердо решил, что, как только спонтанно возникшее сборище за плотно задернутыми шторами и наглухо закрытыми окнами закончится, он непременно спустится на подвальное кладбище и опрокинет бутылочку вина за упокой малознакомого, но вызывавшего у него лишь симпатию старика.

– Что скажешь, Дарк?! – вырвал Аламеза из плена печальных размышлений о бренности мира и вопиющей неблагодарности ближних настойчивый голос Мартина, видимо уже не в первый раз задающего вопрос.

– А что тут сказать-то? – недоуменно пожал плечами моррон. – То ли сведущий в магии убийца, то ли развлекающийся убийствами колдун в округе объявился. То ли ты, дружище Марк, ему приглянулся, то ли он старые счеты с вашей веселой компанией сводит… Одно лишь точно могу сказать, прежде в Мелингдорме такого не творилось. Думаю, это все же вы за собой убийцу притащили, но и случайности не исключаю. Гадать бессмысленно! Пока не изловим гаденыша да жилы из него не потянем, так и будем в домыслах плутать!

По обмотанному повязками лицу Милены нельзя было сказать, согласна с ним девушка или нет. Марк кивнул в знак одобрения, но иной реакции от компаньона Аламез и не ожидал. Они долго прожили вместе в лесу и мыслили почти одинаково, по крайней мере, в подобных случаях. Физиономия же козлобородого некроманта была бесстрастна и неподвижна, как маскарадная личина, по ней нельзя было ничего точно определить, но Дарк помнил, когда старый хитрец придавал своему морщинистому лицу именно это выражение. Некромант мысленно торжествовал… тихо про себя праздновал победу своего выдающегося интеллекта, знающего гораздо больше остальных, да и способного выводы сделать куда быстрее. Последовавшие после недолгой триумфальной паузы слова мага подтвердили, что Дарк не ошибся. Мартин Гентар действительно был готов выдвинуть правдоподобную гипотезу происходящего, и его прозорливый ум уже совсем не колебался, а точно знал, кто их враг, что ему и от кого именно было нужно…

– Понятно, опять мне за всех отдуваться! Вот скажите, почему именно я должен голову ломать, а все остальные благодушно пребывают в праздном безделье?! – Перед тем как открыть собеседникам истину, прозорливый мыслитель, по своему обыкновению, решил немного потешиться. – Голова, она для того нужна, чтобы ею думать, факты сопоставлять…

– Вот и я ей о том толковал! – неуважительно прервал пафосное нравоучение некроманта громко выкрикнувший и воодушевленно захлопавший ладонями по голым ляжкам Марк. – Она ж мне: «…Не-е-е, милок! Башка нам дана, чтоб с мостовою лобзаться!..», а затем как прямо лбом, да еще с разбегу, о булыжники бряц-ц-ц!

– Утихни! – устало простонала Милена, уже не в силах выносить шутки бывшего подопечного.

– Еще раз перебьешь… – испепеляя весельчака гневным взором, пригрозил Мартин, – …я тя в мерина превращу. Продам на свиную ферму, будешь весь конский век дерьмо возить да глазеть, как свиньи спариваются!

– Марк, помолчи, не до шуток сейчас! – присоединился к мнению большинства Аламез, но не забыл выразить недовольство и некроманту: – А ты, Мартин, не тяни осла за уши! Раз до чего-то додумался, говори!

– Убийц было двое, а не один! Это без всяких сомнений вампиры, и пришли они за нашим новым дружком. К нашей же компании у них интерес имеется, но он не столь важен. Они, определенно, попытаются помешать осуществлению нашего плана, поскольку он противоречит их замыслу, но не ставят себе задачу отправить всех нас следом за Фанорием на Небеса, – проговорил на одном дыхании Мартин, а затем замолчал, наблюдая, какую реакцию вызовут его догадки у окружающих.

Милена лишь присвистнула и закачала забинтованной головой. Похоже, воительница привыкла безоговорочно доверять умозаключениям старшего, более опытного собрата. Марк пуще прежнего заулыбался, пытаясь держаться бодрячком, но в его глазах возник страх. И только Аламез отнесся к выводам, сделанным некромантом, с недоверием. Его не устроил и даже немного оскорбил столь краткий ответ.

– Почему так думаешь? Ты уж снизойди до разъяснений… – изрек Аламез, сложив руки на груди и всем своим видом демонстрируя недоверие к мнению столь авторитетной персоны.

– Изволь, только я уж вкратце, без утомительных подробностей… – кивнул некромант, ничуть не удивленный подобной реакцией. – Скорее всего, Милена не ошиблась. На них напал один и тот же убийца… что в трапезной, что потом, на улице. Но кто-то ведь должен был открывать ему портал? Кто-то внимательно следил за ходом боя, и когда компаньону понадобилась помощь, открыл перед ним портал, да еще как открыл!!! Сияние само приблизилось к вампиру, само окутало его и унесло, спасая тем самым от кулака Марка…

– Это точно, – кивнул юный разбойник, никак не желавший отвыкать от привычки перебивать, – такой славный удар даром пропал!

– Поверь мне, создать телепорт крайне сложно, а в ходе боя практически невозможно. Для управления воздушными потоками и перемещающимися в них материальными оболочками нужны знания, которыми обладают лишь немногие, нужны специальные условия, лаборатория, нужно множество реагентов… В свое время я пытался постичь науку создания телепортов, но вовремя отступился. Уж слишком много ценного времени съедают эксперименты, а результаты мизерны. Удалось как-то разок перенести лягушонка из одной комнаты в другую, и на этом всё… дальше продвинуться не смог! – признался маг. – Портал же, который довелось увидеть Марку и Милене, практически совершенен! Он подвижен: в том смысле, что может не только возникнуть и исчезнуть, но и способен перемещаться в пространстве…

– С этим не поспоришь! – кивнул Дарк, предчувствуя, что если не согласится с магом, то еще долго будет слушать витиеватые речи, причем чем дольше Мартин будет говорить, тем больше непонятных, мудреных слов вылетит изо рта мага и тем более затуманенной окажется его собственная голова. – Готов согласиться, злодеев было двое: один убийца, другой помогал ему перемещаться в пространстве. Но с чего ты взял, что они вампиры? Возможно, непосредственно убийца и был из числа кровососов… Быстрая реакция, большая терпимость к боли на то, бесспорно, показывают, однако тот, кто открыл для него портал, мог оказаться и человеком, – предположил Дарк, но, увидев снисходительную улыбку на лице мага, произнес как будто в свое оправдание, – очень, к примеру, ученым иль колдуном, который и вампира мог себе подчинить, и…

– Нет, создатель портала тоже вампир! – твердо заявил Гентар, а затем привел самый весомый для Аламеза аргумент: – Клянусь своей бородою!

Дарк забыл вовремя кивнуть, а выражение его лица, видимо, осталось прежним, недоверчивым, так что помучиться и послушать мага заговорщикам все же пришлось. К счастью, изложение доводов продлилось недолго.

– Во-первых, еще в ходе самой первой нашей с тобой встречи я доказал, что магии не существует! Магией невежды называют знания, которые не в состоянии понять и осмыслить, – с важным видом заявил Гентар. – Я же имею снисхождение к их невежеству и заскорузлости ума, поэтому и позволяю величать себя магом и некромантом. Поверь, подчинить себе вампира, подавить его волю и заставить служить не в состоянии ни один человек, каким бы ученым он ни был! Убийца действовал по собственной воле, находясь в трезвом уме и здравой памяти. Во-вторых, со слов Милены я понял, что цвет портала хоть и менялся, но доминировали багровые, темно-красные тона.

– Точно, – кивнула забинтованная голова.

– При создании временнóго портала используется сложная смесь, в ее основу входят более трех десятков компонентов, многие из которых не существуют в природе в чистом виде. Некоторые ученые мужи из числа кровососов… Прошу не удивляться, таковые имеются, и даже с некоторыми я лично знаком, – заверил Гентар, видя, как на лице Аламеза опять появилось все то же недоверчивое выражение. – Так вот! Некоторые ученые вампиры научились заменять эти компоненты предварительно отфильтрованной и снабженной некими примесями кровью. От этого цвет портала и становится багровым. Остальные ученые мужи, посвятившие себя вопросу телепортации, пошли по иному пути и используют иные базовые ингредиенты, отчего их порталы имеют иной окрас… В-третьих…

– Да верю я, верю! – поспешно закивал головой Дарк, боясь, что некроманту вздумается перечислить все до единого доводы, которых могло оказаться гораздо больше десятка. – Ты лучше скажи, зачем им Марк-то понадобился, да и чем наш план кровососам мешает?! Кстати, я до сих пор его не услышал…

– Всему свое время, – проворчал Гентар, теребя козлиную бородку, как будто проверяя, не начали ли из нее выпадать волоски. – Мне вот, к примеру, очень узнать интересно, что сам господин весельчак о том думает? Зачем такое редкое, практически вымершее существо, как он, могло вампирам понадобиться? Захотелось мне вот сперва его догадки услышать?!

– Обойдешься, вэрбьекулэс мйэръ, – весьма неуважительно ответил Марк, одарив Гентара самой широкой и напускной из богатого ассортимента своих улыбок. – Ты когда-то что-то краем уха слышал о способностях людей моего племени, даже толком не знаешь ни его истории, ни как наше племя называется, а теперь желаешь вот так просто взять и расширить границы познания? Нет уж, не такой я дурак, чтобы о способностях наших вот так вот откровенно трепаться… Если бы ты меня гадостью той не облил, быть может, что-то да рассказал бы, а так поищи другой источник удовлетворения твоего ученого любопытства!

– Во-первых, гвоздь не может быть беременным, так что величать меня так в высшей степени глупо, – добродушно рассмеялся некромант, вывести которого из себя было не так уж и просто. – Во-вторых, ни меня, ни иных персон, когда-либо интересовавшихся врожденными способностями твоего тельца, не волновала история существования небольшого народца, когда-то давно проживавшего на северо-востоке континента, и уж тем более то, как ныне вымершие существа привыкли себя величать. Запомни, малыш, у трупов нет имен, это всего лишь бренная, разлагающаяся и дурно пахнущая масса! В-третьих, я и так знаю, на что ты способен. Арсенал доступных тебе возможностей не так уж и велик. А практическую пользу имеют только две… остальное – недостойные внимания фокусы, чей секрет уже давненько раскрыт! Ценно то, что ты на короткое время, а точнее, всего на пару часов можешь превращаться в неодушевленный предмет любого размера, формы и веса. Эту способность ты уже соизволил нам всем продемонстрировать, но поверь, вампирам она ничуть не интересна. Их в тебе прельщает нечто сродное, но в то же время совсем другое, и по твоим глазам я вижу… ты понял, о чем я веду речь…

– Заткнись! – почти прорычал не на шутку разгневанный Марк, которого явно задели за живое слова некроманта.

– Да, да, совершенно согласен, – кивнул Гентар, – об этом лучше помолчать в ближайшую четверть часа, а уж затем, извини, я буду вынужден вернуться к обсуждению столь насущного вопроса. Пока же предлагаю обсудить более важное и животрепещущее, особенно учитывая, что главный герой предстоящего действа еще даже не знает о предстоящем ему в ближайшие дни.

– Ага, как же! – возмутился Марк и показал некроманту кукиш, вызвав тем самым улыбку на его лице и смешок со стороны Дарка. – Сегодня один кровосос по мою душу пожаловал, завтра дюжина пиявок заявится, а чего через неделю ждать?! Мне опасность грозит, а вы тут о своем, о морроньем, трепаться будете!

– Пока ты с нами, ты в безопасности, – заверил Гентар, – так что не трепыхайся попусту! О делах же стоит говорить по порядку, в строго определенной последовательности, не забегая вперед… тогда всем все становится с первого раза ясно и понятно. Так что, изволь замолчать и позволь мне продолжить, а точнее, начать серьезный разговор.

Марк колебался, стоит ли ему присутствовать при дальнейшей беседе морронов или лучше встать и уйти, чтобы как можно быстрее покинуть пределы графства. Стычка с одним и даже с десятком вампиров его не пугала, но древнее существо боялось иного: что за ним вскоре станет охотиться весь клан кровососущих тварей. Марк сомневался, в состоянии ли морроны его защитить, ведь схватки этого дня показали обратное: один легионер стал хладным трупом, а второму только его участие помогло избежать столь незавидной участи. Не знал он и каковы планы морронов относительно его персоны и собираются ли вообще бессмертные воины мстить? По крайней мере, пока что они лишь степенно восседали за столом и вели беседы, а не рыскали по Мелингдорму в поисках парочки мерзавцев, убивших их собрата. Марк сомневался, но Дарку Аламезу, точнее Дитриху Гангруберу, он по-прежнему доверял, поэтому и задал ему вопрос, использовав только им двоим понятный язык условных жестов.

«Остаться до выяснения обстоятельств», – тут же ответил Дарк, согнув под столом в замысловатую фигуру пальцы. Вслух же Аламез произнес совершенно иное, а именно попросил Мартина, чтобы тот приказал смотрителю дома принести питья и еды. Колокол на часовне Мелингдорма как раз оповестил горожан о наступлении двух часов пополудни, волшебного времени безделья и чревоугодия, еще именуемого в народе «обедом».

* * *

Три года скитаний по лесам и разбоя не прошли для Дарка даром, но в то же время многое было и потеряно. Он стал лучше понимать людей, но зато отвык от общения с другими морронами, ход мыслей и образ действий которых стали казаться ему более своеобразными, а порой и совсем непредсказуемыми. Разбойнику Дитриху Гангруберу было хорошо известно, что, когда разговор заходит в тупик или в нем возникает тягостная напряженность, лучше прервать обсуждение серьезных вопросов и за совместной выпивкой разрядить накалившуюся обстановку. После съеденного поросенка и опустошенного бочонка винца противоречия уже не кажутся столь непреодолимыми, а слова оппонентов совсем не злят, а даже заставляют призадуматься и кое-что переосмыслить.

Руководствуясь именно этим соображением, а отнюдь не отсутствующим в данный момент желанием выпить и закусить, Дарк заговорил об обеде, однако его замысел не увенчался успехом. Комната переговоров на целых полчаса превратилась в трапезную, но ни Мартин, ни Милена с разбойниками не остались. Некромант ушел, сославшись на острую необходимость дать смотрителю дома важные указания, а рыжеволосая девица с перевязанной головой просто покинула стол, даже не удосужившись огласить формального предлога.

Как только дверь за морронами закрылась, балагур Марк мгновенно стер улыбку с лица и, не удостоив бывшего дружка даже взглядом, накинулся на еду. Впрочем, Дарк сразу понял, что паренек ел без особого аппетита: просто пополнял запас подрастраченных сил и напряженно думал, делая вид, что полностью сосредоточен на тщательном пережевывании пищи. Аламез не мешал довольно бойко протекавшему процессу чревоугодия и к компаньону с разговорами не лез, помня и блюдя, как священную заповедь, основной принцип их сосуществования: «Один не пристает к другому с расспросами и не навязывает ему решений!» Дарк был абсолютно уверен, что ему стоит проявить такт и терпение, которые вскоре будут сторицей вознаграждены. Марк сам обратится к нему за советом и, что более ценно, к его словам прислушается.

Надо сказать, моррон не ошибся, еще до того как недавно полный до краев кувшин вина опустел, а гора снеди на тарелке юного разбойника превратилась в груду объедков, дружок Аламеза по лесному разбою заговорил.

– Что мне делать, дружище? – без долгих прелюдий задал Марк единственный и самый важный сейчас вопрос. – Если пиявки действительно за мной пришли, а не с вами счеты сводят, то мое дело пропащее… Чую, обложат меня, как зайца… А еще мне кажется, твой пузатый дружок сделку одну предложить собирается, да она того… не из очень приятных. Так что ж мне делать-то: прям щас бежать, авось от кровососов скрыться удастся, иль предложение принять?

– Я Мартина давно знаю, он слово всегда держит, – ответил Аламез, не имея представления, о какой такой сделке Марк говорит, но готовый поверить, что для друга она будет не очень выгодной. – Если парочка вампиров действует на свой страх и риск, то шансы убежать есть, только следы попутать знатно придется, но только это вряд ли… наверняка за убийцами целый клан стоит, если вообще не вся Ложа!

– Так что присоветуешь-то?! – почти выкрикнул сильно напуганный и готовый вот-вот впасть в бездну отчаяния Марк. – Бежать иль с вами остаться?!

– Решать тебе, – ответил моррон, – но только помни: порою зайцу лучше не мчаться со всех лап от лисы, а забиться в норку! Пока плутовка разрывает вход, он может отдохнуть, а затем выкопать запасной путь на свободу. Мне кажется, тебе лучше пойти навстречу Гентару, что бы он ни предложил. Это даст тебе время! Я же клянусь, что прослежу, чтобы старик сдержал обещание.

Марк ничего не ответил и больше ни о чем не спросил. Когда же рука паренька потянулась к колокольчику для вызова прислуги, Аламез не сомневался, его компаньон уже принял решение.

* * *

– Ну, что, господа разбойнички, откушать изволили?! – прозвучали первые слова ехидно ухмылявшегося некроманта, как только он переступил порог. – А уж дух-то какой стоит, душище прям! – продолжил насмешки Мартин, картинно размахивая у носа кружевным платочком. – Вы что, здесь не только чревоугодничали, но и иные нужды справляли?! Открою вам страшную тайну, это вам не дикий лес! У приличных людей не принято в одном месте и есть, и…

– Не кривляйся! До шута балаганного тебе все равно далеко! Народ смешить призвание надо иметь, а у тебя им и не пахло! – сурово произнес Дарк, одновременно подавая Марку под столом знаки не реагировать на провокации, хранить спокойствие и, главное, не вступать в разговор, пока речь не зайдет о том, что касалось непосредственно его персоны. – Столько времени вокруг да около бродишь, не пора ли уже о деле поговорить?! Хочешь из меня вельможу герканского сделать, так вот тебе на то мое согласие! А теперь сядь и дельно да кратко излагай свой план!

– Во-первых, не я хочу, а Совет Легиона принял такое решение, – уточнил Мартин, пропустив в комнату слегка покачивающуюся Милену, затем запер за ней дверь и сел за стол. – Во-вторых, я бы никогда не стал делать из тебя вельможу. В моем понимании, это слово ругательное, означает зажравшегося, самовлюбленного бездельника благородных кровей, который только и знает, что отлеживает бока на мягких подушках, сорит деньгами да корчит из себя земное воплощение всех сил небесных! Я говорил другое… Повторить или сам вспомнишь?

– «…нужно, чтобы в кратчайшие сроки, то есть в ближайшее десятилетие, ты стал одним из числа самых могущественных людей Геркании, приблизился бы к королевскому двору, имел бы большое влияние в армии, а также был бы не последней фигурой в духовной жизни королевства…» – дословно процитировал некроманта Аламез, продемонстрировав завидную память. – Это цель, которую Легион взялся преследовать и хочет достичь. Чуть позже, когда останемся один на один, ты объяснишь мне, зачем это нужно и почему выбор Совета пал именно на меня, сейчас же прошу наконец-то перейти к изложению самого плана превращения презренного разбойника Дитриха Гангрубера в особу, как я понимаю, приближенную аж к самому герканскому королю!

– Правильно понимаешь, – кивнул Гентар, которого хоть и задела жесткая манера, в которой с ним разговаривал Дарк, но весьма обрадовал серьезный настрой вернувшегося в клан собрата и его основательный подход к делу. – Кратко изложить все пункты плана не получится, некоторым придется уделить особое внимание, но я обещаю быть предельно кратким и не тратить нашего драгоценного времени!

– Уверен, у тебя это отменно получится, – кивнул Дарк.

– Цель великая определяет цели малые, а на основании тех, в свою очередь, обрисовывается круг задач, – начал издалека некромант, но запутать парочку слушателей ему не удалось. – Прежде чем начать, давайте представим, какими качествами должна обладать персона, к чьему голосу прислушивается король, а также высшие духовные и военные чины? – задал Гентар вопрос, но еще до того, как Дарк открыл рот, сам на него и ответил: – Это должна быть, бесспорно, особа благородных кровей герканского происхождения, имеющая в обществе положение и солидные заслуги перед Короной. За ней должны стоять реальные сила и власть, она должна быть способна, если понадобится, повести за собой людей. Исходя из этого, цели нашего предприятия довольно просты. – Некромант начал с важным видом загибать пальцы: – Дать тебе имя, Дарк, затем помочь обеспечить должное положение, ну а перед Короной ты уж сам выслужиться сможешь. В мирное время над этим придется основательно потрудиться, но если грянет война, то такому воину, как ты, это будет сделать гораздо проще.

– На войне воюют, а не выслуживаются! – сдвинув брови, недовольно проворчал Аламез.

– Согласен, – кивнул Мартин, – но только если цель – победить врага. Твоя же задача будет состоять немного в ином, но давай не будем забегать вперед. Предлагаю вернуться к первому пункту нашего плана, хотя он уже завершен, притом заметь, задолго до того, как мы встретились!

С торжественным видом, как будто только что захватил штурмом целую крепость, и никак не меньше, некромант поднялся из-за стола, прошествовал к неприметному столику возле окна и взял в руки простенькую, не украшенную ни каменьями, ни даже резными узорами шкатулку.

– Вот, держи, владей, пользуйся! – с пафосом и с некой долей иронии произнес маг, передавая шкатулку новому хозяину в руки. – Ради нее мне более двух месяцев пришлось в такой герканской глуши куковать, по сравнению с которой ваш Мелингдорм просто столица мира.

– Послушать тебя, так твоя выдающаяся персона просто идеал жертвенности и самоотречения! – усмехнулся Дарк, тут же открыв переданную ему шкатулку.

От Мартина Гентара можно было ожидать любого сюрприза, но вместо змеи или иного ядовитого гада, которых Дарк не исключал возможности увидеть внутри шкатулки, глазам моррона предстала всего лишь темно-серая обивка днища и одиноко покоившийся на ней свиток, перевязанный черной лентой.

– Это прочитать надо, желательно прямо сейчас! – произнес некромант, видимо решившись проверить, не позабыл ли Аламез грамоту за три года жизни в лесу.

– Что это? – спросил Дарк, осторожно развязав ленту и разворачивая свиток.

Мартин хранил молчание и лишь загадочно улыбался, так что Дарку не оставалось иного выбора, как только пробежаться глазами по аккуратно выведенным жирным буквам на дорогой, гербовой бумаге.

«Настоящая грамота выдана высокородному Дитриху фон Херцштайну, урожденному осенью одна тысяча сто восемьдесят четвертого года от…» – гласила первая строка казенного письма.

– Вижу на твоем лице удивление, восторг, а также переполняющую тебя благодарность ко мне, – произнес некромант, широко, как и подобает победителю, улыбаясь.

– Что это? Зачем? – удивился Аламез, конечно же видевший, что перед ним родовая грамота герканского дворянина, но не понимавший, как попала она в руки некроманта.

– Это дружок, твое новое имя! – рассмеялся маг. – А что, Дитрих фон Херцштайн, отпрыск благородного рода далекой северной земли Викербия. Кстати, не забудь впредь говорить с картавым северо-герканским акцентом… От роду тебе всего двадцать один год, и хоть рожа твоя аж на все двадцать пять тянет, но ты не переживай, Милена ее быстро омолодит, а затем и тебя научит… Через пару-другую годков можешь о гриме совсем позабыть. Участие в парочке войн, несколько дюжин опустошенных бочонков да парочка-другая шрамов приятную юношескую мордашку живо состарят…

– Ты что же, старый пройдоха, ради этой бумажки вьюнца на тот свет отправил?! – не на шутку рассердился Дарк, видя, что грамота перед ним самая что ни на есть настоящая, а не искусно сделанная подделка.

– Успокойся, юный отпрыск зачахшего рода фон Херцщтайн пребывает в полном здравии и, как это ни печально, незаслуженно благоденствует в далеком южном Намбусе, – успокоил собрата маг. – Он там проживает в богатстве, под другим именем и, поверь, даже не помышляет о возвращении в поспешно покинутое родовое гнездо. Видишь ли, к делам подобного рода я привык подходить основательно, поэтому, как только в Совете Легиона стали обсуждать вопрос о приближении к герканскому двору одного из легионеров, я не поленился и отправился на далекий север Геркании. Там без особых трудов я нашел рано осиротевшего юнца из именитого, но бедного рода. Помог дурно воспитанному сорванцу избежать наказания за разбой, богохульство и прочие омерзительные проделки, а затем выкупил у него грамоту и пособил с отъездом в далекие южные земли. Можно было бы, конечно, поступить гораздо проще и подделать документ, да так искусно, что ни один мастер геральдики и прочих бумажных наук носа бы не подточил, но я счел это слишком рискованным. Пока твоя персона ни для кого не представляет интереса, но так уж устроен мир, что чем выше знатный муж поднимается по иерархической лестнице, тем больше находится охотников покопаться в его прошлом. Сейчас же твоя легенда безупречна. Ты счастливый обладатель настоящей родовой грамоты герканского дворянина. К вечеру этого дня ты будешь выглядеть на восемнадцать годков, скажу даже больше… – произнес Мартин, выдержав эффектную паузу, – …я облагодетельствовал не первого попавшегося отпрыска, а специально нашел юнца очень похожего на тебя… Пройдет пара лет, и тебя признают настоящим фон Херцштайном даже его старые слуги, знавшие негодника с малолетства. Да, кстати, ты этим именем можешь пользоваться сколько угодно, даже через двадцать-тридцать лет, только учти, что люди стареют, а ты нет, поэтому в далеком будущем советую представляться не Дитрихом, а его потомком, например Манфредом фон Херцштайном. В общем, моими стараниями и отчасти мучениями первый пункт нашего плана был уже давно завершен. Легион дал тебе имя, так пользуйся им умело!

– Что ты имеешь в виду? – произнес Дарк, чувствуя, что пока еще не названные пункты плана окажутся намного сложнее и что осуществлять их придется не кому-то, а ему.

– А то, мой друг, что быть «высокородным» слишком мало! Наша следующая задача – превратить высокородного барчука в благородного и почитаемого воителя, то бишь произвести тебя в настоящего герканского рыцаря. Думаю, ты догадываешься, какие методы мы для этого изберем и когда именно начнем работать над этим, – произнес некромант, опять загадочно улыбаясь.

– Ни малейшего представления, – хорошенько не подумав, ляпнул Аламез, но уже через пару секунд на него снизошло озарение. – Постой, уж не мелингдормский ли турнир ты имеешь в виду?! Так он же через два дня начнется, да и участие в нем принимают только рыцари…

– Сколь ни общаюсь с тобой, каждый раз поражаюсь! – почти выкрикнул Мартин в приступе негодования и так сильно ударил по столу, что чуть было не отбил свои холеные ладошки. – Прожить в Геркании целых три года и ничегошеньки о ее порядках не знать!

– Он же не думал, что сможет стать рыцарем, вот и не вдавался в подробности, – внезапно подала голос в защиту Аламеза отмалчивающаяся до этой поры Милена. – Откуда ему знать про условия состязания, «белые шпоры» и прочую рыцарскую дребедень? Ты выйди на площадь и горожан порасспроси! Не думаю, что простолюдинам ведомо, как благородными господами становятся, хоть турниры какой уж год у них на глазах проходят!

– Вот везет же тебе, Дарк! И суток не прошло, как гордая Милена тебя увидела, а уже, о своей строптивости позабыв, в твои заступницы записалась. – Гентар вроде бы пошутил, но при этом одарил раненую соратницу таким гневным взором, что воительница, покачнувшись, чуть не упала со стула. – Однако госпожа ванг Бенфор кое в чем права. Мне не следовало полагать, что тебе известны герканские ритуалы по производству благородных вьюнцов в рыцари. Но хоть что-то о турнирах ты знаешь? За три года хоть разок на мелингдормском турнире побывал?

– Глупее вопроса еще не слышал! Эй, дядя, это провинция, а не столица, других развлечений-то нет! – не выдержал Марк. – Ты б еще спросил, захаживаем ли мы в кусты по малой и великой нужде?! Да на турнир все графство съезжается… и стар, и млад к ристалищу ковыляет! Даж пропойцы горемычные, и те из запоев к турниру выходят!

– Помолчи, – скупо урезонил дружка Дарк, на этот раз не полагаясь на язык жестов, а затем четко и кратко ответил на вопрос некроманта: – Турнир начнется через два дня, на него съедется вся округа. Он проводится каждый год на одном и том же месте перед крепостной стеной. Думаю, его сиятельство, граф Дюар, уже отдал приказ об обустройстве площадки для ристалищ. С полудня до заката рыцари состязаются, потом гуляния народные с дармовой выпивкой, фейерверками, танцами да балаганными представлениями. Турнир длится всего день, в графстве рыцарей не очень много… Регламент обычный, как на других турнирах: конный бой на копьях, пеший бой на мечах. Завершают турнир командные состязания, правда, иногда их отменяют. Из-за травм к концу дня не все рыцари на ногах стоять могут, так что участников не набирается. Простолюдины тоже потешиться могут: из луков с арбалетами пострелять да шестами с дубинами друг друга вдоволь подубасить… Все, как всегда, только вот понять не могу, какое это все ко мне имеет отношение? Одни состязания – для рыцарей, другие потехи недостойны человека благородного происхождения, да и рыцарских шпор за них не дают…

– Понятно… о турнире хоть какое-то представление есть, и за это хвала вам, о Всемогущие Небеса! – проворчал некромант, явно ожидавший услышать от Дарка нечто другое, более относящееся к теме разговора. – Теперь же послушай меня и не перебивай, просвещу тебя о том, что сам бы мог знать, темнота лесная! – Мартин тяжко вздохнул, на мгновение замолчал, чтобы собраться с мыслями, а затем вновь заговорил, но уже без раздражения в голосе: – Из всех турниров, что проводятся на землях Геркании, мелингдормское состязание рыцарей, пожалуй, самое бедное и убогое. Престижность его настолько мала, а призы так смехотворны, что в ваше графство не съезжаются благородные претенденты из других провинций. Обычно число участников не превышает трех десятков воителей, и это в основном или представители местных землевладельцев, или рыцари, состоящие на службе у графа или в фестшутце. Одним словом, зрелище довольно убогое, но это турнир… – некромант с важным видом поднял вверх указательный палец, – …настоящий турнир, признанный герканским двором, и на него распространяются все пункты «Уложения о проведении турниров и награждении победителей», изданного при Фернгсте Четвертом, прадеде нынешнего герканского монарха, и действующего по сей день. Это важно, это очень важно для нас!

– И чем же это важно? – усмехнулся Дарк, пока не догадывающийся, куда Гентар клонит.

– Сейчас поймешь, – кивнул некромант. – Вообще есть три пути посвящения в рыцари, но для юного Дитриха открыт лишь один! Сейчас нет ни смуты, ни войны, так что ты не сможешь стать «рыцарем из милости», не сможешь получить шпоры и герб как награду за подвиги на ратном поле. Твое происхождение хоть и благородно, но не настолько высокородно, чтобы получить титул просто так, по наследству, всего лишь отслужив пару годков почетным оруженосцем при дворе какого-нибудь герцога или ландсграфа. Твоя единственная возможность стать рыцарем – заслужить «белые шпоры» в боях на турнире.

– Белые шпоры носят обычные рыцари, а отпрыски знатных родов получают сразу золотые. Это знак высшего дворянства! – весьма своевременно пояснила Милена.

– Наверняка, когда ты наблюдал за поединками на состязаниях прошлых лет… – продолжил Гентар, одарив девушку многозначительным взглядом, – …ты видел, что на щитах некоторых участников нет гербов, а их поверхность полностью закрашена каким-то одним цветом. Неужто ты не задался вопросом, почему? Неужто тебя не заинтересовало, кто они такие?

– А кого интересуют слабаки? – хмыкнул и пожал плечами Аламез. – Они и меч-то в руках толком держать не умели. Еще ни разу не было, чтоб кто-то из оборванцев безгербых дольше одной схватки продержался… легкая добыча!

– Думаю, турнир этого года удивит многих… – хитро прищурившись, Мартин злорадно захихикал и стал потирать ладони, видимо предвкушая будущий успех его затеи. – Это были не рыцари, а юные пажи и оруженосцы, пытавшиеся доказать своим господам, что достойны высокого звания. Дело в том, что согласно «Уложению», о котором я уже говорил, за день до начала турнира проводится состязание рыцарских слуг. Естественно, не для всех, поварята, полотеры или конюхи на них не допускаются, – развел руками Мартин, – а участвуют только отпрыски благородных кровей, прослужившие несколько лет своему господину, прошедшие тяжкий путь воспитания от мальчонки-пажа до оруженосца и которым исполнился двадцать один год. Во время этих игрищ, совсем не интересных для жаждущей зрелищ публики, рыцари наблюдают за поединками молодняка и отбирают несколько лучших бойцов, которые на следующий день принимают участие в настоящем турнире. Победителями юноши никогда не становятся, да и цели такой у них нет. Главное для молодежи показать себя, чтобы и наблюдавшие за их поединком господа, и те рыцари, с которыми им довелось биться, отдали за них свои голоса.

– И что тогда? Оруженосца производят в рыцари?

– Нет, не все так сразу и просто, – покачал головою Мартин. – Если юный соискатель не сумел победить противника, но показал себя в бою хорошо, ему жалуют одно соколиное перо. Везунчик, которому посчастливилось одолеть одного или нескольких рыцарей, заслуживает два пера. Когда перьев набирается пять, вот только тогда граф Дюар, покровитель мелингдормского турнира, и отправляет прошение королю о производстве соискателя в рыцари.

– Я не понимаю, зачем ты это все рассказываешь? Если ты хочешь, чтобы я наравне с пажами да оруженосцами за перья соколиные бился, пожалуйста, могу и позабавиться, – недоумевал Аламез, – только все равно года два пройти должны, прежде чем я пять перьев накоплю.

– Претендент, победивший в одном состязании, то есть в бою или на мечах, или на копьях, и достойно проявивший себя в другом, получает «белые шпоры» сразу. Точнее, ему вручают не сами знаки рыцарского отличия, а соответствующее письмо от графа, с которым он едет в Маль-Форн, и уж там кто-то из вельмож, в чьих жилах течет королевская кровь, производит его в рыцари, – пояснил маг. – Для оруженосцев, конечно же, показать такую доблесть нереально, но опытный воин вроде тебя, думаю, сможет стать первым хотя бы в одном состязании и не посрамиться в другом. К тому же мы по мере наших скромных сил тебе кое в чем поможем, но сейчас не об этом… Скажи, ты готов попытать счастья в турнире?

– Ты не представляешь, о чем говоришь, – тяжело вздохнув, Дарк покачал головою. – Состязание оруженосцев уже послезавтра, а у меня ведь ничегошеньки нет: ни коня, ни доспехов. Даже если я вскрою наши с Марком тайники, то все равно не успею…

– Будет, все будет, поверь! – загадочно улыбнувшись, отвел возражение Мартин. – Уже через час ты получишь достойную рыцаря броню, сам тебе ее принесу! Оружие и отменный скакун тебя уже ждут. Октар о том позаботился.

– Но там ведь письмо должно быть от господина, у которого я оруженосцем служил. Так-то к турниру не допустят! Так любой самозванец себя за благородного человека может выдать!

– Все будет в порядке. Бумаги – это не твоя забота! – отмахнулся Гентар.

– Я не готов, пойми, не готов к такому, – упрямствовал Дарк, – за три года я, конечно, на лошадь садился, но чтобы на копьях биться, – Аламез интенсивно замотал головой, – да и в пешем бою от меня толку мало будет…

– У тебя целый день и две ночи, чтобы вспомнить былые навыки. Не ищи отговорок, подумай о путях достижения цели! – Слова некроманта прозвучали сурово, как настоящий приказ. – Противники у тебя будут серьезные, но мы поищем способы их ослабить, а ты встал из-за стола, марш на двор и давай тренируйся! Конечно, если ты не хочешь подвести Легион. В подготовку к турниру уже столько сил вложено… Одним словом, притомил ты меня! Не кривляйся, не корчь из себя девицу на выданье! Скажи прямо: «да» или «нет»?! Будешь в турнире участвовать или обратно в лес сбежишь?!

– Буду, – процедил сквозь сжатые зубы Дарк, не чувствуя сил отказать, – но победу обещать не могу! Вот если б месяцок на подготовку был, то…

– За месяцок и из колченогой дворняги королевскую болонку можно сделать, – хмыкнул Мартин, явно недовольный тем, что Дарк медлит. – Давай на двор, коняга ретивая уже заждалась, да и Октару еще нужно успеть оружие те под руку подогнать… На все руки мастер малый: и конюх отличный, и вполне приличный кузнец! А если ты здесь застыл в ожиданье, что я прям щас те отвечу, почему Легион именно тебя выбрал, так обойдешься! – вызывающе заявил Мартин. – Слово я дал, и от него не отказываюсь, да только не время те голову посторонними думами занимать! Ты упражняйся, упражняйся и о триумфе думай! Вот победителем станешь, я тебе на все «почему» и отвечу.

– Оставь их при себе да спрячь понадежней! Я даже местечко могу подсказать, куда их поглубже засунуть… – не скрывая обиды в голосе, произнес Дарк, а затем обратился к притихшему за столом компаньону: – А ты чего сидишь?! Пошли!

– Мне лучше остаться, – неожиданно заявил Марк, отводя взор и стараясь не глядеть в сторону товарища. – Ты ступай, нам с Мартином есть о чем потрепаться…

Сердце сжалось в груди моррона, а на его глаза сами собой навернулись слезы. Аламезу вдруг показалось, что он больше уже никогда не увидит неунывающего балагура паренька. К счастью, нехорошее предчувствие не оправдалось, но друзьям-разбойникам довелось снова встретиться только через пару долгих лет.

Глава 9

Привет из прошлого

«На безрыбье и рак рыба!» – кто сомневается в мудрости этой народной истины, пусть хотя бы месяцок поживет в лесу. Жизнь разбойника не только трудна и опасна, но лишена множества удовольствий. Полотняная крыша шатра далеко не всегда защитит от дождя, ветра и снега, а открытому костру не дано заменить теплоту домашнего очага. В деревнях и городах правит злато. Там за звонкую монету можно купить буквально все: от пищи до ласк изощренных в плотских утехах красавиц. В лесу же нет ни лавок, ни притонов. Карманы мастера разбойного промысла могут трещать от веса монет и драгоценных камней, а его желудок все равно будет урчать с голодухи. Чтобы потратить добычу, преступникам приходится покидать лес и отправляться в селения. Не все из таких вылазок заканчиваются удачно. Власти не в силах перебить разбойничьи шайки, когда те прячутся по лесным схронам и дремучим чащам, но зато легко вылавливают преступников, потихоньку выбирающихся из-под защиты деревьев ради обмена награбленного на еду, выпивку и прочие товары, без которых трудно прожить даже в лесу. Любой «выход в народ» для разбойника риск, а рисковать, как известно, нельзя слишком часто. Нельзя то и дело искушать Удачу, которая в один прекрасный день или ночь возьмет, да и отвернется от чересчур полагавшегося на нее простака.

Печальное и одновременно ужаснувшее многих известие о гибели целого отряда товарищей по грабежу достигло главного убежища шайки Кривого только ближе к вечеру. Неизвестно, какими думами озадачился главарь и как сильно он огорчился, узнав о потерях. Но только для его не очень дисциплинированных подручных лютая смерть соратников оказалась достойным поводом, чтобы напиться. Никто из разбойников уже и не вспомнит, кто был зачинщиком спонтанно вспыхнувшего гулянья с легким налетом поминального трагизма, но явных противников немедленного опорожнения жалких запасов вина уж точно не было. Не успели командиры групп да отрядов и бровями сурово повести, как их лесное воинство превратилось в пьяное стадо.

Четырех неполных бочонков вина оказалось слишком мало, чтобы утолить жажду полуторасотенного поголовья истосковавшихся по мирским благам лиходеев, но зато вполне достаточно, чтобы вселить в их слегка охмелевшие головы дурные мысли. Те, кто был посмелее, затеяли бунт и призывали вздернуть на суку главаря, оставлявшего себе, по их мнению, чересчур большую долю добычи. Сторонники Кривого, не дожидаясь приказа, устроили смутьянам взбучку. Кто-то выкрикнул: «Режь гадов!», и через миг лесное становье было охвачено кулачной, и не только кулачной, потехой. Однако далеко не все разбойники принялись бороться за власть. Число увлеченно дерущихся «за» или «против» Кривого не превысило и половины шайки, а остальные, быстро разбившись на группки по интересам, самовольно покинули лагерь. Одни собрались устроить погром в «Хромом мерине», придорожном трактире, хозяин которого не только отказывался награбленное покупать, но и винцо к столу частенько подавал шибко разбавленное. Другим больше пришлась по душе затея тайно пробраться в город и там чуток поозорничать, разоряя дома чопорных горожан, а третьи раззадорились настолько, что отправились палить Гендвик, поселение их лютых врагов – лесорубов.

Парочка закадычных дружков-новичков, поначалу примкнули к желающим обагрить ножи кровью ненавистных «лесосеков» (так называли разбойники вольных мастеров топора), но затем здравый смысл, многократно усиленный элементарным желанием дожить до утра, восторжествовал над бродившим по венам хмелем. Не пройдя и трети пути по извилистой лесной тропе, разбойники благоразумно отстали от идущих на явную смерть глупцов и принялись пробираться через чащу на северо-запад, где находилась небольшая деревенька. У крестьян не водилось деньжат, но зато у них было чем поживиться. Особенно дружков прельщали мысли о винце, припрятанном мужичьем по подвалам, и, конечно же, о молоденьких, дородных крестьянках, крикливых, простоватых, не искушенных в ласках, как распутные кабацкие девки, но зато еще не тронутых, свежих и пышнотелых. Риск нарваться на вилы или получить топором по макушке казался развратникам ничем по сравнению с наслаждением от манящей забавы.

Так уж сложилось, что до деревни похотливые дружки не дошли. Желанный приз поджидал их прямо на лесной опушке, и, главное, его совсем никто не охранял. По мужицки широко раскинув конечности и неосмотрительно храпя на всю округу, в густой траве под кустом ракитника лежала не притомившаяся от сбора хвороста крестьянка, а настоящая благородная дама.

Полы перепачканного травой да грязью дорогого платья задрались, выставляя напоказ пухленькие, коротенькие и немножко волосатые босые ноги спящей. Под головою громко храпевшей и обильно пускавшей во сне слюну дамы виднелась объемистая, расшитая серебряными нитями котомка. Возле ее же совсем не привлекательных ступней стояли не изящные дамские туфельки, а стоптанные и залатанные на пятках сапожища. Контуры приземистой фигуры напоминали кубышку, а уродливая бородавка на толстощеком лице заставила обоих парней брезгливо поморщиться. Одним словом, одинокая путница была вовсе не красавицей, наоборот, дурнушкой, на которую не позарится ни один трезвый мужчина в здравом уме и без болезненной тяги к экзотике.

Беда парней крылась в том, что хмель хоть и не притупил восприятия прекрасного, но призывал их «на подвиги». Маленькое развлечение с притомившейся уродливой толстушкой вроде бы благородных кровей показалось обоим разбойникам хорошей разминкой перед грядущей потехой в деревне.

«На безрыбье и рак рыба!» – подумал один из насильников, осторожно присев на корточки возле спящей. «На лесной опушке и дурнушка красавица!» – подумал другой, спуская штаны и намереваясь первым взяться за мерзкое дело.

Легкий кивок головы бесштанного насильника стал сигналом для нападения. Изобретательный дружок тут же придавил коленками кисти рук спящей к земле, а его седалище опустилось на голову дамы, точнее, прямо на ее уродливое лицо. Такой необычный, но уже не раз опробованный разбойником способ обездвиживания жертвы имел целый ряд преимуществ по сравнению с обычным удержанием за руки. Во-первых, какими бы гибкими ни были кисти жертвы, но им было ни за что не выскользнуть из-под пресса коленок. Во-вторых, тело товарища закрыло от взора насильника вызывающую отвращение бородавку. В-третьих, застигнутая врасплох дамочка не смогла бы закричать, пока дружок сдирал бы с нее платье. При этом тот факт, что барышня могла задохнуться, парочку низких мерзавцев ничуть не волновал. И, в-четвертых, руки удерживающего женщину злодея остались свободными, а значит, он мог не тратить время впустую, пока его товарищ развлекается, а провести его с пользой, например, обшарить украшенную серебром котомку.

Провидение капризно, как придворная красавица, оно не терпит штампов и любых иных повторений. То, что действовало эффективно несколько раз подряд, рано или поздно, но обязательно даст осечку. Насильникам не повезло именно на этот раз. Прикорнувшая на травке дурнушка была явно не согласна с прошедшим без ее участия распределением ролей в лесном спектакле, и ей хватило сил с талантом, чтобы доказать, что она способна на большее, нежели незавидная роль безвольной жертвы. Даже не думая дрыгать плотно прижатыми к земле руками или вертеть придавленной головой, дамочка сделала упор на крепость пухленьких, слабеньких с виду, но на самом деле сильных и необычайно гибких ножек. Надо признаться, она совсем не прогадала.

Первый же удар пятки разбил срывавшему с нее платье насильнику лицо, а второй, не столь точный, но зато куда более мощный, отбросил парня назад на пару шагов, попутно лишив его половины передних зубов. Восседавший на даме разбойник закрутил головой, пытаясь понять, что же творится у него за спиной. Разглядеть он ничего не разглядел, но зато вскоре его нос почуял тошнотворный запах взопревших ног; запах ног, проделавших пешком не один десяток миль или очень давно немытых. Мучиться от смрадного удушья разбойнику пришлось недолго, уже в следующий миг его шея оказалась в плену крепко сжавших ее по бокам ступней. Один резкий рывок вбок, и раздался хруст позвонков, известивший находчивую дамочку, что с сидевшим у нее на голове врагом покончено.

Как пушинку сбросив с себя обмякшее тело, воинственная дурнушка прыжком поднялась на ноги и тут же атаковала согнувшегося в три погибели, выплевывающего из окровавленного рта осколки зубов противника. Серия коротких и резких ударов маленьких дамских кулачков, пришедшихся в живот, по бокам и по жалобно трещавшим скулам, надолго запомнилась бы неудачливому насильнику, если бы он, конечно, ее пережил. Он умер на третьем ударе, а если бы был чуть покрепче и выжил, то до конца своих дней прожил бы в приюте для бездомных калек. Невзрачные с виду ручки дурнушки перемололи его внутренности не хуже мельничных жерновов.

* * *

Несмотря на крайне неприятное пробуждение, пребывавший в женском обличье моррон чувствовал себя свежо и бодро. Недолгий, но крепкий сон на лоне природы помог ему побороть в себе ненависть, которую он еще совсем недавно испытывал к Мартину Гентару, поручившему ему ответственное задание и не давшему даже нескольких жалких дней на подготовку. Отдых на траве изгнал из сердца легионера злость, которую он питал к чересчур легкомысленному, по его мнению, собрату, а бойкое начало нового периода бодрствования избавило от сонливости и зевоты, то есть изнуряющих последствий чересчур активного образа жизни.

Все еще разминая затекшие во время дремоты мышцы, дурнушка запрыгала по траве и замахала руками, затем, по-быстренькому завершив привычный ритуал пробуждения, приступила к не очень приятному, но зато весьма полезному занятию, а именно – мародерству. К сожалению, с трупов разбойников практически нечего было взять. Оружие у лесного люда было плохеньким, а на дне кошельков хоть и позвякивало несколько серебряных монет, но добытых с боем денег все равно оказалось слишком мало, чтобы купить на них сносное оружие или броню.

Жалкие результаты обшаривания чужих карманов опять пробудили в морроне бурю негативных эмоций, которую он всю дорогу от Альмиры до самой границы графства Дюар то тщетно пытался глушить, то рьяно выплескивал на старика некроманта, но так и не смог до конца выплеснуть. Претензий к Гентару было множество, и главная крылась совсем не в том, что уважающему свое мужское начало воителю пришлось обрядиться в женские тряпки и вот какой уже день пребывать в обличье некрасивой толстухи. Кстати, внешность уродливой дамы легионер подобрал себе сам, наивно предполагая, что бочкоподобная фигура и мерзкая бородавка вполовину лица, мысленно представленного во время превращения, избавят его от нежелательного мужского внимания. Только что закончившаяся потасовка развеяла это заблуждение. Среди мужеского пола всегда найдется парочка экземпляров, которым без разницы, кому под юбку залезть: к красотке или к дурнушке, лишь бы свершить недозволенное…

В день накануне отъезда из филанийской столицы моррон только вернулся с задания. Он устал, он был измотан и мечтал несколько дней кряду поспать, а затем всецело отдаться веселому гулянью. Однако его вполне естественным желаниям не суждено было исполниться. Вместо мягкой постели, бочонка с добрым винцом и бадьи с горячей водою дома его поджидал злодей-некромант, решивший возложить на его крепкие, но давненько не знавшие отдыха плечи новое, еще более ответственное поручение. Так что с мечтами о заслуженном отдыхе пришлось распрощаться до лучшей поры.

Хуже всего, что заставивший моррона пуститься в новую авантюру Мартин, пользуясь полномочиями, которыми его наделил Одиннадцатый Легион, еще и осмелился выдвигать условия. Первое было хоть и неприятным, но вполне терпимым. Путешествие в образе дамы можно было как-то перенести. Второе сводилось к строжайшим запретам. Запрет брать с собой верных, не раз проверенных в деле людей; запрет на путешествие с оружием; запрет на филанийские монеты. К счастью, Гентар все-таки смилостивился и разрешил подручному по грязным делам прихватить с собой слиток редкого сплава, бывший для знающего человека куда ценнее, чем кошелек, туго набитый золотом. Третье условие миссии было совсем смешным; смешным, потому что почти невыполнимым. В сжатые сроки, то есть практически за три неполных дня, моррон должен был совершить пять убийств, причем все жертвы были людьми благородных кровей, отменно владели оружием, имели большую охрану и проживали в разных концах небольшого герканского графства. Одним словом, будь моррон обычным наемным убийцей, он бы однозначно сказал свое веское «нет» слишком требовательному заказчику преступного дела. Но, к сожалению, зловредный старик был не взбалмошным вельможей, привыкшим избавляться от врагов чужими руками, он являлся членом Совета Легиона и, что гораздо хуже, командиром отряда, в котором моррон состоял. Полученное им задание было заданием Легиона, а следовательно, и отказаться от безумной затеи моррон не мог, хотя и не питал особой надежды на успешное завершение дела.

Сведя ритуал погребения забитых голыми руками да босыми пятками противников к минимуму, то есть попросту оттащив их тела за ноги под куст ракитника, дурнушка сочла недостойным тратить время на пустяки вроде прочтения прощальных молитв. Скупо проворчав себе под нос: «Двумя кретинами меньше», она склонилась над котомкой и принялась бережно извлекать из нее аккуратно сложенную мужскую одежду. Затем, когда с подготовкой походного гардероба было покончено, на траве появился маленький сверток. Толстые пальчики с обкусанными ноготками долго мяли податливый кусок материи, как будто проверяя целостность содержимого, но не решаясь развязать туго перетянувшую ткань тесьму. Затем моррон выругался (как не трудно догадаться, в адрес своего нерадивого командира) и все же потянул за обмусоленный кончик нити. Внутри небольшого кусочка материи не оказалось ни живой гадюки, ни испускавшего из желез смертельный яд паука, ни иного опасного для здоровья существа иль предмета. Там лежала всего лишь крошечная, прозрачная колбочка, герметично закрытая обычной сургучной печатью.

С неподдельным недоверием и даже со страхом толстушка принялась рассматривать несколько капель темно-синей жидкости, плескавшейся внутри опечатанного сосуда. На первый взгляд необычного цвета раствор не казался опасным, поскольку угрожающе не шкворчал, не пузырился и не бурлил, но при одной лишь мысли, что его необходимо срочно выпить, по спине бесстрашного моррона пробежала дрожь, а на лбу выступили капли холодного пота.

Уже однажды познавший смерть не хотел во второй раз испытать ощущения, весьма похожие на те, что сопровождали его неудачный переход в мир иной. Тогда, примерно лет сто назад, он долго мучился от яда, попавшего в кровь с лезвия отравленного клинка. Сейчас же для того, чтобы вернуть себе прежний облик, ему нужно было выпить жидкость, о побочных эффектах которой не знал никто, даже изготовивший ее Гентар. «Действие иллюзорных чар закончится к вечеру дня, когда мы прибудем на место, – обещал некромант, убеждая моррона в злополучный день отъезда сперва обратиться в женщину, а затем и надеть платье. – Если же нет, то выпей зелья из склянки. Процесс возвращения заметно ускорится. Возможно, придется пережить несколько неприятных мгновений, но это кратковременное неудобство… Поверь, это небольшая плата за то, что ты не совсем человек. Я не знаю, какими именно будут ощущения, не исключаю, что неприятными, ведь зелье было опробовано лишь на людях, но вреда оно тебе точно не причинит… за это ручаюсь».

Затем Мартин Гентар еще долго трещал что-то непонятное про внутренние различия между телами людей, полуэльфов, полугномов и прочими живыми результатами смешения рас. Его увлеченный монолог скорее походил на научный диспут с самим собой, нежели на успокоительную речь лекаря, чуть ли не силой заставлявшего больного выпить опасное, не опробованное на иных пациентах лекарство. Тогда моррон просто устал слушать переусердствовавшего с подробностью разъяснений мага и, надеясь, что возвращение в прежнее тело свершится естественно, то бишь само собой, решился обратиться в толстушку. Сейчас же, когда час расплаты за былую беспечность и доверчивость настал, воин весьма сожалел, что невнимательно слушал щуплого, козлобородого командира.

Благодаря усилиям матушки-природы, удачно совместившей в нем особенности двух рас, моррон был намного сильней и выносливей не только большинства людей, но и почти любого легионера. Распрощавшись с Мартином, Фанорием и Миленой, он направился лесом к Гендвику, в то время как остальные члены небольшого отряда пошли на восток, к Мелингдорму. На место он прибыл гораздо раньше расчетного времени, и поскольку чары еще не рассеялись, а до заката оставалось несколько часов, путник решил отдохнуть на мягкой травке под кустом ракитника. Мечте проснуться прежним не суждено было сбыться, возможно, из-за вмешательства в сложный процесс внутреннего переустройства организма двух озабоченных негодяев, а может быть, и по какой-либо иной причине. Сидя на траве и разглядывая в последних лучах заходящего солнца покоившуюся на его ладони колбу, моррон не пытался вникнуть в суть сложных природных процессов и не искал виноватых, он просто собирался с духом, чтобы выпить магическое варево. Ждать долее нельзя. Вот-вот наступит ночь, времени оставалось мало, дел по-прежнему было много, а он не мог появиться в поселении лесорубов в облике женщины. Во-первых, суровые лесовики не стали бы вести серьезный разговор с «юбкой», но зато непременно попытались бы ее облапать, а во-вторых, моррон не мог допустить, чтобы неотесанный лесной люд заподозрил его в колдовстве. Уж где-где, а в Гендвике разговор что с разбойниками, что с приспешниками темных сил был коротким: топор в лоб, а затем для подстраховки остро заточенный осиновый кол прямо в зазор между ягодичных мышц.

Уже, наверное, в двадцатый раз за минувший день отпустив в адрес Гентара парочку крепких словечек, моррон зажмурил глаза, широко открыл рот и, легко сковырнув пальцем печать, отправил в рот жидкое, абсолютно ничем не пахнувшее и даже не горькое на вкус содержимое колбы. Как ни странно, но никаких болезненных ощущений так и не возникло; как сразу, так и спустя пару минут, которые моррон неподвижно просидел с закрытыми глазами. Ни рези, ни колики, ни чесотка, ни зуд не мучили его в одних местах увеличивающееся, а в иных, наоборот, уменьшающееся тело. Когда же метаморфоза плоти завершилась, путник осмелился открыть глаза и первым делом взглянул на свои руки. Они стали прежними: толстыми, мускулистыми, волосатыми – руками настоящего силача с крепкими запястьями и немного коротковатыми, но зато широкими пальцами, способными не только тяжелый топор держать, но, если понадобится, и горло врагу вмиг разорвать. Порадовавшись успешному и совсем даже не болезненному исходу поглощения зелья, моррон все еще с опаской ощупал свое лицо, но и тут приготовленная магом микстура не подвела. Ладони сперва осторожно скользнули по широким, слегка полноватым, покрытым короткой бородкой скулам, а затем так же бережно потрогав большой, приплюснутый нос да густую поросль сросшихся бровей, закончили проверку на широком лбу.

Страхи с опасениями покинули сердце моррона. Когда он встал в полный рост и занялся осмотром остального тела, то уже не сомневался в способностях некроманта. Он выглядел точно так же, как в день, когда отправился в путешествие: невысокого роста, крепкого телосложения, немного тучен и чересчур волосат… естественно, для человека. Хоть самый высокий выходец из подземелий Махакана вряд ли достал бы лбом до его подбородка, но все же гномья кровь основательно потрудилась над, безусловно, приметной внешностью моррона. Не признать в нем полугнома мог лишь либо слепец, либо глупец, наивно веривший заверениям Единой Церкви, лет так пятьдесят назад вдруг принявшейся утверждать, что иных разумных существ, кроме людей, всемогущие Небеса никогда не создавали.

* * *

Куда уходят герои минувших войн? Куда пропадают легендарные воители и вершители человеческих судеб, когда наступает мир и в ночном небе уже не видно всполохов далеких пожарищ? Люди – существа забывчивые и неблагодарные по природе своей. Лишь когда их жизни висят на волоске, а родные поля вытаптывает вражеская конница, народ восхваляет храбрых воителей и молится, чтобы в кровопролитных боях удача не оставила защитников отчизны. Но стоит королям подписать мирный договор, а ратным баталиям стихнуть, как герои сражений лишаются лавровых венков и становятся обычными смертными; простыми людьми, о деяниях которых в лучшем случае забывают, а в худшем – начинают их трактовать по-новому: перевирая или оценивая по меркам мирной поры. Во время войны главное – скольких соотечественников герой спас и скольких врагов истребил. Когда же походные трубы стихают, а над головой чопорных судей уже не завис меч чужака, возникают совсем иные критерии, например: скольким соратникам стоило это геройство жизни или сколько деревень отряд разорил и сколько акров посевов загубил, чтобы его командир снискал уважение, почет и славу?

Куда уходят герои войн, развенчанные и опозоренные после победы? Где они живут, как влачат свои дни и чем промышляют? Вы легко ответите на эти вопросы, если не поленитесь и посетите хотя бы одно из лесных поселений, подобных Гендвику.

Моррон завершил трудную ночную прогулку по оврагам да чащам ровно в полночь, о чем его милостиво известил звон колокола, находившегося где-то поблизости, но уж точно не в ближайшей деревеньке, до которой было никак не меньше восьми миль, и то по прямой… лесом. Еле протиснувшись между стволами растущих почти вплотную сосен, легионер неожиданно оказался не на лесной опушке и не на околице небольшой деревеньки, а на пустыре. Вокруг простиралось чисто вырубленное пространство, тщательно перекопанное и разрыхленное, на котором не росло ни травинки. Примерно в двадцати шагах впереди виднелся высокий остроконечный частокол с двумя башнями по углам. На смотровых площадках горели костры, немного освещавшие наблюдателям округу, да еще парочка-другая красных точек пламени факелов двигались над верхней гранью частокола, выдавая в темноте ночи перемещение по стене часовых.

Воинами не рождаются, а становятся, но если ты уж встал на тяжкий, полный лишений и невзгод путь «меча и щита», то былых привычек не искоренить. Даже в мирное время ветераны былых баталий жили по законам военной поры, а их становье скорее походило на походный лагерь, нежели на поселение лесовиков, горняков и прочего промыслового люда. И, правда, чем вырубка леса не война? Какая разница топору, опускается ли он на доспехи врага или на могучий ствол столетнего дерева? Какая разница хозяину топора, на что он расходует свои силы: на марш-броски в полном вооружении или на перетаскивание огромных бревен, на вырубку деревьев или на срубание с плеч голов? Что же касается опасностей да врагов, то во вроде бы мирном лесу их гораздо больше, чем на ратном поле. Хищные звери и ядовитые гады могут в любое мгновение подкрасться к увлекшемуся работой лесорубу и лишить его жизни куда незаметней, чем кинжал вражеского лазутчика. В ветвях каждого дерева, под каждым кустом мирного покорителя леса может подстерегать засада коварных разбойников, слишком трусливых, чтобы напасть в открытую. Падение же подпиленных да подрубленных деревьев бывает куда более непредсказуемым и разрушительным, чем приземление камня, выпущенного из катапульты, или обвал крепостной стены. Мирная жизнь – все та же война, а кто считает иначе – счастливый глупец, которого пока еще не покарало за беспечность и слепоту непредсказуемое Провидение.

Скорые сборы всегда происходят впопыхах, и самое главное, как правило, забывается. Не сведущий толком ни в воинском деле, ни в ремесле убийства некромант поставил своего подручного в весьма незавидное положение. Он не только запретил миссионеру-убийце прихватить с собой деньги, оружие и верных людей, но и не оставил времени на сбор необходимой для удачного завершения опасного предприятия информации. Отбыв из Альмиры в компании товарищей, моррон ничего не знал ни о местности, на которой придется действовать, ни о жертвах. Единственное, что изволил сообщить Гентар, были имена пяти рыцарей, состоящих на службе Герканской Короны. Сведения пришлось добывать кое-как, во время стоянок в пути. О привычках и пристрастиях будущих мертвецов моррон так и не узнал, но зато проведал про Гендвик, странное местечко с весьма своеобразным населением и обычаями, без посещения которого в первый же день по прибытии ему было просто не обойтись.

Будущее жителей Гендвика было неясно, как, впрочем, и будущее всех остальных людей. Их настоящее протекало размеренно и спокойно, а единственными неприятностями были падение цен на корабельный лес да редкие набеги разбойничьих шаек. А вот в прошлом лесорубов можно было найти много чего интересного, да и было-то оно у них, по большому счету, одно на всех. В небольшом городке посреди леса поселялся не кто попало, а только те, чьи души покалечил мир, пришедший на смену войне. Бывшие наемники, оказавшиеся не удел и с которыми не посчитала необходимым расплатиться королевская казна. Бывшие солдаты всех родов войск или покалеченные в боях, или обвиненные в мародерстве. Бывшие рыцари, ставшие жертвой наветов и лишенные королем всего, кроме свободы и жизни. Разжалованные командиры отрядов, по разным причинам не исполнившие приказы полководцев, исполнившие их не должным образом или, исключительно из-за превратного стечения обстоятельств, попросту ставшие козлами отпущения. Одним словом, все «щепки», полетевшие после войны, немного покружив по просторам герканского королевства, рано или поздно оседали в местах, подобных Гендвику. Вырубка леса давала бывшим воителям неплохой барыш, а совместная жизнь среди чащ – спокойствие. В поселение лесорубов побаивались наведываться не только графские слуги, но и люди самого короля. Да и что им там было делать? Лес добровольные затворники вывозили исправно, Мелингдорм не посещали без крайней нужды, жителей окрестных деревень не трогали, а частенько, даже наоборот, помогали им, участвуя в облавах на стаи волков и жестоко расправляясь с лесными разбойниками.

Завсегдатаи таверн, естественно, точно не знали, сколько в Гендвике «топоров». Одни говорили, около сотни, другие утверждали, что не более трех десятков. Подранки послевоенных порядков редко хаживали по гостям, да и к себе никого не пускали, разве что раза два в месяц привозили гулящих девок из окрестных кабаков. Чужак мог проникнуть в поселение лесных отшельников лишь тайно, под покровом ночи, будь он даже близкой родней одного из лесорубов, ну а его поимка, конечно же, означала смерть; скорую, но не столь лютую, как бывает у разбойников, чьими головами и иными частями тел лесовики время от времени украшали свой частокол.

Прослышав о строгости нравов покорителей леса, моррон уж было решил поискать помощников и оружие в других местах, но то, что он узнал буквально за день до пересечения границы графства, просто обрекло его на посещение негостеприимного поселения. Один из пропойц, бывший когда-то подмастерьем у известного на всю Герканию оружейника-кузнеца, поведал ему, что три года назад его хозяин стал невинной жертвой навета и вынужден был навсегда покинуть родной Гуппертайль. Недавно же опустившийся малый увидел на поясе у одного из мелингдормских дворян меч со знакомым клеймом. Теша себя надеждой вновь стать уважаемым человеком, нищий отправился на поиски бывшего господина в графство Дюар, где, к своему наиглубочайшему огорчению, и узнал, что Мульфир Ордиби поселился в закрытом для таких, как он, проходимцев Гендвике. Услышав имя известного мастера наковальни и молотка, моррон встрепенулся, а в его сердце поселилась надежда на успех. Оружейник Мульфир Ордиби был его дальним-предальним родственником, но не это было главным, а то, что в венах мастера-отшельника, как и у него самого, текла частичка гномьей крови. Кузнец с такой наследственностью просто не мог не позариться на слиток, что моррон догадался прихватить с собой. Увесистый кусок драгоценного сплава, надежно припрятанный легионером в котомке, стал бы лучшей валютой при торге с именитым родственничком. Ради него Мульфир снабдил бы гостя не только достойным оружием, но и дюжиной верных подручных, готовых пуститься в любое опасное предприятие и не привыкших задавать лишние вопросы. Дело оставалось лишь за малым: добраться до места, тайно проникнуть в Гендвик и под покровом ночи навестить дальнего родственника, чей дом явно находился при кузне.

Первый этап подготовки был успешно завершен. Моррон добрался до Гендвика, теперь ему оставалось только прокрасться в поселение лесорубов и среди нескольких десятков деревянных построек разыскать приметную кузню. Задачи, бесспорно, не из легких, ведь все отшельники-поселенцы в прошлом были мастерами воинского дела, знавшими, как нести вахту и защитить свои дома от чужаков, крадущихся в ночи, однако и полугном не был новичком в сложном искусстве прохождения сквозь посты и нанесения внезапных ударов. Сняв с плеча котомку, моррон достал из нее две вещи: черствую краюху хлеба, которую беспощадное время почти превратило в сухарь, и длинный корабельный канат, прочнее которого трудно было найти в многообразном семействе веревок. Отбросив уже отслужившую свое походную суму под дерево, потомок гномов обмотал вокруг правой руки канат. Затем он бережно засунул за пазуху, под темно-коричневую, плотно облегавшую его могучий торс кожаную куртку, остатки рациона. Завершив таким образом последние приготовления ко второму этапу плана, злоумышленник несколько секунд постоял, как будто оценивая высоту частокола, на который нужно было взобраться, и длину пустого пространства, которое нужно было преодолеть. Сама по себе перспектива сначала немного поползать, а «на закуску» чуток полазить по гладкой вертикальной стене не могла напугать приземистого здоровяка, но вот то, что и одно, и другое следовало проделать под бдительными взорами расхаживающих взад-вперед часовых, отнюдь не радовало.

В конце концов, немного успокоив себя тем, что если стражи его заметят до того, как начнется подъем на частокол, он сможет легко удрать, а болты со стрелами летают не так уж и точно, моррон сперва с кряхтением опустился на четвереньки, затем прильнул к земле и быстро пополз в сторону едва освещенного факелами укрепления. Бесспорно, ночная тьма и отсутствие на небе луны были лазутчику на руку, однако нельзя преуменьшать и роль темной одежды, сделавшей его приземистую фигуру практически незаметной на черной земле. Не прошло и половины минуты, как с ног до головы перепачканный землею и еще какой-то гадостью моррон добрался до основания частокола и, пользуясь тем, что расхаживающие по стене часовые теперь уже не могли его заметить, позволил себе сесть.

Похоже, в Гендвике проживало куда более сотни лесорубов, затаивших обиду на соотечественников, а иначе комендант лесного поселения не выставил бы так много часовых. Судя по голосам, доносившимся сверху, а также по пламени костров и по свету факелов, на угловых башнях вахту несли по двое, да еще троица сторожей расхаживала по стене, естественно, постоянно держа друг дружку в поле зрения. Если бы под рукой у моррона имелась лопата, то он не пожалел бы сил, чтобы сделать подкоп, ведь подняться наверх и проскользнуть незамеченным через такой плотный кордон не было ни единого шанса. Однако любой, даже самый безупречный порядок не так уж трудно превратить в хаос. Для этого нужно всего лишь внести сумятицу, дезорганизовать часовых, создать условия, при которых они были бы вынуждены действовать вне рамок предписанных уставом караульной службы схем, а следовательно, и совершить ошибку.

Моррон взялся за один из концов корабельного каната и ловко завязал его несколько раз, причем не смастерив петлю, а создав большой толстый узел, размером чуть уступавший голове взрослого человека. Бесспорно, такая конструкция надежно застряла бы между остриями частокола, ее можно было бы использовать вместо абордажного крюка, однако у искушенного в пакостях полугнома только что появились иные планы. Он уже не собирался карабкаться на стену под градом болтов и стрел, а затем с боем пробиваться до кузни, где, возможно, кузнеца совсем и не застал бы. В его простой и в то же время грациозный план проникновения входило гордо войти в Гендвик через главные ворота, которые обманутые лесовики сами перед ним и открыли бы.

Рискуя быть замеченным если не со стены, то с одной из смотровых башен, моррон поднялся в полный рост и отошел от частокола на пять шагов. Беззвучно взывая ко всем известным ему богам, как человеческим, так и гномьим, моррон просил высшие силы лишь о двух малюсеньких одолжениях: чтобы прохаживающиеся по стене часовые не заметили его одетой во все темное фигуры и не поняли истинной природы вдруг разорвавшего тишину ночи жужжания. Вложив в кисть правой руки всю свою недюжинную силу, полугном принялся раскручивать канат у себя над головой, а когда несущаяся по кругу веревка уже стала вырываться из намозоленной ладони, резко отпустил ее, лишь слегка придав поступательное ускорение в сторону ближайшего факела на стене.

Как только сверху донесся крик, а пламя, видимо, выроненного факела погасло, моррон отбросил уже сделавший свое дело канат и быстро побежал обратно к стене. Его чуток взопревшая спина прижалась к сырым бревнам частокола как раз в тот самый миг, когда земля сотряслась от падения тяжелого тела. Прошло не более трех секунд, как ночную тишину пронзили крики, топот нескольких пар быстро бегущих ног и надрывный рев сразу двух тревожных рожков.

Все до единого расчеты злодея оказались верными. Во-первых, узел на конце раскрученного каната угодил либо в голову, либо в грудь ближайшего часового, а не пролетел мимо. Во-вторых, силы удара оказалось достаточно, чтобы смести мишень со стены. В-третьих, то ли сразу убитый, то ли просто покалеченный сторож упал в нужную сторону, то есть наружу. В-четвертых, он сам успел вернуться в зону плохо просматриваемого со стены пространства. Если хотя бы одно из четырех условий подвело, то все усилия были бы напрасны, а с мечтою о прогулке по ночному Гендвику можно было бы навсегда распрощаться.

Дальше события развивались предсказуемо и именно так, как моррон и планировал. Добрая половина разбуженных по тревоге лесорубов появилась на стенах, а от света их факелов стало светло, как днем. Примерно через три-четыре минуты после падения тела откуда-то слева донесся надрывный скрип открываемых ворот, и на поиски дерзкого врага отправилась парочка поисковых отрядов по дюжине вооруженных до зубов, причем не только топорами, лесорубов в каждом. Конечно же, им не суждено было никого найти, поскольку, во-первых, большая часть охотников за головою диверсанта ушла в сторону леса, а во-вторых, нашкодивший чужак находился уже довольно далеко от места гнусного преступления.

Не жалея живота своего, как в буквальном, так и в переносном смысле, моррон прополз на брюхе вдоль частокола до самых ворот. Затем, улучив удачный момент, когда ни один из троицы охранявших вход в Гендвик лесорубов не смотрел в его сторону, он так же по-пластунски пересек запретную черту и оказался внутри лесного поселения.

Под конец ночного похождения Судьба все-таки поиздевалась над смельчаком, заставив его долее трех часов морозить живот и то, что пониже, перемещаясь ползком по сырой и очень холодной земле. Лесорубы все никак не могли смириться со смертью товарища, и даже уже когда получили приказ вожака покинуть стены, все еще долго не расходились по домам, ожидая во всеоружии вестей от углубившихся в лес поисковых отрядов. Когда же те вернулись, как и предвиделось, ни с чем, то темная ночь уже начала потихоньку уступать место сумеркам. К тому времени моррон изрядно промерз, но зато оползал почти все селение лесорубов и даже нашел кузню. Теперь дело оставалось за малым: дождаться, пока суровый лесной люд снова уляжется спать и, поднявшись хотя бы на четвереньки, наконец-то нанести визит именитому родственничку.

* * *

В ту ночь достопочтенный Мульфир Ордиби крепко спал. Когда же прозвучали сигналы тревоги, то притомившийся за день кузнец лишь перевернулся на другой бок и, прикрыв уши подушками, вновь погрузился в дремоту. В набат никто не ударял, тревожную трель выводили только походные рожки, а значит, ничего серьезного, по меркам жизни в лесу, не случилось: поселению не грозил ни пожар, ни нападение шайки осмелевших спьяну разбойников. У мастера наковальни слишком много хлопот и забот, чтобы вскакивать среди ночи и, подобно обычному лесорубу, с топором наперевес рыскать по округе в поисках случайно, по собственной глупости, забравшегося в Гендвик вора или одного из бродяг, которые по большому счету-то и не воруют, но при удобном случае тащат все, что плохо лежит. К тому же не желавший окончательно просыпаться оружейник посчитал, что более резвые да бойкие лесовики изловят чужака гораздо раньше, чем он, уже совсем не молодой, но еще не совсем старый ветеран четырех походов и трех войн, успеет надеть сапоги да взяться за стоявший у входа рядом с метлой боевой молот.

Когда-то знаменитому на всю Герканию мастеру было невдомек, что в Гендвик заглянул не обычный мелкий воришка, а персона куда более серьезная, которая оказалась его приятелям-лесовикам не по зубам и которая, как это ни странно, пожаловала в далекую лесную глушь именно по его душу. Осознание этой почти роковой ошибки пришло к Мульфиру лишь через три часа, когда он снова проснулся, но уже не от далеких звуков рожка, а от холода стали, надавившей на его поросшее густой бородою горло.

– Для ворья не кую, убийц тоже не жалую, так что проваливай, пока цел! – сказал, будто отрезал, кузнец, глядя в лицо нависшей над его кроватью тени.

Прокравшийся в дом убийца не ответил, лишь, качнув головой, прицокнул языком и немного отвел назад руку, державшую какой-то острый предмет, так что давление металла на горло жертвы заметно ослабло. Хоть кузнец за свою жизнь и выковал добрую тысячу клинков, но так и не смог понять, чем именно грозил ему враг, сжимала ли его ладонь кинжал, нож, а может, всего лишь тупое зубило, позаимствованное из коробки с инструментами из-под его же стола.

Вопреки ожиданиям ночного гостя, Мульфир Ордиби совсем не испытывал страха, поскольку сразу, едва пробудившись, просчитал, что незнакомец пришел не за его жизнью. Уже давненько миновали те времена, когда озлобленные конкуренты подсылали к кузнецу наемных убийц. Завистливые поставщики оружия и доспехов для королевского двора расправились с ним по-иному… три года назад, когда обвинили в колдовстве и выгнали из Гуппертайля. С тех пор он был для них не опасен, так зачем желать смерти тому, кто уже труп для оружейного дела и не сможет увести из-под чуявшего наживу носа выгодный заказ? Денег иль иных ценных вещей в доме Ордиби не было, да и не стоило, рискуя жизнью, пробираться в Гендвик ради обыкновенного грабежа. В Мелингдорме имелось множество домов побогаче скромного жилища когда-то прославленного кузнеца, а городская стража и «солдатики» из фестшутца (как их презрительно именовали отвергнутые обществом ветераны) были не столь резвы, как стерегущие свой кров лесовики. Таинственного гостя могло привести к Мульфиру лишь важное дело, а сталь, приставленная к горлу, служила всего лишь гарантом, что кузнец спросонья не закричит.

– А если очень попрошу? – после нескольких секунд раздумья наконец-то прошептала тень и, совсем убрав руку от горла жертвы, отошла на пару шагов от кровати. – Неужто не поможешь дальнему родственничку? Неужто оставишь родную кровь в нужде и малым участием не подсобишь?

– Родственничку? – презрительно хмыкнул Мульфир, не видевшийся с двоюродной, троюродной и прочей сомнительной родней уже более десяти лет и ничуть не сожалевший по этому поводу. – Ну-ка, братишка мой дальний, огонь зажги-ка да рожу свою освети! Хочу ее узреть, пока еще целая… пока я ее за незваный визит в позднюю пору кулаком не попотчевал.

Пригрозив на словах, кузнец стал подниматься с кровати, однако в планы моррона не входило тешить себя мордобоем с несомненно сильным противником. Не для того он три часа проползал на брюхе, чтобы сейчас вместо разговора по делу чесать кулаки. Легкое движение правой руки убийцы, в комнате раздался угрожающий свист, а в следующий миг в бревенчатую стенку всего в каком-то волоске от головы кузнеца вонзился какой-то тяжелый предмет. Впечатленный Мульфир, прервав подъем своего могучего тела, вновь опустил голову на подушку. Все без исключения в роду Ордиби обладали острым зрением и прекрасно видели в темноте. Кузнец разглядел, в бревно воткнулся не нож, а всего лишь зубило, однако бросок был такой силы, что тупой инструмент наполовину своей длины погрузился в совсем не прогнившую древесину.

– Рожу свою покажу, – пообещал моррон и, чиркнув извлеченным из-за голенища сапога огнивом, стал зажигать настольные свечи, – но исключительно из-за уважения к прославленному кузнецу, а не потому, что угроз твоих испужался. Орать да блажить те не советую! Помыслов у меня дурных нет, но сам знаешь, как гостей у вас в Гендвике привечают, так что уж если глотку откроешь, то не обессудь… твоим же сапожищем ее и заткну!

– Кишка не лопнет?! – со злостью проворчал кузнец, с которым уже давненько никто не осмеливался говорить в столь вызывающе наглой манере.

– Не-а, не лопнет… тягуча… сдюжит, – покачал головой моррон, а затем, выполняя данное только что обещание, поднес одну из свечей к своему лицу. – На, любуйся на мою красотищу!

– Чой-то я тя не признаю! – произнес кузнец после тщетных попыток найти в лице моррона знакомые черты. – То ли Варгса Шелудивого сын, но тот росточком повыше был; то ли один из непутевых отпрысков распутницы Квирвы, сестрицы моей двоюродной, что вместе с босяком каким-то заезжим в Виверию сбегла…

– Не угадал, – покачал головой моррон, а затем, видимо не желая мучить собеседника, с которым еще предстояло говорить и говорить, причем на более важные темы, дал подсказку: – Я же сказал, «из дальней родни»… из очень-очень дальней! Ты по вершкам нашего генеалогического древа шарахаешься, а надоть к корешкам взор обратить… под землю глянуть! – фактически дал ответ на загадку моррон, но поскольку кузнец все равно не понял намека и лишь отрицательно затряс головой, то гостю не оставалось ничего иного, как сказать прямо: – Под махаканскую землю! Мисл Зингершульцо, бежавший из подземелий Махакана более чем за двести лет до обвала, наш общий предок. Блудливым проказником старичок был и многих детишек по землям филанийским, герканским да виверийским наплодил, а мы с тобой по нему четырнадцатиюродными братцами друг другу приходимся, иль погодь… – моррон призадумался, уже точно не помня, как следовало отсчитывать родство, – кажись, обшибся малость… Не братцы мы вовсе, ты мне шестнадцатиюродным племяшем приходишься!

– Видать, ты совсем умишком тронулся! – угрожающе пробасил кузнец и, позабыв о предупреждении в виде вогнанного глубоко в стену зубила, сел на кровати. – Ишь, чаго удумал, в родственнички набиваться! Шестнадцатиюродный дядька, видишь ли, он! Я и двоюродного братца пинками б со двора погнал, если он заявиться осмелился б! Да, хитер паскудник, носом чует, что ему предо мной появляться не след!.. Слышь, проходимец, шел бы ты подобру-поздорову! Не вводи во грех, не заставляй те кости ломать да бока утюжить!

Неизвестно, осмелился бы Мульфир напасть и чем бы закончилась схватка между двумя потомками махаканцев. Кузнец был почти на голову выше ночного гостя да и силой явно обладал немалой. Однако преимущество в росте и, соответственно, в мышечной массе не всегда удается реализовать в бою, тем более когда соперник старше, опытней, но в то же время моложе телом (организм моррона не старел после воскрешения), да и бойцовского духа ему не занимать. К тому же не стоило сбрасывать со счетов, что ночной визитер являлся полугномом, а в венах его более грозного с виду родственничка текла лишь малая часть махаканской крови. Мульфир Ордиби принадлежал к той ветке их общего генеалогического древа, где скрещение с людьми произошло гораздо раньше, чем до этого додумались предки моррона. Последствия этой разницы не бросались в глаза, но в драке стали бы весьма ощутимы. Гость хоть и выглядел невнушительно на фоне здоровенного кузнеца, но зато его кости были гораздо крепче, а натяжение мышечных тканей куда сильнее.

К счастью для домишки, которому явно было не суждено уцелеть, если бы родственничкам вздумалось далее вести разговор при помощи кулаков, до драки дело не дошло. Как говорилось уже, чесать кулаки не входило в планы моррона, а поскольку он допускал подобную реакцию хозяина дома, то смог быстро потушить бурную, но предвиденную вспышку гнева.

Не желая ни оправдываться, ни запутывать собеседника мудреными речами, моррон поступил куда проще: вынул из-за пазухи изрядно помятую в результате трехчасового ползанья на брюхе краюху хлеба и бросил ее в руки рассерженного Ордиби. Хлеб оказался не только черствым, как камень, но и весил раза в два тяжелее положенного. Рука опытного кузнеца мгновенно определила несоответствие формы и содержания, а вот его мозг, охваченный пожаром ярости и занятый придумыванием ругательств с угрозами, не смог отреагировать так же быстро. Мульфир изумленно уставился на краюху, завертел ее в руках, осматривая со всех сторон, но без подсказки так и не догадался разломить.

– Чо смотришь?! Разломи, дурья башка! – скомандовал моррон, смеясь в душе над забавным выражением лица озадаченного кузнеца, но внешне не показывая своего веселья. – Там подарочек те… так сказать, в знак уважения! Не думаю, что твоя «шелудиво распутная» родня на такое расщедрится, да и откуда голытьбе подзаборной такое добро взять-то?!

Хозяин дома не выказал строптивости, послушался. Его сильные пальцы одним нажатием переломили черствую краюху, а затем крепко вцепились в блестящий слиток, на идеально гладкой поверхности которого заплясали отблески горевших свечей. Лишь в одном месте кусок металла был неровным. Там стояло крошечное клеймо – человеческий череп, разбиваемый гномьей киркой.

О своей причастности к древнему махаканскому роду Мульфир Ордиби до встречи с морроном не знал, но, как любой кузнец, конечно же, был в курсе того, что означает этот знак, какую тайну хранит этот символ. Так клеймили свое оружие да и слитки драгоценного сплава первые гномьи оружейники, сбежавшие из махаканских подземелий и поселившиеся в мире людей. Время не только заботливый лекарь, оно еще может быть и безжалостным палачом. Секрет ценнейшего металла был уже давно безвозвратно утерян, а клеймо «Кирка, разбивающая череп» стало легендой среди кузнецов, почти отчаявшихся стать столь же искусными в деле литья и ковки, как махаканские мастера.

– Откуда?! – единственное, что смог выдавить из себя пораженный кузнец, пальцы которого предательски затряслись, тем самым выдав желание обладать редким слитком.

– Это неважно… долгая история, – отмахнулся моррон, не видевший необходимости рассказывать кузнецу, что на поиски тайника одного из махаканских мастеров он потратил более сорока лет своей жизни и что ради того, чтобы обладать бесценными слитками, в общей сложности загубил более сотни жизней. – Если металл разумно расходовать будешь, то на пару-тройку добрых топоров хватит. Могу и еще пяток слитков подбросить, если в дельце одном подсобить возьмешься.

– В каком таком дельце? – насторожился оружейник, не понаслышке знавший, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке и что «в знак уважения» такие щедрые подарки не делают даже короли.

– Получишь пять слитков и еще кое-что в придачу… не столь тяжелое, но куда более ценное, – не обратив внимания на явно не праздный вопрос собеседника, продолжил моррон. – Там, где я слитки нашел, был еще и листочек с причудливыми каракулями… Да ты не боись, не махаканскими, забытыми ныне буквами то письмишко писано, а всего лишь филанийскими. Коль прочесть сумеешь, в чем я лично ничуть не сомневаюсь, прознаешь секрет древнего сплава…

– Что ты хочешь взамен?! И, пес подери, кто ты?! Назови свое имя! – повысил голос, почти прокричал находившийся в нездорово возбужденном состоянии Мульфир. – С чаго энто вдруг ты меня племяшом кличешь, коль сам мне в сыны годишься?!

Кузнец пребывал в незавидном положении: его раздирали сомнения, а проказницы мысли кружились в его голове с такой скоростью, что он едва успевал их запоминать. Тщеславие побуждало его во что бы то ни стало заполучить эти слитки и навеки прославиться, выковав оружие, которому не будет равных ни ныне, ни в будущем. В то же время здравый смысл убеждал живущего среди изгоев и отшельников кузнеца, что слава совсем ни к чему, раз он уже отошел от дел. Врожденная осторожность, благодаря которой оружейнику удалось дожить до седин, также отговаривала его от сделки, недвусмысленно намекая, что помощь странному незнакомцу грозит бедой.

– Спокойней, Мульфир, спокойней! Я тебе зла не желаю и на все вопросы отвечу… ну, почти на все, – уточнил моррон после недолгого раздумья. – Пойдем с конца! Хоть выгляжу я и молодо, но на самом деле тебя намного старше. Давай этот забавный парадокс в сторонке оставим, поскольку он просьбы моей совершенно не касается, да и, как ты наверняка за жизнь свою уразумел, кто в тайнах чужих сведущ, тому живется неспокойно! Имя мое Грабл, можно сказать, я филаниец, поскольку в Альмире уже лет сорок с гаком живу, хотя был урожден и вырос совсем в ином месте. С родовым именем вопрос куда более сложен… Разные люди в разные времена и в разных королевствах меня по-разному величали! Могу перечислить с десяток имен, которыми я когда-то назывался, но слух твой утомлять не хочу, поэтому назову лишь одно – настоящее, под которым рожден был.

– Неужто Зингершульцо?! – рассмеялся кузнец, не скрывая недоверия и сарказма.

– Отнюдь, – покачал головою Грабл. – Еще мой прапрадед имя родовое до «Зингер» сократил. В мире людей мало места для гномов, а длинные имена махаканцев всегда раздражали слух серого человеческого большинства, неспособного запомнить слово, в котором более семи букв! Так что моего предка в каком-то смысле можно считать жалким приспособленцем и низким предателем гномьих традиций… – усмехнулся моррон, – однако лично я чту в нем мудреца! Зингеру куда проще живется, чем Зингершульцо, тем более в Геркании и Филании, где много созвучных имен.

– Ладно, Зингер так Зингер. Любым именем называйся, только Ордиби не смей! – предостерег кузнец, не то чтобы удовлетворенный ответами, а просто теперь, на уже немного остывшую голову считавший, что задал гостю слишком много абсолютно не относящихся к делу вопросов. – Не скрою, задел ты меня за живое! И слитки получить хочу, и листочек тот читнуть не прочь. Но что ты взамен от меня хочешь? Стар я уже, не верю в подарки судьбы! Раз высока награда, велика и опасность!

– Вот в этом ты прав, – кивнул Грабл, подойдя к кузнецу ближе и понизив голос до вкрадчивого шепота: – Мне от тя три вещи надобны! Оружие, самое лучшее, что у тя щас есть; доспехи, самые надежные, что в Гендвике найдутся; и с полдюжины крепких парней мне в подручные на парочку деньков. Таких подбери, чтоб сильны были, выносливы, в ратном деле сурьезно разбирались, а главное, чтоб не вздумали моим приказам перечить да глупые вопросы не к месту задавать!

– Убийство, чую, замыслил! – прищурив глаза, так же тихо прошептал Мульфир. – Да не просто убийство, а проводы на Небеса, видать, очень знатного и могущественного человечка, раз умелые да верные подручные понадобились. Неужто старичка графа нашего упокоить задумал?

– Нет, не его, – успокоил Грабл, – супротив славного графа Дюара ничего не имею! Но рыцарскую кровь чуток пролить потребность возникла, отпираться не стану! Да ты не боись, для вельмож все мужики на одно дицо! К тому же если даже что не так пойдет, то на лесорубов никто не подумает, а разбойничьего отребья полно по лесу шатается…

– Так чего ж ты ко мне заявился, а не к Кривому за отрядом пошел?! С грабителями куда проще сговориться-то!

– Проще-то оно проще… – протяжно шмыгнув носом, а затем не постеснявшись вытереть его рукавом, Грабл панибратски уселся на кровать рядышком с кузнецом, – да только вояки из них, как из козьего кругляша гвоздь! Не выстоять им в бою с рыцарями да с воинами ихними. К тому ж разбойнички – люд ненадежный, в любой миг то ли разбегутся, то ли в спину ударят, а мне такие сурпризы задаром не нужны! Ну как, Мульфир, подсобишь родственничку али нет?

– Значитца, так поступим, – выдохнул Ордиби после недолгого раздумья. – Щас ко мне в кузню пойдем да в подвальчик опосля заглянем. Оружие доброе сам выберешь, а вот с бронею тяжко. Мало чего осталось со старых времен, да и росточком ты мал, но под стать твою низкую кой-чо подладить смогу… За железяки я с тя ничего не возьму, кроме того, что уже получил, – кивнул Мульфир на дорогой его сердцу слиток, который до сих пор бережно держал в руках. – Что же касаемо до народца в подмогу, тут обмозговать надоть, сразу ответа не жди! До ворот я тебя сам доведу, так что ребята не тронут. Потом на север через чащу ступай. Как выйдешь из леса, увидишь озеро, вот возле него подмогу и жди. Но если до полудня никто не придет, значится, не по нраву твое предложеньице пришлось… в одиночку выкручиваться будешь. В Гендвик возвращаться не советую! Коль один раз подфартило, то не след…

– Знаю, и на том спасибо, – перебил кузнеца Грабл, вставая с кровати. – Одевайся, да в кузню пошли! До полудня времечка мало осталось, а мне еще выспаться надоть. Большие дела сурьезного отдыха требуют.

Глава 10

Алтарь победы

Есть люди, которые никогда не обманывают, и Мартин Гентар, бесспорно, из их числа. Однако порой обстоятельства складываются так неудачно, что ожидать выполнения обещания приходится слишком долго. Ни через час, ни через два, ни через три Дарк так и не получил рыцарских доспехов, без которых его усилия на заднем дворе хоть и казались достойным воина времяпрепровождением, но полноценной подготовкой к турниру назвать было нельзя.

Двор мелингдормского убежища морронов был идеальным местом для проведения воинских тренировок и скорее уж походил на задворки казармы, нежели на местность вокруг городского жилища. Высокий, почти в два человеческих роста забор служил надежной защитой от глаз любопытных соседей, а более безопасного места для хранения оружия, щитов и прочего необходимого для тренировок инвентаря, чем примыкавший одной стеною к конюшне, а другой к псарне сарай, трудно придумать. Животные – лучшие стражи, их нельзя подкупить, да и обмануть почти невозможно. Редкий вор может похвастаться, что обчистил дом, охраняемый сворой громадных лохматых собак, каждая из которых раза в полтора крупнее волка и смотрит на любого чужака как на добавку к рациону. Еще ни одному оборотню не удалось незаметно прокрасться мимо конюшни с полудюжиной лошадок да жеребцов.

Когда Аламез вышел из дома, то застал последние приготовления, благодаря которым двор окончательно превратился в тренировочную площадку. Двое слуг уже утрамбовывали ногами землю под только что вкопанными манекенами, еще один держал под уздцы оседланного гнедого коня, а Октар вместе с мальчуганом лет десяти раскладывал на столе богатый арсенал затупленного, турнирного оружия.

Пока не имея возможности приучить свое тело к тяжести стальных пластин, а глаза к узости обзора сквозь прорези забрала турнирного шлема, Аламез решил не тратить времени даром и поупражняться в бою с мечом, вспомнить изощренные комбинации нападения, многие из которых он, к сожалению, подзабыл. Когда годами приходится сражаться с неумелыми, владеющими лишь азами ратного дела противниками, многое уходит; а то, что остается, хоть и оттачивается до автоматизма, но бесполезно в схватке с сильными бойцами. Дарк не обольщался; те, с кем ему вскоре предстояло скрестить тупые турнирные мечи, годы проводили в тренировках; владели мечом, копьем да щитом, как полноценным продолжением рук; а тяжелые стальные доспехи носили так же легко, как собственную кожу. В бою против мелингдормских рыцарей у подзабывшего былые навыки моррона практически не было шансов, но заклейменная святыми отцами грехом гордыня и неистребимый воинский дух не позволяли Аламезу опустить руки. Он хотел сделать все для победы; выложиться, лупцуя оружием манекен, до полного изнеможения, чтобы потом, когда легкомысленная затея некроманта с треском, а точнее, под свист наблюдавшей за этим смехотворным позорищем толпы провалится, ему не пришлось бы себя ни в чем упрекнуть. В отличие от Мартина, имевшего очень подробные сведения о герканских обычаях и законах, но весьма расплывчатое представление о турнирах и поединках, Дарк не рассчитывал на победу даже над одним рыцарем, но проиграть ему хотелось достойно.

К сожалению, наши желания далеко не всегда идут в ногу с возможностями, а уж если безжалостная госпожа Неудача простерла над вами свою черную длань, то милости Небес можно не ждать. Единственное, на что еще остается рассчитывать, так только на то, что ручка коварного божества рано или поздно устанет, и если вы переживете все неприятности и невзгоды, то когда-нибудь да выберетесь из тени проклятья. Судьба как будто испытывала Аламеза, посылая ему один за другим мелкие, но очень неприятные сюрпризы, каждый из которых приводил к пустой трате драгоценного времени. Моррон же сохранял спокойствие и стоически переносил невзгоды, уповая на завтрашний день, который он мог полностью посвятить подготовке.

Тренировка началась совсем не так, как Дарк рассчитывал. Вместо того чтобы выдать моррону оружие, а самому поспешить в кузню да побыстрее принести доспехи, основательно подошедший к делу Октар заставил Аламеза раздеться по пояс, после чего тщательно измерил его руки и плечи. Судя по брани, обильно слетавшей с уст хмурого оружейника, а заодно и конюха, подгонка оружия обещала быть долгой и более утомительной, чем сами упражнения с ним. Так и случилось; жестокосердный Октар заставил Дарка перепробовать на манекене почти все из разложенных на столе мечей, секир, топоров и дубин. Деревянный болван оказался крепким и выдержал полчаса непрерывных атак, а вот будущий рыцарь с непривычки подустал, да к тому же вывихнул левую кисть при неудачном ударе с финтом (двуручный меч никогда не был любимым оружием Дарка). Затем произошло то, чего Аламез никак не ожидал. По приказу недовольно ворчавшего хозяина дома слуги сгребли со стола почти все оружие и потащили его со двора. Покинул Аламеза и Октар, лишь бросив на прощание: «Мы в кузню, скор бум, на лошадке пока поезди!»

«Поездить» бы Дарк мог, да вот беда, вскоре ему предстояло вовсе не ездить и даже не скакать, а быстро мчаться на противника, метясь тяжелым длинным копьем в узкую щель его забрала иль иное уязвимое место на закованном в доспехи теле. У моррона имелось копье, в его распоряжении был добрый конь и манекен, но вот только совсем не было времени, чтобы вспомнить то, чем он в последний раз занимался несколько столетий назад.

В течение долгих трех часов Дарк не слезал с коня, с завидным упорством и болью в мышцах повторяя одно и то же незамысловатое действо: разбег, удар копьем, отъезд на исходную позицию. К середине последнего часа истязаний себя и бедного животного под седлом всадник наконец-то научился попадать острием копья в центр небольшого щита, прикрепленного к руке крутящегося манекена. Успех был налицо, и моррон отважился усложнить испытания, для чего заставил единственного оставшегося при нем мальчишку-слугу развесить по деревьям стальные кольца. Пока десятилетний сорванец обшаривал заваленные всяким хламом углы сарая в поисках веревок, которые никто почему-то не додумался заблаговременно приготовить, Аламез решил сделать парочку кругов верхом по двору. Вот тут-то как раз и произошло досадное недоразумение, положившее конец его конным занятиям. Дарк так и не понял, что же именно случилось, но только конь рухнул под ним на полном скаку. Возможно, жеребец запнулся о торчавший из земли корешок, а быть может, он наступил на крысу или крота. К счастью, конь не переломал ног при падении, но вот подковы на его передних копытах сбились так, что до посещения кузни о езде верхом можно было смело забыть.

Сам моррон отделался легкими ушибами и парочкой ссадин на руках, но смог продолжить упражнения в пешем строю, благо, что в его распоряжении кое-какое оружие да осталось. Вооружившись старенькой булавой с обшитым несколькими слоями толстой кожи набалдашником и небольшим каплевидным щитом, Аламез еще пару часов посвятил беспощадному избиению манекена и прекратил занятия, лишь когда на дворе стало темнеть.

Солнце клонилось к закату. Дневное светило уже скрылось за высоким забором, и вскоре Мелингдорм и его окрестности должны были погрузиться в зловещую темноту ночи. Почему-то Октар с подручными до сих пор не вернулись из кузни, да и отославшая Дарка во двор компания заговорщиков так ни разу не показывалась, чтобы посмотреть, как идут дела у претендента на рыцарские шпоры. Эти странные обстоятельства не то чтобы насторожили Аламеза, но вызвали у него некое непонимание и недоумение. Отбросив опостылевший щит и наконец-то распрощавшись с натершей ладонь булавой, Дарк направился в дом.

Осмотр комнат и подсобных помещений привел к неутешительному результату: Аламез обнаружил лишь спящую в одной из спален Милену да толстую кухарку, бойко управлявшуюся с половниками, черпаками и ножами на кухне. Впервые за последние годы Дарк почувствовал себя брошенным, забытым и обманутым, и это, наверное, ввергло бы его в ярость, если бы не внезапно разыгравшийся аппетит, мгновенно заглушивший и сведший на нет все душевные переживания. Не посчитав нужным ни представиться, ни спросить разрешения у взиравшей на него с удивлением хозяйки, моррон срезал ножом уже хорошенько прожарившийся кусок с нанизанного на вертел поросенка и молча покинул обитель дурманящих ароматов.

Хоть кусок мяса был довольно большим, но он скрылся в недрах оголодавшего желудка еще до того, как Дарк дошел до стола с оскудевшим арсеналом оружия. Разбудив мальчугана, устроившегося на боковую прямо посреди нагромождения щитов, мечей да булав, Аламез послал его за едой, а заодно и приказал принести факел. Сам моррон решил пока понежить бока на конюшне. Там, определенно, должно быть мягкое сено, а запах, исходивший из-под конских хвостов, его ничуть не смущал.

Вот только дойти до заветной двери манящего лежбища Дарку было не суждено. Не успел он сделать и пары шагов, как со стороны запертой псарни прозвучал сигнал об опасности. Дружный вой пятерых здоровенных псов, весьма напоминавший жалобное поскуливание забитых сапогами щенков, не мог не встревожить моррона. Странно только, что из конюшни не донеслось тревожного конского ржания. Видимо, запах приближавшегося чужака не вызвал у парнокопытных друзей человека ни страха, ни отторжения. Лошади всегда беснуются, когда к их дверям приближается нежить; они чуют источаемый гниющими телами запах смерти. Кони всегда ржут и неистово бьют копытами, если рядом со стойлами бродит волк, оборотень иль иной хищник. Поскольку кобылки хранили спокойствие и не думали предупреждать хозяев об опасности ржанием, вывод напрашивался сам собой: незваный гость, пожаловавший на двор морронов на закате, пахнул человеком. Впрочем, это совсем не означало, что злоумышленник человеком являлся, ведь тела вампиров после обращения источают почти такие же ароматы, как и при дневной жизни. От них не тянет могилой, да и не разит хищником – пожирателем плоти, поэтому лошади чувствуют себя в безопасности и позволяют кровососам не только находиться рядом, но даже ездить на себе. Собак же «детям ночи» обмануть не удается, хвостатые друзья человека более разборчивы в людских запахах и распознают в кровососах опасных зверей, противников, с которыми им не совладать. Именно по этой причине из псарни слышался жалобный вой, а не вызывающий на схватку лай. Неусыпные стражи покоя хозяев почуяли, что на двор пожаловал вампир.

Чтобы прийти к подобному выводу, обычному человеку потребовалось бы около часа, который, кстати, ему враг и не дал бы. Дарк же понял, с кем ему предстоит иметь дело, еще до того, как хлопнул ладонью по голове, притворяясь, что корит себя за забывчивость, и, резко развернувшись на каблуках, пошел обратно к столу. На ходу краем глаза Аламез увидел, как на заборе промелькнула тень. Безумный вампир, осмелившийся пожаловать в обитель морронов, легко перепрыгнул через высокую преграду и тут же скрылся в кустах, где притаился, по всей вероятности, ожидая удачного момента для внезапного нападения. Вампиры распознают и находят морронов по запаху, в этом одно из их преимуществ; однако кровососы зачастую не столь хитры, как воины Одиннадцатого Легиона, и в этом кроется их беда.

Подойдя к столу, Дарк сделал вид, что подбирает оружие, готовясь к завтрашнему дню. Насвистывая себе под нос какую-то песенку, Аламез нарочито медленно надел на левую руку крепкий стальной щит и картинно стал подтягивать крепежные ремешки, как будто подгоняя их поудобней, а заодно и проверяя на прочность. На самом деле моррон внимательно следил за врагом, засевшим в зарослях кустов, пока притаившемся и не проявлявшем активности. Он знал, что столкновение неизбежно, и пытался просчитать оптимальную тактику в предстоящем поединке; в настоящем… на смерть, а отнюдь не в состязательном, при котором одежды и доспехи бойцов лишь изредка обагряются кровью. На помощь собак Дарк не рассчитывал, они были чересчур напуганы и даже если бы бросились всей сворой на врага, то вампир расправился бы с ними менее чем за минуту. Верных стражей двора моррон пожалел, поэтому и решил не открывать двери псарни. Октар с подручными застрял на кузне; Мартин с Марком куда-то ушли; а спящей рыжеволосой красавице и так недавно столь сильно досталось, что вряд ли она была бы полезна в бою. Моррону оставалось рассчитывать лишь на собственные силы, несмотря на то что у него под рукой даже оружия толкового не было. Турнирной секирой не разрубить и гнилой доски, не то что живой плоти, а обмотанной кожей булавой не раздробить череп кровососа. От остального барахла, валявшегося на столе, тоже было мало толку, но все же он был, а раз толк имелся, его следовало дельно использовать, чем моррон и занялся.

Возможно, вампир пришел вовсе не за его головою, а за жизнью Милены, Марка или Мартина. Возможно, в помыслы кровососа вообще не входило никого убивать, а цель его тайного проникновения состояла лишь в презренном воровстве или наблюдении за двором. Дарк этого не знал и не желал взвешивать возможности. Он был морроном, и как говаривал его дружок по славным, прежним временам Анри Фламмер: «… для моррона убить вампира так же естественно, как для любого человека помочиться в кусты или завалить дуреху на сеновале…»

Примерка щита прервалась неожиданно. Дарк быстро схватил секиру со стола и, сильным броском отправив ее в кусты, тут же взял в руку вроде бы бесполезную с первого взгляда, обшитую кожей булаву. Метательный снаряд исполнил грозную песнь в полете, но вреда затаившемуся кровососу, конечно же, не причинил, впрочем, на это моррон и не рассчитывал. Аламез лишь хотел обозначить свое намерение вступить с незваным гостем в схватку, поэтому, уподобившись благородному рыцарю, бросающему в лицо врага перчатку, запустил в кусты тупое оружие.

Секира не успела пролететь и половину пути, как враг выскочил из зарослей и, с лязгом выхватив мечи, застыл в угрожающей позе. К счастью, он избавил моррона от необходимости слушать омерзительное шипение озлобленного кота, которое при подобных обстоятельствах обычно имеют дурную привычку издавать кровососы. Внешне злодей весьма подходил под описание убийцы Фанория, но только до того, как изуродовали лицо и покалечили обе руки. На нем были точно такие же костюм и маска, да и мечи, слегка подрагивающие в согнутых руках, напомнили Дарку орудие убийства его собрата. Моррону даже показалось, что он видит маленькие капельки загустевшей крови полуэльфа на грозно нацеленных сейчас ему в голову и грудь клинках. Но это был лишь обман немного разыгравшегося воображения.

Дистанция между противниками была всего в дюжину шагов. Вампир мог быстро сократить ее одним прыжком, но почему-то не делал этого, как будто предлагая своим бездействием моррону выбор: либо начать схватку первым, либо пуститься в занудную болтовню, иногда именуемую переговорами. Поскольку посольским хитростям Аламез был не обучен, да и без толку чесать языком не любил, предпочитая пустым словам лязг клинков с хрустом костей, он решил воспользоваться молчаливым предложением кровососа и взял инициативу в свои руки, точнее, в ноги. Не умея далеко прыгать, да еще с места, без разбега, Дарк прикрылся щитом и осторожно пошел на врага, внимательно следя за выставленными вперед клинками противника. Аламез был новичком лишь в турнирных баталиях, а в смертельных поединках моррону не раз доводилось участвовать, поэтому он знал, что кидаться со всех ног на врага никогда не стоит: такой нападающий лишь сам подставляется под удар.

– Остановись! Давай уладим все миром! – неожиданно опустив оружие, заявил вампир, а затем еще больше поразил моррона, назвав его по имени: – Дарк, послушай, я не хочу тебя убивать… не стой на моем пути! Просто выдай мне своего дружка, да и дело с концом! Ты же сам бывший солдат, ты же знаешь, что такое приказ. Я не могу ослушаться воли моей госпожи. Позволь мне забрать паренька и уйти!.. Обещаю, я никого больше не трону!

Самоуверенность убийцы поразила Аламеза даже больше, чем его осведомленность. Бывший капитан имперской гвардии остановился, но бдительность не потерял. Несмотря на мирные заверения вампира, подтвержденные убранными в ножны мечами, Дарк не сводил взгляда со сделавшего пару малых шажков вперед противника. «Откуда меня знаешь?» – хотел задать моррон вопрос, но не успел, вампир его опередил, просто сдернув с лица маску.

– Тальберт… Тальберт Арканс?! – само собой слетело с губ Аламеза, несмотря на свежие шрамы по всему лицу, узнавшего в убийце своего альмирского знакомого. – Ты-то здесь как?! Что те в Шеварии не сиделось?!

– В сторону! Я заберу сопляка и уйду, мне больше ничего не нужно! – вместо ответа бывший полковник выставил требование, весьма напоминавшее по тону ультиматум. – Почему вы, морроны, считаете нас коварными лживыми тварями?! Да, я вампир, но, как и ты, раньше был офицером; как и ты, я знаю, что такое долг и честь! Слова воина, слова офицера тебе ведь достаточно?! Ты ведь не забыл ему цену?!

– Убирайся, Арканс! – скупо ответил Дарк. – Марка ты не получишь, он под моей защитой!

– Дрожу от страха! – рассмеялся Тальберт, сокращая дистанцию, что, впрочем, не осталось незамеченным морроном. – Рассуди здраво! Взвесь свои шансы на успех! С другим вампиром ты мог бы справиться, но не со мной. За мной такой же опыт боев, как за тобой, если не более… Я двигаюсь куда быстрее, да и оружия у тебя практически нет, только эта игрушка, – не скрывая презрительной ухмылки, Арканс кивнул на булаву, которую моррон крепко сжимал в правой руке. – Уж не ею ли ты собираешься меня остановить?!

– Нет, не ею… – отрицательно мотнул головой Аламез, а затем добавил, кивнув на щит: – …Вот им!

В следующий миг вампир напал. Он прыгнул вперед, молниеносно выхватив из ножен мечи и с выпадом нанеся одновременно два колющих удара в грудь моррона. Однако на этот раз не блещущее разнообразием начало схватки не увенчалось успехом. С шагом назад и вправо, Дарк развернулся к противнику боком и сильным, быстрым ударом булавы из-под низа отразил смертоносную атаку. Тальберт крепко сжимал мечи в руках, так что выбить их не удалось, но зато оба клинка сдвинулись в сторону, а лицо вампира осталось открытым и практически беззащитным.

Нижняя кромка стального щита с треском и хрустом врезалась в скулу нападавшего. Не смогла разрезать ее, поскольку не была заострена, однако челюстную кость кровососу сломала и лишила его пары зубов. Неожиданно даже для самого Дарка, удар щитом получился таким мощным, что он сбил с ног застигнутого врасплох вампира и отбросил его на пару шагов назад. Видимо, бывший полковник наемников позабыл, что щитом можно не только защищаться, но и бить. За плохую память он и поплатился…

Не дав поваленному на землю противнику опомниться, Аламез подскочил к нему и снова нанес удар щитом, предусмотрительно сделав вначале обманное движение рукой, сжимавшей булаву. Подумав, что моррон хочет его оглушить, Арканс прикрыл лицо руками, ведь именно к нему и летела хоть и обшитая кожей, но все же увесистая, больно бьющая и способная оглушить булава. Свою ошибку Тальберт понял уже в следующий миг, когда его солнечное сплетение пронзила острая боль, причиненная все тем же нижним краем щита, и послышался хруст парочки сломанных ребер.

Третий удар стального щита должен был стать для поверженного на землю вампира последним, но явно покровительствующая всяким коварным тварям вроде вампиров Судьба распорядилась иначе. Внезапно возникшее движение за спиной, заставило Дарка обернуться и закрыться щитом. Сделал он это отнюдь не напрасно, поскольку уже в следующий миг ровная стальная поверхность содрогнулась и даже слегка прогнулась под мощнейшим ударом двуручного меча.

К сожалению, Дарк недолго прожил в Альмире, а то бы знал, что раз довелось повстречать господина Арканса, значит, где-то поблизости обязательно бродит Каталина Форквут. Едва успев отразить второй, столь же мощный, как и первый, рубящий удар справа, Аламез узрел перекошенное от злости лицо неизвестно откуда появившейся во дворе красавицы. Блеск в ее налившихся кровью глазах и плотно сжатые губы вампирши красноречивей всяких слов свидетельствовали о серьезности намерения бывшей «королевы филанийской ночи» без всяких разговоров и объяснений превратить бывшего союзника в отбивную и одновременно в нарезку. Дамочка была неимоверно быстра и сильна. Каким-то чудом Дарку удалось отразить целую серию из пяти ударов, а затем случилась беда: тонкие кожаные ремешки не выдержали напряжения, полопались, и спасительный, изрядно погнутый щит покинул руку моррона.

У Дарка осталась лишь турнирная булава, оружие в этой схватке бесполезное, как для нападения, так и защиты: ее обтянутым кожей набалдашником не нанести сокрушительного удара, а на деревянную рукоять не принять остро заточенный клинок двуручного меча. Впрочем, на кое-что булава все же сгодилась. Улучив момент между следующими одна за другой атаками Форквут, от которых теперь приходилось только увертываться да отпрыгивать, Дарк метнул булаву в голову поднимавшегося на ноги Арканса. Бросок вышел довольно точным, и хоть в лоб (куда метил Дарк) булава не попала, но зато снова поверженная наземь мишень лишилась еще парочки белоснежных зубов.

Именно этот момент и стал переломным в сражении, которое Дарк считал безвозвратно проигранным. Одному ему не удастся противостоять грозному боевому тандему Лорда-Вампира с двуручным мечом в руках и хоть изрядно потрепанного, но быстро приходящего в себя Тальберта. Бой продлился бы еще несколько минут, а затем закончился бы полным поражением, если бы к моррону вовремя не подоспела помощь, причем от того, с чьей стороны Дарк ее никак не ожидал.

Увертываясь от удара меча, Аламез всего на миг выпустил из поля зрения Форквут. Он ничего не увидел и даже ничего не услышал, но когда снова выпрямился и приготовился к очередному маневру, его глазам предстала поразительная, нарушающая все рамки реальности картина. Держа в одной руке меч, Каталина неподвижно застыла, неестественно изогнув стройное тело назад. Из широко открытого рта красавицы лился стон боли, а по белоснежным волосам текла тонкая струйка черной, вампирской крови.

– Тальб, достань гаденыша! Сдери шкуру… заставь сожрать! – скрежеща зубами от злости, простонала Форквут, пытаясь свободной рукой что-то вырвать из собственного затылка.

Так часто в жизни бывает: то, что в данный момент непонятно, уже в следующий миг становится ясным, как день, что одних злит, вселяет в сердца других восхищение. С третьей попытки Форквут все же удалось избавиться от причинявшего боль инородного предмета в голове. Им оказался небольшой камень, каким-то странным образом угодивший в затылок вампирше и обладавший достаточной силой, чтобы пробить крепкий череп. В первые мгновения Дарк не мог понять, откуда прилетел спасительный для него снаряд, но когда прыжком вскочивший Арканс со всех ног куда-то помчался, вместо того чтобы напасть на него со спины, а с крыши дома донесся пронзительный детский крик, моррон разобрался, что к чему.

– Тетя Милена! Тетя Милена, спасите! – визжал что есть мочи засевший на крыше дома десятилетний сорванец, а его крохотная, детская ручка уверенными движениями раскручивала заряженную для следующего броска пращу. – Тетя Милена, хватит дрыхнуть! Вампирюги атакую-ю-ют!!!

За считаные секунды Тальберт достиг дома и уже приготовился к прыжку, который должен был вознести его на крышу, но тут свершилось чудо – спящая красавица проснулась и появилась на месте схватки в самый подходящий момент. Окно дома распахнулось, да так резко, что стекла с дребезгом вылетели из рам, и навстречу бегущему вампиру с яростным криком вылетела Милена. Вооружена воительница была ее излюбленным оружием – кинжалами, и она незамедлительно пустила их в ход, нанося немного опешившему вампиру быстрые косые удары, от которых тот, несмотря на всю его реакцию, едва успевал увертываться. Однако Дарка поразило совсем другое, а именно то, что, кроме окровавленных бинтов на голове да стоптанных сапог на высоких, стройных ножках, на девице совершенно ничего не было.

Аламезу повезло, он увидел зрелище, ради которого многие мужчины отдали бы если не полжизни, то хотя бы пару годков. Аппетитные, упругие женские формы быстро двигались, трясясь и плавно изгибаясь в чарующей мужской взгляд смертельной пляске с кинжалами. Даже зрелый мужчина, не раз и не два видавший в жизни обнаженных красавиц, не смог бы устоять и, позабыв о том, что происходит вокруг, замер бы, как завороженный. Неспособный отвести глаз от демонстрирующей виртуозность движений и возможности своих форм соратницы, Дарк застыл всего на пару секунд, за что тут же и поплатился. Воспользовавшись замешательством врага, поборовшая боль в затылке Форквут тут же атаковала, собираясь разрубить моррона пополам через левую ключицу.

Лишь в самый последний момент, всего за миг до того, как острая сталь коснулась его одежд, Дарк заметил опасность. «Вот и всё» – пронеслось в голове Аламеза, но, к счастью, натренированное годами боев тело оказалось умнее сластолюбивого растяпы хозяина. Ноги моррона сами собой подкосились, и он упал на спину, вместо того чтобы попытаться отпрыгнуть вбок. Такой необычный отходной маневр Каталина не смогла предугадать, а поэтому и не успела изменить направление движения тяжелого клинка. С леденящим сердце жужжанием острое лезвие пронеслось над головой Аламеза, не причинив ему вреда, но, заставив всерьез призадуматься над тем, что все же дороже: диковинное зрелище или собственная голова?

Довольно удачно упав и даже не ударившись о землю затылком, Дарк тут же вскочил, и поскольку ни булавы, ни щита в его руках уже не было, сделал единственное, что еще мог сделать. Рискуя быть разрезанным пополам, если хоть на долю секунды промедлит, моррон кинулся на готовящегося к новому удару врага, сбил Каталину с ног и, придавив к земле массой своего тела, заключил красавицу вампиршу в крепкие мужские объятия. Так уж получилось, что нос моррона уперся в мягкую грудь вампирши. Несмотря на грозное, яростное шипение, раздающееся буквально над ухом, а также на тщетные попытки Форквут разорвать одежду у него на спине острыми когтями, Аламезу нравилось положение, в которое он угодил. Хоть кожа Каталины была холодна, а движения ее сильного, но в то же время мягкого и упругого тела никак нельзя было назвать ласками, у моррона внезапно взыграло мужское начало, и самое стыдное, что это пикантное обстоятельство не осталось незамеченным могущественным Лордом-Вампиром, а заодно уж и красивой женщиной.

– Ах ты, похабник! Скотина похотливая! – истерично завизжала госпожа Форквут, ощутив некое напряжение мышц в неподобающем при данных обстоятельствах месте. – Ишь, чего удумал!.. Мало того, что всю грудь мне обслюнявил, еще тереться об меня будешь!

Последнее обвинение было явно голословным, Дарк знал границы приличий, и у него даже в мыслях не было уподобляться собачке, крепко обхватывающей ногу хозяина или хозяйки. Однако, если женщина возмущена и возбуждена, с ней бессмысленно спорить и уж тем более нелепо оправдываться. Аламез лишь крепче сжал руки, надеясь, что это заставит продолжавшую орошать его голову плевками и проклятьями Форквут замолчать. Так и случилось, правда, ярость задыхающейся дамы нашла выход в ином. Каталина еще сильнее вцепилась в спину моррона и наконец-то добилась своего: кожаное одеяние жалобно затрещало, и спина Дарка вдруг ощутила остроту вампирских когтей, оставлявших на ней кровавые бороздки. Охватившая все тело боль подействовала на моррона вполне естественно. Как любой нормальный человек, он пришел в бешенство и попытался со всей силы ударить лбом противницу в подбородок. Как будто ожидавшая подобного поступка Каталина ловко увернулась и еще глубже запустила когти в мышцы вражеской спины.

Лапки вампирши в буквальном смысле раздирали моррона на части. Рычащий от злости и боли Дарк вдруг осознал, что вот-вот потеряет сознание, и решился на то, что при иных обстоятельствах ни за что бы не совершил. Зубы Аламеза зловеще клацнули и тут же впились в пышную, призывно колышущуюся грудь. Все тело вампирши резко напряглось, мышцы судорожно сократились, и Каталина испустила стон, притом не ясно, от боли или от охватившего ее наслаждения. Разобраться в особенностях нервной системы «детей ночи» и их любовных пристрастиях моррон не успел. Хоть когти вампирши разжались и уже не терзали его спину, воспользоваться плодами победы, добив поверженного противника, Дарк не смог. Что-то тяжелое, твердое, жгучее внезапно обрушилось на его затылок, причинив новую боль. Глаза Аламеза чуть не отправились в полет, покинув глазницы, а зубы (хоть он того совсем не хотел) еще глубже впились в трепещущую плоть. Кусок мяса моррон из тела вампирши, конечно, не вырвал, но зато языком, ртом и губами отчетливо ощутил солоноватый привкус вражеской крови.

Едва Дарк разжал челюсти, как какая-то неведомая сила, вероломно подкравшаяся со спины, подняла его воздух и отшвырнула. Через мгновение Аламез уже понял, что летит, а еще через миг ужаснулся, поскольку увидел куда. Приземление было жестким. Дубовые доски стола, на котором лежало турнирное оружие и щиты, оказались довольно прочными и выдержали вес живого снаряда, а вот ребра моррона хрустнули. Правда, все обошлось, кости лишь потрескались, но не сломались. Если хотя бы один из обломков вошел в легкое, то об участии в турнире не могло бы быть и речи – увечье приковало бы Аламеза к постели, по крайней мере, на несколько дней.

Встать на ноги моррон не смог, ему хватило сил, лишь чтобы перевернуться на спину и увидеть, что происходит на дворе. Картина, представшая его глазам, Дарка не воодушевила, несмотря на всю ее красочность и живописность. Взявшись за руки, как настоящий жених с невестой, парочка изрядно потрепанных в схватке вампиров ретировалась с поля сражения через колышущийся в воздухе портал багрового цвета. Возле распахнутого настежь окна, лишенного к тому же стекол, стояла обнаженная Милена, взирая на Аламеза мертвыми глазами. Один из мечей Арканса пронзил ее прекрасную грудь и пригвоздил к стене, сделав неким подобием памятника самой себе. Храбрый мальчонка громко кричал, подпрыгивая на крыше, и судорожно пытался зарядить пращу, чтобы отправить вслед поспешно отступавшим кровососам последний снаряд. На заднем фоне как будто ожившей картины «Побоище на закате» виднелся идущий на подмогу к морронам отряд, к сожалению, опаздывающий, чтобы свершить возмездие. Впереди бежал Мартин, забавно тряся козлиной бородкой и крепко сжимая в руках какие-то склянки. За ним неслись Октар с боевым топором наперевес и все трое его подручных с мечами в руках.

Дарк не сомневался: если бы они успели, то непременно смогли бы отомстить за смерть Милены, но вампиры не дали им шанса себя поймать и убить. Багровое сияние мгновенно поглотило злодеев, а затем и само бесследно исчезло. Похоже, Гентар не ожидал, что портал так быстро возникнет и так же быстро исчезнет, а иначе бы бросил склянку с зельем раньше, полагаясь на удачу, а не пытаясь сократить расстояние настолько, чтобы попасть во врагов наверняка. Стеклянный сосуд со смертоносным зельем описал в воздухе дугу и окончил свой полет, разбившись о доски забора. Вслед за звуком удара последовало шипение – неизвестная Дарку жидкость проедала древесину насквозь и жадно пожирала листву растущего возле ограды куста.

* * *

Солнце уже почти село и лишь слегка выглядывало из-за горизонта, когда возвращавшегося из Мелингдорма крестьянина настигла жуткая смерть. Медленно едущая проселочной дорогой телега вдруг вспыхнула, подобно огромному факелу, а уже в следующий миг и ее, и дремлющего на ней хозяина, и остатки непроданного в городе груза разметала по округе какая-то неведомая сила, явно не божественного происхождения. Не успели последние горящие куски плоти, ткани и древесины коснуться земли и поджечь поле, как на месте взрыва возникло багровое свечение, из которого не вышли, а вывались две фигуры в разорванных, дымящихся платьях.

Идущая через поле дорога была безлюдна, и единственным свидетелем произошедшего могла бы стать лишь лошадь, которую, по счастливому стечению обстоятельств, пощадили и адский огонь, и последующее сотрясение воздушных масс. Однако перепуганному насмерть животному было не до того, чтобы топтаться на месте и своими большими, мудрыми глазищами наблюдать, как догорают остатки телеги и разорванный на куски возница. Едва почуяв жар за спиной, старенький тяжеловоз сорвался с места и понесся, подобно ретивому скакуну. Огонь, вцепившийся в его хвост, подгонял бедолагу получше любой плетки. Безумный бег напуганного животного окончился лишь через треть мили, на околице родной деревни.

– Что за шуточки?! Почему сюда?! Почему не к барону?! – прокашлял поднимающийся из дорожной пыли Арканс, отплевываясь и даже не пытаясь отчистить от грязи дымящийся костюм. – Мы едва не зажарились! Что за?!

– Поноешь потом! – ответила на все вопросы сразу Каталина, затравленно озиравшаяся по сторонам и явно недовольная тем, что предстало ее глазам. – Давай живей к лесу! Поле горит, через пару минут сюда вся деревня сбежится!

Хоть тон и слова подруги пришлись Аркансу не по душе, но спорить он не стал. Форквут была права, им стоило как можно быстрее покинуть охваченную пожаром округу. Огонь, вызванный неудачным выходом из портала, жадно пожирал сухие колосья и мог в любое мгновение взять их в горящее кольцо, отрезав от спасительной опушки леса. К тому же клубы едкого, черного дыма уже распространились по округе, сведя видимость практически к нулю и неприятно раздражая легкие. Вампиры не могут задохнуться, но они легко могут сгореть. Пламя расправляется с телами «детей ночи» так же легко, как солнечный свет. Кроме того, вынужденных спасаться бегством кровососов не прельщала перспектива вступить в новую схватку, но на этот раз уже не с одним и не с двумя противниками, а с целой деревней разозленных мужиков. Это по их вине горели посевы, а, как известно, нет ничего страшнее разъяренной толпы. Она разорвет на части любого, кого посчитает виновным; против нее не выстоять ни рыцарю, ни парочке вампиров. Охваченным жаждой праведной мести крестьянам лучше не попадаться на глаза, если, конечно, ты не устал от жизни и не желаешь поскорее отправиться на Небеса или, как в данном случае, в Преисподнюю.

Быстро сошедшиеся в оценке степени нависшей над ними угрозы вампиры побежали. Они одновременно рванулись с места, но, когда покинули клубы окутавшего поле пожарища, прихрамывающий на левую ногу Тальберт отстал от Каталины на добрых два десятка шагов. Виной тому была рана, полученная Аркансом недавно в бою и только-только начавшая заживать. Уже после того, как клинок вампира пронзил тело Милены и пригвоздил ее к стене, девица-моррон нанесла своему убийце коварный прощальный удар. Тальберт всего на шаг приблизился, чтобы было удобней выдернуть из тела врага меч, когда его пах и низ брюшины ощутили присутствие острой холодной стали. Опытный воин долго не мог понять, как он умудрился не заметить несущегося к нему кинжала; как пропустил удар, который чуть ли не стоил ему жизни, но в конце концов нашел объяснение своей вопиющей небрежности. Он должен был заметить последнее движение руки умирающей, но не заметил. Вампир отвлекся, поскольку уже поставил точку в бою, преждевременно посчитав его завершенным, и его мысли слишком рано переключились на то, как бы побыстрее прийти на помощь Каталине.

Побег вампиров удался; они успели скрыться в лесу до того, как на месте пожарища появились первые, самые быстрые и трезвые крестьяне. Ловко перепрыгивая через заваленные буреломом овраги и непроходимые заросли кустов, беглецы добрались до небольшой поляны, где и устроили привал. Достигшая первой безопасного места, Каталина сразу повалилась в траву и лежала в ней, тяжело дыша, до тех самых пор, пока из-за деревьев не появился Арканс. У изрядно запыхавшегося, истекающего кровью воина (от быстрого бега медленно заживавшая рана вновь принялась кровоточить) не хватило даже сил, чтобы упасть в мягкую зелень. Он прислонился спиною к дереву и сполз по стволу, приняв, таким образом, сидячее положение. Тальберт был рад, что может хотя бы недолго передохнуть, но уже к тому времени восстановившая силы напарница эгоистично не дала ему отдышаться. Не прошло и половины минуты, как тишина погружающегося в ночь леса была нарушена красивым, но строгим и от этого неприятным женским голосом.

– Что с тобой?! – спросила Форквут, пронзая боевого товарища и возлюбленного суровым взором. – Ты раскис, ты размяк! Ты нас обоих погубишь! Мне нужен напарник, соратник, а не кисейная барышня!

– Что?! – удивился услышанному Арканс, сразу даже и не сообразивший, что упреки подруги адресовались именно ему.

– Ты же знаешь, как шатко наше положение! – продолжила обвинительную речь Каталина, почти переходя на крик. – Шеварийцы приютили нас, обогрели, но отнюдь не по доброте душевной! Они возлагают на нас надежды, они поручили нам два ответственных задания. Провал миссии означает верную смерть, в этом даже не сомневайся! Я не хочу по твоей милости, из-за твоей слабости отправиться в вечные скитания или вообще на тот свет! Мы уже столько торчим в этом чертовом Мелингдорме, а что имеем?! Каков итог?! Мальчишка не пойман, а планы Гентара не сорваны; мои силы истощены, я уже устала латать твое тело!.. Сам видел, мы чуть не сгорели заживо в портале… А знаешь, из-за чего?! Я тебе скажу! Да потому, что у меня уже не хватает сил его поддерживать… Твои вечные неудачи истощили меня! Я уже даже не знаю, кто я теперь, могущественный Лорд-Вампир или убогая знахарка, вынужденная то и дело лечить немощного муженька-старца, который постоянно позволяет себя калечить и упускает добычу! Ты пользуешься моим добрым расположением, но учти, я не буду вечно прощать твои промахи!

– Истерика закончена? – вопросил Арканс спокойно, не повышая голоса, хотя всё у него в груди клокотало и бурлило от несправедливых обвинений. – Надеюсь, теперь мы сможем отбросить эмоции и обратиться к фактам? Хотелось бы услышать, на чем основываются твои упреки!

– Тальб, да как ты не понимаешь! – вновь прокричала Форквут, воздев руки. – Шеварийцам плевать на факты и прочие оправдания! Им нужен результат, а по твоей вине мы не можем одарить их желаемым! Наши жизни висят на волоске, разве ты не понимаешь?!

– Результат?! – саркастично усмехнулся Тальберт, вставая. – Результат будет, как видишь, я все делаю для его достижения… В отличие от тебя, которая только и знает, что отсиживается в уютном подвале особняка и сотворяет порталы! Насколько я помню, ты сегодня впервые поучаствовала в бою… Ах нет, извини, – изрек Арканс, не скрывая откровенной издевки, – ты еще на полянке лесной помогла мне перерезать разбойников, что, в принципе, было не столь уж и необходимо… сам бы управился, но все равно спасибо, что сэкономила мне аж целую минуту драгоценного времени! Знаешь, я не буду говорить о том, что сделала для победы ты! Мы же говорим обо мне, так давай я за свои действия отчитаюсь!

– Ну, что ж, давай отчитывайся! – Форквут уже успокоилась, ее голос звучал холодно и ровно. – Давай поговорим, как Лорд-Вампир со своим вассалом, или как командир с солдатом, если это тебе ближе и приятней…

– Бывший Лорд-Вампир и бывший вассал, – с ехидством уточнил Арканс, а затем принялся перечислять: – Я нашел мальчишку, и это моя заслуга! Я выследил морронов, когда после их маскарадного переодевания, ты потеряла их след!

– Не отрицаю, – кивнула Каталина, – нюх у тебя хорош, да и смекалка кое-какая в башке имеется, правда, она ленива и частенько дремлет, но не будем отвлекаться… Ты говори, говори!

– А что говорить-то? – недоуменно развел руками Арканс. – Разве ты сама не видишь? На моем счету уже смерть двух морронов! Я чуть было не сцапал мальчишку и чуть было…

– А мне плевать, слышишь, плевать на твои «чуть»! – вновь не совладала Форквут с эмоциями и перешла на крик, усиленный активной жестикуляцией. – Хоть дюжину, хоть сотню морронов на тот свет отправь! Это никому не важно и не нужно! Шеварийцы ждут от нас лишь двух вещей! – принялась перечислять Каталина, загибая пальцы прямо перед лицом Арканса. – Мы должны изловить мальчишку и передать его барону, это раз! Мы должны не допустить, чтобы морронятина проникла в ряды герканского рыцарства, это два! Всё, это всё, Арканс, понимаешь, всё!!! Лишь по этим критериям оцениваются наши труды! Всё остальное неважно! Хоть целый мешок морроньих голов в Шеварию привези, все равно собственной не спасешь, коль миссия будет провалена! А что делаешь ты?! И суток не прошло, а мне уже трижды, понимаешь, трижды приходилось вытаскивать тебя из передряг, а затем латать твое искромсанное тело…

– Дважды, – тихо поправил ее Арканс, уставший, да и не видевший смысла дальше оправдываться, все равно его напарницу не переубедить. Она уже твердо решила обвинить соратника в постигших их неудачах. – Ты лечила меня дважды и как-то позабыла, что это именно я оторвал Дарка от твоей груди! Мне даже теперь жалко, что он тебя не загрыз…

– Ах, вот как! – поджав тонкие губки и вызывающе встав буквой «ф», изрекла Каталина, восприняв слова Арканса как личное оскорбление. – Ну что ж, откровенность за откровенность, и мне уже жаль, что потратила на тебя столько времени и сил! Похоже, это расплата, расплата за мою давнишнюю ошибку! Тогда, в альмирском коллекторе, не стоило тебя обращать! Надо было позволить тебе сдохнуть и сгнить среди вонючей слизи и мерзких крыс!

– Не перегибай палку! – попытался успокоить даму Арканс, но сделавшая его вампиром Каталина Форквут была непреклонна. Как говорится: «Раз уж вожжа попала под хвост, кобыла не угомонится!»

– Так вот послушай меня, Тальберт Арканс! Я тебе обещаю, слышишь, обещаю, что, если ты хоть раз еще оплошаешь, я не буду тебя выручать! – поклялась Каталина. – Отныне каждый из нас сам по себе и сам за себя! Ты лишился «мамочки», вытаскивающей тебя из передряг и подтирающей сопельки!

– Хорошо, каждый сам за себя, – кивнул Арканс, как ни странно, не испытывая в момент разрыва отношений даже волнения (а ведь отношения эти продлились не одну сотню лет). – С этого дня, с этой минуты нас объединяет лишь дело. Завершим его и распрощаемся, так что придется тебе, «мамочка», поискать иного мальчика для битья и выслушивания истерик!

– Тальб, опомнись! – произнесла Форквут, видимо еще питая надежду, что Арканс одумается и начнет рассыпаться в мольбах да извинениях.

– Я понял, это конец! – кивнул Арканс, хоть в глубине души немного и жалевший о разрыве, но уже давненько мечтавший получить свободу и наконец-то познать, чего больше привносит в жизнь одиночество: тоски или внутренней гармонии, умиротворенности. – А сейчас давай в путь собираться! Как я понимаю, портал создать тебе не удастся, так что миль пять придется пехом пробираться по лесу. Если я не ошибаюсь, то поместье барона вон в той стороне! – Тальберт указал рукой на север.

– Не ошибаешься, именно в той! – небрежно кивнула Каталина и тут же отвернулась, чтобы Арканс не увидел, как стали мокрыми ее глаза и что ее острые белоснежные зубы до крови закусили нижнюю губу.

Форквут было обидно, что ее верный помощник Тальберт так легко воспринял известие о расставании и даже не пролил ни капельки скупых мужских слез.

* * *

Дарк не любил сюрпризов. Он ненавидел неожиданности хотя бы потому, что они редко бывали приятными и чаще всего приводили к новым испытаниям, лишениям да потерям. В последние минуты перед закатом моррон не предполагал, что трудовые будни вовсе не закончены, что ему придется почти до полуночи примерять рыцарские доспехи, а затем, бренча стальными пластинами, пробежаться дюжину-другую кругов по двору, пока Октар с подручными не завершат подгонку стыков и ремешков. Нанося последний удар по глупо ухмылявшейся физиономии манекена, Аламез не мог и предположить, что вскоре ему предстоит схватка не на жизнь, а на смерть с двумя сильными вампирами, а по ее завершению изувер-кузнец заставит еще с полчаса опробовать подогнанное под его руку оружие. Отдавая последние почести старику Фанорию, Дарк и не догадывался, что не пройдет и суток, как он вновь возьмется за лопату и потащит в подвал еще одно мертвое тело.

Смерть Милены оказала на моррона удручающее воздействие, хоть он воительницы практически и не знал, а вот поведение Гентара в высшей степени разозлило. Морронов должны отправлять в последний путь морроны, как солдаты (если, конечно, есть возможность) стремятся сами предать земле тела товарищей по оружию. Мартин повел себя в крайней степени возмутительно и, как Аламез посчитал, выказал неуважение к их погибшей соратнице. Убедившись, что девушка мертва, а Дарк цел, хоть и не находится в полном здравии, некромант полностью потерял интерес к происходящему. Немного пошептавшись с Октаром – видимо, дав хозяину дома какие-то указания, Гентар величественно удалился со двора. Попытка Дарка с ним поговорить не увенчалась успехом. «Я занят!» – бросил на ходу, словно кость собаке, некромант и, по-девичьи виляя бедрами, прошествовал на кухню, где его поджидал горячий ужин.

Пока Октар жестоко измывался над претендентом на рыцарские шпоры, то гоняя его в латах по двору, то заставляя без устали колотить манекен, слуги подготовили тело умершей к погребению. Одев Милену, они зашили ее в мешок, а затем, то ли отдавая дань вековой традиции хоронить воина с оружием, то ли все же надеясь на воскрешение, засунули внутрь мешка через небольшую дырку парочку окровавленных кинжалов.

Хоронить девушку без его участия Дарк парням запретил. В сердце моррона еще теплился огонек надежды, что Гентар одумается и захочет проводить боевую подругу в последний путь. Однако он ошибся, некромант остался безучастен. «Я занят!» – услышал Аламез все тот же презрительный ответ из-за запертой двери спальни Мартина. Тогда Дарк стерпел и не стал выбивать дверь сапогом, но дал себе обещание, непременно проверить, какими такими неотложными делами утруждает себя некромант вместо того, чтобы присоединиться к похоронной команде. Вскоре этот миг настал, ведь троим здоровым мужчинам не нужно много времени, чтобы вырыть могилу метр на два и, опустив в нее бездыханное тело, засыпать землей.

Вернувшись из подвала, слуги отправились на кухню, откуда уже доносилось призывное скрежетание о тарелки ложек да ножей. Дарк же, хоть и испытывал чувство голода, но решил повременить с приятным для сердца и живота чревоугодием. Он пошел к покоям некроманта и вновь постучал в дверь, но только на этот раз более громко и настойчиво. Ответом стала унизительная тишина. Видимо, Гентар не желал с ним общаться и даже счел затруднительным в третий раз изречь свою излюбленную фразу: «Я занят». Впрочем, не исключал Аламез и возможность, что, пока он махал лопатой в подвале, с его единственным на данный момент собратом могла случиться беда, например, в дом могли вернуться вампиры и на этот раз, действуя гораздо осторожней и тише, лишить жизни капризного старика.

Уверенный, что поступает правильно, Дарк не стал поднимать шум, а по-простецки резким, сильным ударом ноги вышиб дверь в комнату некроманта, и, держа правую ладонь на рукояти меча, шагнул в освещенное лишь парой свечей небольшое помещение.

– Какого черта?! Что тебе нужно?! – пронзительно взвизгнул разбуженный старичок, вскочив на кровати и озираясь по сторонам узенькими сонными глазами.

– Ах, вот, значит, какими такими делами мы занимаемся! – прокричал рассерженный Аламез. – Пока я лопатой махал, он, мерзавец, подушку давил! Ничего себе важное занятие, просто дело неотложной важности!

В Дарка вселилось двоякое чувство: кроме злости, он ощущал и страх – страх умереть со смеху. Вид голого Гентара – зрелище не для слабонервных, оголенными стариковскими мощами можно было пугать врагов. Дамочки-воительницы точно бросились бы врассыпную, узрев кости, обтянутые отвислой кожей и дряблый округлый живот, плавно перетекавший в коротенькие, кривые и волосатые ножки, свешивающиеся с кровати и болтающие в воздухе босыми, непропорционально большими ступнями, к тому же давненько немытыми, так что по черноте они могли легко соперничать с конскими копытами.

– А кто тебя просил записываться в могильщики?! – пожал плечами некромант, но затем смилостивился над собратом, пощадил его чувство прекрасного и закутался в одеяло. – В доме народища полно, и без тебя бы управились! Тебе ведь силы беречь надо. Пойми же ты наконец, о мертвецах нужно помнить, а не заботиться! Заботиться стоит только о живых! Им это может принести реальную пользу, а мертвецам… мертвецам уже все безразлично…

– Считай, я всё понял, – кивнул Дарк, а затем с ехидным смешком изрек: – Ну, раз ты уже не спишь, давай о делишках наших поговорим, но только в последний раз! Уж больно ты хитер, Мартин, слишком многого недоговариваешь… А я, знаешь ли, любознателен, все до конца знать хочу; мало мне полуправды, не успокаивают мое стремление к познанию твои лживые отговорки. Всю правду знать хочу, слышишь, Мартин: всю и прямо сейчас!

– Что ты творишь, Дарк? Я ж только заснул… Завтра день у меня тяжелее твоего будет, поверь! Только выспаться хотел, а тут ты вваливаешься, засов вон покорежил! Хорошо, еще петли остались целы, – прохрипел Гентар с укором. – Дверь прикрой, дует же!

– Про твое сегодняшнее занятие я все уже понял, – усмехнулся моррон, прикрыв дверь и подперев ее изнутри табуретом. – Дрыхнуть – вот твое важное дело! Ну, а какие свершения ты на завтрашний день приберег?! Может, поделишься с собратом?

– А здесь таинства никакого нет, – бойко затряс торчащей из-под одеяла бородкой Гентар. – За два оставшиеся дня до начала основного турнира, состязание юных пажей в расчет не берется, мне предстоит, заметь, в одиночку, выполнить задания Фанория и Милены. Так что силы мне ой как понадобятся! За два дня я должен изрядно покопаться в грязном белье, а точнее, в «срамных камерах» благородных рыцарей. Я должен обнаружить там столько нечистот, столько не соответствующих их титулам деяний, чтобы его сиятельство, граф Дюар, просто не смог закрыть глаза на дурные поступки, свершенные в прошлом твоими главными соперниками по предстоящим турнирным баталиям. Если хотя бы пятерых-шестерых основных претендентов с позором изгонят с турнира, это, согласись, весьма увеличит твои шансы на победу! Дарк, давай смотреть правде в глаза! Воином ты был хорошим, – некромант выделил интонацией «был», – но, чтобы стать турнирным бойцом, тебе надо учиться и учиться, а времени нет…

– С этим понятно, с этим согласен… – кивнул Аламез, садясь на приставленный к двери табурет и опираясь ноющей от трудов и ушибов спиной на гладкие доски, – …но мне нужны и иные ответы!

– Какие ответы? – довольно хиленько изобразил недоумение некромант. – Нет, кое-что я тебе действительно пока не рассказал, но обещаю сделать это в более подходящее время! Тебе надо сконцентрироваться на подготовке, не забивать голову чепухой!

– Я хочу знать, почему Совет Легиона выбрал именно меня, – как будто не слыша Гентара, произнес Дарк отчетливо и требовательно. – Так же я никуда не уйду, пока не узнаю: куда подевался Марк и почему, черт возьми, к нашим седалищам прилипли кровососы? Уверен, ты знаешь больше, чем сказал… Поверь, Мартин, от меня так просто не отвяжешься!

– Ну, что ж, будь по-твоему, – с печальным вздохом произнес некромант, мысленно распрощавшись с мечтою о сладком, продолжительном сне. – Хочешь сейчас все узнать, изволь, но только вкратце.

– Внимаю тебе, о мудрый собрат! – с ехидной ухмылкой на устах изрек Дарк. – Однако учти, от меня не отделаться полуправдой!

– Как я уже говорил, в ближайшей перспективе Геркания должна превратиться в самую могущественную страну, определяющую всю политику Континента, – сделав вид, что не расслышал последнюю фразу собрата, начал Мартин Гентар, при этом не стесняясь позевывать. – Это видит не только Совет Легиона, но и многие иные силы… Ложа Вампиров в последнее время пытается усилить свое влияние при герканском дворе. К примеру, небезызвестная тебе графиня Самбина недавно перебралась в Маль-Форн и уже обзавелась завидными связями среди герканских аристократов. Манипуляция человеческими страстями – излюбленное занятие вампиров, в этом им нет равных. Влияние Ложи в высших кругах Геркании на данный момент велико и неуклонно растет. Мы, то есть Совет Легиона, естественно, собираемся этому воспрепятствовать, ведь вскоре будет так: кто правит Герканией, фактически вершит судьбу человечества. Мы могли бы пойти по такому же пути, как вампиры, и начать «покупать души» особ, приближенных к герканскому королю, однако внедрить для начала одного, а затем и нескольких легионеров в этот террариум возвышенных особ куда более верное решение.

– Легионер не предаст, моррона вампирам не перекупить! – кивнул Дарк в знак понимания и согласия.

– Это одна из причин, – продолжил Мартин, – мы хотим исключить возможность двойных-тройных игрищ и прочую интриганскую возню вокруг наших миссионеров. Мы хотим получать достоверные сведения и быть уверены, что наши поручения выполняются, а не пускаются на самотек за подачку от соперников. К тому же, как ты знаешь, люди смертны, и поэтому вампирам приходится довольно часто вербовать новых аристократов, так сказать, молодую поросль. Когда же происходят перевороты или старый король умирает, неважно, от старости или на поле сражения, меняется большая часть двора. Мы же хотим внедрить миссионеров надолго. Не думаю, что Дитриху фон Херцштайну удастся дослужиться до солидной должности при дворе, – лукаво прищурился Гентар, – а вот его единственному сынку и наследнику титула да состояния Манфреду фон Херцштайну эта задача вполне под силу.

– Мда… – хмыкнул Дарк, внезапно почувствовав себя рабом, только что проданным на галеру, – …и как долго Совет собирается меня в этом великосветском терр… террр… – сделал несколько попыток произнести мудреное слово Дарк, но в конце концов отчаялся и заменил его простым народным синонимом, – …в этом гадюшнике держать?

– Я не провидец, я не могу зрить будущее, – пожал плечами некромант, но затем легкая улыбка озарила его лицо. – Но зато я умею его просчитывать. Думаю, род фон Херцштайнов просуществует парочку сотен лет, если, конечно, ничего непредвиденного не случится. А выбор Совета пал на тебя по довольно банальной причине… Видишь ли, Дарк, в том, что нас стало больше и связи между морронами окрепли; в том, что мы предвидим беды, пытаемся избежать их заранее и сообща, есть не только плюсы, но и минусы.

– В любой мастерской найдется парочка рабочих, бьющих баклуши, пока остальные трудятся в поте лица; а в большом цеху таких бездельников с добрую дюжину наберется, – догадался Аламез.

– И это тоже, – кивнул Мартин, – хотя основная беда кроется в ином! Сколь хороши ни были бы солдаты, но мыслители из них никудышные, поскольку они отвыкли думать собственной головой, им это без надобности, раз есть командир… Но офицеры пренебрегают утомительными занятиями с оружием, поскольку у них есть солдаты, беспрекословно выполняющие приказы. Прогресс в ведении войн и связанное с ним разделение воинского труда, к сожалению, далеко не всегда благо! Одиночек воителей, одиночек миссионеров становится все меньше и меньше… а жаль, очень жаль!

– Видать, с одним таким универсальным миссионером меня и спутали, – усмехнулся Дарк.

– Ты себя явно недооцениваешь, – несмотря на недоверие собеседника, на полном серьезе продолжил Гентар, – ты такой боец и есть. Ты сможешь один пробивать себе путь, совершать поступки, ни с кем не советуясь: так сказать, воевать как отдельная боевая единица. Многим, поверь, очень многим сейчас это не под силу!

– Хорошо, со мной разобрались, – кивнул Аламез, веря, что Гентар ничего не утаил. – Ответь теперь, почему на нас Форквут с Аркансом нападают, зачем им Марк понадобился?

– Видишь ли, – Гентар замялся, видимо размышляя, стоит ли выкладывать все и с чего лучше начать. – Совет сам долгое время лишь догадывался, что происходит, только когда я узрел убегавших Арканса и Форквут, все стало на свои места. Долгое время нам было известно, что есть некая могущественная противоборствующая сила, пытающаяся достичь той же цели, что и Легион, то есть приблизить к герканскому двору своего ставленника, ну, а заодно не дать нам добиться успеха. Сначала подозрения пали на Ложу Лордов-Вампиров, но вскоре Совет понял, что ветер дует совсем не с той стороны…

– Ох, что-то твои речи мне не нравятся! Ох, что-то не внушают мне доверия твои словесные выкрутасы: «некая сила», «достичь той же цели», – передразнил Аламез. – Признайся, старик, пошто водичку мутишь?!

– Ничего я не мучý, – поджав губы и заворочав бородкой, обиженно заявил некромант. – Просто ты не первый, кого Совет пытался вывести из «грязи в князи»! Это уже третья попытка, а две других не увенчались успехом исключительно благодаря стараниям наших врагов. Мне не хотелось бы пугать тебя, но Фанорий с Миленой далеко не первые жертвы в этой темной истории. Враги всегда действовали быстро и слаженно, всегда были в курсе наших планов и практически не оставляли следов. Со мной в Мелингдорм должна была прибыть куда более представительная группа, но половина ее погибла еще в Филании, причем при очень загадочных обстоятельствах… Нас осталось только четверо. Не желая рисковать, мы отбыли из Альмиры тайно, устроили маскарад с переодеванием, но это, как видишь, не помогло… О том, что враги идут по нашему следу, я понял еще в лесу… Помнишь поляну, превращенную в скотобойню под открытым небом?

– Как такое забыть, – прохрипел Дарк, – зрелище, мягко говоря, запоминающееся!

– Так вот, я тебе не все рассказал, – признался Мартин, – отряд разбойников оказался на поляне не случайно. Они ждали нас, у нас была назначена встреча.

– Да ну! – рассмеялся Аламез, звонко хлопнув ладонями по коленкам. – И что же общего нашлось между благородными спасителями человечества и низким, грязным, убогим отребьем из леса?!

– Ничего, – покачал головой Гентар, – ничего особенного, просто мы хотели осуществить маленькую торговую сделку. Видишь ли, тащить для тебя доспехи из Альмиры не хотелось, да и у организаторов турнира могли бы возникнуть вопросы, почему доспехи претендента на высокое звание герканского рыцаря так походят на броню филанийского воина? Доспехи решили купить здесь, в Мелингдорме, а у разбойничков много всякой всячины остается после удачных набегов. Вот мы и сговорились через доверенных лиц, да только вампиры об этом как-то прознали и появились на поляне чуть-чуть раньше нас. Что из этого вышло, ты видел!

– Да уж, такое не позабыть, – кивнул Дарк. – Так кто же наши враги, кто тот таинственный злодей, что послал за моей головою парочку альмирских любовников? И почему Арканс сам, лично признался, что ему нужен Марк?

– Шеварийский клан вампиров – вот наш враг! – с пафосом заявился некромант. – Это открылось только сегодня, Совет Легиона пока об этом не знает, но вскоре тайное станет явным, а догадки обретут четкую форму фактов. Дарк, шеварийские вампиры всегда были на особом положении в Ложе. Их клан могущественный, с его Главой вынуждены считаться остальные Лорды-Вампиры, да и не только они… Шеварийские «дети ночи» держат на коротком поводке своего короля вместе со всей остальной знатью, а теперь, как видно, они решили распространить свое влияние и на соседнюю Герканию. Что же касается чисто вампирских дел, то… – Мартин призадумался, – …скажем так, если бы началась открытая война между вампирами, то неизвестно, кто бы одержал верх: шеварийские кровососы или приверженцы Ложи.

– Да пусть они все перегрызутся, нам же легче! – Аламез начал терять терпение и повысил голос на собрата: – Не играй со мной, Мартин, не играй! Не уходи от ответа! Что им от Марка нужно и почему Глава шеварийского клана поручил всего двум вампирам сразу два важных задания: и Марка захватить, и меня на тот свет отправить?! Впрочем, насчет последнего я еще сомневаюсь, Тальберт заверял, что моя голова ему ни к чему, хотя, может, и врал, пиявка…

– Это не два задания, а одно! Одна большая и ответственная миссия, поделенная на две, а может, и более, взаимосвязанные и взаимодополняющие части, – витиевато изрек некромант, совсем не желая запутать собрата, но тем не менее ввергнув его в туман недоумения. – Понимаешь ли, друг, и у шеварийского клана, и у нас цель одна: возвысить своего ставленника, и воспрепятствовать победе соперников. Не думаю, что ставленник вампиров находится в Мелингдорме и ты сойдешься с ним во время турнира; если так получится, это будет лишь совпадением! Марк им нужен для того же, для чего и нам. Он нужен, как воздух. Без твоего рыжеволосого дружка, а точнее, без некой способности его выдающегося и крайне редкого организма вампирам быстро успеха не добиться, да и твоя карьера затянется не на одно десятилетие, а это долго, слишком долго… Но, слава Небесам, сейчас Марк у нас. Твой паренек оказался смышленым малым и согласился сотрудничать. А раз так, победа за нами!

– Что за особенность такая?! Где Марк, черти тебя задери?! Я хочу его видеть, слышишь, немедленно! Куда ты его запрятал?! – уже не беспокоясь, что домочадцы услышат их довольно напряженный разговор, перешел Аламез на крик.

– Запрятал надежно, тебе не найти, – снисходительно, делая знак говорить немного потише, заявил Гентар. – Я обещал тебе ответить, и я отвечу, но только после турнира. Знать правду – дело великое, но не всегда… иногда это мешает выкладываться для достижения цели. Иди и не беспокойся о друге! Марк рядом, Марк в безопасности, и ему, пока он под моей защитой, ничего не грозит. Мы заключили с ним сделку, на которую, кстати, он пошел добровольно. Ты знаешь, я из тех, кто всегда держит слово и не отказывается от обещаний! Ступай, отоспись сам да и мне вздремнуть пару часиков дай, все равно большего не узнаешь!

– Если с ним что-то случится… если ты, старый хрыч, хоть на йоту отступишь от своего слова… – поклялся Аламез, поднимаясь с табурета и открывая дверь, – …то ты догадываешься, что я с тобой сделаю…

– Догадываюсь, догадываюсь, – недовольно проворчал Гентар в ответ, взбивая подушки. – А щас пшел вон! Дай же поспать!

Глава 11

Рейд смерти

«Если день прошел слишком гладко, ближе к вечеру непременно заявится беда!» – в мудрости этой поговорки Грабл Зингер убеждался не раз. Поэтому, лежа на берегу небольшого озерка, не столько наслаждался пением птичек да тем, как теплая водичка ласкает его босые ноги, сколько пытался предугадать, с какой стороны Госпожа Беда на него изволит обрушиться и в какой час стоит ожидать появления этой весьма непредсказуемой дамы. Действительно, пока что дела моррона шли на удивление хорошо. Он добрался до Гендвика без серьезных злоключений (необычное пробуждение потомка гномов в виде довольно неаппетитной толстушки не тянуло даже на маленькую неприятность), затем с первой же попытки проник в поселение лесорубов и весьма удачно провел переговоры с кузнецом, решив как минимум две из трех поставленных задач. Моррон добыл и оружие, и доспехи, а что касается подручных, без помощи которых вряд ли можно было обойтись, то до полудня еще оставалось время, а значит, имелся и шанс, что Ордиби сможет уговорить парочку-другую верных ему лесорубов прийти на помощь дальнему родственничку.

Как воин, которому не раз приходилось браться за опасное дело убийства, Грабл трезво оценивал свои силы и обстоятельства, предопределяющие характер его действий. О тайном проникновении в дома благородных господ не могло быть и речи. Как ювелирная работа отнимает много времени, так и тихое, бесшумное убийство требует тщательной подготовки. Некромант торопился, Мартин Гентар дал ему на все про все три неполных дня, один из которых уже почти прошел, а следовательно, и обрек на грубое, открытое умерщвление пятерых герканских господ, сопровождаемое множеством относительно невинных жертв. Грабл не сомневался, что в одиночку ему не справиться с многочисленной челядью, которая обязательно встанет на защиту своего господина. Чтобы отвлечь внимание толпы вооруженных слуг, ему нужна была хотя бы парочка ловких подручных. Отряд же в полдюжины опытных бойцов да еще возглавляемый незаурядным командиром в его лице был бы просто обречен на успех!

И все же нехорошие предчувствия не покидали головы полугнома. Он ожидал подвоха от судьбы, мысленно просчитывал, какие преграды могут возникнуть у него на пути, и был морально готов встретить грядущие неприятности, благо, что Мульфир уже оказал ему кое-какое содействие, снабдив добрым оружием и лучшей бронею, которую можно было найти в округе.

Когда до полудня остался всего час, о чем моррона великодушно известил звон колокола с часовни ближайшей деревушки, Грабл начал неспешные сборы. Прежде всего миссионер Легиона вытащил оттекшие, настрадавшиеся в долгих переходах ноги из воды и, мысленно обратившись к натертым ступням со сбитыми пальцами, попросил потерпеть их еще чуть-чуть, после чего клятвенно пообещал вскоре предоставить парочке терпеливых «тружениц» давно заслуженный отдых. Затем моррон быстро облачился в привычную, верно служившую ему уже не один год походную одежду из темно-коричневой дубленой кожи и поднял с земли топор, то самое оружие, которое ему подарил кузнец. Лучи солнца приятно поблескивали на зеркально-гладком широком лезвии, прочность которого не вызвала у бывалого убийцы сомнений, а острота просто приятно поразила. И хоть инструмент дровосека выглядел намного скромнее своих боевых собратьев, но опытный воин сразу почувствовал, какая сокрушительная мощь скрывается под неброской внешностью. Таким знатным топором не только толстое дерево можно срубить за какой-то жалкий десяток ударов, но и добротный доспех прорубить, причем не приложив к тому особых усилий. Немного портила оружие чуток длинноватая, не подогнанная под руку моррона рукоять, но укоротить ее Грабл не решился, поскольку побоялся отрезать лишку.

Прокрутив топор несколько раз в воздухе, тем самым и руку к новому оружию приучая и затекшие мышцы слегка подразмяв, моррон бережно уложил орудие грядущих свершений на аккуратно расстеленный под ногами кусок полотна и развязал мешок, в котором пронес через всю чащу наспех подогнанные под его нестандартную фигуру доспехи. Прежде всего Грабл облачился в слегка тяжеловатую даже для него, но зато добротную, прочную кольчугу, с ровными рядами плотно прижатых друг к дружке звеньев. Броня была недоделана, под левой подмышкой зияла дыра, но в целом моррон был доволен обновкой, ведь лучшего доспеха ему все равно было не найти, тем более в сжатые сроки. Поверх кольчуги Грабл натянул нагрудник, причем изрядно помучился, пока застегивал коротковатые и слишком узкие, выскальзывающие из его пальцев кожаные ремешки.

Стальная кираса тоже не раз побывала в бою, о чем свидетельствовало как множество поверхностных царапин, так и довольно глубокие рубцы, проделанные на ней мечами, топорами да булавами. Видимо, все это добро осталось у Мульфира Ордиби с прежних времен. Кто-то из гуппертайльских рыцарей отдал свои старенькие доспехи в починку, а опальный кузнец, либо почему-то не пожелав, либо просто не имея возможности отдать их хозяину, прихватил с собою во время бегства. Правда, не исключал моррон и других причин изношенности когда-то крепкой брони. Вряд ли жители Гендвика только валили лес. Воин остается воином до конца своих дней, а значит, у него иногда возникает потребность пролить вражью кровь. Возможно, кто-то из лесорубов иногда покидал лесное братство для того, чтобы поквитаться с недругами за былые обиды; а возможно, бывшие солдаты время от времени тайно отбивали хлеб у разбойников. Впрочем, до этого Граблу не было дела, и он не стал слишком уж долго утруждать свой мозг праздными размышлениями на отвлеченные темы.

Вслед за изрядно поношенной кирасой моррон надел левый наплечник, с трудом прикрепив его изрядно потертыми ремешками к плечу. Несмотря на настойчивые уговоры Мульфира, от правого наплечника полугном отказался. Выпуклая стальная пластина хоть и надежно защищала плечо, но сковывала движения «рабочей» руки воина, той самой руки, которая в бою должна была орудовать увесистым топором. Чего стоит мощный удар, если он не достиг цели? Грабл не хотел снижать скорость ведения боя, да и лишний вес таскать на себе не желал. Кстати, именно по этой причине моррон отказался от других частей брони, которые ему кузнец настойчиво рекомендовал взять, но, надо отдать ему должное, не навязывал. Отказался Грабл и от стального овального щита, на котором еще виднелся не полностью затертый герб какого-то рыцаря. Для защиты от стрел полугном предпочел взять небольшой и легкий деревянный щит, который в случае необходимости можно было бы без сожалений выбросить. В бою моррон рассчитывал действовать обеими руками, а при таком раскладе щит только мешал бы, он был слишком большим, чтобы низкорослый боец мог быстро перекинуть его за спину. Из груды ножных пластин, стальных ботинок, налокотников, наколенников и прочего вспомогательного хлама Зингер взял лишь короткие кожаные наручи, обшитые сверху стальными пластинами, поскольку знал, как их с толком использовать в бою. На левый наруч можно было принять и отвести в сторону несильный, идущий по касательной удар меча, а правый наруч надежно стягивал кисть, защищая ее от вывиха или растяжения. К сожалению, ни в кузне, ни в подвале дома кузнеца не нашлось подходящего шлема, так что голову моррона предстояло защищать лишь небольшой кожаной шапочке, которую обычно надевают под шлем, чтобы избежать оглушающих ударов булавы, боевого цепа и прочего тупого оружия.

Когда занят делом, а не праздно валяешься на травке, время летит быстро. Едва Грабл завершил облачение в боевые доспехи (что было не так-то легко без помощников) и поднял с земли свой новый, еще не опробованный в деле, но уже заранее полюбившийся топор, колокол вновь зазвонил, на этот раз извещая о наступлении полудня. На берегу небольшого озера по-прежнему не было ни души; поросшее сорняком паровое поле было безлюдно; да и на дороге, ведущей неизвестно куда, не виднелось даже крошечных фигурок пеших путников. Хранил спокойствие и вековой лес, лишь слегка помахивая ветками растущих на опушке деревьев да нарушая тишину, царившую в округе, монотонным шелестом листвы и тихим пением скрывавшихся в ней пташек.

«Неужели я просчитался? Неужели Мульфиру не удалось подбить лесорубов на опасное дело? Иль награда показалась кузнецу чересчур малой?» – едва успел подумать моррон, как его зоркий глаз уловил какое-то движение среди деревьев, а уже через миг из чащи послышались треск веток и перешептывающиеся голоса.

На всякий случай повесив за спину топор, Грабл повернулся лицом к лесу и держал правую руку так, чтобы люди могли видеть его пустую ладонь, не сжимавшую ни ножа, ни кинжала. Впрочем, подобная демонстрация мирных намерений была совершенно излишней и вызвала у вышедших из леса обитателей Гендвика лишь ухмылки да презрительные смешки. Закутанные с ног до головы в маскировочные плащи лесорубы и в мыслях не допускали, что низкорослый чужак, пусть даже хорошо вооруженный, мог представлять для них угрозу. Нелепость и почти детскую наивность своего поступка Грабл понял и сам, когда сосчитал, сколько в его отряде солдат. То ли Мульфира подвела память на старости лет, и кузнец позабыл, сколько дальнему родственничку требовалось подручных, то ли лесным жителям было скучно, и они решили воспользоваться возможностью вспомнить ратные забавы минувших лет, то ли сердца бывших воителей еще пылали ненавистью к несправедливо обошедшемуся с ними королю, и они не могли упустить случая обагрить сапоги кровью преданных Герканской Короне рыцарей, но только из леса вышло и двигалось к берегу озера не половина дюжины, а целых два с половиной десятка вооруженных до зубов солдат.

Когда лесовики покинули лес, то сразу же сняли плащи, а глаза моррона чуть не ослепли от блеска доспехов. Воин всегда остается воином и даже в мирные дни бережно хранит в сундуках не раз спасавшую ему жизнь броню. Когда же черные дни наступают, то воин предстает перед бедой во всеоружии, а не в жалких обносках да с хлипкой дубиной в руках. К моррону неспешно приближался настоящий отряд, правда, неоднородный, состоявший из представителей различных родов войск. Здесь были и лучники в легкой кожаной броне, и бывшие стражники в приплюснутых, выщербленных шлемах, и тяжелые пехотинцы, державшие в руках грозные двуручные мечи, и даже троица впавших в немилость рыцарей, которые предпочли затереть свои гербы на щитах, но не позволили перечеркнуть их крест-накрест жирными черными полосами.

Не дойдя до берега озера двух десятков шагов, отряд лесовиков остановился и тут же по едва расслышанному Граблом приказу командира образовал походный строй. Долго полюбоваться этим завораживающим, чарующим зрелищем моррон, к сожалению, не смог, поскольку уже в следующий миг от блещущей сталью доспехов живой массы отделился один воин и, как нетрудно догадаться, направился в его сторону. Судя по доспехам, старший над лесорубами был когда-то рыцарем, а судя по манере, в которой он начал разговор, командовал никак не меньше чем экспедиционным корпусом.

– Слушай и запоминай, собачья отрыжка! – многообещающе начал разговор почти двухметровый усач, подойдя к Граблу вплотную и нависнув над ним, как грозовая туча над стогом сена. – Ты для нас никто… плевок, и не более! Мы те помогать взялись только ради старика Ордиби, которому каждый из нас чем-то да обязан… Так что подумай трижды, прежде чем пасть раззявить и команду отдать! Советую взвесить каждое слово, что будет вылетать из твоего поганого рта!

– Замок Мельвигор близ деревни Норквилд, – невозмутимо изрек Грабл, ничуть не испугавшись угроз великана, – это наша первая цель. Мне нужна жизнь рыцаря Вира фон Тервика. Что будет с его семьей и другими обитателями замка, меня не волнует. Командуй твоими людьми сам, меня не прельщает слава полководца!

– А ты смышлен, – изрек великан со смешком, – поди, поэтому до сих пор и жив!..

– Хочешь еще что-то сказать?! – поинтересовался моррон, с невозмутимым спокойствием глядя командиру лесного отряда прямо в глаза. – Задача поставлена, время ее выполнять!

– Я скажу… я обязательно тебе еще кое-что скажу, но чуть позже, когда выполним данное кузнецу обещание, – интригующе произнес великан, отступив назад на два шага и искривив губы в зловещей ухмылке. – Ты Гербера убил, а мы с ним Мирбиол вместе брали… Как все закончится, шкуру с тя спущу и сжевать ее заставлю!

Начав свою речь с предупреждения и закончив ее откровенной угрозой, старший над лесовиками поставил все точки над «i» и со спокойствием в душе отправился командовать отрядом. Грабл Зингер не ведал, что такое Мирбиол – город, замок иль иной укрепленный пункт – и в каком королевстве он находится? Однако моррон не понаслышке знал, что такое воинская дружба, и нисколько не сомневался, что грозный усач обязательно попытается воплотить свое обещание в жизнь, как только голова последнего из пятерки рыцарей падет с благородных плеч обладателя. Впрочем, неоптимистичная перспектива закончить свой век освежеванным моррона не волновала как минимум по трем причинам. Во-первых, люди частенько дают обещания, которые не в состоянии выполнить. Во-вторых, до будущего еще надо дожить. А в-третьих, интуиция тихонько нашептывала Граблу, что бояться ему стоит совсем не этого, что беда уже подкрадывается к нему совсем с иной стороны…

* * *

Что бы ни говорили святые отцы о первичности духовного начала и о никчемности бренной, земной оболочки, но мир воспринимается человеком именно телом, и зачастую именно от того, страдает оно или благоденствует, зависит наше душевное состояние. Жизнь не всласть, когда тело болит или испытывает хотя бы малейший дискомфорт. Больной иль изможденной трудами «земной оболочке души» нет дела до красоты живописных пейзажей, а пение птиц лишь раздражает слух, конечно, если оно еще доносится сквозь монотонный, подавляющий остальные звуки гул в липких от пота ушах.

Грабл Зингер бежал уже второй час. Он передвигал ногами быстро, но в то же время недостаточно резво и постоянно отставал, за что и получал тычки в спину от бегущего позади солдата. Местность вокруг постоянно менялась. Отряд то пересекал поле, то двигался вдоль дороги, поднимая клубы едкой, забивающейся в щели между доспехами пыли, то углублялся в чащу и петлял между деревьями, огибая буреломы да овраги. Моррон знал, что они двигались к южной границе графства, к той самой деревушке, что он указал, но его глаза не успевали запомнить дорогу. Сощуренные и разъедаемые солеными капельками пота, обильно льющегося со лба, они практически не видели ничего, кроме спины впереди бегущего да то и дело появляющихся под ногами препятствий.

Меся заплетающимися ногами то землю вперемешку с травою да кореньями, то дорожную грязь, то зыбучий песок, Грабл проклинал в мыслях будущих соратников, и особенно доставалось командующему ими верзиле-усачу. Разозленный убийством дружка рыцарь как будто специально мстил ненавистному коротышке. Он явно недооценил выносливость потомка гномов и решил загнать его, как старую клячу, вынужденную скакать в одном темпе с породистыми жеребцами. Конечно же, смерть чужака во время пробежки в тяжелых доспехах была выгодна не только командиру, но и всем остальным лесовикам, стоически переносящим немыслимые нагрузки. Уморив навязанного союзника бегом, солдаты из Гендвика отделались бы не только от убийцы собрата, но и от нежеланного поручения кузнеца.

Подобные мысли витали в голове изможденного бегом моррона, однако вслух он свои подозрения не озвучивал. Во-первых, находившиеся рядом солдаты не позволили бы ему нарушить строй, а со своего места он не докричался бы до бегущего впереди всех командира. Во-вторых, что было, бесспорно, более важно, Грабл не любил без толку молоть языком и утомлять окружающих бездоказательными, а значит, бредовыми догадками.

Уже к середине первого часа небывалого по скорости марш-броска, моррону стало казаться, что рядом бегут не люди, закованные в доспехи, а стальные големы, не знающие, что такое усталость, и неспособные ощутить обычную человеческую боль. К концу первого часа пробежки это абсурдное впечатление усилилось, и лишь когда на горизонте показалась рыбацкая деревушка Норквилд, бывшая целью маршрута, Грабл убедился, что стал пленником навеянных его чрезмерной подозрительностью заблуждений.

Миновав лес, отряд выбежал на опушку, и тут наконец-то прозвучала долгожданная команда «Стой», за которой мгновенно последовал другой, совершенно неуставной приказ: «Лягай, четверть часа на роздых, бродяги!» Милостивое распоряжение командира обрадовало моррона, он тут же опустился на землю и принялся расстегивать ремешки жгущей и давящей тело кирасы. Когда тяжелый верхний доспех наконец-то покинул мокрое тело, Граблу стало значительно легче дышать, но на этом он не остановился, вслед за кирасой на землю легла кольчуга и липкая от пота кожаная куртка. Как ни странно, но, казалось бы, не знавшие усталости лесовики тоже принялись поспешно избавляться от лат. Не прошло и минуты, как на опушке воцарился устойчивый запах пота, а глазам Грабла предстало множество разгоряченных пробежкой, раскрасневшихся тел.

Плох тот солдат, кто неразумно использует краткие мгновения передышки. Еще до конца не отдышавшись, Грабл лег на траву, сырость которой его мокрая спина просто не ощущала, и, закрыв глаза, попытался погрузиться в состояние, близкое к дремоте. Заснуть моррон не боялся. Едва из его рта донесся бы храп, как вокруг появилось бы полно охотников разбудить чужака пинком в толстый бок. Однако судьба распорядилась иначе. Грабл не успел и минуты насладиться неподвижностью уставшего тела, как послышался громкий крик, сопровожденный для пущей верности несильным тычком копья в коленку.

– Эй, коротышка, подь сюды! – прокричал командир лесного отряда, а сидевший рядом солдат не поленился ткнуть отдыхавшего чужака тупым концом древка.

– Чо надо?! – недовольно пробасил в ответ Грабл, тут же сев на землю, но не спеша подниматься дальше.

– Подь, говорю, мерзкая рожа! – настойчиво повторил приказ бывший рыцарь и, желая оскорбить непокорного строптивца, хлопнул ладонью по ноге.

По округе тут же прокатился дружный хохот. Ни для кого не секрет, что таким способом господа подзывали к себе рабов и собак… существ низких и не достойных иного обращения. Стиснув зубы, моррон стерпел обиду. Теперь уж и он с вожделением ожидал окончания похода, чтобы поквитаться с лишенным титула рыцарьком, бывшим ныне таким же, как и он, простолюдином, но не считавшим нужным избавляться от прежних, господских привычек.

Нехотя поднявшись и отряхнув прилипшие к потному телу стебельки травы, моррон медленно направился к стоявшему в каких-то десяти-пятнадцати шагах командиру отряда. Шагая сквозь толпу лежавших и сидевших на траве солдат, Грабл стоически терпел презрительные ухмылки и раздающиеся за спиной смешки. К сожалению, пока еще он не мог позволить себе встать на защиту поруганной чести, но час расплаты был уже близок. Как только задание Легиона будет выполнено, надменный хам, не по заслугам носящий рыцарские доспехи, лишится головы. Единственное, в чем сомневался Грабл Зингер, было то, стоило ли прихватить с собой в Альмиру отрубленную голову обидчика или следовало ограничиться иным, более скромным и не столь отвратным трофеем?

– Уж больно ты неповоротлив да ленив! – вместо приветствия проворчал командир, когда моррон приблизился к нему вплотную. – Волка ноги кормят, а воин тот же волк, только должон быть еще выносливей да умнее!

– Для этого звал?! – буркнул Грабл, едва сдержавшись, чтобы не ответить на поучение звонкой оплеухой.

– Вон, видишь на горизонте деревню? Это захолустье и есть Норквилд. За рекой кончается наше графство, – не снизойдя до ответа на вопрос, произвел рекогносцировку местности командир. – Теперь надо решить, как действовать. Я б ночи дождался, во тьме и дома палить проще, и враг сонный… но Ордиби говорил, тебе невтерпеж с хозяином здешних мест поквитаться…

Опушка леса, на которой отряд устроил привал, находилась на небольшой возвышенности, у подножия которой шла дорога. За ней сразу колосилась рожь. С места, где стояли командир лесорубов и Грабл, открывался прекрасный вид на заунывный, скудный, как в плане красот, так и наличия объектов, герканский пейзаж. Поле занимало большую часть пространства, и лишь на горизонте едва просматривалась извилистая, тонкая голубая лента реки. Чуть правее от центра недостойной внимания живописца картины виднелся небольшой, плотно застроенный крошечными домишками участок земли. Как понял Грабл, это и был Норквилд, но вот только почему-то замка возле убогой деревушки видно не было.

– Крестьянские халупы сам, если хошь пали, токмо меня в грабеж не втягивай! – ответил Грабл. – Я ж ясно сказал, мне Мельвигор нужен, в коем рыцарь Вир фон Тервик обитает! Разуй зенки, где тут замок?!

– Не боись, мимо замка не проскочим, – усмехнулся командир, – он прям посередке деревни и стоит, возвышается… грозно и величественно зиждется, поражая глаз непревзойденной красотой и вселяя в сердца холопов трепетный страх!

За спиною моррона вновь раздался дружный хохот, но на это раз он был гораздо громче, задорней и продолжительней. Обернувшись, Грабл увидел, что некоторые лесорубы даже катались по земле, держась руками за животы. Причину всеобщего веселья потомок гномов сразу не понял, но зато чуть позже, когда его глазам наконец-то предстал замок, он сам был готов пуститься во все тяжкие: заржать и задрыгать ножками, уподобившись ретивому годовалому жеребцу.

– Ну, так как поступим-то?! Могем ночки подождать, могем сразу пойти. Решать-то те! – изрек рыцарь, флегматично взирая на низкорослого спутника сверху вниз. – Выбор у нас небольшой, незаметно к замку все равно не подкрасться, крестьянские бабы да детвора всяко шум подымут…

– А ты не хошь сперва кого на разведку послать? – поразился Грабл легкомысленному отношению к делу вроде бы опытного командира. – Надо ж перед штурмом узнать, как высоки стены, как глубок ров, где подходы удобные, да и воинов у рыцаря сколько?

– Сынишка, недоросль лопоухий, да колченогий слуга, вот и все его войско, – презрительно хмыкнул рыцарь. – Ты за дурня меня не держи! Раз не послал разведчиков, значит, и не надо, значит, и так все знаю! Будем ждать ночи али нет?!

– Каковы шансы на успех при ночном и дневном штурмах? – спросил Грабл, немного подумав и в конце концов решив довериться мнению рыцаря. – Фон Тервик не должен уйти живым!

– Не уйдет, за то ты не бойся, – заверил командир, – река ему путь к бегству преграждает, а пловца иль лодку стрела с болтом всегда догонят! Вот только если днем пойдем, нескольких человек лишиться можем, при ночной же атаке обойдемся без потерь!

– Время дорого, прямо щас надо идти! – нехотя выдавил из себя Грабл, ощутивший легкое чувство вины, ведь за его нетерпеливость лесовикам вскоре, возможно, придется заплатить несколькими жизнями.

– Как скажешь… воля твоя, – с напускным безразличием произнес командир, пожимая широкими плечами, а затем резко развернулся к отряду лицом и крикнул так громко, что у моррона чуть не лопнули барабанные перепонки: – Чо расселись, оглохли, што ль?! Подъем, лежебоки, строиться!

Видимо, высокорослый усач стал командиром лесной дружины не только потому, что в прошлом носил шпоры рыцаря. Лесовики его уважали и слушались беспрекословно. Едва с его уст слетела команда, все до единого бойцы тут же бросились ее исполнять; повскакали с мест и, не ропща на краткость выстраданного отдыха, принялись облачаться в доспехи. Правда, на этот раз бывалые солдаты затягивали ремешки лат потуже да и кольчуги прижимали к нательным рубахам плотнее. Впереди была не пробежка, а бой, и от того, насколько ладно будут сидеть на теле доспехи, зависела жизнь воина.

Подивившись дисциплине, царившей в рядах нерегулярного войска, моррон поступил по примеру остальных, то есть стал надевать доспехи, которые ему уже изрядно поднадоели да и плечи слегка натерли. Не прошло и пары минут, как толпа вальяжно развалившихся на травке босяков вновь превратилась в хорошо организованный отряд и образовала строй в две шеренги. Поскольку Грабл был в глазах лесовиков чужаком, то ему места в их рядах не нашлось, впрочем, моррон и не пытался его искать. Порученца Легиона вполне устраивало то особое положение, на котором он находился, и те преимущества, что оно сулило. Он шел с отрядом, а не в составе его, и, следовательно, приказы командира в бою на него не распространялись. Во время будущей схватки он мог находиться где угодно и заниматься чем угодно; он мог вообще тихо стоять в сторонке и наблюдать, как лесное воинство штурмует замок. Впрочем, подобное лениво-трусливое поведение противоречило его деятельной натуре. Грабл Зингер не мог невозмутимо созерцать, как льется чужая кровь ради нужного именно ему дела. Он был не из тех, кто привык загребать жар чужими руками!

Проведя беглый осмотр своего бравого воинства, командир, видимо, остался доволен. По крайней мере, ни тычков, ни ругани с его стороны не последовало. Не тратя времени даже на краткую речь перед ратным делом, которой обычно офицеры поднимают боевой дух зеленых новичков, бывший рыцарь быстро поделил солдат на четыре неравные группы и, назвав имена командиров трех вспомогательных отрядов, отдал приказ к выступлению. Первыми покинула лесную опушку троица лучников, причем стрелки отправились в путь бегом. Затем начали спуск с возвышенности две группки по четыре человека в каждой. Они шли быстрым шагом, но берегли дыхание, не торопились растратить только что восстановленные после утомительного перехода силы. Когда же восемь солдат достигли поля, покинул позицию и основной отряд.

Грабл не был большим знатоком стратегии и тактики ведения войн; он никогда не мнил себя полководцем, но замысел командира понял сразу. Стрелки должны были, сделав крюк, незаметно переплыть через реку, чтобы занять удобную позицию на другом ее берегу. Троицы лучников было вполне достаточно, чтобы отрезать обитателям замка путь к бегству по воде. Задача же двух небольших отрядов солдат была куда проще – они должны были обойти деревню, и когда подойдут основные силы – ударить с флангов. План атаки был толков, хоть и прост, благородному Виру фон Тервику не покинуть деревню живым.

* * *

Три часа пополудни летом в Геркании – самая жаркая пора. Пот струился по телу Зингера соленым потоком, плечи моррона устали под тяжестью, казалось, удвоивших свой вес доспехов, а легкие сжались в груди, едва позволяя дышать. Однако жара была не самым тягостным испытанием, выпавшим на долю Грабла в последние минуты перед нападением на деревню. Труднее всего было ждать: неподвижно сидеть на земле среди колышущихся колосьев ржи, терпеливо наблюдать за жизнью, мерно протекавшей на деревенской околице, потеть и ждать, когда же нерешительный командир наконец-то даст сигнал к выступлению.

Непонятно, почему рыцарь медлил: то ли он ждал условного сигнала, что вспомогательные отряды вышли на позиции, то ли его заблудшая душа внезапно преисполнилась терзаниями, и он не решался начать лихое дело. Грабл не знал ответа на этот вопрос и поэтому еще сильнее нервничал. Моррон боялся – боялся отнюдь не смерти и не угрызений совести, а провалить важное поручение, не успеть за два оставшихся дня прервать жизнь пятерых рыцарей. Обкусав губы в кровь, а заодно и обгрызя ногти на обеих руках, Грабл в конце концов успокоился и твердо решил, что если в течение ближайшей четверти часа не будет отдан приказ к атаке, он возьмется за дело сам. В одиночку у него все же были кое-какие шансы незаметно прокрасться задворками через полдеревни, а затем проникнуть в замок, где, дождавшись ночи, он прервет жизнь фон Тервика.

Свершить бесшумное убийство было сложно хотя бы потому, что у него не имелось времени на подготовку и он совершенно ничего не знал о замке Мельвигор. Даже сейчас, сидя в поле в каких-то жалких пятидесяти шагах от околицы, Зингер не видел ни башен, ни крепостной стены родового гнезда жертвы, хотя если замок действительно находился посередине деревни, то они должны были грозно возвышаться над крышами приземистых крестьянских домишек.

Трудно сказать, сколько времени отряд просидел в траве, кормя мелких букашек, заползавших в щели между доспехов, но наконец-то прозвучавший приказ к выступлению прервал мучения ветеранов. Вначале откуда-то слева донеслось протяжное завывание волка, встревожившее всех собак в деревне, а затем поднявшийся в полный рост командир выкрикнул, что есть мочи: «За дело!»

Уже через миг в поле ржи зазвенели доспехи и послышались радостные голоса. Похоже, долгое ожидание боя притомило не только моррона, но и бывалых солдат. Едва поднявшись из укрытия, лесовики тут же обнажили оружие и, образовав ровную линию, быстрым шагом направились к деревне. Пошел к околице и Грабл, правда, он не спешил доставать из-за спины топор, а пока ограничился лишь тем, что прикрылся деревянным щитом. Крестьяне – странный народ; неизвестно, что им может взбрести в голову. Моррон решил поберечься от нелепых случайностей, например, от того, что кому-то из тружеников полей вдруг вздумается пострелять из самодельного лука или проржавевшего дедовского арбалета. Подленько вылетевшая из окна любого домишки стрела могла оборвать миссию Грабла в самом начале.

Небольшое расстояние от поля до ограды ближайшего дома было преодолено отрядом менее чем за минуту, но войти в деревню незаметно злодеям, конечно же, не удалось. Когда нога первого солдата пересекла воображаемую черту границы Норквилда, уже началась всеобщая паника. Первыми приближение вооруженных чужаков заметили чумазые детишки, скрашивающие свои невзрачные будни купанием толстенной свиньи в луже. Заорав, завизжав и издавая прочие громкие звуки, детвора мгновенно разбежалась по дворам, чем тут же встревожила мамаш, бабулек, дедулек и иных, не работающих в поле членов семей. В следующий миг какофония страха была усилена многочисленными женскими голосами: одни надрывно стенали, другие молились, пытаясь, наверное, докричаться до Небес, третьи просто громко вопили, неимоверно раздражая слух продолжавших движение солдат.

Даже то обстоятельство, что солдаты миновали первую пару домов, никого не убив, не ограбив и не побросав на крыши и в окна хлипких строений горящие факелы, не могло успокоить хаотично мечущихся и непрерывно во все глотки орущих жителей. Такое зрелище было для Грабла вновь, а вот бывшие солдаты к нему оказались привычны. Быстро продвигаясь в глубь деревни, они не обращали внимания на то, что творилось вокруг, и лишь когда кто-нибудь из крестьян оказывался у них на пути, предпринимали какие-то действия. Безоружных баб да мужиков просто отталкивали в сторону, а если кто выбегал отряду навстречу с рогатиной наперевес (парочка таких дураков все же нашлась), то солдаты их легко обезоруживали и обездвиживали; сперва ударом кулака в косматую рожу, а затем несколькими успокаивающими пинками носком сапога в живот.

Узенькая деревенская улочка привела отряд к высокому частоколу со старенькими, едва держащимися на петлях, расшатанными воротами. Что находилось по ту сторону забора, Граблу не удалось увидеть, поскольку скрипучие створки ворот поспешно закрывались, а на прогнивших, перекинутых через огромную лужу мостках топтался добрый десяток рвущихся попасть внутрь крестьян. Бедолаги не успели добежать до укрытия и теперь усердно колотили по закрывающимся воротам дубинами, палками и кулаками. Над тем, что можно было скорее назвать огромной калиткой, нежели воротами крепости, еле трепыхался выцветший флаг с гербом властелина Норквилда и его окрестностей: «Блекло-зеленое поле, а на нем зубастый волк гонит быструю лань».

– Эй, коротышка, не спи! – донесся сквозь воцарившийся шум в ушах моррона голос кричавшего изо всех сил командира. – Хотел Мельвигор узреть?! Вон он, любуйся!

Грабл едва сдержал смех, ему еще ни разу в жизни не доводилось видеть такого замка. Как нельзя перепутать упрямца осла с породистым скакуном, так и Мельвигор не поворачивался язык назвать родовым гнездом благородного рыцаря. Вместо высоких каменных стен неприступной крепости моррон узрел лишь жалкий частокол, давненько сколоченный из далеко не самых лучших бревен. Местами в нем зияли зазоры, через которые можно было просунуть руку. Башен не было, даже смотровая вышка не возвышалась над гниющим убожеством ограды, готовой развалиться от первого же удара тарана. Ров перед частоколом, возможно, когда-то и был глубоким, но теперь его заменяла грязная лужа, которую можно было перейти вброд, даже не замочив колен.

Род фон Тервиков не был ни знатен, ни богат, что, впрочем, не было секретом для жителей графства. Большого наследства Вир фон Тервик не получил, маленькая деревенька почти не давала дохода, а жалования капитана фестшутца едва хватало рыцарю, чтобы прокормить семью да подлатать старенькие доспехи. Однако, согласно традициям герканского королевства, родовое жилище рыцаря именовалось замком. Так Мельвигор получил высокий статус, но это не помогло ему обрасти приличными стенами.

Сдержать смех моррону удалось, однако на смену веселью пришло иное чувство. Граблу вдруг стало жаль нищего рыцаря, едва сводящего концы с концами. Зачем его убивать? Какую угрозу фон Тервик мог представлять для Легиона? Почему Мартину Гентару понадобилась смерть того, кто нищ, как церковная крыса, и далек от дворцовых интриг? Сердце Зингера противилось этой вопиющей несправедливости, но у него имелся приказ, который, как это ни прискорбно, следовало выполнять, притом в четко установленные сроки.

Пока Грабла раздирали внутренние противоречия, а приглушенное чувство справедливости пыталось бороться с ответственностью и долгом, в округе ничего особенного не произошло, разве что десяток очутившихся перед запертыми воротами крестьян повернулся к приближающимся врагам лицом и, образовав жалкое подобие строя, ощетинился вилами. На стенах так называемого «замка» появились несколько мужиков с изготовленными к броску пращами и парочка лучников, впрочем, они не представляли угрозы для закованных в добрые латы солдат. Крестьяне стреляли плохо и вряд ли попали бы в стыки между доспехами, а от камней можно было легко уклониться иль прикрыться щитами. Однако командир, ведущий своих бойцов к воротам, неожиданно поднял левую руку вверх, приказав тем самым остановиться.

Грабл не понял, что замыслил лишенный звания рыцарь, однако докучать ему расспросами не стал, поскольку понадеялся, что вскоре все само собой прояснится. Так и произошло, когда к хлипкому частоколу подтянулись два фланговых отряда, и их командиры подали условные знаки, что никто из слуг фон Тервика не пытался тайно покинуть деревню, да и сам рыцарь не бежал. Благородный зверь был загнан, окружен в своем собственном логове, и теперь охотникам оставалось лишь нанести последний удар, однако командир лесного отряда не желал бессмысленного кровопролития, поэтому перед тем, как отдать приказ к штурму, решил обратиться к хозяину замка с речью.

– Вир фон Тервик! – прокричал командир, выйдя шагов на пять перед строем. – Я не сомневаюсь в твоей храбрости, но взываю к благородству! Мы пришли только за твоей головою и получим ее во что бы то ни стало! У тебя нет людей, достойных называться воинами, так не прячься за спинами крестьян! Не обрекай их на смерть! Выйди к воротам и погибни в бою, как подобает славному рыцарю! Спаси своих людей, спаси семью! Обещаю, коль сам выйдешь на бой, мы никого не тронем!

Ждать ответа пришлось недолго. Едва голос командира смолк, как в воздухе послышалось свистящее пение стрел да вой камней, выпущенных из пращей. Как и предполагал Грабл, стреляли защитники хозяйского дома из рук вон плохо, да и оружие у них было не ахти. Всего одна из пяти выпущенных стрел слегка оцарапала локоть стоявшего за спиной командира солдата, а четыре остальных промчались над головами лесовиков, на всякий случай прикрывшихся щитами. Что же касалось камней, то лишь семь снарядов из десяти пробарабанили по щитам да доспехам, не причинив мишеням никакого вреда; а три остальных улетели далеко ввысь и наверняка приземлились где-то ближе к околице деревни.

Правитель Норквилда и окрестных земель не внял гласу рассудка. Боясь в одиночку предстать пред ликом смерти, он практически обрек и мирных крестьян, и членов своей семьи на гибель. К сожалению, отряд не успел ворваться в «замок» до закрытия ворот, и теперь, чтобы добраться до головы рыцаря, лесорубам пришлось бы пройти по трупам не умевших владеть оружием крестьян и домовой челяди. Кровопролитие было нежелательно, но и Грабл, и слегка разозленные подлым залпом лесовики были готовы на него пойти. Единственным человеком, кто не желал лить кровь мирных тружеников полей, был в прошлом лишенный шпор и герба рыцарь, теперь командовавший лесным отрядом. С немалым риском для жизни, ведь защитники фон Тервика продолжали стрелять, он повторил попытку переговоров, но только на этот раз обратился с речью не к трусу благородных кровей, а к его верным подданным.

– Жители Норквилда! – прокричал командир, даже не пошелохнувшись под новым градом камней. – Мы не пожгли деревню, мы не пограбили дома, мы никого не убили! Мы пришли за жизнью вашего господина, а вам не желаем зла! Я говорю правду, и свидетели тому Всесильные Небеса, хранящие меня от ваших стрел да камней! Они не дают вам свершить гнусное дело и убить того, кто пришел к вам с миром!

«Ух ты, какой пройдоха… Небеса приплел! – подумал моррон, по достоинству оценив находчивость и выдержку командира. – Нет, не прав ты, дружок! Уж кому-кому, а Небесам-то плевать, размозжит тебе лоб каменюка али нет… Чеши языком шустрее, пока крестьянские морды не пристрелялись!»

– Жители Норквилда! – немного переведя дух, продолжил свою речь рыцарь без герба и без имени. – Обещаю, что ни один волос не упадет с ваших голов! Отдайте фон Тервика нам или сами предайте его смерти! Вспомните, как он отбирал у вас последний грош! Вспомните, как потчевал незаслуженно плетью и ради забавы портил девиц! Вы его чтите, а он держит вас за скот! Разве стоит умирать за человека, который даже не знает вас по именам?!

Глас командира смолк, и тут же в округе воцарилась гробовая тишина. Стрелки на стенах уже не стреляли, а плотно прижавшиеся спинами к воротам крестьяне медленно опустили вилы и прочий полевой инвентарь. Не прошло и четверти минуты, как створки ворот, жалобно заскрипев, начали отворяться, а сорванный кем-то флаг фон Тервика полетел в грязь. Те, кто стоял на помостах, принялись потихоньку расступаться, все еще с опаской глядя на быстро побежавших к открывавшимся воротам солдат. Однако, когда лесорубы промчались мимо, не причинив им вреда, крестьяне успокоились и стали расходиться по домам.

Грабл одним из первых ворвался в быстро пустеющий двор господского дома, но вступить в бой с врагом так и не смог. К тому времени благородный Вир фон Тервик был уже мертв. Его закованное в наспех надетые доспехи тело лежало на животе посреди двора; голова была превращена в кровавое месиво многочисленными ударами дубин, а из обоих боков торчали глубоко вогнанные вилы.

– Скотиной жил, свиньею сдох! – раздался за спиной моррона немного осипший от крика на ветру голос командира.

– Те почем знать? – проворчал в ответ Грабл первое, что пришло ему в голову.

– Знавал я его, когда еще рыцарем был. Не раз копья на турнирах ломали, да и повоевать бок о бок пришлось, – ответил усач, подойдя вплотную к телу поверженного врага. – Мерзкий тип… трусливым да подлым паскудником век свой прожил. С крестьян семь шкур драл, а вот был бы добрым хозяином, ни за что бы народ ворота не открыл!

– Уходить пора, – шмыгнул носом Грабл. – Хлопот еще много, времени мало!

– Кого теперь жизни лишать будем? – усмехнулся рыцарь, который явно испытывал моральное удовлетворение от осознания того, как ловко и без лишней крови он провернул дело. – Лучше всех разом перечисли, не все ж рыцари по замкам сидят, да еще в преддверии турнира… Боюсь, за некоторыми головами еще по всему графству побегать придется.

– Всех не скажу, а вот имя следующего назову, – ответил Грабл, перекинув за спину пока еще не пригодившийся ему в деле щит, а затем медленно направившись к распахнутым воротам. – Ты барона Орсия ванг Трелла знаешь? Вот за его душонкой нам и пора в путь отправляться.

– Знаю, тот еще хлыщ, – кивнул командир, довольно усмехаясь. Видимо, и о «подвигах» барона он знавал не понаслышке. – В графстве недавно появился, даже замок себе еще не отстроил, так что по стенам полазить не придется. Но зато отряд у него большой да отборный, хлопот много будет…

– Справимся? – спросил Грабл, почему-то уверенный, что услышит в ответ самоуверенное бахвальство.

– Я не пророк, зрить будущее не умею, – приятно удивил его бывший рыцарь, – да и гадать не стану. Возьмемся за дело, там и поглядим, чем оно для нас обернется…

– Путь до владений барона долог? Слышал я, они почти у самой северной границы графства находятся.

– Правильно слышал. Ладно, трепаться попусту долее не будем, – прервал разговор рыцарь. – Час на отдых ребятам дам, потом выступаем. Если ногами хорошо пошустрим, то к закату до поместья ванг Трелла доберемся.

Глава 12

Долина туманов

Нет ничего, к чему нельзя было бы привыкнуть. Когда чистишь свинарник или конюшни в первый раз, то мучаешься от удушья и приступов тошноты. На второй день работа уже не кажется столь грязной, а выскребаемый мусор столь пахучим. Проходит какая-то неделя, и тебе уже не хватает отвратительных запахов, ты ищешь повода, чтобы хоть ненадолго заглянуть на скотный двор и хоть одной ноздрей, но вдохнуть зловонную негу дурных ароматов. Так уж устроены люди, они привыкают к среде обитания, какой бы омерзительной она ни была, и тоскуют по амбре выгребной ямы, лежа посреди цветущей поляны.

В венах Грабла Зингера текла лишь одна десятая гномьей крови. Перед тем как стать морроном, он большую часть жизни был человеком, поэтому и неудивительно, что второй, более продолжительный марш-бросок в тяжелых доспехах не вызвал у него ни злости, ни отвращения, а даже наоборот, привел его в некую эйфорию, подобную той, что испытывают бойцы, разгоряченные схваткой. Крепкое тело воина привыкло к нагрузке, привыкло к боли и уже не изводило хозяина жалобным нытьем, умоляя остановиться и хоть на пару минуточек прилечь на мягкую травку. Бег в доспехах стал не мучением, а увлекательным состязанием, смысл которого крылся в том, чтобы правильно рассчитывать нагрузки и при любых обстоятельствах: каким бы вязким ни был песок под ногами, как бы высоко ни доходила трава иль как бы больно ни хлестали по лицу ветки деревьев – не нарушать строй, бежать вровень со всеми, не отставая и не забегая вперед. Единственное, о чем сожалел моррон во время всего перехода, так только о том, что пейзажи вокруг были совсем неживописными и утомляли взор своей однотипностью.

Несколько часов, в течение которых солдаты лесного отряда усердно шевелили ногами и обильно потели, пролетели почти незаметно. Наступил поздний вечер, солнце клонилось к закату, но еще не успело скрыться за горизонтом, когда компания убийц достигла конечной точки маршрута и по приказу командира остановилась на привал посреди лесной поляны. Сначала Грабл даже не понял, что они прибыли на место, а счел остановку лишь недолгой, третьей по счету передышкой. Однако когда взмыленные не хуже лошадей, раздевшиеся почти догола лесорубы полезли в свои котомки за съестным и принялись разводить костры, до потомка гномов дошло, что они уже во владениях барона Орсия ванг Трелла и что наверняка находятся где-то невдалеке от его поместья.

К сожалению, озарение посетило моррона слишком поздно. Когда это свершилось, командира лесовиков уже не было на поляне, да и солдат возле костров стало на полдюжины меньше. Внезапному исчезновению усача нашлось лишь одно объяснение – командир ушел на разведку, даже не посчитав нужным проинформировать о том зачинщика охоты на рыцарей. С одной стороны, такой поступок был более чем вызывающим, и Граблу захотелось устроить скандал, непременно усугубленный рукоприкладством, но, с другой стороны, моррону хватило силы духа признаться себе, что поступил бы точно так же, окажись он на месте бывшего рыцаря. В конце концов, он еще пока ничего не сделал, чтобы заслужить доверие лесовиков, даже не искал для этого подходящего случая.

Благоразумно рассудив, что, пока командир не вернется, он ничего дельного и толкового все равно сделать не сможет, Грабл решил немного вздремнуть, для чего и улегся на травку, подложив под голову все свое походное имущество: кожаную шапку, кирасу, кольчугу да топор. Ароматные запахи варящейся похлебки и жарящегося мяса соблазнительно щекотали ноздри моррона, не давали ему погрузиться в дремоту. Коварное обоняние призывало Зингера к костру, а занывший и заурчавший желудок настойчиво требовал от хозяина присоединиться к компании уже принявшихся аппетитно чавкать лесовиков. С предательским дуэтом носа и живота Граблу пришлось героически бороться. Своих припасов у него уже не было, а бойцы из Гендвика не торопились делиться с чужаком едой. Схватка силы духа и капризной плоти была долгой, утомительной, но увенчалась полнейшим разгромом последней. Моррон заснул и какое-то время пробыл в забытьи, откуда был вырван не грубо, но довольно настойчиво.

– Эй, вставай, вставай, мужичок, поднимайся! – настойчиво шептал прямо в ухо спящего моррона чей-то голос, а рука злоумышленника больно сжимала да трясла его плечо. – Да, вставай же, засоня слюнявый, Автур тя к се кличет!

То, что Автуром звали командира лесного отряда, Грабл понял еще до того, как открыл глаза. Когда его тяжелые веки все же поднялись, то на удивление быстро пришедший в себя моррон сразу сообразил, что происходит вокруг. Его сон был довольно долгим, поскольку уже наступила ночь, и свидетельств этому факту было хоть отбавляй. До слуха разбуженного доносился дружный храп насытившихся и затем прикорнувших возле костров солдат, а взору предстало звездное небо, на треть заслоненное ветвями деревьев и еще на треть – кожаной курткой склонившегося над ним солдата.

– Ну, ты и здоров дрыхнуть! – с укором заявил тут же переставший трясти за плечо лучник. – Вставай и за мной пошли! Доспехи с собой прихвати… позже наденешь!

Не дав чужаку и слова сказать, стрелок тут же поднялся на ноги и, бесшумно переступая через тела спящих, направился к деревьям. Граблу ничего не оставалось, как только подняться и, прихватив боевые пожитки, отправиться за ним следом. Правда, еще окончательно не отошедший ото сна моррон оказался не столь ловок, как разведчик. На пару конечностей его сапоги наступили и даже один раз легонечко пнули чей-то живот. Забористая брань, вылетевшая изо рта мгновенно проснувшегося лесоруба, до слуха Грабла так и не долетела, поскольку потонула в том громком, протяжном и угрожающем звуке, который издала случайно задетая и недавно основательно отужинавшая плоть. Присоединившись к возмущению желудка, ближайший костер ярко вспыхнул и всего на краткий миг ярко озарил погруженную в темноту поляну. В очередной раз моррон убедился, что лесорубы не забыли военное дело. Сон товарищей охраняли четверо часовых, расставленных точно по углам периметра временного становья. В спящий лагерь невозможно было незаметно пробраться, впрочем, вряд ли можно было ожидать такого смелого поступка от жителей окрестных деревень, наверняка даже и не заметивших появления непрошеных гостей.

Весьма непродолжительная прогулка среди деревьев доставила Граблу массу неприятных моментов. Его глаза не успели привыкнуть к темноте и едва различали спину шедшего впереди провожатого; то же, что было под ногами и по бокам, так и осталось скрытым от них. В результате моррон с десяток раз спотыкался, оббивая пальцы ног об коренья, четырежды падал, сдирая кожу с ладоней и локтей, а раскидистые ветки ельника вдоволь поиздевались над его остальным телом. Но наконец-то мучения остались позади, стрелок вывел его на лесную опушку.

Едва взору моррона предстали яркие огни отменно освещенного в ночной тьме поместья, как чьи-то сильные руки схватили его за левый локоть и потянули вниз, практически повалив на землю.

– Заткнись! – кратко изрек знакомый голос, голос лежавшего на земле командира, всего за миг до того, как Грабл собирался возмутиться подобному неуважительному обращению. – Вот они, владения ванг Трелла. Что думаешь?

Серьезные люди не любят пустой болтовни и если о чем-то спрашивают, то ожидают услышать в ответ аргументированное и четкое мнение. Моррон оказался в весьма незавидном положении. Командир отряда наблюдал за баронским поместьем как минимум час, а он только прибыл и еще не успел осмотреться, но уже должен был изречь что-то дельное.

– Щас гляну, погодь! – проворчал моррон, весьма настороженный таким резким началом беседы и, щуря слезящиеся глаза, принялся оглядывать простиравшуюся перед лесом, хорошо освещенную округу.

Многочисленные огни факелов, костров, уличных фонарей и лампад, подсвечивающих изнутри окна строений, сделали почти невозможное, сотворили настоящее чудо. Им удалось ярко осветить в ночи огромное пространство, в самом центре которого расположилось поместье ванг Трелла. Представшая удивленному взору моррона долина находилась в низине. Ее правильным полукругом окружал растущий на небольшой возвышенности лес. Самое удивительное, что создателем граничащей с чащами равнины была не матушка-природа, а человек, точнее, безумный зодчий, не только приказавший рабочим вырубить деревья на огромном участке, но и провести земляные работы, целью которых было сотворить искусственную низменность, простиравшуюся на несколько квадратных миль. До сих пор кое-где виднелись следы бессмысленных раскопок и печально возвышавшиеся над равниной памятники живому – пни.

Окинув беглым взглядом противоестественный, а поэтому уже настораживающий ландшафт, Грабл перешел к осмотру видневшихся на нем строений. И тут его многое, мягко говоря, насторожило, а кое-что так и не уложилось в озадаченной голове. У большого поместья совсем не было ограждений; даже маленького забора, не то что грозно поднимающейся крепостной стены. Одиноко возвышающаяся над долиной деревянная смотровая башня да небольшая казарма, рассчитанная на двадцать-тридцать солдат – вот и все, что можно было хоть как-то отнести к защитным сооружениям обители барона. Сам дом ванг Трелла был небольшим, но высоким, аж в целых три этажа, и добротным, построенным основательно, из хорошего камня. С правого боку от него скромно приютились низенькие строения: конюшня, скотный двор и прочие хозяйственные постройки, включая жилища прислуги. Все же остальное пространство занимал парк, огромный, ухоженный, хорошо освещенный, с разбитыми цветниками, лужайками, озерками, аллеями и возведенными фонтанами да беседками. Подобную роскошь не мог себе позволить даже герцог – властитель богатой провинции, не то что какой-то барон – хозяин удаленного закутка в забытом Небесами захолустье.

– Думаю, я помешался… – завершив осмотр, высказал свое мнение моррон. – Точно, с голодухи башка шалит! Не могет такого быть, просто не могет…

– Вот и мне так сперва показалось, – тяжко вздохнул Автур. – Нет, конечно, барон в графстве появился недавно и замок построить еще не успел… Это понятно, но вот с остальным-то как быть? Замки всегда на возвышенности возводят, на холме, а лучше на горе, а тут специально низину посередь леса вырубили да вырыли… поди, целое состояние на то потратили!.. Да и кто ж в здравом уме с домов строительство начинает, лишь затем за крепость берется?!

– Убогих да больных в мире много, но благодаря нам сегодня на одного меньше станет! – подвел черту под не относящимися к заданию Легиона, а значит, и бессмысленными дебатами моррон. – Или ты причудами баронскими так напужан, что от дела отказаться решил?! Не за тем ли меня звал?!

– В этом ты прав, отказаться бы стоило… – покачал головой рыцарь и, недовольно искривив лицо, прицокнул языком. – Не любы мне странности, ох, не любы! Да только слова я, Мульфиру даденного, не нарушу, да и ребята мои на это не пойдут. Мы все кузнецу жизнью обязаны, а должки возвращать надобно!..

– Пошто тогда звал? – удивился Грабл. – Скучно в одиночку лежать, что ль, стало?!

– Да вот подумалось мне, а мож ты ведаешь, что чудачества баронские значат? – Автур посмотрел на моррона пристальным, испытующий взглядом. – Думал, присоветуешь, как нам за дело лучше взяться, и с какого бока к нему подойти.

– Нет, не присоветую, – мотнул головой Грабл. – Рад бы, да не могу… Не знамо мне, какая бешеная вша в детстве барошу за ляжку цапнула, что он нелепости такие творит, ни казны, ни трудов людских не жалея…

– Поверю, – нехотя кивнул командир, – но если ж прознаю, что правду утаил…

Граблу так и не суждено было узнать, что же бывший рыцарь собирался сотворить с его тельцем, на какую муку обречь. Автур почему-то решил не открывать своих замыслов, а быть может, высоченного усача в самый подходящий для угрозы момент банально подвела фантазия.

– Квенг, иди в лагерь, поднимай ребят! – отдал приказ рыцарь притаившемуся рядом под деревом стрелку. – Через полчаса выступаем. Пущай зенки продерут как следует! Чую, дельце с подвохом… совсем не из легких будет!

* * *

Они шли молча и медленно. Две с половиной дюжины отважных и хорошо обученных бойцов, выстроившись в две линии, мерным шагом сокращали расстояние до поместья чудака, именуемого бароном Орсием ванг Треллом. Маскировочные плащи, накинутые поверх стальных доспехов, делали воинов практически незаметными в окутавшей долину тьме, по крайней мере, трое часовых на смотровой вышке пока не прознали о приближении лесного отряда. До поместья было еще пока далеко, целых два полета стрелы, когда же лесовики приблизились бы на расстояние выстрела, то зоркие лучники позаботились бы о часовых, вогнали бы в их хорошо освещенные фигуры по стреле еще до того, как те смогли бы увидеть осторожно подкрадывающихся врагов.

Не только темнота, но и иллюминация, которую слуги барона легкомысленно устроили в ночи, играли на руку приближающимся злодеям, они делали лесовиков невидимыми, одновременно превращая обитателей поместья в слепцов и в отличные мишени. Охранники барона увидели бы нападавших слишком поздно, когда те уже ворвались бы в казарму и устроили бы резню. Опытным участникам многих войн оставалось позаботиться лишь о малом… чтобы враг их не услышал. Именно по этой причине отряд двигался медленным шагом, бойцы придерживали доспехи, не давая им звенеть, а те из лесовиков, кто был поопытней да посмышленей, даже набили в стыки между латами травы или подсунули куски материи.

Шагая в строю, Грабл Зингер был преисполнен противоречивыми чувствами. С одной стороны, он был горд, что пусть хоть на время, но все же стал частью отменно организованного отряда, состоявшего лишь из бывалых бойцов. Лесовики должны были одержать сокрушительную победу, и разум моррона нисколько в том не сомневался. Ночное нападение было обречено на успех точно так же, как хозяин поместья на скорую смерть, однако своенравная интуиция не соглашалась с доводами рассудка и предвещала беду. Как и шедший сейчас перед строем Автур, Грабл не любил странностей, а то, что видели его глаза, никак иначе назвать было нельзя. Во время пути моррон усердно вглядывался в четкие очертания хорошо освещенных строений, пытаясь найти какую-нибудь ловушку; коварную уловку, незамеченную соратниками. В этом-то как раз и крылась его роковая ошибка. Если бы он не глазел по сторонам, а внимательно посмотрел бы себе под ноги и вовремя пораскинул бы мозгами, но непременно догадался бы, в чем крылся подвох, а значит, и спас бы целый отряд.

Местность, по которой приходилось передвигаться лесовикам, не была идеально ровной. Ноги солдат то и дело ступали на бугры, ухабы, торчащие из земли коренья, а бывало, что и проверяли глубину многочисленных рытвин, заполненных дождевою водою. В одну из таких луж, с виду совсем неглубоких, внезапно и провалился по пояс один из солдат. Инстинкты не подвели ветерана, они не дали ему нашуметь, подавили крик, рвущийся из груди, однако не в их силах оказалось предотвратить тут же поднявшуюся тревогу. Все это произошло у Грабла прямо на глазах. Лесоруб провалился, сдержал крик, а идущие рядом товарищи тут же подхватили его под локти и вытащили из западни, но, видимо, ноги оступившегося солдата привели в действие какой-то потайной механизм, коварно установленный на дне заполненной водой ямы. Не успел промокший бедолага встать в строй, как ночную тишь разорвал пронзительный монотонный рев невидимой трубы.

– Обхитрили, чертовы паскудники! – со злостью проскрежетал зубами командир, а затем, выхватив из-за спины огромный двуручный меч, принялся быстро делить своих людей на группы и отдавать последние распоряжения перед боем: – Вы четверо за чужаком пойдете! Без головы барона видеть вас не желаю! Квенг, бери своих стрелков… займите позицию вон на той крыше. Прикрывайте со спины, чтоб к нашим задницам ни одна вражья рожа не подобралась! Остальные за мной на казарму… в атаку-у-у!

Последнее слово приказа грозный воитель Автур произнес уже на бегу, когда возглавил основную часть отряда, ринувшуюся к дверям видневшейся вдалеке казармы. Оно получилось неестественно протяжным, как будто собиралось звучать вечно. Когда же голос выпустившего почти все запасы воздуха из легких командира стал затихать, оно все равно не оборвалось, а подхваченное бойцами переросло в дружное и громкое «У-у-у-ра-а-а!». Устрашающий врагов клич разнесся над сонной долиной и даже заглушил надрывный рев тревожной трубы.

Ведомое бывшим рыцарем большинство лесовиков ринулось к казарме, до которой нужно было еще пробежать шагов сто, если не более. Лучники же, возглавленные уже знакомым Граблу Квенгом, отправились в немного ином направлении, но перед тем, как занять выгодную стрелковую позицию на крыше облюбованного командиром сарая, всего на миг остановились и дружным залпом из трех луков позаботились о часовых на смотровой вышке. Наблюдатели противника попытались, но так и не успели укрыться за большими навесными щитами; их пронзенные стрелами тела полетели вниз, порой натыкаясь на опорные столбы с балками и ломая непрочное лестничное ограждение.

Отряд лесовиков пошел на штурм, и лишь четверо солдат по-прежнему стояли на месте. На лицах ветеранов застыло выражение презрения и недовольства; назначенный командиром их группы чужак отдал приказ обождать, вместо того чтобы повести прямиком к дому барона и дать свершить то, ради чего, собственно, они сюда и пришли. Воины сомневались, овладела ли пришлым коротышкой элементарная растерянность или низкая трусость; и им было даже невдомек, в чем на самом деле крылась причина раздражающего их замешательства.

Грабл почуял новую западню… настоящую, способную разом сгубить весь отряд. Путь до дома барона был недалек, но на нем притаилась смерть, только вот где, командир небольшой группы бойцов пока не понял. Ему не давало покоя, что, несмотря на поднявшуюся тревогу, обитатели поместья до сих пор не показались из домов: не пытались спастись бегством или, наоборот, собраться вместе, чтобы дать отпор ночным налетчикам. Охранники не покинули казарму, предпочтя отсидеться за дубовыми дверьми, а не попытаться уберечь хозяйское добро от разорения. На скотном дворе, между сараями и возле конюшни тоже не было заметно движения. Степенное безмолвие хранил и сам особняк. В его хорошо освещенных, даже не прикрытых на ночь ставнями окнах не показалось ни одного сонного слуги в ночной рубахе, но с арбалетом в руках. Лишь двое охранников, дежуривших у входа в дом, покинули свой пост и поспешили скрыться внутри. Однако и они повели себя более чем странно – оставили дверь распахнутой настежь, вместо того чтобы закрыть ее за собой и запереть на тяжелый засов. Как и Автур, моррон не любил странностей; они настораживали, пугали и не давали решиться сделать последний шаг…

– И долго еще пнями стоять бум?! – недовольно проворчал один из лесовиков, глядя на нового командира с таким же уважением, как солдат взирает на ползущую по его одежде вошь. – Чего ждем-то?! Думаешь, бароша к нам сам прям сюдысь прибежит да голову под топор подставит?!

– Заткнись, дурында, пока рожа цела! – желая избежать ненужных дебатов, грубо ответил моррон, а затем отдал ошеломивший подчиненных приказ: – Отступаем! Живо назад, к лесу!

Не поверившие своим ушам солдаты удивленно уставились на новоиспеченного командира, который, отдав приказ, тут же рьяно принялся сам его исполнять: повернулся спиной к своему непослушному отряду и со всех ног помчался обратно в лес. Такой поступок просто не мог не вызвать растерянности у ветеранов. Какое-то время они молча взирали вслед быстро улепетывающему с поля несостоявшегося боя командиру, а лишь затем решили обернуться и собственными глазами увидеть, что же так сильно напугало опозорившегося чужака.

Их взорам предстал туман, ничего, кроме густых клубов белого-пребелого тумана, быстро выползавших из открытых дверей особняка и трубы запертой охранниками изнутри казармы. Слепящая своей белизной и как будто немного похрюкивающая субстанция всего за несколько кратких мгновений окутала большую часть двора и поглотила уже достигший стен казармы отряд лесорубов.

«Туман в начале ночи?! Да еще из дома валит?!» – одновременно возник вопрос сразу в четырех головах удивленно взиравших на необычное природное действо солдат. «Тикать!» – тут же сменила риторический вопрос более насущная в данный момент мысль, а жуткие крики и стоны, вдруг донесшиеся со стороны окутанной белыми клубами казармы, лишь усилили ее, доведя до степени жизненной важности.

Не желая выяснять, какая же участь постигла сокрытых туманом товарищей, четверо солдат наконец-то решили исполнить первый и последний приказ своего командира. Не сговариваясь, подручные Грабла побежали, но их натренированные сильные ноги оказались не столь резвы, чтобы унести закованных в тяжелые латы тела хозяев от клубов быстро распространяющейся смерти.

Туман как будто был живым, разумным и очень кровожадным существом. Окутав и пленив большую часть нападавшего отряда, он устремился в погоню за пятью беглецами. Четверых нагнал почти сразу, а вот с пятым врагом бестелесному защитнику поместья пришлось основательно повозиться. Низкорослый коротышка обладал очень сильными ногами, да и выносливости ему было не занимать. К тому же моррон грамотно использовал неровности местности и, ловко перепрыгивая с кочки на кочку, тратил куда меньше времени на преодоление рытвин, оврагов и форсирование полноводных луж. Фора во времени позволила Граблу добраться до конца долины и даже начать трудный подъем на покрытую лесом возвышенность. Вот тут-то его и настиг летучий белый, как саван, туман. Его клубы догнали, поглотили моррона и, тут же проникнув внутрь тяжело дышавшего организма сквозь нос и рот, попытались помешать работе вздымавшихся, словно кузнечные мехи, легких и интенсивно пульсирующего сердца.

Грабл Зингер не почувствовал боли, но страх охватил его разум, когда враждебная субстанция быстро заполнила грудь и как будто сковала, превратила в камень все внутренности. С ужасом моррон осознал, что уже не дышит и что его сердце более не бьется. «Вот и она, смертушка, пожаловала!» – подумал легионер, ожидая, что вот-вот настанет момент, когда его взор помутнеет, голова закружится, а он напоследок испытает спазмы удушья.

Так и случилось, моррон испытал боль, но это были страдания совсем иного рода. Острый носок сапога, с размаху врезающийся в копчик; окровавленный ноготь, который безжалостный палач щипцами выдирает из пальца; змея, заползшая внутрь тела и пожирающая внутренности; все эти мучения ничто по сравнению с той всепоглощающей, жуткой, но, к счастью, кратковременно резью, которую испытывал Грабл в течение трех-четырех секунд. В грудь моррона как будто ударила молния. Она причинила несусветную боль, но зато уже через несколько мгновений остановившееся сердце легионера забилось, а меха легких принялись сокращаться, выталкивая наружу через гортань инородную, вредоносную субстанцию.

Чары богомерзкого колдуна то ли дружного с бароном, то ли скрывавшегося под его покровительством от праведного возмездия Единой Церкви, оказались недостаточно сильны, чтобы сгубить моррона, однако заставили его основательно прокашляться и прочихаться, а заодно и оросить ладони горючими слезами, льющимися ручьями из раскрасневшихся, опухших глаз.

«Ох, кто-то сегодня кровью похаркает! И кажется мне, не только барон! – потешил себя приятными мыслями о скором возмездии Грабл, как только пришел в себя. – Все жилочки по одной из мерзавца вытащу! Собственной кровью заставлю упиться! Колдун мне за каждый плевок ответит!»

* * *

Они были живы, но лучше уж оказались бы мертвы! Пойманному лиходею не стоит рассчитывать на пощаду, тем более ожидать милости от того, кого он неудачно пытался убить иль ограбить. На белом свете много гораздо более страшных вещей, чем смерть, например, смерть мучительная, болезненная гибель в руках палача или медленное загнивание в тюремной яме.

Лежа на животе посредине огромной лужи и стараясь оставаться незаметным, когда выглядывал из-за наполовину выкорчеванного пня, Грабл наблюдал, как слуги барона ванг Трелла, подобно стервятникам, воронам и иным падальщикам, живились на дворе, который и местом схватки-то назвать было нельзя, ведь боя никакого и не было. Они появились из домов и сараев сразу, как только колдовской туман рассеялся, и тут же принялись за презренную работу, называемую в народе мародерством.

Лесовики не погибли, но были без сознания и полностью беззащитны. В этом Грабл был абсолютно уверен, ведь охранники и прочая дворовая челядь барона обращались с неподвижно лежавшими на земле телами как с живыми. Сперва мародеры снимали с врагов доспехи, затем, обшарив вещевые мешки и складки одежд, вязали пленников по рукам да ногам и оттаскивали в сарай, где укладывали бессознательные тела штабелями, подобно поленьям. Моррону оставалось только гадать, какая участь ожидает его бывших соратников. Задумал ли вельможа замучить до смерти злодеев, осмелившихся напасть на его владения, а после долгих пыток развесить мертвые тела на деревьях вдоль дороги, или его помыслы были менее кровожадными и ограничивались лишь продажей разбойников в рабство.

Как бы там ни было, а помочь попавшим в плен Зингер не мог. Во дворе поместья работало слишком много вооруженных людей, чтобы пытаться в одиночку отбить бесчувственные тела. Да и что с ними, собственно, было делать: перетаскивать на собственном горбу в лес или приводить в чувство пощечинами? Первое занятие ему вряд ли было по силам, а второе, хоть и казалось менее утомительным, а в каком-то смысле даже приятным, но, скорее всего, не возымело бы должного эффекта. Как ни крути, а прийти на помощь лесовикам Зингер не мог, но зато он почти вплотную подобрался к дому барона и находился лишь в одном шаге, одном решительном шаге от свершения задуманного. Пусть он погибнет, но кровь ванг Трелла должна в эту ночь обагрить его топор, в том была воля пославшего его Легиона. Радовала моррона и возможность поквитаться с колдуном, чьи подлые чары не только сгубили целый отряд, но и подарили лично ему несколько очень неприятных мгновений.

Выждав удобный момент, Грабл взял в правую руку топор и осторожно выполз из-за пня, за которым долгое время прятался. До особняка барона было не очень далеко, всего каких-то сорок-пятьдесят шагов, но если преодолевать их ползком, да еще замирая при каждом шорохе, а порой и с головой погружаясь под грязную стылую воду, то столь краткий путь походил на долгое путешествие. Моррон не знал, сколько времени потратил, чтобы добраться до стены дома, но когда он дополз, двор поместья был уже почти пуст. Притомившиеся слуги разошлись досматривать прерванные ночной тревогой сны, и на всю округу остался всего один часовой, да и тот полез на смотровую башню, а значит, при всем желании не смог бы обнаружить притаившегося возле стены особняка моррона.

Беспечность сгубила многих, в том числе и очень умных людей. Посчитав маловероятным, а точнее, совершенно невозможным, что в эту ночь незваные гости заявятся во второй раз, старший охранник снял все посты, включая парочку часовых, охранявших вход в дом барона. Уходя на покой в казарму, воины лишь слегка прикрыли массивные створки дверей и даже не удосужились их запереть, что, впрочем, не имело для моррона значения, ведь только очень наивный злодей проникнет в дом через главный ход, когда имеется столько незапертых окон, да еще расположенных так низко над землей.

«Больше никогда не буду ползать, так и хозяйство поморозить недолго!» – пообещал себе Грабл, весьма обрадованный тем обстоятельством, что пора пряток прошла и настало время для действий. Почти бесшумно и даже не оцарапав руки, моррон разбил стекло, а затем, оглядев на всякий случай пустой двор, закинул в окно щит с топором и сам скрылся в оконном проеме.

Комната, в которую он забрался, была чем-то вроде тренировочного зала на случай ненастной погоды. Здесь благородный рыцарь и его ближайшее окружение, пажи и оруженосцы, оттачивали навыки владения оружием, когда на дворе лил дождь или стояла зимняя стужа. Поскольку в последнее время погода выдалась солнечной и совсем не дождливой, на полу зала и на всех находившихся в нем предметах, включая и пирамиду с незаточенным оружием для тренировок, лежал толстый слой пыли. Наверняка за весь прошедший день прислуга заходила в зал всего один раз и то только для того, чтобы зажечь мерно горевшую в дальнем углу лампаду. Зачем людям барона понадобилось освещать ночью комнату, в которой все равно никто не появлялся, так и осталось для моррона загадкой, впрочем, он и не думал ломать над ней голову.

По счастливой случайности дверь зала оказалась незапертой, на ней вообще не было ни замков, ни засовов, как снаружи, так и изнутри. Стараясь ступать как можно тише и не скрипеть давненько не смазанными дверными петлями, Грабл покинул запыленный, пропахший потом «храм воинского искусства» и очутился в длинном коридоре, неподалеку от винтовой лестницы, ведущей не только наверх, но и в подвал. Моррон не знал планировки дома, но решил подняться сразу на последний, третий этаж, где, скорее всего, и находилась опочивальня барона. В сердцах благородных господ живет неистребимое желание возвыситься над прислуживающими им простолюдинами, и это проявляется во всем, даже в расположении апартаментов. Наверняка ванг Трелл не смог бы спокойно уснуть, знай, что кто-то из слуг иль даже из членов семьи проживает «над ним». Одна лишь подобная формулировка, случайно всплывшая в разговоре, была бы воспринята вельможей как оскорбление и стала бы поводом для вызова на поединок равного себе и веской причиной для порки не следящего за языком слуги.

Ни в коридоре, ни на самой лестнице стражников не было, что, впрочем, не вызвало у Грабла удивления. Якшавшийся с колдунами барон мог позволить себе беспечность и не обращать внимания на пустяки, которые для других рыцарей были настолько важными, что пренебрежение ими могло бы стоить жизни. Ванг Трелл хоть и потратился на создание искусственной долины, но зато сэкономил куда более солидную сумму на возведении замка. Ему были не нужны крепостные стены, ведь его жизнь гораздо надежней защищал колдовской туман; а его людям не нужно было простаивать часами на постах, храня покой своего господина, поскольку о приближении врагов давали знать хитрые ловушки, установленные явно не без помощи того же самого колдуна.

Прислушавшись к тиши пустого коридора, моррон зашел на лестничный пролет, где еще долго стоял, внимательно осматривая освещенные факелами каменные стены, деревянные перила и неровные, сужающиеся к центру ступени винтовой лестницы. Отлично понимая, насколько коварна и изобретательна его жертва, Грабл боялся попасть в западни, возможно установленные не только снаружи, но и внутри дома, например, на этой самой лестнице. Он много слышал о плитах пола, приводящих в действие хитрые механизмы, когда на них ступала нога человека, и о других разновидностях ловушек, либо сразу убивавших непрошенного гостя, либо обездвиживающих его и подававших хозяевам сигнал тревоги. Стать еще одним «бревном» в живой поленнице плененных лесовиков не входило в планы моррона.

Ступени лестницы выглядели вполне надежно. Внимательно осмотрев каждый уголок каменных плит, Грабл не заметил ничего подозрительного, однако рисковать не стал и вместо того, чтобы ступить на первую ступень ногой, вскарабкался на перила, а затем, ухватившись руками за перила вверху пролета, подтянулся и залез на другой деревянный брус. Бесспорно, подниматься по ступеням куда удобней, чем карабкаться по ограждению, однако подъем таким необычным способом на третий этаж не отнял у моррона много времени. Главное, что, когда он спрыгнул на площадку третьего этажа, в ушах не зазвенел сигнал тревоги, пол под ногами не провалился, а из стен не вылетели острые штыри, выпущенные из потайных механизмов.

Мысленно похвалив себя за предусмотрительность и сообразительность, Грабл осторожно, на цыпочках вышел с лестницы в превращенный в оранжерею коридор. Убийца сразу смекнул, что его расчет оказался верным и что апартаменты хозяина дома находятся именно здесь. Дверей было всего две: большие, искусно украшенные позолотой и причудливыми орнаментами из мореного дуба. Одна из них наверняка вела в просторную спальню, к которой примыкало несколько подсобных комнат: гардеробная, оружейная и обязательно небольшой чуланчик для инвентаря, необходимого на случай, если господину барону вздумается справить нужду, не покидая кровати.

Зингер считал, что от вельмож можно ожидать всяких причуд. К примеру, ни для кого в Альмире не было секретом, что его величество филанийский король имел привычку облегчать желудок прямо за трапезным столом, причем в присутствии не только верноподданных слуг, но и знатных вельмож из других королевств. У себя в имениях придворные снобы часто уподоблялись монарху и баловали себя теми же самыми причудами, что и король. Одним словом, попользоваться «ночной вазой» прямо в кровати, да еще в компании покорных слуг, для баронов да графов было столь же естественно, как для низкого простолюдина вытереть нос рукавом.

За другой дверью, скорее всего, располагался кабинет, где барон изредка проводил время за чтением книг и раздумьем у камина и гораздо чаще принимал благородных гостей. Грабл колебался, с какой именно двери начать поиски; табличек на них не было, так что с равным успехом спальня могла находиться как с правой, так и с левой стороны. Моррон выбрал правую дверь и не ошибся, правда, в огромной кровати, обвешанной балдахинами и заваленной горою подушек, хозяина дома не было. Видимо, ночная тревога прервала чуткий сон ванг Трелла, и тот, не в состоянии более уснуть, решил заняться делами. Поскольку во дворе Грабл барона не видел, значит, вельможа, скорее всего, сейчас пребывает в кабинете, например, укрывшись теплым пледом и разведя огонь в камине, нежится в мягком кресле и читает модный при герканском дворе роман. Еще моррона посетила мысль, что хозяин дома мог отправиться ради утех в комнаты служанок, но она была тут же отвергнута за полной несостоятельностью. Аристократы ленивы и привычны к роскоши. Даже ради разнообразия они не станут коротать ночь в тесной комнатушке горничной или кухарки, а вызовут прислугу к себе и вдоволь порезвятся на просторной, удобной кровати.

Поскольку жертвы в спальне не было, ее следовало искать, и первым местом, куда Грабл решил заглянуть, была, конечно же, дверь по соседству, ведь именно там, скорее всего, и находился кабинет. Бесшумно ступая по каменным плитам и даже умудрившись не скрипнуть массивной дверью, створки которой были раза в два выше его и настолько же шире, моррон вновь оказался в оранжерее. За несколько минут погруженный в полумрак коридор ничуть не изменился, разве что в нем стало чуть-чуть потемнее, и Грабл сразу понял почему. С десяток свечей в настенных канделябрах погасли, и произошло это из-за сквозняка, гулявшего между рядами диковинных цветов. Моррон не помнил, чтобы пару минут назад листья растений колыхались, а ноги тревожил неприятный холодок. Многие не обратили бы внимания на подобную мелочь, но тайком подбиравшегося к жертве убийцу она насторожила. Застыв на месте и даже задержав дыхание, Грабл стал искать причину вдруг откуда-то появившегося сквозняка и тут же ее нашел. Вторая дверь была раньше плотно закрыта, а теперь между створками виднелась тонюсенькая щелочка. Сама собой такая тяжелая дверь открыться не могла, а значит, кто-то сейчас находился за ней: или вошел, пока Грабл осматривал спальню, или зачем-то открыл ее изнутри. Шансы, что это был именно барон, показались моррону настолько большими, что он даже позволил себе слегка улыбнуться.

Однако следы радости мгновенно исчезли с сурового лица, когда Грабл приблизился вплотную к двери и осторожно прижался к щелочке ухом. Внутри кто-то был, но находился он там не один. Убийца отчетливо расслышал треск огня в камине и голоса: два мужских и один женский. Люди находились довольно далеко от двери и хоть не шептались, а разговаривали в полный голос, до ушей моррона доносились лишь обрывки фраз весьма напряженного диалога. Связать воедино их было почти невозможно, Зингер лишь понял, что один из благородных мужей весьма обеспокоен ночным нападением и до сих пор пребывает в состоянии, близком к истерике. Собеседники его успокаивали, но их доводы не могли заглушить фонтан бурно выплескиваемых эмоций. В конце концов терпение слушателей закончилось – их голоса перешли на крик, а затем раздался приглушенный звон пощечины, прекративший жалобные стенания перепуганного насмерть труса.

«Их трое, а я один. Двое мужчин: один из них точно хозяин, другой же иль скрывающийся от церкви колдун, иль просто гость благородных кровей. Я один против парочки рыцарей, да еще дамочка под ногами мешаться будет. Провожусь долго, не поручусь, что одолею, а уж визгу-то от дурехи будет, визгу-то! Тут же челядь сбежится… Дело пропащее!» – поигрывая в руках топором и приготовленным к бою щитом, взвешивал шансы на успех Грабл, весьма расстроенный тем, что застал барона не одного, а в компании.

Обстоятельства были против моррона, они вынуждали его отступить и выбрать более удачный момент для нападения, однако узкие рамки задания не оставляли ему иного выбора, как только положиться на удачу и немедленно атаковать. Времени оставалось мало, а имя ванг Трелла стояло всего лишь вторым в списке рыцарей, приговоренных Легионом к смерти. К тому же Граблу самому нестерпимо хотелось обагрить топор кровью и колдуна, чьи чары заставили его чуть ли не харкать внутренностями, и давшего тому покровительство вельможи. Отрадно, когда приятное можно совместить с полезным, а долг пребывает в гармонии с собственными желаниями. Такое случается редко, но уж если происходит, то каким бы расчетливым, опытным и хладнокровным ни был убийца, он смотрит на опасности по-иному, практически забывает о них в погоне за желанной наградой.

«Да что я трушу, их всего-то трое, – мечтающий о возмездии моррон стал выискивать плюсы своего положения. – Одна из них девка, ей сразу можно рот заткнуть кулаком иль рожу состроить, чтоб она испужалась и чуйств лишилась. Барон всего лишь трусливый слизняк! Ишь, в какую конвульсию его ночное приключение ввергло. Поди, портки замарал, когда лесорубы «ура» затянули. Вот с прислужником его чародейским надобно быть осторожней, с него резню и начну, главное, не мешкать! Раз колдун, то в ближнем бою удара не держит. Пока кого призывать начнет иль заклинания гнусавить, я его топором упокою!»

Отказ от задания или его несвоевременное исполнение грозили моррону большими неприятностями, успешное же выполнение сулили почет, уважение собратьев по клану и глубокое чувство удовлетворения от осознания свершенной мести. Что тут было выбирать? Грабл, конечно же, решился атаковать. Как только последние «но» были отметены в сторону, моррон отошел немного назад, разбежался и, вышибив дверь мощным ударом плеча, с грозным криком ввалился в кабинет хозяина дома.

Барон Орсий ванг Трелл, расхаживающий по кабинету в одном халате, но, опоясавшись мечом, и парочка его гостей, греющихся в креслах возле камина, были, естественно, удивленны эффектным появлением незваного визитера. Однако и моррон, по инерции побежавший до середины зала, вдруг застыл в замешательстве. Грозный воин с топором в руках остановился так резко, как будто вражеские чары настигли его на бегу и обратили в камень.

Грабл узнал гостей, да как можно было не узнать неразлучных вампиров, с которыми он долгое время тесно общался в Альмире, и надо сказать, был с обоими в довольно приятельских отношениях. Прямо перед ним вальяжно развалилась в кресле белокурая красавица Каталина Форквут, а по правую руку от нее сидел Тальберт Арканс, бывший полковник наемников, прослывший знатным рубакой и сорвиголовой еще до того, как несколько столетий назад обратился в вампира. Последний раз Грабл видел обоих в филанийской столице три года назад и уж никак не ожидал узреть их именно здесь и сейчас. Присутствие парочки именитых кровососов весьма осложняло моррону задачу, практически делало ее невыполнимой. Что же касалось персоны самого ванг Трелла, то ее можно было не принимать в расчет. Тощий, худосочный, непропорционально сложенный, высокий юноша с утонченными чертами лица и почти с полным отсутствием мышечной массы на теле. Грабл даже удивился, как такой тщедушный слабак умудрялся носить доспехи и размахивать мечом на турнирах. Впрочем, эти сомнения рассеялись, как только моррон пригляделся к лицу хозяину дома. Его кожа была чересчур бледна, чтобы сойти за человеческую. Без всяких сомнений барон Орсий ванг Трелл являлся вампиром, однако даже это обстоятельство не делало жертву достойным противником. Зингер чувствовал слабость врага и видел страх в его расширившихся глазах, он разделался бы с вельможей всего за несколько секунд, укоротил бы его высокий рост вдвое всего парочкой крепких ударов добротного топора. Однако вряд ли такой поступок одобрили бы его прежние дружки. Связываться со слаженным боевым дуэтом – Тальберт Арканс и Каталина Форквут – моррону очень не хотелось, но он чувствовал, что без этого не обойтись.

– Ты только глянь, кто к нам в гости пожаловал! Сам контрабандист Грабл, непревзойденный мастер топора, удавки и зуботычин! – рассмеялся Арканс, обращаясь к своей подруге. – Вот уж действительно ночка сюрпризов… Слышь, Орсий, а ты еще не верил, что в Мелингдорме морронов как собак нерезаных. Вишь, и по твою душу один заявился…

Худосочный юноша ничего не ответил, лишь посмотрел на моррона глазами загнанной в угол крысы. Его тонкая рука с неестественно длинными и тонкими пальцами легла на рукоять меча, но в этом жесте было больше отчаяния, нежели желания бороться за свою жизнь. Грабл был уверен, что даже если бы он был безоружен и неосмотрительно повернулся к барону спиной, то титулованный слизняк все равно бы не решился напасть.

– Я же говорила, морроны мельчают, уже наемников натравливать начали, – продолжила разговор Форквут, с милой улыбкой взирая на Грабла. – А ты все не верил, убеждал, что бессмертные воины, воскрешенные самим Коллективным Разумом человечества, никогда до такой низости не опустятся. Заверял, что они настоящие бойцы, настоящие мужчины…

– Слышь, красотка, – не выдержал Грабл и вмешался в разговор кровососов, – коль мы с тобой в Альмире пару бочонков винца когда-то давно вместе распили и голышом по крышам бегали, завывая на луну, аки волки, это еще не повод так дерзить! Тальб, урезонь бывшую королеву филанийской ночи… объясни, как должно некоронованным особам с людьми разговаривать. Три года уж прошло, а замашки все монаршьи…

Грабл Зингер не умел убивать метким словом, но зато мог им больно ужалить. Лицо красавицы стало белее прежнего, ее тонкие губы сжались в гримасе ненависти, а острые когти вампира, мгновенно выросшие на месте обычных ногтей, потрудились над подлокотниками кресла так же усердно, как столярные резцы. Каталина Форквут до сих пор не могла смириться, что проиграла войну за альмирский престол своей бывшей хозяйке, графине Самбине, и теперь вместо того, чтобы управлять своим кланом и гордо носить звание Лорда-Вампира, должна была влачить жалкое существование гонимого беглеца и презренного изгоя.

– Кончай трепаться, – устало произнес Арканс, доставая из ножен мечи, но не встав с кресла. – Мы здесь по делу; ты, насколько я понимаю, тоже не просто так на огонек заглянул. Внесу ясность, Орсия трогать не дадим, он под нашей защитой. Так что убирайся, дружище, подобру-поздорову. Делаем это одолжение только в память о старых добрых альмирских временах. Не хотелось бы мне тебя вслед за Фанорием на тот свет отправлять…

Известие о смерти товарища и собрата по клану, которого всего два дня назад видел живым, привело Грабла в ярость. Внешне он этого не показал, на его лице не дрогнул ни один мускул, но Каталина почувствовала, как забурлила кровь в жилах моррона, как его сердцебиение участилось. Губы красавицы тут же искривились в злорадной ухмылке, а острые когти вновь превратились в ухоженные дамские ноготки. Нет лучшего блюда, чем горечь врага; нет вкуснее вина, чем его страдания, телесные или хотя бы душевные.

Схватка была неизбежна. Моррон не мог уступить, да теперь уже и не желал, поскольку хотел отомстить Аркансу за смерть собрата. Но прежде чем пустить в ход топор, Грабл надеялся задеть кровососов за живое, заставить их испытать пожирающую рассудок ярость, подобную той, что он сам только что познал.

– Не буду спрашивать, зачем вам этот хилый заморыш понадобился, – быстро справившись с болью утраты, продолжил беседу моррон, – да вы и не сознаетесь… Таить не стану, мне его головушка ой как нужна, и без нее я отсюда шагу не сделаю, так что хватит, Тальб, лясы точить, – произнес моррон, протяжно шмыгнув носом. – И во-о-още давненько уж сказать те хотел! Кто за юбку долго держится, тот вскоре сам бабой становится! Уж слишком крепко ты, Арканс, к своей красотке прилип, смотри, через годок-другой сам в платье оденешься да в туфельках на каблучках щеголять станешь!

Вопреки ожиданиям моррона, обидные слова не вывели из себя ни Арканса, ни Форквут. Парочка продолжала невозмутимо сидеть в креслах и презрительно ухмылялась, давая понять когда-то приятелю и собутыльнику, а теперь врагу, что не воспринимают его всерьез и сколько бы он ни тужился, как бы ни измудрялся в словесных выкрутасах, а все равно не выведет их из себя.

Раз обстрел из луков да арбалетов не увенчался успехом, приходит пора подкатывать к дому врага катапульту. Руководствуясь этой истиной, Грабл не отступился от своего замысла, а только поменял тактику. Протяжно втянув воздух широкими ноздрями, моррон поднатужился и породил смачный плевок, который с громким чмоканьем вырвался из его рта и быстро полетел прямехонько к улыбающемуся лицу белокурой красавицы. Конечно же, Форквут увернулась, Грабл и не рассчитывал попасть в цель, ведь старшие вампиры обладают отменным чутьем и реакцией. Однако его выходка возымела должный эффект – питавший к Каталине нежные чувства Арканс не выдержал и рьяно атаковал обидчика своей второй половины.

Не вставая с кресла, а подтянув вверх ноги и резко оттолкнувшись подошвами сапог от подлокотников, Тальберт совершил молниеносный прыжок в сторону моррона. В конце полета он нанес резкий удар сверху вниз правым мечом, силы которого наверняка бы хватило, чтобы разрубить низкорослого бойца надвое, несмотря на добротную кирасу и кольчугу на нем. Скорее всего, внезапная атака увенчалась бы успехом, да только Арканс позабыл, с кем имеет дело. Граблу не раз доводилось видеть вампира в бою, и он знал, на что враг способен. Именно подобного начала схватки Зингер и ожидал, поэтому, как только Тальберт рванулся с кресла, моррон сделал пару шажков вправо и на всякий случай прикрыл левый бок щитом. Когда же вампир пролетел мимо, даже вскользь не задев моррона мечом, Грабл поднял высоко вверх левую руку и послал вдогонку кровососу сильный удар кромкой щита, которая, кстати, была окована прочной стальной пластиной. Грабл даже не ожидал, что ему так повезет в самом начале схватки. Удар щита пришелся по основанию черепа врага, и когда кровосос приземлился, то сразу упал на колени и, выронив мечи, обеими руками схватился за голову, тщетно пытаясь унять жуткую боль.

Выведенного из строя бойца можно было бы добить всего лишь одним ударом, да только топор понадобился Граблу совсем для иного дела. Увидев, в какое незавидное положение попал ее единственный подданный, а заодно и возлюбленный, Каталина тут же набросилась на моррона. Зазубренный двуручный меч, неизвестно каким образом оказавшийся в руках белокурой красавицы, залетал по воздуху с умопомрачительной скоростью. Вынужденный отступить к двери Грабл едва успевал отбивать и отводить его мощные и молниеносные атаки, то прикрывая голову да бока щитом, то парируя внушительных размеров клинок широким лезвием топора. Техника боя Каталины была далеко не безупречна, и только это спасало все отступавшего и отступавшего к двери моррона. Если бы бывшая глава альмирского клана вампиров двигалась чуть-чуть медленней, Грабл легко бы расправился с ней, однако скорость была существенным преимуществом. С мечтой о победе моррон распрощался, когда под очередным ударом двуручного меча напополам раскололся щит (в тот миг Грабл пожалел, что не прихватил из кузни Ордиби более надежное, хоть и тяжелое средство защиты), когда же Тальберт пришел в себя и поднялся на ноги, Зингер с сожалением понял, что обречен. Единственное, что он мог сделать, притом не для себя, а для Легиона, так ценою собственной жизни погубить ванг Трелла, который оказался настолько трусливым созданием, что и в бой-то побоялся вступить.

Когда в зале только зазвенело оружие, хозяин дома бросился к окну и, распахнув настежь створки, принялся звать на помощь, однако что-то снаружи напугало белоручку-вельможу. Как ошпаренный кипятком и одновременно облитый с головы до ног смрадными помоями, он отскочил от окна и трусливо забился в дальний угол, где простоял все сражение, зачем-то держа перед собой меч в трясущихся руках. Лишь когда Тальберт оправился и они вдвоем с Каталиной оттеснили убийцу к входной двери, ванг Трелл почувствовал себя в безопасности и опустил оружие. Ему было невдомек, что именно в следующий миг его и настигнет смерть, которую он так боялся.

Положение Грабла было безнадежным – слева его теснил Арканс, быстро орудовавший двумя мечами; справа наседала Форквут, ничуть не утомленная схваткой; силы моррона были на исходе, а в его руках имелся лишь топор, чье древко, к счастью, оказалось настолько крепким, что не сломалось даже под сокрушительными ударами двуручного меча. Под таким дружным натиском сразу двух опасных врагов Грабл не продержался бы более минуты. Он был обречен, поэтому и решился исполнить свой последний долг, долг перед Легионом, а значит, и человечеством. Удачно улучив момент между почти непрерывно следовавшими одна за другой атаками, Грабл быстро присел, резко оттолкнулся ногами от пола и выпрыгнул вверх, на несколько мгновений воспарив над головами врагов. Когда его тело достигло пика прыжка и сила притяжения потянула вниз, моррон метнул топор, вложив в бросок всю свою силу. Грабл даже вывихнул плечо, растянул локтевой сустав и потянул поясницу, но, впрочем, это уже не имело значения, ведь его ногам не суждено было коснуться пола. Он приземлился на лезвие двуручного меча, прошедшего под кирасой и пронзившего кольчугу вместе с телом насквозь. Подобно куропатке, которую живьем насадили на вертел, моррон забился в предсмертных конвульсиях, задергал конечностями и закричал, мучаясь от пожиравшей его тело боли.

Неизвестно, собиралась ли Форквут в память о былых днях вынуть меч и великодушно позволить моррону умереть на полу или желала до конца насладиться его муками, но только вампиршу отвлек крик, душераздирающий крик Арканса, полный отнюдь не боли, а ненависти, досады и отчаяния. Выдернув окровавленный меч из тут же повалившегося на пол тела, Каталина обернулась и сама чуть ли не застонала. Хозяин дома, благородный барон ванг Трелл, на которого парочка кровососов возлагала большие надежды, неподвижно стоял у стены, пригвожденный лезвием топора, поделившим его голову на ровные две половинки.

По лицу умирающего, уже не чувствовавшего боли, но все еще находившегося в сознании моррона пробежала призрачная тень улыбки. Он выполнил долг, пусть даже частично. Он сделал все, что мог; и ему перед смертью было не в чем себя винить. К тому же созерцание напоследок парочки раздосадованных вампирских рож доставляло ему неописуемое наслаждение.

– Ты во всем виноват! Это ж надо было так подставиться, да еще в самом начале боя! Сколько раз тебе говорила, я не кисейная барышня, сама могу за себя постоять! – гневно прокричала Каталина, обвиняя в неудаче верного ей Арканса и не готовая признать, что точно так же сама виновата в смерти барона.

Тальберт открыл было рот, собираясь что-то ответить в свое оправдание, но ему было не суждено ни успокоить расстроенную госпожу, ни привести доводы в защиту неудачного начала боя. Массивные створки двери с грохотом распахнулись, чуть не слетев при этом с петель, и в зал влетело окровавленное тело мертвого охранника, лишенное части правой руки и головы. Ванг Трелл не зря испугался, когда выглянул в окно, недаром прекратил звать стражу на помощь. Вельможа увидел, что во дворе его поместья тоже шел бой; увидел, как гибли его слуги под натиском куда более сильного и опасного врага, чем низкорослый убийца, пожаловавший в его кабинет.

Разбрызгивая кровь, тело обезглавленного солдата пролетело добрую половину зала, после чего, ударившись об пол, не остановилось, а заскользило дальше, пока не встретило на своем пути преграду – решетку камина. Тот, кто отправил окровавленный снаряд в полет, явно обладал чудовищной силой и не боялся столь вызывающе заявить о своем прибытии. Мгновенно окончив распрю и позабыв о все еще не отошедшем в мир иной морроне, вампиры взялись за оружие и приготовились достойно встретить врага, кем бы он ни оказался.

Незваный гость все же краем уха да слышал о хороших манерах. Заблаговременно оповестив хозяев дома о намерении нанести визит, он не заставил их долго томиться в ожидании. Не прошло и нескольких мгновений, как на пороге появилось существо, скорее напоминавшее исчадие ада, нежели походившее на благородного рыцаря. Его вид так устрашал, что даже чего только не повидавшим на своем долгом веку вампирам не удалось сохранить хладнокровие и спокойствие. У Форквут, крепко сжимавшей меч, вдруг затряслись руки, а привычный к виду крови и изувеченной плоти Арканс инстинктивно отпрянул назад и чертыхнулся, послав бранное проклятие святым Небесам.

В зал вошел почти двухметровый великан, с ног до головы закованный в стальные доспехи. В правой руке он держал, как игрушку, огромный двуручный меч, а в левой – отрубленную голову солдата, с которой еще капала кровь. Грозное орудие убийства от кончика до рукояти было покрыто кровью и кусками свежего мяса, не лишенного кожи и фрагментов костей. Грудь широкоплечего воина тяжко вздымалась. На покореженной от ударов, так же, как и меч, покрытой толстым слоем загустевшей, липкой крови броне виднелись многочисленные отметины мечей да булав. Державшаяся лишь на одном наплечном и одном поясном ремешках кираса в двух местах была пробита выстрелами из арбалета. В отверстиях еще торчали основательно углубившиеся в богатырскую грудь болты. Видимо, воин не стал их удалять, чтобы не истечь кровью. В стыках между латами и в забрале шлема торчали обломки стрел, однако грозный боец двигался легко, совершенно не обращая внимания на ранения.

– Кровососы!.. Мерзкие пиявки!.. Смерть вам, твари! – громогласно и с неподдельной ненавистью прорычал принявший ванну из вражеской крови рыцарь, а затем, так и не удосужившись оповестить о цели свого визита, приступил к привычному для него делу, то есть к беспощадной резне.

Несмотря на отменную реакцию, помноженную на вампирские способности и завидное бойцовское мастерство, Тальберт едва успел отбить рукой несущуюся прямо ему в лицо мертвую голову. Необычный снаряд не причинил вампиру вреда, но отвлек внимание и отнял несколько ценных мгновений. Не успел Арканс и глазом моргнуть, как перед ним выросла грозная фигура в окровавленных доспехах. Только чудом он успел принять на скрещенные основания обоих мечей сокрушительный, рубящий удар двуручного меча, идущий точно сверху вниз. Прочная сталь клинков выдержала столкновение с тяжелым мечом, руки Тальберта тоже не дрогнули и удержали вырывающиеся из ладоней рукояти, однако это был не конец рыцарской атаки, а только ее начало. Не без труда отбив меч врага, Арканс совершил вошедший в привычку прием, весьма эффективный в бою с противником, владеющим двуручным оружием. Он крепко сжал перекрестья своих мечей, а затем резко крутанул их в сторону и вниз, собираясь таким способом вырвать зажатое и неповоротливое оружие из вражеских рук. Однако вампир не учел, что, нанося мощный удар, рыцарь держал двуручный меч лишь в одной руке, а не в обеих. Не исключено, что Тальберт просто не заметил этого нюанса, поскольку его внимание отвлекла «летающая голова». Частенько за рассеянность в бою приходится сурово расплачиваться. Тальберт понял, в чем состояла его роковая ошибка, только когда в его висок с силой врезалась стальная перчатка. Удар рыцарского кулака подкосил вампира, затылку которого совсем недавно и так крепко досталось от щита моррона. Как тюк с мукой, Тальберт повалился на пол, но надо отдать ему должное, будучи настоящим воителем, все же разок попытался подняться… правда, неудачно. Окованный стальной пластиной носок рыцарского сапога, врезавшийся в живот кровососа, помешал ему продолжить бой.

Все произошло за считаные секунды. Возможно, у Тальберта с Каталиной и были шансы противостоять рыцарю и выйти из схватки победителями, однако Форквут повела себя странно и подло, впрочем, «подлость» – не тот критерий, которым можно мерить поступки вампиров. Вместо того чтобы поспешить на помощь близкому другу и соратнику, она отбросила оружие и побежала в дальний конец зала. Зазубренный меч, обагренный кровью моррона, не прогрохотал по каменным плитам, а растворился в воздухе еще до того, как коснулся пола. Губы красавицы что-то беззвучно зашептали, а освободившиеся руки бывшего Лорда-Вампира очертили в воздухе правильный круг. Не прошло и пары секунд, как просторный кабинет барона осветило алое свечение открывшегося портала. Лишь мельком оглянувшись и узрев, как сапог ненавистника вампиров врезался в живот брошенного ею дружка, Каталина Форквут покинула владения уже покойного барона ванг Трелла, а портал за ней тут же закрылся.

Неизвестно, почему Каталина поступила так низко. Возможно, она не смогла простить Аркансу гибели барона, а может быть, просто сочла, что даже вдвоем они с рыцарем не справятся. Не исключено, что Тальберт просто ей надоел, а тут подвернулся удобный случай от него избавиться, притом чужими руками. Какой бы сильной ни была любовь, но она непременно пройдет за неполные триста лет.

Алое свечение погасло, а из-за опущенного забрала рыцарского шлема послышалась отборная брань. Победитель был явно раздосадован позорным бегством одного из противников, однако, как человек благородный, он поступил милосердно – не стал обрекать поверженного Арканса на долгую, мучительную смерть. Один резкий удар двуручного меча, и голова вампира покатилась по полу.

Окинув зал беглым взором, рыцарь убедился, что уже некого убивать, и только после этого позволил себе снять с головы наверняка изрядно поднадоевший ему шлем.

– Автур, ты?! – донеся со стороны двери слабый стон все еще пребывавшего в сознании Грабла.

Командир лесовиков, чье лицо было так же, как доспехи, покрыто сгустками запекшейся крови, не стал тратить времени на ответ. Вместо этого он быстро подошел к смертельно раненному, присел возле него на колени и, бережно приподняв голову уже закатившего глаза моррона, влил ему в рот пахнущую тертым орехом и листами смородины жидкость из походной фляги.

– Автур, ты?! – повторил свой вопрос, но на этот раз уже более твердым голосом пришедший в сознание Грабл.

– Как видишь, дружище, – усмехнулся командир лесного отряда, осторожно расстегивая ремни кирасы раненого бойца. – Ты шибко-то уж не болтай! Микстурка хоть и хороша, не раз меня самого выручала, да только основательно те брюшину вскрыли… от души девка мечом поработала!

– Как… как ты сквозь туман прошел? – не унимался Грабл.

– Как, как, просто… – усмехнулся рыцарь, сняв с Зингера кирасу, аккуратно увеличив свободной рукой окровавленный разрез кольчуги, а затем вылив остатки жидкости из фляги прямо в распоротый живот соратника. – Так же, как ты, прошел: прочихался, откашлялся да прошел! Я ведь тоже моррон, а на нас эти чары не действуют! А ты что думал, Мартин Гентар такой наивный чудак, что тебя одного супротив пяти рыцарей пошлет, да еще когда вокруг них столько кровососов вьется?! Не-е-е, дружок, Мартин совсем не дурак, да и не взялись бы лесорубы те помогать, если бы я их за собой не повел. Недаром три года в Гендвике прожил, но об этом как-нить в другой раз расскажу, когда ты в целом состоянии бушь, а не в нарубленном…

Живительная микстура из рыцарской фляги творила настоящие чудеса. Она не только остановила кровотечение, идущее из открытой раны, но и стала затягивать разрез на брюшине моррона. К тому же Грабл почувствовал себя значительно лучше: в голове прояснилось, залитое кровью лицо собрата по клану уже не расплывалось перед глазами, а боль, изводившая его, внезапно затихла. Зингер открыл рот, собираясь задать спасителю новый вопрос, но рыцарь отрицательно покачал головой, а затем поднес ладонь к его губам, давая знак, что лучше помолчать.

– Слаб ты еще, чтоб трепаться, да и времени у меня на разговоры нет, – пояснил Автур, бережно опуская голову Грабла на пол, а затем поднявшись с колен. – Мне ведь тоже в схватке досталось, одному пришлось охранничков бароновских порубить, солдатики-то мои в сарайчике до сих пор спокойно дрыхнут, даже завидки берут… Значитца, слушай сюда! Ты свое уже отвоевал, все, что мог, выполнил, так что не дури, не рыпайся никуда, а лежи да сил набирайся. Я щас вояк своих разбужу, они тебя на носилках, бережно, прям как младенца, в Гендвик дотащут. Там отлежишься недельки две, а до этого никуда не рыпайся! Понял?!

– Понял, – кивнул Грабл, которому с каждой минутой становилось все лучше и лучше. – Ты-то куда сейчас? За меня ведь, поди, дело доделывать будешь?

– Не-а, – замотал головой великан, – рыцаренки, кого ты не добил, пущай живут, не до них щас! Я в Мелингдорм отправлюсь. Мартину о том, что здесь произошло, рассказать надобно да предупредить, чтоб Форквут поберегся… мстительна тварь и злопамятна стала, как только покинула Альмиру. Изгнание красавиц не красит, – сдавленно рассмеялся усач, а затем поднял руку в знак прощального приветствия. – Ну ладно, дружище, бывай! Надеюсь, вскоре свидимся!

– Постой! – выкрикнул громко, как мог, Зингер, когда рыцарь уже перешагнул порог и вот-вот должен был покинуть залу. – Как звать-то тебя?! Автур ведь не настоящее имя…

– Анри Фламмер, – прозвучал ответ из-за закрывающихся створок двери.

Глава 13

Коварство в святилище чести

Дарк лежал на телеге, медленно везущей его к месту предстоящего турнира, и видел лишь небо; огромное, голубое, простиравшееся во всю ширь его сонного взора и успокаивающее. Левый бок моррона подпирали успевшие опостылеть за день добровольного истязания собственной плоти доспехи, а под ногами позвякивала устрашающая груда оружия, подогнанного под его руку довольно неплохим кузнецом Октаром и изготовленная в строгом соответствии с правилами герканских турниров. К примеру, одноручный меч, которым Аламезу вскоре предстояло биться, был неуклюж и чересчур широк. С таким оружием предпочел бы не вступать в бой ни Дарк Аламез, ни Дитрих Гангрубер, даже если оно и было бы остро заточенным. Ширина лезвия превышала четыре пальца, что значительно замедляло движения бойца и делало невозможными некоторые изящные и довольно эффективные приемы. Однако на турнирах кровопролитие и прочие травмы не приветствовались, поэтому устроители неусыпно следили, чтобы оружие не было уже, чем щели забрал на шлемах, предназначенных для пеших рыцарских поединков.

Утомленный шестнадцатичасовой тренировкой прошлого дня, Аламез проспал большую часть пути и, наверное, пребывал бы в приятном забытьи до самого рева трубы, извещающего о начале состязаний пажей, оруженосцев и прочего благородного с рождения молодняка, претендующего на крупицу славы, почета, уважения, а также и на привилегии, которые им сулил рыцарский герб. Но отдых моррона был вероломно нарушен громким стуком молотков, неприятным слуху жужжанием пил, терзающих крепкие волокна дуба, и, конечно же, забористой бранью подгонявших рабочих плотницких старшин. К счастью, Дарку не нужно было напрягать неустанно ноющие мышцы спины и шеи, чтобы поднять голову и осмотреться по сторонам. Моррон и так знал, что происходит. До открытия турнира оставался всего лишь один день, а строительство трибун и работы по ограждению площадок для боев, по всей видимости, были весьма далеки от завершения. Впрочем, для него это не было новостью. Все три года, что он прожил в графстве Дюар, происходило одно и то же. Подготовка места ристалища и зрительских трибун каждый раз затягивалась до последнего и завершалась лишь поздней ночью при свете костров.

Обычно перед началом состязания участников охватывает волнение и трепетный страх, которые, в свою очередь, пробуждают неусыпный интерес ко всему, что происходит вокруг, или полнейшую апатию. Одни отпрыски благородных родов постоянно рыскали по турнирным площадкам, путаясь у рабочих под ногами, и везде совали свои любопытные носы. Другие же, наоборот, впадали в панический ужас перед предстоящим и до самого выхода на поединок отсиживались со спущенными штанами в кустах, отчего имели весьма бледный, неуверенный вид, который частенько зрители принимали за признаки робости да трусости. Естественно, глупо бы было ожидать, что опытный воин, каким когда-то был Дарк Аламез, уподобился бы одним или другим претендентам на рыцарские шпоры. Настоящее испытание должно было начаться лишь на следующий день, а сегодня моррону предстояла лишь легкая разминка, нужная исключительно для исполнения нудных, но необходимых формальностей. Благородный Дитрих фон Херцштайн, коим он с позапрошлого дня являлся, должен был доказать, что достоин выйти на поединки против настоящих рыцарей.

Даже когда телега остановилась среди десятка иных телег, также заваленных грудами стали, предназначенной защищать своих хозяев и разить их врагов, Дарк продолжал неподвижно лежать и задумчиво созерцать небо. Октар, бывший за возницу, попытался растолкать как будто потерявшего интерес к происходящему вокруг моррона, но, видимо, скупой, флегматичный ответ Аламеза «Пшел вон, холоп!» прозвучал весьма убедительно. Верный слуга Гентара посчитал, что его подопечный готов к грядущему испытанию, раз уже вжился в роль хамоватого господина.

Ничуть не удивленный ответом и даже не подумавший оскорбиться, Октар невозмутимо пожал плечами, сплюнул на землю и вскоре ушел. Вместе с двумя подручными, сопровождавшими Аламеза к месту турнира и исполнявшими роли его слуг, кузнец забрал все до последней булавы оружие и понес его к судейским палаткам. Дарк знал, что в ближайший час его никто не потревожит. Заявка на его участие в состязании, конечно же, была уже подана (Аламез даже не сомневался, что Мартин Гентар о том заблаговременно позаботился), однако сейчас, перед началом испытаний, участникам требовалось предъявить на суд устроителей все надлежащие бумаги и оружие, которым претендент собирался биться. Докучливые герольды графа Дюара, бывшие на турнире судьями, должны были проверить на подлинность родовые грамоты и рекомендательные письма от рыцарей, у которых претенденты служили пажами да оруженосцами. Затем старший кузнец состязания, наверняка не последняя фигура в гильдии кузнецов Мелингдорма, должен был проверить оружие на соответствие требованиям турнира и отметить его особой меткой. С оружием без клейма на площадки для боев не допускались ни претенденты на рыцарские шпоры, ни сами благородные рыцари. Турниры развлекали народ, они оживляли торговлю, тренировали воинов и способствовали повышению боевого духа как участников, так и зрителей, однако король не хотел ради потехи толпы и обогащения торговцев калечить тех, на чьих копьях да мечах зиждилась его корона.

Округа была полна голосов и прочих в основном раздражающих слух звуков. Однако они, как ни странно, не мешали развалившемуся на телеге бездельнику размышлять о том, что имело весьма сомнительное отношение к будущему испытанию. Несмотря на общий умиротворенный настрой, Дарк злился – злился на Гентара, из которого приходилось вытаскивать правду клещами, притом по частям. Наутро после ночного разговора Аламез собирался сделать еще одну попытку разузнать, куда подевался Марк, но старый хитрец как будто предвидел его намерение и трусливо избежал нежелательной беседы, потихоньку покинув дом ни свет ни заря. Когда Дарк со вторыми петухами появился в его опочивальне, то Мартина уже и след простыл. Маг исчез, забрав все свои вещи и оставив на столе лишь небольшую склянку с дурно пахнущей мазью да записку, в которой пояснял, как правильно наносить омолаживающую смесь на лицо и когда ее следует удалять. Для Аламеза так и осталось загадкой, когда он в следующий раз увидит собрата по клану и увидит ли вообще. Хоть по логике вещей Гентар должен был обязательно появиться завтра на турнире, но от хитрого некроманта можно было ожидать любого подвоха.

Не испытывал Аламез теплых чувств и к Октару. По мнению моррона, кузнец, а по совместительству и наставник претендента на рыцарские шпоры, чересчур загонял его прошлым днем; заставил трудиться до боли в мышцах и до жуткого зуда во всех натертых да взопревших под доспехами местах. Хорошо еще, что доспехи, теперь мирно покоившиеся рядом с ним на возу, оказались добротными и, наверное, одними из лучших во всей провинции, хоть и выглядели совсем не привлекательно: обшарпанно и невзрачно, как будто уже побывали в дюжине серьезных переделок и успели изрядно проржаветь на мокром полу сырой кладовой. Кираса сидела ладно, а налокотники, массивные паундоры и наколенники ничуть не стесняли движений. Стыки Октар подогнал идеально, так что вряд ли пластины переклинило бы даже после неудачного точечного удара вражеской булавы по примыкающим друг к дружке поверхностям. И это было важно, ведь по условиям герканских турниров бой продолжается, даже если один из соперников из-за повреждения лат не может шевелить рукой иль ногой. Сплав, из которого была сделана броня, был ощутимо легче и тоньше иных стальных пластин. Что же касалось его прочности, то моррону оставалось лишь уповать на лучшее. До первой схватки и первого пропущенного удара это невозможно было проверить. Только безумец будет испытывать прочность брони, колотя по ней кувалдой всего за день до начала турнира. Это такая же несуразная затея, как попытка учить игре новичка-музыканта на идеально настроенной перед выступлением лютне.

Хоть по вине Октара Аламез и переусердствовал вчера с занятиями, но зато теперь точно представлял, каковы его шансы на успех. Надо сказать, в общем и целом перспективы были весьма многообещающими. Состязание оруженосцев моррона не волновало. Скорее всего, он стал бы в нем победителем. Если бы удача отвернулась от него, да и преподнесла бы несколько неприятных сюрпризов, то он все равно бы вошел в число новичков, отобранных судьями для участия в настоящем турнире. В пеших поединках завтрашнего дня он смог бы стать лучшим, если бы не пришлось биться двуручным оружием. Состязание «отряд на отряд» моррона не беспокоило, с его-то опытом участия в сражениях он смог бы продержаться до конца схватки и нанести противникам ощутимый урон коварными вылазками да уловками. Только если выбранный его соратниками командир оказался бы отменным тугодумом, его отряд потерпел бы поражение. Не радовали Аламеза лишь конные состязания. В бою на копьях он чувствовал, что был безнадежно слаб. Такому не научиться за один день, тем более когда нет напарника. О победе в этом виде турнира не могло быть и речи. Дарк мог рассчитывать лишь на то, что строгие судьи сочтут его потуги достойными рыцарских шпор и оценят его несгибаемый дух да завидное упорство.

…Монотонный громкий рев доброго десятка походных труб вырвал моррона из плена раздумий и, надо сказать, сильно встревожил, ведь это был сигнал участникам состязания и их слугам явиться на место проведения ристалища и начать облачаться в доспехи. Октар же с подручными до сих пор не вернулись. Впрочем, поволноваться Дарку пришлось недолго. Стоило ему лишь сесть и осмотреться по сторонам, как тревожные предчувствия ушли. Многочисленные отпрыски благородных семейств и их хлопотливая челядь не проявляли беспокойства. Большинство из них пытали счастья добиться рыцарства не в первый раз, так что прекрасно знали, что следующий раз рев труб раздастся лишь через час.

С любого ложа, будь то мягкая кровать иль жесткое днище телеги, трудно встать, но раз уж ты поднялся, лечь обратно вряд ли удастся; на такой подвиг способны лишь заслуженные лежебоки. Дарк тут же понял, что он не из их числа, поэтому, кряхтя и потягиваясь, спрыгнул с телеги, а не завалился обратно. Все вокруг было как всегда, все было знакомо и привычно, ведь проводимые в Мелингдорме турниры Аламез посещал каждый год. Турнирные площадки подготавливались на том же самом месте, что и в прошлом году, а именно, перед крепостной стеной, между угловой, безымянной северо-западной башней и башней Святого Анквиния. Место ристалища было большим, оно протянулось вширь от крепостного рва до самой опушки леса, где пара дюжин рабочих только начинала возводить палаточный лагерь для рыцарства и их слуг. Трибуны для графской семьи, иной мелингдормской знати, а также уважаемых горожан пока и в помине не было; на ее месте виднелось лишь огромное нагромождение досок да пара телег без лошадей, груженных плотницкими инструментами и ящиками с гвоздями. Большинство рабочих пока было занято тем, что вкапывали по периметру будущего ристалища флажки устроителя турнира, то есть его сиятельства графа Дюара, да мастерили ограждение вокруг турнирных площадок. Даже если бы Аламез посетил это место впервые, то уже понял бы, где будут проводиться конные состязания, а где пешие бои. Легко было и предсказать, что в этом году благородные рыцари не просто сойдутся в чистом поле отряд на отряд, а потешат далеких от воинского дела простолюдинов красочным зрелищем взятия бутафорской крепости. Полдюжины плотников, маляров да землекопов уже трудились над созданием некоего миниатюрного подобия участка крепостной стены и двух небольших башенок. Одни возводили деревянный макет укрепления, другие окрашивали его под грязно-серый цвет каменной кладки, а третьи рыли вдоль всей декорации огромную, но не глубокую яму, которая, естественно, только символизировала ров и в которую нельзя было погрузиться даже по пояс.

Бездельники всегда вызывают возмущение, в особенности у тех, кто трудится не покладая рук. Всего около сотни рабочих создавали своим упорным трудом место завтрашнего красочного зрелища, в то время как более трех сотен разгильдяев, непрерывно галдевших посреди экипажей да телег, с важным видом откровенно били баклуши. Конечно же, далеко не все из них претендовали на высокое звание участника турнира. Здесь прохлаждались и чертовы трубачи, чьими стараниями Дарк окончательно распрощался с приятной дремотой; и приближенная челядь юных отпрысков благородных семейств, молодые ребята, наверняка мечтавшие в скором времени занять завидные посты герольдов, гонцов, вестовых да младших оруженосцев при возвысившихся до рыцарских шпор хозяевах; и прочая безликая, но тем не менее разношерстная масса, которую можно было бы охарактеризовать всего одним словом: «прислуга».

Низкородные участники скопления не интересовали Аламеза, а вот к юношам, щеголявшим в дорогих одеждах и пугавших будущих соперников молодецким бахвальством, моррон присмотрелся, правда, длилось это недолго, потому что их ряды медленно, но верно редели, да и изучать-то там было особенно нечего. Для двух третей юных дворян предстоящее состязание должно было стать первым серьезным испытанием в жизни, и лишь не более десятка задиравших носы молодцов гордо носили на шляпах соколиные перья. Это означало, что им уже доводилось принимать участие в турнире и даже пару разиков посчастливилось удачно скрестить мечи с рыцарями.

Неукоснительно повинуясь указаниям блюстителей турнирного порядка, которые были одеты в цвета графа, груженные амуницией телеги и кареты покидали одна за другой место сбора и непрерывной вереницей тянулись к опушке леса, туда, где только начинали возводить палаточный лагерь. Видимо, состязание юнцов было столь неинтересно и незначительно, что его решили провести подальше от места завтрашнего ристалища. У рабочих «еще и конь не валялся», а разношерстная толпа превращала своим присутствием строительную площадку в базарную площадь.

Народу вокруг становилось все меньше и меньше, и оставшийся один возле повозки Дарк уже начинал нервничать, но тут из толпы разноцветных одежд, темных плащей да пестрых шляп с беретами наконец-то вынырнула серая, приземистая и с виду невзрачная фигура Октара. С трудом протискивающийся сквозь хаотично движущийся в основном на одном и том же месте людской поток, кузнец изрядно запыхался, лицо его было покрыто капельками пота. В правой руке он держал уже опробованную Дарком в деле булаву и одноручный меч с уродливо широким лезвием, а в левой нес котомку, из которой торчали свитки грамот.

– На, держи! – сказал, как выплюнул, кузнец, суя в руки Дарка поклажу, а сам оперся о телегу и часто задышал. – В суме все грамоты, береги ее! Разрешение на твое участие получено, оно тоже там… внутри! Как приедешь на место, сразу герольду графскому и почетному рыцарю его покажешь. Это перво-наперво сделать надобно, а уж апосля… – раскрасневшийся кузнец махнул рукой, – …в доспехи облачайся.

– Что значит «приедешь», что значит «облачайся»! – возмутился Дарк. – А ты с твоими парнями здесь, что ль, останешься?! А как же я один оденусь-то?!

– Не боись! Все, что сам застегнуть не сможешь, мы потом прибегем да подправим! Чай, успеем до начала потехи! – немного успокоил моррона Октар. – Вишь ли, незадачка какая вышла! Народищу сопливого сегодня особливо много привалило, все в рыцарята затесаться хотят… а старшой кузнец, как назло, в стельку пьян! За него, дурня, еле поспевает пара помощников отдуваться: и оружие проверяют, и клейма ставят, всё вдвоем… Толпища перед их палаткой просто жуть! Слава Небесам, что меня ребята хорошо знают… Потихоньку, пока другие не видели, мне на меч да булаву клеймо турнирное поставили, а вот со всем остальным обождать придется! Я щас обратно бегу, к парням своим, а то вдруг что не так… Да ты не боись, вслед за остальными подводами езжай, а мы прибегем, успеем…

– А если нет, если опоздаете?

– Успеем! – заверил кузнец. – А если чуток и задержимся, то ты вот энтим повоюй… Это ж на рыцарских поединках выбор оружия строго оговорен, а когда вьюнцы состязаются, всем до лампады, чем кто бьется, лишь бы клейма на стали стояли исправные.

– Ладно, будь по-твоему, – выразил согласие кивком Аламез и, взяв в руки поводья, сел на место возницы. – Но если меня с турнира выгонят, сам перед Мартином ответ держать будешь!

– Сдержу, чай, не впервой! – рассмеялся кузнец и отправил телегу в путь, хлопнув увесистой ладонью лошаденку по крупу. – Ты там главное того, поосторожней, силушку рассчитывай! Не зашиби нечаянно кого вусмерть, судьи графские того не любят!..

* * *

Состязание оруженосцев (хотя большинство участников еще не дослужились до этого звания и, несмотря на зрелый возраст, ходили в пажах) проводилось гораздо дальше, чем Дарк предполагал. Караван груженных доспехами и оружием телег прогрохотал по неровной дороге мимо только возводимого палаточного лагеря и направился к опушке леса, где вереница подвод завернула направо и примерно с полмили ехала вдоль поля.

Моррону сразу стало понятно, что устроители не жаловали бои новичков, не имевших даже герба, и проводили их лишь для того, чтобы мелингдормский турнир полностью соответствовал «Уложению…» предка нынешнего короля. Местом боев должно было стать чистое паровое поле, даже не утрамбованное и не выровненное перед началом схваток. Рытвины, ухабы, огромные ямы, многие из которых были заполнены стоялой водой, и ржавеющие обломки выброшенного полевого инвентаря обильно покрывали арену предстоящего состязания, неимоверно усложняя участникам задачу во время боя удержаться на ногах.

Палаток для переодевания и отдыха юных соискателей славы, конечно же, не было; и то, и другое действа должны были вершиться возле телег, расставленных в три ряда вдоль опушки леса. Но зато посреди поля красовался огромный походный шатер, в котором за накрытым яствами столом величественно восседали четверо рыцарей. Впрочем, о высоком положении компании сотрапезников оставалось лишь догадываться, ведь на них не было не только доспехов, но даже достойных благородных мужей одежд. Все четверо восседали за столом в не первой свежести простых холщовых рубахах и, подобно низким простолюдинам, пренебрегали столовыми приборами: трое рвали жирное мясо руками и лишь один из дворян, видимо самый воспитанный, ел поросенка с ножа, с огромного охотничьего ножа, более походившего на короткий меч. Только темно-синие шарфы, повязанные на рукава грязных рубах, да то, что герольды графа робко стояли возле стола и не решались присесть, выдавало в грязнулях-чревоугодниках представителей оплота герканского воинства, благородных воителей из Мелингдорма, а заодно и почетных рыцарей, то бишь судей предстоящего испытания.

Пообещав себе, что, когда получит герб, никогда не опустится до подобного свинства как в одежде, так и в плане манер за столом, Дарк оставил телегу и, послушавшись совета Октара, сразу направился к небольшому, примыкавшему к шатру навесу, где вместе с остальными благородными юношами предъявил старшему писарю состязания содержимое своей котомки.

– И чо те дома-то не сиделось? В своей бы глуши счастья и попытал, – недовольно проворчал невысокий, но имевший сегодня довольно большую власть чин, с нескрываемым подозрением и отвращением рассматривая предъявленные Дарком бумаги.

– У нас турниры не проводятся, ваш ближайший! – соврал первое, что пришло в голову, моррон, позабывший обговорить с Гентаром этот момент и уточнить, что он должен отвечать.

– Ладно, ступай… – нехотя поставил печать на разрешение ворчливый писарь, видимо удовлетворенный ответом, – …но, когда кости те, вьюноша, переломают, сам, за свой счет, до родимых болот добираться бушь, на милость его сиятельства не рассчитывай! Всех калек по домам развозить, казны не хватит!

Получив такое оптимистичное напутствие, Дарк лишь слегка улыбнулся. Писарчук и не догадывался, кто перед ним. Не мог знать и того, что пытался накликать беду на голову лучшего из собравшихся на поле бойцов, а возможно, и будущего победителя мелингдормского турнира. В зеркало Дарк в тот день не смотрелся, а то бы не удивлялся, что его не воспринимают всерьез. Если бы моррон увидел свое отражение, то непременно поразился бы, насколько молодила его мазь, которую он утром втер в щеки и лоб. Почти волшебная смесь, изготовленная лично некромантом, сотворила настоящее чудо. Она не только превратила лицо двадцатипятилетнего зрелого мужа в умильную мордашку восемнадцати-девятнадцатилетнего юноши, но и скрыла уродливый шрам на лбу – боевую отметину, оставленную более двухсот лет назад секирой махаканского гнома.

По всей видимости, до начала рыцарских потех в исполнении подрастающего поколения герканского дворянства оставалось не так уж и много времени. Идя быстрым шагом обратно к телеге, Дарк с завистью наблюдал, как поспешно натягивали на своих господ стальные одежды расторопные слуги, и проклинал Октара с его подручными, которых почему-то до сих пор не было. Возле судейского шатра тоже возникло тревожное движение. Рыцари еще сидели за столом, набивая животы за графский счет и обильно запивая угощение дорогим вином из погребов его сиятельства; но вот герольды засуетились, забегали, явно делая последние приготовления, да и трубачи, выйдя на поле, стали прочищать трубы.

Ждать дольше было нельзя. Тех недотеп, кто по зову трубы не успевал выйти на поле и встать в строй в полном боевом облачении, просто-напросто вычеркивали из списка состязавшихся. Судьи были глухи к мольбам и жалобам, а если со стороны опоздавшего звучали угрозы, то на них отвечали по-рыцарски: кулаком в ухо иль пинком под зад, в зависимости от того, в каком почетный рыцарь был расположении духа и что ему было не лень поднять, руку иль ногу.

Обычно воины начинают облачаться с кирасы, но им помогают несколько слуг. Дарку же не приходилось рассчитывать на милость соседей, кроме ехидных смешков да злорадных ухмылок, он ничего не увидел и не услышал. Будущие соперники и их челядь лишь радовались, что ему не успеть, что на одного бойца в состязании, скорее всего, станет меньше. Решив нарушить привычный порядок ритуала облачения в броню, Аламез сначала надел ботинки, затем наколенники с поножами, и лишь когда его ноги были полностью закованы в сталь, взялся за толстую кожаную куртку (заменявшую полноценный рыцарский гобиссон). Именно после того, как моррон натянул поверх нижней одежды кольчугу, и начались основные трудности. Ремешки кирасы застегивались сзади, и без помощников тут не обойтись, но, поскольку выбора не было, Дарк решил свершить невозможное. Тонкие кожаные жгутики постоянно выскальзывали из пальцев, но в конце концов поддались и с грехом пополам закрепились. Надевать броню на руки было уже легче, хоть и с ней Аламез тоже довольно долго провозился. Сигнал трубы возвестил о построении, уже когда обрадованный своим успехом моррон натягивал на руки стальные перчатки, однако первый же шаг стер улыбку с его омоложенного лица. Аламезу лишь удалось кое-как закрепить на себе тяжелую груду бряцающего и болтавшегося при ходьбе металла. Чтобы стальные части доспеха превратились в единую, крепкую и надежную броню, проклятые ремешки нужно было подтянуть. Даже в этом ему никто не собирался помочь. Отпрыски благородных семей отпускали в адрес еле идущего по полю моррона лишь колкости, а их раболепные слуги ржали не хуже коней. Если бы то, как на нем болтались кираса и иные верхние части доспехов увидели судившие состязания почетные рыцари, то попытка заслужить герб со шпорами завершилась бы еще до того, как звук трубы оповестил бы о начале поединков. Аламеза просто прогнали бы прочь, ведь Геркании не нужны воины, не умеющие даже носить броню; великому королевству не нужны рыцари, настолько бедные, что даже не в состоянии прокормить парочку заморышей-слуг.

Дарк понимал, что стал всеобщим посмешищем и что вот-вот его так и не начавшейся рыцарской карьере будет положен конец; понимал, не знал, что делать, но все равно шел по неровному полю к месту, где толпа закованных в латы бойцов постепенно принимала очертания неровного строя. Моррон уповал на чудо, и оно, как ни странно, свершилось. Внезапно все неудобства исчезли, а двигаться в броне стало так же легко, как прошлым днем во время тренировок. Кираса прекратила ерзать по груди, стальные пластины выровнялись и перестали бренчать одна о другую при ходьбе. Складывалось ощущение, что крепежные ремешки подтянулись, притом без чьего-либо участия, сами собой. Не только моррон, но и те, кто над ним смеялся, заметили произошедшие изменения. Шуточки прекратились, а сродное конскому ржание простолюдинов стихло. Двое, видимо самые набожные из претендентов на герб, даже подняли правые руки, чтобы перекреститься, но их отвлек разнесшийся над полем протяжный и громкий рев труб, возвестивший о начале состязания. Когда оглушающий и будоражащий кровь звук наконец-то прекратил терзать уши присутствующих, Аламез уже занял место в строю.

В напыщенной и чересчур затянутой вступительной речи старшего герольда графа не было ничего интересного. Седобородый слуга его сиятельства назидательным тоном, с пафосными паузами и важным выражением на продолговатой, морщинистой физиономии, поведал отпрыскам благородных герканских семейств о долге, о чести, о достоинстве и, конечно же, о том, как почетно стать участником мелингдормского турнира, проходящего под покровительством такого великого человека, как граф Дюар. Одни юные соискатели рыцарских шпор с трепетом и вниманием слушали изобилующую красивыми оборотами речь опытного оратора, но большинство откровенно зевало, причем гораздо искренней и протяжней, чем на проповеди в церкви. Последних было легко понять, тем более что Дитрих ванг Херцштайн был из их числа. Они пришли сюда за титулом, причем многие приехали из очень далеких мест, и их интересовал результат, а не пустое, бесцельное сотрясение воздуха на тему: «О, славься великое герканское рыцарство! О, славься Его Величество Герканский Король! О, славься и процветай, милостивый повелитель Мелингдорма!»

К счастью, ничто не длится вечно, и любой муке рано или поздно приходит конец. Старший герольд честно отработал языком свой хлеб и уступил место не столь красноречивым ораторам. Едва старик замолк, как благородные судьи прервали трапезу и показались из шатра, причем не удосужившись даже приодеться или хотя бы сменить закапанные жиром рубахи. Но все же кое-что изменилось в их облике – почетные рыцари пристегнули к поясам ножны с мечами и надели на левые руки стальные перчатки.

«Кто перечить их решениям станет, тому зубы перчаткой пересчитают! А кто не уймется и бузить начнет, того просто-напросто прирежут! И управы потом на них не сыскать! – правильно истолковал назначение меча и перчатки Дарк и был весьма поражен, что оказался не единственным, кто придерживался того же мнения. Где-то слева за спиною моррона послышался тихий шепоток догадливого, но неразумного юнца, осмелившегося произнести вслух то, о чем Аламез решился только подумать. – Вот те и рыцарская честь, вот те и благородство с убеждениями! На силе как все испокон веков держалось, так и держится!»

На поле собралось чуть более восьмидесяти претендентов, а если быть точнее, восемьдесят четыре по списку, копия которого имелась в руках у каждого герольда. Всех юношей можно было без труда поделить на четыре равные группы, но, как оказалось, доблестные герканские рыцари были не в ладах с элементарным счетом. Судьи распределили между собой соискателей на глазок и огласили свое решение в весьма грубой форме.

– Значитца, так! – изрек первый почетный рыцарь, вытирая темно-синим судейским шарфом жир с усов и подбородка. – От начала строя до тебя, долговязый! Все вы берете щиты, оружие и бегом марш к красному флажку! Ваши бои я, барон Герхард ванг Теугорлиц, сужу. Надеюсь, они повеселей петушиных будут! Кто за четверть часа не поспеет, может не спешить, а к нянечкам домой отправляться, теплое молочко на крылечке хлебать!

Остальные ораторы были столь же немногословны. От речи к речи менялся лишь цвет флажка, имя судьи, отведенное на сборы время да оскорбления, которыми рыцари награждали юных соискателей титула. Поскольку Дарк вступил в строй одним из последних, то его распределили в четвертую группу, судить бои которой должен был некий фон Кервиц, судя по имени, так же, как и фон Херцштайн, выходец с далекого герканского севера.

Аламезу не повезло. Хоть на сборы бойцам его группы дали аж целых полчаса, но яшмовый флажок (так герольды почему-то называли стяг зеленого цвета) находился в самом конце поля, почти у самого берега реки. Успеть к сроку можно было лишь бегом, ведь у моррона не было слуг, которые принесли бы ему оружие. Впрочем, не только он один оказался в незавидном положении. Из-за не вовремя ушедшего в запой кузнеца многие из участников не успели вовремя поставить клеймо на оружие, так что отведенные полчаса растянулись на добрый час, а строгие судьи посмотрели на задержку сквозь пальцы. Когда правила иль законы не соблюдают многие, нарушители не наказываются…

Добравшись до телеги, Аламез с горечью обнаружил, что Октар со слугами так и не появился. В первые бои ему было с чем вступить, но тем не менее положение оставалось критическим. Любое оружие имеет дурное свойство ломаться, и без замены никак не обойтись. Если бы меч моррона сломался, а на булаве лопнул предохранительный кожух, его бы сняли с состязания, вне зависимости от того, как бы он провел предшествующие бои и насколько расположил к себе судью.

Взяв в руки оружие и закинув за спину щит, Аламез отправился в обратный путь, как нетрудно догадаться, также бегом. Он прибыл к флажку четвертым и, в отличие от остальных, даже ничуть не запыхался, чем несказанно удивил одобрительно кивнувшего ему фон Кервица.

Потянулись долгие минуты ожидания. Скучали все: и расхаживающий в задумчивости вдоль берега реки рыцарь, и сидевший на земле под флажком герольд, в чьи обязанности входило вызывать претендентов на поединки и вести учет их побед, и сами участники состязания, уже прибывшие на место и не знавшие, чем заняться. Находившимся поблизости слугам было гораздо легче: им не надо было ломать головы, как скоротать время. Разложив для своих господ по кускам мешковины оружие, они ушли к лесу и, вытащив из котомок харчи, занялись чревоугодием.

Но вот сопровождавший отряд трубач поднес свой блестящий инструмент к губам и известил о начале состязания. Засидевшиеся без дела соперники и те, кто только пришел, тут же образовали строй. Группа оказалась меньше, чем остальные – в ней всего было восемнадцать человек, что не могло не обрадовать Аламеза. Чем меньше участников, тем меньше боев и тем быстрее завершится этот кошмар, бывший всего лишь первым этапом всего состязания.

– Слушайте, господа, и не говорите, что не слышали! – оглушающее громко прокричал вышедший перед строем герольд. – Поединки ведутся на жизнь. При кровопролитии или серьезном увечье бой тут же останавливается, однако повреждение доспехов одного из состязающихся не является основанием для прекращения боя. Слово благородного фон Кервица для вас закон. Ослушавшегося судью ждет суровое наказание. Выбор оружия остается за каждым участником. Менять оружие иль щит в ходе схватки запрещается. Помощь слуг словом иль делом запрещается. Нарушитель избивается палками, а его хозяин с позором покидает состязание. Условия победы: сбить противника наземь, вытеснить его за границу площадки, обозначенной малыми флажками, иль выбить из рук оружие. В иных случаях победителя и проигравшего определяет благородный фон Кервиц. Проигравший единожды в последующие бои не вступает и покидает состязание без позора. Четверо самых сильных и стойких из вас допускаются к следующему этапу состязаний, который будет проводиться возле судейского шатра и начнется в три часа после полудня. От имени моего господина, его сиятельства графа Дюара, желаю вам доброй стали в руках и пламени в сердце!

«Красиво, хоть и напыщенно!» – отметил про себя Дарк, весьма обрадованный тем, что услышал. Претендентов всего восемнадцать, а остаться должно четыре. Это значило, что моррону нужно победить лишь в двух боях. При самом неблагоприятном стечении обстоятельств, то есть если он в первом же поединке сломал бы меч, у него оставалась в запасе еще булава. Ко второй половине дня, ко второму этапу состязания в его распоряжение всяко уже имелся бы полный арсенал помеченных турнирным клеймом мечей, секир да булав.

– На первый поединок вызываются… – стал читать по списку герольд, которого Аламез слушал лишь вполуха.

Своего нового имени моррон никак бы не пропустил, знать, какие имена носили соперники, ему не хотелось, впрочем, любоваться тем, как юные бойцы наскакивают друг на друга – тоже. Несмотря на шум и гвалт, воцарившиеся вокруг, игнорируя выкрики и лязг сталкивающейся стали, моррон сел на землю и, закрыв глаза, стал представлять небо, голубое, безоблачное, приносящее чистоту в мысли и покой в душу.

– На четвертый поединок вызываются высокородный Дитрих фон Херцштайн и высокородный Гуго ванг Адельверг! – вырвал Аламеза из неги приятного забытья уже изрядно похрипывающий голос герольда.

Поскольку поединки велись не между рыцарями, выполняющий обязанности глашатая герольд позволил себе не называть мест, из которых прибыли претенденты. Впрочем, это была совершенно излишняя информация. К тому моменту ряды участников уже основательно поредели. Трое потерпевших поражение бойцов понуро плелись по дороге в сопровождении слуг, тащивших на себе покореженную броню, а трое победителей решили перед следующим выходом отдохнуть от тяжести стали и блаженно растянулись на траве в одном лишь мокром от пота нижнем белье.

Быстро поднявшись на ноги, Аламез надел на голову шлем для пеших боев (с сеткой из толстых прутьев вместо забрала), взял булаву вместе со щитом и вышел на линию боя. Турнирный одноручный меч был неуклюж, и Дарк решил биться им лишь в крайнем случае, когда и если сломает булаву.

Гуго ванг Адельверг оказался рослым, широкоплечим парнем, наверняка способным ломать ударом ноги молодые деревца и таскать на плечах трехлетку-быка. Соперник был, бесспорно, грозен, но по сравнению с орком, наверное, выглядел бы недокормленным хиляком, замученным скоромной едой да постами. Чтобы устрашить противника, Гуго рычал и потрясал в руках секирами.

«Болван даже не понимает, что незаточенные турнирные секиры почти бесполезны против щита. Видать, решил пользоваться ими как дубинами!» – рассмеялся про себя Дарк, не испугавшийся ни внушительных габаритов противника, ни его звериного рыка.

– Готовы? – спросил судья, но, даже не подумав дождаться ответа, выкрикнул: – Начали!

Громила остается всего лишь громилой, даже если его одеть в доспехи. Зарычав еще громче и замахнувшись секирой в правой руке, ванг Адельверг с места ринулся на врага и сам не понял, как очутился на земле, а стальной башмак Аламеза надавил ему на затылок. Не только Гуго, но и большинство присутствующих не успели заметить, какой коварный прием провел хитрец фон Херцштайн, хоть, по большому счету, и замечать-то было нечего. Дарк всего лишь сделал шаг навстречу бегущему сопернику, преклонил колено, как делают рыцари, целуя меч, святую реликвию иль краешек дамского платья, и выставил вперед под углом щит, защищая голову от удара вражеских наколенников. Эффект получился тот же, как если бы разогнавшемуся быку бросили под ноги бревно. Гуго с разбега налетел на живое препятствие, но поскольку из-за высокого роста силача центр тяжести его тела находился гораздо выше точки соприкосновения, то не смел противника с пути, а просто перелетел через него и распластался по земле. Аламез же не был великодушен и не дал противнику подняться.

– Бой закончен! – огласил свой вердикт хохочущий фон Кервиц. – Ну ты и шельма! Где только такому научился? Как только сообразил?

Послушавшись приказа почетного рыцаря, Дарк убрал ногу, но, как оказалось, слишком рано. Несогласная с решением судьи сторона явно не желала уходить без победы. Разозлившийся Гуго быстро вскочил и тут же занес секиру над головой повернувшегося к нему спиной Аламеза, но нанести подлый удар не успел, поскольку его больно ужалило острие боевого меча, погрузившееся довольно глубоко в прорезь доспеха под мышкой. Фон Кервиц не тратил времени на предостережения, а словам предпочитал действия. Заметив, что ванг Адельверг замыслил неладное, судья сам исполнил наказание, а лишь затем зачитал приговор.

– Стащить с мерзавца доспехи! – приказал почетный рыцарь, вытирая о траву окровавленный меч. – Гнать палками до самых городских ворот! Бить, пока бока не посинеют! Эй, герольд, отметь там у себя. Ванг Адельверга на состязания больше не допускать, устроителей других турниров известить о его низком поступке!

Самой экзекуции Дарк не видел, но зато отчетливо слышал истошные крики верзилы Гуго, избиваемого добрым десятком палок. Аламез не был любителем подобных зрелищ и нарочно не смотрел в сторону дороги, по которой толпа слуг с задорным посвистом и улюлюканьем гнала нарушителя турнирных правил. Моррона в данный момент волновало другое. Ему нестерпимо хотелось ослабить ремешки на доспехах, но он боялся искушать судьбу. В первый раз они сами собой подтянулись, но во второй раз могло и не повезти. Неизвестно, к чему, в конце концов, пришел Аламез, но возможности поразмышлять ему не дали. Еще до того, как объявили следующий бой, герольд громко выкрикнул его имя.

Не став перечить и сетовать, что он еще не отдохнул, Дарк снова надел шлем и вышел на исходную линию. Однако герольд повел себя странно. Вместо того чтобы объявить имя соперника, он замахал рукой, подзывая моррона к себе.

– Благородный Арвик фон Кервиц, являющийся почетным рыцарем сегодняшнего состязания, – издалека начал герольд, протягивая подошедшему Дарку скрепленный сургучовой печатью свиток, – уполномочил меня известить вас, милостивый государь, что вы его милостью допускаетесь до следующих состязаний. Прошу покинуть место ристалища и направляться к судейскому шатру!

Пребывая в растерянности и отказываясь верить своим ушам, Аламез все-таки принял бумагу, но расспросить герольда так и не успел. Слуга графа уже повернулся к нему спиной и стал выкрикивать имена участников следующего, пятого по счету поединка.

* * *

– Не нравится мне все это, ох, не нравится! – проворчал Дарк, обращаясь к Октару, стоявшему у него за спиной и затягивающему ремешки на доспехах.

– А что не нравится-то? – спросил кузнец. – Все вроде бы как нельзя лучше складывается.

– Вот это как раз и не нравится, – с тяжким вздохом изрек Аламез. – Как-то уж все гладко выходит, того и гляди, нагрянет беда! Доспехи сами собой затянулись, заминка с оружием боком не вышла, да и предварительные бои как-то легко прошли! Я и разка одного по противнику не ударил, как мигом к основному состязанию допустили.

– А чего тебя не допустить-то? – рассмеялся Октар, явно не видевший повода для беспокойства. – Боец бойца, как ворон ворона, издалека видит! А о фон Кервице молва добрая идет, толковый он рыцарь… так рассудил, что раз ты себя достойно проявил, то к чему попусту утруждаться?

– Мартин приехал? – спросил Аламез, нутром чувствуя, что трудности еще впереди.

– Нет, не подъехал пока, но обещался быть, – немного успокоил моррона Октар. – Думаю, ко второй иль третьей твоей схватке точно появится… Дел-то у него, знаешь, скоко… у-у-у!

– Знаю, – кивнул Дарк, – но если бы он был уже здесь, мне было бы спокойней! Ты только глянь, что творится! И небо тучами грозовыми затянулось, и воронье кружит!

– А ты не думай о том! – попытался воодушевить Аламеза Октар. – Думай о приятном! О том, к примеру, что из толпы соискателей тридцать два бойца в списке осталось, а значитца, те всего-то в трех боях победить надоть! Конечно, еще меньше остаться должно было, но что-то сегодня благородные господа судьи уж больно милостями своими раскидываются. Не одного тя вот так вот от схваток освободили. Как видят, что боец стоящий, так сразу и печать на разрешение ставют. Да ладно, не омрачай чело мыслишками дурными! Одолеешь супротивников, попадешь в четверку вьюнцов, коих к турниру завтрашнему допустят, тогда…

Октар был прав. Как это ни странно, но до маленькой победы сегодняшнего дня оставалось свершить не так уж и много. Приятно радовало также то, что Дарк фактически не участвовал в схватках, а значит, и физически не устал. Он был в более выгодном положении, чем большинство соперников, но тем не менее что-то необъяснимое не давало Аламезу покоя.

По сравнению с первой половиной дня, местность перед судейским шатром выглядела совсем по-иному, и дело даже не в том, что солнце скрылось, а небо затянулось тучами. Число повозок, телег да запыленных карет заметно уменьшилось. Как разузнал уже кузнец, имевший знакомых не только среди городских кузнецов, но и графских слуг, во второй, заключительной части состязания должны биться тридцать два бойца, и шансы на успех были велики. Пока Аламеза облачали в доспехи, он не отрывал глаз от так же готовящихся к боям юношей и усиленно пытался понять, что же его в этой серой, безликой массе настораживает, где именно притаилась угроза, которую он ощущал.

Второй этап состязаний должен был пройти быстро, гораздо быстрее, чем первый. «Чем меньше народу, тем больше порядка!» – это правило не знало исключений и безотказно действовало и на турнирах. К тому же во второй половине дня уже не было неразберихи с оружием, да и все площадки для боев находились поблизости, а именно были размечены флажками по левую сторону от судейского шатра. Четыре судьи; четыре площадки, расположенные вблизи одна от другой; и всего тридцать два соискателя, из которых надо было отобрать четверых. Вся потеха не продлится долее пары часов, но это будут очень тяжелые, напряженные часы, часы боли, часы боев, часы душевных терзаний и постоянного ожидания беды.

Облачение в доспехи завершилось вовремя. Как только умелая рука Октара подогнала последний ремешок, трубы известили о продолжении состязаний. На этот раз участников выстроили не в ряд, а ровным полукругом, так, чтобы каждому было видно, как протекают бои на площадках. Позади них толкалась толпа прислужников, а также рабочих, закончивших смену и пришедших поглазеть. Хоть состязание оруженосцев совсем не турнир, но все равно захватывающее дух развлечение между однообразно протекавшими часами копания ям и махания молотком.

Делить на группы претендентов не стали, а кто против кого выходит на бой, определял простой жребий. Десятилетняя девчушка, видимо дочурка кого-то из графских слуг, брала разложенные на столе перед шатром листочки с именами претендентов и протягивала их старшему герольду, который громко зачитывал имена. Условия боев немного изменились, о чем в самом начале известил старший герольд. На этот раз выбор оружия не был свободным, а так же определялся волей случая, то есть жеребьевкой.

В число первых восьми бойцов, вышедших на площадки, Дарк не попал, чем, впрочем, был не очень расстроен, а скорее, наоборот, даже обрадован. Почему-то Аламезу казалось, что присутствие Мартина способно огородить его от беды и принесет ему удачу. Моррон то и дело вопросительно смотрел на Октара, но тот лишь отрицательно мотал головой, подавая неутешительный знак, что некромант еще не появился. За тем, как протекали первые бои, Дарк совсем не следил. Он был одиноким, молчаливым зрителем в первых рядах кричащей, машущей руками и дающей советы толпы и весьма сожалел, что не мог пока из нее выбраться.

Хотя вскоре удача повернулась к нему лицом, точнее, в профиль. Девчушка вытащила листок с его именем, но то, что он услышал потом, чуть ли не подорвало его боевой дух и не ввергло в бездну отчаяния.

– Дитрих фон Херцштайн, красный флаг, двуручный меч против Тильва ванг Бенгера, одноручный меч и щит! – выкрикнул герольд, как приговор.

Дарка не расстроило имя соперника, он даже не знал, как тот знаменит и что на прошлогоднем турнире чуть было не получил рыцарские шпоры. В печаль Аламеза повергло иное, а именно то, что ему предстояло сражаться двуручным мечом, который он не любил. Противнику же, наоборот, досталось самое любимое оружие Аламеза.

С видом приговоренного к смертной казни, поднимающегося на эшафот, Дарк вышел на площадку для боя, неся на плече громоздкое, нелюбимое оружие, и с завистью взирал на самоуверенного врага, в глазах которого блестели презрение и превосходство. Тильв, в свою очередь, правильно определил чувства, переполнявшие моррона, но в то же время ошибся в причине, по которой они возникли. Явно считавший себя непобедимым, юнец не мог и подумать, что зависть Дарка вызвана его одноручным мечом, а не тремя соколиными перьями, прикрепленными к левому наплечнику, знаку того, что юный ванг Бенгер уже сумел одолеть в честном бою трех рыцарей.

Судья дал отмашку, и на радость толпе противники сошлись в поединке. Дарк не стал сразу атаковать, а предпочел держаться на дальней дистанции, хотя двуручный меч – оружие, предназначенное более для нападения, нежели защиты. Впрочем, он мало что терял, ведь один или два пропущенных удара не являлись причиной для остановки боя, а повалить себя на землю или выбить оружие из рук Дарк юнцу не дал бы. Его стиль ведения боя тут же был перепутан с трусостью как засвистевшими зрителями, так и осмелевшим противником. Аламез постоянно шел по кругу, уходя от прямых атак и четко соблюдая дистанцию. Он изучал врага, на это нужно было время, но, уверенный в своем мастерстве и, следовательно, превосходстве, ванг Бенгер значительно облегчил моррону задачу. Фаворит состязаний прошлого года был слишком молод, никогда не участвовал в войнах, поэтому и не знал, как дерутся на бранном, а не турнирном поле. Тильв и не догадывался, что тяжелый и неповоротливый двуручный меч может дать преимущество «свободной руки» и как этим можно воспользоваться. Дарк же руководствовался простым правилом: «Что не запрещено, должно быть обращено во благо!»

Когда оруженосец в очередной раз пошел в атаку, пытаясь нанести Аламезу удар по корпусу слева, моррон не ушел назад, а позволил юнцу сократить дистанцию. Он даже, вопреки ожиданиям, не повел навстречу меч, чтобы принять на массивное перекрестье лезвие противника, а убрал левую руку с рукояти и подставил под удар стальной наруч. Тупой клинок, естественно, не причинил вреда моррону. Не успел Тильв отдернуть руку и убрать меч назад, как Аламез ловко вывернул левую руку, и его пальцы крепко впились в кисть противника. Правой же рукой, которая сжимала тяжелую и массивную рукоять меча, моррон нанес резкий, тычковый удар в решетку шлема противника. Тут же раздался скрежет ломающихся прутьев, ванг Бенгер потерял сознание и рухнул, как подкошенный.

Все три остальных боя тут же остановились. Толпа в негодовании заголосила, а в спину Аламезу полетели яйца, помидоры, капустные кочерыжки и прочие плоды с мелингдормских огородов.

– Да что ж такое творится! Да будь меч вострым, ему ж бы руку оттяпали?! – выкрикнул кто-то из толпы, и этот крик недовольства поддержало более десятка голосов.

– Выгнать, мерзавца! Чо недозволенное творит?!

– Низя так драться!

– Палками, его палками да по наглой морде!

Дарку пришлось услышать много нелестных пожеланий в свой адрес. Будь в его руках что угодно, но только не двуручный меч, он бы не стал так рисковать своей только появляющейся репутацией и победил бы более изящно. Стоя и выслушивая, какого нелестного мнения о нем собравшиеся, Аламез уже сожалел, что отважился на этот прием. К тому же Дарк боялся, что удалившиеся на совещание в шатер почетные рыцари вынесут весьма неприятный для него вердикт, а именно не только присудят ему поражение, но с позором выгонят, как, например, выгнали и избили Гуго ванг Адельверга.

Минуты ожидания протянулись мучительно долго, и, как назло, обстрел овощами не прекращался, хоть герольды и приложили немало сил, чтобы утихомирить толпу. Наконец-то благородные судьи покинули шатер, и вперед вышел барон Герхард ванг Теугорлиц, видимо самый уважаемый и влиятельный из всех рыцарей. Ему даже не пришлось поднимать руку, чтобы толпа затихла. Как только он остановился и посмотрел на собравшихся, многоголосый гвалт тут же смолк.

– Мы, четверо рыцарей благословенного Небесами Королевства Геркания, избранные волею Его Сиятельства графа Дюара, устроителя мелингдормского турнира, судьями данного состязания, держали сейчас совет. Мы обсуждали, насколько действия высокородного Дитриха фон Херцштайна соответствуют рыцарской чести и турнирным положениям Королевства Геркания, – рыцарь на миг замолчал, чтобы перевести дух. – Встречная атака, которую фон Херцштайн провел против нападавшего на него высокородного претендента Тильва ванг Бенгера, состояла из трех действий, а именно: отражения меча противника наручем, захвата и удержания кисти ванг Бенгера и удара в решетку шлема. Последнее действие, как вы все видели, привело к падению ванг Бенгера наземь и к невозможности продолжать схватку.

– Шустрей излагай! – раздался из задних рядов толпы голос уже изрядно набравшегося и по этой причине осмелевшего рабочего.

– Заткните скотину! – скупо отдал барон распоряжение, которое тут же бросились исполнять многочисленные добровольцы. – В захвате и удержании кисти противника мы, судьи, не нашли ничего предосудительного. Это действие часто используется в бою и не осуждается во время турнирных поединков. Отражение рубящего удара меча наручем весьма опасный прием и не всегда удается в боевых условиях. Мы, судейский совет, сочли это действие претендента также правомочным и не нарушающим правил, поскольку удар ванг Бенгера был средним по силе и если бы его меч был востер, то это не привело бы к отрубанию кисти противника. К этому выводу мы, как не раз побывавшие в битвах рыцари, пришли, учтя как физическую силу атакующего, так и неплохое качество доспехов защищавшегося.

«Два из трех, весьма неплохо!» – с горечью подумал Дарк, боявшийся, что третье обвинение все же лишит его возможности продолжить борьбу за рыцарские шпоры. Тем временем бывший старшим из судей барон сделал два шага назад, а его место занял благородный фон Кервиц, судивший и этот поединок Аламеза.

– Хоть тычковые удары оружием в лицевую сетку турнирного шлема при проведении пеших боев запрещены, – без какой-либо вступительной речи тут же продолжил фон Кервиц, – но фон Херцштайн ударил ванг Бенгера перчаткой, а не рукоятью оружия. Ни перекрестье его меча, ни его яблоко не коснулось прутьев решетки шлема противника. Он бил перчаткой, хоть его рука и сжимала меч. В этом я, как почетный рыцарь, судивший этот поединок, заверяю всех присутствующих и клянусь своей честью и милостью всевидящих Небес! К тому же след, оставшийся на лицевой решетке шлема, не мог быть оставлен ни перекрестьем, ни яблоком, это след от руки в стальной перчатке. Мы, почетные рыцари мелингдормского состязания оруженосцев, заявляем, что Дитрих фон Херцштайн не запятнал свое имя позором и, поскольку одержал верх над высокородным ванг Бенгером в честном поединке, может продолжить борьбу. Кто не согласен с нашим решением, пусть бросит мне вызов! Я его приму, даже если зачинщиком окажется непосвященный в рыцари!

После оглашения вердикта судей недовольный ропот толпы постепенно стих, да и любители покидаться яйцами присмирели. Желающих оспорить решение, конечно же, не нашлось, бои продолжились, а Дарк, счастливый, но немного озадаченный тем, что все обошлось, прошествовал к своей телеге, где его поджидал неожиданный сюрприз. Октара рядом с возом не было, а на телеге развалился давненько немытый, бородатый мужик в драных штанах да рваной рубахе.

– Эх, дружище, не можешь ты жить тихо, спокойно. Всё бы те показуху устраивать да внимание людское к себе привлекать! – лыбясь щербатым ртом, изрекло обнаглевшее грязное чучело. Суровый взгляд, которым его испепелял приближавшийся моррон, перепившего наглеца ничуть не смущал. – Оно понятно еще было б, если б тута девки красные водились, а то одни мужики собрались. Перед кем выкаблучиваешься-то?

Подойдя вплотную, Аламез уже сжал руку в кулак, чтобы должным образом ответить на вопрос перепившего низкородного мерзавца, однако он вовремя посмотрел на лицо мужика, точнее, ему в глаза, и не стал пускаться в рукоприкладство.

– А ты рисковал, Мартин! Повезло же те, что я тя признал, – прошептал Аламез, бросив на телегу опостылевший двуручный меч. – Кстати, ты бы с телеги-то слез! Не дело такой рванине, как ты, на сене валяться, на котором только что герканский господин своим высокородным седалищем сиживал.

– Ты прав, оплошал, учту! – не стал перечить некромант, зачем-то принявший чужое обличье, и тут же спрыгнул с телеги. – Я лучше рядышком пока постою, так вернее будет. Только ты до меня не дотрагивайся, иллюзия плохонькая, на скорую руку наложенная, слететь в любой миг может.

– Зачем маскарад-то устроил? – поинтересовался Аламез, бесспорно обрадованный появлением товарища, но боявшийся испортить репутацию благородного человека панибратским общением с грязным и пахнувшим перегаром низкородным отребьем.

– Есть на то причины, – уклончиво ответил Гентар, одновременно следивший за тем, что происходит на площадках ристалища, и выискивающий взглядом кого-то в толпе. – О том подробней чуть позже расскажу. Как у тя-то делишки?

– Признайся честно, как на духу! – прошептал моррон, которому внезапно пришла в голову шальная мысль. – Это не твоих ли ручонок дело, что мне сегодня так везет? Удача просто обсыпала милостями! Не ты ли случаем на решение судей повлиял, и не ты ли чары на доспехи наложил, что ремешки сами подтягиваются? Если так, то недоработал дружок! Мог бы еще латы самоодевающимися и самоходящими сделать!

– Нет, не моих, – пакостно хихикнул некромант. – Рыцари по чести судят, а доспехи… – Мартин немного замялся, как будто что-то недоговаривая, – ты их береги, такой брони нигде в Геркании не сыщешь! Чар же на них моих нет, так что пользуйся спокойно, только уж впредь бейся попроще, не заставляй судей после каждого поединка в шатер бегать! Устанут советы держать да и выгонят тя к чертовой матери!

– Обещаю! Даже если двуручный меч попадется, все равно обещаю! – кивнул Аламез, сам уже не раз пожуривший себя. – Скажи лучше, от кого рожу прячешь?

– Есть новости, – вместо ответа изрек некромант, видимо так и не нашедший в толпе высматриваемых им недоброжелателей.

– Хорошие?

– Да это как посмотреть, – хмыкнул некромант, еще сам не понимавший, идут ли дела у их компании в гору или под откос. – Семь рыцарей не появятся завтра на турнире, а те, кто прийти осмелится, будут с позором изгнаны. Это сильные соперники, так что радуйся! Двое из них мертвы, а пятеро остальных не допущены на ристалища самим графом.

– Научил бы, как такие чары сотворить, а то что-то устаю мечом махать, – пошутил Аламез, но его собеседнику было не до смеха.

– А чары тут ни при чем! Двоих не я на тот свет спровадил, а кое-кто еще…

«Та толстушка, поди, что в Гендвик к родственничкам отправилась, – подумал про себя Дарк. – Ох, и любишь же ты темнить, Мартин!»

– А остальные пятеро отнюдь не чарами, но усилиями моими, не скрою, с турнира изгнаны были! Великие дела не только и не столько знаниями да твердой рукой вершатся, сколько постыдными доносами, – с сожалением произнес некромант. – Да, да, дружище, ради цели великой пришлось мне до недостойных деяний опуститься. Покопался в грязном бельишке мелингдормского рыцарства, за слова нужные да свидетельства неким мерзким личностям приплатил, и вот те результат! Одного достойного рыцаря титула лишили за то, что он на дочери простолюдина женился, о ее низком происхождении знал, но правду от святых отцов скрыл. Второго не жаль, ростовщичеством барончик занимался, торговцам тайно ссуды выдавал да на землях своих втихую цех сапожный открыл… Третий в компании пьяной, веселой герканского короля именами позорными нарекал. Четвертый – клятвопреступник, а пятый… пятый вовсе и неблагородного происхождения оказался, по поддельным бумагам двадцать лет прожил. В общем, нет ничего невозможного, если людей убеждать можешь да в кошельке золото звякает. Тут и рассказчики найдутся, и свидетели…

Без всяких сомнений, Мартин не тратил времени даром и за полтора дня многое успел. Однако хлопоты шпиона и доносчика утомили некроманта, лишили его душевных сил и почти погрузили в состояние медлительности, уныния и апатии.

– Однако эта новость хоть и радостна, но не столь важна, как иные, – с тяжким вздохом произнес некромант, усилием воли взяв себя в руки. – Ты должен знать, что…

Договорить Мартин Гентар не успел; герольд выкрикнул имя его собеседника. На этот раз Дитрих фон Херцштайн должен был биться боевым топором и щитом на площадке под белым флажком. Имя соперника Аламез опять не запомнил.

* * *

Первый круг боев был завершен, однако претендентов осталось не шестнадцать, а всего четырнадцать. Двое бойцов хоть и одержали победы, но выйти на следующий поединок не смогли бы из-за полученных травм. Со сломанной рукой да трещиной на копчике можно продолжить бой, но о дальнейшем участии в турнире нечего и помышлять. Эти новости Аламез узнал, пока шел к месту ристалища. Чего только не услышишь, проходя мимо возбужденно обсуждавших ход состязания соперников.

Новый противник насторожил Дарка сразу, и для такой подозрительности имелись три веские причины. Во-первых, противник был невысокого роста и хилого телосложения, однако чересчур ловко и быстро вертел огромным двуручным молотом, разминаясь перед поединком. Во-вторых, на голове соперника был не турнирный шлем с решеткой вместо забрала, а обычный шлем с очень узкими прорезями для глаз. Правила состязания такого не запрещали, но только безумец или очень уверенный в своих силах боец отважился бы изначально поставить себя в столь незавидное положение. Когда обзор мал, трудно заметить все до единого движения противника, а значит, и велик шанс пропустить удар. Третья причина открылась моррону, лишь когда соперник посмотрел на него. Дарк ничего не увидел, кроме налившихся кровью, суженных глаз, с лютой ненавистью взиравших на него сквозь узкие прорези шлема. Аламезу даже показалось, что у тощеватого оруженосца к нему имеются личные счеты.

– Марвиг ванг Фаберлинг, в последний раз спрашиваю. Не желаете ли заменить шлем? Если ваш турнирный шлем поврежден, мы дадим другой! – задал вопрос судивший поединок Герхард ванг Теугорлиц.

Получив вместо ответа лишь интенсивное отрицательное мотание головой, барон пожал плечами и объявил о начале поединка. Вот нашлось и четвертое обстоятельство, насторожившее Аламеза. Его соперник не хотел, чтобы кто-либо слышал его голос. Он еще не был рыцарем, чтобы давать обет молчания, следовательно, причина такой таинственности могла крыться лишь в одном. Соперник опасался, что Дарк его узнает, а значит, под доспехами скрывался вовсе не Марвиг ванг Фаберлинг, а кто-то еще, противник не только загадочный, но явно куда более опасный.

Предчувствия не обманули моррона, а логика, к сожалению, не подвела. С первой же секунды схватка пошла в головокружительном темпе, а Дарк едва успевал отпрыгивать да отклоняться от быстро летавшего по воздуху молота. Похоже, враг, несмотря на непредставительное телосложение, обладал недюжинной силой и завидной выносливостью. Он практически не отдыхал, нанося один за другим удары, каждый из которых был таким мощным, что мог не только сбить Аламеза с ног, но и снести ему голову с плеч. То, что поверх стальной поверхности тяжелого и грозного оружия было нашито несколько слоев толстой кожи, значительно смягчавшей удар, казалось еле успевавшему увертываться моррону весьма сомнительным утешением.

Дарку не оставалось ничего иного, как только скакать, подобного горному козлу, из одного угла площадки в другой и слушать, как безумствует рукоплещущая его сопернику толпа. Зрители злопамятны, они не простили моррону то, как он обошелся с их любимчиком Тильвом, да и, честно признаться, умение его нынешнего противника заслуживало бурных аплодисментов. Аламез забыл о боевом топоре, бесполезном при таком раскладе, да и щитом мало пользовался, боясь, что первый же удар молота, принятый на него, оставит на стальной поверхности внушительных размеров вмятину да и левую руку сломает. Когда удары настолько сильны, не стоит и помышлять об отражении атак, а надо молиться, чтобы ноги не подвели.

Бегать нельзя бесконечно, тем более когда место ристалища ограничено. Нечеловечески сильному противнику наконец-то удалось зажать моррона в угол, и один из последующих ударов молота непременно должен был оказаться последним. Только чудо могло спасти Аламеза, и оно, как ни странно, случилось. Барон ванг Теугорлиц вдруг остановил бой и жестом подозвал Дарка к себе.

– Юноша, вынужден сделать вам замечание, – громко произнес почетный рыцарь, так чтобы его слова услышала толпа. – Вы деретесь недостойно, как трусливый мужлан! За все время поединка вами не было нанесено ни одного удара, не отражена ни одна атака. Или вы одумаетесь и пересилите свой страх, или вы больше никогда не примете участия в состязаниях оруженосцев! Выбор за вами! А сейчас на линию и продолжайте бой!

Хоть Дарк и обещал Мартину драться попроще, но обстоятельства не оставляли ему выбора, как только провести очень коварный и рискованный прием. То, что судья прервал бой и соперники встали на исходные позиции, дало моррону второй шанс взять инициативу в свои руки и больше ее не выпускать. Только непрерывно атакуя и действуя непредсказуемо, он мог рассчитывать на успех да и на то, чтобы уйти с площадки ристалища на своих двоих, а не уползти калекой.

Едва судья дал отмашку, как Дарк, прикрывшись щитом, ринулся навстречу занесшему молот для удара по голове врагу. Когда до столкновения молота с его шлемом оставались считаные доли секунды, моррон резко изменил направление бега и отпрянул вбок. Если бы несущееся вниз оружие врага хоть вскользь задело плечо Аламеза, то ему вряд ли бы удалось удержаться на ногах, но судьба проявила к смельчаку благосклонность. Молот пролетел мимо, а уже в следующий миг край щита Дарка полоснул противника по забралу. Удар был несильным, скользящим, но он заставил врага замешкаться, а моррону дал время, чтобы пустить в ход истосковавшийся без дела топор. С жутким гулом тупое оружие опустилось на левый наплечник того, кто скрывался под именем ванг Фаберлинга, а затем тут же взмыло вверх, чтобы испытать на прочность его шлем. Однако противник каким-то чудом вывернулся из-под удара и, отпрянув на пару шагов назад, вновь занес молот. Не только Дарк, но и зрители были обескуражены, ведь даже самый могучий боец не смог бы так быстро оправиться от сокрушительного удара по ключице. Хотя бы на пару мгновений его рука должна была повиснуть плетью, но этого не случилось. Неизвестно, что подумали зрители и какие мысли пришли в голову не остановившему бой судье, но Дарк теперь точно был уверен: тот, с кем он сошелся в схватке, вовсе не человек.

«Тальберт, наверняка он! – подумал Аламез, не знавший, что вампир Тальберт Арканс к тому времени был уже мертв. – Ну, что ж, скотина, вот судьба нас и свела! Пора отомстить за убийства морронов!»

К сожалению, зачастую одного желания мало, а ярость не помогает бойцу. Аламез атаковал, метясь топором в поднятый левый локоть противника, но опоздал на какую-то долю секунды. Вместо того чтобы ударить занесенным над головой молотом сверху, враг сделал оружием быстрое круговое движение вниз и не только выбил топор, но и сильно ушиб руку моррона от локтя до самой кисти.

За спиной развернувшегося от удара вокруг своей оси и инстинктивно отпрянувшего назад Дарка раздались испуганные крики. Видимо, взмывший ввысь боевой топор полетел в сторону зрителей. Боль продлилась недолго, да и рука уцелела, обошлось без перелома, но Аламез остался без оружия, а судья почему-то не желал прекращать бой. Впрочем, последнее обстоятельство было моррону только на пользу. Пока поединок продолжался, у него еще был шанс одержать победу.

Не успел моррон опомниться, как враг подскочил к нему и нанес мощный боковой удар в шлем. Все случилось так быстро, что Дарк ни за что не успел бы увернуться, но тут произошло непредвиденное: его левая рука как будто сама собой поднялась и подставила под несущийся молот щит. На пару секунд Аламез оглох от грохота, ворвавшегося в его уши, а его онемевшее тело ощутило лишь вибрацию трясущейся стали, дрожь мышц все еще поднятой вверх левой руки, резь в пояснице и спазмы, как будто вывернутого наизнанку живота. Глазам же моррона предстала ужасающая и одновременно приковывающая взор картина – его щит, подобно стеклянному витражу, разлетелся на десяток мелких осколков.

Согласно законам мироздания, такой мощный, сокрушительный удар должен был отбросить Дарка на несколько шагов назад, сбить его с ног и выбить за флажки, обозначавшие границу турнирной площадки. Однако этого не произошло, моррон стоял, как вкопанный, и кричал от боли, хоть сам и не слышал своего крика. Оцепеневшее тело не повиновалось Аламезу, но все равно кто-то как будто им управлял. Не понимая, что происходит и откуда взялись силы, обезоруженный моррон бросился на вновь поднимавшего молот врага и, выставив вперед правое плечо, ударом наплечника под низ забрала сбил его с ног.

Как только тело худощавого силача ванг Фаберлинга коснулось земли, судья прекратил бой.

– Молчать! – громко выкрикнул барон ванг Теугорлиц, чтобы заглушить рев воодушевленной увиденным зрелищем толпы. – Потеря топора осложнила положение фон Херцштайна, но у него оставался еще щит, который также является частью оружия воина и которым также можно наносить удары, поэтому я и не остановил поединок. Когда же доблестный ванг Фаберлинг, показавший завидное умение владения боевым молотом, разбил и разметал на десяток шагов щит противника, я собирался прекратить бой… собирался, но не успел, хоть и не мешкал. Фон Херцштайн также показал себя достойно! Доблесть воина кроется не только в том, чтобы наносить удары, но и в том, чтобы их мужественно сносить. Фон Херцштайну удалось это, а затем он тут же поверг противника наземь. Победителя назвать нельзя, поэтому я назначаю второй поединок между этими противниками. На отдых даю полчаса, после чего герольд снова выкрикнет их имена, и оба бойца выйдут на эту самую площадку. Щит фон Херцштайна сломан, а молот ванг Фаберлинга поврежден, от удара на нем разорвался защитный кожух, поэтому оба противника выйдут на бой с оружием в обеих руках. Право выбора остается за ними, но двуручное оружие запрещено, впрочем, щиты – тоже. Победителя в этом бою ждет высокая награда, право участия наравне с рыцарями в завтрашнем турнире!

«Хоть молота не будет, и то слава Святым Небесам!» – думал Дарк, еле передвигая ногами в сторону телеги, где его с нетерпением ждали Октар с Мартином, и все пытаясь понять, способна ли еще двигаться левая рука, жутко нывшая и повисшая вдоль туловища плетью.

* * *

– Тальберт Арканс мертв, – огорошил Аламеза Мартин, снимавший с него доспехи. – Он погиб в схватке с морроном. Фанорий и Милена отомщены. Я хотел тебе сказать, но не успел, тебя вызвали на бой.

– Ага, дело рук толстушки-веселушки, – предположил Дарк, вспомнив, что в переодетой дамами компании был еще один моррон.

– Нет, не ее пухлых ручонок, – поразило Дарка признание Гентара.

Все еще пребывавший в облике грязнули-простолюдина некромант огляделся по сторонам, видимо до сих пор опасаясь, что за ними могут следить, достал из-за пояса флягу, смочил темно-синей жидкостью чистую тряпочку и принялся осторожно протирать уже зацветшие всеми цветами радуги ушибы на обеих руках Аламеза.

– К сожалению, та, точнее, тот, о ком ты подумал, оказался недостаточно умен, – почти на ухо Дарку прошептал Мартин. – Впрочем, ему, возможно, и удалось бы одолеть Арканса, если бы не пришлось бороться еще и с Форквут. Кстати, мне кажется, именно Каталина и была сейчас твоим противником. Почему бы и нет? Доспехи скрыли ее фигуру, а глухой шлем спрятал лицо, ее голоса тоже никто не слышал.

– Наверное, ты прав, – кивнул Дарк. – У меня нет врагов, так страстно желавших забить меня молотом. Смерть ее помощника, близкого друга и возлюбленного в одном лице, явно озлобила альмирскую красавицу. Вполне логично, что она хочет убить всех морронов, которые попадутся ей на пути, значит, и твоя жизнь в опасности…

– Нет, ты снова допускаешь ошибку, – не согласился Мартин, закончив обмазывать пострадавшие участки рук темно-синим раствором. – Ты многого не знаешь, поэтому и судишь примитивно.

– Так расскажи!

– Хорошо, – кивнул некромант, – только давай под телегу залезем! Так надежней будет, там нас точно никто не увидит и не услышит!

– Ну, что ж, под телегу, так под телегу! На сеновал, так на сеновал! – пошутил Дарк, уже не чувствовавший боли в мышцах и поэтому пребывавший в хорошем расположении духа.

– Так вот, – пытался начать разговор некромант, как только морроны оказались под телегой.

– Постой! – перебил его Дарк. – Перед тем, как начать, скажи, кто убил Арканса? Это должен быть очень сильный моррон, и что он в Мелингдорме забыл? Почему мне до сих пор о нем не рассказал?

– Кто он, я тебе не скажу! – уверенно заявил маг. – Он уже несколько лет тайно жил в графстве и наблюдал за активностью шеварийского клана на севере от Мелингдорма. Иноземные кровососы организовали что-то вроде опорного пункта в поместье некоего барона ванг Трелла, который, как оказалось, тоже был обращен в вампира. Скорее всего, Тальберт с Каталиной должны были помочь именно ему приблизиться к герканскому двору, именно из владений ванг Трелла они и появлялись, чтобы нанести очередной удар; именно туда они и должны были доставить Марка, естественно, сразу после того, как его бы захватили. Мой друг должен был это проверить. О его миссии не знал никто, даже Совет Легиона. Видишь ли, еще несколько лет назад…

– Все это меня не волнует! – замотал головой Дарк. – А вот то, что все это время поблизости был моррон, весьма настораживает. Признайся, старина, он за мной тоже следил?

– Ну и за тобой иногда приглядывал, – вынужден был сознаться некромант.

– Послушай, сколько еще козырей у тебя по рукавам припрятано? – негодуя, Дарк покачал головой.

– У игрока, уважающего себя, рукава большие, – хитро прищурился некромант. – Ладно, давай ближе к нашим делам! Имени его я те все равно не выдам, а времени осталось мало. Тебя вот-вот против Каталины биться позовут!

– Так ты все-таки уверен, что это Форквут? – засомневался Аламез.

– Уверен, – кивнул Мартин, – но только месть тут ни при чем! Она бежала во время схватки, она бросила Тальберта! Видимо, Арканс ей сильно поднадоел, а может быть, чересчур часто разочаровывал в последнее время.

– Так чего же она хочет? – удивился Аламез. – Неужто так разозлилась, что я ее за грудь тяпнул? Так в драке всяко бывает…

– Нет, и это здесь ни при чем, – хихикнул Мартин, в глазах которого вспыхнули и тут же погасли огоньки молодецкого задора и необузданной похоти. – А хочет наша альмирская подружка все того же, а именно заполучить Марка, чтобы ее шеварийский хозяин смог использовать его способности и не дать нашему ставленнику, то бишь тебе, получить рыцарские шпоры. Пойми, их посылали помочь Орсию ванг Треллу, а он погиб, они не смогли спасти ставленника шеварийцев. Глава клана будет о-о-очень зол! Бежать в Шеварию прямо сейчас для Форквут равносильно самоубийству, но если дамочке удастся заполучить Марка, да и тебя на тот свет отправить, то она не только заслужит прощение, но и награду получит. Все промахи будут списаны на мертвого Арканса, который оказался недостаточно хорош и подвел свою выдающуюся во всех отношениях напарницу. Ей же достанутся лишь заслуги, притом немалые. Поверь, Орсий не единственный герканский рыцарь, которого прельщает власть и вечная жизнь. Нового агента с титулом шеварийцы быстро найдут!

– А Марк? Ты Марка хорошо спрятал? – Безопасность того, с кем он прожил три года и делил кров да хлеб, волновала Аламеза куда сильнее, чем победа в турнире. – Каталина его не найдет, пока мы тут?..

– Не волнуйся! – хитро улыбнулся маг. – Твой дружок в безопасности, я охранничка к нему очень надежного приставил, да и сам регулярно проведываю. К тому же, пока турнир не закончится, Форквут возле нас тереться будет. Из-за ограниченности временнóго фактора приоритеты дамочки поменялись. Сейчас ее первоочередная задача – помешать тебе… так что ты уж не оплошай! – несмотря на узость пространства под телегой, Гентар умудрился одной рукой по-дружески похлопать Дарка по плечу, а другой подсунуть ему под нос маленькую дольку чеснока.

– Зачем? – удивился Аламез. – Уж тебе ли не знать, что это брехня! Чеснок вампирам смерть не приносит!

– Правильно, не приносит, – кивнул некромант, искривив губы в злорадной ухмылке, – однако ты забываешь, насколько у кровососов остро обоняние. Ты пока в руке чеснок припрячь. Перед самым началом боя в рот его положи, но не ешь, а вот как к Форквут близко окажешься, как расстояние сократишь, так разжуй и в забрало красотке дыхни! Увидишь, как ее перекорежит да сплющит!

– Мерзкий ты тип, однако, – рассмеялся Дарк, – мерзкий и коварный!

– С вампирами жить – о честности забыть! – изрек в собственное оправдание Мартин. – И еще, Каталина дамочка башковитая, так что ты пакости не только на площадке ристалища жди…

– Ты рядом, ты выручишь! – ответил Дарк и, понимая, что правду о таинственном морроне и о местонахождении Марка все равно из Гентара клещами не вытащить, стал вылезать из-под телеги.

Сделал он это весьма своевременно. Дарк только облачился в доспехи, как герольд выкрикнул его имя, вызывая на повторный бой. Взяв в правую руку меч, а в левую булаву, Аламез твердым, армейским шагом направился к турнирной площадке, однако здесь его ожидало горькое разочарование. Его противник, высокородный ванг Фаберлинг на поединок не явился. Герольд выкрикивал имя искусного мастера молота более десятка раз, но все без толку. Барону ванг Теугорлицу и остальным судьям не оставалось ничего иного, как отдать победу Дитриху фон Херцштайну и удостоить юного оруженосца высокой чести участия в мелингдормском турнире.

Глава 14

Суд Небес

Турнир есть турнир, и он в сравнение не идет с каким-то жалким состязанием оруженосцев. Еще за два часа до начала рыцарского ристалища трибуны были заполнены зрителями, а те, кому не досталось мест на удобных скамьях под навесом, сидели на земле вдоль ограждения, подстелив под себя для теплоты и мягкости овечьи шкуры да пустые мешки. Любопытствующих было множество, их набралась целая армия, но только вооруженная не мечами да щитами, а крынками с молоком, огромными кружками с пивом и пахучим разнообразием съестного. В тот день посмотреть на турнир пришли не только граждане Мелингдорма, но и крестьяне со всех окрестных деревень. Казалось, что только больные, дряхлые старцы да малые дети остались сидеть по домам, томясь в ожидании, когда же вернутся счастливчики-сородичи, когда же начнут рассказывать захватывающие байки о рыцарской доблести и мощи герканского оружия.

Три раза Дитрих Гангрубер наблюдал за турнирами, проводимыми в Мелингдорме, и трижды эти события надолго откладывались в его памяти. Моррон и не надеялся, что однажды настанет день, когда его имя окажется в списке благородных воителей, а его нога ступит на площадку ристалища. Дарк и не думал, что когда-нибудь ему доведется узреть рыцарский шатер изнутри и что над входом будет красоваться табличка с его именем. Конечно, герои прошедшего дня – четверо оруженосцев, которым удалось доказать строгим судьям свою доблесть, получили куда меньше почестей и привилегий, чем настоящие рыцари, но главное, что их имена включили в регламент боев, что к ним относились всерьез и позволили участвовать в поединках наравне с рыцарями. Ради такого можно было стерпеть некоторые неудобства. Например, выйти на бой со щитом, затянутым тканью опознавательного цвета; стерпеть унизительное обращение яшмовый, белый или красный рыцарь, в то время как остальных участников вызывали по титулам да именам; и привыкнуть к тому, что благородные красавицы на трибунах не обращают на потуги соискателя «шпор» никакого внимания. Кто будет любоваться даже прекрасно владеющим оружием юнцом, если вокруг полным-полно уже доказавших свою силу и доблесть рыцарей.

Дарк Аламез, точнее, соискатель рыцарских шпор Дитрих фон Херцштайн, вальяжно развалился на лежаке в своей палатке и пребывал в раздумье, покручивая в руке соколиное перо, доставшееся ему в качестве трофея после первого, довольно легкого поединка. Тучный рыцарь, имени которого моррон, конечно же, не запомнил, был настолько уверен в себе, что совсем не думал о защите. Кажется, соперник Дарка так и не понял, как очутился на земле, а его двуручный меч оказался в руках Аламеза.

Палатка высокородного фон Херцштайна была, определенно, самой маленькой и плохенькой во всем турнирном лагере. Ткань во многих местах протерлась, и солнечные лучи почти беспрепятственно проникали внутрь места отдыха, успокоительного уединения в промежутках между боями и, конечно же, облачения в доспехи. Лежак был тоже не из лучших и едва выдерживал вес соискателя «шпор», не удосужившегося снять после поединка доспехи; а о качестве яств, выставленных на крошечном колченогом столике, не стоило и говорить. Рыцари пили вино, в то время как пытавшимся сравняться с ними оруженосцам приходилось утолять жажду водой. Рыцари ели утопающее в зелени мясо, а соискатели «шпор» довольствовались вареной репой и небольшим ломтем начинающего черстветь хлеба. Слуги благородных воителей подготавливали снаряжение в специально возведенных оружейных палатках, Октар же сидел рядышком, истязая слух Дарка то стуком молотка, то позвякиванием стали. Хорошо еще, что кузнец занимался лишь оружием, а не латал доспехи, с которыми моррон и не думал расставаться до самого окончания турнира.

Аламез не видел нужды в утомительных, многократно повторяемых ритуалах надевания и снятия стальных пластин; расстегивания, застегивания, а затем подтягивания ремешков. Зачем мучить себя, когда и так все прекрасно, когда доспехи сидели на нем как влитые, а их вес почти не ощущался. Как-то уж так получилось, что Дарк сроднился со своею броней, носил ее так же легко, как обычный костюм, и совсем не чувствовал тяжести металла на плечах. Так не должно было быть, но так было! И объяснение такому странному обстоятельству соискатель рыцарских шпор находил лишь одно – некромант в очередной раз сказал ему полуправду: быть может, сам-то он чар на стальное одеяние не накладывал, но без магии, которую Мартин скромно именовал наукой, уж точно не обошлось…

Ломать голову над этим моррону не хотелось, зато его тянуло вздремнуть, благо, что мальчишка-вестовой пока еще не забегал в палатку, а значит, до вызова на следующий поединок оставалось как минимум полчаса. Устроители оповещали участников состязаний заранее, чтобы те могли к сроку облачиться в доспехи. Пребывая в уверенности, что время на отдых есть, и его довольно много, Аламез аккуратно отложил заслуженное им соколиное перо и, осторожно, чтобы хлипкий лежак не развалился, повернулся на правый бок и закрыл глаза. Возня Октара с оружием ему уже не мешала. К тому времени основательно подходивший к своей работе кузнец прекратил стучать молотком и обшивал рукояти мечей новыми, по его словам, более удобными кусками кожи.

Однако моррону не суждено было ни поспать, ни даже вздремнуть. Не пролежал он и минуты с закрытыми глазами, как полог распахнулся, и в палатку вбежал тот, кого Аламез совсем не ожидал увидеть. Ворвавшись внутрь, Мартин Гентар тут же застыл и несколько секунд безмолвствовал, как будто давая присутствующим насладиться видом его бледного, словно у смерти, лица, маленькими, сощуренными глазками и слегка подрагивающей нижней губой, насладиться и проникнуться серьезностью момента. Затем некромант изрек всего лишь одно слово «Выйди!», произнес медленно и тихо, так что Октар, которому предназначался этот приказ, его даже не расслышал.

– Чаго? – переспросил державший на ладони разобранную рукоять меча кузнец.

– Пшел вон, халдей! – вдруг пронзительно взвизгнул некромант и, не найдя, чем кинуть в тугоухого, непонятливого слугу, просто капризно топнул ножкой.

Недоуменно пожав плечами, Октар послушно покинул палатку. Аламез уже давненько, а если припомнить точнее, то никогда не видел Гентара в таком возбужденном и встревоженном состоянии. Видимо, дело было серьезным, раз хитрец некромант боялся, страх был буквально написан у него на лице.

– Может быть, все же скажешь, в чем дело? – спросил все еще сонный Дарк, наблюдая, как его обычно спокойный и невозмутимый товарищ мечется из угла в угол палатки и что-то непрерывно бормочет себе под нос.

– Расскажу, обязательно все расскажу, – заверил Мартин, внезапно застыв возле входа и как будто прислушиваясь к чему-то вовне. – Но только не сейчас, а по дороге! Нам надо бежать, слышишь, немедленно надо бросать все и бежать! Лучше всего на север Геркании, там места глухие, не доберутся… Отсидимся парочку годков, а затем все заново начнем… – рассуждал крайне взволнованный маг вслух, а затем, вдруг увидев, что Дарк по-прежнему неподвижно лежит и не думает пониматься, осмелился повысить голос и на соклановца: – Чего бока пролеживаешь, дурень?! Давай собирайся быстрее! А лучше, нет, ничего не бери! Налегке поедем!

Не на шутку напуганный Мартин рванулся к выходу. Поднялся и Аламез, но только для того, чтобы схватить за полу одежды пребывавшего в истерике товарища, сгрести его в охапку и бросить на лежак.

– Остынь, слышишь, остынь! – не кричал, но очень сурово и убедительно произнес Аламез, прижимая коленом щуплое тело некроманта к лежаку. – Раз я в дело ввязался, то просто так его не брошу! Слишком уж долгий путь позади и слишком уж мало осталось, чтобы все вот так вот враз перечеркивать и куда-то бежать. Давай, трусливая душонка, четко и внятно излагай, что тя так напужало?!

– А ты наружу нос высуни, сам все и увидишь! – прорычал Гентар, с завидным упорством, но, конечно же, тщетно пытаясь избавиться от упершейся ему в грудь коленки.

– Я доверчив, поверю на слово, – усмехнулся Дарк, не желавший освобождать товарища, который мог натворить непоправимых глупостей и разрушить все, что с таким трудом, прежде всего его самого, было достигнуто.

– В городе инквизиция! Они и здесь, на трибуне! – привел некромант, по его мнению, весомый аргумент, который, однако, не возымел на Аламеза должного действия.

– Ну и что? Святые отцы тоже люди, даже если они и в инквизиции служат, – пожал плечами Дарк, уменьшая давление на грудь товарища, но пока не убирая колена. – Приехали на турнир поглазеть, дело понятное. Должны же быть у блюстителей веры иные развлечения, чем казни да пытки…

– Ага, как же! – ехидно заявил некромант, отчаявшись и прекратив попытки высвободиться. – Эта дрянь, эта зараза… эта пиявка белокурая нас в ловушку заманила! Когда только, мерзавка, успела?! И это ж надо было все так одно к одному подставить, все так продумать! Ох, доберусь, я до нее, ох, зажарю я эту Форквут на медленном огне, да чтоб маслица побольше было, побольше, чтоб неделями боль терпела и не сдыхала, чтобы корочкой покрылась!..

– Я сейчас тебя отпущу, ты же тихонечко сядешь и все мне подробно расскажешь! Вздумаешь сбежать иль еще какие глупости отчудишь, как кобылу стреножу! – предупредил Аламез, убирая окованное в сталь колено с груди некроманта и делая шаг назад, предусмотрительно перекрывая паникеру выход из палатки.

– Мог бы и на слово поверить, вместо того чтобы время тянуть, упорство ослиное проявляя, да силушку свою демонстрировать, – обиженно проворчал Гентар, садясь на лежак и поправляя одежду.

– Вот такой вот я недоверчивый, – ухмыльнулся Дарк, по-прежнему стоя возле выхода. – Давай излагай, что тебя так напужало!

– А это не мне, а тебе прежде всего испужаться следовало бы! – с ехидцей произнес Гентар. – Это не меня, а тебя в колдовстве обвинить хотят! Над твоею глупой головой топор палача завис!

– Колдунам в Геркании головы не секут, – заявление некроманта хоть и было неожиданным, но не возымело должного действия. – Их сжигают, в колодцах топят да лошадьми на части рвут. По делу говори, а не запугивай!

– Хорошо, по делу, так по делу, – пожал плечами Мартин. – Тебе знакомы имена: Гуго ванг Адельверг, Тильв ванг Бенгер и Марвиг ванг Фаберлинг?

– Конечно, знакомы, – удивился Аламез, – я с ними всеми вчера бился.

– А ничего, что всех троих сегодня поутру из городского рва с перерезанными глотками выловили? – произнес Гентар, видимо ожидая, что Дарк испугается.

– Странно, конечно, – пожал плечами моррон, – но а я-то здесь при чем? Даже если это Каталина их по какой-то непонятной причине в мир иной отправила. Мне зачем их резать-то было? Тем более не до, а после схваток… когда состязание оруженосцев было уже завершено. В чем обвинить-то меня могут? Я с ними прилюдно бился, и суд почетные рыцари вершили… При чем здесь колдовство-то? Да и умертвили господ вполне по-житейски, без фокусов всяких магических… ножичком по горлу да в воду!

– Кстати, о судьях, – интригующе произнес некромант. – Барона ванг Теугорлица и благородного рыцаря Арвика фон Кервица, судивших твои поединки, со вчерашнего вечера ищут… Что теперь скажешь? Не попахивает ли тут обвинением в колдовстве, не по этому ли поводу Святая Инквизиция с такой поспешностью в Мелингдорм пожаловала?

– Не сгущай краски и не пытайся узреть западню там, где ее вовсе и нет! – не проникся серьезностью услышанного Аламез. – Может быть, в Филании этой череды более чем странных совпадений и было бы достаточно, чтобы невинного человека на дыбу вздернуть да пятки ему факелом подсушить. Но не забывай, мы в Геркании, а служители Единой Церкви вовсе не индорианские сумасброды! Здесь не любят голословных обвинений и не верят на слово даже святым отцам! Где доказательства, что я к смерти этих пятерых причастен? Да и с чего ты взял, что рыцари мертвы? Насмотрелись на новичков, тошно им стало, вот и разъехались по домам иль закрылись в какой удаленной таверне да пьянствуют… Мало ли, куда их нелегкая занесла!..

– А мы всего не знаем! – предостерегающе заявил некромант. – Но раз Форквут на такой шаг отважилась, то, будь уверен, все до мелочей, гадюка, продумала! Опасно тебе турнир продолжать, бежать надо!

– Сам и беги, не держу, – произнес Дарк и шагнул в сторону от прохода. – Да только Дитрих фон Херцштайн, что перед людской молвой, что перед судом небес чист, и имя его клеветой бессвязной не запачкать.

– Ну, ладно, не хотел говорить, но, видно, придется, – тяжко вздохнул Гентар, собираясь сообщить последний, самый весомый аргумент в пользу немедленного побега. – Помнишь, я говорил, что барон Орсий ванг Трелл является ставленником шеварийского клана вампиров?

– Да, говорил, – кивнул Дарк.

– И о том, что его вместе с Тальбертом упокоили, тоже заикался, не так ли?

– Так, – хмыкнул Аламез. – Что с того?

– Так вот, его имя почему-то не вычеркнуто из списков, а герб весит среди гербов участников…

– Ну и что с того? – вздохнул Аламез. – Иль воскрес кровососушка, иль Каталина заместо него вновь сталью побренчать решила. Пущай красавица тешится, сколько влезет! Не бегать же мне от нее?!

– Дарк, ты что, не видишь, как петля сужается вокруг твоей шеи? – спросил некромант, глядя товарищу в глаза и моля его взглядом опомниться.

– Я вижу другое, дружище! Ты просто устал, нервишки на пределе, потери в наших рядах огромные, вот каждый мышонок тебе кабаном и кажется!

– Хорошо, оставайся, я один уеду, – произнес Мартин Гентар после недолгого молчания, – но только доспехи твои я с собой заберу! Не хочу, чтоб они в руки инквизиции попали. У Форквут тогда куда больше шансов до них добраться будет.

– Да бери, пожалуйста, – пожал плечами Аламез. – Хоть броня ладная, да и привык я к ней, но с чужим расстаюсь легко. Пусть Октар другие доспехи тащит!

– Других доспехов нет, эти единственные, – огорошил Аламеза некромант.

– И как ты тогда себе все это представляешь? – развел руками пораженный услышанным Дарк. – До следующего поединка самое большее полчаса осталось. Мне что, голышом на бой выходить прикажешь?! Броня – не капуста, на грядке не растет, да и на базаре не продается! Где мне за полчаса доспехи раздобыть?!

– Не знаю, – потупив взор, покачал головой некромант. – Но только доспехи эти особенные! Я не могу позволить, чтобы они в руки шеварийцев попали. В них любой воитель не только на турнире, но и в бою кровавом практически неуязвим. Вспомни, как ты под ударом молота устоял. Ушибы заработал, но способность действовать не потерял. Вспомни, как в трудные моменты боя латы как будто за тебя решение принимали и действовали без промаха.

– Это я помню, – кивнул Аламез, в голову которому внезапно пришла абсурдная, нелепая мысль. – Послушай, Мартин, эти доспехи появились как раз в тот вечер, как Марк исчез, это случайно…

– Да это он и есть! – кивнул некромант, решив, что наконец-то настал момент открыть правду. – Точнее, не он, а та неживая субстанция, в которую обратилась живая материя его тела. Видишь ли…

– Не сейчас! – прервал откровение некроманта обескураженный, пытающийся свыкнуться с услышанным и понять, что ему делать, Дарк. – Как-нить потом расскажешь.

– А «потом» может и не быть! – настаивал на своем Гентар. – Вот проявишь упрямство, доспехи в руках врагов окажутся, потеряешь навеки друга!

– Не сейчас! – громко выкрикнул Аламез.

В данный момент Дарку было безразлично, каким таким волшебным образом его друг и товарищ смог обратиться в набор стальных пластин, угловых сочленений и кожаных ремешков. Моррон стоял перед выбором: рисковать ли жизнями обоих, его собственной и Марка, или все-таки послушаться Гентара и отступить, отказаться от победы, когда до нее осталось не так уж и много.

Дарк напряженно думал. Закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться, Аламез тщательно взвешивал шансы. Когда же моррон поднял веки и оглянулся, то Мартина уже не было рядом. Некромант исчез, тем самым облегчив выбор собрату и переложив на его плечи ответственность за соблюдение обязательств по сделке с Марком.

– Октар! – выкрикнул Аламез, надеясь, что кузнец не последовал примеру Гентара и не бежал.

– Ну, чо те?! – заявил примерно через минуту просунувший внутрь палатки бородатую физиономию кузнец, пережевывающий лист тушеной капусты.

– Октар, будь любезен, раздобудь заточенный меч, – вежливо попросил Дарк, благодарный бородачу за то, что тот не бросил его в трудную минуту. – Чую, боевое оружие мне сегодня понадобится…

* * *

Когда соратник трусливо бежит с поля боя, оставляя тебя одного против полчищ врагов, то это печально, но все равно лишь полбеды. Когда велик шанс угодить в западню, то всегда остается надежда выбраться. Но когда ты знаешь, что покрывающие твой стан доспехи – на самом деле близкое тебе существо, то мир переворачивается, запутавшийся разум уже не так воспринимает реальность, а груз ответственности расплющивает сознание. Только теперь, направляясь мимо ликующей в предвкушении следующей схватки толпы к месту предстоящего ристалища, Дарк понимал, почему Мартин не решился открыть ему правду, почему уходил от ответа на самый важный вопрос. Вчера бы он не смог, просто не смог бы выйти на поединки и биться достойно, зная, что каждый пропущенный им удар вражеского оружия не корежит бездушную сталь, а причиняет боль верному другу. Впрочем, Аламез не уверен, чувствует что-либо Марк, пребывая в столь необычном виде, и вообще находится ли в сознании. У товарища по лесному разбою теперь нельзя было ничего спросить, с ним невозможно было посоветоваться, и вся ответственность за судьбу обоих ложилась лишь на плечи моррона.

Опасения Гентара не были лишены оснований. В с?амом центре трибуны, чуть пониже ложи для его сиятельства графа Дюара и иных знатных особ, зловеще чернели строгие одеяния служителей Святой Инквизиции, в их остроконечных капюшонах и с большими багровыми крестами напоминавших стаю терпеливо ожидающих добычу воронов. Посвященных в сан дознавателей-инквизиторов было всего четверо, но зато вокруг них плотными рядами стояли не менее трех дюжин солдат Веры, призванных ловить нечестивцев, пытать и умерщвлять их. Целый отряд бездушных, а частенько и безумных убийц, которых в народе просто-напросто именуют палачами.

Чтобы добраться до места еще не объявленного, но уже вскоре должного начаться поединка, Дарку пришлось пройти мимо этой, мягко говоря, неприятной компании. В его сторону не повернулся ни один капюшон и даже не кивнула ни одна голова, что не могло не обрадовать моррона. Еще оставался шанс, что «падальщики» слетелись не ради него и что их прельстила совсем иная жертва.

«В конце концов, если бы инквизиторы винили в чем-то меня, то не допустили бы поединка. Сцапали бы меня прямо в палатке и тут же поволокли на свидание к дыбе!» – успокаивал себя Дарк, достигнув турнирной площадки и встав на исходную линию в ожидании противника. Все равно, моррон ничего не мог предпринять, даже если бы был сведущ в богомерзком искусстве сотворения чар. Что может сделать один колдун против сорока инквизиторов, целой роты графских солдат да еще неполных трех десятков рыцарей, участвующих в турнире? К тому же где-то поблизости притаился весьма озлобленный вампир, сбрасывать которого со счетов тоже не следовало.

Каким оружием предстояло биться, моррону сообщили, а вот имени соперника заранее не объявили, впрочем, именно так и предусматривалось турнирными правилами. Устроители почему-то считали, что имя прославленного рыцаря могло настолько напугать новичка, что он побоялся бы даже явиться. Впрочем, Дарк нисколько не сомневался, кто станет его следующим противником, и даже с нетерпением ожидал новую встречу с Форквут, для которой уже приготовил парочку изощренных финтов и иных неприятных сюрпризов.

– Высокородный оруженосец, имеющий честь биться на турнире в яшмовых цветах, вступает в поединок с благородным и высокочтимым бароном Орсием ванг Треллом, – ничуть не удивил Аламеза герольд, пожалуй, даже чересчур громогласно объявивший о начале боя. Затем надрывающий голосовые связки глашатай прокричал то, что моррону и так было известно: – Выбор оружия предоставлялся господину барону. Барон ванг Трелл избрал меч и щит.

Герольд замолчал, чудом удержавшись от того, чтобы не закашляться, а еще через миг глазам моррона предстал противник. Нельзя сказать, что Дарк именно таким его себе и представлял. Если под сталью доспехов действительно скрывалась Каталина Форквут, то ей со вчерашнего дня удалось на голову подрасти, да и руки изрядно удлинить. Хотя, с другой стороны, даже самый сведущий о вампирах из всех морронов, Мартин Гентар, не мог точно сказать, на что кровососы способны и какие чары могут применить в той или иной ситуации, тем более те из них, кто тесно общался с могущественным шеварийским кланом, умевшим хранить не только традиции, но и знания.

К удивлению моррона, титулованный соперник, щеголявший в наплечниках с выгравированными баронскими коронами, повел себя чересчур осторожно. Поединок начался скучно, неинтересно и вяло: с простого обмена парочкой несильных ударов на дальней дистанции и с бесконечного кружения по площадке. Расстроенная толпа, ожидавшая увидеть боевое действо, а не пляску разодетых в стальные наряды танцоров, уже спустя минуту принялась активно выражать свое недовольство пронзительным свистом, оскорбительными криками и забористой бранью, адресованной, конечно же, слишком нерешительным бойцам. До кидания тухлыми яйцами, гнилыми помидорами и прочими овощными снарядами дело, естественно, не дошло. Следившие за порядком на турнире слуги графа не допустили бы подобного проявления народного неодобрения, тем более в присутствии самого хозяина, его сиятельства графа Дюара.

Дарк не понимал, что задумала Каталина, и уже сильно сомневался, что под доспехами скрывается именно она. Такое робкое, неуверенное начало схватки как-то не соответствовало агрессивному стилю ведения боя прославленной альмирской вампирши. Если Форквут вынуждала моррона атаковать первым и совершить ошибку, открывшись для ее контрудара, то почему тогда бегала от него и на любую попытку сокращения дистанции тут же отвечала трусливым отскоком назад и уходом в глухую защиту? Если вампир тянул время и надеялся измотать противника, прежде чем самому напасть, то Каталина изрядно поглупела за ночь. Во-первых, поединок могли просто прекратить, а трусливого барона, под чьим именем она скрывалась, с позором изгнали бы с турнира. Во-вторых, Дарк был слишком опытным воином, чтобы дать себя утомить.

Происходящее на площадке уже изрядно поднадоело не только зрителям да почетным рыцарям, но и самому моррону. Дарк решил положить конец бесцельному кружению на одном месте и внезапно атаковал, всего за секунду сократив прыжком дистанцию вдвое. Барон ванг Трелл был застигнут врасплох. Он не успел отпрянуть назад, но зато сумел прикрыть голову щитом от рубящего, идущего сверху вниз удара меча. Аламез и не надеялся, что одной лишь, пусть и неожиданной, атакой сможет сразить противника, поэтому и не вложил в удар всех сил. По сути, это был всего лишь обманный маневр, а настоящий удар последовал через какую-то долю секунды, когда моррон резко вывернул кисть вправо, увел меч почти к земле, а затем вместо отвода оружия назад и нового замаха с силой ударил мечом из-под низа по нижнему правому краю высоко поднятого щита.

Еще в самом начале поединка Аламез обнаружил, что ближний к локтю ремешок щита противника недостаточно туго затянут. Всего один сильный, точный удар под нужным углом практически решил исход боя. Крепежный ремешок оборвался, щит сорвало с руки барона и отбросило на несколько шагов. Тут же последующую атаку слева ванг Трелл был вынужден принять на меч, для чего всего на миг развернулся правым боком к противнику. Именно этого момента Аламез и ждал, он резко сократил дистанцию, ударил щитом в правое плечо барона, а затем, пока противник пытался сохранить равновесие, опять повторил удар рукоятью меча, но только на этот раз не стал рисковать и ставить под сомнение победу. Перекрестье меча моррона ударило не в решетку шлема, а погрузилось в стык между нагрудником и правым наплечником.

Девять из десяти бойцов, получив такое ранение, издали бы крик или хотя бы яростно заскрежетали зубами, но ванг Трелл оказался не из их числа. Его реакция была непредвиденной, ошеломляющей, просто-напросто повергшей в шок не только моррона, но и издавшую дружный вздох трепетного страха и глубочайшего удивления трибуну. Вместо того чтобы взвыть диким зверем и забиться в судорогах от пронзившей тело мышечной боли, барон молча опустился на колени, а затем повалился на землю. Его шлем слетел, представив добрым двум тысячам взоров омерзительную голову мертвеца.

Кожа на щеках и на лбу ванг Трелла была покрыта зловонной и липкой коростой гнили. Свешивающийся из открытого рта язык был изъеден парой дюжин все еще ползающих по нему червяков. Давно остекленевшие глаза были выпучены, и от того складывалось ощущение, что они вот-вот сами собой вывалятся из глазниц. Видимо, в последние секунды жизни барон испытал сильный страх, и Дарк тут же догадался, в чем крылась его причина. Лицо мертвеца было разрублено надвое. Барон ванг Трелл умер явно не своей смертью, его отправил на тот свет мощный удар топора в голову.

«Вот он, тот самый подвох, которого боялся Мартин! Вот он, последний штрих в обвинении меня колдуном!» – ужаснулся Дарк как неприятному зрелищу, представшему его глазам, так и осознанию незавидного факта, что он бился всего лишь с трупом, с мертвым телом, превращенным в послушную марионетку коварным вампиром. Мало того, что Форквут находилась в безопасности, пока он вытанцовывал боевой танец с ее бездушной куклой, так теперь ему еще придется спасать свое честное имя или хотя бы жизнь. Обвинение в богомерзких чарах и в сговоре со служителями преисподней должно было пасть именно на его голову.

Как только в воздухе начинает пахнуть разлагающейся плотью, так тут же слетается воронье и прочие любители мертвечины. Таков уж закон природы, и ничего с этим не поделать. Инквизиторы молча восседали на трибунах и лишь наблюдали за ходом поединка, но как только открылось, что ванг Трелл мертв, притом отдал Небесам душу задолго до начала турнира, черная масса зловеще взмахнула крыльями своих устрашающих одеяний и от терпеливого ожидания перешла к решительным действиям. Впрочем, в том крылся и огромный плюс – самовольно захватившие инициативу в свои руки инквизиторы предотвратили возникновение паники на трибунах и, как следствие, в предотвращенной толчее никого не задавили.

Наверное, целый десяток, если не больше, солдат, состоявших на службе инквизиции, одновременно распахнули полы черных плащей и нацелили на неподвижно застывшего Аламеза арбалеты. Их товарищи, бывшие лишь при мечах, без всяких команд поделились на два равных отряда: одни силой заставляли перепуганных зрителей оставаться на местах, а другие, быстро преодолев три ряда скамей, выскочили на арену и, обнажив мечи, окружили моррона. Их примеру последовали и остальные воители: охрана графа, солдаты фестшутца и, конечно же, призванная блюсти порядок городская стража. Лишь рыцари – участники турнира не поспешили обнажать мечи. Видимо, ловля колдунов и прочих приспешников темных сил не считалась в Геркании занятием, достойным рыцарской чести, да и что проку в угрозах тупым турнирным оружием? Им не защититься от колдовства, да и урона не нанести злодею-чародею.

Со всех сторон стали раздаваться приказы. Слова были разными, интонации тоже, да и намерения вооруженного люда варьировались от трусливой брани до бравурных угроз, но смысл обращения к Дарку был один: «Сложить оружие и опуститься на колени!» Биться было бессмысленно, пытаться бежать тоже, так что Аламезу не оставалось ничего иного, как повиноваться. Моррон небрежно бросил на землю щит с мечом и, сняв шлем, опустился на колени. На его весьма помолодевшем благодаря мази Гентара лице застыла маска не только трепетного страха, но и граничащего с растерянностью недоумения, хотя на самом деле Дарк оставался невозмутим и спокоен.

Форквут осмелилась бросить ему вызов, выставив перед Святой Инквизицией да и мирскими властями Мелингдорма кровожадным колдуном. Она решилась начать партию, хоть правила игры толком не знала. Моррону нужно было лишь правильно себя повести: когда нужно, помолчать, а когда открывать рот, то разить словами точно в цель, изображая святую невинность. Ему не мешал панический страх, который, к примеру, испытывал Мартин при виде черных одежд инквизиторов, так что при удачном стечении обстоятельств Аламез мог не только сохранить свое честное имя, но и обратить обвинение себе во благо. Что Мартин Гентар, что Каталина Форквут, оба стали жертвой одного и того же заблуждения, весьма распространенного среди тех, кто слишком долго прожил в столице соседнего королевства. В руках герканской инквизиции было куда меньше власти, чем у заправлявших в Филании служителей Святого Индория.

Трое священников инквизиции встали за спинами солдат и затянули хором молитву, которая, судя по ее словам, была призвана изгнать с места рыцарского ристалища скверну, лишить колдуна, то бишь Дарка, чародейских сил, а заодно и усилить поколебавшуюся было веру в могущество Святых Небес среди дрожащих от страха простолюдинов. Со стороны это смотрелось так забавно, что Аламезу едва удавалось держать сомкнутыми губы, которые стремились расползтись в улыбке умиления и сочувствия чужой глупости. Четвертый инквизитор, видимо вожак стайки подражающих воронью святош, не посчитал нужным присоединиться к усыпляющему песнопению. Как-то умудряясь не запутаться в длинных полах черного, мешковатого одеяния, он величественно прошествовал на турнирную площадку и, одарив обвиняемого в колдовстве оруженосца полным праведного гнева взглядом, обратился с речью к правителю Мелингдорма.

– Ваше Сиятельство, любимый народом, уважаемый Его Величеством королем Геркании и обласканный Небесами правитель Мелингдорма и прилегающих к нему деревень… – произнес нараспев старший инквизитор, точно выдержав заунывный интонационный рисунок псалма.

– Быстрее, преподобный, быстрее! Я свои титулы и без вас знаю! – оборвал речь главного инквизитора граф Дюар, которому было не до пафоса и не до соблюдения этикета: он хотел как можно быстрее разобраться в этом деле и сурово наказать виновного или виновных в осквернении турнира. – Говорите по существу и извольте объяснить, как такое богомерзкое действо могло случиться на освященной Единой Церковью земле мелингдормского ристалища и почему вы, господа инквизиторы, не смогли тому воспрепятствовать!

То, как начался разговор, уже обрадовало Аламеза. Старый граф, определенно, частенько сталкивался с миссионерами святой инквизиции и был явно невысокого мнения об их деяниях и умственных способностях. Однако главный миссионер и не подумал отвечать на вопросы хозяина графства, ведь тогда ему пришлось бы оправдываться и защищаться, в то время как он прибыл сюда совсем не за тем, а чтобы самому нападать и обвинять в сговоре с темными силами.

– Ваше Сиятельство, только вчера, ближе к ночи, нам с братьями стало известно о появлении в ваших владениях этого нечестивца, – инквизитор кивнул головой в сторону покорно стоявшего на коленях Дарка, – а также о тех мерзких деяниях, что он уже натворил. Мы спешили, как могли, но, к сожалению, опоздали. Мы не успели заблаговременно распутать клубок его мерзких козней и воспрепятствовать осквернению угодного герканскому королю и Святым Небесам рыцарского состязания. Однако мы не бездействовали! Вы собственными глазами видели, как вовремя мы вмешались и воспрепятствовали сотворению иных гнусностей. Мы изловили колдуна и готовы обвинить его…

– Обвинить вы всегда готовы, – недовольно проворчал граф, с презрением взирая на отряд в черных одеждах. – А чему, позвольте узнать, вы воспрепятствовали? Барон мертв и был мертв еще до начала боя… Вы же, святые отцы, изволили сидеть и любоваться, как по ристалищу бродит и бьется живой труп, хотя его место в земле! В Мелингдорме объявился приспешник преисподней, мерзкий колдун, с этим не поспоришь! Но в чем вы, служители Небес, можете обвинить этого храброго юношу, уже не раз показавшего доблесть и упорство в турнирных боях?! В чем его вина, в том, что он мертвяка мечом усмирил?! Так это ваш долг был, преподобные!

Услышав слова своего господина и поняв, что его симпатии пока на стороне обвиненного в колдовстве, почти все слуги графа опустили оружие и на всякий случай стали приглядывать за солдатами инквизиции.

– Ваше Сиятельство, я Онквирс Варте из Гуппертайля, один из девяти членов Верховного Совета Святой Инквизиции на землях Королевства Геркания, – громко пропел, как псалом, напыжившийся от осознания собственной важности инквизитор, – могу поклясться на всех святых символах веры, что этот мерзавец на самом деле низкий злодей, заключивший сделку с врагами рода человеческого!

«Тоже мне, защитник рода человеческого выискался! Просто моррон. Нет, моррон из морронов!» – подумал Аламез, но, конечно же, не решился озвучить подобное.

– Я прошу, нет, я заклинаю Ваше Сиятельство Святыми Небесами отдать нам этого нечестивца для спасения его заблудшей души и наказания загубленной плоти!

– Соблаговолите, преподобный отец, говорить по существу! В чем именно вы обвиняете этого оруженосца? – произнес граф Дюар, уставший от громких слов как в буквальном, так и в переносном смысле.

– Это не оруженосец вовсе! Это мерзкий разбойник и низкий мошенник, известный как Дитрих Гангрубер. Он присвоил себе честное имя и имущество высокородного слуги короля Дитриха фон Херцштайна! – громко выкрикнул преподобный отец, показав завидную осведомленность. – Это первое обвинение! Сегодня утром мы поймали в лесу парочку его дружков. Сейчас их приведут, и они подтвердят, кто на самом деле стоит перед нами!

– Онквирс Варте из Гуппертайля, не зли меня! Не испытывай мое терпение! – вдруг выкрикнул граф и стукнул в гневе кулаком по подлокотнику своего кресла. – Да неужто ты подумал, что я поверю словам каких-то босяков лесных, над которыми еще твои костоломы вдоволь потрудились?! Если доказательств нет, то молчи! Не забывай, голословное обвинение называется домыслом, а озвученное вслух – низким наветом и клеветой! За это в Мелингдорме сурово наказывают, и сан духовный ни тебя, ни собратьев твоих от плетей не спасет! Чем можешь подтвердить, что перед нами не Дитрих фон Херцштайн?!

– Перепроверьте его грамоты, они явно фальшивые. Мы сами можем их проверить, иль герольда из другого города позовем! – заявил инквизитор уже без прежней уверенности, видимо почувствовав, что недостаточно подготовился к обвинительной речи.

– Да как ты смеешь?! – пуще прежнего разозлившись, граф Дюар даже привстал на кресле, а его лицо налилось краской. – Мой старший герольд во всей Геркании уважением пользуется. Его заслуги самим королем высоко отмечены, и не раз! Оскорбление верному слуге – оскорбление мне!

– Простите, Ваше Сиятельство! – дрожащим голосом заявил преподобный отец, поспешно пойдя на попятную и не забыв раболепно согнуться в низком поклоне. – У нас и в мыслях не было поставить под сомнение честное имя вашего герольда. Мы снимаем это обвинение, поскольку вы сочли улики недостаточными. Дозволит ли повелитель Мелингдорма огласить следующие?

– Дозволит, – успокоил свой гнев граф, – только прежде холуям своим скажи, чтоб оружие убрали. Если юный оруженосец взаправду колдун и свои мерзкие чары прямо щас применить осмелится, то у меня людей хватит, чтобы его обуздать! Не по нраву мне, когда пришлые оружием сверкают! Я полноправный и единственный хозяин в этих местах!

– Мы нисколько не ставим то под сомнение, Ваше Сиятельство! – опять согнулся в низком поклоне инквизитор, а затем подал солдатам знак убрать оружие.

Дарк почувствовал крохотное облегчение, когда в него перестали целиться из арбалетов, а стоявшие за спиной солдаты вложили в ножны мечи. Однако его положение по-прежнему оставалось серьезным. Возможно, у инквизитора нашлись бы доводы, чтобы подтвердить обвинение в колдовстве. На свете нет безгрешных людей, а уж морронов и подавно.

– Я обвиняю… – преподобный отец заколебался, как стоит назвать подозреваемого, но все же решил не гневить светские власти, а пойти им на уступку, – …высокородного господина Дитриха фон Херцштайна в сговоре с темными силами и в низком убийстве троих высокородных господ, с коими он вчера скрестил оружие на состязании оруженосцев. Они были зверски убиты, а их тела изуродованы и сброшены мерзавцем в ров.

– Свидетели есть? Кто-нибудь это видел? – спросил граф, явно уставший от голословности обвинений.

– Ваше Сиятельство, колдуны хитры, они могут становиться невидимыми человеческому глазу. Но, посудите сами, только ему… – инквизитор указал на Дарка пальцем, – …была выгодна их смерть!

– Что скажешь, юноша? – обратился к моррону граф. – Да и встань-ка с колен. Пока что я не услышал ничего, что заставило бы тебя протирать коленки.

– Ваше Сиятельство, преподобные отцы, я невиновен! – ответил Дарк, умело изобразив на лице недоумение со слабым налетом непонимания и возмущения. – Зачем мне было убивать соперников после поединков, когда победа уже осталась за мной?!

– Колдуны хитры, лицемерны и находчивы! – не скрывая злости, заявил инквизитор. – На теле безвинно убиенных жертв были вырезаны ножом магические знаки! Коварный колдун вначале изловил господ и подчинил их своей воле при помощи богомерзких чар, а затем, когда они, не устояв перед дурманом колдовства, проиграли поединки, он убил их, зарезал, чтобы скрыть следы ворожбы.

– Крепостной ров не самое удачное место, чтобы скрывать следы и прятать тела, – со вздохом усталости изрек граф Дюар. – Все, что бросается в ров, рано или поздно всплывает, а, как мне рассказали вассалы, злодей даже груза к ногам убитых не привязал. Не спорю, вам видней, преподобный, насколько слуги преисподней хитры и коварны, но дураков-то среди них, поди, нет… У Святой Инквизиции есть иные доказательства вины фон Херцштайна?

– Благородные барон ванг Теугорлиц и фон Кервиц, имевшие несчастье судить поединки колдуна, этой ночью бесследно пропали. Наверняка они стали свидетелями колдовских ритуалов, проводимых обманщиком! Но они мертвы, коварно убиты и не могут свидетельствовать!.. – уверенно произнес преподобный отец и уже набрал в рот побольше воздуха, чтобы рассыпать перед вельможей бисер своего красноречия, однако его сиятельство не дал ему такой возможности.

– Мои рыцари не убиты, а посланы мной ко двору в Маль-Форн с важным поручением, – признался граф Дюар сквозь слезы, выступившие на его глазах от смеха. – Преподобный Онквирс Варте из Гуппертайля, я непременно сообщу Его Святейшеству, какой ты болван!

Смех правителя мгновенно был подхвачен его окружением, как близким, так и простыми солдатами. Лишь простолюдины на трибунах пребывали в растерянности и молчали. В их головах не укладывалось, как можно смеяться над грозными инквизиторами, неусыпными блюстителями Истинной Веры и врагами богомерзких отродий. Дарк был уверен, что его вину не смогут доказать, но не думал, что оправдаться удастся так легко. Имевшая связи в рядах духовенства Форквут натравила на него служителей Инквизиции, но, по понятным причинам, не рассказала обвинителям о многих интересных фактах, например о том, что Дарк – не человек. Умолчала вампирша и о магической природе доспехов моррона. Для Аламеза оставалось загадкой, на что же кровососущая красавица рассчитывала, но прозвучавшие буквально через минуту слова инквизитора дали на то исчерпывающий ответ.

– Ваше Сиятельство, – заискивающе произнес глава отряда инквизиции, когда смех, причиной которого был именно он, поутих. – Я и мои собратья сожалеем, что из-за нехватки времени не смогли собрать должных доказательств обвинений, но не собираетесь же вы только поэтому отпускать на свободу врага рода человеческого, богомерзкого колдуна? Согласитесь, вся череда событий вокруг этого оруженосца свидетельствует…

– Нет, не собираюсь, – покачал головой граф, с лица которого до сих пор не сошла улыбка. – Вы совершенно правы, колдун где-то здесь, поблизости… бродит пока на свободе! Так не бездействуйте, ищите его, выслеживайте и хватайте! Займитесь, преподобный, службой, а не цепляйтесь к верным слугам короля со своими домыслами! Вина юного фон Херцштайна лишь в том, что ему выпало несчастье оказаться не в то время и не в том месте… Но за это не казнят, это может случиться с каждым…

– Ваше Сиятельство, позвольте забрать подозреваемого для дознания, – пытался спасти положение служитель инквизиции, но граф был непреклонен.

– Нет, не позволю! Нечего воину короля без дела руки да ноги ломать! Коль новые пытки испытать на ком-нить нужно, так более достойную особу найдите! Вон у меня в подвале ворюга – помощник казначея сидит, повешения дожидается, могу его позаимствовать. А хорошего бойца калечить не дам!

– Ваше Сиятельство, поверьте мне, борющемуся со скверной вот уже более двадцати лет, – упорствовал инквизитор, понимавший, что если пойдет на попятную, то распростится с высоким саном и завидной должностью. – Тот, кто именуется себя Дитрихом фон Херцштайном, на самом деле кровожадный колдун, прислужник сатаны! Если вы сочли мои доводы неубедительными, то молю вас, дайте свершиться Суду Небес! Пусть всемогущие силы Добра и Света подскажут не мне и не вам, какое решение принять, а вложат меч возмездия в руки герканского рыцарства, убедят славных воинов, на чью сторону встать!

«Суд Небес, так вот на что Форквут надеялась! Хитра, зараза! И, к сожалению, ее замысел может удасться! – с горечью подумал Аламез. – Суд Небес – самый лучший выход из сложившейся ситуации, как для инквизитора, так и для графа, но только не для меня! Не думаю, что многие рыцари встанут на мою сторону и будут рисковать положением да добрым именем ради какого-то оруженосца. Святая Инквизиция никогда не забывает тех, кто встал у нее поперек пути! Она не только сурово карает безбожников, но и жестоко наказывает тех, кто помешал осуществлению ее планов. С графом святые отцы тягаться не могут, а вот на рыцарях легко выместят зло».

– Ваше Сиятельство, молю вас, – видя, что граф призадумался, стал развивать успех инквизитор. – Дайте свершиться небесному правосудию! Прикажите благородным рыцарям преклонить колени и погрузиться в молитву. Небеса подскажут им, кто перед нами: высокородный Дитрих фон Херцштайн или присвоивший его имя негодяй; доблестный воин и честный слуга короля или мерзкий обманщик, жаждущий крови истинно верующих?!

– Да будет так! – кивнул граф Дюар после долгого раздумья. – Турнир все равно осквернен колдовскими чарами и не может быть продолжен. Рыцари соберутся здесь, на месте ристалища, и покажут нам правду мечами. Обвиненного оруженосца держать под стражей, но вреда не чинить. Кто до него хоть пальцем дотронется, лишится головы! Кто слово недоброе скажет, распрощается с языком!

Произнеся недолгую речь, повелитель Мелингдорма величественно поднялся с кресла и покинул ложу. Народ зашумел, но по большей части не потому, что был недоволен решением господина, а просто потому, что не понимал сути происходящего. В последний раз Суд Небес, о котором многие простолюдины и слыхом не слыхивали, вершился в графстве Дюар лет тридцать назад. Во всей округе почти не осталось живых очевидцев того, как Небеса простирают над головами людей свою длань и изъявляют волю через звон скрещиваемых мечей. Лишь рыцари знали, что им следует делать, и Дарк имел кое-какое представление о старом, почти позабытом обычае. Благородные воители должны за час принять решение, а затем подтвердить его уже не на турнирном, а на ратном поле. От Аламеза же более ничего не зависело, моррону оставалось лишь уповать на то, что всемогущие Небеса проявят к нему благосклонность и подтвердят откровениями во время молитв его невиновность.

* * *

Обычно минуты во время ожидания тянутся медленно, но час, который Дарк просидел у себя в палатке, пролетел как миг. Моррону показалось, что он едва успел опуститься на лежак и закрыть глаза, как пришел Октар, державший в руках уже не турнирный, а остро заточенный боевой меч. Вслед за слугой в палатку зашел сержант стражи. Служивый не был многословен, он лишь сказал: «Пора!» и мотнул головой в сторону входа, как будто приглашая подозреваемого в колдовстве воина прошествовать на место предстоящей экзекуции. Впрочем, различия между обычной казнью и предстоящим Судом Небес практически не было. По сути, моррона вели даже не на суд, а на зачтение приговора, уже вынесенного мелингдормским рыцарством. Если бы благородные господа сочли его невиновным, что, впрочем, вряд ли, он мог бы беспрепятственно покинуть город и попытать счастья на следующем турнире – завоевать «белые шпоры». В противном случае приговор был бы немедленно приведен в исполнение дюжиной-другой закованных в сталь палачей. Последний, неблагоприятный исход казался моррону более правдоподобным, так что практически он шел не на судебное разбирательство, а на жестокий бой. Но прежде ему пришлось бы выслушать довольно много бестолковой, не имеющей ничего общего со славным воинским делом трепотни о долге, о чести, о вещих видениях во время молитв и о предназначении рыцарства.

Дарк Аламез, известный собравшимся как Дитрих фон Херцштайн, вышел к зрительским трибунам молча и бодро. Повинуясь приказу сопровождавшей его стражи, он прошествовал почти до первого ряда скамей и встал, куда указал ему сержант. За час на месте неожиданно прерванного рыцарского состязания практически ничего не изменилось, и как показалось моррону, число зрителей не сократилось, а наоборот, увеличилось. Впрочем, чему удивляться? Хоть турнир преждевременно и закончился, не дойдя даже до середины, но представление продолжалось. К тому же новое действо обещало быть куда более захватывающим и красочным, нежели уже привычные поединки.

Граф Дюар в своей ложе пребывал в приятной компании благородных господ и дам; притихшие зрители, развалившись на скамьях, спали иль ели; слуги скучали. Все вроде бы выглядело как час назад, только вот рыцарей не было видно, да инквизиторов значительно поубавилось. Не смея перечить воле правителя провинции, преподобные отцы сократили число вооруженных солдат до четверых, видимо, по одному охраннику на каждого из священнослужителей.

Сигнал труб, известивший о прошествии отведенного для моленья часа, по сути, мало чего изменил, разве что кое-кто из крестьян проснулся, а другие перестали жевать и решили немного повременить с выпивкой. Но вот когда через пару минут на площадку ристалища вышел старший герольд в сопровождении десятка солдат, зрители замерли в ожидании, а трибуна из затхлого болотца превратилась в море, в море заинтригованных рож, вытаращенных глаз и навостренных ушей.

– Граждане славного города Мелингдорма и жители графства! – обратился к присутствующим вестник воли правителя, после чего развернул свиток и приступил к чтению, лишь изредка отрывая глаза от бумаги, как будто проверяя, слушает ли его еще утомленная долгим ожиданием публика, или уже спит. – Высокородный Дитрих фон Херцштайн был сегодня прилюдно обвинен в колдовстве, но Святая Инквизиция не смогла доказать сговор герканского дворянина с коварным повелителем преисподней, посему, дабы очистить имя участника турнира от позора, или, наоборот, предать его позору, а самого оруженосца справедливому наказанию, Его Сиятельство, граф Дюар, соблаговолил обратиться к Суду Небес! Целый час благородные рыцари, участвовавшие ранее в турнире, предавались раздумьям и молитвам в своих шатрах, дабы снизошло на них откровение Неба, дабы подсказали всемогущие небесные силы, повинен ли в колдовстве юноша или нет. Сейчас благородные мужи предстанут пред вашими взорами и огласят решение Небес, переданное через их поступки, а не уста. Те из рыцарей, кто убежден в невиновности Дитриха фон Херцштайна, встанут рядом с ним. Кто же уверен в обратном, встанет по другой стороне площадки. Коли большинство рыцарей сочтет юношу невиновным, то он будет оправдан перед судом земным и властителями небесными, а его имя не покроется позором, а лишь преумножится уважением, поскольку по милости Его Сиятельства графа Дюара будет представлен оруженосец фон Херцштайн, без дальнейшего турнирного или иного испытания, к белым шпорам и рыцарскому гербу. В любом противном случае, то есть коли сторону фон Херцштайна примет меньшинство благородных господ или совсем никто не примет, то за обвиняемым остается выбор: либо признать вину и отдаться в руки Святой Инквизиции, либо вместе с соратниками доказать свою невиновность мечом. Бой будет насмерть, но сдаваться на милость победителя разрешается всем, кроме самого фон Херцштайна. Победителей ждут почет и уважение, поскольку им благоволили Небеса, пославшие им истинное откровение! Добровольно сдавшихся рыцарей побежденной стороны ждет заточение на год в монастыре, дабы они смогли молитвами, постами и праведным образом жизни вернуть себе прежнюю милость Небес и уважение соотечественников! В случае поражения сторонников обвиняемого самого фон Херцштайна или его мертвые останки ждет сожжение на костре, которое произойдет сегодня же на поляне у реки, где ранее намечался фейерверк в честь завершения турнира. Такова воля Небес, Его Величества Герканского Короля и Его Сиятельства, горячо любимого и почитаемого всеми нами правителя Мелингдорма и его окрестностей графа Дюара!

«Ну вот, смертный приговор и подписан! Судя по радостной роже преподобного палача из Гуппертайля, его воронье инквизиторское уже всем рыцарям головки поклевать да клювами подолбить успело! – пришел к неутешительному выводу Дарк, видя, как расплылась в ехидной ухмылке розовощекая физиономия преподобного Онквирса Варте. – Могу поклясться, мою сторону никто не примет. Честь честью, откровения небесные откровениями, а со Святой Инквизицией шутки шутить дураков нет! Я один, а их более двадцати. Интересно, сколько я продержусь?»

Дарк кое в чем был прав, но во многом и ошибался. Служители Инквизиции действительно попытались «задать настрой» рыцарям перед моленьями, однако слуги графа оказались куда прозорливей: стража оцепила рыцарские шатры и не подпускала к ним никого, хоть в рясе, хоть в доспехах. К тому же страх последующих преследований оказался не настолько силен, чтобы рыцари пошли на сделку с совестью и честью. Один за другим благородные герканские воины покидали шатры в полном боевом облачении. Они медленно шествовали к площадке и становились в ряд напротив Дарка, демонстрируя тем самым, что считают его виноватым в сговоре с врагами рода человеческого. Так поступили первые шестеро воителей-судей, а вот седьмой повел себя странно. Он стал на стороне противников Дарка, но воткнул в землю меч, показав тем самым нежелание драться. Вышедшие после него благородные господа последовали его примеру, за исключением одного рыцаря, который, видимо, так углубился в общение с Небесами, что еще не окончил молитву и что-то монотонно бубнил у себя в шатре.

– Это что за комедия такая?! Кто позволил превращать в балаган Суд Небес?! Это богохульство! Мечи в руки! Немедленно! – неистовствовал на трибуне старший инквизитор и даже запрыгал, размахивая руками от злости. – Ваше Сиятельство, вразумите своих вассалов! Они дерзки, они осмелились нарушить один из самых священных ритуалов! Проклятье падет на их головы!

– Я сейчас кого-то другого розгами вразумить прикажу да оглоблей проклясть! Иль ты забыл, святоша, кто в графстве хозяин?! Ишь, раскомандовался, ишь, раскричался! Да кто ж тебе право дал на доблестных рыцарей, верных слуг Герканской Короны, голосочек повышать да напраслину возводить?! – строго и громогласно произнес граф Дюар, пронзив инквизитора гневным взором. Затем старый граф задумчиво посмотрел на рыцаря, первым воткнувшего в землю меч, и приказал: – Ванг Берф, говори!

– Ваше Сиятельство, осмелюсь говорить не только за себя, но и за братьев по оружию, последовавших моему примеру, а значит, и разделяющих убеждения, – отчеканил каждое слово рыцарь. – Мы считаем Дитриха фон Херцштайна виновным, но бой «один против всех» посрамит рыцарскую честь, которой каждый из нас дорожит. Мы воины, а не палачи! Мы бились за короля и под вашим знаменем во многих походах, но никогда не нападали вдесятером или более на одного. Пусть колдун скрестит мечи по очереди с каждым из нас, на то мы согласны! Пусть ему дадут отдых после каждого боя, и тогда…

– Достаточно, я понял тебя, – кивнул граф, прервав речь вассала – но такого не будет! Пусть это и благородно, но противоречит воле Небес! В одном святой отец прав, мы не должны нарушать священные ритуалы, даже будучи преисполненными благими помыслами. А посему приказываю! Оруженосец фон Херцштайн будет биться один против шестерых, если, конечно, не признается в деяниях колдовских и добровольно не отдаст себя в руки Святой Инквизиции.

– Я невиновен! Я буду до последней капли крови бороться за свою жизнь и честь! – гордо изрек Дарк, когда граф посмотрел в его сторону.

– Тех, кто отказался исполнить волю Небес, не осуждаю и не подвергну преследованиям! – продолжил вельможа. – Забирайте оружие и покиньте место свершения Небесного правосудия!

– Постойте, Ваше Сиятельство! – вдруг раздался со стороны шатров звучный бас, на который тут же все повернули головы. – Я прошу прощения за мою медлительность, но Святой Некир, явившийся мне во время молитвы, был слишком красноречив, и я, полностью поглощенный его мудрыми речами, не услышал зова трубы!

Сердце сжалось в груди Аламеза при виде рослого, почти двухметрового рыцаря, покинувшего шатер и с двуручным мечом наперевес идущего в его сторону. Голос великана был Дарку знаком, привычной была и высокая, широкоплечая фигура, а уж лицо казалось просто родным: голова, обрамленная сединою коротко стриженных волос; длинные, залихватски закрученные усы; полная презрения к опасностям и самой смерти улыбка; и глаза… глаза, смотревшие на него с отеческой любовью и заботой!

«Фламмер, Анри Фламмер, старый дружище! Ты жив!» – едва не слетело с губ Дарка, готового от счастья пуститься в пляс.

– Прощаю вас, благородный ванг Фербилг, – кивнул граф Дюар, назвав Анри незнакомым Дарку именем. – Но ваш голос уже не столь важен! Шестерых рыцарей вполне достаточно, чтобы свершилась воля Небес. К тому же вы только недавно вернулись из похода, где, как я слышал, не только совершили славные подвиги, но и получили серьезное ранение.

– Ах, Ваше Сиятельство, что такое какая-то дырка в боку для старого солдата, – ответил Фламмер с почтительным, но не низким поклоном. – К сожалению, я должен воспротивиться вам и остаться. Святой Некир, снизошедший до общения с вашим покорным слугой, убедил меня в невиновности юного оруженосца. Как предписывает мне долг перед королем и Небесами, я обязан встать на защиту его жизни и честного имени!

– Никто тебе не являлся! Бесы тебя мучают, бесы! Покайся, пока не поздно! – не удержался и громко выкрикнул с места преподобный отец, за что и поплатился.

Граф Дюар устал впустую тратить слова на чересчур ревностного и неразумного служителя инквизиции. Одного легкого взмаха руки вельможи оказалось достаточно, чтобы десяток стражников коршунами накинулись на непривыкшего быть сдержанным и терпеливым святого отца, схватили его под руки и поволокли прочь с трибуны. Остальные инквизиторы и их вооруженные слуги не стали противиться воле правителя Мелингдорма и даже пальцем не пошевелили, чтобы прийти на помощь своему духовному наставнику.

– Потом, всё потом! – тихо и вкрадчиво прошептал Анри, с согласия графа Дюара и по зову сердца заняв место рядом с Дарком. – Сейчас о другом! Нас двое, их шестеро, и они не слабаки. Что делать будем?!

– Держать оборону спиной к спине не стоит, задавят! Предлагаю прорыв по центру, – так же тихо прошептал Аламез, согласный, что сейчас не самое лучшее время для сентиментальных воспоминаний.

– Не пойдет, завязнем! – отверг предложение Фламмер, уже надевая шлем. – Обманный прорыв по центру, а удар по обоим флангам. Это их с толку собьет. Главное, на месте не стой! В постоянном движении, друг, в постоянном движении!

Рев трубы возвестил о начале боя, и враги сошлись; сошлись рьяно… насмерть. Почти одновременно сорвавшись с места, Анри и Дарк ринулись на рыцарей в центре, а затем, когда противники уже стали обхватывать их полукругом, резко изменили направление атаки и ударили по флангам. Анри с круговым разворотом не только меча, но и всего корпуса обрушил удар двуручника на шлем крайнего справа противника, а Аламез, внезапно сократив дистанцию прыжком, ударил мечом в забрало рыцаря с левого края.

Морронам повезло, хоть и не настолько, насколько они рассчитывали. Противник Фламмера прикрылся высоко поднятым над головою щитом и спас свою голову от расставания с плечами, однако удар двуручного меча был слишком мощным и хоть щита не расколол, но с ног рыцаря сбил. Добивать лежащего считается зазорным только в честном бою, а не в схватке «двое против шести». Увернувшись от рубящего удара одного меча и парировав основанием оружия два других, идущих одновременно и под разными углами, Фламмер отступил на пару шагов вправо и не упустил возможности пройтись ногами по груди только начинавшего подниматься противника. Однако рыцарю этого показалось мало. Он мужественно повторил попытку встать на ноги, которая, правда, была прервана в самом начале резким ударом носка стального ботинка в забрало.

Дарку повезло меньше, ему попался опытный и коварный противник. Отразив щитом тычковый удар в лицо, соперник моррона внезапно присел и атаковал по ногам. Аламез едва успел увернуться, и, как следствие, потерял инициативу в бою. Уже в следующий миг он едва успевал отбиваться от рубящих ударов сначала всего двух, а затем четырех мечей. Рыцари дружно и напористо атаковали именно Дарка, поскольку с его смертью должен был свершиться Суд Небес, а значит, и закончиться бой. К тому же Фламмер им казался более грозным противником, для победы над которым потребовалось бы куда больше времени. Четверка отнюдь не новичков в ратном деле пыталась взять в кольцо все время отступавшего Дарка, а задача пятого рыцаря заключалась в том, чтобы не дать Анри прийти соратнику на помощь.

Распределив силы подобным образом, благородные воители из Мелингдорма допустили сразу две роковые ошибки: всего одному воину было не сдержать Фламмера, а с Дарком невозможно было расправиться так быстро, как его противники рассчитывали. Отражая непрерывные атаки нападающих, Аламез отступал, стараясь продержаться как можно дольше и не подпустить врагов к себе со спины, а тем временем богатырь Анри превращал противника в отбивную мощными ударами двуручного меча. Сначала у противостоящего Фламмеру рыцаря раскололся щит, а при блокировке следующего удара было выбито из рук оружие. Высоченный усач проявил достойное звания рыцаря благородство, он не стал добивать мечом обезоруженного противника, а поймал его за наплечники, поднял высоко над землей и, разбежавшись, метнул живой снаряд из стали и плоти в спины атаковавших Аламеза врагов. Двое рыцарей заметили летевшего прямо на них и машущего в воздухе руками товарища и вовремя отскочили. Двоим другим повезло меньше – они его только услышали и, не разобравшись, что к чему, не успели отпрянуть в сторону.

Пока трое из пятерых рыцарей поднимались с земли, что в доспехах было сделать не так-то и просто, перешедший в атаку Дарк и подоспевший ему на выручку Фламмер оттеснили противников к краю площадки и вынудили отступить за флажки, обозначавшие границу поля ристалища. Прозвучавший буквально в следующий миг сигнал трубы был неправильно истолкован морронами. Они подумали, что это всего лишь запрет покинувшим поле продолжить бой, поэтому рьяно атаковали остальных противников, едва успевших встать на ноги и прикрыться щитами. Повторный, более продолжительный, громкий и настойчивый рев трубы, а также выкрики графских слуг и добрый десяток смотревших в их сторону заряженных арбалетов заставили морронов опустить оружие, хоть они и не понимали, почему.

– Его Сиятельство граф Дюар соблаговолил прекратить бой! – громко прокричал старший герольд то ли зрителям на трибуне, то ли тугодумам бойцам, сразу не подчинившимся приказу, – …поскольку счел его исход явным, а дальнейшее кровопролитие излишним! Ход Суда показал всем, что всемогущие Небеса благоволят юному оруженосцу и вступившемуся за него благородному рыцарю! Волею Небес и милостью Его Сиятельства повелителя Мелингдорма все обвинения с Дитриха фон Херцштайна сняты, а он сам стойкостью духа, храбростью сердца и умелой рукой показал себя достойным высокого звания рыцаря, о чем Его Сиятельство завтра же соблаговолит сообщить соответствующим письмом Его Величеству Королю Геркании. Осмелившиеся усомниться в справедливости этого решения будут немедленно заключены под стражу и переданы суду как смутьяны, отступники от Истинной Веры и изменники! Рыцарям проигравшей стороны Его Сиятельство настойчиво рекомендует провести год в Генверском монастыре, дабы не мерещилось им что ни попадя и чтобы не выдавали они эти видения впредь за волеизъявление Святых Небес!

– Прими поздравления, Дарк! Кажется, у Герканской Короны стало на одного рыцаря больше! – прохрипел запыхавшийся Фламмер, снимая шлем и вытирая мокрые, повисшие от пота усы.

– Ага, – кивнул Дарк, также тяжело дышавший, – …и на одного разбойника меньше, притом опять же благодаря тебе! Ты давно?..

– Позже, поговорим позже, – прервал давнишнего друга Фламмер. – Сегодня вечером, в домике у Октара, за бутылкой старого доброго куэрто. А сейчас иди, забери письмо к королю у графского герольда. Как бы не передумал сиятельный повелитель захолустья и окрестных болот. Уж больно часто в последние годы он капризничает да меняет решения…

Эпилог

Над Мелингдормом опустилась ночь. Она окутала город черным небесным покрывалом, искусно расшитым блестящими точками звезд. Было тепло, безветренно, и ничто не предвещало волнений. Все труды, дела и тревоги уже остались позади; они ушли в прошлое вместе с суетным днем. Настала приятная сердцу пора расслабления, умиротворения и непринужденной беседы за бутылочкой вина с приятным собеседником.

В той самой комнате, где несколько дней назад совещались морроны, а веснушчатый парень по имени Марк принял нелегкое решение обратить свою плоть в безжизненную сталь доспехов, за дубовым столом сидели двое. Оружие воинов покоилось на кровати, а из всей одежды на благородных собутыльниках остались лишь штаны да залитые вином рубахи. Восемь пустых бутылок под столом и осколки еще двух, разбитых о дверь, были лучшим свидетельством того, что разговор старых друзей тек плавно и для его поддержания не было нужды в третьем.

Появление Октара примерно час назад оказалось очень некстати, и морроны прогнали его, не сговариваясь, запустив в дверь, за которой кузнец благоразумно скрылся, пустыми бутылками. Мужчины не спорили, не обсуждали важных вопросов, а просто вспоминали… вспоминали, какими они были более двухсот лет назад, какие препятствия преодолевали бок о бок, плечом к плечу, и вместе горевали о тех, кого уже давно не было, кто не дожил до этого дня, но навеки остался в их памяти.

Они оба умерли, приняли смерть, вместе сражаясь в бою, но потом воскресли. Это означало лишь одно – тонкие нити их жизней и судеб переплелись между собой; их уже не разорвать ни кознями, ни заговорами, ни интригами. Даже немного различные взгляды на мир и некое несовпадение интересов не могли разрушить крепкую дружбу двух воителей из давней, теперь уже забытой поры, когда по миру бродили эльфы да орки, а высоко в небесах парили огнедышащие драконы.

К сожалению, ничто не бывает вечным, и насколько бы ни был приятен разговор, а ему рано иль поздно обязательно настанет конец. Вино закончилось, и с последним глотком дурманящей жидкости каждый из друзей остро ощутил потребность оставить прошлое и поговорить о настоящем, а уж заодно немного приоткрыть завесу грядущего дня.

– Так я не понял, – изрек Аламез, с трудом ворочая непослушным языком. – Если ты три года в Гендвике прожил и за мной шпионил, то когда ж ты рыцарем-то стать успел? Почему тебя граф знает, и не просто знает, а уважает? Будешь отвечать, а-а-а? Как там тебя…сейчас кличут? Ванг Фербилг, кажись…

– Не шпионил, а приглядывал, спину прикрывал! Такого шалопая, как ты, без присмотра оставлять нельзя! – уточнил Анри, не думая обижаться. – А что до титула касается, то все это липа! Нет, конечно, благородный рыцарь ванг Фербилг на самом деле существует, и щас даже гдей-то странствует: то ль подвиги свершая, то ль от общества людского отдыхая, но я не он! Мне бумаги Мартин подделал, притом сегодняшним утром, перед самым началом турнира. Он же мастак герольдам в глаза пылюгу пускать. Я ж вот даже шибко сомневаюсь, а не фальшивки ли твои бумажки на самом деле, несмотря на все заверения Гентара. Ты ж его знаешь, любит потемнить да попутать наш старый дружок! – Анри засмеялся, но, вовремя сообразив, что голос у него не тихий, а он выпил уже многовато, чтобы пытаться его контролировать, перешел на вкрадчивый шепот: – А граф меня не знает, просто молва о странствующем рыцаре ванг Фербилге по всей Геркании идет, так что правители с его голосом считаются. К тому ж Гентар заверял, что я на рыцаря очень даж похож, как ростом, так и усами!

– Ты мне о Гентаре лучше не напоминай! – настроение Дарка резко испортилось. Он встал и, стараясь не шататься, прошествовал к открытому окну. – Поступил, как крыса, что с корабля тонущего бежит!

– Вот это ты зря! – внезапно голос Анри прозвучал сурово и трезво. – Солдату воевать, а магу зелья варить! Мартин не воин, и не надо от него требовать слишком многого! В бою от него толку нет, но зато он в другом хорош! Хоть, признаюсь, трусоват немного… И вот что забавно… – рассмеялся Фламмер, – …вампирюг да перевертышей-оборотней ничуть не боится, а перед Святой Инквизицией у него трепетный страх! Как робы черные увидит да кресты багровые, так сразу в бега!

– Из всей воинской науки наш дружище-некромант извлек лишь две истины, – с тяжелым вздохом произнес Дарк, глядя на двор особняка, на все еще вкопанные манекены и вспоминая тот вечер, когда здесь разыгралось сражение с вампирами, – а именно: «Лучший бой, тот бой, от которого ты сбежал!» и «Лучше жезл полководца, чем меч солдата!». Руководит и замыслы строит охотно, а сам в атаку лишь из-под палки пойдет!

– Ты не прав, – высказал свое мнение Фламмер, – но переубеждать тебя я не буду! Давай лучше о другом поговорим!

– Давай, – согласился Аламез, садясь на подоконник и подставив разгоряченные вином щеки легкому прохладному ветерку. – У меня, кстати, к тебе вопросик имеется. Ты куда в ближайшее время податься собираешься? В Гендвик тебе возвращаться не стоит, незачем, да и опасно… Вдруг кто в лесорубе знаменитого странствующего рыцаря случайно признает?.. Может, со мной поедешь в Маль-Форн? Если, конечно, иных, более приятных планов не имеется.

– Планы имеются, да только приятными их не назвать, – ответил Фламмер, с горечью посмотрев на опустевшие слишком рано бутылки. – Тебе в Маль-Форн прям завтра отправляться надо! Тянуть не стоит! Я ж твои доспехи чудесные Мартину в Гуппертайль отвезу, после чего буду кое-какие делишки доделывать, так что месяца три не увидимся.

– А с чего это ты взял, что я их Гентару отдам? – повысил голос Аламез. – Ты не забывай, это не просто железяки бездушные, это мой друг! Я в ответе за его жизнь и судьбу!

– Свою судьбу Марк Гентару поручил, ведь с ним же на сделку пошел! – привел весомый аргумент Анри, после чего добавил: – Если я, конечно, не ошибаюсь. Да ты и сам видел, как Мартин о дружке твоем печется, аж у тебя перед боем отобрать доспехи хотел, чтоб они, не ровен час, ни Форквут, ни кому пострашней да поподлее не достались. Так уж вышло, что я о друге твоем куда больше тя знаю… Маг не успел тебе кое-что рассказать, а мне поведал…

– И что же? – Дарк немного приостыл, ведь, по сути, Фламмер был прав.

При всех своих минусах некромант всегда держал свое слово. К тому же Одиннадцатому Легиону было важнее не дать использовать Марка врагам, а не одеть в «живые доспехи» одного из своих воинов.

– Живя в Альмире, Мартин частенько посещал библиотеку, – начал рассказывать Анри, перейдя на шепот. – И вот однажды он обнаружил потайную комнату, в которую лет уж с полсотни никто не заглядывал. Там были древние манускрипты, написанные членами общества… – Фламмер наморщил лоб, боясь напутать название, – …то ль «Коготь ястреба», то ль просто «Ястребы», я запамятовал. Так вот, в обществе том состояли, как маг понял, не люди вовсе, а некие существа, природа которых нам неизвестна. Они умели высасывать жизненные силы из неживых предметов, а доспехи и одежды делали так, чтобы они их еще и лечить могли. Своих слуг, тех, кто в чем-то провинился, чародеи энти в доспехи на двадцать-тридцать лет превращали… Так вот Марк твой – потомок одного из нерадивых прислужников, а Гентар узнал, как обращение это проводится.

– Все это интересно да забавно, но, к сожалению, грош этим знаниям сегодня цена, – вздохнул Аламез. – Существ этих, как я понимаю, уже давненько нет, а Марк один из последних в своем племени.

– Первое стоит под большим вопросом, – возразил Анри. – Кто знает, может быть, эти «ястребы» еще где-то летают, но уж больно тихо! А доспехи к Мартину отвезти нужно, если ты, конечно, добра другу своему желаешь! Маг в лаборатории своей поколдует-поколдует, да через пару лет Марка оживит. А без помощи нашего некромантушки паренек твой лишь лет эдак через двадцать зашевелить ручками да ножками сможет.

– Ты прав, можешь забирать доспехи, – кивнул Аламез, решив, что его обида на Гентара не должна навредить Марку. – У меня вот только иное в голове не укладывается. Откуда шеварийские вампиры про секреты этих самых «ястребов» прознали? Раз за Марком охотились, значит, точно об обращении представление имели. И почему именно за ним, почему любого другого человека обратить в доспехи не могли, раз рецепт известен?

– Как много вопросов, – усмехнулся Анри, – боюсь, не только я, но и Гентар на них не ответит. Но могу тебя успокоить! После посещения Гуппертайля, где назначена наша с Гентаром встреча, я отправляюсь в Шеварию. Думаю, попутно с решением своих задач и ответы на эти вопросы найти смогу!

– Каких еще задач? – удивился Дарк. – Мартин что, совсем обнаглел? Тебя не только мне помочь попросил, но и перечень дел на ближайшие десять лет набросал?

– Нет, – рассмеялся Анри, качая головою и взирая на возмущенного Аламеза по-отечески заботливыми глазами, – я в Шеварию еду, чтобы хвосты мелингдормской истории подчищать. Познакомлюсь с тамошними вампирами, нанесу им несколько визитов вежливости, – в глазах моррона появился нездоровый блеск, похоже, Анри получал наслаждение от прерывания жизней ночных кровососущих существ. – А главное, с госпожой Форквут беседу продолжу, которую мы в поместье барона ванг Трелла прервали.

– Стоит ли ради мести в такой долгий и опасный путь отправляться? – Дарк сразу понял, что за «беседу» Фламмер имеет в виду.

– Не только ради мести! Каталина не просто враг, а враг сильный, хитрый, коварный и озлобленный! – возразил Фламмер. – Она не только отменно владеет магией и мечом, в чем ты, как я слышал, убедился, но и хороший стратег. Она чуть было не обыграла Мартина, чуть было не порушила все наши планы, а ты вместо получения рыцарских шпор едва не угодил на костер!

– Ну, Гентара обыграть не так уж и просто! – усмехнулся Дарк. – У старика всегда найдется лишний козырь в рукаве, и им стал ты!

– Не спорю, – согласился Фламмер, – но избавляться от сильных врагов следует «до», а не «во время» свершения великих дел. В следующий раз нам может и не повезти!

– Уговорил, еду с тобой! – неожиданно заявил Дарк. – Вот только столицу герканскую посещу, «белые шпоры» на сапоги надену, и с тобой в Шеварию махнем! Заминки даже не выйдет! Пока ты в Гуппертайль ездишь, пока Гентар тебе свитки инструкций зачтет, я свои дела сделать успею и тебе помогу!

– Нет, – покачал Анри головой. – Ты в Мелингдорм вернешься. К тому времени искусный кузнец Ордиби, что в Гендвике проживает, тебе хорошие доспехи справит, а Октар их слегка подгонит. Что за рыцарь без доброго коня и ладного снаряжения?

– А может, подождешь?

– Нет, – еще уверенней заявил Фламмер. – Это дело мое, только мое! В Шеварию ты не поедешь! Лучше отдохни, насладись рыцарскими привилегиями, перед тем как за дела важные браться. А щас давай-ка спать! День был долгим, трудным, а ночь уже на исходе.

Анри Фламмер был непреклонен. Не успел Дарк и рта открыть, чтобы возразить, как седовласый великан скинул с кровати на пол оружие, улегся прямо на одеяло и, повернувшись лицом к стене, тут же испустил могучий, богатырский храп. Надеясь продолжить беседу утром, Аламез тоже отправился спать, тем более что последние дни у него выдались не из легких. Однако снова увидеться морронам не удалось, Анри Фламмер покинул дом Октара и Мелингдорм задолго до того, как его товарищ открыл глаза. На столе лишь осталась записка, скупая на слова, но четкая и ясная по смыслу:

«Ровно через месяц, в полдень. Деревня Мефлеж, герцогство Муабит».

Улыбка сама собой появилась на сонном лице Аламеза, а от радости его сердце чаще забилось в груди. Герцогство Муабит находилось на северо-восточной герканской границе, а крохотная деревушка Мефлеж располагалась вблизи Немвильского озера, откуда каждый день ровно в полдень отправлялся паром к шеварийскому берегу.

Правду в народе говорят: «Утро вечера мудренее!» За ночь Анри Фламмер изменил решение и приглашал Дарка присоединиться к опасному предприятию.

Content

Денис Юрин
Турнир

Глава 1 Три прекрасные жертвы

Глава 2 Кровавые следы

Глава 3 Ночные гости Мелингдорма

Глава 4 Маски долой!

Глава 5 Старые знакомые – новые хлопоты

Глава 6 Кровь моррона

Глава 7 Под крылом капризной Удачи

Глава 8 В преддверии великих дел

Глава 9 Привет из прошлого

Глава 10 Алтарь победы

Глава 11 Рейд смерти

Глава 12 Долина туманов

Глава 13 Коварство в святилище чести

Глава 14 Суд Небес

Эпилог